Из наследия мировой философской мысли: логика
Дж. Ст. Милль
СИСТЕМА ЛОГИКИ
СИЛЛОГИСТИЧЕСКОЙ
И ИНДУКТИВНОЙ
Изложение
принципов доказательства
в связи с методами
научного исследования
Перевод с английского
под редакцией В. Н. Ивановского
Предисловие и приложение
профессора В. К. Финна
Издание пятое,
исправленное и дополненное

Милль Джон Стюарт
Система логики силлогистической и индуктивной: Изложение принципов
доказательства в связи с методами научного исследования. Пер. с англ. /
Предисл. и прил. В. К. Финна. Изд. 5-е, испр. и доп. — М.: ЛЕНАНД,
2011. — 832 с. (Из наследия мировой философской мысли: логика.)
Книга выдающегося английского мыслителя Джона Стюарта Милля (1806-1873)
является одним из известнейших классических произведений философии. В этой работе,
впервые вышедшей в свет в середине XIX века, рассматриваются проблемы, решение которых
актуально и в наше время. Таковыми являются логико-семиотический анализ естественных
языков, развитие индуктивных рассуждений, применение логики для аргументированного
решения задач гуманитарных и социальных наук. Эти три проблемы связаны
непосредственно как с представлением знаний, так и с когнитивными исследованиями познавательных
возможностей человека и его современных партнеров — компьютерных систем.
Читателя не сможет оставить равнодушным общий дух и тон книги — вера в знание,
науку, в силу ее методов, умение сделать обсуждение методологии науки и ее проблем
увлекательным и поучительным. Именно в таком стиле предстает перед нами каждая страница
«Системы логики».
Для философов, логиков, лингвистов, специалистов в области искусственного
интеллекта, а также всех интересующихся проблемами логики и эпистемологии.

Содержание
Д. С. Милль и его идеи об индукции
н »логике нравственных наук» (В. К. Финн) 7
()т редактора перевода (Вл. Ивановский) 15
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики» (Вл. Ивановский) 17
11редисловия автора 59
К первому изданию 59
К третьему и четвертому изданиям 60
К восьмому изданию 61
Введение 62
Книга I. Имена и предложения 71
Глава I
О необходимости начинать с анализа языка 72
Глава II
Имена 76
Глава III
Вещи, означаемые именами 90
Глава IV
Предложения 109
Глава V
( ;мысл (содержание) предложений 115
Глава VI
Предложения чисто словесные 129
Глава VII
Природа классификации и пять родов сказуемого (предикабилии) 135
Глава VIII
Определение 146
Книга II. Умозаключение 161
Глава I
Умозаключение (или рассуждение) вообще 162
Глава II
Умозаключение из общих положений (ratiocination), или силлогизм 168
Глава III
Функции и логическая ценность силлогизма 176
Глина IV
Цени умозаключений и дедуктивные науки 193

4
Содержание
Глава V
Доказательство и необходимые истины 203
Глава VI
Продолжение о том же предмете 219
Глава VII
Рассмотрение некоторых мнений, противоречащих изложенным выше учениям ... 226
Книга III. Индукция 239
Глава I
Предварительные замечания об индукции вообще 240
Глава II
Процессы, неправильно называемые «индукциями» 243
Глава III
Основание индукции 255
Глава IV
Законы природы 260
Глава V
Закон всеобщей причинной связи 265
Глава VI
Сложение причин '. 297
Глава VII
Наблюдение и опыт (эксперимент) 303
Глава VIII
Четыре метода опытного исследования 310
Глава IX
Смешанные примеры четырех методов 324
Глава X
Множественность причин и смешение следствий (действий) 343
Глава XI
Дедуктивный метод 357
Глава XII
Объяснение законов природы 364
Глава XIII
Смешанные примеры объяснения законов природы 371
Глава XIV
Границы объяснения законов природы. Гипотезы 378
Глава XV
Прогрессивные следствия (или нарастание следствий)
и непрерывное действие причин 393
Глава XVI
Эмпирические законы 399
Глава XVII
Случайность и ее исключение 406

Содержание
5
Глава XVIII
Исчисление случайностей 413
Глава XIX
Распространение производных законов на смежные случаи 423
Глава XX
Аналогия 428
Глава XXI
Доказательство закона всеобщей причинной связи 433
Глава XXII
Единообразия сосуществования, не зависящие от причинной связи 441
Глава XXIII
Приблизительные обобщения и вероятное доказательство 450
Глава XXIV
Остальные законы природы 459
Глава XXV
Основания отрицания 472
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы ... 485
Глава I
Наблюдение и описание 486
Глава II
Отвлечение, или образование понятий 492
Глава III
Называние как вспомогательный для индукции процесс 501
Глава IV
Требования философского языка и принципы определения 504
Глава V
Естественная история изменений в смысле терминов 516
Глава VI
Дальнейшее обсуждение принципов философского языка 523
Глава VII
Классификация как пособие для индукции 533
Глава VIII
Классификация рядами 544
Книга V. Заблуждения 549
Глава I
О заблуждениях вообще 550
Глава II
Классификация заблуждений 554
Глава III
Заблуждения с первого взгляда, или a priori 559

6
Содержание
Глава IV
Заблуждения в наблюдении 578
Глава V
Заблуждения в обобщении 587
Глава VI
Заблуждения в умозаключении 600
Глава VII
Заблуждения от сбивчивости 604
Книга VI. Логика нравственных наук 621
Глава I
Вступительные замечания 622
Глава II
О свободе и необходимости 624
Глава III
Существует (или может существовать) наука о человеческой природе 630
Глава IV
Законы духа 634
Глава V
Этология, или наука об образовании характера 641
Глава VI
Общие соображения относительно социальной науки 650
Глава VII
Химический, или экспериментальный метод в общественной науке 653
Глава VIII
Геомегрический, или отвлеченный метод 659
Глава IX
Физический, или конкретно-дедукгивный метод 665
Глава X
Обратно-дедуктивный, или исторический метод 677
Глава XI
Добавочные разъяснения относительно исторической науки 690
Глава XII
О логике практики, или искусства (включая мораль и политику) 699
Примечания 707
Приложение. Индуктивные методы Д. С. Милля в системах
искусственного интеллекта (В. К. Финн) 787

Д. С. Милль и его идеи об индукции
и «логике нравственных наук»
Джон Стюарт Милль (1806-1873) -
выдающийся английский мыслитель,
философ, экономист и общественный
деятель. Его фундаментальные произведения
оказали существенное влияние на научную
мысль Европы и России. Наиболее
известными его произведениями являются книги
«Система логики силлогистической и
индуктивной», опубликованная в 1843 г., и
«Основы политической экономии» [1],
вышедшая в 1848 г. Важную роль в
развитии идей либерализма сыграл знаменитый
трактат Д. С. Милля «О свободе» [2]. Его
книга «Рассуждения о представительном
правлении» [3] была обоснованием принципов
демократии и парламентаризма и
предупреждением относительно возможной
тирании большинства и необходимости
защиты меньшинства.
Для Д. С. Милля характерно
стремление к объективному рассмотрению
общественных проблем средствами
рациональных рассуждений, содержащих как
индуктивные, так и дедуктивные выводы. В силу
этого Д. С. Милль придавал больше
значения развитию «логики нравственных
наук», использующей дедукцию и
методологию, подобную той, которая применяется
в естественных науках. Он считал, что
научное мышление при открытии
«эмпирических законов» должно использовать
индукцию, которая является средством
обнаружения связи причин и следствий.
Настоящая публикация книги Д. С.
Милля «Система логики силлогистической и
индуктивной» воспроизводит последнее
издание этой книги на русском языке,
вышедшее в 1914 г. под редакцией
В.Н.Ивановского. Вызывает удивление, что эта
книга, изданная в России в 1865-1867, 1878,
1900 и 1914 гг., в советское и
постсоветское время не переиздавалась.
Биография Д. С. Милля и обзор его
сочинений подробно представлены в статье
известного русского экономиста М. И. Ту-
ган-Барановского [4] и в книге С. Зенгера
«Дж. Ст. Милль, его жизнь и произведения»,
изданной Издательской группой URSS в
2009 г. [5]. Кроме того, подробный очерк
биографии Д. С. Милля и основных идей
его «Системы логики» содержатся в
предисловии к изданию 1914 г. редактора
книги В. Н. Ивановского. Следует также
упомянуть книгу П. Лейкфельда «Логическое
учете объ индукции» [6], в которой
рассмотрены концепции индукции Д. С.
Милля и его предшественников — Д. Гершеля
[7] и У. Уэвелла [8]. Очерк «Дж. Ст. Милль
и его идеи в России» содержится в
книге В. А. Бажанова «Восприятие британской
социально-философской мысли в России
(XIX - начало XX в.)» [9].
Книга Д. С. Милля состоит из шести
разделов, названных им «Книгами».
Наиболее значительны два раздела — Книга III
«Индукция» и Книга VI «Логика
нравственных наук».
Развивая учение Ф. Бэкона об
индукции [10], Д. С. Милль сформулировал пять
правил индуктивного вывода, названные
им методами сходства, различия,
соединенного сходства-различия, остатков и
сопутствующих изменений.
Согласно Д. С. Миллю, индукция есть
результат обобщений данных опыта.
Равной задачей индукции является
установление того, какие именно причинные
связи существуют в природе, т. е.
определение следствий каждой причины и
причины каждого следствия. Решение этой
задачи, по его мнению, является главным
предметом индуктивной логики (см.
настоящую книгу, стр. 302). Заметим, что
фактически он имеет в виду порождение из
данных опыта двух новых отношений —
«причина—следствие» и «следствие-причина» 1\
' Эта идея Д. С. Милля уточнена и
формализована в ДСМ-методе автоматического по-

8 Д. С. Милль и его идеи об индукции и «логике нравственных наук»
Сформулируем теперь основные идеи
Д. С. Милля об индукции.
1. Индукция есть вид рассуждений,
который посредством установления
сходства в опытных данных порождает
утверждения об отношениях
«причина — следствие» и «следствие —
причина».
2. Индуктивные рассуждения
образованы применениями пяти правил
индуктивного вывода (индуктивных
методов) — методов сходства, различия,
соединенного сходства-различия,
остатков и сопутствующих изменений.
3. Применимость индуктивных методов
предполагает отсутствие препятствий —
других причин, противодействующих
действию рассматриваемых
кандидатов в причины.
4. Достаточным основанием для
принятия заключений индуктивных
рассуждений является закон единообразия в
природе, устанавливающий связь
индукции и причинности.
5. Наиболее достоверным методом
индуктивного рассуждения является
метод различия.
6. В природе и обществе имеет место
множественность причин: у следствий
могут существовать различные причины
(см. настоящую книгу, стр. 343-356)2).
7. Индуктивные методы есть средства
обнаружения эмпирических законов (см.
настоящую книгу, стр. 399-405).
8. Индуктивные методы, применяемые к
опытным данным, порождают
посылки для дедуктивных выводов, что
означает взаимодействие индукции и
дедукции.
9. Логика есть наука о рассуждениях,
включающих взаимодействие индукции и
рождения гипотез посредством правил
прямого и обратного индуктивного вывода [11].
2) Согласно Д. С. Миллю, множественность
причин влечет недостоверность метода
сходства. Однако в ДСМ-методе автоматического
порождения гипотез это затруднение
устраняется в силу того, что порождаются для
данного следствия все его причины [11].
дедукции. Это взаимодействие
индукции и дедукции пытался отобразить
Д. С. Милль в своей «Системе логики
силлогистической и индуктивной».
Идеи Д. С. Милля, представленные в
пунктах 8 и 9, дают основание предположить,
что он имел начальные соображения
относительно формирования гипотетико-де-
дуктивных теорий.
Исследователей, признававших
существенную роль индукции в познании,
К. Р. Поппер называл индуктивистами [12].
В этом смысле Д. С. Милль вслед за Ф.
Бэконом, Д. Гершелем и У. Уэвеллом был индук-
тивистом, а его книга «Система логики»
стала обоснованием индуктивизма [13].
Следует обратить внимание на тот
факт, что в «Системе логики» Д. С. Милль
термин причинность употребляет в двух
смыслах — как причинную зависимость
«условие — эффект» и как принцип
причинности «одинаковая причина всегда
производит одинаковое действие», что
является проявлением закона единообразия
природы (см. настоящую книгу, стр. 265-296).
Различие между причинной зависимостью,
принципом причинности и доктриной
детерминизма обстоятельно рассмотрено в
[14]. Согласно Д. С. Миллю, причина есть
предыдущие обстоятельства, за которыми
следует неизменно данное явление, а
возникновение его зависит только от
отсутствия отрицательных условий (см.
настоящую книгу, стр. 275). Важно обратить
внимание на то, что он рассматривает две
совокупности условий проявления
причины — положительные (как
предрасположенность к появлению следствия) и
отрицательные, блокирующие появление
следствия (это различие учтено в ДСМ-методе
АПГ[11]).
К. Р. Поппер в [12] миллевскому ин-
дуктивизму противопоставил свой анти-
индуктивизм. Традиционно философскую
проблему индукции (Тг) он
сформулировал следующим образом:
(Тг) В чем состоит оправдание
(justification) индуктивных выводов (inferences)?
К. Р. Поппер утверждает, что
формулировка проблемы Тг некорректна, так как
она предполагает существование индук-

Д. С. Милль и его идеи об индукции и «логике нравственных наук» 9
тивных выводов и соответствующих
правил для них, что, по его мнению, является
ошибкой.
Критическое отношение к проблеме
оправдания индукции восходит к Д. Юму [15].
Юмовскую логическую проблему индукции
(Н/у) К.Р.Поппер сформулировал
следующим образом:
(Н/у) Оправдан ли в наших
рассуждениях переход от случаев [повторно]
встречавшихся в нашем опыте, к другим
случаям [заключениям], с которыми мы раньше
не встречались?
Ответ Д. Юма на (Н/,): нет, как бы
велико ни было число повторений.
В книге [12, стр. 16-23] К. Р. Поппер
предложил собственное решение проблем
индукции (логической и психологической),
корректирующее формулировки Д.Юма3).
Он считал, что формулировки Д. Юма
следует объективизировать, заменив
«верования (мнения)» и «впечатления» у Д. Юма
на «универсальные теории» и
«проверочные высказывания или высказывания
наблюдения». Попперовское решение
логической проблемы индукции (Li),
уточняющее (Н/у), формулируется следующим
образом:
(Li) Можно ли истинность
некоторой объяснительной универсальной
теории оправдать «эмпирическими
причинами», т. е. предположением истинности
определенных проверочных высказываний,
или высказываний наблюдения?
Категорически отрицательное решение
проблем индукции К. Р. Поппером в [12]
противоположно миллевской концепции
индукции. В самом деле, приведем
утверждения Д. С. Милля: «...индукцию можно
3) В книге [12] приведена
формулировка психологической проблемы индукции
Д. Юма (Нрл): Почему, несмотря па это
[имеется в виду отрицательное решение
проблемы (H/J. — В. Ф.], все разумные люди
ожидают и верят, что случаи, не
встречавшиеся раньше в их опыте, будут
соответствовать случаям их опыта? Иначе говоря,
почему мы так уверены в некоторых своих
ожиданиях? Ответ Юма на (Нрл): это
происходит «по обычаю или по привычке», т. е.
из-за того, что это обусловлено
повторением и механизмом ассоциации идей, без
которой нельзя выжить.
определить как процесс нахождения и
доказывания общих положений» (см.
настоящую книгу, стр. 240); «И так как всякое
правильное умозаключение из опыта
можно выразить в виде общего предложения,
то анализ процесса выработки общих
истин есть в то же время и анализ
всякой без исключения индукции» (там же,
стр. 241); «...всякое звено в цепи выводов
имеет по своей сущности индуктивный
характер, и законность индукции в обоих
случаях зависит от одних и тех же
условий» (там же); «...понятие о причине есть
корень всей теории индукции» (там же,
стр.267). К.Р.Поппер: «...не существует
такой вещи, как индукция на основе
повторений» [12, стр.17].
К. Р. Поппер также замечает, что Д. Юм
прав, отграничивая проблему индукции
от проблемы причинной необходимости
[12, стр.98]. В [12] К.Р.Поппер не
упоминает об индуктивных методах Д. С. Милля,
ибо веру в существование правил
индуктивного вывода считает ошибкой.
Однако концепция антииндуктивизма
сформулирована слишком общо. Действительно,
имеются два аспекта рассмотрения роли
индукции в человеческом познании.
Аспект (а) — оправдание (или обоснование)
универсальных теорий повторением
экспериментов (наблюдений и т. п.) с
последующей формулировкой обобщений
опытных данных. Аспект (Ь) — применение
правдоподобных рассуждений, содержащих
индуктивные выводы, для порождения
гипотез с использованием как обобщений,
полученных обнаружением сходства
фактов, так и имеющихся знаний. К
сожалению, К. Р. Поппер, отрицая индукцию и
возможность использования правил вывода,
ее формализующих, не приводит различия
между аспектами индукции (а) и (Ь).
Заслуга Д. С. Милля состоит в том, что он
конкретизировал аспект индукции (Ь),
предложив пять правил индуктивного
вывода и рассмотрев возможности
формирования из них различных эвристик
порождения гипотез относительно
причинно-следственных зависимостей на основе
опытных данных. Теория и практика
машинного обучения [16, часть IV: Машинное обуче-

10 Д. С. Милль и его идеи об индукции и «логике нравственных наук»
нис, стр. 371-517], в котором применяются
различные индуктивные процедуры,
подтвердили плодотворность идей «Системы
логики» Д. С. Милля для сисгем
искусственного интеллекта. Более того, в [11]
представлены формализации всех пяти
индуктивных миллевских методов — сходства,
различия, соединенного сходства-различия,
остатков и сопутствующих изменений, на
основе которых формулируется
средствами многозначных логик и булевой
алгебры ДСМ-метод автоматического
порождения гипотез (ДСМ-метод АПГ)4).
ДСМ-метод АПГ стал реальным аргументом
оправдания идей Д. С. Милля об индукции в
настоящей книге, поскольку этот метод
применялся и применяется в компьютерных
интеллектуальных системах к различным
предметным областям (в том числе в
фармакологии, медицине, социологии,
криминалистике и робототехнике [17,18]).
Кроме того, ДСМ-метод АПГ, исследованный на
метатеоретическом уровне, получил
оправдание посредством соответствующих
теорем о корректности [17, часть I, глава 5:
О дедуктивной имитации некоторых
вариантов ДСМ-метода автоматического
порождения гипотез, стр. 240-286; глава 8:
Корректные логические программы для
правдоподобных рассуждений, стр. 299-305].
Использование индуктивных методов
в ДСМ-методе АПГ [11,17,18] подтверждает
идеи Д. С. Милля о связи его идей об
индукции с извлечением зависимостей
«причина — следствие» из опытных данных (баз
фактов). Эта связь была категорически
отвергнута КР.Поппером в [12].
Обсудим теперь аспект индукции (а) —
возможность оправдания универсальных
теорий посредством повторений их
проверок с последующими формулировками
обобщений опытных данных. К. Р. Поппер
считал, что он объективизировал и
уточнил проблему Д. Юма (Н/у) посредством
своей формулировки (Li). Однако и она
требует уточнений:
4) Подробное изложение ДСМ-метода АПГ
содержится в книгах [17] и [18], в которых
представлены логико-математические
средства его формализации и применения в
интеллектуальных системах.
1. Являются ли его «универсальные
теории» замкнутыми (дедуктивными)
теориями или же это открытые теории,
допускающие расширение и
коррекцию?
2. Предполагает ли понятие «оправдания»
только теорию соответствия Аристо-
теля-Тарского в качестве
единственной теории истины? Или же
следует рассматривать также теорию
когерентности и прагматическую теорию
истины?
3. При исследовании процесса
порождения гипотез можно ли ограничиться
применением только двузначной
логики или же следует применять
многозначные логики со степенями
правдоподобия и неопределенностью в
качестве истинностных значений?
В [12, стр. 292-295, 298-299] К. Р. Поппер
исключил теорию когерентности и
прагматическую теорию из рассмотрения для
оценки утверждений науки. Однако его
схема роста знания в эволюционной
эпистемологии [19] Р1 — ТТ — ЕЕ — Р2, где Р1 -
исходная проблема, ТТ — пробная теория,
ЕЕ — ее коррекция и исправление ошибок,
а Р2 — новая возникшая проблема,
неявно предполагает степени правдоподобия
и неопределенность некоторых
высказываний из ТГ с последующими
возможными изменениями оценок их истинности.
Естественно предположить, что
процедура ЕЕ включает индуктивные процедуры,
подобные миллевским методам, а вновь
возникшая проблема для ее решения
имеет истинностную оценку «неопределенно».
Процесс же порождения гипотез с
использованием эмпирических данных
семантически может быть охарактеризован тремя
теориями истины — теорией соответствия
(для оценки фактов), теорией
когерентности или согласованности с имеющимися
знаниями (для оценки гипотез),
прагматической теорией (для оценки полезности
порожденных гипотез) [20].
Таким образом, не следует исключать
из рассмотрения «открытые теории»,
многозначные логики и две теории истины,
отличные от теории соответствия, при изу-

Д. С. Милль и его идеи об индукции и «логике нравственных наук» 11
чении и автоматизации процесса
порождения гипотез, который с необходимостью
связан с индукцией. Это означает, что
необходима формализация порождения
догадок для процесса «knowledge discovery»,
существенные основы которого были
сформулированы в «Системе логики» Д. С. Милля.
В качестве альтернативы индуктивным
методам познания К. Р. Поппер выдвинул
метод проб и ошибок. Однако и
практика математических исследований
(решений задач) [21], и практика
автоматизированного анализа данных в компьютерных
системах доставляют убедительный
материал относительно полезности
применения эвристик, представленных в виде
правдоподобных рассуждений5). Таким
образом, «индуктивизм» Д. С. Милля оказался
востребованным как в системах
искусственного интеллекта, так и в развивающейся
широкой области когнитивных
исследований.
В Книге VI «Логика нравственных
наук» Д. С. Милль попытался объединить
признание существования общих законов
жизни общества, которые формулирует
социология, с принципами анализа
причинности. Согласно О. Конту, исследовать
общественное развитие можно только
историческим методом, учитывающим
синтетическим образом основные этапы
развития человечества. Исследование же
реальных причин социальных явлений, как
угверждает Э.Дюркгейм в [23], требует
использования экспериментального метода,
применимого к опытным данным [23,
глава VI: Правила, касающиеся доказательств,
стр. 511-522]. Это означает необходимость
применения индукции. Однако Д. С. Милль
признавал вслед за Д. Вико существование
общих законов социальной жизни [24],
полагая, что применимость индуктивных
методов в науках о человеческом поведении
возможна лишь в редких случаях.
Источниками этой трудности являются, по его
мнению, существование множественности
причин и невозможность
экспериментальных (искусственных) изменений опытных
5) В [22] П. Бернайс предложил в дискуссии
с К. Р. Поппером расширить сферу
рационализма посредством рассмотрения догадок.
данных для применения метода различия.
В силу этих обстоятельств Д. С. Милль
считал, что его индуктивные методы сходства
и различия неприменимы к данным
«нравственных наук» — наук о человеке и
обществе; что касается метода соединенного
сходства-различия, то его применимость
возможна при некоторых благоприятных
условиях (по-видимому, поскольку этот
метод учитывает как сходство, так и различие
рассматриваемых фактов). Таким образом,
«индуктивизм» Д. С. Милля
распространяется лишь на естественные науки, а не науки
о человеке и обществе. Возможность же
научного исследования фактов этих наук,
согласно Д. С. Миллю, осуществима в силу
того, что существуют как причины
индивидуального поведения, так и законы
социального поведения (см. настоящую книгу,
Книга VI, глава IX: Физический, или
конкретно-дедуктивный метод, стр. 667-668).
Он отмечает большую сложность
изучения общественных явлений из-за
смешения различных законов и варьирования
конкретных обстоятельств их проявления
у разных народов в разные времена:
«Поэтому мы никогда не можем с
уверенностью утверждать, что причина,
обнаруживающая известную тенденцию у одного
народа или в одну эпоху, будет
обнаруживать ту же самую тенденцию и у другого
народа или в другую эпоху: мы должны
возвратиться к нашим посылкам и снова
проделать для второй эпохи или нации
тот анализ всей совокупности влияющих
на них обстоятельств, какой мы
проделали уже для первой эпохи или нации»
(см. настоящую книгу, стр. 668).
Логическим средством исследования
общественных явлений, согласно Д. С. Миллю,
является дедукция. Он отмечает, что дедукция
не порождает законы общественной жизни
вообще, а дает лишь средства определения
явления любого общества на основании
отдельных элементов или данных этого
общества. С другой стороны, он
утверждает, вслед за О. Контом, что можно связать
исторические обобщения с законами
человеческой природы, и тогда обнаруженные
«эмпирические законы» получат статус
научных законов. Хотя Д. С. Милль и разли-

12 Д. С. Мидль и его идеи об индукции и «логике нравственных наук*
чает тенденции и законы, он допускает
существование безусловных тенденций,
фактически являющихся универсальными
законами развития общества. Таковым
универсальным законом, согласно О. Конту
и Д. С. Миллю, является прогресс. В [25]
К. Р. Поппер подверг критике «историцизм»
О. Конта и Д. С. Милля — их веру в
существование универсальных законов
общественного развития и предсказания
будущего на их основе, допуская разумность
исследований тенденций, ограниченных
определенными условиями. Однако в
отличие от законов естествознания
общественные тенденции имеют временные
ограничения, изменяемые условия их
существования и возможные исключения.
Причинное объяснение регулярности,
описываемой универсальным законом,
отличается от причинного объяснения
единичного события [25, стр. 143-144]. К. Р. Поппер
замечает, что Д. С. Милль употребляет
термин «причина» в недостаточно ясном
смысле, ибо под причиной он имеет в виду как
единичные события, так и универсальные
законы. С этим связаны два важных
обстоятельства. Во-первых, если
рассматриваются причины единичных событий, то
возможны применения индуктивных
методов (даже при наличии
множественности соединенный метод сходства-различия
[11] может использоваться для
социальных фактов). Во-вторых, если некоторое
утверждение принимается в качестве
универсальных законов, то они должны
удовлетворять требованиям, предъявляемым к
номологическим высказываниям [26]:
1. Термины, входящие в номологическое
высказывание, должны быть либо
точно определены либо иметь ясное и
однозначное истолкование.
2. Условия функционирования закона
должны быть сформулированы.
3. Кванторная приставка в
формулировке закона должна начинаться с
кванторов всеобщности.
Универсальные законы, приводимые в
качестве примеров Д. С. Миллем, не
удовлетворяют условиям 1-3 (они в лучшем
случае являются ограниченными
тенденциями, которые, кстати, необходимо также
уточнить). В силу неопределенности в
понимании Д. С. Миллем причинного
объяснения на основе универсальных
законов предсказание будущего с их помощью
К. Р. Поппер в [25] справедливо называет
пророчеством историцизма.
Уровень точности и эмпирического
оправдания универсальных высказываний,
претендующих на то, чтобы иметь
статус законов, для экономический науки,
антропологии, социологии и истории
различен. Он зависит от предметной области,
от понятийной системы и от языка
описания этой предметной области, который для
отображения наблюдаемых регулярностей
должен иметь дескриптивную и аргумента-
тивную функции. Первая функция
необходима для представления регулярностей
посредством установления сходства фактов
(о чем неоднократно говорит Д. С. Милль
в настоящей книге), вторая функция
является средством для формализации
рассуждений и, в том числе, для
выдвижения гипотез, так как Д. С. Милль
утверждает, что «...все общие предположения, какие
могут быть установлены дедуктивной
наукой, являются гипотетическими (в самом
тесном смысле этого слова)» (см.
настоящую книгу, стр. 668).
В ряду наук о человеке и обществе
экономическая наука имеет наивысший статус
в смысле точности представления знаний,
что подтверждается применением
математического аппарата как для
количественного, так и для качественного
представления изучаемых регулярностей [27].
В [23] Э. Дюркгейм выдвинул два
утверждения разной степени убедительности. Он
считал ошибкой Д. С. Милля существование
множественности причин социальных
явлений. Согласно Э.Дюркгейму, каждое
следствие имеет единственную причину. Это
утверждение он не подкрепил
основательными аргументами. Второе его
утверждение состоит в том, что из всех пяти
индуктивных методов Д. С. Милля для изучения
социальных явлений индуктивный метод
сопутствующих изменений оказывается
наиболее предпочтительным. Современное
состояние науки об анализе данных
представляет разнообразные методы установ-

Д. С. Милль и его идеи об индукции и «логике нравственных наук» 13
ления зависимостей
причинно-следственного типа, которыми являются как
статистические, так и качественные методы,
включающие варианты формализации
индуктивного метода сходства и его
усилений [11,28]. Применение же метода
сопутствующих изменений для решения
задач социологии изменений [29], которое
кажется весьма перспективным, связано с
большими трудностями формирования
последовательностей баз данных для
распознавания регулярности соответствий
изменений причин и следствий [11].
Исследование причинно-следственных
зависимостей, представленных в базах
фактов, посредством индуктивных методов
является инструментом эвристик получения
нового знания, содержащего качественные
параметры [28]. Очевидно, что результаты
таких эвристик являются гипотезами, а
гипотетичность знания Д. С. Милль считал
естественным при изучении общественных
явлений ввиду их многофакторности,
полное обозрение которой далеко не всегда
представляется возможным.
Таким образом, индуктивизм Д. С. Мил-
ля оказался плодотворным и для анализа
данных «нравственных наук», хотя
создатель индуктивных методов рассуждения
сомневался относительно возможности их
применимости в этой сфере знания.
«Система логики силлогистической и
индуктивной», вышедшая в свет в
середине девятнадцатого века, содержит
рассмотрение проблем, решение которых
актуально и в наше время. Таковыми
являются логико-семиотический анализ
естественных языков (Книга I «Имена и
предложения»), развитие индуктивных
рассуждений (Книга III «Индукция») и
применение логики для аргументированного
решения задач гуманитарных и социальных
наук (Книга VI «Логика нравственных
наук»). Эти три проблемы связаны
непосредственно как с представлением знаний, так
и когнитивными исследованиями
познавательных возможностей человека и его
современных партнеров — компьютерных
систем (в том числе систем
искусственного интеллекта [11,16]).
Одной из центральных проблем
современной эпистемологии является
изучение и описание эвристик получения
нового знания, что возможно при условии
преодоления противопоставления эмпиризма
и рационализма. Книга Д. С. Милля служит
примером попытки синтеза этих двух
направлений теоретической мысли.
Литература
1. Милль Д. С. Основы политической
экономии. М.: Эксмо, 2007.
2. Милль Д. С. О свободе // О свободе.
Антология западно-европейской классической
либеральной мысли. М.: Наука, 1995.
3. Милль Д. С. Рассуждения о представительном
правлении. Челябинск: Социум, 2006.
4. Туган-Бараповский М. И. Дкон Стюарт Милль.
Его жизнь и учено-литературная
деятельность // Милль Д. С. Основы политической
экономии. М.: Эксмо, 2007. С. 11-79.
5. Зенгер С. Дж. Ст. Милль, его жизнь и
произведения. М.: Книжный дом <JIh6dokom»/URSS,
2009.
6. Лейкфельд П. Логическое учете объ
индукции. СПб.: Типография В. С. Балашова и К°,
1868.
7. Тершель Д. Философия естествознания. Об
общем характере, пользе и принципах
исследования природы. СПб.: Русская
книжная торговля, 1868.
8. Уэвелл У. История индуктивных наук от
древнейшего и до настоящего времени: В 3 т.
СПб.: Русская книжная торговля, 1867-1869.
9. Бажанов В. А. Восприятие британской
социально-философской мысли в России (XIX -
начало XX в.). Ульяновск, 2005.
10. Бэкон Ф. Новый Органон. ОГИЗ-СОЦЭГИЗ.
Ленинградское отделение, 1935.
11. Финн В. К. Индуктивные методы Д. С. Милля
в системах искусственного интеллекта. Ч. 1
// Искусственный интелллект и принятие
решений / Гл. ред. акад. С. В. Емельянов. М.:
Ленанд/URSS, 2010. №3. С. 3-21.
12. Поппер K.P. Объективное знание.
Эволюционный подход. M.: URSS, 2010.
13. Финн В. К. «Система логики
силлогистической и индуктивной» // Энциклопедия
эпистемологии и философии науки. М.: Ка-
нон+, 2009. С 867-869.
14. Бунге М. Причинность. Место причинности
в современной науке. M.: URSS, 2010.
15. Юм Д. Трактат о человеческой природе. Т. 1.
М.: Канон, 1995.

14 Д. С. Mwuib и его идеи об индукщ
16. Люгер Д. Ф. Искусственный интеллект. М.;
СПб.; Киев, 2003.
17. ДСМ-метод автоматического порождения
гипотез: логические и эпистемологические
основания // Под общ. ред. О. М. Аншакова.
М.: Книжный дом <JÏH6poKOM»/URSS, 2009.
18. Автоматическое порождение гипотез в
интеллектуальных системах // Под общ. ред.
проф. В. К. Финна. М.: Книжный дом «Либ-
poKOM»/URSS, 2009.
19. Поппер К. Р. Эволюционная эпистемология //
Эволюционная эпистемология и логика
социальных наук. Карл Поппер и его критики.
M.: URSS, 2008. С. 57-74.
20. Финн В. К. Об интеллектуальном анализе
данных // Новости искусственного
интеллекта. 2004. № 3. С. 3-18.
21. ПойаД. Математика и правдоподобные
рассуждения. М.: Книжный дом «Либроком»/
URSS, 2010.
22. Бернайс П. О рациональности //
Эволюционная эпистемология и логика социальных
наук. Карл Поппер и его критики. M.: URSS,
2002. С. 154-162.
и «логике нравственных наук»
23. Дюркгейм Э. Метод социологии. М.: Наука,
1991. Гл. 6: Правила, касающиеся
доказательств. С. 511-527.
24. Вико Д. Основания новой науки об общей
природе нации. М.; Киев: REFL-book; ИСА,
1994.
25. Потгер К Нищета историцизма. М.: Изд.
группа «Прогресс», VIA, 1993.
26. Reichenbach H. Nomological Statements and
Admissible Operations. Amsterdam:
North-Holland Publishing Company, 1954.
27. фон Нейман Дж., Моргенштерн О. Теория
игр и экономическое поведение. М.:
Наука. Главная редакция физ.-мат. литературы,
• 1970.
28. МихеенковаМ.А. О принципах
формализованного качественного анализа
социологических данных // Информационные
технологии и вычислительные системы. 2009.
№4. С. 40-56.
29. Штомпка П. Социология социальных
изменений. М.: Аспент пресс, 1996.
В. К Финн

От редактора перевода
Первое издание настоящего перевода
«Системы логики» Д. С. Милля, выпущенное
в 1899 г. московской фирмой «Книжное
Дело»1, было распродано в течение
нескольких лет, так что за последние годы
его не только нельзя было найти в
книжных магазинах, но и у букинистов
подержанные экземпляры попадались все реже
и реже. Между тем потребность в книге
была довольно значительной. Ею
пользовались люди, занимавшиеся
самообразованием; она рекомендовалась некоторыми,
из наших виднейших профессоров в
качестве пособия для предварительной
методологической подготовки начинающим
студентам-юристам; наконец, в той или иной
связи к ней приходилось обращаться на
философских просеминариях и
семинарских практических занятиях по логике и
истории новой философии. А так как за
последнее время количество людей,
изучающих философию в высших учебных
заведениях, сильно увеличилось (в
зависимости от общего роста количества
студентов на историко-филологических
факультетах, а также открытия в разных
городах целого ряда Высших женских
курсов с историко-филологическими или
историко-философскими отделениями и
более интенсивного изучения философии в
связи с выделением ее кое-где в особую
специальность), то неудивительно, что и
спрос на соответствующие пособия
также значительно возрос. Имея в виду эту
потребность, некоторые из
университетских преподавателей философии
обращались ко мне за последние годы с вопросом,
не намерен ли я предпринять переиздание
перевода; укажу здесь на
глубокоуважаемого Н. О. Лосского, давшего мне особенно
сильный толчок к тому, чтобы начать
работу в этом направлении. Приблизительно
в то же время мысль о необходимости
переиздания сочинения Милля явилась и у
Г.А.Лемана, обратившегося ко мне с
соответствующим предложением. Передав ему
выпуск в свет второго издания, я, пользуясь
случаем, хочу выразить ему мою
признательность за все его труды по организации
дела.
Считаю своим долгом повторить здесь
и высказанную мною в «Предисловии» к
первому изданию искреннюю
благодарность всем тем лицам, к которым мне
приходилось обращаться за справками по
разнообразным вопросам при переводе
книги и при составлении к ней примечаний.
Из четырех упомянутых там лиц одного —
И. А. Петровского, дававшего мне указания
по вопросам ботанической терминологии
и номенклатуры, которым Милль уделяет
немало внимания, — уже нет в живых.
Остальными тремя были проф. В. Э. Ден,
проф. В. П. Ижевский и д-р Ф. Н. Ремезов,
помогавшие мне разбираться в некоторых
вопросах политической экономии,
физико-химических и биолого-медицинских
наук, затрагиваемых Миллем в его труде.
Как было указано в «Предисловии» к
первому изданию, настоящий перевод
сделан с 10-го издания (Лондон, 1879);
окончательно установлен Миллем текст 8-го
издания (1872), последнего при его жизни2.
Введение, гл. VI-VIII Книги I, вся III и вся IV
Книги переведены С. И. Ершовым;
остальная часть сочинения — мною. В качестве
редактора перевода я отвечаю за весь его
текст и думаю, что вряд ли кто из
читателей найдет сколько-нибудь заметную
разницу между отдельными частями
книги в отношении стиля, техники перевода,
выбора терминов и т. п.
Для настоящего, второго, издания мною
пересмотрен весь текст перевода и
исправлены все замеченные недосмотры,
неточно или неверно переведенные места,
строже и единообразнее выдержана
терминология, составлен ряд новых примечаний,
часть прежних выкинута, часть дополнена
и переработана, наконец, написана заново
вводная статья. Необходимость
придерживаться известных размеров не позволила

16
От редактора перевода
нам придать обсуждению некоторых из
затронутых в книге вопросов более широкую
постановку, и цель, которую мы ставили
себе при ее написании, состояла не столько
в анализе тех или иных проблем по
существу, сколько в том, чтобы помочь
читателю «Системы логики» ориентироваться
в этом труде, понять его задачи, оценить
его достоинства, увидеть присущие ему
недостатки и внутренние противоречия.
Некоторые из вопросов, затронутых в этой
статье, мы надеемся разобрать более
детально в другом месте.
Примечания, добавленные мною как
для первого, так и для настоящего,
второго, издания, имеют частью справочный,
частью пояснительный характер. Заметки
био-библиографического содержания
относительно всех философов, о которых по
тому или другому поводу говорит Милль,
представлялись нам излишними. В
издании, подобном настоящему, такие
примечания могут быть только очень
краткими, а при этом условии они теряют
всякое значение: сообщаемые в них
сведения необходимо окажутся отрывочными
и не избегнут упрека в произвольности
подбора. Немногие исключения из
этого правила допущены лишь
относительно таких писателей, о которых в
наиболее распространенных пособиях
говорится слишком мало, но которые оказали на
Милля ближайшее влияние в том или
другом смысле или отношении (таковы,
например, У. Гамильтон, У. Юэль, архиеп. Уэт-
ли, Д. Гершель). Принадлежность
примечания редактору перевода везде оговорена
подписью; если примечание примыкало к
примечанию же автора, то, кроме подписи,
оно отделено звездочкой (в начале его) 1\
Позволяем себе выразить надежду, что
и второе издание нашего перевода найдет
себе столь же благосклонный прием, каким
было встречено первое. «Система логики»
Д. С. Милля, несмотря на ее некоторую
односторонность, внутренние противоречия
и несогласованности, является все же
одним из классических произведений
философии. Добросовестность и тщательность
анализа в тех отделах, которые
составили славу этого труда, множество в высшей
степени тонких и основательных
замечаний по методологии наук, ясность мысли
и отчетливость ее выражения делают
изучение сочинения Милля чрезвычайно
полезным в качестве школы мышления и
образца для подражания. Конечно, ввиду
несколько одностороннего понимания Мил-
лем всех наук по типу «опытного
естествознания», желательно восполнение его
труда каким-нибудь трактатом по
методологии других основных отделов знания —
наук математических и собственно
философских (теория познания). Но в своей
области — в анализе приемов
«эмпирического» в широком смысле познания (включая
в него и то, что Милль называет
«дедуктивным методом») и всех тонких
сплетений, комбинаций и ограничений
процессов естественно- и общественно-научного
мышления — «Система логики»
сохраняет всю свою огромную ценность. Наконец,
не может остаться без самого
благотворного влияния и общий дух и тон книги —
та вера в знание и науку, та любовь к
подробностям ее методов и то умение
ввести в их понимание, сделать интересным
сухие и скучные, на первый взгляд,
проблемы, какими запечатлена почти каждая
страница «Системы логики».
lj В настоящем издании дано в квадрат-
пых скобках. — Прим. шд.
Вл. Ивановский

Джон Стюарт Милль (1806-1873)
и его «Система логики»
1. Личность Джона Стюарта Милля
1. О жизни Д. С. Милля рассказывали
и его личность характеризовали много раз
даже на русском языке1, и это совершенно
понятно, Так как мало можно найти
предметов, более благодарных для рассказчика
и интересных для читателя. Кроме того,
жизнь Милля очень многое объясняет нам
в его взглядах к убеждениях: не зная ее,
нельзя понять его отношения к религии,
к социализму, к женскому вопросу, к
вопросам философии, логики, морали, к
политике, к проблеме демократии...
Милль сам рассказал кое-что из своей
жизни (в известной «Автобиографии») —
рассказал со всеми теми обаятельными
качествами своих мыслей и поступков, за
которые его однажды назвали «святым
радикализма» и которые делают чтение этой
книги в такой степени интересным и
поучительным. Простота и большая
искренность, отсутствие всякой аффектации,
всякого преднамеренного придания себе
красивых поз; скромность и стремление
видеть в себе возможно больше недостатков
и возможно больше достоинств в других
людях; глубокая честность мысли, в силу
которой он всегда старался (хотя не всегда
успевал) не поддаваться личному
настроению или предубеждению, не
отворачиваться от того, что начинало ему казаться
истиной, из потворства своей умственной
слабости; уважение к противникам и
полная, безграничная вера в то, что
свободная мысль, если ей дадут
беспрепятственно развиваться, сама найдет свои
границы, что она, эта мысль, заслуживает
самого внимательного и доброжелательного
к себе отношения, — все это запечатлено
в «Автобиографии» Милля, все это делает
его личностью редкой, внушающей к себе
интерес и глубокое уважение.
2. Действительно, жизнь Д. С. Милля
во многих отношениях есть жизнь
необыкновенная, оригинальная... Оригинальна
домашняя обстановка, в которой он вырос:
отец — полный и безусловный владыка
в семье, шотландский крестьянин
сурового пресвитерианского закала, железной
воли и радикальных политических и
религиозных воззрений, отвергнувший
обеспеченную духовную карьеру ради
исполненного лишений призвания писателя и
создавший, исключительно своими
личными усилиями, свое благосостояние, свой
круг друзей, свои доктрины, свою
школу... Оригинально и необыкновенно
всецело домашнее воспитание, данное Миллю
отцом (Милль вовсе не учился в какой бы
, то ни было школе). Культура, чувства и все,
что наполняет обычную среднюю жизнь,
совершенно изгнаны из этого воспитания,
и весь первый план занят развитием ума
и самостоятельного, критического
отношения ко всем жизненным явлениям. Это
образование основывается на изучении
греческих и римских писателей, логики,
политической экономии; но изучение
классиков здесь совершенно не похоже на те
пародии на истинное классическое
образование, которые до сих пор в ходу у
большинства культурных народов. Внимание
Милля сосредоточивается не на деталях
«ученых» грамматик, не на том, например,
что от глагола кои&ейи форма ка^еостас
будет infinitivus aoristi activi, ттас&еоаоа —
3 лицо optativi aoristi activi, a ott&euaort -
2 лицо imperativi aoristi medii, или что
выражение «было бы желательно» надо
перевести на латинский язык изъявительным
наклонением. Д. С. Милль не заучивает
наизусть целых страниц из таких грамматик
древних языков с «примерами» вроде: «ты,
если хочешь, спрашивай; я уже
достаточно спрашивал»... Поэтому и уроки не
возбуждают в нем постоянного и
мучительного чувства скуки, являющегося естествен-
2 Заказ 1606

18
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
сти, вынужденной целый ряд лет
вращаться в сфере, по интересности своей
равной таблице умножения. Напротив, отец
обращает его внимание, слишком даже
настойчиво, на идейную (а потому и вполне
реальную) сторону античного мира. Отца
Д. С. Милля нисколько не пугало то, что
его сын начнет думать и рассуждать: он
не только не боялся мысли, но, напротив,
ничего так не желал, как того, чтобы его
сын всегда и во всем мыслил вполне
самостоятельно. Неудивительно поэтому, что у
Милля остался живой интерес к античной
древности, приятные воспоминания и что
он, решительно отвергая (в «Системе
логики») античные методы и приемы
мышления, до конца жизни остался защитником
умеренного и приспособленного к
современным потребностям классического
образования.
Воспитание Милля было до такой
степени всецело делом его отца, что А. Бэн
(лично знавший Д. С. Милля и
написавший его биографию) видит в этом
воспитании старшего сына важнейшую заслугу
Джеймса Милля, превышающую значение
его научных, публицистических и
исторических сочинений. «Об известном
шведском химике Бергмане было сказано, что
он сделал много открытий, но крупнейшим
из них было открытие Шеле (Sheele).
Подобным же образом и относительно
Джеймса Миллля. Можно сказать, что главнейший
вклад его в прогресс человечества — это
его сын, в котором он воспитал себе
ученика и преемника»2. Такое положение дела
грозило многими опасностями. Суровый
склад характера отца, слишком рано
начатое книжное образование, обращенное
исключительно на культуру ума, наложили
тяжелую печать на мягкую натуру
мальчика. С наступлением юношеского
возраста он терпит рассказанный им в
«Автобиографии» душевный кризис, до
известной степени восстанавливающий в правах
ранее подавленную эмоциональную
сторону его натуры. А затем и вся
дальнейшая жизнь Д. С. Милля является до
известной степени рядом кризисов, выводящих
его на его собственную дорогу,
постепенно освобождающих его из-под влияния
идей и убеждений, привитых ему отцом.
При этом для Милля характерно то, что
он нигде не разрывает с этой традицией
резко и решительно: везде, даже, в
сущности, почти всецело от нее отрешаясь,
он старается сохранить с ней все
возможные связи, сохранить старые основы, введя
в них лишь поправки, ограничения,
дополнения и отдав, по возможности, должное
идейным противникам. Таковы отношения
Милля ко взглядам его отца в вопросах
социально-политических; таковы они и в
области проблем философских.
3. Джеймс Милль (1773-1863) был
одним из очень видных представителей
любопытной эпохи в истории Англии. Это
теоретический радикал3, защитник более
современных, более свободных форм
общественной жизни, исходивший в своих
воззрениях преимущественно из
отвлеченных соображений. Его можно, пожалуй,
назвать представителем английской
«интеллигенции» в том особенном,
общественном смысле, в каком часто употребляют
этот термин. Будучи родом из
крестьянства, он (отчасти под влиянием, отчасти
только при помощи своих друзей, и
прежде всего знаменитого И. Бентама)
выработал и проводил ту общественную
программу, которою воспользовались средние
классы английского общества и частичное
выполнение которой в парламентской
реформе 1832 г. отвело этим классам
принадлежащее им по праву место в
общественном строе Англии.
Джон Стюарт Милль сохранил в
значительной степени эту отличительную
черту общественных воззрений своего отца:
он также является (особенно в первую
половину своей деятельности) по
преимуществу политическим мыслителем в духе
«третьего сословия». Но вместе с тем у
него есть и новые черты: по мере того как
жизнь шла вперед, его общественный
кругозор расширялся, его симпатии
привлекали к себе все более широкие классы
общества. И если его отец был в своих
общественных воззрениях теоретиком
буржуазии, то Д. С. Милль в течение второй
половины своей деятельности все более

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
19
и более становится на сторону рабочего
класса.
Подобным же образом и в этике
Д. С. Милль, расширяя и исправляя те
узкие, данные Бентамом формулы, которых
строго держался его отец, придает
существенно иной вид утилитаризму, не
порывая, однако, вполне с этим
направлением, продолжая называть себя
«утилитаристом». И в психологии и теории
познания Милль отказывается от
прямолинейного ассоцианизма, вводит the inexplicable
tie («необъяснимую связь») синтетической
деятельности познающего субъекта,
признает косвенно творческий характер
психики (в виде понимания психологических
законов по типу законов химии; см. гл. IV
кн. VI) и отказывается от
натуралистического реализма, все более и более переходя
к гносеологическому идеализму («психо-
логистигческого» типа). Но и в этой
области Милль также сохраняет
принципиально прежние лозунги, не переходит
окончательно в другой лагерь, не
вырабатывает новой полной теории. Так, наконец,
и в логике Милль, оставаясь
принципиально на почве эмпиризма, ставит одной
из важнейших задач своей «Системы
логики» преодоление в методологии узкого
эмпиризма (см., напр.: гл. VII кн. VI и др.)
и настаивает на огромной важности
того, что он называет «дедуктивным
методом»4. От этого колебания и
промежуточного положения между неокончательно
отвергнутым старым и не вполне
выработанным новым многие теории Милля
страдают внутренними противоречиями и не
могут выдержать строгой критики
(некоторые из этих противоречий мы укажем
ниже). Это не обесценивает, конечно, тех
частей в воззрениях Милля, где ему удалось
действительно внести нечто существенное
и ценное. Кроме того, кто знаком с
философией, те знают, что нет ни одного
мыслителя, в воззрениях которого
современная критика не находила бы существенных
несогласованностей, и что нередко именно
эти внутренние противоречия дают
ценные толчки для дальнейшего развития
науки. Наконец, вечно ценным останется тот
дух искреннего стремления к истине,
каким проникнуты все произведения Милля,
и в частности его «Система логики».
2. Основной мотив Милля
к написанию «Системы логики».
История возникновения этого
сочинения
1. Как говорит сам Милль, еще в
юности он ставил целью своей жизни
«сделаться реформатором человечества». И он
в течение всей своей жизни не оставлял
этой юношеской идеи, этой своей золотой
мечты: она скрыто лежала в основании
даже тех его сочинений, которые, казалось,
по содержанию своему очень далеки от
общественных треволнений; к числу их
относится и «Система логики». Цель этого
сочинения, как он сам говорит в
«Автобиографии», — борьба с «дурной»
философией, поддерживающей дурные учреждения5.
Милль в своих взглядах на
общественные вопросы в основном исходил из
убеждения (которого держался, например, и
Платон), что государство может быть
прочным только в том случае, если в нем
пользуются полным авторитетом мнения
людей, наиболее сведущих в общественных
делах. Он думал, что общественная жизнь
может и должна строиться не только и не
столько из столкновений групп людей,
объединенных одинаковостью их интересов,
т. е. из общественной борьбы и
компромиссов, сколько под руководством
философов, вырабатывающих для
общественных мероприятий столь же непогрешимые
практические указания, какие может дать,
например, техник для устройства
вентиляции, химик-агроном — для повышения
урожаев ржи или пшеницы и т. п. Но «как
довести людей до того, чтобы они в
общественных вопросах добровольно
принимали мнения специалистов?.. Все сразу и без
колебаний соглашаются с решением
людей, специально занимающихся
физическими науками. Почему? — Причина одна:
в этой области существует полное согласие
среди специалистов. А от чего происходит
это полное согласие? Оттого что здесь все
люди принимают одни и те же критерии
истинности, одни и те же условия
доказательности. Нельзя ли и среди исследова-

20
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
телей общественных вопросов достигнуть
подобного же единодушия относительно
методов исследования — для того чтобы
и здесь внушать такое же доверие к
авторитету специалистов?»6 «Та недостоверность,
какой отличаются самые основные
принципы нравственной и политической
философии (цитирует проф. Минто из статьи
Милля в Examinera о книге Гершеля A
preliminary Discourse on the Study of Natural
Philosophy) доказывает, что средства открытия
истины в этих науках до сих пор
недостаточно выяснены. И куда же можно с
большей пользой обратиться для изучения
надлежащих методов и внедрения в умы
надлежащих навыков, как не к той отрасли
знания, в которой, по общему убеждению,
добыто наибольшее число истин,
достигнута наибольшая степень достоверности,
какая только возможна?» Таким образом,
когда Милль писал свою «Систему логики»,
для него было важно выяснить научные
методы, как они применяются в
естествознании, только для того чтобы потом
попробовать применить эти самые методы
к нравственным и общественным
учениям и теориям, которые до тех пор почти
еще не изучались строго научным образом.
«Изучая приемы исследования в области
точных наук, Милль хотел узнать не
столько то, как совершались научные открытия
в этих областях науки, сколько то, каким
образом исследователи сами приходили
к убеждению и убеждали других в том, что
их заключения правильны. Изучив, в чем
видят здесь критерий истинности и каковы
принципы доказательства, Милль и задался
целью формулировать их так, чтобы они
могли прилагаться к положениям
политики, этики, истории, психологии... В
действительности, у Милля обзор научных
методов должен был служить всего лишь
введением к Книге VI его „Системы логики" —
к логике нравственных наук»7.
Такова основная цель «Системы
логики» и связь этого сочинения с
общественными воззрениями Д. С. Милля. Удалась ли
ему эта задача — это другой вопрос.
Можно думать, что она не удалась...
Логические методы, извлеченные и отвлеченные
Миллем от естественно-научных
исследований, будучи ценны сами по себе, не дали
общественным наукам того, чего ожидал
от них Милль: они не привели к «согласию
специалистов» по этим наукам; да и
общественная жизнь, как оказывается (сейчас
по крайней мере), строится не по
указаниям отвлеченных мыслителей, как бы
общественные идеалы последних ни были
возвышены, а предписания, по-видимому,
практичны и целесообразны. Тем не
менее нельзя не отметить, что специалисты
по общественным наукам высоко ценят
указания, которые Милль дает в кн. VI
относительно методов общественных наук, его
идеи об общественной этологии и другие
учения Милля в этой области...
2. «Система логики» вырабатывалась в
уме Милля постепенно. Впервые он
познакомился с логикой, когда ему было 12 лет.
Вот что говорит об этом он сам в
«Автобиографии». «Около 12 лет я вступил в
новую стадию своего образования... Я начал с
логики и сразу принялся за Органон,
который я прочел, кончая Аналитиками; однако
я мало извлек из Второй Аналитики,
относящейся к такой отрасли философии, для
которой я тогда еще не созрел.
Одновременно с Органоном отец заставлял меня
читать то целиком, то частями некоторые
из латинских трактатов по схоластической
логике. При этом я каждый день во
время нашей прогулки отдавал ему детальный
отчет о прочитанном и отвечал на
многочисленные проверочные вопросы,
которые он задавал. После этого я таким же
образом прошел Computatio sive Logica Гоббса
— сочинение, стоящее по мысли гораздо
выше схоластических учебников логики;
отец очень ценил эту книгу, хотя, по
моему мнению, выше того, чего она
действительно стоила, как бы ни были велики ее
достоинства. Отец никогда не упускал
случая объяснять мне по возможности пользу
всего, что он заставлял меня изучать; и он
счел особенно полезным сделать это
относительно силлогистической логики, пользу
которой оспаривали так много
авторитетных писателей... Он рядом вопросов
заставил меня задуматься об этом
предмете и составить себе некоторое понятие о

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
21
том, в чем состоит польза силлогистики;
когда же я не был в состоянии справиться
с этим, он давал мне разъяснения.
Объяснения его не вполне выяснили мне тогда
этот вопрос; но это не сделало их
бесполезными: они остались как бы ядром,
вокруг которого впоследствии
кристаллизовались мои наблюдения и размышления...
Я сам дошел, в конце концов, до сознания
высокой важности раннего практического
ознакомления со школьной логикой.
Ничто в моем воспитании не способствовало
более этого предмета развитию
правильного мышления... Некоторые
преувеличивают то значение, какое имеет математика
для достижения этого результата; но она
представляет собой ничто в сравнении с
логикой, так как в математических
процессах не встречается ни одной реальной
трудности правильных рассуждений»8.
Свои занятия логикой Милль
возобновил в том кружке друзей, который
собирался в 1825 г. у Грота, впоследствии
знаменитого историка Греции. «Первая книга,
которую мы проходили, — говорит Милль, —
было руководство Ольдрича; но оно
скоро надоело нам своей поверхностностью,
и мы перешли к одному из наиболее
обработанных учебников школьной логики,
имевшихся у моего отца, любившего
собирать подобные книги, — Manuductio ad
Logicam иезуита де Триё. Потом мы
взялись за Логику Уэтли9, тогда только что
вышедшую в отдельном издании, и,
наконец, за Computatio sive Logica Гоббса. Эти
книги открыли нам широкое поприще для
философствования, и большая часть тех
улучшений и поправок, которые я сделал
(в Книге I „Системы логики") в принципах
и различениях схоластиков, и тех
исправлений, которые я внес в их учение о
содержании предложений, идет от этих
рассуждений... С этого времени у меня возникла
мысль написать сочинение по логике, хотя
в гораздо более скромном виде, чем тот, в
каком я его в конце концов выполнил»10.
На с. 156—161 Автобиографии (англ.
изд.) Милль рассказывает, каким образом
он пришел к мысли о непригодности для
общественных наук тех двух методов,
которые он охарактеризовал в Книге VI
«Системы логики» под названиями
химический и геометрический. Эти мысли, а также
некоторые замечания о различиях между
терминами и о содержании предложений
Милль начал набрасывать на бумагу в
начале 1830 г. В следующем году Милль опять
занимался логикой11; одно место из
сочинений Д. Стюарта навело его на ту теорию
об отношении между силлогизмом и
индукцией, которую он впоследствии развил
во Книге II «Системы логики». После этого
он больше пяти лет не принимался за
логику и вернулся к ней лишь в 1837 г., когда
под влиянием Истории индуктивных наук
У. Юэля12 и сочинения Гершеля по
философии естествознания (A pre liminary
Discourse on the Study of Natural Philosophy)13,
для него выяснились основные черты той
теории индукции, которая изложена в
самой большой по объему (III) Книге
«Системы логики» и составляет основную часть
этого сочинения14. Наконец, с середины
1838 — до конца 1841 гг. Милль работал
исключительно над «Системой логики» и
закончил ее для печати15.
3. Понимание Миллем логики
и отношений этой науки к другим
философским дисциплинам
(к психологии, теории познания
и метафизике)
1. Из того, что нами было выше
сказано относительно задач, какие преследовал
Милль, создавая свою «Систему логики»,
уже можно вывести то, как он понимал эту
науку. Эта Миллева концепция логики
станет нам более ясной, если мы предпошлем
характеристике его точки зрения на логику
несколько замечаний о важнейших типах
современных пониманий задач этой науки
вообще.
Вопрос о том, что такое логика,
принадлежит сейчас к самым сложным и
запутанным в области философских наук.
И это объясняется преимущественно тем,
что — особенно со времени Канта — к
старым представлениям о логике,
рисовавшим ее главным образом, в виде
«прикладной нормативной» науки, в виде того
или иного типа методологии, присоеди-

22
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
нились новые точки зрения —
гносеологического и метафизического характера.
Вследствие этого проблемы логики
чрезвычайно усложнились, явилось множество
новых «направлений» в этой науке,
сделался шатким и неопределенным ее
объем и состав. Все говорят о современном
«кризисе» в этой науке, что наглядно
отражается даже на заглавиях некоторых
новых работ в этой области1б, одно обилие
современных терминов, характеризующих
логику, ее отдельные области и
направления, является явным свидетельством этого.
Действительно, мы имеем:
• логику «формальную» (некоторые
отделяют от последней еще
«формалистическую») и «материальную»;
• логику «силлогистическую»
(отождествляемую некоторыми с «дедуктивной»)
и логику «индуктивную»;
• логику «функциональную» и «реальную»;
• логику «теоретическую», «чистую» и
логику «нормативную» или же
«прикладную» (логика как теория искусства
мышления и познания, как
«техническое учение о методе»);
• логику «психологистическую» (или
«психологическую») и «анти-психоло-
гистическую»: гносеологическую,
метафизическую (онтологическую,
спекулятивную);
• логику «трансцендентальную» и
«общую»;
• логику как «феноменологию познания»;
«логику чистого мнения»; логику, как
«теорию предметов»
(Gegenstandstheorie)...
Однако и этим перечнем мы далеко
еще не исчерпали лексикона определений
и характеристик логики, и мы имеем еще
логику «математическую», «символическую»,
«генетическую», «эмпирическую»,
«инструментальную», «монистическую»,
«динамическую», «логику науки (или наук, или
начал)» и т.д. Несомненно, ни одна из
современных философских наук не может
похвалиться таким богатством
направлений и точек зрения.
2. Такое положение дела выдвигает два
вопроса, две задачи, до известной степени
связанные одна с другою. Первая из этих
задач — составление общей схемы всех
этих направлений в логической науке;
вторая — определение состава логики, как
науки, могущей охватить и вместить в себе
не одно, а, может быть, несколько из этих
«направлений». Первая задача имеет в
сущности лишь подготовительное значение по
отношению ко второй.
Для выполнения первой из этих
задач следовало бы все типы понимания
науки логики распределить в естественные
группы, объединенные одинаковостью
лежащих в основании каждой принципов
деления; указать, исчерпывают ли термины
каждой группы все возможные понимания
логических проблем на основе данного
принципа деления (или же, быть может,
некоторые термины установлены без
отчетливого сознания определенного
основания деления, а потому и не
предполагают существования других членов своей
группы); отбросить некоторые повторные
или близко синонимические термины;
выбрать наиболее существенные и важные
основания деления и представить,
наконец, в ясном виде схему вытекающих из
таких оснований «направлений» в логике.
Не беря на себя здесь такой
аналитической работы, мы укажем прямо, что,
по нашему мнению, делением логических
направлений, наиболее важным для
характеристики точки зрения Милля,
является деление их на такие, которые
понимают логику как науку чисто
теоретическую (таковы все собственно
гносеологические и метафизические понимания
логики: «трансцендентальная логика» Канта,
«логика чистого мышления» Когена,
«теоретико-познавательная логика» Шуцпе,
«чистая логика» Гуссерля, «Логика» Гегеля и др.),
и такие, которые видят в ней науку
практическую (частью «прикладную», частью
собственно «нормативную»).
С этим делением связано и другое,
или, лучще сказать, это второе деление
составляет новую сторону первого деления.
Логические учения теоретического типа
обосновывают знание (во всех его частях,

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
23
или же только с какой-либо одной
стороны: с формальной — в
«трансцендентальной логике» Канта). Логические учения
второго типа не ставят себе целью
«обоснование» знания; они принимают знание
и его термины или элементы готовыми,
уже наличными, в качестве таковых,
принимают данной некоторую фактическую
почву процессов мышления и познания
и ставят себе задачей дать на этой почве
разного рода указания для наилучшего
выполнения процессов познания,
предохранить от ошибок, выработать основы
методологии для той или другой области наук...
Наконец, сюда привходит и третье
противоположение между этими двумя типами
логических теорий, связанное с двумя
первыми, быть может, не столь тесно, но все
же достаточно определенно. Теории
первого типа, в общем, имеют
антипсихологический характер: они выдвигают на
первый план не фактический,
психологический процесс познавания, как он
совершается в индивидууме, а «идеальное
содержание» познания (понимают ли они его
собственно гносеологически или же
метафизически). Теории второго рода,
напротив, склоняются к психологизму — к
отождествлению (в большей или меньшей
мере) «знания» с
индивидуально-психологическим процессом познавания.
Мы не можем останавливаться здесь
подробнее на разъяснении этих
противоположностей; для нашей цели достаточно
лишь кратко на них указать.
3. «Система логики» Д. С. Милля
принадлежит во всех этих трех отношениях к
логическим теориям второго типа. Логика
для Милля есть в основе наука
практическая; она не обосновывает самого знания,
как такового, а принимает готовой ту
общую почву, на которой вырастает знание;
наконец, те познавательно-мыслительные
процессы, которые она изучает, суть
процессы индивидуального сознания в том
специфическом смысле, какой придается
им «психологизмом».
Милль не отрицает, конечно, того, что
в логику должен входить целый ряд
теоретических исследований по различным
вопросам познания, и он сам дает в «Системе
логики» много таких исследований.
Однако определяющим моментом для внесения
в логику тех или других из этих теорий
являются практические задачи логики, как
теории искусства рассуждения. «Объем
логики как науки, — говорит Милль
(Введение, § 7), — определяется ее
потребностями как искусства» (подобные же заявления
попадаются и в других местах17, и
следовательно, решающим моментом для
определения логики, для постановки ее задач
и установления ее объема является
момент практический. Это и понятно, раз
основным мотивом к написанию
«Системы логики» было желание
усовершенствовать методологию того, что Милль
называет «нравственными науками», введя в них
методы, оказавшиеся плодотворными в
науках естественных. В сущности, основная
практическая тенденция Милля
проникает и еще глубже в его логическую
теорию, как она изложена в «Системе логики».
Миллева логика есть методология
исследования причинных отношений; все
остальное ее содержание (связи
сосуществования, отношения математические,
собственно «логические» и т. д.) группируются
около этого центрального ядра; все
рассматривается преимущественно в отношении
к проблеме причинных связей. А
причинная связь есть именно тот тип
отношений, который имеет наиболее тесное
отношение к практике, к деятельности
человека. Чтобы действовать, надо знать...
знать, что именно должно, при данных
обстоятельствах, явиться в результате
того или другого нашего действия. Известно,
что отношение «средства к цели» (в
области действия) тождественно, с известной
стороны, с отношением «причины и
следствия» (в области теоретического знания).
То, что для теории является причиной,
служит для практики средством; цель же
совпадает со следствием. Поэтому, кто хочет
действовать, т. е. применять те или иные
средства для достижения поставленных им
себе целей, должен руководиться в выборе
этих средств знанием того, к чему
приведет каждое из них, т. е., иными словами,
знать следствия их, как причин. Причин-

24
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
ное отношение между явлениями наиболее
интересно для нас с практической точки
зрения, — только оно дает нам средства
сознательно влиять на ход событий, т. е.
вообще разумно действовать.
Таким образом, идея о практическом,
прикладном значении логики, можно
сказать, пропитывает всю «Систему логики».
В том месте «Введения», на которое
мы выше ссылались, Милль
устанавливает и принципиальное отношение логики
к той науке (или наукам), которые
собственно обосновывают (или
конституируют) познание. «Все, что не нужно (логике)
для ее практических целей, она
предоставляет более широкой науке... науке,
изучающей законы человеческих способностей».
Эту науку Милль как здесь, так и во
многих других местах называет
«метафизикой», объединяя (как это часто делают
английские мыслители) под этим термином
и то, что им обычно называют
(онтологию), и теорию познания, и психологию.
Каким образом эта «метафизика»
изучает наше познание, к каким выводам она
приходит, — это остается у Милля
далеко не ясным. Как мы отметили в
нескольких подстрочных примечаниях, Милль сам
не может последовательно провести
своего принципиального требования
решительного отделения логики от этой
«метафизики» и вынужден входить в обсуждение
то тех, то других «метафизических»
вопросов. Однако он делает это недостаточно
систематически, не выяснив и не решив
предварительно вопроса о методе,
которым должна пользоваться эта
«метафизика»; а потому и заключения его по этим
вопросам далеко не относятся к сильнейшим
частям «Системы логики» (этого пункта мы
коснемся еще раз несколько ниже). Милль
очень часто смешивает логическую
конструкцию знания то с психологическим
процессом познавания (и потому дает
повод для упреков, которые раздаются по
адресу «психологизма» в логике и в теории
познания), то со «строем природы» и
тому подобными понятиями
онтологического характера.
Для Милля логика является не теорией
истины вообще, а лишь теорией
установления и доказательства «истин, выводимых
при помощи рассуждения или
умозаключения», как он сам говорит в § 9 гл. III кн. II.
Все истины, по Миллю, делятся на два
разряда: истины, усматриваемые
непосредственно или интуитивно, и истины,
получаемые при помощи умозаключения. Хотя
Милль не дает точного определения
первого рода истин, тем не менее он в
общем склоняется к тому, чтобы признать
за ними «опытный» (в узком смысле:
чувственно опытный) характер; это истины
относительно единичных, частных фактов;
процесс установления их не изучается
логикой. Истины же выводные
характеризуются в основе как «обобщения»; а отсюда
и логика Милля, являющаяся теорией
установления таких истин, представляет собой
логику процесса обобщения. Сам Милль
называет «логикой хат è^ox^v», общую
теорию «достаточности доказательства и
законности обобщения» (general the orusuß-
cienen of Evidence and the legitimacn of
generalisation 18).
Итак, логика Милля есть в основе
своей наука практическая, она не
обосновывает, не конституирует познания:
«непознаваемые сущности» (тела и духи), «строй
природы», «устройство человеческих
познавательных способностей» и т. п. не
входят в пределы того, что изучается
логикой, — все эти вещи Милль берет
готовыми, уже заранее данными; наконец, в
общем понимании познания Милль стоит
на психологистической точке зрения.
Этими тремя характерными чертами можно,
в самой общей форме, определить
позицию Милля. Его логика есть теория
искусства рассуждения, поскольку последнее
применяется в процессе доказательства;
она изучает методы наук, указывает
некоторые из их основных предпосылок и из
тех условий, при выполнении которых
рассуждения можно признать
доказательными, анализирует «вспомогательные» для
познания процессы, перечисляет
разновидности и источники заблуждений и т.д.
Словом, это — методология наук.
4. Однако здесь надо сделать весьма
важное ограничение. Единственным типом

Джон Cmwaptn Милль (1806-1873) и его «Система логики»
25
науки Милль считает «науки естественные»,
и его «Система логики» есть собственно
попытка формулировать логические основы
естествознания. В духе методологии
естественных наук Милль понимает и
методы наук математических, и в этой области
многие из его положений являются
совершенно недостаточными и неверными
(этого мы коснемся в дальнейшем). В
новейшее время, кроме этих двух обширных
областей наук (наук естественных и
математических), много говорят еще о третьей
группе наук, — о «науках исторических»
(или «науках о культуре»). Хотя, как нам
кажется, нельзя признать эту последнюю
область настолько отличной от
естествознания, как это принимает Риккерт и другие
теоретики этого направления, однако
известные модификации общих логических
методов все же необходимы в этой
области; и Милль недостаточно принимает во
внимание и эти модификации. Для него
все логические методы окрашиваются тем
цветом, какой имеют, в его глазах, методы
естествознания; и «Система логики» есть
методология естествознания, которую ее
автор пытается распространить и на
науки математические (что оказывается
несостоятельным), и на науки общественные
(где эта попытка вносит много света, —
хотя и не исчерпывает всех сторон
методологии этих наук).
В своем стремлении отождествить все
науки по их методам с естествознанием
Милль заходит очень далеко. Так, в
Examination он намекает, что и так
называемые «логические законы» суть
«обобщения из опыта». Признав там (гл. XXI), что
три логических закона (тождества,
противоречия и исключенного третьего)
представляют собой «всеобщие постулаты
рассуждения» (правильного, ведущего к
истине рассуждения), что они «вообще
истинны относительно всех явлений» и что,
если есть «присущие мысли необходимости»
(any inherent necessities of thought), то
таковы именно эти законы, Милль все же
«не хочет решать, относятся ли они к
первичной структуре духа (the native structure
of the mind), или же мы просто
замечаем их всеобщую истинность относительно
наблюденных явлений»... Если принять во
внимание постоянную враждебность Мил-
ля ко всяким «интуитивным»,
«непосредственно достоверным», «аксиоматическим»,
— «присущим разуму», «врожденным» и т. п.
положениям и убеждениям, в которых он
видел самое гнездо тех ошибочных
мнений и традиционных предрассудков,
борьба с которыми составляет задачу его
«Системы логики», то легко понять что, в
сущности, он склоняется на сторону второго
объяснения.
В своей специальной области — в
области методов наук естественных —
«Система логики» является трудом
классическим, создавшим действительно в
некоторых отношениях эпоху. И каковы бы
ни были недостатки логических теорий
Милля в других их частях, эта заслуга его
сочинения останется вечной и войдет в
общий капитал науки логики.
5. Как мы упомянули выше,
современное движение в области логики выдвинуло
и другой вопрос — об общем составе этой
науки, о ее объеме, как целого. Многие
из отдельных «направлений» в этой
науке уже не представляются теперь
исключающими друг друга: их начинают
понимать как дополняющие друг друга части
общего целого. В ряду этих попыток
особенно интересна та, которую дал недавно
Винделъбанд в своей статье Die
Prinzipien der Logik, помещенной в I томе
Encyclopaedic der philosophischen
Wissenschaffen, издаваемой А. Руге. В общем
составе логики Виндельбанд указывает
четыре отдельных дисциплины:
феноменологию знания, чистую или формальную
логику, методологию и теорию познания
(которую он понимает онтологически, или
метафизически). Отсылая за
подробностями к этой интересной статье, мы укажем
здесь лишь, что, если принять такое
определение общего состава науки логики, то
«Система логики» Милля войдет в
качестве логики наук естественных — наряду
с логикой наук математических и других
(поскольку для них будут созданы
специальные методологии) — в третий отдел,
в «методологию»19.

26 Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
4. Общий план «Системы логики»
Приступающему к изучению
«Системы логики» полезно, для ориентирования
в ней, иметь с самого начала в виду ее
общий план.
Установив во «Введении» свое
понимание логики, Милль Книгу I посвящает
анализу «имен и предложений»20, как
составных элементов умозаключений и
вообще мышления. При этом в III главе —
под заглавием «вещи, обозначаемые
именами» — Милль кратко (и не без
противоречий) излагает свое понимание
основных познавательных отношений и дает
свой перечень «категорий» или всех
доступных наименованию вещей, а в V главе
(«содержание предложений») анализирует
процесс суждения и все возможные
содержания суждений вообще. Такими
содержаниями суждений (или «предложений»)
Милль считает «пять вещей»: простое
существование, последовательность,
причинность (особый тип последовательности, —
почему иногда Милль и объединяет
простую и причинную последовательность под
одной рубрикой; в одном месте он даже
присоединяет к ним и «сосуществования»
в форме одновременности, делая из всего
этого группу отношений во времени),
сосуществование и сходство. Очевидна связь
этой классификации всех возможных
«содержаний предложений» с «ассоционист-
ским» анализом познания: четыре из этих
«пяти вещей» суть не что иное, как
различные виды «ассоциаций» (лишь «простое
существование» прибавлено в качестве
необходимой и очевидной предпосылки
какого бы то ни было содержания вообще —
в том числе и самих ассоциативных
отношений). И эта классификация дает Миллю
схему для построения его анализа
индуктивных процессов; в Книге III он разбирает
последовательно индукции, имеющие
содержанием причинность (а в связи с этим
и вообще временную последовательность,
так как из нее, так сказать,
выкристаллизовывается причинность), сосуществование,
простое существование и сходство. 1лавы
III и V (а также и VI — «Предложения чисто
словесные») Книги I дают в своей
совокупности краткий очерк теории познания
Милля, находящий себе дополнение в
некоторых других местах «Системы логики»
и в особом сочинении его «Рассмотрение
философии сэра У. Гамильтона».
Книга И — «Умозаключение»
(Reasoning) — дает анализ силлогизма и дедукции.
Здесь же Милль излагает и свое понимание
метода математических наук (к этой
последней проблеме относится еще гл. XXIV
кн. III).
Книга III — «Индукция» —
наибольшая по объему и важнейшая по
содержанию. В ней Милль сначала выделяет из
области «индукции» (в том смысле, какой
он сам придает этому понятию) те
процессы, которые «неправильно называются
этим именем», а затем развивает свою
теорию индукции. Индукция, по Миллю, имеет
свое важнейшее Поприще в области
установления причинных отношений, и главы
(кн. III) от III до XXI включительно
имеют содержанием различные стороны
индуктивного процесса в таком его
применении. Милль выдвигает в качестве
«основания индукции» «аксиому единообразия
хода природы» (гл. III), указывает, что это
общее единообразие состоит из множества
частных единообразий, или «законов
природы» (гл. IV), анализирует сам «закон
всеобщей причинности» (гл.у), отмечает, что
в конкретной действительности
причинные отношения обычно встречаются не
поодиночке, а целыми группами, члены
которых бывают либо соединены
«механически», либо слиты воедино «химически» (гл.
VI — «Сложение причин»). Далее Милль
переходит к анализу «опытных»
процессов, ведущих к установлению законов
причинности (гл. VII — «Наблюдение и
эксперимент») и формулирует знаменитые
«четыре метода экспериментального
исследования», сопровождая их примерами из
действительно произведенных
естественно-научных изысканий (гл. VIII и IX).
Затем идут главы, посвященные важнейшим
из тех трудностей, с какими
приходится бороться прямому экспериментальному
исследованию (гл.Х — «Множественность
причин и смешение действий»), и тому
средству, которое позволяет с этими
трудностями бороться (Милль называет его «де-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
27
дукгивным методом»; гл. XI). Следующие
главы посвящены весьма важным
процессам сведения одних «законов природы» на
другие, или «объяснению законов» (гл. XII
и XIII), «гипотезам» как «пределам
объяснения законов природы» (гл. XIV) и тому
частному случаю, когда «сложные явления»
и «производные законы» возникают от
действия простого закона путем
непрерывного присоединения следствия к самому себе
(гл. XV).
Покончив на этом с анализом законов
причинных отношений в строгом смысле
(«законов природы»), Милль переходит к
рассмотрению таких обобщений, в
основе которых лежит также и причиненное
отношение, но которые по тому или
иному основанию не достигают всеобщности,
присущей «законам природы». Таковы: во-
первых, обобщения, очевидно
производные, основания которых, однако, не
установлены и которые по большей части и
не допускают полного сведения на законы
причинности, так как зависят, в конце
концов, от недопускающих причинного
объяснения «распределений», или «размещений»
(collocations) «некоторых из составных
начал Вселенной» (гл. XVI — «Эмпирические
законы»). С этой главой связаны по
содержанию и три следующих главы, задача
которых — «исследовать, как далеко должен
простираться опыт для того, чтобы
обобщение, обоснованное исключительно по
методу сходства, могло считаться
установленным, даже только в качестве
эмпирического закона» (гл. XVII — «Случайность
и ее исключение», гл. XVIII — «Исчисление
случайностей» и гл. XIX —
«Распространение производных законов на смежные
случаи»)... Таковы, во-вторых, перенесения
причинных отношений с одних случаев
на другие на основании простого
сходства данных двух групп случаев, —
«умозаключения по аналогии» (гл. XX).
Заканчивает Милль отдел, посвященный анализу
причинных отношений, попыткой
обосновать «закон всеобщей причинности» на
широчайшей, какая только возможна,
«индукции через простое перечисление» (гл. XXI).
После этого Милль переходит к
«единообразиям, не зависящим от
причинности»; их он анализирует сравнительно
кратко. В гл. XXII он говорит о «единообразиях
сосуществования, не зависящих от
причинности», а в гл. XXIV — об «остальных
законах природы», т. е. об «общих
предложениях, утверждающих простое
существование и сходство» (в этой главе
содержатся и дополнительные соображения
по теории и методологии математических
наук). Между двумя только что
упомянутыми главами вставлена глава о
«приблизительных обобщениях и о вероятном
доказательстве» (гл. XXIII). Заканчивается
Книга III главой о весьма важном
принципиальном вопросе: на чем может
основываться «недоверие» к утверждениям единичных
фактов или общих положений, —
«отрицание» тех и других?
Книга IV посвящена «процессам,
вспомогательным для индукции»: наблюдению,
описанию, отвлечению, называнию и
классификации; здесь же читатель найдет
интересные соображения об определениях,
терминологии и номенклатуре — в их
отношении к собственно логическим
требованиям.
Книга V изучает заблуждения;
распределение материала этой превосходной
книги ясно из ее оглавления и не требует
никаких пояснений.
В Книге VI Милль делает первую по
времени попытку дать методологию
общественных наук. Он начинает с
доказательства того положения, что в области духа
также имеют место единообразия
причинной связи, или «законы духа», что таким
образом, возможна также и «наука о
человеческой природе». На основе этой общей
науки о человеческой природе (т. е.
психологии) Милль хочет основать (гл.У)
«этологию, или науку об образовании
характера», содержанием которой были бы
«средние обобщения» (axiomata media) науки
о духе (of mental science) и которая, со
своей стороны, давала бы предпосылки для
установления законов наук общественных.
Указав на возможность существования
«социальной науки» (гл. VI), Милль, как мы
уже говорили, из четырех
охарактеризованных им методов этой науки два (по его
терминологии, «химический, или экспери-

28
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
ментальный» и «геометрический или
абстрактный») отвергает, как неправильные,
а два сложных дедуктивных («физический,
или конкретно-дедуктивный» и
«исторический, или обратно-дедуктивный»)
признает ценными и целесообразными. В гл. XI
Милль довольно бегло касается некоторых
проблем исторической науки. Последняя
глава всего сочинения (небольшая по
объему, но богатая интересным
содержанием) посвящена некоторым соображениям
о «логике практики, или искусства». Глава
эта является одним из естественных
выражений основного практического мотива,
приведшего Милля к работе над
«Системой логики», — его стремления
подготовить анализом естественно-научной
методологии почву для плодотворного
развития общественных наук и для возможно
широкого практического применения
«законов», которые могут быть установлены
этими науками.
5. Несколько замечаний об учениях
Милля, изложенных в Книгах I и II
«Системы логики»
1. Как мы говорили, Милль старается
совершенно отделить логику от той науки,
которую он называет «метафизикой» и в
которой он объединяет три философских
дисциплины, обычно называемые
психологией, теорией познания и собственно
метафизикой, или онтологией. Тем не
менее провести разделение логики от этих
наук ему не удается, и не говоря о том,
что он сам логические процессы часто
понимает в собственно психологическом
(или «психологистическом») освещении,
ему приходится ввести в «Систему
логики» (преимущественно в книге) и
несколько исследований прямо гносеологического
характера. И вот эти
теоретико-познавательные взгляды Милля порождают
соответствующие замечания.
Прежде всего, Милль не указывает ни
того метода, которого он держится в своей
гносеологии, ни тех основных
предпосылок, из которых он исходит, и это нельзя
не признать весьма существенным
пробелом. У него остаются без точного
определения те основные понятия, которыми он
в этой области оперирует. Милль
постоянно колеблется между двумя
философскими концепциями познания: между
«имматериализмом», идущим от Беркли, с
одной стороны, и гносеологическим
реализмом, подчас приближающимся по
внешней форме выражений к материализму.
Симпатия и склонность Милля к
берклианству выразились у него не только в
«Системе логики», но и в других
сочинениях: например, в статье Berkeley'a Life and
Writings, помещенной в IV томе
Dissertations and Discussions21 и особенно в An
Examination of Sir W.Hamilton's Philosophy.
Характерно, что то же самое колебание
отразилось и в статье о Беркли. В ней Милль
указывает, как на одну из трех великих
заслуг Беркли перед философией, на
учение Беркли о том, что «содержание
понятия „внешности", которую мы
приписываем объектам наших чувств, состоит не в
каком бы то ни было субстрате, или
неизвестном нечто, а в том, что наши
ощущения приходят группами, связанными
некоторым постоянным законом, и независимо
от наших хотений и умственных
процессов». А в дальнейшей части той же статьи
Милль замечает, что «Беркли не имел права
утверждать, что наши ощущения не
вызываются ничем внешним», т. е. склоняется
к предположению (в той или иной
форме) некоторого внешнего субстрата.
Не касаясь превосходной в некоторых
частностях, но все же не решающей
возникающих тут вопросов «психологической
теории уверенности во внешнем мире»,
развитой Миллем в сочинении о
философии Гамильтона, мы укажем на
аналогичные колебания в «Системе логики». Милль
много раз отмечает в ней непознаваемость
вещей (в самих себе), субстанций и т. п.:
мы знаем лишь состояния нашего
сознания. Так (гл. III кн. I, § 11), он говорит, что «о
телах мы ничего не знаем, кроме
возбуждаемых ими ощущений» (не замечая,
кстати сказать, внутренней противоречивости
этой фразы: из самой формы ее видно, что,
по Миллю, о телах мы знаем еще нечто,
кроме ощущений, — то что именно тела
вызывают в нас эти ощущения, что
именно тела являются причинами ощущений).

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
29
И между тем, рядом с такими
заявлениями берклианского характера, Милль во
многих местах Книги I (а кое-где и в
других Книгах) вполне определенно говорит
о «внешних вещах», «реальных предметах»,
существующих совершенно независимо от
познающего сознания (некоторые из этих
мест отмечены нами в подстрочных
примечаниях). И Милль не задается по
отношению к этим «вещам» вопросом,
каким же образом, путем какого
познавательного процесса становится нам
известным такое их «существование»: Милль
признает последнее как бы самоочевидным22.
Мало того, Милль очень часто, когда ему
нужно говорить о «реальном»
существовании предметов, прямо употребляет
такие термины, как «внешний мир»23,
«действительная природа» 24> даже «физические
факты»25 и т. п., уже совершенно забывая
о своем берклианстве.
Точно так же у Милля совершенно не
определены такие основные понятия, как
«сознание», «восприятие внешнего» и т. п.
Раз, согласно берклианской предпосылке
Милля, о внешних вещах мы не знаем
ничего, кроме состояний сознания
(«возбуждаемых этими вещами»), то единственным
содержанием нашего знания могут быть
эти состояния сознания, как таковые.
Между тем Милль без оговорок и
дальнейших разъяснений говорит (напр., гл. VIII
кн. I, § 2) о «восприятии» {perception),
противополагаемом им «внутреннему
сознанию» {internal consciousness), о «внешнем и
внутреннем сознании» (гл. XXIV кн. III, § 1)
и т. п. Как, каким образом из состояний
сознания как таковых получается «внешнее
восприятие», этого Милль не объясняет.
2. Вся гносеология Милля стоит на
«психологистической» основе, и в этом
состоит ее другая характерная черта. В силу
своего «психологизма» Милль, с одной
стороны, не исследует систематически
вопроса о том, кто же является тем субъектом,
на состояния сознания которого сводится
(с берклианской точки зрения) весь
внешний мир, скрыто предполагая, что таковым
является каждое отдельное существо
человеческого рода, а с другой — не изучает
логического состава знания, как
такового, как понимаемого отвлеченно от
реальных психологических процессов
познавания, совершающихся в индивидуумах. Этот
весьма важный пункт привлекает в
настоящее время особенно живое внимание
логиков, и в общем надо сказать, что
психологизм в логике решительно находится
в ущербном состоянии. Почти все
современные писатели требуют возможно
резкого разграничения между логикой и
психологией и трактуют логические вопросы
независимо от проблемы
психологического анализа. Как мы видели, Милль сам
соглашается принципиально с таким
разграничением областей логики, с одной
стороны, и того, что он называет
«метафизикой», — с другой. Но провести это
принципиальное требование в самом
построении логики ему не удается (мы на это
указываем в некоторых из подстрочных
примечаний).
3. Из проблем, трактуемых Миллем
в Книге II «Системы логики», мы сделаем
здесь несколько замечаний о двух: об
отношении между дедукцией и силлогизмом
и о методологии математических наук.
Что такое силлогизм и в каком
отношении стоит он к дедукции? Есть ли
силлогизм всеобщая форма, в которую могут
облекаться всякие готовые логические
аргументы, или же это внешняя оболочка для
специально дедуктивных умозаключений?
В этом вопросе Милль колеблется. С
одной стороны, он с сочувствием цитирует
архиепископа Уэтли, говоря (стр. 340), что
«все, что не может быть приведено к
силлогизму, не есть умозаключение, или
рассуждение (reasoning)», откуда следует, что
силлогизм есть всеобщая форма всяких
готовых, законченных умозаключений.
Точно так же в 5 1 гл. III кн. III (стр. 256),
ссылаясь опять на Уэтли, Милль так
видоизменяет теорию последнего: «всякой
индукции можно придать форму силлогизма
прибавлением большей посылки»,
признавая, таким образом, что силлогизм есть
форма, в которую может отливаться
всякое умозаключение — не только
дедуктивное, но и индуктивное. То же повторяет

30
Джон Стюарт Милль (Î806-Î873) и его «Система логики»
Милль и на стр. 256: «процесс этот, подобно
всем другим индуктивным доказательствам,
можно выразить в форме силлогизма».
Однако, с другой стороны, на стр. 340
Милль замечает, что «силлогизм и его
правила служат правилами и образцами для
умозаключения из общих положений
{ratiocination*) И это словоупотребление у
Милля, пожалуй, более обычно. Так, напр.
(стр. 163), он также говорит, что силлогизм
служит общим типом {the general type) той
формы вывода {inference), которую
называют «дедуктивным умозаключением»
{ratiocination)] а на стр. 176 и 178 Милль
отождествляет «силлогистический процесс» с
«рассуждением или умозаключением от
общего к частному»26, и т.д.
В сущности, такое отождествление
силлогизма с дедуктивным умозаключением
(причем то и другое противополагается
индукции) восходит не более и не менее,
как к Аристотелю, у которого в 23 гл. II
книги Первых Аналитик находится известная
фраза: ôntavia Tuaxeùofiev f\ оЧа стиХХо-
yiafiou f\ èÇ екау^у^ (*мы убеждаемся,
или получаем уверенность в чем бы то
ни было либо при помощи силлогизма,
либо через индукцию»). Но, с другой
стороны, и признание силлогизма за общую
форму всяких вообще рассуждений и
аргументов можно также возвести к
Аристотелю; на английской почве такое учение
идет от архиеп. Уэтли.
4. Крайне важную роль в логических
воззрениях Милля играет его теория
метода наук математических.
Как мы уже отмечали, Милль все науки
принимает за «естественные»:
естествознание — и именно индуктивное, а не
математическое — составляет, по его
мнению, всеобщий тип науки. В этом свете
понимает он и науки математические. Они
суть для него науки о наиболее всеобщих
и наиболее простых «явлениях», причем
эти явления познаются тем же «опытным»
путем, каким познаются и явления
«природы»: «явления» математические, в силу
своей простоты, отличаются в высшей
степени отчетливою «представимостью в
воображении», которая и позволяет замещать
«реальные», например, линии, круги и т. п.
умственными образами их и тем заменять
«действительный опыт» в этой области
рассмотрением таких образов. Общие
«законы» этих математических явлений
обладают высшей степенью достоверности,
потому что они вообще приложимы «ко всем
вещам» и, таким образом, основываются
на безусловно всеобщей «индукции через
простое перечисление». В области этих
явлений наиболее всеобщие «законы» были
установлены ранее axiomata media
(«обобщений средней общности»), в силу чего
здесь и оказалось возможным такое
широкое приложение дедукции. И это
широкое приложение дедуктивных рассуждений
в математике придало этой области
знания видимость «наук дедуктивных»; на
самом же деле это тоже естественные науки,
но только о самых простых и самых
всеобщих «явлениях природы»27.
Вся эта Миллева теория
математических наук должна быть признана, в корне
своем, несостоятельной. Милль вообще,
как и большинство представителей
английской «эмпирической» школы,
недостаточно понимал и оценивал все своеобразие и
огромное самостоятельное значение
математики, ее метода. Эта традиция шла в
английской философии с давних времен.
Одним из важнейших недостатков
методологических исследований Бэкона было щ
что он из-за «опыта» не видел
математики — второго основного метода всякого
естествознания. Локк — врач, биолог,
психолог, политик — был почти совсем чужд
математики. Беркли видел в «математиках»
материалистов и врагов защищаемой им
религиозно-психологической философии.
Юм, колеблясь несколько в этом
вопросе, в общем также преуменьшал значение
математики28 и не видел своеобразия ее
методов.
Таково же отношение к математике и
Милля. Числа, например, для него
являются «абстракциями» от известных групп
физических предметов. Отсылая для критики
этого воззрения к специальным работам
и, в частности, к книге Э. Кассирера:
Substanzbegriff und Funktionsbegriff (в русском

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
31
переводе см. стр.43 ел.), мы укажем здесь
только на то, что система чисел должна
быть уже готовой для того, чтобы мы один
раз могли насчитать (пользуясь примером
Милля) 3 камешка, а другой раз 2 камешка).
Мы можем иметь от групп из 3 и 2
камешков различные впечатления; но эти
впечатления станут определенными со стороны
числа (а не окраски, например, камешков
и т.д.) лишь в том случае, если мы обе
эти группы пересчитаем, т. е. приложим
к каждой из них известную схему,
известное функциональное отношение, которое
потому не может возникать из созерцания
этих групп, как таковых, а должно быть
уже ранее готово, как известный метод,
известный общий прием мышления.
5. Интересно, что у самого Милля
встречаются в «Системе логики» места, далеко не
вполне согласованные с его общей
теорией наук математических, и в частности
науки о числе. Так, в гл. IV кн. II, § 7 он говорит,
что «свойства чисел (the properties of
number) одни только из всех известных
явлений принадлежат, в самом строгом
смысле, всем без исключения предметам. Не все
предметы окрашены, не все имеют вес, не
все даже протяженны, но все доступны
исчислению (are numerabley. Милль в этой
фразе, видимо, не замечает, что, в
сущности, параллелизма между свойствами
окрашенности, веса, протяжения, с одной
стороны, и свойством числа, с другой, не
оказывается. Если окрашенность, вес,
протяженность можно признать «явлениями»,
если можно, с известной точки зрения,
согласиться с тем, что эти свойства
«принадлежат предметам», то свойства числа
(или чисел, численности) не принадлежат
предметам, а лишь могут быть им
приписаны: предметы лишь «доступны
исчислению» (как говорит сам Милль), как
некоторому познавательному акту. И из слов
самого Милля должно было бы следовать,
что свойства чисел не суть «явления», а
известные познавательные функции,
выполняемые над явлениями (ибо только тогда
получает смысл выражение: «все предметы
доступны исчислению»).
Не останавливаясь с достаточным
вниманием на происхождении и
познавательном значении математической основы
естествознания, Милль, тем не менее,
признает великие заслуги, оказываемые
математикой другим наукам (см., напр., только
что упомянутое место, стр. 201-202, а
также гл. XXIV кн. III, § 9). Но он, так сказать,
втискивает это значение математики в
теорию того «дедуктивного метода», горячим
сторонником которого он является и
который, по его мнению, представляет одну
из разновидностей индуктивного
процесса (о «дедуктивном методе» мы скажем
несколько ниже).
Представляя себе неправильно общий
метод наук математических, отождествляя
этот метод с методом опытных наук, Милль
не в состоянии правильно оценить и таких
особенностей математических истин, как
их всеобщность и необходимость.
Вообще в своем учении об опытном
происхождении начал математики Милль
слишком затушевывает тот элемент
(априорного) построения, которому они
обязаны своим познавательным значением.
Милль сам признает геометрические
определения «гипотетическими» — в том
смысле, что они не вполне соответствуют
«действительности». Однако (оставляя в
стороне вопрос о том, что такое представляет
для нас эта «действительность»), само
отступление математических определений от
этой «действительности» есть результат
именно акта построения.
6. Книга III «Системы логики».
Учение Милля об индукции
1. Книга III «Системы логики» —
самая обширная по объему и наиболее
важная по содержанию. Она посвящена
«индукции».
О первоначальном значении этого
термина (греч. елау^уЙ) мы дали справку в
прим. 1 к гл. I кн. III на стр. 743. Впервые
индуктивный процесс исследования
систематически применял (преимущественно в
области нравственных и общественных
вопросов), как известно, Сократ. Аристотель

32
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
говорит о нем в «Метафизике», что Сократ
отыскивал «индуктивные основания и
всеобщие определения» (toùç т'елах-axoùç
Xoyouç xou тб öptCeaÖai xaGôXou).
Пользовался индуктивными рассуждениями и
Платон, а Аристотель дал и общую теорию
индукции. Как доказывает наиболее
авторитетный новейший исследователь
логики Аристотеля Г. Майер29, у Аристотеля,
определяющего индукцию вообще
(Топика, гл. 12 кн.1) как fj aTtÖT&v xa0'v ëxaa-
тои ек\ та xaGoXov ëcpouoç («восхождение
от частного в общему»), можно различить
две типичных концепции этого
логического процесса. Первая есть «диалектическая
форма обоснования» (dialektische
Begründungsform), соответствующая
диалектическому силлогизму; вторую Майер
обозначает как «научный метод исследования»
(wissenschaflliche Forschungsmethode), — и
она соотносительна с ardae^iç, с
аподиктическим силлогизмом. При этом Майер
полагает, что индукция, находящая себе
выражение в «индуктивном силлогизме» и
разбираемая Аристотелем в гл. 23 кн. II.
Первых Аналитик, относится к первому из
этих типов: она есть «индуктивный способ
обоснования диалектической беседы»
(induktive Begründungsweise der dialektischen
Unterrednung). «Полная индукция» (мы
сейчас о ней скажем) есть тип этой индукции,
а индуктивный силлогизм — ее идеальная
форма30. В Первых Аналитиках
собственно «научная» индукция еще далека (liegt
coh п ferne) от Аристотеля, и он касается
ее лишь в 19 главе II книги Вторых
Аналитик, причем, по Майеру, Аристотель не
считает возможным приведение этой
индукции в силлогистическую форму.
Так называемая «полная индукция»
представляет собой (говоря терминами
силлогистики) силлогизм 3-й фигуры, модуса
(при утвердительных посылках) — Darapti,
но только с общим положением, в качестве
заключения, что объясняется и тем, что
меньшая посылка, при «простом
обращении», остается все-таки общей. Как говорит
Майер (стр. 374), этот «силлогизм из
индукции» (auXXoyiafioç è£ екауоугф есть
действительный силлогизм, хотя его
доказательная сила значительно ниже по
своему онтологическому значению, чем
силлогизма нормального.
Напр., Зевс, Гера, Афина и т. д.... суть
человекоподобные существа.
Зевс, Гера, Афина и т. д.... суть все
Олимпийские боги.
Все Олимпийские боги суть
человеческие существа.
Этот силлогизм заключает от
приложимости какого-либо признака ко всем
индивидуумам вида или ко всем видам рода
к приложимости этого признака ко всему
виду или роду. В этом отношении
«индуктивный силлогизм» прямо
противоположен силлогизму дедуктивному (напр.,
модусам 1-й фигуры), заключающему о
приложимости признака к индивидууму (или
виду) на основании приложимости его к
тому виду (или роду), к которому этот
индивидуум (или вид) относится.
Таким образом, очевидно, что
«индуктивный силлогизм» Аристотеля
устанавливает общие положения, но только такие,
которые просто суммируют поименно,
индивидуально известные нам факты. Иначе
говоря, этот силлогизм есть тот процесс,
о котором говорит Милль в гл. II кн. III,
который он не считает возможным
отнести к числу умозаключений, видя в нем
одну из форм «сокращенной регистрации»
фактов, один из случаев «равнозначных»
предложений.
Недостатки этого типа
умозаключений известны. Полное перечисление всех
подходящих под общее положение
частностей возможно лишь очень редко.
Конечно, состав Олимпийских небожителей
может быть установлен раз навсегда
(предполагая, что нет колебаний
относительно отдельных божеств); но таких случаев
крайне мало. Этого рода обобщения
безусловно справедливы; но зато они очень
мало полезны в науке: классов,
исчерпанных нашим опытом, в природе нет, и хотя
бы мы знали всех теперешних
представителей класса, даже имели бы
достоверные сведения о всех прежних, — мы
ничего не можем сказать о будущих.
Поэтому необходим такой процесс обобщения,
который давал бы нам возможность
выходить за пределы индивидуально нам из-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
ЪЪ
вестных частностей... Из других
диалогических разновидностей индукции у
Аристотеля нам необходимо сказать
несколько слов о примере (лара&Еty^a).
Аристотель говорит о нем вслед за индуктивным
силлогизмом, в 24 главе II кн. Первых
Аналитик. «Пример» очень интересен тем, что
он предвосхищает учение Милля об
умозаключении от частного к частному и его
стадиях. С психологической стороны
«пример» (как и умозаключение от частного
к частному) есть не что иное, как
ассоциация по сходству, безотчетное ожидание
или антиципирование в будущих (сходных
с прежними) случаях того же, что было
в этих прежних случаях. Говоря терминами
логики, пример есть индукция из одною
случая. Аристотель берет следующее
рассуждение: «пусть, например, А — зло; В —
начинать войну с соседями; С — война,
начатая афинянами против Фив; D — война,
начатая фивянами против фокейцев. Если
мы желаем доказать, что война с фивянами
будет злом, должно взять (посылкой), что
воевать с соседями есть зло; а это
положение получает достоверность из подобного
(ему частного факта): а именно, из того,
что война фивян против фокейцев есть
зло»31. Нам известно, что В присуще и С,
и D (ибо обе войны суть войны с
соседями), и что А присуще С (ибо в
действительности для фивян война с фокейцами
была злом); а что А присуще С,
доказывается через сходство D с С в признаке В.
«Очевидно, что такое доказательство
слагается из двух половин (говорит H. Н. Лан-
ге в примечании к 24 гл. II книги Перв.
Аналит.): а именно, сначала доказывается
из частного примера войны фивян с
фокейцами гибельность войн с соседями
вообще, а затем из этой общей истины
выводится, как ее частный случай, гибельность
войны афинян с фивянами... Вторая
половина этого доказательства есть
обыкновенный (дедуктивный) силлогизм»; первая же,
дающая общее заключение, есть
установление общего положения (т. е. индукция)
из одного случая. Таким образом, это
аристотелевское умозаключение распадается
на те же две части (индукцию и
дедукцию), что и умозаключение от частного
к частному у Милля: эти два типа
тождественны. Аристотель характеризует
«пример» так: «от индукции пример отличается
тем, что индукция доказывает через все
частные (случаи), что больший крайний
термин (т. е. А) присущ среднему (т. э. В)
и относительно меньшего крайнего
термина (т. е. С) не присоединяет силлогизма;
пример же и присоединяет такой
силлогизм, и доказывает не через все (частные
случаи)»32.
Слабая сторона всех диалектических
видов индукций состоит в том, что
заключения их далеки от достоверности:
ничто не очерчивает тех границ, в которых
их результаты истинны, ничто не
гарантирует правильности устанавливаемых ими
общих положений, не обеспечивает того,
что эти положения не будут опровергнуты
«противоречащим случаем».
Нельзя сказать, чтобы эти
«диалектические индукции» были совершенно
лишены контролирующих приспособлений:
они применялись в диалектике, т. е. в
словесном состязании двух спорящих, и их
заключения признавались правильными
только тогда, когда противник не мог
привести ни одного противоречащего данному
обобщению примера. Таким образом, хотя,
конечно, здесь от остроумия и
находчивости противника зависело то, подыщет он
или нет такие примеры, однако, нельзя
сказать, чтобы обобщение происходило здесь
на основании одних «первых
попавшихся случаев» (как это утверждал Фр. Бэкон).
Здесь был контроль в форме стремления
к опровержению данного обобщения
(противоречащими ему инстанциями) со
стороны человека, имеющего интерес и
специальную задачу в таком опровержении,
что и выражалось в полном названии этой
индукции: inductio per enume rationem sim-
plicem ubi non reperitur instantia contradic-
toria. Но тут не было умственного и
реального расчленения обстоятельств явления
для выделения его элементов и причин
каждого из них; не было и специального,
научного собирания случаев при помощи
наблюдения и эксперимента. Эти
недостатки и вели к тому, что «диалектическая
индукция» по большей части не шла дальше

34
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
сравнительно поверхностных и не вполне
достоверных обобщений.
Как известно, эти недостатки
«индукции через простое перечисление» хотел
исправить Фр. Бэкон. Он настаивал на
необходимости собирать всегда возможно
большее количество случаев изучаемого
явления, выбирать из них особенно важные
или типические в различных отношениях;
расчленять их, «исключая» из числа
причин явления то что имеет место не во всех
случаях его, и приходя посредством
такого «исключения» к истинной его
причине. Бэкон создал целую сложную систему
средств делать индукцию достоверной, но
она оказалась мало полезной на практике.
2. Д. С. Милль поднял опять эти
проблемы и попытался в своей «Системе
логики» ответить, между прочим, на два
следующих вопроса: 1) на чем основывается наша
уверенность в возможности какого бы то
ни было обобщения, т. е. ожидания в
будущем того, с чем мы встречались в нашем
прежнем опыте, и 2) какие должны мы
употреблять средства для того, чтобы наши
обобщения оказывались справедливыми.
Первый вопрос есть вопрос
теоретико-познавательный; Милль отвечает на
него в духе Юма. Для науки и знания вообще
первенствующее значение имеют,
конечно, общие положения. Что же такое
«общее положение»? Это — утверждение,
охватывающее не одни только известные нам
прошедшие и настоящие случаи, но также
и будущие и те из прошедших и
настоящих, которые нам из опыта неизвестны;
иначе говоря, это — расширение нашего
знания за пределы нашего
действительного опыта. Милль отождествляет
обобщение с индукцией. «Индукция, — говорит он
(„Система логики", гл. И кн. III, §1), — есть
такой умственный процесс, при помощи
которого мы заключаем, что то, что
известно нам за истинное в одном или
нескольких случаях, будет истинным и во всех
случаях, сходных с первым (или
первыми) в некоторых определенных
отношениях. Другими словами, индукция есть
процесс, при помощи которого мы заключаем,
что то, что истинно относительно
нескольких индивидуумов класса, истинно также
и относительно всего класса, или что то,
что истинно в известное время, будет
истинным, при подобных обстоятельствах,
и во всякое время».
Исходя из такого определения, Милль
отрицает право на название «индукция»
за некоторыми из тех умственных
процессов, которые обозначаются иногда этим
термином. Индукция есть процесс
умозаключения, т. е. (по Миллю) приобретения
некоторого нового знания; «это —
переход от известного к неизвестному.
Поэтому под этот термин не подходит ни один
из тех умственных процессов, в которых
то, что кажется их заключением, не
выходит за пределы тех посылок, из
которых оно выведено». И Милль исключает
из числа индукций: 1) «полную» индукцию,
или индуктивный силлогизм Аристотеля,
2) три вида математических рассуждений
и 3) «описания» целого предмета или
явления на основании наблюдения его
отдельных частей или фазисов33.
3. На чем же основывается и что
представляет собой обобщающая функция
нашего ума и ее проявление — индукция?
Она основывается на отдельных,
конкретных, единичных случаях, т. е. на
показаниях нашего прежнего опыта, а состоит
в перенесении того, что мы наблюдали в
этих случаях, на случаи ненаблюдавшиеся.
Так, общее положение «все люди
смертны» основывается на факте смерти всех
отдельных известных нам людей: Джона,
Томаса и др., резюмируемом в положении
«все известные нам (прямо или через
свидетельства других) люди умерли»,
отличаясь от этого последнего утверждением
того, что и все остальные люди, о которых
мы ничего не знаем, умерли или умрут.
Таким образом, индукция опирается, с
одной стороны, на опыт, а с другой — на
деятельность воображения, построения,
антиципации, — на уверенность. Это и есть
та схема познания, которую развивал Юм
и которой держался и Милль, изложивший
ее в своем Обзоре философии сэра
Вильяма Гамильтона и главных философских
вопросов, обсуждаемых в его творениях**.

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
35
Теория Юма утверждает (правда, не
без весьма серьезных внутренних проти-
норсчий), что все — и внешний мир, и
наше тело, как часть его, и наш
внутренний мир — есть ряд состояний сознания,
и существе своем для нас неопределимых
п при первом появлении своем безличных
(ибо наше «я»> слагается лишь из опыта
и по мере опыта). Эти состояния сознания
самопроизвольно группируются по
сходству, образуя основные группы духовных
явлений: ощущения, идеи, чувства,
стремления, хотения, действия. В то же время
они группируются и по смежности — в
агрегаты и цепи. Эти агрегаты и цепи
состояний сознания запоминаются (точнее
говоря, воспроизводятся) и составляют основу
ожидания, уверенности или антиципации
будущего: мы уверены относительно
будущего, мы ожидаем в нем того, что мы
помним по прежнему опыту. Так же смотрит
на процесс познания и Милль.
Соответственно такому
«психологическому») взгляду, Милль считает основным,
первичным и примитивным видом
логического обобщения умозаключение от
частного к частному, от одного частного
случая к другому, с ним сходному.
Очевидно, что такое «умозаключение») есть просто
безотчетное ожидание в будущем сходных
с прежними смежностей; это —
проявление инерции ума. Недаром Милль
говорит, что от частного к частному заключают
дети и животные. Ребенок дотрагивается
до горячей печки и обжигается; с этого
момента у него идея прикосновения к печке
связывается с идеей ожога, и раз
впоследствии возникает в уме первая, возникает
и последняя. Так уж устроен наш ум, что он
для будущего руководится прошедшим,
перенося его (сначала без изменений, а
потом в переработанном виде) в будущее.
4. Является вопрос: будущее крайне
редко бывает вполне похоже на
прошедшее; и если бы мы всегда ожидали в
будущем повторения прошедшего, то мы
почти никогда не могли бы предугадать этого
будущего; как же мы поступаем в тех
случаях, когда нам удается его предугадать? —
В таких случаях мы наблюдаемые нами
явления (которые всегда сложны) разлагаем
на их последние элементы и затем
смотрим, нет ли единообразий в
сосуществованиях и последовательностях этих
элементов. Найдя такие единообразия, т. е.
установив, что данное сосуществование или
последовательность постоянны в нашем
опыте, мы считаем себя вправе установить
соответствующую «индукцию», признать
данное отношение всеобщим, т. е. законом.
При этом одни постоянные отношения мы
признаем «законами эмпирическими», а
другие — «законами природы», т. е.
неразложимыми, основными (для данной, по
крайней мере, ступени знания)
единообразиями.
И Милль указывает ряд условий,
делающих эту индукцию возможно более
совершенной при данных силах
человеческого ума. А именно, Милль различает
законы эмпирические от законов природы,
обстоятельно анализирует процесс
«объяснения» законов, т. е. постепенного
сведения единообразий сложных и, так
сказать, непрочных на единообразия простые,
очень широко распространенные в
природе и потому в гораздо большей степени
могущие претендовать на объективную
всеобщность. Самым общим (а потому и
наиболее достоверным) из таких обобщений
Милль признает закон единообразия
последовательности явлений (или их
элементов), т.е. закон причинности. Закон этот
основывается на громаднейшей опытной
проверке наших самопроизвольных
ожиданий повторения в будущем
прошедшего — проверке, подтверждающей
справедливость этого закона в каждом единичном
случае. Нет ни одного случая, в котором
этот закон оказался бы несостоятельным,
нет ни одной instantia contradictoria, —
и этот закон приходится признать
результатом как нельзя более достоверной
«неполной индукции через простое
перечисление». Это — эмпирический закон. Тем
не менее мы не можем «объяснить его»,
так как мы не знаем оснований
единообразия, или постоянства строя природы
(см. гл. XXI кн. III).
Милль делает этот закон критерием
остальных обобщений: чем какое-либо обоб-

36 Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
щение ближе (в общей системе
единообразий природы) к этому закону, тем оно
достовернее. В этом и состоит та черта
логических учений Милля, которую отмечает
Тэн (в своем этюде Le positivisme anglais):
Милль делает более широкий опыт
критерием более узкого. «Проверять
обобщения, показывая, что они либо вытекают
из более строгой индукции, из
какого-либо обобщения, основывающегося на более
широком опытном основании, либо
противоречат такой индукции, — в этом альфа
и омега {the beginning and end) логики
индукции», — говорит сам Милль в конце § 2
гл. XXI кн. III.
5. Многие из критиков Милля упрекали
его за то, что все прочие обобщения он
опирает на закон причинности и в то же
время этот самый закон считает обобщением
всех единообразий причинной связи, т. е.
обосновывает его на этих последних:
получается как бы «круг в рассуждении»> —
довольно элементарная логическая
ошибка, Милль сам говорит о «кажущейся
непоследовательности» такого хода своих
рассуждений (гл. XXI кн. III, § 3 и 4); и хотя он
старается показать, что туг никакой
непоследовательности в действительности нет,
однако эту его теорию надо признать
далеко не достаточной. Милль не
разграничивает как следует вопроса о логическом
«содержании» понятия причинности от
психологической и метафизической
проблемы «всеобщности причинной связи». Если
бы он это сделал, он был бы ближе к
тому воззрению, согласно которому
содержание понятия причинности есть категория,
известная форма рассудка, — причем он
мог бы продолжать утверждать, что
убеждение во всеобщности «закона причинной
связи» (с психологической стороны)
приобретается постепенно, под влиянием
накопления опытного материала (мы не
будем повторять здесь тех возражений, какие
можно направить против
«психологистической» тенденции в логике и стремления
опереть логические процессы на
«реальность», «действительность» и т. п., которые
могут стать известными нам лишь через
посредство тех же логических процессов).
Милль старается укрепить свою
позицию утверждением, что
«первоначальные обобщения не предполагают
причинности, как это имеет место относительно
научных индукций, что они предполагают
лишь единообразие физических фактов».
Однако это утверждение вряд ли можно
признать состоятельным.
Самый рост и развитие в
человеческом уме «всеобщего закона причинности»
Милль представляет себе так.
Единообразия последовательности замечаются
человеком сначала в отдельных группах
явлений, прежде всего в наиболее привычных
и мелких, а затем постепенно во все более
и более сложных, обширных и далеких.
Таким путем складываются отдельные
обобщения: огонь жжет, пища подкрепляет
силы, вода утоляет жажду, засуха убивает
растительность — и бесчисленное множество
других подобных этим. Каждое из этих
обобщений основывается на тысячах или
даже десятках, сотнях тысяч случаев в
(непосредственном или воспринятом от
других людей) опыте человека; каждое из них
оказывается справедливым во всех этих
случаях, ими проверяется, и наша
уверенность в каждом из них возрастает по
мере увеличения числа и разнообразия тех
случаев, в которых оказались
правильными основанные на этих обобщениях
ожидания. Рассматривая затем все эти
обобщения, мы замечаем в них одну сходную
черту: все они говорят о постоянстве
связи одного явления с другим. Таким
образом, это отношение (постоянство связи
каждого определенного явления с
определенным другим) становится
обоснованным пропорционально сумме всех
наблюдавшихся случаев этих отдельных
обобщений и разнообразию тех условий
времени, места и обстоятельств, при которых
эти случаи наблюдались. Все — и почти
бесконечное количество случаев, и это их
разнообразие, и отсутствие
противоречащих инстанций, и колоссальная
проверка в опыте (роль этой проверки играет
здесь весь опыт всего человечества), и,
наконец, постулаты практик — все
заставляет нас признать это соотношение
определенной связности последовательных яв-

Джон Стюарт Миллъ (1806-1873) и его «Система логики»
37
лений настолько объективным, насколько
может вместить идею объективности
человеческий ум.
В каком же отношении стоит, по Мил-
лю, это всеобщее положение к
единообразиям, замечаемым нами в отдельных
группах явлений? — Закон причинности, с
одной стороны, подкрепляет каждое
установленное обобщение (не в его
специфическом содержании, а в качестве
одного из единообразий природы), опирая его
на все те случаи единообразия, на
которые он сам опирается; с другой стороны,
закон причинности сам получает
поддержку от всякого (даже не широкого)
наблюденного единообразия, так как это новое
единообразие служит еще одной, лишней
единицей в (и без того уже колоссальной)
массе случаев, охватываемых теми
частными единообразиями, от которых отвлечен
всеобщий закон причинности.
Итак, всякое новое частное
обобщение кладет лишний камень в фундамент
наиболее широкого обобщения и
одновременно становится под его защиту, так
сказать, укрывается в его тень.
Милль в своей теории индукции
основывается существенным образом на законе
причинности, частными случаями
которого являются отдельные обобщения; но так
как сам закон причинности
устанавливается при помощи «индукции через простое
перечисление, при котором не встречается
противоречащих случаев», то основой
индукции, по Миллю, надо считать именно
этот процесс, и его теорию индукции надо
признать известным образом
обусловленной и обставленной модификацией
«неполной индукции». По Миллю, нет и не
может быть обобщений безусловно
достоверных, как нет и не может быть и вообще
безусловного познания.
6. В сущности, у Милля в «Системе
логики» имеется не одно, а два различных
понятия индукции, а в связи с этим и два
понятия причинности.
Действительно, наряду с определением
индукции, как обобщения
(наблюдавшихся) частных случаев35, Милль дает этому
процессу и другое определение. «Индукция
есть процесс нахождения и доказывания
общих предложений» (стр. 240). Ясно, что
эти два понятия индукции отнюдь не
совпадают: «общие предложения» могут быть
устанавливаемы вовсе не только
посредством распространения на «ненаблюдав-
шиеся» случаи того, что оказалось
истинным в случаях «наблюдавшихся»; они могут
получаться еще в виде дедуктивных
выводов из других общих положений, а также
быть проверенными гипотезами, и в обоих
случаях они не будут иметь почти
никакого отношения к тому, что в данных
«случаях» наблюдалось. Милль не разграничивает
отчетливо этих двух понятий «индукции»:
простого обобщения «наблюдавшегося» и
того сложного процесса, каким
устанавливаются общие положения вне прямой
зависимости от «наблюдавшегося». Первое
понятие индукции преобладает у Милля в
Книге И; второе выдвигается постепенно
и как бы само собой в Книге III — по
мере того как Милль углубляется в
изучение индуктивных процессов. Индукция в
первом смысле есть процесс установления
«опытных единообразий», или
«эмпирических законов»; индукция во втором
смысле есть естественно-научный метод в его
целом, состоящий из обобщений
наблюдаемого, расчленения его элементов,
построения объяснительных гипотез,
дедукции их следствий и проверки этих
дедуцированных следствий посредством
опыта. Для Милля всякое общее положение,
как таковое, есть индукция, все равно
каким способом оно установлено: прямым
ли обобщением наблюдавшегося
(индукцией в собственном, узком смысле), или
дедукцией из более общих положений, или
тем «естественно-научным методом», в
котором «индукция» в узком смысле
(распространение известного на неизвестные,
сходные с известными в некоторых
отношениях, случаи) является лишь первой и
последней ступенью (установление
эмпирических единообразий и
распространение на все сходные «случаи» объясняющего
наблюденное закона*6.
7. В силу этой неотчетливости Милль
несправедливо оттесняет в естественно-на-

38
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
учной методологии на второй план
гипотезы. Гипотезы суть не только последние
предположения в известных отделах
знания; они суть необходимая стадия
всякого процесса объяснения, всякого
идущего вглубь истолкования явлений. В споре
между Миллем и Юэлем по вопросу о
гипотезах, несомненно, Юэль гораздо ближе
к истине. Дело в том, что понимание
индукции как только простого
распространения наблюдавшегося на ненаблюдавшиеся
случаи дает совершенно неверное
представление о (естественно-научном)
познании, представляя последнее, так сказать,
в одной плоскости, в двух только
измерениях. Целое этого познания имеет еще
и глубину, так как прямо наблюдающиеся
единообразия всегда суть результаты
других, глубже лежащих; те, в свою очередь,
сводятся опять на какие-либо еще более
основные законы и т.д. И сам Милль
хорошо это знает, как это видно из всего его
учения об «объяснении законов», из
тщательного различения им законов
эмпирических и основных (или «законов
природы») и т. п. Но этот процесс объяснения
законов, процесс придания «глубины»
целому познанию совершенно выходит за
пределы «индукции», как простого обобщения
непосредственно «наблюдавшегося». В
связи с этим Милль недостаточно осторожен
и в терминологии: много раз говорит он
о «наблюденных законах», о законах, как
результатах наблюдения, забывая, что
такие выражения (и то неточно) применимы
лишь к тому, что установлено индукцией
в первом из двух указанных смыслов.
8. Подобным же образом двоится у
Милля и его понятие причинности. С
одной стороны, причинность есть просто
известного рода (всеобщая и безусловная)
последователность, и никаких
«производящих», или «деятельных» причин нет.
Однако, с другой стороны, когда Милль
приходит к своему интересному и очень
важному учению об «объяснении законов»,
оказывается, в сущности, что те более
основные законы, на которые сводятся законы
производные, не отличимы — в их
отношении к этим последним — от того, что
обычно называют причинами. И попытка
Милля опровергнуть это (стр. 370)
указанием на то, что производные законы суть
«частные случат законов основных, не
кажется нам (в этой связи) убедительной:
ведь сплошь и рядом законы вторичные
настолько отличаются по своему
содержанию от лежащих в их основе законов
первичных, что вряд ли могут считаться
просто их частными случаями. Напр., смерть
человека от обусловленного
артериосклерозом разрыва сосуда в мозгу вовсе не есть
«частный случай* какого-либо из
«основных» законов, действия которых здесь
проявляются: ни закона отложения солей в
сосудах, ни законов хрупкости их, ни какого-
либо другого подобного закона. Это
совершенно новый факт, могущий, конечно,
иметь причины, но не являющийся просто
частным случаем более общих законов.
В общем Милль хочет принципиально
стоять на точке зрения понимания
причинности только как известного рода
последовательности. Однако уже
разграничение простых последовательностей
(более или менее общих) от
последовательностей (всеобщих и) безусловных показывает,
что Миллю необходим даже для его
понимания причинности, анализ условий более
или менее общих и всеобщих
последовательностей37. А что такое «причина», как
не совокупность условий явления, по
теории самого Милля? Следовательно, всякое
установление истинной причинной связи
предполагает рассмотрение причин
данной последовательности, и, следовательно,
Милль не может выдержать своей
принципиальной точки зрения.
Милль подчеркивает (гл. X кн. IV, § 8,
примеч.), что «Конт никогда и не думал
отрицать законности исследования всех
причин, доступных изучению человека». Но
несомненно, что теории причинности как
Конта, так и самого Милля не объясняют
«законности» такого процесса.
И здесь у Милля встречаются промахи
в терминологии, объясняемые неясностью
и неполнотой его теории. Он не раз
говорит о «наблюдении причин» и т. п. Так
как, строго говоря, все причины
устанавливаются вовсе не обобщением наблюда-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
39
емого (таковое дает лишь эмпирические
единообразия, а не причинные законы),
а тем сложным естественно-научным
процессом, который Милль называет
«дедуктивным методом», то о «наблюдении»
причин не может быть и речи. Все причины,
везде и всегда, скрыты от нас, и мы
добираемся до них, идя за явления, строя
объясняющие гипотезы и затем проверяя
их... Милль же, по-видимому,
предназначает свой «дедуктивный метод» лишь для
«более сложных явлений», не замечая
того, что приблизительно таков общий метод
естественно-научных объяснений.
9. Мы не в состоянии сколько-нибудь
исчерпать всех весьма интересных и
важных вопросов, возникающих в связи с
«Системой логики» и развитой в ней теорией
индукции. Мы остановимся здесь еще лишь
на двух пунктах: на «четырех методах
опытного (или экспериментального)
исследования» и на «дедуктивном методе».
Известные «четыре метода опытного
исследования» представляют собой, по Миллю
(стр. 323), «единственно возможные
способы опытного исследования, или прямой
индукции a posteriori в ее отличии от
дедукции»... Так ли это? Действительно ли
это только методы прямой индукции?.. Как
мы сейчас покажем, это не так, и
неясность теории Милля в этом пункте зависит
опять-таки от того, что он не
разграничивает двух имеющихся у него понятий
индукции: как простого обобщения
наблюдаемого и как естественно-научного метода
в его целом.
Четыре метода опытного
исследования, будучи применяемы в процессе
прямой индукции a posteriori, приводят к
установлению простых единообразий
наблюдаемого, или «эмпирических законов».
Конечно, всякое естественно-научное
исследование начинается с установления таких
единообразий; но оно идет и дальше их.
Оно составляет объяснительные гипотезы
(применяя при построении их весьма
разнообразные и подчас очень сложные
приемы), дедуцирует те следствия этих
гипотез (говорящих о всегда скрытых от нас
процессах причинной связи), какими
каждая гипотеза должна выразиться на
поверхности явлений, в плоскости
непосредственно наблюдаемого, и наконец,
проверяет эти гипотезы сопоставлением этих
дедуцированных следствий с данными
непосредственного опыта. И эта проверка
совершается при помощи именно
«четырех методов опытного исследования».
Таким образом, эти методы суть не только
«единственно возможные способы прямой
индукции a posteriori*; они применяются
на двух стадиях естественно-научного
процесса: при установлении единообразий
непосредственно наблюдаемого и при
проверке объяснительных гипотез. И это
второе их применение имеет особенно
важное значение, так как все истинные
«законы природы» устанавливаются этим
сложным методом.
Милль, конечно, не отрицает этого,
Мало того, в одном месте (стр.757, прим. 10
к гл. X кн. III) он говорит даже, что
известный опыт, как «любой вообще
эксперимент, может служить только для проверки
дедуктивного заключения» (lean only serve,
as any experiment may, to verify the
conclusion of a deduction). Но дело в том, что эта
функция методов опытного исследования
не вошла в общую формулу их значения
и применения, осталась в стороне, как
некоторый не охваченный системой,
изолированный факг.
Переходим к вопросу о «дедуктивном
методе».
10. Как совершенно справедливо
указал проф. М. И. Каринский
(Классификация выводов. СПб, 1880. С.46), «Милль
яснее других сознал важность для всякого
рода знания процессов дедуктивных и
сделал попытку объяснить их без
признания за силлогизмом значения
выводного процесса». Действительно, Милль много
раз и настойчиво указывает на огромные
преимущества этого метода и
подчеркивает, что при будущем идеальном
состоянии науки этот метод будет
единственным «органом» знания, что и сейчас уже
он применяется всеми достигшими
большего или меньшего совершенства науками
и должен быть систематически применяем

40
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
и науками более отсталыми, в том числе
особенно «науками нравственными».
«Общераспространенное мнение, — говорит
Милль (стр.356), — что настоящими
методами исследования вопросов
общественной жизни являются методы бэконовской
индукции38, что истинным руководителем
служит здесь не умозаключение из общих
положений, а специальный опыт, —
воззрение это со временем будут приводить,
как один из самых несомненных
признаков низкого развития спекулятивных
способностей в ту эпоху, когда подобное
воззрение могло пользоваться признанием».
И когда и в этой области будет признан
всеми дедуктивный метод, «ни одна важная
отрасль человеческой деятельности не
будет более предоставлена на произвол
эмпиризма и ненаучных догадок», —
говорит Милль в конце гл.Х кн. VI. Он не раз
и в других местах обращается против
эмпиризма бэконовского типа (напр., гл. V
кн. VI, § 5) и посвящает этому еще целую
главу (гл. VII кн. VI).
И вот, чтобы бороться этим
односторонним, слепым, бессмысленным
эмпиризмом, Милль и выдвигает «дедуктивный
метод», как такой, который привел, по его
мнению, к величайшим открытиям в
естествознании последних трех столетий, а
теперь должен реформировать и область
«наук нравственных». В этом пункте
собственно и прикрепляется логическая
система Милля к тому основному мотиву,
который побудил его к написанию
сочинения, — к стремлению указать правильные
методы для обществоведения. Весь
сделанный им анализ логических процессов
приводит к «дедуктивному методу», как
наиболее плодотворному и могущественному
средству для развития знания, — и этот же
метод в двух его разновидностях
(«физического, или конкретно-дедуктивного» и
«исторического, или обратно-дедуктивного»)
он рекомендует и для нравственных
наук, решительно отвергая как метод узкого
эмпиризма («химический»), так и
прямолинейное доктринерство столь же узкого
дедуктивного («геометрического») метода.
Конечно, для Милля всякая дедукция
есть все же в своей основе индукция (гл. IV
кн. II, § 5). Однако тот, кто захотел бы
понять логику Милля исключительно как
систему «прямой индукции a posteriori», не
уловил бы в высшей степени характерной
черты ее. Своеобразность теории Милля
состоит в том, что он прямой, так
сказать, голый «опыт» отодвигает на второй
план сравнительно с «дедуктивным
методом», понимая последний все же как очень
усложненную и замаскированную
индукцию; но эта миллевская индукция далеко
не то, что простые обобщения из «опыта»,
из «непосредственно наблюдаемого», — он
старается методически ее обосновать,
урегулировать ее целой системой правил и
завершить «дедуктивным методом», как ее
высшим проявлением.
При этом, отвергнув ранее особый,
специфический характер наук математических,
признав их дедуктивный метод простой
иллюзией, Милль далеко не может
использовать всей той существенной помощи,
какую могла бы оказать математика
желательному для него
индуктивно-дедуктивному методу наук естественных. Милль
касается этого пункта, но не дает ему сколько-
нибудь полного освещения.
11. В сущности, у Милля под общим
названием «дедуктивного метода»
объединяются два далеко не тождественных
научных процесса: во-первых, дедуктивное
установление законов сложных явлений на
основании ранее нам известных законов
тех простых явлений, из которых состоят
эти сложные явления, и во-вторых,
построение и проверка «объяснительных
гипотез», т. е. установление тех или иных
новых, ранее совершенно неизвестных
законов, лежащих в основе эмпирических
единообразий. Несмотря на известное
сходство этих двух методов во вторых их
половинах (дедуктивное вычисление следствий
и проверка), они решительно отличаются
друг от друга своими первыми
половинами: в первом случае мы имеем
суммирование ряда готовых, ранее установленных
законов, во втором — предположительное
установление нового закона. Милль,
вообще недооценивающий значение гипотез
в научной методологии, недостаточно от-

Джон Стюарт Миллъ (1806-1873) и его «Система логики»
41
мечает это различие и не характеризует
вполне отчетливо второго типа
«дедуктивного метода». Но несомненно, что он часто
имеет в виду и его (напр., в 5 6 гл. IX кн. III,
где он говорит, что «в сложных
исследованиях редко бывает возможно идти дальше
первых ступеней, не пользуясь и
дедукцией, и временной помощью (курсив мой. —
В. И.) гипотез»). Как нам кажется, это
смешение (как и недооценка значения
гипотез) и помешали Миллю признать в его
«дедуктивном методе» общий и основной
научный метод естественных наук.
7. Книга VI «Системы логики»:
логика «нравственных наук»
Д С. Миллъ трвый сделал попытку
создать систематическую логику
наук о духе.
Г. Риккерт.
Границы естественно-научного
образования понятий /
Рус. пер. А.Водена. СПб., 1904.
С. 193
1. Переходим к Книге VI «Системы
логики». Эту последнюю Книгу своего
трактата Милль посвящает анализу некоторых
проблем логики того, что он называет
«нравственными науками» (the moral sciences).
Термин этот Милль понимает очень
широко, объединяя под ним все то, чему одни
мыслители дают в настоящее время имя
«наук о духе», а другие — «наук о культуре».
В составе «нравственных наук» мы
находим у Милля, прежде всего, психологию,
или, как ее иначе обозначает Милль
(употребляя термин, введенный Юмом), «науку
о человеческой природе»39. С
психологией тесно связана у Милля основанная на
ней «этология», или «наука об
образовании характера» (the science of the formation
of character). Это — «конкретная», в кан-
товском смысле, наука, соответствующая
«абстрактной» науке — психологии:
психология стремится устанавливать основные
единообразия (или «законы природы») в
области духа, тогда как этология
дедуктивно (Милль часто называет этот
познавательный процесс методом a priori; это то
значение термина a priori, которое Конт
отличает от основного, гносеологического,
как относительное a priori) выводит
законы образования характера и формы
характеров. Этология пользуется при этом
комбинациями основных психологических
законов и имеющихся налицо в каждом
данном случае конкретных обстоятельств,
специфицирующих общие законы,
придающих характеру его индивидуальный
отпечаток. Частным видом этологии является
у Милля общественная психология —
«политическая этология, или наука о
национальном характере», составляющая
переход к следующей, второй отрасли
«нравственных наук». Этой второй их
отраслью является «наука об обществе» (the
science of society), или «общественная наука»
(the social science), — Контова «социология»
(этот последний термин Милль
употребляет сравнительно редко)40. Общественная
наука, как и у Конта, распадается у Милля
на «социальную статику», или науку о
сосуществованиях общественных явлений, и
«социальную динамику», или науку о
последовательностях общественных явлений.
Материал для социологии дает
история, устанавливающая — на основании
изучения действительного развития
человеческих обществ — «эмпирические законы» в
этой области. «История, при разумном ее
изучении, — говорит Милль, — дает
эмпирические законы общества. Задача же
общей социологии заключается в том, чтобы
проверить эти законы и связать их с
законам человеческой природы посредством
дедукций, показывающих, что таких
именно производных законов и надо было
ожидать в качестве следствий тех основных
законов». Таким образом, та группа
«нравственных наук», которой касается Милль
в Книге VI, принимает вид некоторого
целого, основой которого является общая
психология; опирающиеся на эту
последнюю индивидуальная и национальная
этологии дают почву для общей социологии...
Эти три слоя знаний вытекают друг из
друга по принципу отношений общего к
частному: этология строится дедуктивно из
психологии, социология — из
национальной этологии. Однако навстречу этому де-

42
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
дукгивному движению мысли идет
индуктивное — со стороны истории. История
выбирает из отдельных изученных
процессов общественного развития их
сходные черты и внутренние отношения и
связи, формулируя «эмпирические законы».
Заканчивается же все установлением
связей между этими эмпирическими
законами и ранее дедуктивно выведенными (из
этологии и психологии) принципами
социальной науки. В этом процессе
связывания эмпирических законов общества с
общими положениями социологии должно
оказываться возможно более полное
согласие между ними: эмпирические
законы должны быть таковы, что именно
таких «производных единообразий» и
нужно было ожидать в данном случае, — эти
производные единообразия должны
хорошо объясняться принципами социологии,
должны вполне на них сводиться. В свою
очередь, и общие принципы социологии
должны в этом согласии их с тем, что
обобщено из исторических фактов,
находить себе проверку, новое подтверждение и
оправдание. Само собой разумеется, что —
если в каком-либо случае окажется
невозможным связать эти два порядка
обобщений — необходимо будет предположить,
что либо тот, либо другой ряд их
установлен ошибочно, и заняться пересмотром
обоих.
В этом и состоит суть важнейшего из
«четырех методов социальной науки»,
устанавливаемых Миллем, — метода «обратно-
дедуктивного», или исторического.
Это учение о четырех методах
общественных наук принадлежит к весьма
ценным частям «Системы логики». В нем
отчетливо сказываются те же черты, которые
мы отмечали у Милля и раньше:
стремление выйти из узкого эмпиризма, из
догматического, не анализирующего доверия в
каждом отдельном случае к «опыту»,
стремление придать более широкое основание
научному методу, ввести в него — под
именем «дедуктивного метода» — весь
сложный аппарат современной науки,
стремление связать друг с другом при помощи
процесса «объяснения» различные «планы»
или плоскости знания, сделать из него
единое, внутренне согласованное целое.
Стоит обратить внимание на нападки
Милля (в гл. VII кн. VI) на «химический или
экспериментальный метод» в
обществоведении, чтобы согласиться с этим. С
другой стороны, и «геометрический или
абстрактный» метод в социологии не
находит себе сочувствия у Милля: он
ставит ему в вину узость его предпосылок,
стремление упрощать объяснения,
непонимание того, что «среди этих, наиболее
сложных и потому наиболее изменчивых,
явлений нет ни одного, которое не
находилось бы под влиянием бесконечного
количества сил, которое не зависело бы
от соединения весьма многих причин».
Таким образом, пригодными методами в
социальной науке остаются лишь два:
метод «физический, или
конкретно-дедуктивный», исследующий «различные разряды
социальных фактов, поскольку они (в
общем, непосредственно и в первой
инстанции) зависят от различных родов причин»,
и дающий начало «особым и отдельным,
хотя и не независимым одна от другой,
отраслям или областям социологического
умозрения» (типом такой отрасли может
служить теоретическая политическая
экономия, исходящая из предположения, что
действия людей определяются их
стремлением к богатству) и «обратно-дедуктивный,
или исторический метод», о котором мы
уже сказали выше.
2. Историю, как науку, Милль
понимает, как мы видели, в том смысле, который
теперь получил название «номотетическо-
го»: задача истории — «установление
эмпирических законов общества». Конечно,
Милль не стал бы отрицать, что такое
установление, возможное, согласно его
воззрениям, только путем индукции или
обобщения, осуществимо лишь на основе того
материала, какой добыт детальным
изучением отдельных циклов общественной
жизни прошлого, отдельных цепей событий
и состояний общества, отдельных
исторических моментов и связей между ними.
Так, вскользь он говорит, например, что
«обобщения относительно скорости
общественного прогресса могут быть либо де-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
43
Аудированы из особых условий, в которых
находилась данная часть человечества,
либо установлены на основании фактов ее
истории», отделяя, таким образом,
«факты истории» от возводимых на их
основании обобщений. Подобного же рода
разграничение устанавливает Милль и в
другом месте, где он замечает, что в
последнее время «истинно научные мыслители
стали стремиться связывать факты
всеобщей истории посредством теорий: и к
общей системе социальной науки все
предъявляют требование, чтобы она объясняла
главные исторические факты»...41
Однако, несомненно, что для Милля «факты
истории» — то единичное,
неповторяющееся и индивидуальное, из чего состоит
собственно «история», — имеют значение
лишь материала для обобщений, для
«законов» общественной жизни:
самостоятельного значения он им не придает, —
«смысла истории» он в них не ищет. Для него
единственным «смыслом» истории
является та система общих положений
социологического характера, которая, быть может,
будет выработана на основании
материала исторических фактов. В этом смысле
Милль смотрит на историю, конечно, «но-
мотетически». Для него вопросы о том, как
именно «пишется история», как
устанавливаются сами «факты истории», как
надо понимать вообще исторические факты,
исторически единичное, индивидуальное,
стоят совершенно на заднем плане.
Почти все, что Милль творит по вопросам
обществоведения, относится, в сущности,
к социологии и к опирающейся на
социологические основы политике, а не к
«истории» в собственном смысле, — хотя, как
и многие другие писатели, Милль
недостаточно точен в своей терминологии и
иногда говорит об «истории» и
«историческом» там, где ему следовало бы применять
другие термины. Это заметно особенно
в гл. XI кн. VI «Системы логики», где Милль
касается социологических воззрений Бок-
ля. Сам Милль никогда не занимался
историческими исследованиями, и эта
глава, содержащая некоторые «разъяснения
относительно исторической науки»,
должна, конечно, вызывать много возражений
со стороны специалистов-историков.
Несколько своих заметок я позволил себе
поместить в виде подстрочных
примечаний к этой главе. Несмотря на недостатки
в весьма существенных пунктах, присущие
взглядам Милля по логике «исторических
наук», за ним остается признанная и Рик-
кертом (антиподом Милля в данной
области) большая заслуга «первой попытки
создать систематическую логику наук о
духе». Кроме того, по нашему убеждению,
теперешняя реакция (связанная
преимущественно с именем того же Риккерта)
против «номотетического» понимания
общественного процесса сама страдает
сильными преувеличениями, и «номотетический»
элемент в истории, на почве которого
стоит Милль, должен сохранить еще
большую долю своего значения. Таким
образом, и эта основная тенденция Миллевой
«логики нравственных наук»
представляется нам ценной и долженствующей
сохраниться и в дальнейшем развитии науки.
Ниже мы еще раз коснемся этого
вопроса, а сейчас сделаем несколько замечаний
о другой, важной для теорий Милля,
проблеме — о проблеме свободы воли.
8. Проблема свободы воли
в «Системе логики» Д. С. Милля
1. Хотя Милль стоит в вопросе о
свободе воли на точке зрения детерминизма
(психологического), однако столь
характерное для него чутье действительности и
в данном вопросе предохраняет его от
односторонней крайности. Он старается
отдать должное и теории «свободы воли». Вот
что говорит Милль по этому вопросу.
«Учение о свободной воле обращало
внимание как раз на ту долю истины,
которую упускал из виду термин
„необходимость": а именно, на способность духа,
с своей стороны, содействовать
образованию своего собственного характера; оно
давало своим приверженцам гораздо
более близкое к истине практическое
чувство, чем какое обыкновенно
существовало... в душе нецесситарианцев. Последние,
быть может, в большей степени сознавали
важность того, что одни люди могут
сделать для образования характера других42]

44
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
но учение о свободной воле развивало в
своих сторонниках, по моему мнению,
более сильное сознание важности
самовоспитания» (гл. II кн. VI, § 3). И в другом
месте: «Правильно понятое учение о так
называемой „философской необходимости"
заключается просто в следующем: раз нам
даны, во-первых, мотивы, действующие на
душу известного индивидуума, а
во-вторых, его характер и настроение, то
можно безошибочно заключить о том, как он
будет действовать. Другими словами, если
мы в совершенстве знаем человека и если
нам известны также все побуждения, под
влиянием которых он находится, то мы
можем предсказать его поведение с такой
же уверенностью, с какой мы
предсказываем всякое физическое явление... Ни один
человек, уверенный в том, что ему вполне
известны обстоятельства данного случая и
характеры имеющих отношение к этому
случаю лиц, не затруднится предсказать,
как поступит каждое из них... Мы
чувствуем себя не менее свободными от того, что
люди, близко нас знающие, вполне уверены
в том, как мы захотим действовать в том
или другом частном случае... Мы можем
быть свободными, и в то же время у дру-
гих^ могут быть основания быть
совершенно уверенными в том, какое именно
употребление сделаем мы из своей
свободы» (гл. II кн. VI, §2).
Как видно из подчеркнутых мною
мест, Милль вполне отчетливо намечает
то основное различение, которое
необходимо проводить в пределах этой
проблемы: «одни люди» и «другие»; «мотивы,
характер и настроение известного
индивидуума» и «данность их нам»; «мы» и
«люди, близко нас знающие»; «мы» и «другие»
и т.д. Эти выражения Милля, как нам
кажется, верно указывают то направление,
в каком должны идти попытки более
широкого освещения этого вопроса. Однако
Милль не развивает их в достаточной
степени, а потому несколько пояснительных
замечаний будут здесь, вероятно, не
лишними. Мы выскажем их, не касаясь
литературы этого, столь много обсуждавшегося
вопроса.
2. Сторонники свободы воли говорят,
что, если человек всегда во власти
неведомо как, без его сознательного участия
возникающих в нем, мотивов, если он не в
состоянии самостоятельно, от себя начинать
новые причинные ряды, то он не может
быть ответственным за строй своего
характера и за свои поступки. По мнению
сторонников этого учения, с точки
зрения детерминизма нет места для
понятий вины, ответственности; непонятны
такие психологические состояния, как
раскаяние, угрызения совести и т. п.; наказание,
говорят они, есть искупление
совершенного преступления, неиспользования
человеком его свободы, — оно налагается
«за грех» — quid pecccatum est.
Без признания обусловленности
мотивами всех человеческих действий,
возражают сторонники детерминизма,
ответственность и наказание не имеют
смысла и не должны иметь места. Наказание
и угроза им есть весьма существенный
мотив к тому, чтобы удержать человека
от проступка представлением
нежелательных для него последствий такового
проступка. Раз человек свободен от
определения его воли мотивами, раз он может
действовать, вполне отрешаясь от
мотивов, какой смысл грозить наказанием?
Какой смысл применять средство, действие
которого не имеет всеобщего и
необходимого характера и может быть совершенно
отменено «свободной» волей? Чтобы
наказание не потеряло смысла, оно должно
иметь необходимое влияние на волю,
удерживая ее от нарушения закона:
наказывают для того, чтобы человек не грешил, —
ne paccetur.
Уже из этих только соображений, не
касаясь других, видно, что обе спорящие
стороны имеют весьма серьезные
теоретические основания, коренящиеся в таких
фактах индивидуального сознания и в
таких принципах практической
деятельности человека в общественной обстановке,
которые имеют общепризнанный и
несомненный характер. А раз это так, то
причина спора должна лежать в неполной вы-
ясненности тех понятий, о которых идет

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
45
речь; а потому и освещение вопроса
должно идти через анализ этих понятий.
3. Прежде всего, в настояще время
философия выяснила то, на что вскользь
указал и Милль: а именно, что теории
свободы воли и детерминизма
(психологического) связаны с двумя основными и не
сводимыми всецело друг на друга точками
зрения на действительность. Теория
свободы воли связана с точкой зрения
непосредственного переживания деятельности,
пребывания в самом жизненном потоке;
теория детерминизма есть точка зрения
объясняющего созерцания,
теоретического истолкования. Первая есть точка зрения
практика, жизни; вторая — точка зрения
теории, науки.
Действительно, пока мы переживаем
самый процесс действования, пока мы еще
не имеем законченного решения,
определившегося результата всего влияющего
на нас сложного сплетения мотивов, до тех
пор у нас причинного отношения этой
совокупности мотивов к имеющему
состояться решению (в его полном виде) еще нет;
у нас есть лишь «причина», но «следствия»
еще нет, и суть в том, что мы никогда
не можем предсказать, каково именно оно
будет. Когда же решение состоялось,
когда причинное отношение закончено, мы
признаем его «необходимым» результатом
причин, но не потому, чтобы мы могли его
раньше предсказать, а потому, что мы
признаем всякое решение, всякий исход
борьбы мотивов необходимым, раз он
действительно имел место. Раз это произошло,
значит, это и было необходимым
следствием данного сочетания предыдущих
причин. Теория детерминизма просто
прилагает ко всему действительному категорию
необходимости, санкционируя
«причинности» все, что происходит, разрешая этим
путем, как слишком снисходительный
пастырь, все грехи. И в сфере объяснения
законченных процессов теория эта
безусловно права: все происходящее мы, по
самому строю нашего мышления, можем
мыслить не иначе, как необходимым. Однако
присмотримся несколько ближе к самим
процессам действования и к тому, как мы
познаем их и их мотивы.
Что характерно для «свободы воли»?
Конечно, не «произвольное» предпочтение
одного из готовых, уже наличных мотивов
другому; такое предпочтение всегда само
есть выражение, результат известного
мотива: а именно, более высокой оценки
нами (по каким бы то ни было основаниям)
того мотива, которому мы в данном
случае отдаем предпочтение, и вытекающей
из этого решимости действовать
согласно этому предпочитаемому мотиву. Такое
положение дела не противоречит
детерминистической концепции, так как она
вполне признает, что мы можем отрешиться
от всякого определенного, готового мотива
в пользу какого-либо другого; она
утверждает лишь то, что мы никогда не можем
быть свободны от мотивов вообще, не
можем действовать без всякого мотива (если
не одного, так другого). Иначе говоря, она
утверждает, что мы не свободны от
мотивов, если брать их собирательно, но
свободны от каждого из них в отдельности,
т. е. если брать их распределительно.
Характерная и основная черта
«свободы воли» состоит не в этом: она
кроется в постоянной, непредусмотримой и
неограниченной (потенциально)
возможности возникновения новых мотивов,
могущих совершенно изменить то решение,
которое намечалось под влиянием мотивов
прежних. А эта возможность
возникновения новых мотивов коренится в
творческом, постоянно преобразующем,
постоянно растущем и нарастающем характере
деятельности сознания. «Причину» и
«следствие» в физической области можно
рассматривать, как два момента того или
другого процесса, с одной стороны,
тождественных друг другу (поскольку причина
«превращается» в следствие — без при-
вхождения какого-либо нового
обстоятельства), с другой — отличных друг от друга
(поскольку это два раздельных момента
процесса, а не простое продолжение
первого момента). В психологической же
области момент тождественности причины
и следствия то и дело отступает
совершенно на второй план или даже вовсе исчеза-

46 Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
ет, и мы получаем особую, «психическую»
причинность, где причина отнюдь не
тождественна со следствием, но где, как можно
доказывать, следствие, тем не менее,
«безусловно и всеобще предшествуется»
причиной, взятой в абсолютной совокупности
всех ее элементов. И вот, в силу этого
обстоятельства, сам человек никогда не
может вполне знать своего характера, — он
не может заранее сказать, как он будет
действовать в том или ином случае, какие
новые соображения, какие неожиданные
точки зрения, какие непредвиденные
мотивы откроются перед ним при решении
той или другой задачи, на что его сил
хватит, на что нет, чего он сможет достичь
и от чего ему придется отказаться.
Действовать возможно, только глядя вперед, только
«дерзая» и повинуясь неустанно зовущему
голосу активной стороны своей природы,
а никак не оглядываясь назад, не
высчитывая ранее сложившиеся мотивы и
силы своей личности: новые силы и
мотивы являются в самом процессе действо-
вания. Теоретически рассматривающая
деятельность человека отделена в этом
отношении непроницаемой стеной от его
живой и непосредственно переживаемой,
творческой активности, и кто действует
только по подсчету своих наличных
мотивов, не принимая в расчет своих
творческих, в том «мертвый побеждает живого».
И в психической сфере есть
функция, дающая возможность фактически
проявиться этой преобразующей, творческой
деятельности: это функция «задержки»...
Когда мы стоим перед тем или другим
поступком, мы можем, конечно, действовать,
повинуясь первому пришедшему в наше
сознание мотиву; мы можем сказать, что раз
у нас явился такой мотив, значит, именно
к такого рода решению вопроса мы
предопределены строем наших мотивов, всем
складом нашей личности и организации,
всем нашим прошлым и т.д. Так именно
рассуждал несчастный герой романа Поля
Бурже «Le disciple» («Ученик»), наделавший
скверных поступков и потом искавший
себе успокоения в совершенно неправильно
им понятом «детерминизме». Он забывал,
что для него не было никакой
необходимости действовать, повинуясь первым
явившимся в его сознание мотивам, что
он мог эти первые мотивы оценивать, мог
отложить свое решение, обдумать вопрос
со всех доступных ему точек зрения,
привести его в связь со всем остальным
содержанием своей личности, мог искать иных
мотивов, — и в результате всего этого,
несомненно, явился бы целый ряд новых
побуждений, которые могли бы заставить
его поступить иначе, чем как он поступил
на самом деле.
«Никто не знает вполне самого себя»...
Конечно, можно сказать, что свобода
состоит в зависимости только от самого
себя, от всех особенностей строя своей
собственной личности. Но дело в том, что
этот «строй» мы составляем всей нашей
сущностью, а не сознаем его в качестве
объекта... Конечно, частично мы
опознаем себя и иногда в значительной мере
объективируем перед своим сознанием
нашу собственную личность; но это бывает
лишь post factum, в результате
закончившихся процессов действования. Но во всем
целом, в основном творческом зерне
нашей личности, в тех неизведанных и нами
самими не подозреваемых возможностях,
которые в нас скрыты, мы себя опознать
не можем. А отсюда, действовать можно
только по «императиву», зовущему вперед,
а не по причинности механического типа,
связывающей нас с тем, что остается
позади, — уже просто потому, что эта
причинность в ее полном виде нам неизвестна.
4. «Психическая» причинность имеет
коренным образом иной характер, чем
причинность собственно физическая, или
механическая. В то время, как последняя
понимается нами в виде одного, простого
факта перехода от предыдущего фазиса
процесса к фазису последующему,
психическая причинность имеет гораздо более
сложный характер. Если нам предстоит
решить вопрос относительно того, как нам
поступить в том или другом важном
случае, то первой неизбежной стадией
процесса будет всестороняя оценка
положения дела, оценка самого этого случая. Уже
один этот процесс может быть до край-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
47
мости сложным, так как для такой оценки
может понадобиться помощь со стороны
всего нашего прежнего опыта, всего
научного знания, каким мы себя успели или
сможем вооружить, может понадобиться
участие всех наших установившихся
воззрений и убеждений, симпатий и
антипатий, — словом, всех сторон нашей
личности. Когда этот процесс закончен, мы
должны перейти к отысканию наиболее
желательного для нас (все равно, по каким
основаниям) образа действий. И эта стадия
может отличатся также любой степенью
сложности. Быть может, у нас уже готова
та или другая естественная, импульсивная
реакция. Мы можем ее задержать, обсудить
и оценить и, может быть, отвергнуть; мы
можем обратиться к нашим общим
принципам и верованиям и там искать
руководящих указаний, можем пересмотреть
ряд известных нам случаев, когда другие
люди поступали при аналогичных
обстоятельствах, можем предусматривать
результаты всех наших возможных решений —
вплоть до неопределенно далеких; такое
предусмотрение привлечет, в свою
очередь, к делу все наше общее, научное
познание (так как предусмотрение возможно
лишь на почве установленных или
предполагаемых единообразий) и т.д. и т.д.
И этот процесс мы можем проделывать
любое количество раз, причем отдельные
типичные звенья его могут чередоваться
самым прихотливым образом. При этом,
как мы говорили выше, в различных
местах этого процесса могут возникать
новые точки зрения, новые принципы,
которые опять-таки будут существенно
влиять на результат: на возможное наше
решение... Если может быть что-либо менее
похожее на «механическую» причинность,
то таковым надо признать именно такую
причинность — «психическую».
5. Все это не препятствует, однако,
нашим произвольным поступкам быть (при
их теоретическом анализе и объяснении)
зависимыми от нашей личности в ее целом
и от имеющихся в нашем сознании и под
«порогом» его мотивов — как уже прежде
сложившихся, так и образовавшихся в
данном процессе обсуждения и выбора. Точно
так же не мешает это и тому, чтобы в
области произвольной деятельности
человека можно было найти известную
правильность, известный единообразный строй,
известные «законы духа». Вообще, в этом
отношении разница между областью наук
о внешней природе и науками о духе лишь
в степени, а не в самом существе.
Действительно, указанный выше
сложный процесс произвольного действования
имеет место лишь в сравнительно немногих
наиболее трудных и ответственных случаях
человеческой деятельности; огромное же
большинство поступков человека
обусловливается гораздо меньшим количеством
факторов и гораздо более элементарными
их комбинациями, а отсюда и
специфические черты психической причинности,
в том числе и непредусмотримость
следствий, выражены в них несравненно
слабее. К тому же всякое повторение — даже
весьма сложных актов — немедленно ведет
к выпадению многих факторов и звеньев
процесса и к «механизации» волевого
действия.
Далее, если бы в психических актах не
было единообразий, была бы невозможна
никакая житейская практика, так как
последняя одним из своих необходимых
оснований имеет предусмотрение реакций
и поступков других человеческих существ.
Не была бы возможна и психология, как
наука. Таким образом, уже простое
существование психического обмена между
людьми и психологии как
«генерализирующей» науки являются неопровержимыми
свидетельствами в пользу того, что и
психической области присущ элемент
закономерности. И против этого, конечно, не
станет возражать ни один сторонник
свободы воли.
Надо заметить, что психология
устанавливает «законы» не только в виде
простых форм, или неопределенных
тенденций (вроде, например, «законов
ассоциаций», если их брать в их общих
формулах). Множество «вторичных»
единообразий, как формулированных психологией,
так и составляющих содержание «такта»,
«житейского опыта», «знания света и лю-

48
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
дей» отдельных личностей, с весьма
значительной достоверностью, точностью и
детальностью предусматривают психические
явления.
С другой стороны, и в области
явлений физических и биологических
предвидение возможно также лишь в известных
границах, имеющих принципиально тот же
характер, какой они имеют и по
отношению к фактам психическим. Как мы
говорим, что росток известного дерева,
попавший под асфальт тротуара, либо погибнет,
либо пробьет себе путь на воздух сквозь
асфальт, либо выйдет на свет где-нибудь в
стороне, где почва не покрыта асфальтом,
и что тот или другой исход будет зависеть
от природы дерева, от силы ростка, от всех
особенностей его положения под
асфальтом, от качеств и строения асфальта, от
погоды (количества влаги, тепла) и т.д. —
таким же образом мы можем предвидеть, что,
например, гнет над личностью поведет
либо к подавлению ее жизненных сил, либо
к бурному взрыву протеста, либо заставит
ее уйти так или иначе из-под этого гнета,
и что у слабой натуры будет иметь место
первый исход, у сильной — второй. И
если бы мы знали решительно все данные
каждого случая и могли оценить их силу и
предвидеть все их комбинации в течение
процесса, мы могли бы заранее сказать, по
которому из указанных типов пойдет
процесс и каким результатом он закончится.
Однако сделать это крайне трудно
(вернее, невозможно) даже и по отношению
к ростку дерева, пробивающемуся сквозь
асфальт, — и совершенно невозможно по
отношению к человеческой личности.
Сказать вполне определенно в каждом данном
случае, какую натуру надо отнести к
«слабым» и какую к «сильным», а также
предусмотреть, не может ли в данном случае и
у слабой натуры проявиться та или другая
форма «силы» или у сильной сказаться та
или другая «слабая» ее сторона, — можно
лишь весьма предположительно. И не
только в биологической области имеет место
такая «непредусмотримость»; аналогичное
мы находили и в сфере механических сил
и процессов. Конечно, мы можем
предвидеть вполне точно, что вода, вылитая на
пыльную дорогу, замесит на ней грязь, а
вылитая на раскаленную плиту, с
шипением поднимется в виде пара. Однако мы не
в состоянии предсказать совершенно
детально, какие именно формы примет
данная смесь воды и пыли, как распределится
по поверхности дороги, какова будет
форма клуба пара и т.д. Риккерт совершенно
правильно настаивает на
«неисчерпаемости», на «бесконечном многообразии»
всякой, даже малейшей, части телесного
мира; а ведь всякая такая часть есть результат
действия механических причин. И
несмотря на такую неисчерпаемость, а вместе с
тем и непредусмотримость всех деталей
физических явлений, никто, конечно, не
станет отрицать вполне научного
характера механического естествознания.
Подобным же образом обстоит дело
и с процессами психическими: известная
степень непредусмотримосги их
результатов (большая, конечно, сравнительно с не-
предусмотримостью явлений физических
и биологических) все же не отнимает
научного характера у «наук о духе». Само
психическое творчество имеет, в каждой
области духа, свои типические, более или
менее единообразные, а потому и преду-
смотримые (в известных границах)
проявления. Мы не всегда можем заранее
сказать, по которому из типов пойдет
процесс в каждом данном случае; но, прежде
всего, мы можем быть уверены в том, что
он пойдет либо по одному, либо по другому
из них; — чем уже значительно
ограничивается непредусмотримость его результата.
И мы можем предвидеть даже и то, по
какому типу пойдет процесс в каждом случае,
поскольку мы знаем, по крайней мере, все
важнейшие данные каждого случая
(включая и свойственные данному субъекту
приемы и типы творческого действования).
Эти соображения, в связи с
замечаниями о характере общественных явлений,
развитыми Миллем, дают, как нам кажется,
достаточную основу для признания
закономерности в области общественных
явлений.
Таким образом, как нам кажется, Милль
прав как в признании здравого зерна
учения о «свободе воли» и в указании той

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
49
точки зрения, с которой это учение
получает свое истинное значение и
оправдание, так и в общей идее о господстве
закономерности в психической жизни,
делающей возможными «нравственные науки».
Главный же пробел в этих теориях Милля
состоит в том, что он не анализирует в
достаточной степени «психическую»
причинность в ее контрасте с механической.
9. Вопрос о сущности истории
как науки по методологии наук
исторических
1. Проблема исторического познания
с давних, относительно говоря, пор была
у нас в России предметом самого живого,
жгучего интереса, — потому, конечно, что
она связана по существу с проблемой
общественного действования личности. Мы
имеем в нашей литературе несколько
обзоров и исследований по истории
общественных философий или «течений
исторической мысли». Назовем, кроме
«Философии истории в главнейших ее
системах» M. М. Стасюлевича, «Истории
политических учений» и «Политических
мыслителей древнего и нового мира» Б. Я.
Чичерина, ряд сочинений Я. И. Кареева, книгу
Р. Ю. Виппера «Общественные учения и
исторические теории XVIII и XIX вв. в
связи с общественным движением на Западе»
(2-е изд., 1908) и «Равные течения
русской исторической мысли» II. Я. Милюкова
(часть I), вышедшие недавно 3-м изданием.
Более или менее широкое
общественное значение вопросы о «сущности
исторического процесса» впервые
приобретают у нас в эпоху споров западников со
славянофилами. Вторая полоса занята
народничеством и созданной им «школой
субъективной социологии»; она отмечена
преимущественно сочинениями
П.Л.Лаврова, II. К. Михайловского и Я. И. Кареева.
Далее идет эпоха марксизма с выдвинутой
им теорией экономического материализма
и борьба против этой теории со стороны
представителей субъективной социологии.
Наконец, наступает период критики
экономического материализма и более
широкого влияния на нашу литературу того
движения, какое происходит за последнее
время в немецкой философии и
историографии. Здесь на первом плане надо
отметить труды Г.Риккерта и споры,
вызванные в Германии попыткой Лампрехта
создать новую теорию историографии.
Вместе с тем за последние годы — с
введением в программу историко-филологических
факультетов и других высших школ
курсов по «теории и методологии истории» —
у нас стали появляться общие,
систематические обзоры этой области — в виде
курсов лекций.
Небольшой (не совсем полный)
указатель русской литературы по философии
истории дан при переводе (г. С. Гессена)
книжки Г. Риккерта «Философия истории»,
вышедшем в 1908 г. Из литературы,
появившейся с того времени, мы укажем на
статью В. М. Хвостова «К вопросу о задачах
истории» (в «Сборнике статей,
посвященных В. О. Ключевскому», М., 1909),
исследование Я. Н.Алексеева «Науки общественные
и естественные в историческом
взаимоотношении их методов», М., 1912, а также
несколько университетских курсов теории
и методологии истории. Таковы:
«Методология истории» А. С. Лаппо-Данилевского,
вып.1 и II, СПб., 19Ю-1913; «Очерки тео
рии исторического познания» Р. Ю.
Виппера, M., 19П; изданный на правах рукописи
курс В. М. Хвостова «Теория исторического
процесса», М., 1910; «Теория
исторического знания» Я. II Кареева, СПб., 1913 (в этой
книжке дан полный список
историко-философских книг и статей автора).
В I выпуске «Методологии истории»
А. С. Лаппо-Данилевского дан
систематический обзор значительной литературы по
вопросам теории истории, распределяемой
автором на две группы: литературы,
формулирующей теорию исторического
знания с номотетической точки зрения и
строящей такую теорию с
идеографической точки зрения. К сожалению, автор,
сам склоняющийся, хотя и с некоторыми
оговорками, к «идеографическому»
пониманию истории, не выясняет достаточно
определенно точки зрения сторонников
«номотетического» понимания этой науки.
И перед читателем все время стоит вопрос:
что же именно они желают «обобщать»?

50
Джон Стюарт Милль (1806-1815) и его «Сиапема логики»
Ведь представляется очевидным, что
обобщать можно лишь сходное: аналогичные
общественные события или состояния,
параллельные циклы или периоды развития
и т. п. Но такие события, состояния и
периоды не лежат с самого начала готовыми
перед обобщающим историком: их нужно
прежде установить и изобразить во всех
их деталях, переработав для этого
материал источников, т. е. выполнив, казалось бы,
как раз ту работу, какую ставят своей
задачей историки «идеографического» типа.
И вот, если историки «обобщающего» типа
не считают нужным выполнение этой, на
первый взгляд, совершенно необходимой
стадии работы (стадии возможно
точного и детального изучения того материала,
из которого потом будут строиться
обобщения), то сам этот факт должен
составить интересную проблему.
Действительно, есть ли это какая-то непонятная
слепота и коренное непонимание, или же это
объясняется какими-либо другими
обстоятельствами: например, тем, что многие из
теоретиков этого направления были не
историками, а философами и социологами
(Конт, Д. С. Милль, Спенсер и др.), что они
обращали поэтому внимание лишь на одну
сторону целого научного процесса, более
им близкую и понятную, что они
пользовались иногда неточной терминологией
(напр., говорили об «исторических»
обобщениях, когда следовало говорить о
«социологических» и т. п.)
«Очерки теории исторического
познания» Р. Ю. Виппера обладают в высокой
степени тем качеством, которое немцы
называют anregend (хотя мы не можем
присоединиться к точкам зрения и оценкам,
даваемым автором философским
направлениям). Хотелось бы, однако, найти у
автора анализ основного понятия
исторической науки: понятия «исторического
факта или явления», и детальное установление
различных типов того, что называют
историческими фактами.
2. В последнее время вопросы
методологии общественно-исторического
познания вызывают весьма живой интерес
и привлекают внимание очень многих
исследователей. Особенно сильно повлияла
на подъем этого интереса борьба между
«номотетическим» и «идеографическим»
направлениями, ведущаяся с большим
жаром особенно в Германии. Виднейшим
представителем идеографического
направления среди не специально историков, а
философов, гносеологов и логиков
является, несомненно, Г. Риккерт, сочинения
которого, переведенные на русский язык44,
оказали значительное влияние и на
некоторых из русских мыслителей.
Риккерт неоднократно в своей
большой книге («Границы»...) полемизирует с
теми воззрениями, какие высказывает
Милль на логику того, что он называет
«нравственными науками». Больше того,
все соответствующие теории Риккерта
направлены против логики законов, логики
обобщений, — «естественно-научной
логики», т. е. той, которую считает
единственно возможной Д. С. Милль, и Риккерт
прямо называет в числе своих противников
«таких сторонников естественно-научного
универсального метода, как Конт, Милль,
Спенсер и их последователи»45. Поэтому,
несомненно, будут нелишними несколько
замечаний об отношениях между
воззрениями Милля и Риккерта в этой области.
Воззрения Риккерта на историю
изложены им всего подробнее в его большой
книге «Границы естественно-научного
образования понятий», отличающейся
характерными для этого выдающегося
мыслителя достоинствами: силой и
обстоятельностью анализа и той умственной
настойчивостью, которая заставляет его идти в этом
анализе возможно далеко и
предусматривать все возможные возражения. (Надо
заметить, впрочем, что во внешней форме
этой книги есть и немаловажные
недостатки: многословие, обилие повторений и
несколько извилистый и потому запутанный
ход рассуждения). Такая сложная,
обильная тонкими различениями и оттенками
мысли теория не допускает краткой
передачи. Основная суть ее сводится к попытке
создать, наряду с прежней, традиционной
«естественно-научной» логикой, видящей
сущность всякой науки в установлении
общих положений, другой логики, соответ-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
51
ствующей другому типу наук, — наук
исторических, или наук о культуре. Старая
логика действовала при помощи обобщения,
новая должна работать посредством
связывания единичного, индивидуального во все
более и более широкие целые; старая
логика хотела устанавливать «законы»,
общие отношения причинности, новая
должна понимать «смысл целого» и
отыскивать причинности «индивидуальные»,
неповторяемые; для старой на первом плане
было общее, единичное же имело
значение только безразличного самого по
себе «экземпляра», подходящего под общее
понятие, для новой сама суть
действительности в индивидуальном, неповторяемом,
имеющем специфическую ценность и
отбираемом из массы материала по
принципу «теоретического отнесения к
ценности»46. Таким образом, Риккерт резко
противополагает «генерализирующему»
естествознанию «индивидуализирующие»
науки о культуре, отождествляемые им с
историей.
Правда, затем ему приходится смягчить
столь резко выставленное им вначале
противоположение: оказывается, что и в
науках о природе есть отделы, либо
изучающие индивидуальные вещи, либо
прослеживающие «историческое» развитие в тех
или других областях бытия, и, напротив,
в науках о культуре есть части, имеющие
естественно-научный, генерализирующий
характер. Риккерт признает эти
ограничения его основной точки зрения, хотя и
старается целым рядом соображений
ослабить их остроту. Как бы то ни было,
основная противоположность наук естественных
и наук о культуре этим, по мнению Рик-
керта, не нарушается.
3. В своей основной идее: что
прямой и основой задачей истории является
изображение единичного, того, что в
своем целом индивидуально и неповторяемо,
— Риккерт, несомненно, совершенно прав.
И эта его заслуга вряд ли ослабляется тем,
что это реформа, в сущности,
терминологическая. Риккерт принимает и старается
в деталях провести известное определение
понятия истории: к истории он будет
относить только то, что ставит себе целью
изображение фактов человеческого общежития
и культуры так, как они «происходили на
самом деле». Все же единообразия,
которые иногда называют «историческими», он
считает не относящимися к истории:
поскольку они вообще имеют право на
существование, они должны входить в
психологию, социологию, политическую
экономию и другие науки о
«естественно-научных элементах в исторических науках».
Что такая область знания, которая ставит
себе основной задачей детальное
изображение неповторяемых исторических
событий, существует и необходимо должна
существовать, это несомненно, и с этим
обязаны согласиться и сторонники «но-
мотетического» трактования истории, так
как, не будь этой области знания, не
было бы и материала, который можно было
бы в дальнейшем «обобщить», из
которого можно было бы выводить «законы» и
т. д. С точки зрения отчетливости как
терминологии, так и самой теории науки
такое строгое отграничение истории в
собственном смысле от обобщающих,
«естественных» наук о культуре необходимо. И
для первой из этих областей нельзя найти
более подходящего обозначения, чем
«история» — термин, с древнейших времен
связанный с представлениями о рассказе,
о повествовании о действительно бывшем,
об изложении событий и явлений так, как
они происходили «на самом деле»...
4. Однако этим соображением дело
далеко не исчерпывается, и ближайшее
рассмотрение его должно обнаружить в
нем и некоторые другие стороны. Но
прежде чем говорить о них, мы укажем на
различие в психологических типах интереса,
лежащих в основе тех противоположных
друг другу пониманий исторического
процесса и исторической науки, которые
обозначаются как «номотетическое» и
«идеографическое».
Законы истории (или, лучше было бы
сказать, «этологические» и
«социологические» единообразия и законы,
устанавливаемые отвлечением и обобщением из
изучаемого историей материала, — ибо сто-

52
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
ронники «номотетического» направления
имеют в виду именно это, как видно и у
Милля в соответствующих местах) или же
смысл истории, как абсолютно
индивидуального и неповторимого процесса?..
В этих двух формулах выражается, в
сущности, противоположность между двумя
различными отношениями к истории
человеческого общежития, а в основе и к
современной исследователю
общественности. «Номотетическое» или
«генерализирующее» отношение есть точка зрения
практического политика, которому и
«естественная наука об обществе» —
социология — нужна во имя возможных
приложений устанавливаемых ею единообразий.
Напротив, «идеографическая» или
«индивидуализирующая» точка зрения
характерна для философа, теоретика и
созерцателя. Действительно, всякая практическая
деятельность в области общественной
неизбежно требует признания известных
единообразий — общих причинных связей
одних фактов с другими: применение всякого
способа воздействия на общество (напр.,
положим, покровительственной тарифной
системы в том или другом ее виде, или
любого вообще закона, воздействие на
развитие путей сообщения, народного
образования и т. д.) возможно и имеет смысл лишь
в том случае, если каждый такой способ
воздействия по своей тенденции
причинно связан и, при данном сочетании
обстоятельств, по всей вероятности, поведет к
таким то и таким, желательным для данного
общественного деятеля или данной
организации последствиям. Всякое предусмот-
рение будущего, а следовательно, и всякая
деятельность, возможны только на почве
признания общего (в тенденциях)
причинно-следственного отношения между
применяемыми средствами и желательными
целями. Поэтому, пока и поскольку будет
идти вопрос о практическом
вмешательстве в общественную жизнь, до тех пор
и постольку всегда будут искать общих
причинных отношений в этой области — все
равно, будут ли их называть
единообразиями социологическими и этологическими,
или же «законами истории» или «законами
исторического процесса».
Напротив, сосредоточение внимания
на абсолютно индивидуальном и
неповторяемом в истории соответствует другому
не практическому а скорее
созерцательному отношению к историческому процессу.
Здесь мыслитель как бы возвышается над
этим процессом и над общественной
действительностью вообще; он не указывает
того, какими способами можно на эту
действительность влиять; он старается понять
(этический, религиозный и т.д.) «смысл
целого», творимого помимо него. Конечно,
понимание такого «смысла целого» может
указать цель, к которой должен стремиться
и каждый отдельный деятель; однако, как
только зайдет вопрос о средствах к
достижению этой цели, немедленно
выступят те единообразия причинностей, через
посредство которых эта цель (как и всякая
другая) только и может быть осуществлена.
В сущности, это две стороны одного
и того же процесса, не могущие
существовать одна без другой. «Генерализирующее»
рассмотрение исторического процесса
ничего не говорит нам о целях, которыми
люди должны руководиться в качестве
общественных деятелей; а
«индивидуализирующее» понимание смысла истории ничего
не может дать в области средств
практической деятельности. Лишь совмещение этих
обоих видов интереса исчерпывает
практическую задачу, причем оказывается, что
«смысл истории» и цели человека, как
деятеля, могут осуществляться только через
посредство единообразий общественных
явлений, применяемых человеком в
качестве средств его деятельности47.
И мы легко можем понять, почему
именно Милль, положим, становится на
сторону «номотетического» понимания
истории. К этому его, можно сказать,
предопределяли и традиционный
«прагматический» (в широком смысле этого термина)
характер английской философии, и его
роль, как одного из вождей политической
партии «философских радикалов», как
публициста, политического писателя,
специалиста по политической экономии,
наконец, прямо как практического политика
(Милль одно время был членом
парламента). Совершенно естественно, что его ин-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
53
тересовали в «нравственных науках»
почти исключительно те общие причинно-
следственные связи, в которых одно
общественное явление (законодательная мера,
факт из области экономики, то или
другое умственное течение и т.д.)
оказывалось причиной какого-либо другого (или
других).
Напротив, можно сказать, что в
теории Риккерта отразились относительная
аполитичность известных слоев немецкой
нации и развитие у нее спекулятивных и
отвлеченно-этических интересов.
5. Однако, такое замечание о
психологической подпочве теорий исторического
процесса ничего еще, конечно, не говорит
нам о логике исторических наук —
предмете совершенно независимом от только
что указанных индивидуальных или
национальных склонностей и предпочтений.
К этой стороне вопроса мы теперь и
переходим.
Нам представляется, что
противоположение естественных наук наукам о
культуре (или «историческим») проведено Рик-
кертом слишком резко. И несмотря на
некоторые особенности «наук о культуре»,
отличающие их от естествознания, все же
отвергаемое им деление наук на науки о
природе и науки о духе (причем внутри
каждого из этих отделов окажутся, в известном,
определенном взаимоотношении, как
«генерализирующие», так и
«индивидуализирующие» дисциплины) более состоятельно.
Риккерт слишком решительно
выдвигает на первый план в естествознании его
«генерализирующую» тенденцию, слишком
прямолинейно сводит его к системе
общих положений, законов. Он забывает при
этом целый ряд несомненных фактов,
тесно связывающих естествознание с
«индивидуализирующим» направлением
мышления. Прежде всего, общие законы
естествознания сами по себе, помимо их
отношения к индивидуальному, чистое ничто.
«Родовые» понятия и законы
естествознания суть, конечно, абстракции, не
«существующие» в их отрешенности от всего
особенного (von allem Besonderen). И это
говорит не прагматист, не
эмпирик-номиналист, а мыслитель, столь близкий к
самому Риккерту, как Виндельбанд
(Encyclopaedic der philos. Wiss., IBd. S. 59). И
Риккерт совершенно неосновательно возводит
в сущность естествознания одно только
это «не существующее», являющееся,
конечно, в высшей степени важным
методическим средством, но отнюдь не
могущее дать полной теории естествознания.
А раз «общие законы» суть только
абстракции, не существующие сами по себе, то
методология естествознания должна
указать то индивидуальное, в котором эти
абстракции коренятся и для которого они
«имеют значение» (gelten). И это
индивидуальное стоит как в начале, так и в
конце процесса естественно-научного
познания. Естественные науки первично
возникают, несомненно, из стремления познать
вот именно это, индивидуально
интересное и важное. Когда дикарь или человек
одной из древнейших цивилизаций
задумывался над теми или другими
элементарно-научными проблемами, он исходил,
несомненно, из наблюдений над своим
садом, над поднятием воды для орошения
его поля и т. д. и из желания улучшить
именно их, именно эти полезные, ценные
для него вещи. Уже только потом (хотя бы
и вскоре) человек расширяет объем своих
наблюдений и начинает исследовать
целый ряд однородных фактов, из которых
ему безразлично, какой именно взять,
неповторяемо индивидуальным характером
которых он не интересуется.
Однако у естествознания есть связи с
индивидуальным и ценным для человека и
в конце научного процесса, и эти
последние связи имеют особенно важное
значение: они входят в саму логическую
конструкцию естествознания как науки. В
конце концов, основной задачей
естествознания является изучение действительности,
и именно «вот этой» или «вот той»,
конкретной, обладающей индивидуальной
неповторяемостью. Система «законов
природы», несмотря на все ее огромное значение
для общего мировоззрения, представляет
собой для эмпирической науки как
таковой лишь систему приспособлений,
систему чрезвычайно могущественных познава-

54
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
тельных средств для изучения конкретной,
индивидуально данной действительности.
На этом основании мы полагаем, что
разграничение «генерализирующего»
естествознания и «индивидуализирующих» наук
о культуре проведено Риккертом слишком
резко и подлежит смягчению — прежде
всего с той точки зрения, что и
естествознание (и именно чистое, «номотетиче-
ское»> естествознание, а не «исторические
элементы» в естественных науках) не
исключительно состоит из общих
положений и стоит под знаком не одной только
«генерализирующей» деятельности.
6. Переходим теперь к другой группе
наук, которые Риккерт называет «науками
о культуре» или «науками историческими».
Им свойствен, по Риккерту, совершенно
другой метод — метод
«индивидуализирующий»: эти науки изучают
действительность так, как она есть (или «была»),
делая возможным охватывание этой
действительности не при помощи упрощения ее
в понятиях, а посредством отбора
материала по принципу отнесения к культурным
ценностям. По нашему мнению, в такой
характеристике и наукам о культуре дано
слишком крайнее определение, их
отличительный характер подчеркнут слишком
резко, а потому и неправильно. Конечно,
как мы уже говорили выше, весьма
полезно ввести для «истории» в собственном
смысле этого термина такое определение,
которое ее конечной и основной задачей
ставило бы установление фактов прошлого
так, как они имели место в
действительности. Такое определение может внести
больше отчетливости в вопросы методологии.
Но общее построение той группы наук,
которая противополагается естествознанию,
вряд ли может быть таким, каким мы
находим его у Риккерта. Действительно, среди
наук о культуре мы находим целый ряд
«генерализирующих» дисциплин:
политическая экономия, социология, Миллева
«этология» и др. и это признает и сам
Риккерт. Но, по-видимому, он упускает из
виду отношение этих дисциплин к
исторично его теории, выходит, что эти
дисциплины сами по себе, а история сама по себе:
он не видит того, что эти две области
наук о культуре тесно между собой связаны.
С одной стороны, факты, действительные
события и т. п., устанавливаемые
историей, служат материалом для тех обобщений,
которые наполняют собой этологию,
политическую экономию, социологию, — и
постольку (чем бы они ни были, кроме этого)
играют в общем строе эмпирической
науки в своей области совершенно такую же
роль, какую играет всякий вообще
«материал» в естествознании. С другой стороны,
эти обобщения играют очень часто самую
существенную роль и при установлении
отдельных, индивидуальных фактов
исторической действительности.
7. Это последнее соображение (как и
некоторые связи «генерализирующего» и
«индивидуализирующего» методов в
науках о природе) не ускользнуло от
Риккерта, который сам признает кое-где в
ряде оговорок и поправок к своей общей
теории такого рода связи. Только Риккерт
не придает этим своим замечаниям их
надлежащего значения. «При разработке
одного и того же материала различные
методы, — говорит Риккерт48, — бывают тесно
сплетены друг с другом, так что указанные
принципы могут комбинироваться между
собой самым различным образом.
Исходным пунктом для генерализирующей науки
служат индивидуальные факты;
индивидуализирующий же метод нуждается в общих
понятиях, как обходных путях для
изображения и связывания объектов между
собой. Наряду с генерализирующими
науками о природе имеется целый ряд наук,
рассматривающих объекты природы
индивидуализирующим способом и, стало быть,
посредством отнесения к ценности,
хотя бы и не непосредственного, а
косвенного. К таким наукам принадлежат, например,
история происхождения отдельных
организмов, геология и, пожалуй, география.
И, наоборот, явления культуры, несмотря
на отнесение к ценности, могут быть
рассматриваемы генерализирующим образом.
Не говоря совсем о психологии, целый ряд
так называемых наук о духе, как, например,
языковедение, юриспруденция, политиче-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
55
екая экономия, по крайней мере, отчасти,
применяют метод, который отнюдь не
является чисто историческим, но стремится
к известного рода систематизированию».
Таким образом, как мы видим, Риккерт
признает49 и значение индивидуальных
фактов в качестве исходного пункта
генерализирующих наук, и значение общих
понятий «для изображения и связывания
объектов индивидуализирующих наук между
собой», и существование
«индивидуализирующих» наук о природе, а также и
«генерализирующих наук о культуре». Но он
как бы не замечает некоторых других
положений, связанных с этими. А именно, во-
первых 50, генерализирующие науки имеют
индивидуальное не только своим
исходным, но (в некотором отношении) и
конечном пунктом, поскольку «общие
понятия» и «законы» суть средства для
объяснения той или другой, индивидуально
данной и связанной с ценностями
действительности. Далее, обозначение «общих
понятий» как «обходных путей для
изображения и связывания объектом между собой»
мало отнимает ценности и значения у
общих положений в науках о культуре: ибо
с таким же правом можно и «законы
природы» назвать, в области собственно
эмпирической науки (не общего
мировоззрения), «обходными путями для изображения
и связывания объектов между собой».
Наконец, в-третьих, следующая за
приведенной выше цитатой из «Философии
истории» попытка представить
«генерализирующий» метод в науках о культуре, как нечто
совершенно различное от такого же
метода в науках о природе, отличается,
можно сказать, полной бездоказательностью51,
и поэтому параллелизм в этом пункте
между науками о природе и науками о культуре
остается непоколебленным.
8. Остановимся на вопросе об
отношении между общим и индивидуальным
в истории. Раз, как признает сам Риккерт,
«общие понятия» нужны
индивидуализирующим наукам, хотя бы только в качестве
«обходных путей для изображения и
связывания объектов между собой», то эти
понятия должны же быть ранее своего
применения так или иначе добыты и
установлены, и нет никакого основания
исключать из того материала, из которого
эти понятия добываются, индивидуально-
историческое. Пусть эти обобщения будут
уже не «историей» (это можно признать),
пусть это будут обобщения этологические
(или психологические), социологические
и т. д.; во всяком случае, надо признать, что
и материал истории подлежит обобщению,
что факты истории допускают применение
генерализирующего метода.
Что же касается другой стороны
вопроса — до значения «общих понятий» в
истории при изображении и связывании
объектов между собой, то и тут теория
Риккерта представляется нам
недостаточной. Историческое прошлое не дано нам
в готовом виде: его надо сначала создать,
установить. Нет таких источников, в
которых его можно было бы прямо прочесть,
по которым его можно было бы прямо
«изложить». И это зависит не от неполноты
и случайных «пробелов» в источниках:
такая неполнота, с своей стороны,
затрудняет работу историка; но, кроме нее, остается
фактом, что такого прямого и
исчерпывающего источника для исторического
воспроизведения прошлого нет и быть не
может: нет такого органа, который писал бы
историю во всем ее объеме, по мере того
как она действительно развивается. Лишь
иногда тот или другой современник
событий выскажет общий взгляд, даст
характеристику или оценку, которую может прямо
взять в свое изложение историк; но
явления жизни масс, факты хозяйственной
истории, подробности умственных
движений и т. д. требуют то и дело помощи
широкого статистического подсчета и других
данных, не изготовленных специально для
использования их историками и,
следовательно, подлежащих отысканию,
приведению в связь с другими данными и всякого
рода обработке. И вот на этом-то пути
историк то и дело является не только «изла-
гателем», но и мыслителем, создателем
новых данных, «угадывающих» прошлое,
восстанавливающих его с большей или
меньшей степенью достоверности. И это
возможно только постольку, поскольку исто-

56 Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
рик пользуется единообразиями, или
«общими понятиями». Единообразия эти
историк заимствует из психологии (и зто-
логии), из повседневного опыта, из
установленных ранее социологических
обобщений, из наблюдений над общественной
жизнью современных ему государств и
народов; он переносит по аналогии на свой
материал сходные отношения, известные
ему из единичных, индивидуальных же
параллельных циклов исторического
развития и т. д. Все это гораздо более, чем
только «обходной путь»: это подлинный метод
работы историка. В результате эта
работа дает не простое «изложение», а
пеструю ткань, в которой одни петли даны
прямой традицией или свидетельствами,
другие установлены гипотетически, третьи
составляют вывод из данных традиции,
четвертые — результат переработки всех
трех первых видов, и т.д. — вплоть до
самых сложных сплетений. И везде «общее»
играет, прямо можно сказать,
определяющую роль.
9. Риккерт, по-видимому, несколько
упрощает дело, считая целью истории
простое «изложение» фактов прошлого и
исторических причинных связей (см., напр.,
«Границы», рус. пер., стр. 369 и во многих
других местах): можно вполне согласится,
что история должна давать «изложение»,
но это изложение таково, что оно уже
в самом себе носит и объяснение.
Причины в истории (так же как и вообще
во всякой другой области знания) не
даны прямо: они составляют плод
человеческой связующей мысли, догадки,
результат проверяемых потом гипотез и т. п.; все
эти процессы связаны с мышлением
общего и без него невозможны. Исторические
факты допускают не одно только
связывание их во временно-причинные ряды:
для понимания их необходимо и
углубление, — история имеет большое
протяжение вглубь. Возьмем какой-нибудь
исторический пример: доложим, основание
в 1871 г. новой германской империи под
гегемонией Пруссии. Можно изобразить
внешний ход войны Пруссии с
Францией, дипломатических переговоров,
провозглашение империи и короля Вильгельма
императором и т.д. Тут все будет
индивидуально неповторяемо и абсолютно
«исторично» (в смысле Риккерта). Но можно
(а для правильного и основательного
изложения — и должно) задаться и вопросом
о причинах, приведших к этому
результату. Если мы войдем в эту область, мы сразу
найдем огромное многообразие причинно
действовавших факторов: например,
племенное и культурно-национальное
единство немецкого народа, давшее
возможность образования империи; установление
в XIX веке все более оживленного
индустриально-торгового обмена и развитие
средств сообщения между немецкими
государствами; исторический опыт,
убеждавший в нелепости типа старой «священной
римской империи германского народа», не
опиравшейся на национальное единство, и
заставивший (по идее еще с XVI и XVII
веков) искать иной формы — национального
государства; дальновидная политика
Пруссии, превосходство ее военной науки и ее
армии; огромный подъем национального
сознания, вызванный победоносной
войной; давнее стремление отплатить
Франции за унижения, которым она подвергала
Германию с Людовика XIV и до
Наполеона I, и победить этого «наследственного»
врага и т.д. В этой области уже не все
абсолютно неповторяемо: многое имеет
себе частичные параллели в истории других
стран и народов. Если мы пойдем еще
глубже и будем рассматривать, например,
индустриальный рост Германии, то мы, может
быть, найдем в основе его такие
факторы, как рост населения и необходимость
дать работу излишним для
земледельческого труда рукам и т. п. — факторы, имеющие
уже много себе аналогичных, выражающие
общие, вполне типические тенденции. Где
здесь граница между абсолютно
историческим, индивидуальным и общим, между
изложением и объяснением? «Изложение»
должно представить все эти слои и
элементы исторической действительности со
всеми их внутренними причинными связями,
как последние имели место в данном
случае; а в области этих элементов причины
действуют более или менее единообраз-

Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
57
но, определяясь в отступлениях от
полного единообразия влиянием других
сопутствующих обстоятельств. Таким образом, в
историческом изложении общие понятия
и единообразия должны играть роль не в
качестве лишь «обходного пути», а в
качестве конститутивных принципов этого
изложения, в качестве той стальной
клетки, которая, будучи обложена кирпичом
«абсолютно исторического», дает полное
«историческое изложение».
10. Риккерт вводит для объяснения
причинных зависимостей исторических
фактов понятие «полной индивидуальной
причинной связи», которая состоит из
общих причинно-следственных элементов,
но в своем целом совершенно
неповторяема. Он отличает эту «индивидуальную»
причинную связь от общей,
законосообразной...
Что элементы такой причинной связи
суть «общие понятия», этого не отрицает
Риккерт: абсолютно индивидуальной является
у него историческая причинность в ее
целом. Конечно, справедливо, что всякое дан-
нос причинно-следственное отношение
абсолютно индивидуально, поскольку оно
единственно нумерически, поскольку оно
действительно осуществилось только
однажды в известном пункте времени и
пространства, поскольку оно требовало для
своего возникновения бесчисленного
множества причинных элементов, которые
никогда больше не встретятся вместе в
данном подборе, с данными степенями
интенсивности, в связи с данными,
неповторяемыми стадиями развития смежных
явлений. И если называть общим только то, что
обобщено из нескольких фактически
данных частных случаев, то такая целостная
причинная связь не имеет никакого
отношения к общему. Однако в науке о
природе можно встретить фактически вполне
единичные, индивидуальные (в их целом)
причинные связи, которым мы придаем
в известном отношении общий характер,
понимая их в том смысле, что, если бы
повторились в точности все предыдущие
элементы данного причинного отношения —
во вполне тождественной комбинации, то
и следствие должно было бы получиться
вполне то же самое. Иными словами, нам
кажется, что в наше понятие
причинности всегда входит такая (потенциальная)
общность, и мы не видим оснований для
того, чтобы исключить этот элемент и из
нашего понятия о причинно-следственном
отношении в области «наук о культуре»52.
11. Таким образом, нам
представляется, что в целом ряде пунктов теория Рик-
керта вырывает слишком глубокую
пропасть между науками о природе и науками
о культуре, точнее сказать, не совсем
правильно проводит в этой области
пограничные межи. Нам кажется, что напрасно
Риккерт отказывается от деления наук на
науки о природе и науки о духе, — каковое
деление отнюдь не препятствует
подразделению (напротив, необходимо требует
его) каждой из этих областей на
«генерализирующий» и «индивидуализирующий»
отделы.
При этом, правда, должен оказаться
целый ряд различий между науками о
природе и науками о духе — весьма важных,
хотя и не нарушающих принципиального
значения этого деления наук. И для
установления этих различий теория Риккерта
имеет большое значение.
А именно, во-первых, в науках о духе
система «общих понятий», или общих
законов далеко не так разработана, как в
науках о природе. Поэтому совершенно
справедливо, что в науках о духе «общее»
часто отступает на второй план
сравнительно с единичным, индивидуальным. Однако
это объясняется не каким-либо особым
логическим характером группы наук,
противополагаемой наукам о природе, а рядом
весьма существенных отличий в
материале наук психологических и общественно-
исторических: особым характером
психической причинности; тем, что все
«общественные» явления имеют, по самой
сущности своей, массовый характер (если
брать их, конечно, в их целом, а не в тех
или других отдельных их выразителях или
агентах, хотя бы даже весьма крупных и
влиятельных); тем, что сплетения
причинных тенденций в этой области отличаются

58
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
крайней сложностью и тонкостью, и тому
подобными обстоятельствами.
Во-вторых, Риккерт вполне прав,
выдвигая и подчеркивая вкус к
индивидуальному. То, что обычно разумеется под
названием «социологии» и в чем многие
видят самую суть обществоведения, сплошь и
рядом отличается такой сухостью,
обусловливаемой чисто абстрактным, стирающим
все индивидуальные различия и оттенки,
характером исследования, что реакцию
против такого построения наук о культуре
и истории нельзя не признать вполне
законной.
В связи с этим стоит и еще одно
обстоятельство. Фактический материал
истории имеет для нас сам по себе совершенно
иную ценность, возбуждает в нас
совершенно другой интерес, чем фактический
материал естествознания. Тогда как
последний оставляет нас часто более или менее
равнодушными к нему как таковому,
материал истории приводит в движение
глубочайшие стороны нашей личности,
касается самых заветных струн ее.
«История» для нас не только фактический
материал для обобщений и даже не только
простой объект «индивидуализирующего»
познавания: факты истории
представляют для нас жгучий интерес сами по себе.
Интерес этот может быть эстетическим
(драматическим или трагическим),
этическим, религиозным, национальным,
классовым, бытовым и т.д.; во всех этих
формах он будет живым, будет действовать
сильно и могущественно. И на нем,
конечно, основана старинная слава истории
как «учительницы жизни». Каким именно
путем действует этот интерес, это для
нашей цели не имеет существенного
значения, и мы можем этого не касаться.
Поскольку фактический (достоверно
и вполне беспристрастно установленный)
материал истории53 представляет для нас
все эти виды интереса, постольку имеет
значение и силу и выдвинутый Риккер-
том принцип (теоретического) «отнесения
к ценности», как критерий отбора
подлежащего исторической обработке материала.
Наконец, представляется нам вполне
основательной и полемика Риккерта
против понимания «философии истории»
только как социологии. Развитие человека и
человечества — как в однократном и
неповторяемом ходе его «истории», так
(прибавим мы) и в системе тех единообразий,
какие в сложнейших комбинациях
проявляются в этом историческом развитии, —
допускает и общефилософское, или
метафизическое, понимание. «Философия
истории; как наука о принципах
(исторического универсума, опирающихся на
сверхисторические ценности), соприкасается
здесь с более общими философскими
исследованиями, в особенности же с учением
о смысле мира, или, говоря более научным
языком, о смысле человеческой жизни», —
говорит Риккерт54. Такой выход за пределы
эмпирической науки возможен, конечно,
только для области наук о духе (или, по
Риккерту, исторических наук о культуре),
а не для естествознания.
Эти весьма важные особенности наук
о культуре не уничтожают все же, как нам
кажется, основного методологического
параллелизма этой области с областью наук
естественных: как в той, так и в другой
имеются отделы генерализирующие и
индивидуализирующие, и разница между
ними лишь в степени развития и значения
каждого из этих отделов, а не в самом
существе методов этих двух отраслей
теоретического знания.
Вл. Ивановский.
Мюнхен.
23/X-5/XI 1913 г.

Предисловия автора
К первому изданию
Настоящее сочинение не имеет
притязания дать миру новую теорию умственных
процессов. Если за ним признают право
на внимание, то как за попыткой не
заменить, а лишь свести в одно целое и
систематизировать то лучшее, что, с одной
стороны, было высказано по трактуемым
в сочинении предметам
писателями-теоретиками и чему, с другой стороны,
следовали в своих научных изысканиях точные
мыслители.
До сих пор никто еще не пытался
связать разрозненные части предмета, никто
не трактовал его как одно целое. Для
того чтобы согласовать то, что есть
справедливого в противоречащих одна другой
теориях, чтобы вставить необходимые
соединительные звенья и выделить те
заблуждения, с которыми это истинное
всегда более или менее перемешано, — для
этого в значительной степени
необходимо самостоятельное мышление. Только на
этого рода оригинальность и претендует
настоящее сочинение. При современном
состоянии обработки наук, против того,
кто вообразил бы, что ему удалось
совершить переворот в теории изыскания
истины или добавить что-либо существенное и
новое для практического применения
теории, против того установилась бы очень
сильная презумпция. Дальнейшие
улучшения в методах научно-философского
мышления (а автор уверен в том, что
последние требуют еще больших улучшений)
могут состоять только в более
систематическом и точном выполнении тех
умственных операций, с которыми (по крайней
мере, в их элементарной форме)
человеческий ум уже знаком — если не в одной,
так в другой области своей деятельности.
В той части своего труда, которая
касается умозаключения, автор не считал
нужным входить в те специальные
подробности, которые в столь разработанном
виде можно почерпнуть в существующих уже
сочинениях по так называемой «школьной
логике». Как читатель увидит, автор
никоим образом не разделяет того презрения,
с которым многие из новейших
философов относились к силлогистическому
искусству, хотя та научная теория, на
которой обычно основывается защита
силлогизма, кажется ему ошибочной. Быть
может, изложенный в этом сочинении взгляд
на сущность и назначение силлогизма даст
средство согласить принципы этого
искусства с тем, что есть вполне
основательного в учениях и возражениях его
порицателей.
В Книге I «Об именах и
предложениях» нельзя было в такой же степени
воздержаться от изложения подробностей,
потому что в сочинениях позднейших
логиков мало-помалу исчезло много
полезных принципов и различений, входивших
в старую логику; а потому автору и
казалось желательным, с одной стороны,
воскресить эти принципы и расчленения, а с
другой — реформировать и придать
больше рациональности тому философскому
основанию, на котором они покоятся.
Потому некоторым читателям первые главы
этой вступительной Книги покажутся
слишком элементарными и схоластическими.
Но тому, кто знает, в какую темноту
погружаются вопросы о природе нашего знания
и о ведущих к нему процессах вследствие
сбивчивости в понимании значения
различных видов слов и предложений, эти
рассуждения не покажутся ни излишними,
ни лишенными значения для вопросов,
обсуждаемых в следующих Книгах.
Относительно индукции автору
предстояло обобщить те способы исследования
истины и оценки очевидности, благодаря
которым было открыто в различных
науках столько важных и сокровенных
законов природы, вошедших теперь в
основной капитал человеческого знания. Что
такого рода попытка не лишена трудностей,
это можно было уже заранее заключить

60
Предисловия автора
из того, что даже в самое последнее время
ее, не колеблясь, объявили невозможной
очень выдающиеся писатели, среди
которых достаточно назвать архиепископа Уэт-
ли1 и автора знаменитой статьи о Бэконе
в Эдинбургском обозрении. Автор пытался
опровергнуть их теорию тем способом,
каким опровергал скептические рассуждения
против возможности движения Диоген, так
как он помнил, что аргумент Диогена
будет одинаково доказателен и в том случае,
если его собственные прогулки не выйдут
за пределы его личной бочки.
Какова бы ни оказалась ценность
того, к чему автор пришел в этом отделе
своего труда, он считает своим долгом
заявить, что он многим обязан нескольким
важным сочинениям частью
исторического, частью философского характера,
касающимся общих положений и приемов
рассуждения в области физических наук
и вышедшим в свет в течение последних
лет. Автор старался в тексте своей книги
отдать должное этим сочинениям и их
авторам. Но ввиду того что ему много раз
приходилось выражать там свое
несогласие с мнениями д-ра Юэля, здесь он
особенно обязан заявить, что без помощи тех
фактов и идей, которые заключаются в
труде Юэля «История индуктивных наук»,
соответствующая часть его книги, вероятно,
вовсе не была бы написана.
Заключительная Книга представляет
собой попытку внести и свою лепту в
разрешение того вопроса, который в насто-
яще время получил, вследствие падения
традиционного миросозерцания и
общественного брожения, всколыхнувшего до
самой глубины весь строй Европы, столь
же важное значение для практической
жизни, какое он во все времена должен
занимать в системе нашего теоретического
знания. Он состоит в следующем:
действительно ли нравственные и общественные
явления представляют собой исключения
из замечаемой во всей природе
неизменной единообразности, и до какой степени
те методы, при помощи которых
сделались окончательно доказанными истинами
и получили всеобщее признание так
много законов физического мира, — до какой
степени эти методы могут служить для
созидания подобной же системы
общепризнанных истин в нравственных и
политических науках?
К третьему и четвертому изданиям
Со времени выхода в свет второго
издания этого сочинения появилось
несколько критик, более или менее оспаривавших
его выводы, а недавно д-р Юэль
опубликовал свой ответ на те части моего
труда, в которых оспаривались те или другие
из его мнений.
Я тщательно пересмотрел все те
пункты, в которых мои мнения подверглись
нападениям, но и теперь я не
отказываюсь ни от одного из сколько-нибудь
важных моих положений. Некоторые менее
важные недосмотры, замеченные частью
мною самим, частью моими критиками,
я исправил, большей частью не возражая.
Однако из этого еще не следует, чтобы
я был согласен со сделанными по тому или
другому вопросу возражениями во всех тех
случаях, где я что-либо изменил или
выкинул. Часто я делал это только затем, чтобы
данное место не оставалось камнем
преткновения, особенно в тех случаях, когда
надлежащее освещение предмета
требовало более обстоятельного рассуждения, чем
какое соответствовало общему плану труда.
На некоторые из сделанных мне
возражений я счел полезным ответить
несколько подробнее, не из любви к
спорам, но потому, что в таких ответах
представлялся удобный случай яснее и полнее
выставить перед читателем как самые
заключения мои, так и их основания.
Относительно этих вопросов истина
составляет предмет спора, и ее можно установить
только посредством борьбы мнений.
Самые противоположные мнения могут иметь
видимость очевидности, пока
доказательство каждого из них ограничивается
обоснованием лишь его самого, и решить,
какое из них правильно, возможно, только
выслушав и сравнив все, что каждое может
сказать в опровержение прочих и что эти
прочие могут привести в свою защиту.
Но даже и те возражения, с которыми
я совершенно не был согласен, были мне

Предисловия автора
61
очень полезны, так как показали, в каких
местах следовало всего более улучшить
изложение и усилить доказательства. И мне
было бы очень приятно, если бы на это
сочинение сделали еще гораздо больше
возражений, так как тогда я, вероятно, был бы
в состоянии еще более исправить его, чем
насколько я это сделал теперь.
К восьмому изданию
В следующих изданиях я продолжал
исправлять сочинение, добавляя и
изменяя на основании указаний критики и
моих собственных размышлений. В
настоящем (восьмом) издании добавлений и
поправок немного, и они внушены, главным
образом, «Логикой» проф. Бэна, —
сочинением, обладающим большими
достоинствами и имеющим большую ценность.
Взгляд м-ра Бэна на нашу науку в
существенном тождествен с излагаемым в
настоящем сочинении — различий во
мнениях слишком мало и они слишком
ничтожны, сравнительно с пунктами
сходства. Проф. Бэн не только ввел много
частностей прикладного и пояснительного
характера, но и поместил в своем сочинении
подробное и очень ценное обсуждение
логических принципов, прилагаемых
специально в области некоторых отдельных
наук; и к такой работе он как бы прямо был
предназначен энциклопедическим
характером его познаний. В нескольких случаях
я воспользовался его изложением для
исправления моего собственного, заимствуя
(изредка оспаривая) его воззрения.
Самая длинная вставка находится в
главе о причинности; в этой вставке
обсуждается вопрос о том, в какой степени
требует изменений обычная формула
закона причинности с целью приспособления
се к новому учению о сохранении
энергии — этот пункт подробно и тщательного
обсуждает в своем сочинении м-р Бэн.

Введение
§ 1. Авторы сочинений по логике сильно
расходятся между собой как в
определении этой науки, так и в изложении ее
деталей. Этого и естественно было ожидать
относительно такого предмета, в котором
писатели одни и те же слова употребляли
для выражения различных понятий. То же
самое можно сказать, кроме логики, еще
и об этике и юриспруденции. Так как
почти каждый писатель имел свои особые
взгляды на некоторые из вопросов,
обыкновенно относимых к этим отраслям
знания, то все они строили свои определения
таким образом, чтобы эти последние уже
заранее указывали на их собственные
воззрения, а иногда и решали в их пользу
спорные вопросы.
Разнообразие это представляет собой
не столько зло, о котором следовало бы
сожалеть, сколько неизбежное и до
известной степени естественное следствие
несовершенства этих наук. Ведь,
действительно, нельзя ожидать согласия в определении
чего бы то ни было, пока не согласились
относительно самой определяемой вещи.
«Определить» — значит выбрать из
числа всех свойств вещи те, которые должно
понимать как обозначаемые и
указываемые ее названием; таким образом, нам
надо хорошо знать все ее свойства, чтобы
быть в состоянии сказать, какие именно
из них наиболее пригодны для ее
определения. Поэтому предварительное
определение столь сложного сочетания
частностей, какое представляет собой любая
наука, редко оказывается вполне
подходящим при более обстоятельном изучении
предмета. Пока мы не знаем всех этих
частностей, мы не можем подобрать и
наиболее точного и сжатого обозначения их
при помощи общего описательного
выражения. Только после подробного и
тщательного ознакомления с деталями
химических явлений оказалось возможным
рациональное определение химии;
определение же науки о жизни и об организмах
и до сих пор еще составляет предмет
спора. Пока науки не достигли совершенства,
их определения должны быть также
несовершенными; и если прогрессируют
первые, должны прогрессировать и последние.
Таким образом, все, чего можно ожидать
от определения, выставляемого в начале
научного трактата, это — чтобы оно
отграничивало область предстоящих
исследований; и определение логики,
предлагаемое мной далее, надо считать не
более как формулировкой вопроса, который
я поставил самому себе и который
пытался разрешить в этом сочинении. Читатель
может возражать против него, как
определения логики, но оно во всяком случае
верно определяет содержание
предлагаемых томов.
§ 2. Логику часто называли искусством
умозаключения, или рассуждениях. Это же
определение принял и тот писатель2,
который более кого-либо другого сделал для
того, чтобы вернуть этой науке уважение,
каким она пользовалась некогда в глазах
просвещенных людей нашей страны, —
принял с одной, впрочем, поправкой... Он
определил логику не только как искусство,
но и как науку умозаключения, разумея
здесь под «наукой» анализ умственного
процесса, происходящего всякий раз, как мы
умозаключаем, а под «искусством» —
основанные на этом анализе правила,
имеющие своим назначением руководить этим
процессом. В уместности такой
поправки не может быть сомнения.
Действительно, система правил, которые должны
руководить процессом умозаключения,
может быть основана только на правильном
понимании этого умственного процесса:
тех условий, от которых он зависит, и тех
ступеней, из которых он состоит.
Искусство необходимо предполагает знание —
и если только оно не находится в
младенческом состоянии, то именно научное
знание. Если же не всякое искусство носит

Введение
63
ii то же время название соответствующей
пауки, то лишь потому, что для обосно-
iiii пия одного только искусства часто
необходимо бывает несколько наук. Условия,
управляющие нашей практической
деятельностью, настолько сложны, что для того
чтобы иметь возможность сделать одну
пещь, часто требуется знать природу и
свойства очень многих.
Итак, логика в такой же степени есть
паука об умозаключении, как и искусство,
основанное на этой науке. Однако
слово «умозаключение», подобно большинству
других научных терминов, употребляемых
и и обыденной речи, имеет несколько
значений. В одном из своих применений оно
обозначает силлогизирование, т. е. тот
способ получения вывода, который можно
(с достаточной для нашей теперешней
цели точностью) назвать заключением от
общего к частному. В другом из своих
значений «умозаключать» значит просто
выводить то или другое положение из
допущенных уже ранее утверждений, и в этом
смысле наведение, или индукция, имеет
такое же право называться умозаключением,
как и доказательства геометрии.
Писатели по логике вообще
предпочитали употреблять термин
«умозаключение» в первом смысле; я намерен
пользоваться им в последнем, более широком
значении. Я поступаю так по тому праву,
которое я признаю за каждым автором, —
по праву давать излагаемому им
предмету какое угодно предварительное
определение. Но мне кажется, что по мере
того как мы будем идти вперед, мы
найдем достаточные основания признать это
определение не только предварительным,
но и окончательным. Во всяком случае,
в нем я не изменяю произвольно
значения слова, так как, мне кажется, к
обычному употреблению этого термина в
английском языке ближе подходит именно
его широкий смысл, а не узкий.
§ 3. Но слово «умозаключение», даже в
самом широком его смысле, не обнимает,
по-видимому, всего того, что входит как
в наиболее правильное, так даже и
просто в наиболее распространенное понятие
о пределах и объеме логики.
Обозначение словом «логика» теории
доказательства (argumentation) идет от
представителей аристотелевской, или, как ее
обыкновенно называют, схоластической логики.
Однако даже у них — в их
систематических трактатах — на учение о
доказательстве приходилась третья часть: первые две
трактовали о терминах и о предложениях;
к одному из этих последних отделов
относили также и определение с делением.
Правда, некоторые заявляли, что они
излагают эти предварительные учения
только по их связи с умозаключением, в
качестве введения к учению о силлогизме
и его правилах. Однако они излагали их
более подробно и уделяли им больше
внимания, чем сколько требовалось для
одной этой цели. Новые писатели по
логике понимали вообще ее название в том
смысле, в каком оно было употреблено
талантливыми авторами «Логики» Пор-Роя-
ля3, т.е. как равнозначное с выражением
«искусство мышления». И такое
употребление не ограничилось книгами и
научными исследованиями; даже в простом
разговорном языке в представления, связанные
со словом «логика», входит, по крайней
мере, определенность выражения и точность
классифицирования; и мы, пожалуй, чаще
слышим о логическом построении и о
логически определенных выражениях, чем
о логическом выводе заключений из
посылок. Точно так же человека часто называют
отличным логиком или человеком с
сильной логикой не за точность его выводов,
а за его умение пользоваться посылками:
за то, что он в изобилии и быстро находит
общие предложения, объясняющие ту или
иную трудность или опровергающие тот
или иной софизм, — за то, одним словом,
что он не только имеет обширные
познания, но и легко применяет их для целей
аргументации. Таким образом, будем ли
мы руководствоваться примером тех, кто
избрал логику предметом своих
специальных занятий, или же практикой авторов-
неспециалистов и разговорной речи, все
равно — в область логики должно войти
изучение некоторых умственных
процессов, не охватываемых обычным значением

64
Введение
терминов «умозаключение» и
«аргументация» (или «доказательство»).
Все эти умственные процессы можно
было бы ввести в нашу науку (причем мы
получили бы вдобавок очень простое
определение ее), если бы, расширив значение
термина, освященное высокими
авторитетами, мы определили логику как науку
об операциях человеческого разума при
отыскании истины. Для этой конечной
цели имеют существенное значение, в
качестве вспомогательных приемов, и
называние, и классификация, и определение,
и все другие операции, на изучение
которых когда-либо изъявила притязания
логика. Все их можно рассматривать как
приемы, имеющие целью дать человеку
возможность знать потребные ему истины,
и притом в ту самую минуту, когда они ему
необходимы. Правда, эти операции служат
также и другим целям, например для
сообщения нашего знания другим. Но с точки
зрения этих целей их никогда и не
относили к области логики, так как
единственная задача логики есть руководство
нашими собственными мыслями: сообщение же
этих мыслей другим подлежит или
ведению риторики — в том широком смысле
этого слова, в каком его понимали
древние, или же ведению еще более
обширного искусства обучения (education). Логика
изучает наши умственные операции лишь
постольку, поскольку они ведут за собой
наши личные знания и наше умение
применять их на практике. Если бы на свете
было даже только одно разумное существо,
то и оно могло бы в совершенстве владеть
логикой, и как наука, так и искусство
логики были бы для него те же самые, каковы
они и для всего человеческого рода.
§4. Но если рассмотренное выше
определение слишком узко, то определение,
приведенное сейчас, имеет
противоположный недостаток: оно слишком широко.
iMbi познаем истины двояким путем:
некоторые прямо, некоторые же — не
прямо, а посредством других истин. Первые
составляют содержание интуиции, или
сознания4; последние суть результат вывода.
Истины, известные нам при помощи
интуиции, служат первоначальными
посылками, из которых выводятся все остальные
наши познания. Так как наше согласие с
заключением основывается всегда на
истинности посылок, то мы вовсе не могли бы
ничего познавать при помощи
умозаключений, если бы кое-что не было нам
известно ранее всякого умозаключения.
Примерами истин, известных нам из
непосредственного сознания, могут
служить наши телесные ощущения и
душевные чувствования. Я знаю
непосредственно по собственному сознанию, что вчера
я был рассержен или что сегодня я
голоден. Примерами истин, которые мы узнаем
лишь путем вывода, можно взять
происшествия, случившиеся во время нашего
отсутствия, события, сообщаемые в истории,
теоремы математики. О двух первых
разрядах этих истин мы умозаключаем на
основании свидетельств или же на основании
следов, сохранившихся от этих
происшествий; истины же последнего разряда
выводятся из посылок, которые приводятся,
например, в сочинениях по геомегрии под
названием определений и аксиом. Все, что
мы можем знать, должно относиться либо
к тому, либо к другому классу истин: либо
к числу первичных данных, либо к числу
заключений из этих последних.
С первичными данными, или
основными посылками знания, с их числом и
природой, со способами их
возникновения и с теми признаками, по которым их
можно отличать, логика — в том
смысле, как я понимаю эту науку, — не
имеет никакого дела (по крайней мере
непосредственно). Эти вопросы частью совсем
не подлежат ведению науки, частью же
относятся к совершенно другой отрасли
знания.
Все, что нам известно из
(непосредственного) сознания, обладает для нас
непререкаемой несомненностью. Если
человек что-либо видит или чувствует (телесно
или духовно), то он не может
сомневаться в том, что он действительно это видит
или чувствует. Для установления подобных
истин не требуется никакой науки;
никакие правила искусства не могут сделать эти
истины более достоверными, чем каковы

Введение
65
они сами по себе. Для этой части нашего
:шания логики нет.
Но иногда мы воображаем, будто
видим или чувствуем то, о чем в
действительности лишь умозаключаем. Истина (или то,
что считается истиной) иногда в
действительности представляет собой результат
очень быстрого умозаключения, а между
тем она может показаться интуитивной,
непосредственной. Мыслители самых
противоположных школ давно уже
согласились, что такая ошибка в
действительности имеет место в столь привычной нам
деятельности, как зрение. Нет ничего, что
мы сознавали бы более непосредственно,
чем расстояние до того или иного
предмета от нас. И тем не менее давно
было доказано, что мы воспринимаем
глазами, в сущности, только различным
образом окрашенные поверхности, что мы
только воображаем, будто видим
расстояние, а в действительности замечаем лишь
некоторые изменения кажущихся
размеров предметов и перемены в резкости их
окраски. На самом деле, оценка расстояния
до предмета от нас есть частью результат
быстрого умозаключения из мускульных
ощущений, сопровождающих
приспособление фокусного расстояния глаза к
восприятию различно от нас удаленных
предметов, а частью результат сравнения (столь
быстрого, что мы не сознаем того, как его
делаем) между размерами и цветом
предмета, как он представляется нам в
данное время, и размерами и цветом того же
самого или подобных ему предметов, как
они представлялись нам, когда находились
возле нас или когда их расстояние от нас
было нам известно из другого
источника. Таким образом, восприятие
расстояния зрением, столь похожее на интуицию,
в действительности есть вывод,
основанный на опыте (притом такой вывод,
который мы учимся делать и делаем все с
большей и большей правильностью по мере
увеличения нашего опыта), хотя в
наиболее привычных случаях он
совершается так быстро, что занимает, по-видимому,
ровно столько же времени, как и те
зрительные восприятия, которые
действительно интуитивны (каковы, например,
цветовые восприятия)5.
Таким образом, существенный отдел
науки, изучающей операции
человеческого разума при разыскании истины,
составляет исследование вопроса о том,
какие факты дает нам интуиция, или
(непосредственное) сознание, и какие
являются только результатами вывода. Однако
изучение этого вопроса никогда не
относили к логике, его место — в другой,
совершенно особой отрасли знания,
которой больше всего подходит название
метафизики6. Это тот отдел философии
духа, который ставит себе задачей
определить, какая именно часть общего состава
знания принадлежит духу первично и
какая слагается из материала, доставляемого
ему извне. К этой науке относятся
великие, вызывавшие много споров вопросы
о существовании материи и духа и о
различии между ними, о реальности времени
и пространства как вещей, находящихся
вне духа и отличных от самих предметов,
которые, как говорится, существуют в них.
Действительно, при настоящем состоянии
разработки этих вопросов почти все
согласны с тем, что существование материи
и духа, пространства и времени, по самой
сущности этих проблем, недоказуемо и что
относительно них что-либо может быть
известно лишь при помощи
непосредственной интуиции. К той же науке относится
и исследование природы понятий,
восприятия, памяти, уверенности. Все это — тоже
деятельность разума при отыскании
истины; но логику, как таковому, нет никакого
дела до них как явлений духа или до
возможности или невозможности разложения
их на более простые явления. К этой же
науке надо отнести также следующие и все
подобные им вопросы: до какой степени
наши умственные способности и
чувствования присущи нам и до какой степени
они представляют собой результат
ассоциации? Есть ли Бог и долг реальности,
существование которых очевидно для нас
a priori, в силу самой организации нашего
разума, или же наши идеи о них суть
приобретенные понятия, происхождение ко-

66
Введение
торых можно проследить и выяснить, так
что реальность самих объектов будет
опираться уже не на непосредственное
сознание или интуицию, а на косвенную
очевидность умозаключения (evidence and
reasoning)?
Область логики должна быть
ограничена той частью нашего знания, которую
составляют выводы из тех или других уже
известных нам положений, все равно —
будут ли эти предварительные данные
общими предложениями7 или же
частными наблюдениями и восприятиями. Логика
есть наука не об уверенности8, но о
доказательстве, или очевидности9: ее
обязанность заключается в том, чтобы дать
критерий для определения того, обоснована или
нет в каждом отдельном случае наша
уверенность, поскольку последняя опирается
на доказательства. До предложений же,
поскольку уверенность в них основана лишь
на интуитивности сознания, т. е. не
опирается на очевидность в собственном смысле
этого слова, логике нет никакого дела.
§ 5. Так как значительно большая часть
нашего познания — как общих истин, так
и частных фактов — явно представляет
собой результат вывода, то почти все
содержание не только науки, но и человеческого
поведения подчиняется авторитету логики.
Вывод заключений называют самым
важным делом в жизни. Всякий человек
ежедневно, ежечасно и ежеминутно нуждается
в установлении фактов, которых он не
наблюдал непосредственно; и он нуждается
в этом не для той или другой общей
цели (напр., для расширения своих знаний),
а просто потому, что факты сами по себе
имеют важное значение для его
интересов и занятий. Весь труд судьи,
полководца, мореплавателя, врача, земледельца есть
не что иное, как постоянная оценка
очевидности, а затем действование согласно
этой оценке. Всем им приходится
устанавливать те или другие факты, чтобы иметь
возможность прилагать к ним потом
известные правила, выработанные ими
самими или же указанные им в качестве
руководства другими людьми; и согласно
с тем, хорошо они это делают или дурно,
они хорошо или дурно отправляют свои
специальные обязанности. В этом состоит
единственное дело, которым дух никогда
не перестает заниматься; но оно
составляет предмет не логики, а знания вообще.
Логика — не тождественна со
знанием, хотя область ее и совпадает с областью
знания. Логика есть общий ценитель и
судья всех частных исследований. Она не
задается целью находить очевидность; она
только определяет, найдена очевидность
или нет. Логика не наблюдает, не
изобретает, не открывает — она судит. В
обязанность ее не входит сообщать врачу, какие
внешние признаки сопровождают тот или
другой вид насильственной смерти.
Этому он должен научиться из своего
собственного опыта и наблюдения или же из
опыта и наблюдения других лиц, его
предшественников в специальных занятиях. Но
логика судит о том, оправдываются ли
этими наблюдениями и опытами его правила
и достаточны ли его правила для
оправдания его действий. Она не дает ему
доказательств; она лишь показывает ему, при
каких условиях его доказательства будут
состоятельными и как ему надо оценивать
их с этой точки зрения. Она не говорит,
что тот или другой частный факт
доказывает то-то и то-то; она лишь устанавливает,
каким условиям должны удовлетворять все
факты для того, чтобы они могли
что-либо доказывать. Решение же вопроса о том,
удовлетворяет ли тот или другой данный
факт этим условиям и вообще можно ли
в данном случае найти факты,
удовлетворяющие им, падает всецело на долю того
искусства или той науки, к которым
относится изучаемый предмет по существу.
В этом именно смысле логика есть,
как ее выразительно называли схоластики
и Бэкон, ars artium; она — «наука самой
науки». Всякая наука состоит из
некоторых данных и заключений, выведенных на
основании этих данных, из доказательств
и из того, что эти доказательства
доказывают; логика же устанавливает, какие
отношения должны существовать между этими
данными и всем тем, о чем можно
умозаключать на основании их, между
доказательством и всем тем, что оно может

Введение
67
доказать. Если существуют здесь те или
иные необходимые отношения и если
их можно точно определить, то. с ними
должна сообразоваться всякая отдельная
отрасль знания, а также и всякий
индивидуум при определении своего поведения; в
противном случае последний рискует
сделать ложные выводы, вывести заключения,
не основанные на реальных свойствах
вещей. Все, о чем когда-либо делали
правильные заключения, всякое знание,
приобретенное не одною только
непосредственной интуицией, зависело от соблюдения
законов, исследование которых именно и
является обязанностью логики. Раз
заключения правильны и знание имеет реальную
основу, значит, в данном рассуждении эти
законы — были ли они нам известны или
же нет — нами соблюдены.
§ 6. Нам нет поэтому нужды
останавливаться долее на решении столь часто
обсуждавшегося вопроса о пользе логики. Раз
наука «логика» существует или может
существовать, она должна быть полезной.
Если есть правила, с которыми сознательно
или бессознательно сообразуется всякий
ум, каждый раз как он делает правильное
умозаключение, то очевидно, нет особой
необходимости спорить о том, когда люди
скорее будут соблюдать эти правила:
тогда ли, когда они будут им известны, или же
когда они ничего о них не будут знать.
Несомненно, наука может достигнуть
известной, и притом довольно
значительной, степени развития без всякой другой
логики, кроме той, какую эмпирически
приобретают в течение своих занятий все
люди, обладающие так называемым «здравым
смыслом». Люди судили об очевидности
(и притом часто правильно) раньше, чем
логика стала наукой, — иначе они
никогда не могли бы ее сделать таковой. Точно
так же громадные сооружения
воздвигали прежде, нежели узнали законы
механики. Однако существуют известные границы
как для того, что могут сделать техники без
знания начал механики, так и для того,
чего может достигнуть мыслитель, не
знакомый с принципами логики. Лишь
немногие люди — благодаря
необыкновенной гениальности или тому, что им
удалось случайно приобрести ряд
целесообразных умственных навыков, — могут
работать без общих принципов точно так же
или почти точно так же, как они
работали бы, если бы владели этими
принципами. Но для массы людей необходимо или
понимать теорию того, что они делают,
или же руководствоваться правилами,
установленными для них теми, кто понимает
эту теорию. В прогрессе науки, от самых
легких до наиболее трудных ее проблем,
обыкновенно каждому крупному шагу
вперед предшествовало (или же сопровождало
и необходимо обусловливало его)
соответствующее улучшение логических понятий
и принципов в умах передовых
мыслителей эпохи. И если некоторые из наиболее
трудных наук и до сих пор еще находятся
в столь неудовлетворительном состоянии,
если в них не только так мало
доказанного, но и не окончены еще споры даже
о том немногом, что уже, казалось бы,
доказано, — то причина этому, может быть,
именно в том, что логические понятия
людей не достигли еще той степени
широты и точности, какая потребна для оценки
очевидности в этих областях знания.
§ 7. Итак, логика есть наука об
отправлениях разума, служащих для оценки
очевидности; она есть учение как о самом
процессе перехода от известных истин к
неизвестным, так и о всех других умственных
действиях, поскольку они помогают этому
процессу. Таким образом, в нее входит
процесс называния, так как язык есть
настолько же орудие мысли, насколько и средство
для сообщения наших мыслей. В нее
войдут также и определение с классификацией,
так как назначение этих операций
(оставляя в стороне все другие умы, кроме
нашего собственного) — именно в том, чтобы
не только удерживать в памяти в
неизменном и легко доступном для пользования
виде наш интуитивные познания и
выводы из них, но и так распределять
изучаемые нами факты, чтобы можно было ясно
видеть, настолько они очевидны, и с
наименьшим риском ошибки судить,
достаточно ли они очевидны или нет. Эти one-

68
Введение
рации служат, следовательно, специально
для оценки очевидности и, как таковые,
относятся к области логики. Правда, при
всяком мышлении имеют место еще и
другие, более элементарные процессы, как-
то: процессы образования понятий,
памяти и т. п.; но для логики нет необходимости
обращать на них особое внимание, так как
они не связаны специально с проблемой
очевидности; логика просто предполагает
их, подобно всем другим фактам,
связанным с деятельностью ума.
Итак, мы попытаемся дать точный
анализ того умственного процесса, который
называется рассуждением или
умозаключением, и умственных отправлений,
имеющих назначением облегчить этот процесс;
в то же время, на основании подобного же
анализа и параллельно, pari passu с ним,
мы попытаемся выработать ряд правил или
формул, по которым можно было бы
определять, достаточно ли того или другого
доказательства для подтверждения данного
предложения или же нет.
Что касается первой части этого
предприятия, то я не пытаюсь разлагать
указанные умственные отправления на их
последние элементы. Довольно того, чтобы
анализ был верен и чтобы он шел
достаточно далеко для практических целей
логики, как искусства. Разложение
сложного явления на его составные части — не
то, что изучение цепи доказательств,
составленной из взаимно связанных и друг
от друга зависящих звеньев. Если в
аргументации разорвется только одно звено,
вся цепь упадет на землю; в анализе же
каждый шаг имеет значение и ценность
сам по себе, хотя бы нам никогда не
представилось возможности сделать
следующего. Результаты, добытые химическим
анализом, не потеряют своей ценности,
хотя бы впоследствии и было открыто, что
все вещества, которые мы теперь
называем простыми, в действительности суть тела
сложные: во всяком случае останется
справедливым, что все другие вещества состоят
из этих элементов; вопрос о том,
разложимы ли наши элементы, важен сам по себе,
но его решение не затрагивает
достоверности того, что наука уже сделала ранее.
Поэтому я буду вдаваться в анализ
процессов умозаключения и других,
подчиненных умозаключению, лишь постольку,
поскольку это может быть нужно для
определения различия между правильным и
неправильным ходом этих процессов.
Основание подобного ограничения нашей
задачи очевидно. Противники логики
говорили, что изучение анатомии мускулов не
может научить нас пользоваться мускулами.
Однако вопрос поставлен здесь не совсем
правильно. Ведь если деятельность того
или другого из наших мускулов
нарушена местным заболеванием или каким-либо
другим физическим повреждением, то для
того чтобы его вылечить, знание анатомии
окажется совершенно необходимым.
Приведенное выше возражение имело бы силу
против нас только в том случае, если бы
в трактате по логике мы повели анализ
процесса умозаключения далее того
пункта, с которого должна стать заметной
всякая могущая в него вкрасться неточность.
Изучая телесные упражнения (пользуемся
тем же самым сравнением), мы
анализируем и должны анализировать телесные
движения лишь постольку, поскольку это
необходимо для того, чтобы отличить
среди них подлежащие выполнению от таких,
которые ему не подлежат. В такой же
степени, но не более, необходимо и логике
анализировать умственные процессы, с
которыми она имеет дело. Ей нет надобности
простирать анализ далее той точки, с
которой можно ясно видеть, правильно или
неправильно были выполнены умственные
действия в том или другом отдельном
случае, — точно так же, как теория
музыки учит нас различать музыкальные ноты
и указывает возможные их комбинации,
но не касается соответствующего каждой
из них числа воздушных волн (хотя это
и полезно знать, но для совершенно иных
целей). Объем логики как науки
определяется ее потребностями как искусства: все,
что ей не нужно для ее практических
целей, она предоставляет более широкой
науке, которая, можно сказать,
соответствует не какому-либо отдельному искусству,
а искусству вообще: науке, изучающей
законы человеческих способностей; именно

Введение
69
:>та наука должна — по отношению как
к той части нашей умственной природы,
с которой имеет дело логика, так и к
другим ее частям — решать, какие факты
являются последними элементами и какие
могут быть разложены на другие. И мне
думается, большинство заключений, к
которым я прихожу в этом сочинении, не стоит
ни в какой необходимой связи с теми или
иными воззрениями в области
дальнейшего анализа умственных операций.
Логика представляет собой нейтральную
почну, на которой могут встретиться и подать
друг другу руки последователи как Гертли,
так и Рида, как Локка, так и Канта10.
Придется, конечно, оспаривать то те, то другие
частные, отдельные мнения всех этих
мыслителей, так как все они были не только
метафизиками, но и логиками; но та
область, в которой происходили их главные
битвы, лежит вне границ нашей науки.
Нельзя, конечно, утверждать, что
логические принципы не имеют совершенно
никакого отношения к этим очень
трудным и запутанным вопросам; и вполне
возможно, что наш взгляд на задачу логики
будет больше благоприятствовать какому-
либо одному решению этих спорных
вопросов, чем другим. Дело в том, что и
метафизика, пытаясь решить свои специальные
задачи, должна пользоваться средствами,
пригодность которых оценивается той же
логикой. Метафизика, конечно, часто
просто более тщательно и внимательно
допрашивает (поскольку это вообще возможно)
наше сознание, или, говоря точнее, нашу
память, — и постольку она не
ответственна перед логикой. Но всякий раз, как
этого метода оказывается недостаточно, ей,
как и другим наукам, приходится
прибегать к помощи доказательства (evidence).
И вот, с того момента, как эта наука
начинает основывать свои заключения на
доказательствах, логика становится верховным
судьей того, обоснованы ли как следует ее
выводы и не нужно ли признать за
обоснованные какие-либо другие решения тех же
вопросов.
Это, однако, не ставит логики и
метафизики в более близкую или просто в
иную связь друг с другом, чем та, какая
существует между логикой и всякой другой
наукой. И я могу по совести утверждать, что
ни одно положение во всем этом
сочинении не имеет целью укоренить — ни одно
не введено мною из тех соображений, что
оно может оказаться полезным для
укоренения, — каких бы то ни было предвзятых
мнений в том или другом отделе знания,
мнений, относительно которых мыслящий
мир еще не пришел к тому или другому
определенному решению11.

Книга I
ИМЕНА
И ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Схоластика создала в логике, а также в морали и в части
метафизики тонкость и точность целей, привычка к
которой, чуждая древним, более, нежели думают, способствовала
прогрессу здравой философии.
Condorcet.
Vie de Turgot
Наша обыденная речь своей точностью и аналитической
тонкостью обязана, главным образом, схоластикам.
Sir W. Hamilton.
Discussions in Philosophy

Глава I
О необходимости начинать
с анализа языка
§ 1. У писателей по логике совершенно
утвердился обычай начинать свои
сочинения некоторыми общими замечаниями
(по большей части, правда, довольно
скудными) относительно терминов и их
разновидностей; а потому от меня (так как я
только следую установившемуся обычаю),
вероятно, не потребуют столь
подробного изложения причин, побуждающих меня
начать с учения о терминах, какое
пришлось бы дать тому, кто отступил бы в этом
отношении от традиции.
И действительно, соображения, на
которых основывается этот обычай,
слишком очевидны, чтобы стоило их
доказывать по всем правилам и формам.
Логика есть часть искусства мышления, а язык,
очевидно (и с этим согласны все
мыслители), представляет собой одно из
главнейших орудий или пособий мысли. И
всякое несовершенство орудия или способа
его употребления здесь — может быть,
более, чем где-либо — путает и мешает делу
и уничтожает всякое доверие к его
результатам. Ум, не усвоивший себе
предварительно значения и правильного
употребления различных родов слов, будет в
своих попытках изучения методов
философского мышления похож на человека,
который захотел бы сделаться астрономом-
наблюдателем, не научившись
предварительно приспособлять фокусное
расстояние своих инструментов к целям
отчетливого видения.
Рассуждение, или умозаключение, —
главный предмет логики — обычно
совершается через посредство слов, а в
запутанных случаях и не может совершаться
иначе; а потому тот, кто не освоился
вполне с значением и употреблением слов,
будет, вероятно и даже почти несомненно,
рассуждать и умозаключать неправильно.
И авторы сочинений по логике
чувствовали, что прежде всего надо устранить этот
источник заблуждений, что надо приучить
читателя не употреблять стекол,
искажающих предметы, что надо заставить его
пользоваться лишь такими, которые
пригодны для своей цели, которые не
затрудняют, а помогают видению; они понимали,
что без этого читатель не будет в
состоянии сколько-нибудь успешно
воспользоваться остальной частью их учений.
Потому-то изучение языка, поскольку оно
может предохранить от ошибок, связанных
с его употреблением, и считалось всегда
необходимой подготовкой к занятиям
логикой.
Однако есть и другое, еще более
важное основание к тому, чтобы логик
начинал с рассмотрения значения имен: без
такого изучения он не может исследовать
смысла предложений, а такое
исследование — настоящее преддверие логики.
Предметом логики, как мы
определили его во Введении, служит изучение того,
каким образом приобретаем мы ту
(большую) часть нашего знания, которая не
происходит прямо из интуиции, а также
исследование того, по каким признакам можем
мы отличать — среди не очевидных
непосредственно положений — доказанные
от недоказанных, достоверные от
недостоверных. Из числа разного рода
вопросов, представляющихся нашему уму, часть
решается непосредственным сознанием,
остальные же получают ответы лишь
косвенно очевидные, если только получают
их вообще. Логика и занимается
именно последнего рода вопросами. Однако
еще ранее изучения способа решения
таких вопросов нам надо исследовать,
какого рода проблемы стоят вообще перед
нами, какие вообще вопросы мыслимы, ка-

Глава I. О необходимости начинать с анализа языка
73
ковы те исследования, на которые
человечество получило уже ответы или, по
крайней мере, надеется, что может их
получить. Этот-то пункт и выясняется всего
лучше рассмотрением и анализом
предложений1.
§ 2. Ответ на всякий возможный вопрос
выражается в виде предложения, или
положения2. Все, в чем мы уверены или что
мы отрицаем, если это выразить в словах,
должно принять форму предложения; все
истины, все заблуждения суть предложения
и то, что принято неточно и отвлеченно
называть «истиной», есть просто истинное
предложение — точно так же, как
заблуждение есть ложное предложение. Потому
тот, кто знает содержание всех
возможных предложений, знает и все вопросы,
какие могут возникнуть, знает все, с чем
люди могут быть согласны и что они
могут отрицать. Сколько может быть
предметов исследования? скольких родов могут
быть суждения? сколько может быть
видов предложений, имеющих значение? —
все это только различные формы одного
и того же вопроса. Раз, следовательно,
объект всякой уверенности, всякого
исследования выражается в виде предложения, —
значит, основательный разбор
предложений и их разновидностей должен
выяснить нам, какого рода вопросы ставило
себе человечество и в чем оно, по
сущности ответов на эти вопросы, находило
возможность быть уверенным.
Уже по первому взгляду на
предложение видно, что оно образуется из
соединения двух имен. Согласно обычному,
простому, но для нашей цели
достаточному определению, предложение есть
речение, в котором что-нибудь
утверждается или отрицается относительно чего-
нибудь другого; так, в предложении
«золото желто» качество желтого утверждается
относительно некоторого вещества,
золота. В предложении «Франклин не
родился в Англии» факт, обозначаемый
словами «родился в Англии», отрицается
относительно человека — Франклина.
Каждое предложение состоит из трех
частей: подлежащего, сказуемого и
связки. Сказуемое есть имя, обозначающее то,
что утверждается или отрицается.
Подлежащее есть имя, означающее то лицо или
тот предмет, о котором что-либо
утверждается или отрицается. Связка есть знак
утверждения или отрицания; она
заставляет слушателя или читателя отличать
предложение от всех других видов речи. Так,
в предложении «Земля (есть) кругла»
сказуемым служит слово кругла,
обозначающее утверждаемое или «сказываемое»
качество; слово Земля, указывающее на
предметы, относительно которого это качество
утверждается, составляет подлежащее;
слово есть, служащее знаком связи между
подлежащим и сказуемым и показывающее,
что одно из них утверждается
относительно другого, называется связкой.
Если мы оставим пока в стороне
связку, о которой нам еще много придется
говорить впоследствии, то каждое
предложение будет состоять, по крайней мере,
из двух имен: оно будет представлять
собой то или другое соединение двух
названий. Таков первый результат нашего
исследования. Отсюда очевидно, что во
всякий, даже самой простой акт уверенности
должен входить не один предмет, не
одно имя, а по крайней мере два, и значит
(так как имена должны быть именами
чего-нибудь) два именуемые ими предмета.
Большая группа мыслителей сказала бы
здесь: две идеи, и тем порешила бы вопрос.
Эти мыслители заявили бы, что как
подлежащее, так и сказуемое суть названия,
или имена идей (как, например, идеи
золота и идеи желтизны) и что акт
уверенности, всецело или отчасти, состоит (как это
часто и утверждали) в подведении одной
идеи под другую. Но мы пока еще не
имеем права высказать такого утверждения,
и решение вопроса о том, правильно ли
оно изображает разбираемое нами
явление, есть дело дальнейшего исследования.
Сейчас мы должны довольствоваться
установлением того факта, что во всяком акте
уверенности мы тем или другим способом
сознаем два предмета, что ни в одном
решенном или только предложенном
вопросе не может быть менее двух отдельных
предметов мысли, все равно — материаль-

74
Книга I. Имена и предложения
ных или умственных; о каждом из этих
предметов в отдельности можно составить
себе понятие, но нельзя быть в нем одном
уверенным или неуверенным.
Положим, я говорю слово «солнце». Оно
имеет известное значение и вызывает
некоторую идею в уме моего слушателя. Но
если я спрошу его: «правда ли это?
уверен ли он в этом? верит ли он этому?» — он
не будет в состоянии дать никакого ответа:
тут нет еще ничего, с чем бы можно
было согласиться или не согласиться. Но
если я затем из всех возможных
утверждений относительно солнца выскажу хотя бы
то, в котором, самом по себе, менее всего
отношения к каким бы то ни было
другим предметам, — если я скажу, положим:
«солнце существует», то у нас будет уже
нечто такое, с чем можно согласиться,
чему можно поверить. Но здесь как раз и
будет уже не один, а два отдельных предмета
мышления: солнце и существование. И
никак нельзя сказать, чтобы второй из этих
объектов мысли — существование —
содержался в первом, так как солнце можно
представить себе уже более не
существующим. Слово «солнце» не передает всего
того значения, какое имеет предложение
«солнце существует» — так же, как
выражение «мой отец» не значит «мой отец
существует (жив)», так как он, может быть,
уже умер, — так же, как сочетание «круглый
квадрат» не подразумевает существования
такой фигуры, так как ее на самом деле
нет и быть не может. Говоря «солнце», «мой
отец», «круглый квадрат», я не приглашаю
слушателя верить или не верить чему бы то
ни было, и действительно, акта
уверенности, положительного или отрицательного,
в этом случае не бывает. Напротив, когда
я говорю «солнце существует», «мой отец
существует (жив)», «круглый квадрат
существует», я ожидаю согласия, — и
относительно первого из этих трех положений
я должен получить его непременно,
относительно второго — смотря по тому, что
есть на самом деле; третье же будут,
конечно, отрицать.
§ 3. Таков первый шаг наш в анализе
процесса уверенности, и как он ни очевиден,
его нельзя считать неважным. Только его
мы и находим возможным сделать без
предварительного рассмотрения языка; а раз
мы попробуем идти далее по этому пути,
т. е. глубже анализировать смысл
предложений, нам тотчас же придется заняться
разбором значения имен. Действительно,
каждое предложение состоит из двух имен
и утверждает или отрицает одно из них
относительно другого; а то, что приходит
нам в голову, когда мы одно имя
утверждаем или отрицаем относительно
другого, зависит от значения этих имен, так
как утверждение или отрицание
относится именно к тому, что эти имена
обозначают, а не только к ним самим. Поэтому
здесь мы имеем еще новый повод
предпослать нашему исследованию разбор
значения имен и вообще отношения между
именами и обозначаемыми ими вещами.
На это нам могут возразить, что
значение имен может выяснить нам только те
мнения о вещах (быть может,
неосновательные и вздорные), какие составило
себе человечество; что предмет философии
есть истина, а не мнение; что философ
должен обращать внимание не на слова,
а на самые вещи, должен допытываться,
какие вопросы можно ставить
относительно вещей и какие можно на них получать
ответы. Такой совет (которому все равно
никто не в состоянии следовать)
равняется на деле увещанию отказаться от плодов
работы всех предшественников и вести
дело так, как если бы наш исследователь был
первым, кто обратил на природу свой
испытующий взгляд. Действительно, велик ли
будет объем предметного знания у любого
человека, если исключить из него все, что
им усвоено на основании слов других
людей? Но даже и после того как он усвоит
все, чему обычно научаются от других,
будет ли у него достаточный запас понятий,
чтобы на основании их можно было
составить тот рациональный перечень (catalogue
raisonné) вещей, какой дает нам
совокупность понятий всего человечества?
Действительно, во всякий перечень,
во всякую классификацию предметов,
если не основываться на их названиях,
войдут, конечно, только те предметы, кото-

Глава I. О необходимости начинать с анализа языка
75
рые наблюдались самим автором перечня;
но даже и в таком случае все-таки
придется доказывать, при помощи
последующего рассмотрения имен, что в этом
перечне не пропущено ничего
существенного. Напротив, начав с названий и подходя
к предметам через них, мы сразу
развертываем перед собой список всех различий,
установленных между вещами не тем или
другим отдельным наблюдателем, но
всеми ими вместе. При этом, конечно, может
(да и должно) оказаться, что человечество
без нужды образовало в некоторых
группах предметов слишком много
подразделений, вообразив действительные различия
там, где все дело ограничивалось только
разницей в названиях. Но мы не имеем
права установить это, как факт, с самого
начала; мы должны начать все-таки с
изучения различий, установленных
популярной речью, и уменьшать перечень видов
всего существующего лишь в том случае,
если некоторые из этих различий
окажутся, при ближайшем рассмотрении,
несущественными. Но прямо с начала наложить
на факты ярмо теории, самые основания
которой еще будут обсуждаться на одной
из дальнейших ступеней исследования, —
на это не имеет права согласиться,
конечно, ни один логик.

Глава II
Имена1
§ 1. «Имя, — говорит Гоббс2, — есть
произвольно выбранное слово, назначение
которого — служить знаком для возбуждения
в нашем духе мысли, подобной
какой-либо прежней; будучи произнесено при
других людях, имя может показать им, какая
мысль была3 перед этим в уме
говорящего». Это простое определение имени как
слова (или группы слов), имеющего
двоякое назначение: напоминать нам самим
о наших прежних сходных мыслях и
сообщать их другим, не имеет, по-видимому,
исключений. В действительности, имена
исполняют и много других назначений,
но все это вырастает и является уже как
результат только что указанных их
функций. Это выяснится для нас ниже, в
соответствующем месте.
Что же такое имена? Названия ли это
вещей или же наших идей о вещах?
Которое из этих двух мнений правильнее?
Первое есть обычная точка зрения; последнее
принадлежит некоторым метафизикам,
которые думали, что, принимая его, они
делают очень важное различение. Последнего
мнения держался, по-видимому, и только
что цитированный знаменитый писатель.
«Но так как, — продолжает он там же, —
имена, соединяемые в речи, суть, как
сказано в определении, знаки наших
понятий, то очевидно, что они не суть знаки
самих вещей; ибо тот факт, что слово
камень должно служит знаком камня, можно
понять только так: слышащий эти звуки
заключает, что произносящий их думает
о камне».
Если этим хотят сказать просто то, что
имя напоминает нам и сообщает
слушающему только понятие, а не самый предмет,
то, конечно, это неоспоримо. И тем не
менее, есть достаточное основание
держаться обычного взгляда и считать (как это,
на самом деле, делает и Гоббс в других
местах) слово солнце названием солнца,
а не нашей идеи о солнце.
Действительно, названия имеют целью не только
заставить слушающего представить себе то,
что мы представляем, но и сообщить ему,
в чем именно мы уверены. Поэтому, когда
я употребляю для выражения своей
уверенности то или другое имя, моя
уверенность касается самого предмета, а не моей
идеи о нем. Так, когда я говорю: «солнце
есть причина дня», — я разумею не то, что
моя идея солнца есть причина моей идеи
дня или возбуждает во мне идею дня или,
другими словами, что мысль о солнце
заставляет меня думать о дне. Вовсе нет...
я разумею здесь то, что известный
физический факт, который называется
присутствием солнца (и разлагается в последнем
анализе на ощущения, а не на идеи)
является причиной другого физического
факта, называемого днем. Таким образом,
слово следует считать названием того, что мы
имеем в виду, говоря о чем бы то ни
было, — того, о чем мы хотим сообщить
сведение, когда пользуемся данным словом.
Поэтому в настоящем сочинении именами,
или названиями, я буду обозначать всегда
имена самих вещей, а не только наших
идей о вещах.
Теперь является вопрос: каких же
вещей? Чтобы ответить на него, надо
рассмотреть различные виды имен.
§ 2. Ранее рассмотрения тех классов, на
которые принято делить названия,
обычно проводят различие между всякого
рода именами и такими словами, которые
суть не имена, а только части имен. К
таким относятся — частицы: например, от,
к, действительно, часто; косвенные
падежи имен собственных (и личных
местоимений): меня, его, Джона, а также
прилагательные, как, например, широкий, тя-

DiaBa II. Имена
77
желый. Эти слова не выражают никаких
пещей, о которых можно что-нибудь
утверждать или отрицать. Нельзя, например,
сказать «тяжелый упал», или «один тяжелый
упал»4, «действительно (или некое
действительно) было сказано», «от (или одно от)
было в комнате», — кроме, конечно, тех
случаев, когда мы говорим только о самих
словах, в роде, например, того:
«действительно есть слово», «тяжелый есть
прилагательное» и т. п. В последнем случае эти
слова представляют собой полные
названия: а именно, названия некоторых
определенных звуков или определенных
сочетаний букв. Такой случай, когда слово
обозначает только буквы и слоги, из которых
оно составлено, схоластики называли sup-
positio materialise слова. В прочих
случаях приведенные выше слова могут войти
в предложение только в соединении с
другими словами: например, «тяжелое тело
упало» «был рассказан действительно
важный факт, посланный от парламента был
в комнате» и т. п.
Однако прилагательное может одно
быть как сказуемым предложения (напр.,
когда мы говорим «снег бел»), так иногда
даже и подлежащим; можно сказать,
например, «белое есть приятный цвет». Часто
говорят, что прилагательное
употребляется таким образом вследствие некоторого
грамматического эллипса, или опущения;
«снег бел» значит собственно «снег есть
белый предмет»; «белое — приятный цвет»
говорят вместо «белый цвет приятен».
Грекам и римлянам правила их языков
позволяли постоянно употреблять такой эллипс
как в сказуемом, так и в подлежащем
предложения6. В английском это, вообще
говоря, не допускается; можно сказать «Земля
кругла»; но вместо «круглое легко двигать»
(Round is easily moved) надо сказать
«круглый предмет легко двигать». Впрочем, это
различие скорее грамматическое, чем
логическое; в сущности, нет никакой
разницы по смыслу между круглое и круглый
предмет, и только обычай заставляет нас
употреблять в одном случае одно, в
другом — другое выражение. Поэтому мы
будем, не обинуясь, говорить о
прилагательных, как об именах, — будь то на
основании их собственного смысла или же в
качестве заместителей указанных нами выше
более сложных выражений. Все же
остальные классы вспомогательных слов не
имеют никакого права называться именами;
наречие, например, или винительный
падеж ни при каких обстоятельствах (кроме
того случая, когда дело идет просто об их
буквах и слогах) не могут быть ни
подлежащим, ни сказуемым предложения.
Слова, которые могут употребляться
не как имена, а лишь как части имен,
некоторые из схоластиков называли синка-
тегорематическими терминами (от aöv —
с и хатг)уореа> — утверждаю, сказываю),
так как они могли быть сказуемыми
только вместе с каким-либо другим словом.
Напротив, те слова, которые могут стоять
как подлежащими, так и сказуемыми
предложений сами по себе, без других слов,
те же авторы называли категорематиче-
скими. Сочетания из одного или более ка-
тегорематических с одним или более син-
категорематическим словом (напр., «одно
тяжелое тело», «некоторое судебное место»
и т. п.) они иногда называли смешанными
терминами; но это только попусту
увеличивало количество специальных
выражений, так как всякий смешанный термин —
в том единственном смысле, какой для нас
важен, — всегда будет категорематиче-
ским: он будет относиться к так
называемым сложным (состоящим из нескольких
слов) терминам.
Действительно, как, с одной стороны,
многие слова (каждое в отдельности)
представляют собой не имена, а лишь части
имен, так, с другой — столь же часто
несколько слов составляют только одно имя.
Так, слова: «место, которое древняя
мудрость или политика отвела для
резиденции абиссинским государям» составляют,
с точки зрения логики, лишь одно имя,
одно категорематическое название. Чтобы
определить, что именно представляет
собой то или другое сочетание слов, надо
придать ему какое-либо сказуемое и затем
посмотреть, высказываем ли мы в этом
случае одно утверждение или несколько.
Так, когда мы говорим: «вчера умер Джон
Нокс, который был городским мэром», мы

78
Книга I. Имена и предложения
высказываем только одно утверждение;
отсюда очевидно, что слова «Джон Нокс,
который был городским мэром» составляют
только одно имя. Правда, в этом
предложении, кроме утверждения, что вчера умер
Джон Нокс, содержится еще другое: а
именно, что Джон Нокс был городским мэром.
Но это последнее утверждение было
сделано уже раньше того, как мы прибавили
сказуемое «вчера умер». Теперь положим,
что было бы сказало так: «Джон Нокс и
городской мэр». Тогда у нас было бы,
конечно, уже не одно имя, а два, так как, сказав
«Джон Нокс и городской мэр умерли
вчера», мы сделали бы два утверждения:
одно — что вчера умер Джон Нокс, другое —
что вчера умер городской мэр.
Не считая нужным подробнее
останавливаться на сложных, или «многословных»
именах, я перехожу к тем различиям между
именами, которые связаны не с их
составом, а с их значением.
§ 3. Все имена суть имена чего-нибудь —
все равно, действительного ли или же
воображаемого; но не каждый отдельный
предмет имеет свое особое название. Для
некоторых предметов требуются, а
потому и имеются, особые отличительные
имена: например, для каждой отдельной
личности, для каждого замечательного места
и т.д. Другие предметы, о которых нам
не так часто приходится говорить, мы
обозначаем не индивидуально им
принадлежащими именами, а сочетанием
нескольких слов, из которых каждое само по себе
может обозначать и действительно
обозначает неопределенное количество еще
других предметов. Так, если мы говорим:
этот камень, то слова «этот» и «камень»,
каждое в отдельности, могут обозначать
много других предметов, кроме того, о
котором идет речь; но соединение их может,
в соответствии с их значением, указывать
в данный момент только тот предмет,
который я имею в виду.
Если бы назначение имен, приложи-
мых более нежели к одному предмету,
состояло исключительно в этом, т. е. если бы
они, взаимно ограничивая друг друга,
доставляли только названия для таких
индивидуальных предметов, которые не
имеют «собственных» имен, то их надо было
бы считать просто приспособлением для
уменьшения числа слов в языке. Но
очевидно, что это не единственное их
назначение. А именно, с их помощью мы
получаем, кроме того, возможность высказывать
общие предложения, утверждать или
отрицать то или другое сказуемое сразу
относительно неопределенного количества
предметов. Потому-то и имеет такое основное
значение различие между общими и
индивидуальными, или единичными именами;
его можно считать первым основным
делением имен.
«Общее имя» обыкновенно
определяют как такое, которое можно правильно
утверждать в одном и том же смысле
относительно каждой из неопределенного
количества вещей; «индивидуальным» же, или
«единичным» именем называют то,
которым можно правильно обозначить, в
одном и том же смысле, только одну вещь.
Так, имя человек можно с полным
правом утверждать относительно Джона,
Джорджа, Мэри и неопределенного количества
других лиц, и всегда в одном и том же
смысле, так как слово «человек*
обозначает некоторые качества, а мы, прилагая
его к этим личностям, утверждаем, что все
они обладают именно этими качествами.
Напротив, Джоном (по крайней мере, в
одном и том же смысле) можно с правом
назвать только одно лицо, так как, хотя это
имя носят много лиц, однако оно дано им
не для того, чтобы указывать на те или
другие их качества, на что-либо общее всем
им. Поэтому нельзя сказать, что оно дано
им в каком бы то ни было смысле вообще,
а следовательно, и в одном и том же
смысле. «Король, наследовавший Вильгельму
Завоевателю» — это также индивидуальное
имя, так как уже сам смысл показывает, что
его можно, согласно с истиной, отнести
лишь к одному лицу. Даже слово «король»
(The King) надо считать индивидуальным
именем, если обстоятельства случая или
контекст речи указывают на ту личность,
к которой это название относится.
Иногда значение общего имени
объясняют так: это — название класса. Хотя

Глава II. Имена
79
такое обозначение и достаточно для
некоторых целей, но, как определение, оно
неудобно, так как из двух вещей более
ясную оно определяет посредством менее
ясной. Целесообразнее в качестве
определения слова класс было бы обратное
предложение, а именно: «класс есть
неопределенное множество индивидуальных
предметов, из которых каждый обозначается
общим именем».
Общие имена надо отличать от
собирательных. Общее имя есть то, которое
можно приложить к каждому отдельному
предмету из числа обозначаемых им;
собирательное же имя приложимо не к каждому
предмету в отдельности, а только ко всем,
вместе взятым. Собирательное имя «7б-й
пехотный полк британской армии» есть не
общее, а единичное имя, так как это
название можно приложить к множеству солдат,
взятых вместе, но не к каждому из них в
отдельности. Можно сказать: Джонс —
солдат, Томсон — солдат, Смит — солдат; но
нельзя сказать: Джонс есть 7б-полк, Том-
сон есть 7б-й полк, Смит есть 7б-й полк.
Можно сказать только так: Джонс, Томсон,
Смит, Броун и т.д. (перечисляя всех солдат
полка) суть, или составляют собой, 7б-й
полк.
«7б-й полк» есть имя собирательное,
но не общее; «полк» же есть имя и
собирательное, и общее в одно и то же время. Оно
будет общим относительно всех отдельных
полков: его можно приложить к каждому
из них в отдельности; собирательным оно
будет в отношении к отдельным солдатам,
из которых данный полк состоит.
§ 4. Второе общее деление имен
различает имена конкретные (предметные) и
абстрактные (отвлеченные). Конкретное
имя обозначает вещь; отвлеченное —
признак (атрибут)7 той или другой вещи. Так,
Джон, озеро, этот стол — это имена
вещей; белый есть также название вещи или,
вернее, вещей. Напротив, белизна есть
название признака, качества или атрибута
этих вещей. Человек есть имя многих
вещей; человечность — название атрибута
этих вещей. Точно такое отношение слов:
старый и старость.
Я употребляю слова «конкретный» и
«отвлеченный» в том смысле, какой им
придали схоластики, которые, несмотря на
недостатки их философии, не имеют
себе соперников в создании специальной
терминологии; хотя даваемые ими
определения никогда не затрагивали
предмета глубоко, однако — по крайней мере
в области логики — их, по моему
мнению, редко можно изменить без ущерба
для дела. В последнее время установилось
обыкновение, если и не прямо
введенное Локком, то во всяком случае
распространившееся, главным образом, по его
примеру, — обыкновение прилагать
выражение «отвлеченное имя» ко всем
именам, происходящим в результате
отвлечения или обобщения, т. е. ко всем общим
именам, а не только к названиям
атрибутов. Метафизики школы Кондильяка8,
которые (преклоняясь перед Локком и в то же
время оставляя без внимания наиболее
глубокие умозрения этого действительно
оригинального гения) обыкновенно с особым
рвением подчеркивали слабейшие пункты
его учений, подражали ему и в этом
злоупотреблении терминологией, так что
теперь уже трудно вернуть это слово к его
первоначальному значению. Редко можно
встретить столь неосновательное
изменение смысла слова: выражение общее имя
(имеющее во всех известных мне языках
вполне точные синонимы) уже было
приспособлено к тому содержанию, к
которому было неудачно применено слово
отвлеченный; в то же время такое изменение
смысла термина отвлеченный лишало
всякого краткого и специфического
обозначения целый важный класс слов: а именно,
названия атрибутов. Однако старый смысл
этого термина все же не настолько еще
вышел из употребления, чтобы нельзя
было вовсе рассчитывать на его понимание.
А потому я разумею (специально в логике)
под отвлеченным всегда противоположное
конкретному: под отвлеченным именем —
название признака, под конкретным —
название предмета.
Куда следует отнести отвлеченные
имена: к общим или же к единичным?
Некоторые из них, конечно, надо считать об-

80
Книга I. Имена и предложения
щими: а именно, названия не
единичного определенного признака, а класса
признаков. Таково, например, слово цвет, т. е.
общее название белизны, красноты и т.д.
Таково даже белизна — относительно
различных оттенков, к которым это название
прилагается в качестве общего
обозначения; таково и слово величина в его
отношении к различным степеням величины
и различным расстояниям в пространстве,
слово вес — для различных степеней
веса. Таково само слово атрибут, или
признак, как общее название всех
специфических признаков. Но если слово
обозначает только какой-нибудь один отдельный
признак, не изменяющийся ни по
степени, ни по роду, как, например, видимость,
ощутимость, равенство, квадратность,
молочно-белый цвет и т. п., то его едва ли
можно назвать общим именем, так как,
хотя оно и указывает на признак многих
предметов, но сам по себе этот признак
воспринимается всегда как нечто единое,
а не многое9. Во избежание бесполезных
споров о словах, лучше всего было бы,
вероятно, не считать эти имена ни общими,
ни единичными, а сделать из них особый
класс.
Нам могут возразить по поводу
нашего определения отвлеченного имени, что
атрибуты обозначаются не только теми
именами, которые мы назвали
отвлеченными, но и прилагательными,
отнесенными у нас к названиям конкретным, что
белый, например, есть такое же название
цвета, как и белизна. Но (как мы заметили
выше) значением имени надо считать то,
что под ним следует понимать тогда,
когда мы его употребляем в его главном
назначении — в виде сказуемого. Когда мы
говорим: «снег бел», «молоко бело»,
«полотно бело», мы хотим этим сказать не то,
что снег, полотно или молоко суть цвета,
а то, что это вещи, имеющие некоторый
цвет. Напротив, слово «белизна»
обозначает не предмет, а цвет: белизна есть не снег,
а цвет снега. Поэтому «белизна» есть
название только цвета; «белый» же означает
все вещи, имеющие этот цвет, — не само
качество белизны, а именно каждый
белый предмет. Такое название было дано
всем этим предметам, конечно, вследствие
некоторого их качества, и поэтому можно
не без основания сказать, что это
качество составляет часть значения слова
«белый»; но слово может обозначать только
то (иначе говоря, быть именем, названием
только того), к чему его можно отнести
в качестве сказуемого. И мы сейчас
увидим, что про все имена, имеющие какое-
либо значение, про все названия,
приложение которых к единичному предмету дает
нам какое-либо сведение об этом
предмете, можно сказать, что в них содержится
некоторого рода атрибут. И тем не менее
это не названия атрибутов, — у тех есть
свои особые, отвлеченные имена.
§ 5. Это приводит нас к рассмотрению
третьего основного деления имен — на со-
означающие и несоозначающие; последние
иногда неточно называют также
абсолютными. Это одно из самых важных
различий, на какие мы должны указать; оно
глубоко проникает в природу языка.
Несоозначающее имя есть то, которое
обозначает или только предмет, или
только признак. Соозначающее же прямо
указывает предмет, а косвенно — признак
этого предмета; причем под предметом здесь
разумеется все, что обладает признаками.
Так, имена: Джон, Лондон, Англия
обозначают только предметы; белизна, длина,
добродетель обозначают только признаки; а
потому ни одно из этих имен не буде"
соозначающим. Но белый, длинный,
добродетельный — это имена соозначающие.
Слово «белый», например, означает все
белые вещи: снег, бумагу, морскую пену и
т. п., и косвенно указывает — или, на
языке схоластиков, соозначает10 — признак
белизны. Слово «белый» прилагается в
качестве сказуемого не к признаку, а к
предметам: к снегу и т. д.; но, конечно,
прилагая его к ним, мы разумеем и то, что этим
вещам принадлежит признак белизны. То
же самое и с другими словами;
«добродетельный», например, есть название
того класса людей, который заключает в
себе Сократа, Говарда11 и неопределенное
множество других личностей в настоящем,
прошедшем и будущем. Только к этим лич-

Глава II. Имена
81
ностям можно без риска ошибки
прилагать это название; только для них оно
будет настоящим именем. Но ко всем к ним
оно прилагается на основании некоторого
предполагаемого общим для всех свойства,
называемого добродетелью. Это название
приложимо ко всем существам, которые,
по общему мнению, обладают этим
свойством, и не приложимо ни к одному из
тех, которые им не обладают.
Все конкретные общие имена
относятся к соозначающим. Так, слово человек,
например, означает Питера, Джени, Джона
и неопределенное количество других
индивидуумов, которым оно служит именем,
если их взять как класс. Но прилагается
оно к ним потому, что они обладают
некоторыми свойствами, и именно затем,
чтобы отметить, что они ими обладают. В
числе этих свойств можно считать телесность,
жизнь, разумность и некоторую внешнюю
форму, которую мы поэтому и отличаем
как человеческую. И всякий предмет,
который обладает этими признаками,
можно назвать человеком; напротив, все, что
не имеет ни одного из этих признаков,
или имеет один, или два, или даже три
из них, но не все четыре, нельзя назвать
этим именем. Поэтому, если бы, например,
во внутренней Африке нашли животных,
умом равных с людьми, но имеющих
форму слона, то их не назвали бы людьми, как
нельзя назвать людьми и Свифтовых гуигн-
гнмов12. И наоборот, если бы эти вновь
открытые существа обладали формой
человека, но без всякого следа разума, то и для
них изобрели бы, вероятно, какое-нибудь
другое название, помимо «человека». Как
и почему могут быть в этом случае
колебания, это выяснится впоследствии. Итак,
слово человек обозначает как все эти
признаки, так и все существа, ими
обладающие, но сказуемым оно может стоять лишь
относительно этих существ. «Людьми» мы
называем некоторые существа, отдельных
лиц: Стайльса, Нокса и др., а не те качества,
на которых основывается их
принадлежность к человечеству. Поэтому и говорят,
что соозначающее имя обозначает вещи
прямо, а признаки — косвенно; оно
означает предметы и обнимает, включает,
указывает (или, как мы будем выражаться впредь,
соозначает) признаки, или атрибуты13.
Соозначающие14 имена называли
поэтому также именователъными, так как
указываемый ими предмет именуется, или
получает имя, от соозначаемого ими
признака. Снег и другие предметы получают
название белых потому, что они обладают
признаком, называемым белизной;
Питера, Джеймса и других называют людьми,
так как у них есть признаки, которые
составляют «свойства человека». Потому-то
и можно сказать, что признак или
признаки именуют предметы, или дают им общие
имена.
Мы уже видели, что все конкретные
общие имена суть соозначающие. Даже
отвлеченные имена, хотя они обозначают
только признаки, можно в некоторых
случаях с полным правом принимать за
соозначающие, так как самим признакам
можно приписывать некоторые свойства;
а потому слово, означающее признак,
может соозначать в то же время признак
этого признака. Таково, например, слово
порок, в смысле дурного или вредного
качества. Это слово есть общее имя для многих
качеств; оно соозначает вредность,
атрибут всех этих качеств. И когда мы
говорим, например, что в лошади медленность
есть порок, то мы не разумеем при этом,
что дурно само медленное движение, сама
действительная перемена места медленной
лошадью; мы хотим этим сказать, что то
качество, та особенность лошади, которой
обязано своим происхождением это
название, т. е. качество медленного бега, есть
нежелательное свойство.
Относительно тех конкретных имен,
которые не общи, а единичны, надо делать
следующее различение.
Собственные имена не относятся к
соозначающим; они указывают на
означаемые ими предметы, но не дают, не
заключают в себе никаких признаков, которые
принадлежали бы этим отдельным
предметам. Когда мы называем дитя Павлом
или собаку Цезарем, то эти имена служат
просто знаками, которые позволяют нам
говорить об этих предметах. Конечно,
могут сказать, что у нас должно быть некото-

82
Книга I. Имена и предложения
рое основание дать им скорее то, нежели
другое название, — и это верно. Однако,
будучи раз дано, собственное имя не
зависит ни от каких соображений.
Человека могут назвать Джоном по отцу, город-
Дартмутом, потому что он лежит при устье
(mouth) реки Дарт. Но в содержание этих
имен не входит ни то, что отец этого
человека носил то же имя, ни то, что Дартмут
расположен при устье Дарта. И если бы
устье этой реки занесло песком или
если бы она вследствие землетрясения
изменила свое течение и ушла бы от города,
менять название все-таки не было бы
необходимости. Поэтому положение города
не входит в значение слова, так как
иначе при перемене в его положении никто
не стал бы прилагать к нему прежнее
название. Собственные имена связаны с
самими предметами и не зависят от
непрерывности существования того для другого
признака предмета.
Но есть и другого рода имена, хотя и
единичные, т. е. приложимые только к
одному предмету, однако в действительности
соозначающие. Ибо хотя мы можем дать
индивидууму совершенно лишенное
значения, т. е. собственное имя, — такое,
которое только укажет на тот предмет, о
котором мы говорим, не сообщая ничего
о нем самом, — однако не всякое
единичное название непременно должно быть
таково. Оно может обозначать тот или
другой признак или ту или другую
совокупность признаков, принадлежащих одному
только этому предмету; а потому и имя
может указывать исключительно на один этот
предмет. Таково, например, слово
«солнце»; таково слово «бог» в устах
монотеиста. Однако едва ли такие слова могут
служить примерами того, что мы хотим
теперь объяснить, так как, строго говоря,
это не единичные, а общие имена.
Действительно, хотя фактически они прило-
жимы только к одному предмету, однако
это не обусловлено самим содержанием
их, и потому, если иметь в виду не
действительно существующее, а лишь
воображаемое, то можно говорить о многих
солнцах; точно так же большая часть
человечества верила, да и до сих пор верит, в
существование многих богов. Однако легко
подыскать примеры и настоящих соозна-
чающих единичных имен. Иногда
единичность индивидуума, обладающего соозна-
чаемыми именем качествами, прямо
входит составной частью в содержание самого
соозначающего имени; таковы, например,
имена: «единственный сын Джона Стайль-
са», «первый римский император».
Иногда соозначаемое свойство может состоять
в указании связи с тем или другим
определенным событием, а связь эта будет
такого рода, что она мыслима или
действительно имела место только в одном случае
или по отношению к одному индивидууму,
что и может явствовать из формы речи.
Примером единственной мыслимой связи
может послужить, положим, такое
выражение, как «отец Сократа» (не мог же Сократ
иметь двух отцов); как на примеры
фактически единичной связи можно указать
на такие имена, как «автор Илиады»15 или
«убийца Генриха IV»; «армия Цезаря»
будет также индивидуальным именем, если
из контекста очевидно, что здесь
разумеется какая-либо определенная армия,
которой Цезарь командовал в той или другой
отдельной битве. Подобным же образом
могут индивидуализироваться и еще более
общие выражения, например, «римская
армия», «армия христиан» и т. п. Выше мы
указывали и другой часто
встречающийся случай, который состоит в следующем.
Сложное имя может состоять прежде всего
из общего имени — способного,
следовательно, прилагаться ко многим предметам;
но затем оно может быть так ограничено
другими связанными с ним словами, что
все выражение в его целом можно будет
приложить только к одному предмету,
соответствующему значению общего имени;
таково, например, выражение:
«теперешний первый министр Англии» (the present
prime minister of England). «Первый
министр Англии» — общее имя; соозначае-
мыми им признаками может обладать
неопределенное количество личностей —
однако, не сразу, а последовательно, потому
что уже само содержание имени указывает
(между прочим) и на то, что во всякое
данное время может быть только одно такое

Глава II. Имена
83
лицо. А раз это так, то прибавление
члена и слова теперешний делают название
приложимым лишь к одному тому из
индивидуумов этого класса, который
обладает указанными свойствами в один
определенный момент времени. И так как это
указывается уже самым значением имени,
помимо всякого рассуждения, то это имя
надо признать единичным в строгом
смысле этого слова.
Из предыдущих замечаний легко
понять, что раз названия предметов дают
какие-либо сведения, т. е. раз имена имеют
какое-либо значение, последнее состоит
не в том, что этими именами означается,
но в том, что они соозначают. Из
названий предметов ничего не соозначают
только собственные имена, и именно они-то,
строго говоря, и не имеют никакого
«значения» 1б.
Действительно, если, подобно
разбойнику из «Тысячи и одной ночи», мы
сделаем на одном из домов мелом знак,
чтобы быть потом в состоянии узнать его, то
этот знак будет иметь, конечно,
некоторую цель, но сам по себе не будет иметь
никакого содержания. Отметка мелом не
говорит ничего относительно этого дома;
она не значит, что это дом такого-то
человека или что в этом доме есть чем
поживиться: значок ставится исключительно
с целью различения. Я как бы говорю сам
себе: все эти дома так похожи один на
другой, что, если я потеряю их из виду, я
не буду в состоянии отличить тот, на
который я сейчас смотрю, от всех прочих.
Поэтому мне и нужно постараться сделать
внешность одного этого дома непохожей
на все остальные, чтобы я мог потом,
когда увижу мою метку, узнать именно его,
воспринять не тот или другой признак
этого дома, а просто, что это тот же дом, на
который я сейчас смотрю. Моргиана17
переметила такими же знаками все соседние
дома и тем разрушила план. Каким
образом? — Она просто изгладила различие во
внешности между этим домом и прочими:
отметка мелом осталась нетронутой, но
теперь она уже не могла служить
отличительным признаком намеченного
разбойниками дома.
Придавая предмету собственное имя,
мы делаем до некоторой степени то же,
что хотел сделать и разбойник, отмечая
мелом дом: мы кладем значок, но только
не на самый предмет, а, так сказать, на его
идею. Собственное имя представляет
собой просто не имеющую самостоятельного
значения отметку, которую мы связываем
в своем уме с идеей предмета с той целью,
чтобы, как только эта отметка попадет нам
на глаза или восстанет в наших мыслях,
нам пришел бы на ум именно этот
индивидуальный предмет. Не будучи связан с
самой сутью предмета, такой знак не дает
нам возможности различить предмет
зрением, подобно отметке мелом; но мы
можем отличить его, когда он нам
встретится в наших собственных воспоминаниях,
или когда мы о нем слышим в речах
других людей. Иначе говоря, собственное имя
показывает нам, что сказуемое
предложения, в котором это имя стоит подлежащим,
утверждается о той самой единичной
вещи, с которой мы познакомились раньше.
Когда мы прилагаем к тому или
другому предмету собственное имя, когда мы
говорим о человеке, что это — Броун или
Смит, или о городе, что это — Йорк, одним
этим мы не сообщаем слушателю об этих
предметах ничего, кроме того, что
таковы названия этих предметов. Давая
возможность «узнать» эти единичные вещи,
мы можем этим связать их с прежними
сведениями слушателя. Так, например, мы
можем этим напомнить ему, что в
данном городе находится кафедральный
собор; но это будет лишь выводом из
того, что слушатель раньше знал об
Йорке, — в самом имени не содержится
ничего подобного. Совсем другое происходит
в тех случаях, когда предметам дают
названия соозначающие. Если мы говорим,
например, что «город построен из
мрамора», мы, может быть, сообщаем слушателю
совершенно новые сведения и передаем
ему их именно посредством того, что
содержится в значении составного соозна-
чающего имени: «построен из мрамора».
Такие имена не суть только знаки
предметов, которые изобретаются потому, что
нам приходится думать и говорить о каж-

84
Книга I. Имена и предложения
дом из этих предметов в отдельности; нет,
эти знаки связаны с теми или другими
свойствами предмета, — это род ливреи,
которой данный признак одевает все
обладающие им предметы. Это — не простые
пометки, а нечто большее: эти пометки
обладают содержанием, и это содержание
состоит в их соозначении.
Как собственным именем называется
имя того единичного предмета, о котором
оно «сказывается», так (ввиду важности
соблюдения аналогии и по другим
вышеуказанным причинам) и соозначающее имя
следует рассматривать как название всех
тех отдельных предметов, к которым его
можно приложить), иначе говоря, как
название означения, а не соозначения слова.
Однако при изучении того, каким
предметам имя служит названием, мы не узнаем
его содержания, так как к одному и тому же
предмету мы с одинаковым основанием
можем приложить несколько имен,
отличных друг от друга по содержанию. Так,
известного человека я называю Софронис-
ком, но я называю его и другим именем:
отец Сократа. Как то, так и другое имя
обозначают одну и ту же личность; но их
содержание совершенно различно, — они
прилагаются к этой личности с разными
целями: одно — только затем, чтобы
отличить этого человека от других лиц, о
которых идет речь, второе — с целью указать
один факт относительно этого человека:
а именно то, что Сократ был его сын. Я
могу затем обозначить эту же личность
другими выражениями: человек, грек, афинянин,
скульптор, старик, честный, храбрый
человек и т. д. Все это будут (или могут быть)
названия Софрониска, однако, на самом
деле, не его одного, но также и
неопределенного количества других человеческих
существ — каждого в отдельности. Каждое
из этих названий прилагается к Софро-
ниску на различных основаниях; каждое
сообщает всякому, кто его понимает,
особый факт или группу фактов
относительно этой личности. Но тот, кто знал бы
об этих именах только то, что все они
приложимы к Софрониску, тот еще ничего
не мог бы знать об их содержании. Можно
даже знать каждую отдельную личность,
к которой с полным правом приложимо
то или другое из этих названий и однако
не иметь никакого понятия о содержании
этого названия. Дитя знает своих братьев
и сестер гораздо раньше, чем у него
составится определенное представление о
сущности того, что скрыто содержится в
значении этих слов.
В некоторых случаях довольно трудно
определенно решить, что именно осозна-
чает и чего не соозначает данное слово;
иначе говоря, мы не знаем точно (так как
у нас не было случая узнать), какая степень
различия в предметах вызывает
необходимость в особом имени. Так, очевидно,
что в содержании слова «человек», кроме
жизненных свойств и разумности, соозна-
чается также некоторая внешняя форма;
но нельзя точно определять этой формы,
нельзя решить, какая именно степень
уклонения от той формы, которую мы находим
у существ, обычно называемых людьми,
нужна для того, чтобы нам пришлось
какой-нибудь вновь открытой расе отказать
в названии людей. То же самое и с
разумностью; это качество имеет различные
степени, и никогда еще не было установлено,
какова низшая степень его, при которой
мы все еще вправе рассматривать живое
существо как человека. Во всех таких случаях
значение общего имени как раз
постольку и остается неопределенным и смутным:
значит, человечество не пришло на этот
счет ни к какому положительному
мнению. Когда мы перейдем к
классификации, мы будем иметь случай указать, при
каких условиях эта неопределенности
может существовать, не причиняя на
практике никаких неудобств. Иногда она служит
целям языка даже лучше, чем полная
точность; так, например, в естественной
истории оказывается возможным помещать
не резко выраженные виды и индивидуумы
в одни рубрики с более резко
очерченными, на которых они больше всего походят
по совокупности своих признаков.
Однако эта частичная
неопределенность в соозначении имен может быть
безвредной только при соблюдении самых
строгих предосторожностей.
Действительно, одним из главных источников распу-

Става II. Имена
85
щенности мышления является привычка
употреблять соозначающие имена, не
установив их соозначения и не составив об их
содержании более точного понятия, чем
какое получается при поверхностном
обзоре обычно означаемых ими предметов.
Именно таким образом все мы
приобретаем, и неизбежно должны приобретать,
первые сведения по родному языку.
Ребенок изучает значение слов: человек, белый,
слыша, как их прилагают к ряду
отдельных предметов, и открывая в то же время
(при помощи процессов обобщения и
анализа, которых он, конечно, сам не был бы
в состоянии описать), что есть общего
в этих предметах. Относительно этих двух
слов процесс так легок, что вряд ли он
требует особого умственного развития; ибо
предметы, называемые человеческими
существами, и другие, которые называют
белыми, отличаются от всех остальных
совершенно определенными и очевидными
признаками. Но во многих других
случаях предметы обладают лишь общим
сходством друг с другом, которое
обыкновенно и заставляет группировать их под
одним общим названием; а между тем, без
большего навыка в аналитическом
мышлении, чем каким обладает большинство
людей, оказывается невозможным
непосредственно заметить те их свойства, от
наличия которых во всех них зависит их общее
сходство. В таких случаях слова
употребляются без всякого определенного
обозначения, иначе говоря, без какого-либо
точного смысла: люди говорят, а
следовательно и думают, неотчетливо,
довольствуются той же степенью осмысленности своих
слов, какую влагает в слова «брат» и
«сестра» трехлетний ребенок. Дитя, при встрече
с новыми единичными предметами, о
которых оно не знает, следует ли их отнести
к той или другой группе, по крайней мере,
редко становится в тупик, так как
обыкновенно тотчас же находится авторитет,
могущий разрешить все сомнения. Но в
большей части случаев такого прибежища нет:
как мужчинам, так и женщинам и детям
беспрестанно встречаются новые
предметы, которые им надо классифицировать
самостоятельно, proprio motu. И им
приходится основываться в этих случаях на
поверхностном сходстве, приходится давать
каждому новому предмету название той
из знакомых уже вещей, которая всего
легче вспоминается при виде нового предмета
или которая, при беглом обзоре, кажется
более всего на него похожей; так,
неизвестное вещество, найденное в почве,
называют, смотря по его строению, или
землей, или песком, или камнем. Таким
образом, названия переходят с одного предмета
на другой иногда до тех пор, пока не
исчезнет всякое общее их значение, пока слово
не начнет означать несколько предметов,
не только независимо от какого-либо
общего всем им качества, но даже таких,
между которыми в действительности или нет
ничего общего, или же есть только то, что
обще и другим предметам, к которым это
имя почему-то не прилагается18.
Даже научные писатели
способствовали, со своей стороны, этому уклонению
общепринятого языка от его первоначальных
задач — иногда потому, что они (как и
профаны) не могли придумать ничего
лучше, а иногда из страха перед общим
неудовольствием на допущение новых слов.
Действительно, исходя из этого последнего
соображения, человечество (во всех
неспециальных, нетехнических областях) всегда
старалось выразить постоянно
возраставшее количество вещей и различий между
ними прежним числом имен (с
небольшими только прибавками). А вследствие этого
соозначения становились все более и
более неточными.
До какой степени такое небрежное
классифицирование и называние
предметов сделало словарь умственной и
нравственной философии негодным для
точного мышления, отлично известного
всякому, кто много размышлял о современном
состоянии этих отраслей знания. Однако
ввиду того, что введение нового
специального языка в область, подлежащую
ежедневному обсуждению, есть дело в
высшей степени нелегкое, имеющее свои
неудобные стороны даже и в том случае,
если бы оно удалось, — перед
философом встает одна из самых трудных
задач, какие ему надо решить: задача, со-

86
Книга I. Имена и предложения
хранив существующую терминологию, по
возможности сгладить ее недостатки. Это
можно выполнить только в том случае,
если каждому конкретному общему
названию, которое часто приходится
употреблять в речи, придавать вполне
определенное и твердое значение, чтобы можно
было знать, какие именно признаки хотим
мы приписать предмету, когда мы
называем его тем или другим именем. И
особая тонкость заключается здесь в том,
каким образом придать вполне
определенное соозначение имени так, чтобы, с
одной стороны, возможно менее изменять
его обычное значение, с другой — чтобы
как можно меньше расстраивать
(увеличивать или уменьшать) ту группу
предметов, которую это имя (хотя бы и
несовершенно) описывает и обнимает, и
наконец, чтобы возможно менее подорвать
истинность предложений, обычно
признаваемых истинными.
К этой-то цели — дать определенное
соозначение там, где его нет, и надо
стремиться при всякой попытке определения
уже находящегося в употреблении общего
имени, так как каждое определение соозна-
чающего имени представляет попытку
изложить (или же изложить и
проанализировать) соозначение имени. И тот факт, что
никакие вопросы из области моральных
наук не возбуждали более резких споров,
нежели определения почти всех основных
терминов, — один этот факт
свидетельствует о том, каких больших размеров достигло
указанное зло.
Имена с неопределенным соозначени-
ем не надо смешивать с такими, у которых
больше одного соозначения, т. е. со словами
двусмысленными. Слово может иметь
несколько значений, но каждое из них может
быть твердым и общепризнанным: как,
например, (английские) слова post или box,
имеющие бесконечное число значений.
Иногда вследствие малочисленности уже
существующих названий сравнительно с
потребностью в них оказывается удобным
и даже необходимым удержать за словом
все разнообразные его значения, различая
их лишь настолько, чтобы одно не
смешивалось с другим. Этого рода слова можно
считать как бы двумя или более
отдельными именами, которые только случайно
пишутся и произносятся одинаково19.
§ 6. Четвертое основное деление имен
есть деление на положительные и
отрицательные. Положительные, например,
человек, дерево, хороший; отрицательные:
не-человек, не-дерево, не-хороший. Ко
всякому положительному конкретному имени
можно образовать соответствующее
отрицательное. Дав то или другое имя какому-
нибудь единичному предмету или
совокупности предметов, мы можем образовать
и другое, которое будет названием всех
возможных вещей, кроме этой (или этих).
Эти отрицательные имена употребляются
всякий раз, как нам приходится говорить
собирательно о всех предметах, отличных
от того или другого определенного
предмета или того или другого класса их.
Если положительное имя есть соозначающее,
то и соответствующее отрицательное
будет также соозначающим, но только
особого рода: оно будет соозначать не
наличие, а отсутствие некоторого признака. Так,
не-белый означает все вещи, кроме белых,
и соозначает признак отсутствия белизны,
так как необладание тем или другим
признаком есть также признак и, как таковой,
может получить название. Таким же
образом можно образовать и отрицательные
отвлеченные имена, соответствующие
отрицательным конкретным20.
Названия, положительные по форме,
часто бывают по своей сущности
отрицательными; другие, напротив, в
действительности положительны, хотя форма их
отрицательная. Например, слово
неудобный выражает не просто отсутствие
удобности; оно указывает и на
положительный признак — причинения неудобства,
стеснительности. Точно так же слово
неприятный, несмотря на свою
отрицательную форму, соозначает не просто
отсутствие приятности, но еще слабую степень
того, что обозначается словом
мучительный, которое (это едва ли стоит и
говорить) обозначает, конечно, нечто
положительное. С другой стороны, слово
праздный, положительное по форме, означает

DiaBa II. Имена
87
только то, что можно передать или
выражением не работающий, или же фразой
нерасположенный к работе; точно так же
слово трезвый значит или непьющий, или
не пьяный.
Есть еще разряд имен лишительных.
Лишительное имя по своему содержанию
равнозначно положительному и
отрицательному, взятым вместе: им обозначается
нечто такое, что имело некогда тот или
другой признак и по каким-либо
основаниям можно было ожидать, что будет
иметь), но теперь не имеет его. Таково
слово слепой, которое неравнозначно словам:
невидящий или неспособный видеть, так
как его нельзя приложить к бревну или
камню, разве только в качестве
поэтической или риторической фигуры.
Слепыми называют только те предметы,
которые обычно (или лишь в данном
специальном случае) относят в состав классов,
состоящих преимущественно из
обладающих зрением существ; таковы, например,
слепой человек, слепая лошадь. Слепыми
называют тех, кто по тем или другим
соображениям должен был бы видеть: как,
например, когда о человеке говорят, что он
слепо бросился в бездну, или когда о
философах или духовенстве говорят, что из них
большая часть — слепые вожди. Поэтому
так называемые «лишительные» имена со-
означают две вещи: отсутствие одних
признаков и наличие других, на основании
которых можно было бы естественно
ожидать также и присутствия первых.
§ 7. Пятым из важнейших делений имен
является деление их на относительные и
абсолютные {безусловные) или, лучше, на
относительные и безотносителные, так
как слово «абсолютный» и без того
исполняет в метафизике слишком много
чрезвычайно тяжелых обязанностей, и мы охотно
пощадим его там, где можно обойтись без
его помощи. Оно похоже в этом
отношении на слово гражданский, как это
последнее употребляется в юриспруденции:
действительно, там оно противополагается и
«уголовному», и «церковному», и
«военному», и «политическому» — словом,
всякому положительному обозначению, не
имеющему соответствующего отрицательного
термина.
К числу относительных имен
принадлежат, например, отец и сын, властитель
и подданный, похожий и непохожий,
равный и неравный, более длинный и более
короткий, причина и следствие и т. п.
Особенность их в том, что они всегда
бывают даны попарно: каждое
относительное имя, прилагаемое к одному предмету,
предполагает другой предмет (или
предметы), к которым может быть приложено или
это самое, или же другое относительное
имя, которое называют соотносительным
с первым. Так, называя одного человека
сыном, мы уже тем самым предполагаем
существование других лиц, которых надо
назвать родителями; называя одно
событие причиной, мы предполагаем другое,
которое будет следствием первого; говоря,
что одно расстояние больше, мы разумеем
другое — меньшее; утверждая, что тот или
другой предмет похож, мы тем самым
указываем на существование некоторого
другого предмета, который тоже надо будет
назвать похожим на первый. В последнем
случае оба предмета обозначаются одним
и тем же термином, который является
таким образом не только относительным, но
и своим собственным соотносительным.
Очевидно, что такие слова, раз они
конкретны, представляют собой, подобно
другим конкретным общим именам,
имена соозначающие: они обозначают
предметы и соозначают свойства, — и
каждое из них имеет (или может иметь)
соответствующее отвлеченное название,
которое будет означать соозначаемый
конкретным именем признак. Так,
конкретному имени сходный соответствует
отвлеченное — сходство; конкретным названиям
отец и сын (если не употребляемые, то,
по крайней мере, возможные)
отвлеченные: отцовство и сыновность.
Конкретное имя соозначает признак,
соответствующее же ему отвлеченное этот признак
означает. В чем же состоит сущность
признака в данном случае? В чем особенность
соозначения относительного имени?
«Обозначаемый относительным
именем признак есть отношение», говорят ино-

88
Книга I. Имена и предложения
гда, выдавая это если не за достаточное, то,
по крайней мере, за единственно
возможное объяснение. Если же спросить: а что
такое отношение? — то на этот вопрос
отказываются ответить: отношение
представляется по большей части чем-то особенно
недоступным, таинственным. Мне же
кажется, что таинственного в нем не более,
чем во всяком другом признаке; напротив,
в действительности, даже несколько менее.
Я думаю, что ясное представление о
природе всех атрибутов, обо всем, что
разумеют под признаком, можно почерпнуть как
раз из изучения значения относительных
имен, т. е., другими словами, из природы
обозначаемых ими признаков.
Действительно, если мы возьмем
какие-нибудь два соотносительных термина:
например, отец и сын, то, хотя означать
они будут два различных предмета, но со-
означение их обоих будет, очевидно, в
известном смысле одно и то же. Нельзя,
конечно, сказать, что они соозначают один
и тот же признак: быть отцом не то же,
что быть сыном; однако, когда мы одного
человека называем отцом, другого сыном,
мы скрыто утверждаем некоторую
совокупность фактов, совершенно одинаковую
как в одном, так и в другом случае.
Сказать об А, что он отец Б, а о Б, что он
сын А, значит выразить различными
словами один и тот же факт. Эти два
предложения совершенно равнозначны; ни одно
из них не утверждает чего-либо большего,
чем другое. Отцовство А и сыновность Б —
это не два разные факта, а два способа
выражения одного и того же факта, и если
этот факт проанализировать, то окажется,
что он состоит из некоторого рода
физических событий или явлений, к которому
причастны как А, так и Б, и от которого
они получили свои имена. Действительное
соозначение этих названий представляет
цепь известных событий; в этом их
содержание, и притом все то содержание, какое
мы хотим в них вложить. Можно сказать,
что этот ряд фактов составляет
отношение; схоластики называли это «основанием
отношения», fundamentum relationis.
Таким образом, всякий факт, всякую
цепь фактов, какой могут быть связаны
два предмета и которая может
прилагаться в качестве сказуемого к каждому из них,
можно считать признаком их обоих; и этот
признак войдет в соозначение того или
другого из них, смотря по тому,
посмотрим ли мы на него с точки зрения первого
или же второго предмета. Отец соознача-
ет некоторый факт, как признак А; сын —
тот же факт, как признак Б; и очевидно,
что на этот факт можно с одинаковым
правом смотреть как с той, так и с
другой стороны. Существование
относительных имен вполне объясняется,
по-видимому, наличием такого события, к которому
причастны два индивидуума: основанный
на таком факте признак может быть
приписан как одному, так и другому из них.
Поэтому относительным называется
имя тогда, когда, кроме означаемого им
предмета, оно указывает на существование
еще другого, происхождение названия
которого связано с тем же фактом, на каком
основано и происхождение названия
первого. Или (то же самое в других словах)
имя будет относительным в том случае,
если его значения нельзя объяснить, не
упоминая о другом предмете, кроме того,
который им означается. Можно это еще и так
сказать: имя будет относительным, если
нельзя придать ему в речи значения, не
говоря или не подразумевая другого
предмета, помимо того, которому оно служит
названием. Все эти определения, в сущности,
равнозначны, — все они просто разными
словами выражают все один и тот же факт:
что всякий другой признак предмета
можно было бы, без внутреннего
противоречия, представить себе даже и в том случае,
если бы, кроме данного, не существовало
решительно ни одного предмета21;
признаки же, обозначаемые относительными
именами, должны при этом
предположении исчезнуть.
§ 8. Далее, имена делили еще на
имеющие одно значение и имеющие несколько
значений. Но это не два различных рода
имен, а лишь два способа их
употребления. Имя односмысленно (или прилагается
в одном значении) по отношению ко всем
предметам, к которым его можно отнести

Глава II. Имена
89
в одном и том же смысле; оно многосмыс-
лспно (или употребляется в нескольких
значениях) относительно предметов, к
которым оно приложимо в различных
смыслах; приводить примеры столь
обычного явления, как двойственность значения
слов, едва ли необходимо. На самом деле,
как уже было замечено, многозначное или
двусмысленное слово представляет не
одно имя, а два, лишь случайно
тождественные по своим звукам, — здесь одни и те же
звуки образуют, в сущности, совершенно
различные имена.
Промежуточный случай представляет
аналогическое, или метафорическое,
употребление имен, т. е. такое, когда одно и то
же имя прилагается к двум вещам не в
одном и том же смысле, т. е. в значениях
не совершенно одинаковых, а лишь до
некоторой степени сходных между собой, —
причем одно из них происходит от
другого: одно можно рассматривать как
первоначальное, другое — как вторичное. Так,
например, если мы говорим о блестящем
свете и о блестящем успехе, мы
прилагаем слово «блестящий» к свету и успеху
не в одном и том же значении. Слово это
к свету прилагается в своем
первоначальном смысле — блеска для глаза, на успех же
перенесено его вторичное значение,
которое считают до некоторой степени
сходным с первичным. В сущности, это не одно
имя, а два, — точно так же, как и в
прямо двусмысленных словах. И одной из
самых обычных форм ошибочного
рассуждения, основанного на двусмысленности
слов, является аргументирование на
основании метафорического выражения — так,
как будто бы оно буквально выражало
действительность; иначе говоря, как если бы
слово и в метафорическом употреблении
имело то же значение, что и в
первоначальном. В своем месте мы рассмотрим
этот случай подробнее.

Глава III
Вещи, означаемые именами
§ 1. Попробуем, оглянувшись на начало
нашего исследования, определить,
насколько мы в нем продвинулись. Мы нашли, что
логика есть теория доказательства;
доказательство предполагает нечто
доказываемое: а именно, предложение или
утверждение — так как только предложение
может быть предметом уверенности, а
следовательно, и доказательства. Предложение
есть речение, утверждающее или
отрицающее что-либо относительно чего-либо
другого. Таков первый шаг нашего анализа:
оказывается, что во всяком акте
уверенности дело должно идти о двух вещах.
Но что же такое эти вещи? Это — именно
то, что обозначается двумя именами,
соединение которых посредством связки
образует предложение. Если бы поэтому мы
знали значение каждого имени, мы
знали бы и все то, что, при настоящем
состоянии человеческого знания, может стать
подлежащим того или другого
утверждения или отрицания или же само может
быть утверждаемо или отрицаемо
относительно какого бы то ни было предмета.
Соответственно этому, в предыдущей
главе мы рассмотрели различные роды имен,
с целью узнать, что каждый из них
обозначает. Теперь мы ушли в этом исследовании
достаточно далеко для того, чтобы
подвести ему итоги и представить перечень всех
родов вещей, могущих быть сказуемыми
и подлежащими предложений. Тогда для
нас уже не представит особых трудностей
определить значение процесса
приложения сказуемого к подлежащему, т. е.
процесса образования предложений.
Необходимость перечисления всех
видов существующего, в качестве основания
для логики, не ускользнула от внимания
схоластиков и их учителя Аристотеля,
наиболее всеобъемлющего (если также и не
наиболее проницательного) из древних
философов. Они были уверены, что
«категории», или «предикаменты» (первый
термин — греческий, второй — его
буквальный латинский перевод), представляют
собой классификацию всех могущих
получить имена вещей, перечень их summa
genera (высших родов), т. е. тех наиболее
обширных классов, по которым вещи
можно распределить. Поэтому-то категории и
представляли собой столько же «высших
сказуемых», и не одну, так другую из них
можно было, как думали, правильно
приложить ко всякой вещи, способной
получить название. Вот те классы, на которые
подразделялись, согласно учению этих
философов, все вообще вещи:
Oôaia, substantia (субстанция, или
сущность).
Iloaöv, quantitas (количество).
Ilotov, qualitas (качество).
Прос TL, relatio (отношение).
IIoielv, actio (действие).
Ildtaxeiv, passio (претерпевание,
страдательное состояние).
Пои, ubi (где? — место).
Поте, quando (когда? — время).
KelqOcxi, situs (положение).
Exelv, habitus (обладание).
Недостатки этой классификации
слишком очевидны, а ее достоинства не
настолько велики, чтобы вознаградить за
подробный ее разбор. Этот перечень
соответствует просто тем грубым различиям,
какие устанавливает между вещами
повседневная речь; в нем нет (или почти нет)
попытки проникнуть философским
анализом в рациональное основание даже и этих
различий. И разбор этой классификации,
как бы он ни был поверхностен, тотчас же
показал бы, что этот перечень в одних
отношениях слишком дробен, в других —

Глава III. Вещи, означаемые именами
91
недостаточно полон: некоторые предметы
»овсе пропущены, другие фигурируют
несколько раз в различных рубриках. Этот
перечень похож на деление животных на
людей, четвероногих, лошадей, ослов и
пони. Нельзя считать, что правильно понято,
например, «отношение», если из этой
категории исключены действие,
претерпевание и положение. То же самое относится
и к категориям quando (положение во
времени) и иЫ (положение в пространстве),
так как между этим последним и
«положением» (situs) разница только в словах.
Далее, очевидна несообразность отнесения
к числу summa genera того, что
составляет десятую категорию. С другой стороны,
в перечне фигурируют только субстанции
и атрибуты; в какую же категорию надо
отнести ощущения или другие чувства и
состояния духа, каковы, напр.: надежда,
радость, страх? ощущения слуховые,
обонятельные, вкусовые? удовольствия и
страдания? мысли, суждения, понятия и т. п.?
Вероятно, школа Аристотеля поместила бы
все это в категорию actio или же в
категорию passio. Это правильно
характеризовало бы отношения активных из этих
состояний — к их объектам и пассивных — к их
причинам; но совершенно неверно
определило бы их самих по себе, как чувства
(feelings) или состояния духа. Чувства или
состояния сознания нужно, конечно,
отнести к числу реальностей, но их нельзя
поместить ни в рубрику субстанций, ни в
рубрику атрибутов1.
§ 2. Но прежде чем возобновлять, при
более благоприятных условиях, попытку,
столь плохо удавшуюся старым логикам,
мы должны обратить внимание на
несчастную двусмысленность всех конкретных
имен,соответствующих наиболее общему
из всех отвлеченных терминов — слову
«существование». Если нам нужно
название для обозначения всего, что
существует, в противоположность
несуществующему, или «ничему», то едва ли можно найти
подходящее для этой цели слово, которое
не могло бы в то же время, и даже скорее
всего, означать одни только субстанции.
Но субстанции не заключают в себе всего,
что существует. Если уже говорить о таких
вещах, как атрибуты, то надо сказать, что
и они существуют; существуют, конечно, и
состояния сознания. Между тем, когда мы
говорим о предмете, о вещи, то почти
всегда это понимается в смысле субстанции,
и кажется некоторого рода
противоречием употреблять выражение, что одна вещь
есть только атрибут другой. И от
классификации вещей, я уверен, большинство
читателей будет ожидать перечня, подобного
тому, какой они находят в естественной
истории и который начинается крупными
делениями на животных, растения и
минералы, а затем подразделяет их на классы
и порядки. Если, оставив слово «вещь», мы
станем искать другого — с более общим
значением, или, по крайней мере, более
строго ограниченного таким общим
значением, — слова, которое означало бы все
существующее и соозначало бы признак
простого существования, то для этой цели
вряд ли найдется более подходящее
слово, чем being2. Оно происходит от глагола
to be, который в одном из своих значений
в точности равнозначен глаголу
«существовать», а потому даже по своему
грамматическому составу могло бы быть
конкретным названием, параллельным
отвлеченному слову существование (existence).
Однако слово being, как это ни покажется
странным, еще менее пригодно для той
цели, с которой оно, по-видимому, прямо
было создано, чем слово «вещь». Being
согласно обычному употреблению, есть точный
синоним «субстанции»; только оно
свободно от некоторой неясности термина
«субстанция»: оно означает как материю, так
и дух, тогда как «субстанция» возбуждает
по преимуществу представление о материи
(хотя первоначально и в строгом смысле
этот термин также относится к обоим
видам бытия). Ни атрибуты, ни чувства
никогда не называют beings; being — то, что
возбуждает состояния сознания и обладает
атрибутами. Душу называют a being, Бога
и ангелов также; но если бы мы сказали,
что к beings относятся также и
протяжение, цвет, мудрость, добродетель, то нас,
пожалуй, заподозрили бы в том, что мы,
вместе с некоторыми из древних, думаем,

92
Книга I. Имена и предложения
что основные добродетели суть животные,
или, по крайней мере, что мы
придерживаемся платоновского учения об отдельно
и независимо от вещей существующих
идеях, или же следуем теории учеников
Эпикура о чувственных формах, отделяющихся
во все стороны от тел и производящих
восприятия при соприкосновении с нашими
органами. Словом, о нас сказали бы, что
мы убеждены в том, что атрибуты суть
субстанции.
Вследствие такого извращения смысла
слова being философы стали искать
другого взамен ему и ухватились за entity
(entitas), принадлежащее варварской
латыни и изобретенное схоластиками для
употребления в качестве отвлеченного
имени, каковому назначению, по-видимому,
соответствовала и грамматическая форма
этого слова. Однако, с самого
изобретения его логиками, которые в отчаянии
хотели хоть им заполнить пробел в
своей терминологии, оно всегда
употреблялось в качестве конкретного имени. Едва
ли не большему еще превращению
подверглось родственное ему и появившееся
на свет в одно с ним время и от тех же
самых родителей слово essence, которое
вместо отвлеченного понятия,
соответствующего глаголу «быть», начало потом
обозначать нечто настолько конкретное, что оно
стало помещаться в стеклянной бутылке.
Слово entity, ставши конкретным именем,
потеряло во всеобщности своего значения
несколько менее, чем какое-либо другое
из вышеупомянутых имен. Но все-таки то
постепенное искажение, которому по
истечении некоторого времени
подвергаются, по-видимому, все термины психологии,
проявилось и здесь. Если вы назовете
добродетель entity, то вас, правда, несколько
менее заподозрят в уверенности в том, что
она — субстанция, чем если вы ее
назовете being, но все же вполне от этого
подозрения вы никак не освободитесь. По-
видимому, все слова, первоначально
долженствовавшие соозначать просто
существование, начинают с течением
времени расширять свое соозначение на
отдельное существование, т. е. на
существование, освобожденное от условия
принадлежности той или другой субстанции. А так
как именно эта принадлежность
субстанции и создает атрибуты, то из значения
слов постепенно исчезает атрибутивность,
а вместе с ней и те состояния сознания,
которые в 99 случаях из 100 называются
только по основанным на них атрибутам.
Странно, что в то время, как всякому, кому
нужно выразить более или менее
значительное количество мыслей, страшно
трудно найти для их выражения достаточное
количество точных слов, в то же самое
время ученые стараются, главным
образом, о том, чтобы уже имеющими
определенное значение словами выразить такие
идеи, которые ранее были связаны с
другими словами и хорошо обозначались этими
последними.
Раз нельзя иметь хорошие орудия,
самое лучшее, что можно сделать, — это
выяснить себе в точности недостатки тех,
которыми мы уже владеем. Потому-то я и
предупредил читателя о двусмысленности
имен, которыми я, за неимением лучших,
вынужден пользоваться. Конечно, писатель
должен употреблять их всегда так, чтобы
ни в каком случае значение их не
оставалось сомнительным или неясным. И так
как ни один из приведенных выше
терминов не свободен вполне от
двусмысленности, то я не буду пользоваться всегда
и непременно одним каким-либо из них,
а буду употреблять каждый раз то слово,
которое менее всего может в данном
случае вести к недоразумениям; в то же время
я не буду стараться употреблять то или
другое слово непременно в одном и том же
смысле, так как тогда часто у нас вовсе
не оказывалось бы слова для выражения
некоторых значений того или другого
термина. Без этого пришлось бы
предоставить автору безграничную свободу
придумывать новые слова и (что еще
гораздо труднее себе представить) таковую же
возможность внушать читателю их
понимание. Кроме того, будет неблагоразумно
со стороны того, кто излагает столь
отвлеченный предмет, не пользоваться
хотя бы даже неточным значением слова,
лишь бы только оно вызвало такие
ассоциации идей (из числа привычных), которые,

Глава III. Вещи, означаемые именами
93
как молния, мгновенно освещают нам
настоящее значение слова.
Не следует очень уж жалеть о тех
трудностях, с которыми как для автора, так
и для читателя связаны старания придать
точное значение неточным словам.
Трактаты по логике представляют как раз
удобный случай для борьбы с этими
трудностями, так как облегчение их именно и
составляет одну из важнейших задач этой
науки. Философский язык еще долго, а
обиходный и еще гораздо дольше будут
содержать в себе столько
неопределенного и двусмысленного, что логика много
потеряла бы в своем значении, если бы
она (кроме всего прочего) не учила также
мышление ловчее и правильнее
обходиться с этим несовершенным его орудием.
Перехожу к нашему перечню. Я начну
с «чувствительности» (в самом широком
смысле этого термина) как простейшего
отдела имеющих названия вещей.
1. Чувства или состояния сознания3
§ 3. Термины: чувство (feeling) и
сознание — имеют в философском языке
одинаковое значение: чувством называется все,
что дух сознает, что он чувствует, другими
словами, что входит, как часть, в его
чувствующее бытие. В популярном языке
термин feeling не всегда имеет то же значение,
что «состояния сознания»; его
приурочивают часто специально к чувственной
области нашей духовной природы (а иногда,
в еще более узком смысле, к одной
только эмоциональной) как отличной от
всего, что относят к воспринимающей или
умственной сфере. Но это не более как
отступление от точной терминологии, —
такое же, как когда в популярном
словоупотреблении у термина mind отнимают
его настоящее, широкое значение («дух»)
и означают им один ум. Еще большему
извращению подвергается слово feeling в тех
случаях, когда значение его
ограничивают одними телесными ощущениями или
даже ощущениями одного только чувства,
а именно осязания; нам нет нужды
останавливаться на этом подробнее.
Feeling (чувство, или состояние
чувствительности) в собственном смысле
этого слова есть родовое понятие, которому
подчинены, как видовые, ощущения,
эмоции и мысли. Под названием «мыслей»
здесь надо понимать все, что мы внутренне
сознаем, когда мы, что называется,
думаем: начиная с такого состояния сознания,
когда мы думаем о красном цвете, не имея
его перед глазами, и до наиболее
глубоких мыслей философа или поэта. Однако
надо помнить, что под «мыслью» надо
понимать то, что происходит в самом духе,
а не тот или другой внешний духу
предмет, о котором человек думает. Можно
думать о солнце, о Боге, но само солнце, сам
Бог — это не наши мысли. Напротив,
умственный образ солнца или идея Бога суть
мысли, состояния духа, а не сами
предметы; и уверенность или отрицание
человеком существования солнца или Бога суть
также состояния духа. Даже воображаемые
предметы (т. е. такие, которые существуют,
как говорится, только в наших мыслях)
надо отличать от наших идей о них. Я могу
думать о домовом так же, как я думаю,
например, о съеденном вчера хлебе или
о том цветке, который завтра расцветет.
Но сам домовой (хотя его никогда не
существовало) не то же самое, что моя идея
о домовом, — точно так же, как некогда
существовавший хлеб не есть моя идея
о хлебе, как еще не существующий цветок
не есть моя идея цветка. Все это — не
мысли, но объекты мысли, хотя в настоящее
время все они одинаково не существуют.
Подобным же образом надо тщательно
отличать ощущение от причиняющего его
предмета, например, ощущение белого от
белого предмета; надо отличать его и от
качества белизны, которое мы приписываем
предмету на основании производимого им
ощущения. К несчастью, сами ощущения
редко получают отдельные названия, и это
вредит ясности и установлению
надлежащих различий. У нас есть слово для
обозначения предметов, вызывающих в нас
некоторые ощущения, — слово белый; есть
также и имя для обозначения того качества
предметов, которое мы считаем причиной
ощущения: белизна. Но если мы
заговорим об ощущении самом по себе (правда,
у нас редко бывают поводы говорить о нем

94
Книга I. Имена и предложения
в этом смысле, кроме как в научных
исследованиях), то язык, приспособленный
в большей своей части к потребностям
обыденной жизни, не дает нам
простого (состоящего из одного слова) или
непосредственного обозначения; приходится
употреблять описательный оборот
«ощущение белого» или «ощущение белизны»,
приходится обозначать ощущение по
тому предмету или по тому признаку,
который в нас его возбуждает. Однако, хотя
ощущение никогда не возникает без
возбуждения, но его можно представить себе
таковым, можно вообразить, что оно
возникает в духе самопроизвольно. Для такого
ощущения всякое название было бы
неправильным. Еще относительно слуховых
ощущений дело обстоит лучше, — у нас
есть слово «звук» и целый словарь для
обозначения разных родов звуков. И так как
мы часто сознаем эти ощущения при
отсутствии какого бы то ни было другого
восприятия, то мы легче можем
представить себе их без всякого вызывающего их
предмета. Стоит только закрыть глаза,
слушая музыку, чтобы получить такое
представление, как будто во всей Вселенной
нет ничего, кроме звуков и
воспринимающей их нашей личности. А все, что легко
можно себе отдельно представить, легко
получает и отдельное название. По
большей же части названия ощущений
обозначают одинаково как ощущения, так и
признаки. Так, цвет обозначает как ощущения
белого, красного и т.д., так и некоторые
качества окрашенных предметов, и мы
говорим о цветах предметов как об их
свойствах.
§4. Относительно ощущений надо иметь
в виду еще другое различие, на которое
часто (и всегда с вредными
последствиями) не обращают должного внимания;
это — различие между самим
ощущением и предшествующим ему состоянием
органа тела, той физической деятельностью,
которая является причиной ощущения.
Одним из источников ошибки служит здесь
распространенное деление чувств на
телесные и духовные. С философской
точки зрения, для такого деления нет
никаких основании: ощущения суть тоже
состояния чувствующего духа, а не
состояния тела, отличные от духовных. Когда
я вижу синий цвет, я сознаю ощущение
(feeling) синего цвета, - и это одна вещь;
напротив, известное раздражение и
изображение на моей сетчатой оболочке и те
до сих пор еще таинственные явления,
которые происходят в зрительном нерве
и в мозгу, — это нечто другое, чего я
совершенно не сознаю, о чем я могу узнать
только на основании ученых
исследований. Эти последние явления суть
состояния моего тела; но ощущение синего,
являющееся следствием этих телесных
состояний, само не есть телесное
состояние: то, что чувствует и сознает,
называется не телом, а духом. И если ощущения
называются телесными чувствами, то
только как такой класс чувств, который
вызывается непосредственно телесными
состояниями, в противоположность другим
видам состояний чувствительности (feelings),
например, мыслям или эмоциям,
непосредственной причиной которых является не то
или другое воздействие на органы тела, но
ощущения или мысли. Однако это различие
касается не самих наших чувств, но
порождающих их факторов; а раз они действительно
возникли, решительно все они будут
непременно духовными состояниями.
Кроме внешних воздействий на
органы нашего тела и порождаемых ими в
духе ощущений, многие писатели допускают
еще третье звено в этой цепи явлений,
которое они называют «перцепцией»
(восприятием) и которое состоит в
признании внешнего предмета за причину
ощущения. Это восприятие, говорят они, есть
акт духа, вытекающий из его
самопроизвольной деятельности, тогда как,
напротив, в ощущении дух пассивен: он лишь
испытывает на себе воздействие
внешнего предмета. И по мнению некоторых
метафизиков, именно таким, подобным
восприятию, актом духа (только без
предшествующего ощущения) познаем мы
существование Бога, души и других
гиперфизических предметов.
Эта деятельность духа, это
«восприятие», к каким бы выводам относительно

Глава III. Вещи, означаемые именами
95
его природы мы в конце концов ни
пришли, должно, мне кажется, занять место
среди других духовных состояний.
Однако этим я не имею ни малейшего
намерения заявить, или незаметно подставить,
никакой теории о тех законах духа, в
которых, можно думать, коренятся эти
духовные процессы, или об условиях их
правильности и неправильности. Еще менее
думаю я (по-видимому, вопреки заявлению
д-ра Юэля4 в одном аналогичном случае),
чтобы тот факт, что это — только
духовные состояния, делал излишним изучение
их отличительных признаков. Я не буду
вдаваться в их исследование, так как к
логике оно отношения не имеет. В этих так
называемых восприятиях или
непосредственных усмотрениях духом внешних ему
как физических, так и духовных предметов
я вижу только факты уверенности, или
веры; причем эта уверенность обнаруживает
притязания на интуитивность или
независимость от внешнего доказательства.
Если предо мною лежит камень, я сознаю
известные ощущения, которые я от него
получаю; но когда я говорю, что эти
ощущения происходят от внешнего предмета,
который я воспринимаю, это значит, что,
получая ощущения, я непосредственно,
интуитивно сверен в существовании внешней
причины этих ощущений. Изучение
законов интуитивной уверенности и тех
условий, при которых ее надо считать
основательной, входит, как мы уже не раз
говорили, в задачи не логики, а науки об
основных законах человеческого духа.
К этой же науке относится и все, что
можно сказать о том различии, которое
столь тщательно проводят немецкие
метафизики и их французские и английские
последователи между актами, действия-
ми духа и его чисто страдательными
состояниями, между тем, что он получает
от сырого опытного материала, и тем, что
он в него вносят. Я знаю, что с той
точки зрения, с какой эти писатели смотрят
на элементы мышления и знания, это
различие является основным. Но для нашей
цели, для изучения не основных начал
познания, а того, каким образом получаем
мы не коренную, а производную,
выводную часть наших знаний, различие между
активными и пассивными состояниями
духа имеет лишь второстепенное значение.
Для нас все это — состояния духа,
явления чувствительности; причем, повторяю
еще раз, я не говорю этим ничего об их
пассивности. Я хочу сказать просто то, что
все это — психологические факты, факты
из области духа, которые надо
тщательно отличать от внешних, или физических
фактов, с которыми они могут быть
связаны как следствия или как причины.
§ 5. Однако среди активных состояний
духа есть один разряд, заслуживающий
специального внимания, потому что он
составляет главную часть соозначения
некоторых важных классов имен. Я говорю
о хотениях, или актах воли. Когда мы,
говоря о чувствующих существах,
употребляем относительные имена, значительная
доля соозначения последних состоит
обычно из действий этих существ — действий
прошедших, настоящих и (возможных или
вероятных) будущих. Возьмем, например,
слова: государь и подданный. Что соозна-
чают эти слова, как не те бесчисленные
действия, которые исполняют или должны
исполнять государь и подданные
взаимно друг для друга или относительно друг
друга? Таково же соозначение слов: врач
и пациент, глава и последователь, учитель
и ученик. Во многих случаях слова со-
означают даже и такие действия, которые
должны исполнять при известных
условиях не те лица, которые указываются
именами, а другие. Так, например, слова:
должник и кредитор, а также многие другие,
выражающие юридические отношения, со-
означают то, что должен делать суд,
чтобы заставить выполнить законное
обязательство, если оно не исполнено.
Некоторые же слова соозначают прошедшие
действия лиц, не означаемых ни самим
именем, ни соотносительными ему
названиями; таково, например, слово «брат». Из этих
примеров видно, какую большую долю
соозначения имен составляют действия. А что
такое действие? Это не одна вещь, а
совокупность двух: состояния духа,
называемого «хотением», и того, что за этим хо-

96
Книга I. Имена и предложения
тением следует. Хотение или намерение
сделать что бы то ни было — это одно;
а результат хотения — это нечто другое;
то и другое вместе и составляют действие.
У меня складывается намерение двинуть
сейчас рукой, и рука (если она, конечно,
не привязана или не парализована)
движется соответственно моему намерению;
последнее есть физический факт,
следующий за известным состоянием духа.
Движением руки и называется это намерение,
сопровождаемое самим актом, или (если
угодно, в обратном порядке) акт,
предшествуемый и обусловливаемый намерением.
§ 6. В первом из основных отделов
обозначаемых именами вещей, а именно, в
отделе «чувств» или состояний сознания, мы
с самого начала указали три
подразделения: ощущения, мысли и духовные
волнения (эмоции). Первые два из них мы уже
достаточно разъяснили на примерах; в
отделе же эмоций особой запутанности нет,
а потому он и не требует таких
разъяснений. Наконец, мы нашли необходимым
к этим трем подотделам прибавить
четвертый, известный под названием «хотений».
Теперь мы переходим к двум остальным
классам соответствующих именам вещей,
так как все внешнее для духа надо
относить либо к классу субстанций, либо к
классу признаков.
2. Субстанции5
Логики старались определить
субстанции и признаки. Однако в этих
определениях они не столько устанавливали
различия между субстанциями и признаками
по существу, сколько указывали на
разницы в грамматическом строении речи,
сообразно с тем, говорят ли о субстанциях
или о признаках. Их определения годятся
скорее на уроках английского, греческого,
латинского или немецкого языков, чем для
философии духа. Признак, говорят
школьные логики, должен быть признаком чего-
нибудь: например, цвет — цветом какого-
нибудь предмета, доброта - качеством
того иди другого лица; и если бы это что-
нибудь перестало существовать или
перестало бы быть связанным с признаком, то
прекратилось бы и существование
признака. Субстанция, напротив, имеет бытие
сама по себе; говоря о ней, нам не надо
прибавлять после ее названия еще
родительного падежа: камень не есть камень
чего-нибудь, луна есть не луна
чего-нибудь, а просто луна. Правда, в тех
случаях, когда мы обозначаем субстанцию
относительным именем, то после ее названия
мы должны поставить родительный падеж
или какую-нибудь частицу, обозначающую
отношения ее к чему-либо другому.
Однако даже и в этом случае не исчезнет
вторая характерная особенность
признака: это другое может уничтожиться, а
субстанция не перестанет существовать. Так,
«отец» должен быть чьим-нибудь отцом, —
и следовательно это слово похоже на
признак в том отношении, что оно относится
к чему-то для него внешнему: не будь
ребенка, не было бы и отца; однако, в
сущности, это значит только то, что тогда мы
не стали бы называть этого человека
отцом: сам человек, которого мы называем
отцом, мог бы существовать, если бы и
вовсе не было ребенка, — так же, как он
существовал до появления на свет этого
последнего. Более того, предположение о
существовании этого человека не
заключало бы в себе никакого противоречия, даже
если бы исчезла вся Вселенная, кроме
него. Но уничтожьте все белые субстанции...
где тогда будет атрибут белизны? Белизна
есть термин сам себе противоречащий,
если нет никаких белых вещей.
В общераспространенных
сочинениях по логике к разрешению указанной
выше трудности ближе всего подходят
именно таким образом. Однако едва ли такое
рассуждение можно считать
удовлетворительным. Действительно, раз атрибут
отличают от субстанции тем, что он есть
признак чего-нибудь, то в высшей степени
важным является рассмотреть, что
именно значит этот родительный падеж: он
сам нуждается в объяснении, так что
никак нельзя им объяснять что-либо
другое. Что же касается самостоятельного
существования субстанции, то совершенно
справедливо, что субстанцию можно
себе представить существующей без всякой

Глава III. Вещи, означаемые именами
97
другой субстанции, но точно так же и
прилик - без всякого другого признака; пред-
па нить же себе субстанцию без признаков
гак же нельзя, как нельзя себе вообразить
признаки без субстанции.
Однако метафизики исследовали этот
пои рос глубже и объяснили субстанцию
гораздо более удовлетворительно.
Субстанции обыкновенно делят на тела и духи.
И тем, и другим философы дали, наконец,
определения, по-видимому,
безукоризненные.
§ 7. Тело, по учению новых
метафизиков, можно определить, как ту внешнюю
причину, которой мы приписываем свои
ощущения. Видя и осязая золотую
монету, я сознаю ощущения некоторого
желтого цвета, твердости и веса; изменяя усло-
ния наблюдения, я могу воспринять, кроме
этих ощущений, еще много других,
совершенно от них отличных. Непосредственно
я сознаю только эти ощущения; но я
думаю, что их производит нечто, не только
существующее независимо от моей воли,
по даже внешнее моим телесным органам
и моему духу. Это внешнее нечто я и
называю телом.
Можно спросить: почему мы
начинаем приписывать наши ощущения
некоторой внешней причине? и есть ли для
этого достаточные основания? Известно, что
некоторые метафизики6 оспаривали это,
утверждая, что мы не имеем права
относить наши ощущения ни к той причине,
которую мы называем телом, ни вообще
к какой бы то ни было внешней причине.
Мы не будем заниматься здесь этим
спором и теми метафизическими тонкостями,
около которых он вращается. Однако
выяснить понятие субстанции можно, пожалуй,
всего лучше, если именно рассмотреть,
какое надо занять положение для того, чтобы
защитить существование субстанции
против этих метафизиков.
Несомненно, что наше понятие о теле
состоит частью из представления о
некотором количестве обыкновенно
одновременно притекающих ощущений — наших
собственных или же других чувствующих
существ. Мое понятие о столе, на котором
я пишу, слагается из его видимой
формы и объема (т. е. из сложных
зрительных ощущений), из его осязаемой
формы и объема (т. е. из сложных ощущений
наших осязательных органов и мускулов),
из его веса (опять осязательно-мускульное
ощущение), цвета (зрительное), твердости
(мускульное), из его физического строения
(иначе говоря, из всех тех разнообразных
ощущений, какие мы получаем при
различных обстоятельствах от дерева, из
которого он сделан) и т.д. Все эти ощущения
(или большинство их) часто
воспринимаются — и, как мы убеждаемся на опыте,
всегда могут восприниматься — или
одновременно, или же в виде того или другого
из многих последовательных рядов по
нашему выбору. Поэтому мысль об одном
из этих ощущений заставляет нас думать
и о других: получается некоторое целое,
умственно соединенное в одно сложное
состояние сознания, называемое, на языке
школы Локка и Гертли, сложной идеей.
Некоторые философы рассуждали
следующим образом. Если мы представим
себе, что апельсин потерял бы свою
естественную окраску, не приобретя новой; что
он утратил бы свою мягкость, не
ставши в то же время твердым, — свою
шарообразность, не сделавшись кубом или
пятигранником или вообще какой бы то
ни было другой правильной или
неправильной формой; что он лишился бы
величины, веса, вкуса, запаха; потерял бы все
свои механические и химические
свойства, не получив новых, — сделался бы,
словом, невидимым, неосязаемым,
недоступным на одному из чувств, не только
лично наших, но и других чувствующих
существ, действительных или возможных, —
если бы все это произошло, то от
апельсина не осталось бы ничего. Так говорят
эти мыслители. Действительно,
спрашивают они, какого рода мог бы быть остаток?
и каким признаком мог бы он проявить
свое существование? Для человека
неразмышляющего факт существования
апельсина основывается, по-видимому, на
свидетельстве внешних чувств. Но для чувств
недоступно ничего, кроме ощущений. Мы
знаем, что эти ощущения связаны друг

98
Книга I. Имена и предложения
с другом по некоторому закону; они
соединяются не случайно, а в некотором
систематическом порядке, представляющем
собой часть общего порядка Вселенной:
испытывая одно из этих ощущений, мы
обыкновенно испытываем (или знаем, что
в нашей власти испытать) также и другие.
Но этот закон связи ощущений не
требует непременно себе поддержки в том, что
называется «субстратом», говорят эти
философы. Представление о субстрате есть
только одна из многих форм, в каких мы
можем представлять эту связь; это как бы
способ воплощения идеи. Положим, такой
субстрат существовал, но затем он в одно
мгновение чудесным образом исчез, а
ощущения идут в прежнем порядке; как
могли бы мы узнать, что его уже нет? по каким
признакам можно было бы решить, что его
существование прекратилось? разве у нас
не было бы и тогда столько же
оснований быть уверенными в его
существовании, сколько у нас их теперь? А если бы
мы не имели права быть в этом
уверенными тогда, почему мы можем иметь это
право теперь? Поэтому, утверждают эти
метафизики, тело по существу вовсе не
отличается от тех ощущений, которые оно, как
говорится, возбуждает в нас; коротко
говоря, тело есть совокупность ощущений или,
скорее, возможностей ощущений,
соединенных между собой по некоторому
определенному закону.
Споры, возникшие по поводу этих
умозрений, и теории, созданные с целью
найти окончательное решение этих вопросов,
принесли важные и полезные результаты
для науки о духе. Ощущения (отвечали
идеалистам), сознаваемые и
воспринимаемые нами не в беспорядке, а в некоторых
единообразных, правильных соединениях,
предполагают не только закон или законы
своих сочетаний, но и какую-то внешнюю
нашему духу причину, которая своими
особыми законами определяет законы
связи и переживания ощущений. Схоластики
пользовались для обозначения этой
внешней причины термином субстрат,
который уже употребляли выше и мы;
атрибуты же они называли присущими
субстрату (inhaerens — буквально:
прикрепленными к нему). В философских
исследованиях этот субстрат обыкновенно называли
материей. Однако все размышлявшие над
этим предметом скоро пришли к
убеждению, что существования материи нельзя
доказать формально, с внешней
очевидностью. Поэтому теперь Беркли и его
последователям отвечают обыкновенно так,
что эта вера (или уверенность) в
существовании вещества интуитивна, что
человечество во все времена чувствовало себя
вынужденным, по самому устройству своей
природы, относить свои ощущения к
некоторой внешней причине, что даже те, кто
отрицает существование материи в теории,
на практике уступают необходимости и как
в речи, так и в мыслях и чувствах своих
признают (одинаково с толпой) свои
ощущения результатом чего-то для себя
внешнего. Значит, — заключали отсюда, — это
знание, очевидно, так же интуитивно, как
и сознание нами самих ощущений наших.
Здесь вопрос переходит уже в основную
проблему собственно так называемой
метафизики — ей мы его и предоставляем.
Хотя теория крайних идеалистов о том,
что предметы суть не что иное, как наши
ощущения и законы их сочетания, и не
утвердилась в общем у последующих
мыслителей, однако теперь все согласны, что
им удалось доказать один пункт
чрезвычайной важности: а именно, что о
предметах мы знаем только, во-первых,
ощущения, вызываемые ими в нас, и, во-вторых,
порядок возникновения этих ощущений.
Даже Кант в этом вопросе выражается не
менее ясно, чем Беркли с Локком7. Как
ни твердо был убежден Кант в
существовании мира «вещей в себе», совершенно
отдельного от мира явлений (или вещей,
как они являются нашим чувствам), хотя
он ввел даже в употребление особое
выражение (ноумен) для означения вещи в себе,
в противоположность представлению ее в
нашем духе, — все же он признает, что
о предметах мы знаем только эти
представления, материя которых состоит, по
его мнению, из ощущенш, а форма
дается законами самого духа. Действительная
же природа вещей остается и, по
самому строю нашей духовной организации,

Глава III. Вещи, означаемые именами
99
должна всегда остаться для нас
непроницаемой тайной. «О вещах абсолютно, или в
( амих себе, — говорит сэр У. Гамильтон 8, —
mho внешних, ни о внутренних, мы ничего
не :шаем или знаем их только как непо-
аианаемые. Мы узнаем об их недоступном
дли понимания существовании только
постольку, поскольку они косвенно и
случайно обнаруживают себя нам некоторыми
качествами, вступающими в отношение с
нашими познавательными способностями;
причем и эти качества, в свою очередь, мы
никак не можем мыслить
необусловленными, безотносительными, существующими в
себе и по себе. Поэтому все, что мы знаем,
состоит из явлений, — все это явления
того, что нам неизвестно»9. То же самое
учение в высшей степени ясно и сильно
изложил Кузен, замечания которого по этому
предмету тем более заслуживают
внимания, что, в связи с ультранемецким и
онтологическим характером его философии
и других отношениях, в этих его мнениях
можно видеть уступку противникам10.
Нет ни малейшего основания думать,
будто то, что мы называем чувственными
качествами предмета, похоже на то, что
присуще этому предмету в самом себе, что
сходно с природой его самого.
Причина, как таковая, не походит на свои
следствия; восточный ветер не похож на
ощущение холода, ожог не похож на пары
кипящей воды. Почему же материя
должна походить на наши ощущения? почему
нпутренняя природа огня и воды должна
быть похожа на впечатления,
производимые этими предметами на наши чувства?п
Что дает нам право выводить из следствий
что бы то ни было относительно причины,
кроме того, что эта причина достаточна
дли произведения данного следствия?
Поэтому можно с полным основанием
установить, как вещь, очевидную саму по себе
п в то же время допускаемую всеми, чьи
иагляды следует принять теперь во
внимание, что о внешнем мире мы не знаем
и не можем знать абсолютно ничего, кроме
испытываемых нами от него ощущений12.
^ 8. Определив тело как внешнюю и
притом (согласно наиболее основательному
мнению) неизвестную причину, к которой
мы относим свои ощущения, мы должны
достроить теперь определение духа; и
после предыдущих замечаний это будет
нетрудно сделать. Действительно, как наше
понятие о теле есть понятие о неизвестной
причине, производящей ощущения, так
наше понятие духа есть понятие о том
неизвестном, которое получает или
воспринимает эти ощущения, и притом не только
их одни, но и все остальные состояния
сознания. Как тело надо понимать в
качестве таинственного «нечто»,
возбуждающего в духе состояния сознания, так дух есть
то таинственное «нечто», которое
сознает и мыслит. По поводу духа нет никакой
необходимости говорить (как мы это
делали относительно материи) о скептическом
отношении к нему, ставящем под
вопросом существование его, как вещи в себе,
в отличие от ряда того, что мы называем
его состояниями. Однако необходимо
заметить, что относительно внутренней
природы мыслящего начала (как бы ее ни
понимали) мы остаемся (и при теперешних
наших познавательных способностях
всегда останемся) в таком же совершенном
неведении, как и относительно
внутренней природы материи. Все, что мы знаем
даже о нашем собственном духе, есть
(говоря словами Джеймса Милля) некоторая
«нить сознания», некоторый ряд
состояний сознательности: ощущений, мыслей,
эмоций, хотений, — ряд более или
менее обширный и более или менее
сложный. Есть нечто, что я называю своим «я»,
или своим «духом», и что я считаю
отличным от этих ощущений, мыслей и т.д.; это
нечто есть, по моему убеждению, не сами
мои мысли, а некоторое существо,
имеющее эти мысли, само же представляющееся
мне всегда в состоянии покоя, без всякой
мысли. Но что такое это существо, об этом
я не имею никакого понятия (хотя это
я сам); о нем я не знаю ничего, кроме ряда
его сознательных состояний. Как тела
обнаруживаются для меня только через
ощущения, причиной которых я их считаю, так
и мыслящее начало или дух делается мне
известным в моей собственной природе,
только благодаря состояниям чувствитель-

100
Книга I. Имена и предложения
носги, сознаваемым этим началом. О себе
я ничего не знаю, кроме того, что я
способен чувствовать или быть сознательным
(включая сюда, конечно, и мышление, и
волю); и если бы мне пришлось узнать
что-либо новое о моей собственной
природе, то, при настоящей организации моих
познавательных способностей, я не могу
представить себе этого нового иначе, как
в виде некоторых добавочных
способностей чувства, мышления или воли,
остававшихся до сих пор для меня неизвестными.
Таким образом, следовательно, если
тело есть не одаренная чувствительностью
причина, к которой мы естественно
вынуждены относить часть наших
сознательных состояний, то дух можно описать как
субъект (в схоластическом смысле этого
термина) всех состояний сознания — как
то, что их имеет или переживает. Но о
самой природе как тела, так и духа, мы
(согласно наиболее состоятельному из
существующих учений) не знаем ничего, кроме
этих возбуждаемых телами, а духом
испытываемых состояний сознания. А если бы
мы что-нибудь и знали, то к логике не
имели бы отношения ни сами эти познания,
ни способ их приобретения. На этом
выводе мы и можем кончить эту часть нашей
задачи и перейти к третьему и уже
последнему классу или подразделению могущих
иметь названия вещей.
3. Признаки (или атрибуты)
и, во-первых, качества
§ 9- То, что нам надо сказать о признаках,
легко вывести из того, что уже сказано
о субстанциях или сущностях.
Действительно, если мы ничего не знаем и ничего
не можем знать о телах, кроме
возбуждаемых ими в нас или в других существах
ощущений, то под признаками мы можем
разуметь, в сущности, только эти
ощущения; и та разница, которую мы проводим
на словах между свойствами вещей и
получаемыми от них ощущениями,
коренится скорее в удобствах речи, чем в самой
природе того, что этими терминами
обозначается.
Признаки, или атрибуты,
обыкновенно делят на три отдела: качества,
количества и отношения. Двумя последними
группами мы займемся потом; сейчас же
остановимся на первой.
Итак, возьмем для примера
какое-нибудь из так называемых чувственных
качеств предметов — положим, белизну. Что
мы в действительности утверждаем,
приписывая белизну той или другой субстанции,
например, снегу, — говоря, что снег
обладает качеством белизны? Просто то, что
в присутствии снега мы испытываем
некоторое специфическое ощущение, которое
мы привыкли называть ощущением белого.
Но почему я знаю, что передо мной снег?
Очевидно, именно по тем ощущениям,
которые я отношу к нему, — не иначе. Я
заключаю о присутствии предмета потому,
что он дает мне некоторую совокупность,
некоторый ряд ощущений, и приписывая
ему атрибут белизны, я хочу сказать
только то, что в состав этой группы ощущений
входит и то, которое я называю
ощущением белого.
Таково одно из возможных воззрений
на этот предмет. Но есть также и другое.
А именно, можно согласиться с тем, что
о чувственных предметах мы не знаем
ничего, кроме возбуждаемых ими в нас
ощущений, что факт специфического для
снега ощущения, называемого ощущением
белого цвета, есть то основание, по которому
мы этой субстанции приписываем
качество белизны, и единственное
доказательство того, что она этим качеством
обладает. Но из того, что один факт является
единственным показателем существования
другого, вовсе не следует, чтобы эти два
факта представляли собой одно и то же.
Можно сказать, что признак белизны — это
не то, что факт восприятия этого признака,
а что-то в самом предмете, некоторая
присущая ему способность, нечто такое, в сипу
чего предмет производит ощущение.
Можно сказать: утверждая, что снег обладает
признаком белизны, мы говорим не только
то, что присутствие снега производит в нас
это ощущение, но и то, что это происходит
вследствие и на основании
соответствующей способности или свойства предмета.
Для целей логики не представляет
существенного значения, какое именно из

Глава III. Вещи, означаемые именами
101
этих двух мнений мы примем.
Обстоятельное обсуждение этого вопроса относится
к другой области научного исследования,
которую мы уже часто называли
метафизикой. Однако и здесь я скажу, что для
учения о существовании особого вида бытии,
называемых качествами, я не нахожу
другого мотива, кроме некоторой тенденции
человеческого духа, ведущей его ко
многим заблуждениям. Я разумею здесь
склонность — всякий раз, как нам попадаются
два не вполне синонимичных имени,
предполагать, что это — названия двух
различных вещей. Между тем на самом деле это
могут быть два названия одной и той же
вещи с двух различных точек зрения или
при различии в окружающих
обстоятельствах. На том основании, что слова
качество и ощущение нельзя безразлично
употреблять одно вместо другого,
предположили, что они не могут обозначать оба
одну и ту же вещь: а именно, то впечатление
или состояние сознания, которое мы
испытываем через посредство наших чувств
от присутствия данного предмета. Между
тем во всяком случае вовсе не
представляется нелепым предположение, что одно
и то же впечатление или состояние
сознания, если его рассматривать само по
себе, можно назвать ощущением, но можно
считать и качеством — в его отношении
к одному или многим предметам, наличие
которых перед нашими органами чувств
возбуждает в нашем духе — среди других
ощущений или состояний сознания —
также и это. А раз это допустимо в виде
предположения, то уже тем, кто стоит за
самостоятельное {per se) существование того,
что называется качеством, придется
доказывать предпочтительность своего взгляда
и наличие в этой теории чего-то еще,
кроме умирающего призрака старого учения
о скрытых причинах, т. е. той нелепости,
которую так удачно высмеял Мольер,
заставив одного из своих педантов-врачей
объяснять факт, что опиум производит сон,
тем положением, что он обладает
снотворной силой.
Заявляя, что опиум обладает
снотворной силой, этот врач, очевидно, вовсе не
объяснял, а просто еще раз повторял тот
факт, что опиум производит сон. Точно
так же и мы, говоря, что снег бел потому,
что он обладает качеством белизны,
просто вторично высказываем в более
специальных терминах тот факт, что снег
производит в нас ощущение белизны. И если
скажут: должно же ощущение иметь какую-
либо причину, — я отвечаю: причина его
есть наличие той совокупности явлений,
которую мы называем предметом (object).
Сказав, что ощущение имеет место всякий
раз, как предмет бывает перед нами и
наши органы находятся в нормальном
состоянии, мы высказали уже все, что мы
знаем о материи. И нет никакой надобности,
указав определенную и доступную
пониманию причину, предполагать еще какую-
то скрытую, для того чтобы действительная
причина могла оказать свое действие. Если
меня спросят, почему присутствие
предмета возбуждает во мне это ощущение,
я не смогу дать на это ответа; я могу только
сказать, что такова моя природа и природа
объекта, что этот факт составляет часть
общего строя вещей. Ведь, если мы вставим
в этот процесс это воображаемое нами
бытие, мы все равно в конце концов придем
к тому же самому. Сколько бы ни было
звеньев в цепи причин и следствий, все
равно — тот способ, посредством
которого каждое из них производит следующее,
остается для нас непонятным. Одинаково
легко себе представить как то, что
предмет производит ощущение
непосредственно и сразу, так и то, что он вызывает его
при помощи чего-то другого, что мы
называем способностью его вызывать.
Но так как те трудности, какие
может представить это воззрение на предмет,
нельзя устранить без обсуждения
вопросов, выходящих из пределов нашей науки,
то я ограничусь этим замечанием и в
изложении логики буду пользоваться
терминологией, одинаково совместимой как с тем,
так и с другим воззрением на природу
качества. Я буду говорить (этот способ
выражения нельзя, по крайней мере,
оспаривать), что качество белизны,
приписываемое объекту — снегу, основано на том,
что оно возбуждает в нас ощущение
белого. Я воспользуюсь термином, употреб-

102
Книга I. Имена и предложения
лившимся у схоластических логиков, когда
они говорили о том классе признаков,
который называется отношениями, и
ощущение белого буду называть основанием
качества белизны. Для целей логики в
содержании терминов «белый», «белизна» важно
только ощущение; только его мы и
можем принимать в соображение при
доказательстве. Доказано ощущение, доказано
и качество — и раз предмет возбуждает
ощущение, то он обладает, конечно, и
способностью его возбуждать.
4. Отношения
§ 10. Качества тел суть, как мы сказали,
признаки, основанные на ощущениях,
которые вызывает в нашем духе присутствие
того или другого тела перед нашими
органами чувств. Но когда мы предмету
приписываем такой признак, который
называется отношением, основанием его должно
быть нечто такое, что касается и других
предметов, помимо одного только
данного и воспринимающего его духа.
Так как отношение можно с полным
правом признавать между любыми двумя
вещами, которые называют (или которые
можно назвать) соотносительными
именами, то мы можем надеяться найти
сущность отношения вообще, если мы
перечислим те главные случаи, в которых
человечество употребляло соотносительные
имена, и посмотрим, что во всех в них
есть общего.
Итак, что же общего в столь
разнородных и отличных друг от друга
сочетаниях обстоятельств, каковы следующие:
одна вещь похожа на другую; одна вещь
непохожа на другую; один предмет близок
к другому; один предмет далек от другого;
один предмет впереди, сзади, рядом с
другим, больше, равен, меньше другого; одна
вещь есть причина или следствие другой;
один человек есть хозяин или слуга,
дитя или родитель, должник или кредитор,
государь или подданный, поверенный или
клиент другого и т.д.?..
Если оставить сейчас в стороне
сходство (так как этот вид отношений
требует особого рассмотрения), то во всех
этих случаях окажется общим одно, и
только одно: везде существует или
происходит (существовало или произошло, или
можно ожидать, что будет существовать
или произойдет) некоторый факт,
некоторое явление, в которое входят, как
составные части, обе вещи, о которых
говорится, что они относятся одна к другой.
Этот факт, это явление логики школы
Аристотеля и называли основанием
отношения (fundamentum relationis). Так, в
отношении «больше и меньше» основанием
является то, что одну из двух сравниваемых
величин можно, при известных условиях,
поместить внутри пространства,
занимаемого другою, не наполнив его
совершенно. В отношении хозяина и слуги
основанием является тот факт, что один взялся
или был принужден исполнять некоторые
услуги в пользу и по приказанию другого,
и т.д. Примеров можно найти без
конца; но уже и теперь очевидно, что, когда
говорят об отношении двух вещей,
существует какой-нибудь факт или ряд фактов,
которому обе эти вещи причастны, и что
всякий раз, как две какие-либо вещи
связаны в одном и том же факте или ряде
фактов, эту пару вещей можно поставить
в отношение, основанное на этом факте.
Даже и в том случае, если между ними
общего только то, что обще и всем
другим вещам: а именно, что они
составляют части Вселенной, мы можем назвать
это отношением, а сами вещи —
родственными друг другу творениями, составными
частями, согражданами мира. Но по
мере специализации, по мере обособления
и усложнения того факта, в который входят
составными частями эти предметы,
специализируется и усложняется и основанное
на этом факте отношение. И отношений
можно себе представить как раз столько,
сколько может быть родов фактов, в
которых участвуют вместе два предмета.
Итак, подобно тому как качество есть
признак, основанный на том, что вещь
возбуждает некоторое ощущение или
ощущения, так признак, основанный на
каком-либо факте, в который входят
сразу два предмета, будет отношением между
этими двумя предметами. Но и в послед-

Глава III. Вещи, означаемые именами
103
нем случае сам факт состоит из элементов
совершенно того же рода, что и в
первом: а именно, из состояний сознания.
Так, например, в том или другом
юридическом отношении (должник и кредитор,
принципал и служащий, опекун и
опекаемый) основание отношения состоит
всецело из мыслей, чувств и актов воли
(действительных или возможных) как этих
самых лиц, так и других, причастных к
тому же ряду действий. Сюда войдут,
например, мнения, которые составятся у судьи,
когда ему будет принесена жалоба на
нарушение того или другого из налагаемых
этими отношениями обязательств; все, что
сделает судья на основании того
убеждения, которое у него составится, и т. п.
Притом (как мы уже видели) действия здесь —
просто другое название намерений,
сопровождающихся результатами; а эти
последние — не что иное, как ощущения или
какие-либо другие состояния сознания,
возбуждаемые либо в самом действующем
лице, либо в ком-нибудь другом. В именах,
выражающих отношения, нет ничего,
чего нельзя было бы разложить на
состояния сознания, причем внешние предметы
представляют везде причины,
возбуждающие те или другие состояния сознания,
а дух — испытывающий все эти
состояния субъект; но ни внешние предметы,
ни дух не обнаруживает своего
существования иначе, как через посредство
сознательных состояний.
Отношения не всегда бывают столь
сложными, как только что нами
упомянутые. Самые простые из всех
отношений суть те, которые выражаются словами
«предшествующий и последующий», а
также словом «одновременный». Так,
например, когда мы говорим, что рассвет
предшествует восходу солнца, в тот факт,
которому причастны эти две вещи — рассвет
и восход солнца, входят именно только эти
две вещи. В нем нет ничего другого, если,
конечно, мы не захотим считать
последовательность этих вещей чем-то особым
от них самих. Но ведь это следование их
друг за другом не приходит к этим вещам
извне: оно уже заключено в них самих.
Рассвет и восход солнца представляются
нашему сознанию как два
последовательных ощущения, и сознание следования их
одного за другим не есть какое-либо
третье ощущение или состояние сознания13.
Неверно, будто мы сначала имеем два
состояния сознания, а уже потом сознаем их
последовательность: иметь вообще какие-
либо два состояния сознания значит уже
иметь их последовательно (если они не
одновременны). Раз даны ощущения или
другие состояния сознания, то по самой
природе наших познавательных способностей
они возможны только или
последовательными, или сосуществующими. Такова здесь
альтернатива, и никто не был (да и не
может рассчитывать быть) в состоянии
исследовать этот вопрос глубже.
§ 11. Приблизительно то же самое надо
сказать и относительно двух других видов
отношений: сходства и несходства.
Положим, я имею два ощущения; возьмем
простые: например, хоть два ощущения белого
цвета и одно ощущение белого, а другое —
черного. Первые два ощущения я называю
сходными, вторые два несходными. Какой
же факт, какое явление составляет здесь
основание отношения? Мы имеем,
во-первых, два ощущения, а затем то, что мы
называем сознанием или чувством сходства
(или же отсутствия сходства).
Ограничимся сейчас первым случаем. Сходство есть,
очевидно, состояние сознания
наблюдающего. Можно, конечно, спорить о том,
представляет ли чувство сходства двух
цветов некоторое третье состояние сознания,
испытываемое мною после двух ощущений
цвета, или же оно содержится уже в самих
ощущениях (подобно сознанию
последовательности). Но как в том, так и в другом
случае это чувство сходства (или
несходства) составляет часть нашей природы, и
притом часть настолько не подлежащую
анализу, что эти чувства приходится
предполагать решительно при всякой попытке
анализировать какие бы то ни было
другие наши духовные состояния. А потому
сходство и несходство должны (наряду с
предшествованием и следованием и с
одновременностью) стоять особо в группе
отношений, как нечто своеобразное, sui

104
Книга I. Имена и предложения
generis. Эти признаки основаны на таких
фактах (т. е. состояниях сознания),
которые далее неразложимы, необъяснимы и
специфичны.
Но хотя сходство и несходство нельзя
разложить на что бы то ни было другое,
однако сложные случаи их разложимы на
более простые. Так, когда мы говорим, что две
состоящие из частей вещи похожи одна
на другую, сходство их, как целых,
допускает анализ: оно будет состоять из сходства
между самими соответствующими частями
и между их расположением в той и другой
вещи. Какое большое количество сходств
в отдельных частностях нужно для того,
чтобы мы сказали, что тот или другой
портрет или пейзаж похож на свой оригинал!
Из скольких простых сходств составляется
общее или сложное сходство в том случае,
когда один человек успешно
передразнивает другого! Туг нужно и сходство в
последовательности положений тела, и сходство
голоса, акцента и интонации речи, и более
или менее одинаковый выбор слов, и
большее или меньшее сходство выражаемых
словами, поведением и жестами мыслей
и чувств.
Всякое сходство и несходство, о
котором мы что бы то ни было знаем,
разрешается в конце концов в сходство или
несходство наших или еще чьих-нибудь
духовных состояний. Когда мы говорим, что
одно тело похоже на другое, мы, в
сущности, хотим этим засвидетельствовать лишь
сходство между ощущениями,
вызываемыми этими двумя телами, или, по крайней
мере, между какими-либо составными
частями этих ощущений (ибо о телах мы
не знаем ничего, кроме возбуждаемых ими
ощущений). Точно так же и когда мы
говорим, что два признака сходны между
собой, мы разумеем, в сущности, что сходны
друг с другом соответствующие им
ощущения или состояния сознания (так как
признаки мы знаем также только по
ощущениям или состояниям сознания, на
которых они основаны). В таком же смысле
можем мы говорить и о сходстве двух
отношений. Сходство отношений иногда
называют аналогией (в одном из
многочисленных смыслов этого слова). Отношение,
в котором стоял Приам к Гектору, т. е.
отношение отца к сыну, похоже на отношение
между Филиппом и Александром, и
притом настолько похоже, что их называют
«одним и тем же» отношением. Отношение
Кромвеля к Англии похоже на отношение
Наполеона к Франции, хотя и не
настолько, чтобы эти два отношения можно было
назвать тождественными. Суть дела в
обоих примерах состоит в сходстве между
теми фактами, которые составляют
основания отношений.
Это сходство может быть всех
возможных степеней — от полной
неразличимости до крайне незначительного подобия.
Когда мы говорим, что мысль,
внушенная гению, похожа на брошенное в
почву зерно, ибо она порождает у него
множество других мыслей, подобно тому как
зерно производит много других зерен, —
мы утверждаем сходство отношения
между изобретательным умом и имеющейся
у него мыслью с отношением
плодородной почвы к лежащему в ней зерну. Таким
образом, сходство имеется здесь, в
действительности, между двумя основаниями
отношений: как там, так и здесь мы имеем
некоторый зародыш, производящий при
своем развитии множество себе подобных
вещей. Действительно, всякая
сопричастность двух предметов одному и тому же
явлению образует отношение между
этими предметами; а потому, если мы
предположим другую пару предметов, связанных
в другом явлении, то достаточно
малейшего сходства этих двух явлений, чтобы
сказать, что два отношения сходны между
собой, — если, конечно, сходство
относится к тем частям двух явлений, которые
обозначаются относительными именами.
Говоря о сходстве, необходимо иметь
в виду одну двусмысленность языка, от
которой едва ли кто-нибудь вполне уберегся.
Наивысшую степень сходства, доходящую
до неразличимости, часто называют
тождеством, а две совершенно похожие вещи
тождественными. Я говорю: «часто», а не
«всегда», так как о двух видимых
предметах — например, о двух людях, если они
похожи друг на друга до того, что одного
можно принять за другого, — не говорят,

Глава III. Вещи, означаемые именами
105
что это один и тот же предмет. Но говоря о
состояниях сознания, мы постоянно
выражаемся именно так. Я говорю, например,
что вид того или другого предмета дает
мне сегодня то же ощущение, возбуждает
во мне то же душевное движение, какие
он возбуждал во мне и вчера или какие
он возбуждает в ком-либо другом.
Очевидно, это — неточное употребление слова
тот же: вчерашнее мое чувство прошло и
никогда не вернется, сегодняшнее
состояние моего сознания есть уже другое, может
быть, совершенно похожее на прежнее, но
не совпадающее с ним, отдельное от него,
Точно так же и два лица, очевидно, не
могут испытывать одного и того же состояния
сознания в том смысле, в каком мы
говорим, что они сидят за одним и тем же
столом. Подобную же неточность допускаем
мы и тогда, когда говорим, например, что
два лица больны одной и той же болезнью,
что они отправляют одну и ту же службу.
Мы употребляем эти выражения, конечно,
не в том смысле, в каком говорим, что два
лица участвуют в одном и том же
предприятии, плывут на одном и том же корабле;
мы хотим сказать лишь то, что их служба,
их обязанности совершенно сходны, хотя
они и служат, может быть, в различных
учреждениях. Умы, светлые в других
отношениях, часто впадали в большую
сбивчивость идей, делали много ошибок
только потому, что не обращали достаточного
внимания на этот (сам по себе иногда
неизбежный) факт: на то что сами они
обозначают одним и тем же именем понятия
столь различные, как тождество и
неразличимое сходство. Среди новейших
писателей едва ли не один архиепископ Уэтли
обратил внимание на эту разницу и на
происходящую отсюда двусмысленность.
К сходствам относятся, по сущности
своей, некоторые отношения, обыкновенно
называемые другими именами. Таково,
например, равенство; это - не что иное, как
другое название точного сходства
(обыкновенно называемого тождеством) между
предметами в отношении их количества.
Этот пример и может послужить нам
переходом к третьему и последнему из тех
трех отделов, на которые, как мы уже
говорили, обыкновенно делят атрибуты.
5. Количество
§ 12. Представим себе две вещи, между
которыми есть различие (или сходство)
только по количеству, например галлон
воды и количество воды больше галлона.
Галлон воды, как и всякий другой внешний
предмет, обнаруживает свое присутствие
перед нами рядом возбуждаемых им
ощущений. Десять галлонов воды составляют
такой же внешний предмет, познаваемый
нами таким же образом, и раз мы не
смешиваем десяти галлонов воды с одним, то,
очевидно, ряд ощущений в этих двух
случаях более или менее различен. Подобным
же образом и два другие внешние
предмета, например галлон воды и галлон вина,
мы воспринимаем, благодаря двум рядам
ощущений, которые тоже отличны одни от
других. Однако мы говорим, что в первом
случае разница в количестве, а во втором
— только в качестве, так как количество
воды и вина здесь одинаковое. В чем же
действительное различие этих двух
случаев? Не дело логики разбирать это и
решать, доступно оно анализу или же нет.
Для нашей цели будет достаточно
следующих соображений. Очевидно, что
ощущения, получаемые мною от галлона воды,
не тождественны, т. е. не совершенно
подобны тем, которые я получал от галлона
вина; но в то же время они и не
совершенно непохожи на них: они отчасти сходны,
отчасти несходны. И сходны они как раз
в том, в чем один галлон воды не похож
на десять галлонов воды. Так вот то, в чем
сходны между собой галлон воды и
галлон вина и в чем несходны один и десять
галлонов воды, — это-то и называется их
количеством. Я не задаюсь целью
объяснить это сходство и несходство — точно
так же, как не объяснял я сходства и
несходства и в других случаях. Моя задача —
показать, что когда мы говорим, что две
вещи различны по своему количеству, мы
основываемся всегда на различии
возбуждаемых ими ощущений. Никто, я уверен, не
скажет, что видеть, поднять или выпить
десять галлонов воды не значит испытать не-

106
Книга I. Имена и предложения
который ряд ощущений, отличный от того,
который мы имеем, когда видим,
поднимаем или выпиваем один галлон воды. Точно
так же, для того чтобы видеть или
употреблять, например, футовую меру, нужны не
те ощущения, какие мы испытываем, видя
или пользуясь совершенно точной мерой
ярда. Я не берусь сейчас определить, в чем
состоит здесь разница ощущений. Ее знает
всякий, и никто не может объяснить ее —
так же как никто не может описать белизну
человеку, который никогда не испытывал
этого ощущения. Различие это, поскольку
оно доступно для наших познавательных
способностей, лежит в самих ощущениях.
Какие бы мы ни находили различия между
самими вещами, эти различия здесь, как и
во всех других случаях, основываются на
различиях возбуждаемых ими ощущений,
и притом исключительно на них одних.
6. Общее заключение об атрибутах
§ 13. Итак, все те признаки внешних
предметов, которые мы относим к
качествам и количествам, основываются на
получаемых нами от этих предметов
ощущениях и могут быть определены как
«способности предметов возбуждать эти
ощущения». То же самое объяснение прило-
жимо, как мы указали, и к большинству
признаков, обычно включаемых в
группу отношений: все они опираются также
на какой-нибудь факт, на какое-нибудь
явление, в которое входят составными
частями находящиеся между собой в том или
другом отношении предметы. Эти факты,
эти явления имеют для нас содержание
(даже просто существуют для нас)
только в виде тех рядов ощущений или
других состояний сознания, благодаря
которым мы их познаем. Отношение же
представляет собой просто свойство или
способность того или другого предмета
сочетаться с соотносительными с ним
предметами в вызове этих рядов ощущений
или состояний сознания. Правда, нам
пришлось признать несколько другой
характер в некоторых особенных видах
отношений: а именно, в отношениях
последовательности и одновременности, сходства
и несходства. Эти последние не допускают
такого рода анализа, так как они не
основаны ни на каком факте или явлении,
отличном от самих соотносящихся
предметов. Но хотя эти отношения, в отличие
от прочих, и не основаны на других
состояниях сознания, однако они сами суть
состояния сознания: сходство есть не что
иное, как наше чувство сходства;
последовательность есть просто наше чувство
последовательности. Впрочем, если бы это
стали оспаривать (а нам нельзя здесь
обсуждать этого вопроса, не выходя из
границ нашей науки), то все же наше
знание этих отношений и даже самая
возможность этого знания ограничены
отношениями или другими состояниями
сознания. Действительно, хотя сходство,
последовательность и одновременносгь мы
приписываем предметам и признакам, однако
мы делаем это всегда на основании
сходства, последовательности и
одновременности тех ощущений или вообще тех
состояний сознания, которые вызываются этими
предметами и на которых основываются
эти признаки.
§ 14. До сих пор мы говорили в нашем
исследовании (для большей простоты)
только о телесных предметах, оставляя в
стороне дух. Однако все вышесказанное
относится mutatis mutandis («с
соответствующими изменениями») и к духу.
Атрибуты духа — так же, как и признаки
телесных предметов — основаны на состояниях
сознания; только относительно духа нам
надо принять в соображение как его
собственные состояния, так и те, которые он
вызывает в других духах. Всякий атрибут
духа есть либо некоторая испытываемая
самим этим духом перемена, либо то или
другое воздействие с его стороны на
других духов. И рассматривая дух в нем
самом, мы не можем приписать ему ничего,
кроме ряда его собственных сознательных
состояний. Говоря, что тот или другой дух
отличается религиозностью, суеверностью,
созерцательными наклонностями или
веселостью, мы разумеем только то, что
характеризуемые этими словами идеи
чувствования и акты воли часто повторяются
в той цепи его сознательных состояний,

Глава III. Вещи, означаемые именами
107
которая наполняет его сознательное
(sentient) существование.
Однако в дополнение к тем признакам
духа, которые основаны на его
собственных сознательных состояниях, ему (так же,
как и телам) можно приписать еще другие
— на основании тех состояний сознания,
какие он возбуждает в других духах. Дух не
вызывает, правда, ощущений, как телесные
предметы; но он может возбуждать мысли
и чувства. Как на самый важный пример
атрибутов, приписываемых духу на этом
основании, можно указать на
употребление выражений, обозначающих одобрение
или порицание. Так, например, когда мы
говорим, что тот или другой характер, т. е.,
иначе говоря, тот или другой дух
вызывает к себе удивление, мы разумеем, что
созерцание его возбуждает в нас чувство
удивления, и даже более того: что мы не
только испытываем удивление, но и
внутренне соглашаемся с этим чувством. В
некоторых случаях под видом одного
признака на самом деле приписываются два:
один из них есть состояние того духа, о
котором говорят; другой выражает оценку
этого духа, т. е. то состояние, которое
переживают другие духи, представляя себе
первый. Так, когда мы говорим о чьем-нибудь
благородстве, то слово «благородство»
выражает прежде всего некоторое состояние
духа того человека, о котором мы говорим;
но затем, будучи похвальным качеством,
оно значит также и то, что это состояние
духа вызывает в нас другое состояние,
называемое одобрением. Поэтому здесь мы
делаем собственно два утверждения
следующего содержания: во-первых, некоторого
рода состояния сознания составляют более
или менее постоянную часть
сознательного существования той или другой
личности; во-вторых, идея об этих состояниях
возбуждает в нас или в других людях
чувство одобрения.
Подобно тому как мы здесь
приписываем духовным сущностям признаки на
основании идей и чувствований, мы и телам
можем приписывать их не на основании
одних только ощущений. Так, например,
мы говорим о красоте статуи, а этот
признак ее основан на специфическом чувстве
удовольствия, возбуждаемом в нас
статуей и представляющем собой не ощущение,
а чувство (эмоцию).
7. Общие выводы
§ 15. Теперь мы окончили обзор всего
того, что получило или может получить
какое-либо название, — всего того, что
можно или придать в качестве
сказуемого к имени какой бы то ни было вещи,
или же поставить подлежащим какого бы
то ни было предложения.
Мы начали свой перечень с состояний
сознания вообще (Feelings). Мы тщательно
отличили их от возбуждающих их предметов
и от тех органов, которые их доставляют
(или можно предполагать, что доставляют).
Состояния сознания бывают четырех родов:
ощущения, мысли, чувства (эмоции) и
желания, или волевые акты. То, что называют
восприятием (perception), есть просто
частный случай уверенности, а уверенность
есть один из видов мышления. Действия
суть не что иное, как акты воли, за
которыми следуют соответствующие движения.
От состояний сознания мы перешли
к субстанциям. Эти последние делятся на
телесные и духовные. Не входя в
основания метафизических сомнений,
возникающих по вопросу о существовании материи
и духа, как объективных реальностей, мы
сочли достаточным для нашей цели тот
вывод, на котором сходится теперь большая
часть лучших мыслителей: а именно, что
все, что мы можем знать о материи,
состоит из тех ощущений, какие она нам дает,
и из того порядка, в каком эти ощущения
наступают. Тело как субстанция есть
просто неизвестная причина наших
ощущений — точно так же, как субстанция духа
есть то неизвестное, что их воспринимает.
Наконец, еще один класс могущих
иметь название вещей — атрибуты или
признаки. Они бывают трех родов:
качества, отношения и количества. Качества,
подобно субстанциям, познаются нами не
иначе, как посредством ощущений или
других возбуждаемых ими состояний
сознания. И хотя, уступая обыкновенному
словоупотреблению, мы говорили о них
как об отдельном классе вещей, однако

108
Книга I. Имена и предложения
мы показали, что всякий, кто прилагает
их в качестве сказуемых, понимает, что он
прилагаег просто ощущения или
состояния сознания, на которых они, как
говорится, основываются и посредством
которых их только и можно определить и
описать. Отношения (кроме самых простых:
сходства и несходства, последовательности
и одновременности) точно так же
основаны на некотором факте или явлении,
т. е. на некотором ряде ощущений или
более или менее сложных состояний
сознания. Третий вид признаков —
количество — также основан, очевидно, на чем-то
входящем в состав наших ощущений или
состояний сознания; ибо есть
несомненная разница между ощущениями,
возбуждаемыми большим и меньшим объемом,
а также большей и меньшей
интенсивностью чувственных или мысленных
объектов. Таким образом, все признаки суть для
нас не что иное, как или ощущения и
другие состояния сознания или нечто
теснейшим образом с ними связанное; и в этом
смысле не представляют исключения даже
и те специфические и простые
отношения, на которые мы только что указывали.
Эти специфические отношения настолько,
однако, важны и (даже если бы их и
можно было отнести к состояниям сознания
в строгом смысле слова) настолько
отличны от всех других состояний этого рода,
что подводить их под общую
характеристику было бы совершенно излишней
тонкостью. Они должны стоят отдельно14.
Таким образом, в результате нашего
анализа мы получаем следующий перечень
или классификацию всех могущих иметь
названия вещей.
1. Чувства, или состояния сознания
(Feelings, or States of consciousness).
2. Духовные сущности, испытывающие
эти состояния сознания.
3. Тела, или внешние предметы,
возбуждающие те или другие из этих
состояний сознания, а также те силы или
свойства, благодаря которым тела эти
состояния возбуждают. При этом надо
заметить, что по крайней мере эти
последние включены сюда скорее в угоду
общепринятым взглядам и потому, что
их существование, как реальных
сущностей, признано обиходной речью, с
которой я не считаю благоразумным
расходиться, чем потому, чтобы это
было согласно с здравою философией.
4. Последовательности и
сосуществования, сходства и несходства между
состояниями сознания. Эти отношения,
хотя и признаются существующими
между вещами, в действительности
существуют между теми состояниями
сознания, которые этими вещами
возбуждаются (если это тела) или же
иногда возбуждаются, иногда испытыва-
ются (если это духи).
Впредь до выработки чего-либо
лучшего этот перечень может заменить, в
качестве классификации всего
существующего, категории Аристотеля. Практическое
применение нашего перечня выяснится
тогда, когда мы перейдем к изучению
содержания предложений, т. е., другими
словами, когда мы станем исследовать, в чем
именно бывает дух уверен, когда он, как
говорится, «соглашается» с тем или другим
предложением.
В вышеперечисленных четырех
классах (если эта классификация правильна)
должны заключаться все доступные
называнию вещи; а потому именно в них (или в
некоторых из них) должно состоять
значение всех имен, из них же (или из
некоторых из них) слагается и все то, что
мы называем «фактом» (или «фактически
существующим»)15.
Всякий факт, который состоит из одних
только состояний сознания как таковых,
часто называют «психологическим или
субъективным фактом»; напротив, всякий факт,
который слагается, вполне или частью, из чего-
то отличного от психологических фактов,
т. е. из субстанций и атрибутов, называется
«объективным фактом». Поэтому можно
сказать, что всякий объективный факт
основывается на соответствующем
субъективном и имеет для нас смысл (помимо
соответствующего ему субъективного факта)
исключительно только как название
некоторого неизвестного и
непознаваемого процесса, вызывающего данный
субъективный или психологический факт.

Глава IV
Предложения
§ 1. Нам придется (как мы уже это
сделали при изучении имен) привести
некоторые сравнительно элементарные
соображения касательно форм и
разновидностей предложений, прежде чем приступить
к анализу их содержания, что составляет
настоящий предмет и задачу этой
вступительной Книги.
Предложение, как сказано выше, есть
речение, в котором то или другое
сказуемое утверждается или отрицается
относительно какого-нибудь подлежащего.
Подлежащее и сказуемое — вот все, что
необходимо для того, чтобы составилось
предложение. Но так как мы не можем, просто
увидав два поставленных рядом имени,
заключить из этого, что они представляют
собой подлежащее и сказуемое, т. е. что
одно из них утверждается или отрицается
относительно другого, то необходима
какая-нибудь форма для указания этого,
необходим какой-нибудь знак для отличения
предложения от всякого другого вида речи.
Иногда это делается посредством
небольшого изменения так называемой флексии
одного из слов; так, когда мы говорим
«огонь жжет», то изменение второго слова
из «жечь» в «жжет» показывает наше
намерение утверждать сказуемое «жечь» за
подлежащим «огонь». По большей же части эту
функцию исполняет слово есть, когда
выражается утверждение, и не есть, когда
выражается отрицание; иногда же еще какая-
нибудь форма глагола быть. Слово,
которое служит знаком «сказывания»,
называется, как было замечено раньшо, связкой.
Очень важно, чтобы у нас было
совершенно определенное и точное понятие о
свойствах и назначении связки, так как
именно сбивчивое представление о ней было
одной из причин того, что в логику
проник мистицизм, превративший ее
умозрения в пустые прения о словах.
А именно, многие предполагали, что
связка представляет собой нечто большее,
чем простой знак «сказывания», что она
обозначает также и существование.
Может показаться, что предложение «Сократ
(есть) справедлив» значит не только то, что
относительно Сократа утверждается
качество справедливости, но также и то, что он
есть, т. е. существует. Однако это
указывает только на некоторую двусмысленность
слова есть, на то, что оно само может быть
сказуемым в предложении. Что
употребление его в качестве связки не содержит
в себе непременно утверждения
существования, очевидно из следующего, например,
предложения: «кентавр есть плод фантазии
поэтов»; здесь уже нельзя подразумевать
утверждения существования кентавра, так
как само предложение прямо утверждает,
что кентавр не имеет реального
существования.
Много томов можно было бы
наполнить теми безплодными умозрениями
относительно природы бытия (то öv, oùma,
Ens, Entitas, Essentia и т. п.), которые
возникли вследствие невнимания к этому
двойному значению слова быть, вследствие
того, что предполагали, будто оно выражает,
в сущности, одну и ту же идею — как
тогда, когда оно обозначает существование,
так и тогда, когда оно значит «быть какой-
либо определенной вещью» {быть
человеком, Сократом, быть видимым, быть
привидением, даже быть небытием); думали,
что можно найти такой смысл, который
будет соответствовать этому слову во всех его
употреблениях. Туман, поднявшийся с
этого небольшого пункта, еще в раннюю
эпоху распространился по всей метафизике.
Нам не приходится, конечно, радоваться
своему превосходству над великими
умами Платона и Аристотеля только потому,
что мы можем в настоящее время предо-

но
Книга I. Имена и предложения
хранить себя от многих ошибок, в которые
они, быть может неизбежно, должны были
впасть. Кочегар на современной паровой
машине достигает своими усилиями,
несомненно, гораздо больших результатов, чем
Милон Кротонский, но это еще не
значит, чтобы он был сильнее этого
последнего. Греки редко знали какой бы то ни
было язык, кроме своего собственного, а
от этого обнаружить двусмысленность
слова им было гораздо труднее, чем теперь
нам. Одна из выгод изучения нескольких
языков, особенно тех, на которых
писали выдающиеся мыслители, состоит в том,
что при этом мы на практике знакомимся
с двусмысленностью слов, открывая, что
в одном языке одно и то же слово
соответствует в разных случаях различным
словам другого языка. Без этого даже
самые сильные умы с трудом могут дойти
до мысли, что вещи, обозначаемые одним
и тем же именем, могут не иметь между
собой ничего общего; они даже часто
тратят совершенно непроизводительно (как
это не раз случалось и с двумя только что
упомянутыми философами) массу труда в
тщетных попытках найти, в чем состоит
эта общая природа вещей. Но раз
надлежащая привычка образовалась, то уже
и гораздо более слабые умы становятся
способными открывать двусмысленности,
хотя бы они были даже общи
нескольким языкам. Правду сказать, удивительно,
что почти все писатели проглядели то дву-
смыслие, о котором мы теперь говорим,
хотя оно существует не только в древних,
но и в новых языках. На много пустых
умозрений, выросших на почве ложного
понимания связки, указал Гоббс; но
только м-р Джеймс Милль1 впервые,
насколько я знаю, отчетливо охарактеризовал эту
двусмысленность и указал, сколько
произвела она заблуждений в философских
системах. Действительно, новых философов
она обманывала вряд ли меньше, чем
старых; только ошибки новых кажутся нам не
столь неразумными... потому что мы еще
не вполне освободились от их влияния.
Теперь мы сделаем краткий обзор
главных различий между предложениями и
сообщим наиболее общепринятые
специальные названия этих различий.
§ 2. Так как предложение есть речение,
в котором что-либо утверждается или
отрицается относительно чего-либо
другого, то первым делением предложений
будет деление их на утвердительные и
отрицательные. Утвердительное есть то, в
котором сказуемое утверждается
относительно подлежащего; например, «Цезарь
мертв». Отрицательное — то, в котором
сказуемое отрицается относительно
подлежащего; например, «Цезарь не мертв».
Связка в последнего рода предложениях
состоит из слов не есть, которые служат
знаком отрицания; тогда как есть
представляет собой знак утверждения.
Некоторые логики, среди которых
можно назвать Гоббса, устанавливают это
различие иначе; они признают только
одну форму связки — есть, а знак
отрицания присоединяют к сказуемому. По
мнению этих писателей, в предложениях
«Цезарь мертв» и «Цезарь не мертв»,
тождественны не подлежащее и сказуемое, а
одно только подлежащее. Сказуемым
второго предложения они считают не «мертв»,
а «не мертв» и соответствено этому
отрицательное предложение определяют как
такое, в котором сказуемое есть
отрицательное имя. Хотя этот вопрос и не
имеет большой практической важности,
однако он заслуживает внимания, как один
из нередких в истории логики примеров
того, как усложнялось дело от
кажущегося (на самом же деле, чисто словесного)
упрощения. Эти писатели хотели
устранить различие между утверждением и
отрицанием, принимая каждый случай
отрицания за утверждение отрицательного
имени. Но что представляет собой
отрицательное имя? Оно выражает отсутствие
некоторого свойства, так что, утверждая
отрицательное имя, мы на самом деле
утверждаем отсутствие, а не присутствие,
высказываем не то, что что-то есть, а что
чего-то нет; а этот процесс лучше всего
назвать именно отрицанием. Основным
является здесь различие между фактом и его

Глава IV. Предложения
111
отсутствием, между усмотрением и
невозможностью усмотрения чего-либо, между
мертвым и немертвым Цезарем. Если бы
:|дссь была только словесная разница, то
обобщение, которое подвело бы оба эти
предложения под одну форму, было бы
действительно упрощением. Но так как
различие здесь реальное и лежит в самих
фактах, то чисто словесным является их
обобщение, смешивающее различные
вещи и затемняющее дело тем, что различие
двух родов истин оно принимает как бы
:\л разницу только в словах. На какие бы
словесные тонкости мы ни пускались,
связывание и разъединение вещей всегда
останутся двумя различными операциями.
Подобного же рода замечание можно
приложить и к большей части тех
различий между предложениями, которые
касаются их модальности, каково, например,
их различие по времени: например,
«солнце взошло», «солнце восходит», «солнце
взойдет». И эти различия можно
объяснить так, как различие между
утвердительными и отрицательными предложениями,
т. е. приняв временное определение
просто за часть сказуемого. Тогда
приведенные предложения примут такой вид:
«солнце есть взошедший предмет», «солнце есть
предмет, восходящий теперь», «солнце есть
предмет, имеюший взойти». Однако такое
упрощение будет чисто словесным.
Настоящий, прошедший и будущий восход
солнца не составляют нескольких различных
родов восхода; все они касаются одного
явления, о котором идет речь: а именно,
сегодняшнего восхода солнца. Они
изменяют не само сказуемое, но лишь способ
его приложения к данному предмету. Мы
утверждаем в настоящем, прошедшем и
будущем не то, что обозначается
подлежащим, и не то, что выражается сказуемым;
мы имеем в виду специально и
исключительно все, что «сказывается», т. е. все
предложение в его целом, а не тот или другой
ici его терминов в отдельности. Поэтому
обстоятельства времени справедливо
относят к связке, служащей знаком «сказы-
мания», а не к сказуемому. И если того же
нельзя сказать о таких предложениях, как
♦Цезарь, может быть, мертв», «Цезарь,
пожалуй, мертв» и т. п., то это только потому,
что они относятся к совершенно другому
отделу: они утверждают нечто не о самом
факте, но о состоянии нашего духа по
поводу этого факта: а именно, о неполноте
нашей уверенности в нем. Таким образом,
предложение «Цезарь, может быть, мертв»
значит: «я не вполне уверен в том, что
Цезарь жив».
§ 3. Вторым делением предложений мы
будем считать деление их на простые и
сложные, или, как их удобнее назвал проф.
Бэн2, «составные». Простым
предложением называется такое, в котором одно
сказуемое утверждается или отрицается
относительно одного подлежащего.
Составное есть то, в котором больше одного —
или подлежащих, или сказуемых, или и тех
и других.
На первый взгляд это деление имеет
вид нелепости: это как бы торжественное
различение между одним и более,
нежели одним, предметами — вроде того, как
если бы лошадей разделили на отдельных
лошадей и на запряжки лошадей. И
совершенно справедливо, что то, что называется
сложным, или составным, предложением,
часто есть вовсе не предложение, а
несколько предложений, соединенных
союзами. Таковы, например, предложения:
«Цезарь мертв и Брут жив», «Цезарь мертв, но
Брут жив». Здесь два отдельных
утверждения, и их можно назвать сложным
предложением только в таком смысле, в каком,
например, улицу можно назвать сложным
домом. Справедливо, что синкатегоремати-
ческое слово — союз но — имеет значение;
но это слово не только не делает из двух
предложений одного, но, напротив,
прибавляет к ним третье.
В сущности, все частицы суть
сокращения — и по большей части целых
предложений; это — как бы особого рода
стенографические знаки, посредством которых
дух может сразу воспринять то, что,
будучи выражено полностью, потребовало бы
предложения или даже целого ряда их. Так,
слова: «Цезарь мертв и Брут жив»
равнозначны следующим: «Цезарь мертв; Брут
жив; эти два предложения надо мыслить в

112
Книга I. Имена и предложения
связи друг с другом». Если же мы возьмем
фразу: «Цезарь мертв, но Брут жив», то
смысл ее будет равняться тем же трем
предложениям, с прибавкой еще
четвертого: «существует противоположность
между двумя первыми предложениями»
(между самими фактами, в них выраженными,
или же между теми чувствами, какие ими
хотят вызвать).
В приведенных примерах были взяты
два видимо отличных друг от друга
предложения, в которых каждое подлежащее
имело свое сказуемое, а каждое сказуемое —
свое подлежащее. Однако для краткости
и чтобы избежать повторений
предложения часто соединяют вместе. Так,
например, фраза: «Петр и Иаков проповедовали
в Иерусалиме и в Галилее» содержит в себе
четыре предложения: «Петр проповедовал
в Иерусалиме, Петр проповедовал в
Галилее, Иаков проповедовал в Иерусалиме,
Иаков проповедовал в Галилее».
Мы видели, что, когда два или более
предложения, заключающихся в так
называемом сложном предложении, высказаны
категорично, без ограничения
каким-либо условием или предположением, то они
составляют вовсе не одно, а несколько
предложений, так как в них содержится
не одно, а несколько положений, которые,
раз они истинны в соединении, истинны
и каждое в отдельности. Но есть и такие
предложения, которые составляют только
одно положение, хотя и состоят из
нескольких подлежащих и сказуемых, т. е.
как бы из нескольких предложений.
Истинность такого положения вовсе не
предполагает истинности входящих в его состав
простых предложений. Таковы, например,
те случаи, когда простые предложения
соединены частицей или (напр., А есть В или
С есть D, а также союзом если (напр.,
если А есть В, то С есть D). Первого рода
предложения называются
разделительными, второго рода — условными; оба вместе
их первоначально называли
гипотетическими. Как хорошо заметили архиеп. Уэтли
и другие, разделительная форма сводится
на условную; всякое разделительное
предложение равняется двум или более
условным. «Или А есть В или С есть D» значит:
«если А не есть В, то С есть D; если С не есть
D, то А есть В». Поэтому всякое
гипотетическое предложение, хотя бы оно и было
по форме разделительным, по смыслу
всегда бывает условным, и слова
«гипотетический» и «условный» можно употреблять
(да обыкновенно и употребляют) как
синонимы. Предложения, в которых
утверждение не зависит от какого бы то ни было
условия, называются на языке логики
категорическими.
Гипотетическое предложение не
представляет собой совокупности простых
предложений, как это было справедливо
относительно рассмотренных выше сложных
предложений. Простые предложения,
входящие в состав гипотетического,
составляют части только его словесной формы,
но не выражаемого им содержания. Так,
когда мы говорим: «если Коран от Бога, то
Магомет есть пророк Божий», мы не
имеем в виду утверждать, что или Коран —
от Бога, или Магомет есть действительно
пророк Божий. Ни одно из этих
положений может не быть истинным, и между
тем истинность гипотетического
предложения может остаться неоспоримой.
Дело в том, что в гипотетическом
предложении утверждается не истинность того или
другого из этих предложений, но
возможность вывода одного из другого. Итак, где
же подлежащее, где сказуемое
гипотетического предложения? Ни «Коран», ни
«Магомет» нельзя считать подлежащими, так
как в предложении ничего не утверждается
и не отрицается ни о Коране, ни о
Магомете. Истинным подлежащим является здесь
целое предложение «Магомет есть пророк
Божий»; утверждается же о подлежащем то,
что оно есть законный вывод из
предложения «Коран — от Бога». Таким образом,
в гипотетическом предложении
подлежащее и сказуемое суть имена, состоящие
из предложений. Одно из этих
предложений является подлежащим; сказуемым же
будет общее относительное имя
(предложение), прилагаемое к положениям такого
вида: «вывод из того-то и того-то». Это дает
нам новый пример того, что частицы суть
сокращения, так как фраза: «если А есть В,
то С есть D» — оказывается теперь сокра-

Глава IV, Предложения
ИЗ
щением следующей: «Предложение: С есть
D — есть законный вывод из предложения:
А есть В».
Таким образом, различие между
гипотетическими и категорическими
предложениями не так велико, как оно кажется
с первого взгляда. Как в том, так и в
другом одно сказуемое утверждается
относительно одного подлежащего, не более того;
только гипотетическое предложение есть
предложение относительно предложения:
его подлежащее само есть целое
утверждение. Однако эта особенность
свойственна не одним гипотетическим
предложениям; есть и другого рода утверждения
относительно предложений. Предложения,
подобно другим вещам, обладают
признаками, которые можно утверждать
относительно них. Так, в гипотетическом
предложении об одном утверждении сказывается
тот признак, что оно есть вывод из
некоторого другого. Но это только один из
многих признаков, какие можно приписывать
предложению; мы можем сказать,
например, и следующее: «что целое больше своей
части, это — одна из аксиом математики»;
или «что Дух Святой исходит только от
Отца, это — догмат Греческой Церкви»;
«учение о божественном праве королей было
отвергнуто парламентом во время
революции»; «непогрешимость папы не
находит подтверждения в св. Писании» и т. д.
Во всех этих случаях подлежащим
утверждения является целое предложение, и
сказуемые относятся к предложениям: «целое
больше своей части», «Дух Святой исходит
только от Отца», «короли обладают
божественным правом», «папа непогрешим».
Итак, мы видим, что между
гипотетическими и всеми другими
предложениями гораздо меньше разницы, чем можно
было бы думать на основании их
формы. И объяснить себе выдающееся
значение гипотетических предложений в
сочинениях по логике можно, только обратив
внимание на то, что именно
«сказывается» в них о предложении. В них
говорится, что предложение есть вывод из
некоторого другого, а это именно и есть тот
атрибут, который больше всего интересует
логика.
§4. Следующее общепринятое деление
предложений различает предложения
общие, частные, неопределенные и
единичные. Здесь различия основаны на том,
насколько обще надо брать имя, служащее
подлежащим предложения. Так, например:
Все люди смертны — есть
предложение общее.
Некоторые люди смертны - частное.
Человек смертен — неопределенное.
Юлий Цезарь смертен — единичное.
Предложение будет единичным в том
случае, когда его подлежащее есть
индивидуальное имя, или имя отдельной особи.
Но это имя не должно быть непременно
собственным. «Основатель христианства
был распят» — это такое же единичное
предложение, как «Христос был распят».
Если же подлежащее предложения есть
общее имя, то нашей целью может быть
утверждение или отрицание сказуемого
или относительно всех вещей, означаемых
подлежащим, или же только
относительно некоторых из них. В том случае,
когда сказуемое утверждается или отрицается
относительно всех (и каждой в
отдельности из) вещей, означаемых подлежащим,
предложение будет общим; если же только
относительно некоторой неопределенной
части их, то оно будет частным. Так,
например, «все люди смертны», «всякий
человек смертен» — это общие
предложения. «Ни один человек не бессмертен» есть
также общее предложение, так как в нем
сказуемое «бессмертен» отрицается
относительно всех и каждого из индивидуумов,
означаемых термином «человек»;
предложение это в точности равнозначно с
предложением «всякий человек не бессмертен».
Напротив, «некоторые люди мудры»,
«некоторые люди не мудры» — это частные
предложения; сказуемое мудры в одном
случае утверждается, в другом
отрицается не относительно каждого без
исключения индивидуума, означаемого термином
«человек», а относительно каждого
отдельного лица из одной только части этих
индивидуумов, без ближайшего обозначения
этой части. Если бы эта часть была
точно указана, то это предложение
превратилось бы или в единичное, или в общее,

114
Книга I. Имена и предложения
но лишь с другим подлежащим, например,
в такое: «все истинно образованные
люди мудры». Есть и другие формы частных
предложений; например, «большая часть
людей не получили достаточного
воспитания». Как велика та часть подлежащего,
к которой приложимо здесь сказуемое, —
это не важно, пока нам неизвестно, чем
именно эта часть отличается от
остального означения термина3.
Такие предложения, внешняя форма
которых не показывает прямо, что именно
обозначает общее имя, стоящее
подлежащим предложения: все ли означаемые им
индивидуальные предметы или же только
некоторые из них, — такие предложения
некоторые логики называли
«неопределенными». Но, как замечает архиеп. Уэтли, это
просто промах — такого же рода, в
какой впадали некоторые грамматики,
ставившие в списке грамматических родов
род... сомнительный. Тот, кто высказывает
какое бы то ни было предложение,
непременно должен утверждать его или как
общее, или как частное, хотя бы он ни того,
ни другого прямо и не высказал. И хотя
часто из самого предложения бывает не ясно,
в каком смысле его надо понимать, но его
смысл выясняется тогда из контекста или
из условий обычного способа выражения.
Так, когда говорят «человек смертен»,
никто не сомневается в том, что это
утверждение имеет в виду всех человеческих
существ; обозначение всобщности
предложения пропускается обычно здесь просто
потому* что смысл предложения и без
того совершенно ясен. Столь же легко
(хотя и по несколько другим причинам)
понять, что в предложении «вино хорошо»
утверждение имеет не общий, а лишь
частный характер4. Неопределенные
предложения касаются преимущественно, как это
заметил проф. Бэн5, «названий
материалов (имен вещественных), которые служат
подлежащими то общих, то частных
предложений. Так, предложение „пища в
химическом отношении состоит из углерода,
кислорода и проч." есть общее по
своему количеству; содержание его относится
ко всякой пище, ко всем родам ее.
Предложение „пища необходима для животной
жизни" есть частное, так как оно относится
к некоторым сортам пищи, не
непременно ко всем. „Металл нужен для крепости"
не означает всех родов металла.
Предложение „золото проложит путь" касается лишь
части всего золота вообще».
Если общее имя обозначает все и
каждую из тех единичных вещей, которым оно
служит названием (или, другими словами,
которые оно означает), то логики говорят,
что оно распределено (или «употреблено
распределительно»). Поэтому в
предложении «все люди смертны» подлежащее
«человек» распределено, так как смертность
утверждается за каждым без исключения
человеком; сказуемое же «смертны» не
распределено, так как из числа всех смертных
существ в предложении говорится только
о людях, тогда как слово «смертный» может
обнимать собой еще неопределенное
количество других предметов, кроме людей.
В предложении «некоторые люди смертны»
не распределены ни сказуемое, ни
подлежащее. Напротив, в предложении «ни один
человек не имеет крыльев» распределено
и то и другое; здесь не только признак
обладания крыльями отрицается
относительно всего класса людей, но и сам этот
класс выделяется и исключается из целого
класса «обладающих крыльями», а не из
какой-нибудь только его части.
Эта терминология, очень полезная при
установлении и доказательстве правил
силлогизма, позволяет нам дать очень
короткое определение общего и частного
предложений. Общее предложение есть то, в
котором подлежащее распределено,
частное — то, в котором оно не распределено.
Между предложениями есть и еще
много различий, кроме тех, которые были
сейчас нами указаны, и некоторые из этих
различий довольно важны. Но удобные
случаи для их объяснения и
иллюстрирования встретятся нам еще в дальнейшем
изложении.

Глава V
Смысл (содержание) предложений
§ 1. Изучая природу предложения, можно
исследовать или то состояние духа,
которое называется уверенностью, или же само
содержание уверенности. Каждый язык
отмечает разницу между учением (или
мнением) и уверенностью в этом мнении,
между фактом признания того или другого
мнения и содержанием того, что
признают, с чем соглашаются.
Согласно установленному выше
понятию логики, этой науке нет дела до акта
суждения или уверенности: изучение его
как духовного явления относится к
области другой науки1. Однако философы,
начиная с Декарта и особенно Лейбница
и Локка, совершенно не соблюдали
этого разделения и, наверное, отнеслись бы
с большим неуважением ко всякой
попытке анализа содержания предложений, не
основанной на изучении акта суждения.
Предложение, сказали бы они, есть только
суждение, выраженное словами. В нем
важно не это словесное выражение, а то, что
последним выражается. Соглашаясь с
предложением, ум совершает акт суждения; а
потому узнать значение предложений
можно, только изучив, как действует дух, когда
он судит, — но никак не иначе.
Соответственно этим воззрениям,
почти все логики последних двух столетий —
как англичане, так и немцы и французы —
превращали теорию предложений, с
начала до конца, в теорию суждений. Они
полагали, что предложение или суждение —
они употребляли оба эти термина
безразлично — состоит в утверждении или
отрицании одной идеи относительно другой.
♦Судить» значило у них сопоставлять две
идеи, или подводить одну из них под
другую, или сравнить их между собой, или же
замечать согласие или несогласие между
ними. Поэтому и все их учение о
предложениях — вместе с теорией умозаключения
К*
(всегда необходимо основанной на
теории предложений) было построено так,
как будто бы идеи или понятия (или как бы
тот или другой автор ни предпочитал
называть умственные представления вообще)
составляли самую сущность и содержание
этих операций.
Несомненно, конечно, что во всяком
акте суждения (напр., в суждении о том,
что золото желто) имеет место некоторый
процесс в нашем духе, о котором та или
другая из этих теорий дает частично
правильное понятие. У нас в уме должна быть
идея золота и идея желтого, и обе эти идеи
должны быть сопоставлены в нашем
духе. Однако, во-первых, очевидно, что этот
процесс составляет лишь часть всего того,
что в нас происходит при акте суждения.
Действительно, мы можем связать две идеи,
и не переживая акта уверенности, — как,
например, когда мы просто воображаем
что-нибудь: положим, золотую гору; то же
бывает и при противоположном
уверенности состоянии отрицания, так как даже
для того, чтобы отрицать, что Магомет был
апостол Божий, нам надо сопоставить идеи
Магомета и апостола Божьего. Что именно,
кроме сопоставления двух идей,
происходит в акте согласия или несогласия — это
одна из самых запутанных
метафизических проблем. Но каково бы ни было ее
решение, мы уже теперь можем утверждать,
что это явление не имеет ничего общего
с содержанием предложений, так как
предложения (кроме, конечно, тех случаев,
когда в них утверждается что-либо о самом
духе) утверждают что бы то ни было не
относительно наших идей о вещах, но
относительно самих вещей. Конечно, для того
чтобы получить уверенность в том, что
золото желто, у меня должна быть идея
золота и идея желтого, и, конечно, для этого
должно произойти в моем духе нечто, име-

116
Книга I. Имена и предложения
ющее отношение к этим идеям; но моя
уверенность относится не к идеям, а к вещам.
Я уверен в некотором факте, относящемся
к внешнему миру (золото) и к
впечатлению, производимому этим внешним
предметом на органы человека, а не в чем-то,
касающемся лишь моей идеи золота, что
было бы фактом только в историй моего
духа а не во внешнем мире. Справедливо,
что, для того чтобы получить уверенность
в чем-либо, как в факте внешней природы,
должно произойти в моем духе еще нечто,
должен совершиться над моими идеями
еще некоторый процесс; но это
необходимо и во всем остальном, что я делаю.
Я не могу копать землю, не имея идей
земли, лопаты и всех остальных предметов,
с которыми я работаю, и не приведя всех
их в связь2. Но если описать процесс
копания как «всовывание одной идеи в другую»,
такое определение будет просто смешным.
Копание есть процесс, совершаемый над
самими вещами, хотя бы его и нельзя
было выполнить, не имея идей об этих
вещах. Подобным же образом, уверенность
есть акт, предметом которого служат сами
факты, хотя и для нее необходимым
условием является предварительное
представление об этих фактах. Разве, говоря, что
огонь производит теплоту, я хочу сказать,
что моя идея огня производит мою идею
теплоты? Вовсе нет; при этих словах я
разумею то, что одно естественное явление,
огонь, производит другое естественное
явление, теплоту. И когда я утверждаю что бы
то ни было относительно идей, я так их
и обозначаю: я называю их идеями; я
говорю, например, что идея сражения у
ребенка не похожа на действительность, или
что идеи о божестве оказывают большое
влияние на человеческий характер.
Эта мысль: что для логика в
предложении важнее всего отношение между
двумя идеями, соответствующими
подлежащему и сказуемому (а не отношение
между соответствующими явлениями) кажется
мне одним из наиболее роковых
заблуждений, вкрадывавшихся когда-либо в
философскую часть логики; в этом лежит, по
моему мнению, главная причина того, что
теория науки сделала столь мало успехов
в течение последних двух столетий. В
сочинениях по логике и смежным с ней
областям философии духа, написанных уже
после того, как в науку вкралась эта
основная ошибка (хотя некоторые из этих
сочинений написаны людьми необычайных
дарований), почти всегда скрыто
признается теория, что исследование истины
состоит в рассмотрении и комбинировании
наших идей или представлений и понятий
о вещах, а не в изучении самих вещей3.
А это учение равносильно
утверждению, что единственный способ
приобретения познаний о природе состоит в
изучении ее из вторых рук — на основании
представлений нашего духа о ней. Между
тем при исследованиях всякого рода
естественных явлений беспрестанно
приходили к великим и плодотворным истинам
по самым важным предметам при помощи
таких процессов, на которые эти
воззрения на природу суждения и
умозаключения не бросали никакого света и которым
они никакой помощи не оказывали. Не
удивительно поэтому, что те, кто на
практике знали, каким путем люди открывают
истины, должны были считать бесплодной
науку, состоящую преимущественно из
таких умозрений. И все, что было
сделано в логике со времени распространения
этих учений, сделано не
профессиональными логиками, а теми, кто делал
открытия в области специальных наук. В методах
исследования этих ученых постепенно
обнаружились многие такие принципы
логики, о которых раньше и не думали. Однако,
большая часть этих ученых ошибалась,
полагая, будто старым логикам совсем
ничего не было известно в области
философской методологии, — полагая это только
на основании безуспешности в этом
направлении трудов теперешних
истолкователей идей старых логиков.
Итак, теперь нам предстоит
исследовать не процесс суждения, а сами
суждения, не акт уверенности, но то, к чему
уверенность относится. Что именно в
предложении является объектом уверенности?
В чем состоит содержание предложения?
С чем именно соглашаюсь я, утверждая
то или другое предложение? На что имен-

DiaBa V. Смысл (содержание) предложений
117
по я приглашаю в этом случае дать
согласие других людей? Что выражается той
формой речи, которая называется
предложением? Что такое то, согласие чего с
действительностью составляет истинность
предложения?
§ 2. На этот вопрос один из наиболее
ясных и последовательных мыслителей
нашей страны, даже, пожалуй, всего мира —
я разумею Гоббса — дал следующий
отпет. Содержание всякого предложения,
говорит он, состоит в уверенности
говорящего в том, что сказуемое есть имя той же
самой вещи, которую обозначает и
подлежащее; и если на самом деле это так,
то предложение истинно. Так,
предложение «все люди суть живые существа»
(сказал бы Гоббс) истинно потому, что живым
существом можно назвать всякий предмет,
называемый человекам. Предложение «все
люди имеют шесть футов роста» — не
истинно, так как шесть футов роста не есть
имя всякого предмета, называемого
человеком (хотя к некоторым из них оно при-
ложимо).
То, что эта теория выставляет как
определение истинного предложения, должно
быть признано, конечно, свойством всех
истинных предложений. Раз подлежащее
и сказуемое суть имена вещей, то — будь
они именами совершенно различных
вещей — одно имя нельзя было бы
(сохраняя неизменным его значение) прилагать
в качестве сказуемого к другому. Раз
справедливо, что есть люди с медно-красным
цветом кожи (так называемые
краснокожие), должно быть истинным (и это
действительно утверждается соответствующим
предложением) и то, что среди
индивидуумов, означаемых словом «человек», есть
также и такие, которые означаются словом
♦краснокожий». Если справедливо, что
быки относятся к жвачным животным,
должно быть истинным и то, что все
индивидуумы, означаемые именем «бык»,
относятся в то же время к числу тех, которые
означаются именем жвачных; и всякий, кто
утверждает, что все быки относятся к числу
♦жвачных», несомненно утверждает также
и существование соответствующего
отношения между этими двумя именами.
То утверждение, которое, согласно
Гоббсу, одно только и делается в
предложении, действительно имеет место в каждом
из них, а потому и Гоббсов анализ
правилен (хотя он и не полон). Можно сказать
даже больше: один только этот анализ
приложим в строгом смысле ко всем
предложениям без исключения. То, на что он
указывает, как на содержание предложения,
действительно составляет часть
содержания всех предложений, а для некоторых из
них в этом состоит и весь их смысл.
Однако это показывает только, какую
необычайно малую долю значения предложений
можно вложить в их логическую
формулировку; но это вовсе еще не значит, чтобы
ни одно предложение не имело никакого
другого содержания. Для того чтобы дать
нам право сопоставить два слова и
соединить их связкой, достаточно, чтобы
предмет или предметы, обозначаемые одним из
этих слов, можно было, не отступая от
общепринятого словоупотребления, назвать
также и другим. Но если бы только в этом
заключалось все содержание, необходимо
присущее той форме речи, которая
называется предложением, то почему бы мне не
согласиться признать именно этот признак
научным определением смысла
предложений? — Потому, что — хотя простое
сопоставление слов, делающее предложение
предложением, действительно дает только
это скудное содержание, — однако то же
самое сопоставлено в связи с другими
обстоятельствами, та же форма в соединении
с другой материей дает нечто более,
нежели просто отношение между двумя
именами.
Единственные предложения, вполне
подходящие под принцип Гоббса, — это
тот небольшой и не имеющий значения
разряд их, в которых как подлежащим,
так и сказуемым стоят собственные имена.
Действительно, как уже было замечено,
собственные имена не имеют, строго говоря,
значения: это просто пометки отдельных
предметов. Поэтому, когда одно
собственное имя прилагается в качестве сказуемого

118
Книга I. Имена и предложения
к другому, то это значит только то, что оба
эти имени суть пометки одного и того же
предмета. Но Гоббс этот частный случай
возводит в теорию содержания
предложений вообще. Его учение вполне объясняет
такие предложения, как «Гайд есть Кларен-
дон»4, «Туллий есть Цицерон», — в таких
предложениях им действительно
исчерпывается все содержание. Но для всех
прочих предложений эта теория
совершенно недостаточна, и если ее вообще
когда-либо могли считать
удовлетворительной, то это можно объяснить только тем,
что Гоббс, как и прочие номиналисты,
мало или даже вовсе не обращал внимания
на соозначение слов. Поэтому смысла их
он искал только в том, что они означают,
как будто бы все имена были
индивидуальными пометками предметов (что
справедливо, на самом деле, только относительно
имен собственных), как будто между
собственным и общим именем нет никакой
разницы, кроме той, что первое означает
только один индивидуум, а последнее —
несколько.
Мы видели, однако, что содержание
всех имен, за исключением собственных
и той части отвлеченных, которые не
обладают соозначением, лежит именно в их со-
означении. Поэтому, когда мы
анализируем содержание всякого предложения, в
котором или подлежащее, или сказуемое, или
и то и другое суть имена соозначающие,
то мы должны обращать внимание
исключительно на их соозначение, а не на то,
что они означают или (по терминологии
Гоббса, в данном отношений правильной)
чего они служат именами.
Замечательно, что такой сильный
мыслитель, утверждая, что истинность
предложения зависит от совпадения значения
его терминов (что, например,
предложение «Сократ мудр» истинно потому, что
имена «Сократ» и «мудр» приложимы к
одной и той же личности, или, как Гоббс
выражался, суть имена одной и той же
личности), не спросил себя: как же
случилось, что оба эти имени стали именами
одной и той же личности? Произошло это,
конечно, ведь не потому, чтобы таково
было намерение тех, кто изобрел эти слова.
Ведь, с одной стороны, утверждая значение
за словом «мудр», люди не думают о
Сократе; а с другой, родители Сократа, давая ему
это имя, не думали о мудрости. Различные
имена оказываются подходящими к
одному и тому же лицу, так сказать, случайно
— на основании того, что этому лицу
присуще то или другое свойство, которое не
было известно, да и вовсе не
существовало еще в то время, когда были изобретены
эти имена, Если мы пожелаем узнать, что
именно представляют собой эти свойства,
то разгадку этого мы найдем как раз в со-
означении имен.
Имена: птица, камень, человек, мудрец
и т. п., обозначают просто предметы,
обладающие такими-то и такими-то
признаками. В действительное содержание
слова «человек» входят именно эти признаки,
а не Смит, Броун и все остальные
индивидуумы. Слово смертный точно так же со-
означает известный признак или
признаки. И когда мы говорим: «все люди
смертны», смысл предложения тот, что все
существа, обладающие одной группой
признаков, обладают в то же время и другой.
Если в пределах нашего опыта признаки,
соозначаемые словом человек, всегда
сопровождаются признаком, соозначаемым
словом смертный, то отсюда будет,
конечно вытекать, что класс человек должен
всецело содержаться в классе смертный, и что
смертный должно быть именем всех
предметов, которых именем является и слово
человек... Но почему?... Ведь эти
предметы подводятся под одно название по той
причине, что они обладают признаками,
соозначаемыми этим названием; и
настоящим условием истинности предложений
является именно это, а не то, что
предметы обозначаются тем или другим
именем. Соозначающие имена не
предшествуют созначаемым этими именами
признакам, а следуют за ними. Если один признак
всегда встречается вместе с другим, то,
конечно, соответствующие этим признакам
конкретные имена будут приложимы к
одним и тем же предметам, и можно будет
сказать, пользуясь выражением Гоббса
(которое в этом случае я нахожу совершенно
соответствующим), что это — два имени

Глава V. Смысл (содержание) предложений
119
одной и той же вещи. Однако такая
возможность безразличного приложения двух
имен есть только следствие связи между
признаками, и в громадном большинстве
случаев о ней вовсе и не думали при
изобретении имен и утверждении их значения.
Что алмаз горюч, этого, конечно, вовсе
м не воображали тогда, когда слова «алмаз»
и «горюч» впервые получили свое
значение, и этого нельзя было открыть никаким,
даже самым гениальным и тонким
анализом значения этих слов. Совершенно
особым процессом: а именно, деятельностью
ннешних чувств и на основании их
показаний — узнали, что в алмазах, относительно
которых были произведены
соответствующие опыты, признак горючести имеется
налицо. Число и характер опытов были
таковы, что на основании того, что
оказывалось истинным относительно данных
предметов, можно было заключить об
истинности того же самого и
относительно всякого другого вещества, «называемого
тем же именем», т. е. относительно всякого
вещества, обладающего теми признаками,
которые соозначаются словом «алмаз».
Поэтому такое утверждение значит, в
сущности, то, что везде, где мы находим одного
рода признаки, можно найти и признаки
другого рода; а в таком случае вопрос
касается уже не значения имен, а законов
природы, или того порядка, который
существует среди явлений.
§ 3. Хотя Гоббсова теория предложения —
в том выражении, какое ей придал этот
мыслитель, и не получила признания со
стороны позднейших философов, однако,
можно сказать, почти общепринятым стало
учение, существенно с ней сходное,
только далеко не так отчетливо выраженное.
Действительно, наиболее
распространенным является понятие о предложении —
как об отнесении чего бы то ни было к
некоторому классу, т. е. о помещении
индивидуума в тот или другой класс или же
одного класса в другой. Так, предложение
«человек смертен» будет, согласно этому
учению, утверждать, что класс «человек»
входит в класс «смертный». «Платон есть
философ» значит, что Платон есть один
из тех индивидуумов, которые составляют
класс философов. Если же мы имеем
отрицательное предложение, то оно означает,
что, вместо включения в класс, мы
что-либо исключаем из класса. Так, предложение
«слон не плотояден» утверждает
(согласно этой теории), что слон исключается
из класса плотоядных, что он не считается
в числе предметов, обнимаемых этим
классом. Между этим учением и теорией Гобб-
са разница только в словах, так как класс
есть абсолютно не что иное, как
неопределенное количество индивидуумов,
означаемых общим именем; общее всем им имя
и делает из них класс. Поэтому отнести
какой-либо предмет к тому или другому
классу значит рассматривать этот предмет как
один из тех, которые следует обозначать
данным общим именем; напротив,
исключить предмет из класса значит заявить, что
данное общее имя к нему не приложимо.
До какой степени господствовали эти
воззрения, видно из того, что именно они
служат основой знаменитого dictum de от-
ni et nullo. Дело в том, что все, кто
говорят о силлогизме, разрешают его в
следующее умозаключение: то, что
справедливо относительно целого класса, должно
быть справедливо и относительно всех
вещей, принадлежащих к этому классу. И так
как в этом положении почти все логики
видят последнее основание
состоятельности всякого умозаключения, то очевидно,
что, по общему признанию специалистов
в этой науке, предложения, из которых
слагаются рассуждения, выражают
исключительно только процесс деления вещей
на классы и отнесения всякого предмета
к его классу.
Эта теория представляет, по моему
мнению, замечательный пример одной
логической ошибки, в которую очень
часто впадали сами логики: ошибки öorepov
Tipöxepov, объяснения через посредство
того, что уже предполагает объясняемое.
Говоря, что «снег бел», я могу и должен
думать о снеге, как о классе, потому что
я утверждаю справедливость этого
предложения относительно всякого снега. Но,
несомненно, о белых предметах я не
думаю, как о классе: я думаю из числа их

120
Книга I. Имена и предложения
только о снеге и о производимом им во
мне ощущении белого. Правда, если я
приду к заключению или соглашусь с тем, что
не только снег бел, но и некоторые
другие предметы тоже белы, то я мало-помалу
начну думать и о белых предметах, как о
классе, обнимающем собой как снег, так и
эти другие предметы. Но акт сознавания
этого понятия следует за
вышеуказанными суждениями, а не предшествует им, и
потому в нем нельзя видеть их
объяснения5. Вместо объяснения следствия
причиной, это учение объясняет причину
посредством следствия; такое смешение
основывается, по моему мнению, на скрытом
непонимании природы классификации.
При этих рассуждениях в громадном
большинстве случаев пользуются такой
терминологией, которая, по-видимому,
предполагает, что классификация есть
распределение и группировка определенных и
хорошо известных отдельных предметов,
что человечество, уже при первом
обозначении вещей теми или другими
именами, приняло в соображение все
отдельные предметы в мире, распределило их
по клеткам или спискам и придало
занесенным в каждый отдельный список
предметам особое общее имя, повторяя toties
quoties (всякий раз) эту операцию, пока
оно не изобрело всех общих имен, из
которых состоит язык. И так как это раз
навсегда сделано, то — если теперь возникает
вопрос о том, правильно ли прилагать то
или другое общее имя к какому-нибудь
отдельному предмету, — нам стоит только,
так сказать, прочесть список предметов,
озаглавленный данным именем, и
посмотреть, не находится ли в нем предмет,
относительно которого возник вопрос. При
этом как бы предполагается, что уже те,
кто создавал язык, решили, какие
предметы должны составлять каждый класс, так
что нам остается только прибегнуть к
записям этих решений.
В столь откровенной формулировке
это абсурдное учение никто не признает
за свое; но если ходячие объяснения
классификации и процесса называния не
основываются на таком воззрении, то надо
показать, каким образом их можно согласить
с каким-либо другим учением по этому
вопросу.
Общие имена — это не пометки,
которые ставятся на тех или других
определенных предметах; нельзя думать, будто
классы образуются линиями, проводимыми
вокруг определенного числа заранее
известных предметов. Состав предметов
всякого данного класса постоянно колеблется.
Можно образовать класс, не зная не
только всех, но даже ни одной из отдельных
особей, могущих войти в его состав; можно
установить класс, даже будучи уверенным,
что не существует ни одного
относящегося к нему предмета. Если под значением
общего имени разуметь означаемые им
предметы, то надо сказать, что ни одно
общее имя не имеет твердо
установленного значения в течение сколько-нибудь
продолжительного времени, — разве
случайно. Всякое общее имя имеет
определенное значение только в одном смысле:
как название некоторого
неопределенного количества предметов — а именно, всех
тех известных и неизвестных, прошедших,
настоящих и будущих вещей, которые
обладают некоторыми определенными
признаками. Поэтому, когда, изучая не
значение слов, а явления природы, мы
открываем, что данными признаками обладает
тот или другой предмет, относительно
которого это прежде не было известно (как,
например, когда химик находит, что алмаз
горюч), мы включаем этот новый предмет
в составленный ранее класс; но до этого
мы вовсе не относили алмазов к классу
горючих веществ. Мы индивидуум помещаем
в тот или другой класс потому, что данное
предложение относительно него истинно;
а не наоборот, — не предложение
истинно потому, что предмет включен в данный
класс6.
Ниже, когда мы будем говорить об
умозаключении, мы увидим, до какой
степени теория этого умственного процесса
была искажена под влиянием таких
ошибочных понятий и проявляющейся в них
привычки все операции человеческого ума,
ведущие к истине, уподоблять процессам
простой классификации и наименования.
К несчастью, в эту сеть запутались как раз

Глава V. Смысл (содержание) предложений
121
тс умы, которые избегли другой основной
ошибки, разъясненной в начале настоящей
главы 7. Со времени переворота,
изгнавшего из школ Аристотеля, логиков можно
было разделить на две группы: на таких,
которые сущность рассуждения относили к
идеям, и на таких, которые видели в основе
рассуждения имена.
Но хотя теория предложения у Гоббса
(согласно хорошо известному замечанию
Лейбница и по признанию самого
Гоббса) 8 и превращает истину и ложь во что-то
совершенно случайное, регулируемое
одним только произволом человека, однако
не следует думать, чтобы Гоббс или кто-
либо другой из мыслителей,
сходившихся с ним в существе дела, действительно
считали различие между истиной и ложью
менее существенным, менее важным, чем
как оно представляется всякому другому
человек)'. Такое предположение означало
бы полное незнакомство с прочими
учениями этих мыслителей. Но, с другой
стороны, этот факт доказывает также и то,
как мало их теории влияли на их
собственное мышление. Никто, в сущности,
никогда не думал, чтобы истина
состояла только в соответствующем выражении,
в употреблении слов согласно
предварительному на этот счет соглашению. Всякий
раз, как исследование сходило с почвы
общих соображений, признавали различие
между словесными и реальными
вопросами, признавали, что ложность некоторых
предложений зависит от незнания смысла
слов, но что в других предложениях
источником ошибки является неправильное
понимание действительности; что таким
образом человек мог и вовсе не употреблять
языка, образовывать предложения в уме,
— и все-таки последние могли быть
ложными, т. е. человек мог быть уверенным
в действительном существовании того,
чего на самом деле нет. Этого последнего
допущения нельзя выразить сильнее, чем
это сделал сам Гоббс9, хотя такую
ошибочную уверенность он соглашается называть
не ложностью (falsity), а только ошибкой
(error). И сам Гоббс в других местах
высказывает учения, в которых скрыто
содержится правильная теория предложения.
Он прямо говорит там, что общие имена
даются предметам на основании их
признаков, а отвлеченные имена суть
именно названия этих признаков.
«Отвлеченным называется то, что означает в каком-
либо предмете причину конкретного
имени... И эти причины имен тождественны
с причинами наших представлений
(conceptions); это — некоторые присущие
воспринимаемым вещам способности
воздействовать на дух, или производить
впечатления. Некоторые называют их способами
воздействия внешних вещей на наши
чувства, но по большей части их называют
акциденциями»10. Странно, что, зайдя так
далеко, Гоббс не сделал еще одного только
шага, чтобы увидеть, что то, что он
называет причиной конкретного имени, есть на
самом деле его значение, и что когда мы к
подлежащему прилагаем в качестве
сказуемого то или другое имя по причине
некоторого признака (или, как Гоббс говорит,
акциденции), то мы утверждаем не имя,
но — через посредство имени — признак.
§ 4. Положим, что сказуемым у нас, как мы
уже говорили, стоит соозначающее имя;
а подлежащим, на первый раз для
простоты, возьмем имя собственное; напр.,
«вершина Чимборазо бела». Слово «бела» со-
означает признак, которым обладает
индивидуальный предмет, обозначаемый
словами «вершина Чимборазо». Этот признак
представляет собой некоторый физический
факт, возбуждающий в человеческих
существах то ощущение, которое мы называем
ощущением белого. Вероятно, все
согласятся, что, утверждая это предложение, мы
хотим сообщить сведение именно об этом
физическом факте, об именах же мы
думаем лишь как о необходимых средствах
для сообщения этого факта другим.
Поэтому наше предложение имеет следующий
смысл: индивидуальный предмет,
означаемый подлежащим, обладает тем
признаком, который соозначается сказуемым.
Если теперь мы предположим, что и
подлежащее есть также соозначающее имя,
то содержание предложения будет уже
несколько более сложным. Возьмем
сначала общее утвердительное предложение: на-

122
Книга I. Имена и предложения
пример, «все люди смертны». И в этом
случае, как и предыдущем, предложение,
конечно, утверждает (или выражает
уверенность в том), что предметы,
означаемые подлежащим (люди), обладают
свойством, соозначаемым в сказуемом
(смертностью). Особенностью же этого случая
является то, что тут уже предметы
индивидуально не обозначаются; они
намечены только некоторыми из своих
признаков. Предметы эти суть люди, т.е.
существа, обладающие признаками, соозначае-
мыми именем «человек»; и только эти
признаки мы о них и знаем. Действительно,
так как предложение это — общее и
потому означаемые подлежащим предметы
неопределенны по своему числу, то большая
часть их индивидуально вовсе не
известны. Поэтому здесь утверждается уже не то,
что соозначаемыми в сказуемом
признаками обладает один данный индивидуум или
какое-нибудь определенное число заранее
известных индивидуумов: Джон, Томас и
т.д. (как это было в предыдущем случае).
Здесь утверждается, что данные признаки
присущи всем из индивидуумов,
обладающих некоторыми другими признаками; что
всякий предмет, отмеченный признаками,
соозначаемыми подлежащим, имеет также
и признаки, соозначаемые сказуемым; что
эта последняя группа признаков
постоянно сопровождает первую. Все, что имеет
признак человека, обладает и признаком
смертности; иначе говоря, смертность
всегда сопровождает признаки человека11.
Если мы теперь припомним, что
всякий признак основан на том или другом
факте или явлении (внешнего ли чувства,
или же внутреннего сознания) и что
обладать признаком значит то же самое, что
быть причиной или составлять часть того
факта или явления, на котором этот
признак основан, — если мы припомним все
это, то будем в состоянии сделать еще шаг
для исполнения нашего анализа.
Предложение, утверждающее, что один признак
всегда сопровождается другим, в
действительности утверждает только то, что
одно явление всегда сопровождается другим,
так что, где мы находим последнее, там
мы с уверенностью ожидаем и первого.
Так, в предложении «все люди смертны»
слово «люди» соозначает те признаки,
которые мы приписываем известного рода
живым существам на основании
некоторых обнаруживаемых ими явлений.
Признаки эти суть отчасти явления
физические: а именно, впечатления,
производимые на наши органы чувств телесной
формой и строением, отчасти же духовные
явления: а именно чувственная и умственная
жизнь. Все это и разумеет всякий,
понимающий значение слова «человек», когда
мы произносим перед ним это слово.
Если мы теперь скажем «человек смертен»,
то это будет значить, что везде, где можно
найти все эти разнообразные физические
и духовные явления, обнаружатся — в этом
можно быть уверенным — и другие
физические и духовные явления, называемые
«смертью». Предложение не указывает
времени, когда это случится, так как соозна-
чение слова смертный обнимает лишь
вообще наступление явления, не определяя
в точности, когда именно оно произойдет.
§ 5. Мы подвинулись теперь в нашем
исследовании уже достаточно для того,
чтобы не только обнаружить ошибку Гоббса,
но и установить действительное значение
наиболее многочисленного класса
предложений. В тех предложениях, где
утверждается нечто большее, чем значение
собственно слов, предметом уверенности
является по большей части (как и в только
что рассмотренных примерах) или
сосуществование, или же последовательность
двух явлений. Уже в самом начале
нашего исследования мы нашли, что во
всяком акте уверенности имеются налицо две
вещи, и мы уже знаем, что это в
громадном большинстве случаев — два
явления, т. е., другими словами, два
состояния сознания; и между этими явлениями
в предложении утверждается (или
отрицается) или последовательность, или
сосуществование. Под эти отношения
подойдет бесчисленное количество случаев,
которых, по первому взгляду, никто не
отнес бы сюда. Возьмем, например,
предложение «благородный человек достоин
уважения». Кто ожидал бы встретить тут слу-

Глава V. Смысл (содержание) предложений
123
чай сосуществования явлений? — и между
тем, это так. Признак, заставляющий
назвать человека благородным,
приписывается на основании известных состояний
его духа и некоторых особенностей его
поведения. И то и другое суть явления:
первое — явления внутреннего сознания,
второе (поскольку оно отличается от
первого) — физические факты, или чувственные
восприятия. Такого же рода анализ
приложим и к термину «достоин уважения».
Слово «уважение» в том смысле, в каком
оно употреблено здесь, обозначает
эмоциональное состояние одобрения и
удивления, сопровождаемое при случае
соответствующими внешними действиями;
«достоин уважения» и соозначает именно все это,
а также и то, что мы одобряем изъявление
уважения. Все это будут явления: а именно,
состояния внутреннего сознания,
сопровождаемые некоторыми физическими
фактами. И когда мы говорим: «благородный
человек достоин уважения», мы утверждаем
сосуществование двух сложных явлений,
соозначаемых двумя входящими в
предложение терминами. Мы утверждаем, что
везде и всегда, где и когда нам
встретятся внутренние чувства и внешние факты,
соозначаемые словом «благородство», там
и тогда появление и обнаружение
внутреннего чувства, называемого уважением,
будет сопровождаться в нашем духе
другим внутренним чувством — одобрением.
Так как мы уже проанализировали
в предыдущей главе значение имен, то
нам теперь не нужно большого
количества примеров для разъяснения
содержания или смысла предложений. Если в
предложениях замечается темнота или
запутанность, то причина этого лежит не в
содержании самого предложения, а в
значении входящих в его состав имен — в
крайней сложности соозначения многих
слов и в необъятном количестве фактов,
образующих соозначаемое именем
явление. Но там, где состав явления
доступен наблюдению, по большей части
легко заметить, что в предложении
утверждается или сосуществование одного
явления с другим, или же следование их друг
за другом. Ifte мы нашли одно явление,
можно рассчитывать найти и другое, хотя
обратной связи второго с первым может
и не быть.
Но хотя такое значение предложений
и представляется наиболее обыкновенным,
оно не единственное возможное. Прежде
всего, последовательности и
сосуществования утверждаются не относительно одних
только явлений; мы составляем
предложения также и относительно тех скрытых
причин явлений, которые называют
субстанциями и атрибутами. Однако, так как
субстанция есть для нас или то, что
обусловливает собой явления, или то, что их
сознает, и так как то же самое
справедливо mutatis mutandis («с
соответствующими переменами») и относительно
атрибутов, то об этих неизвестных и
непознаваемых бытиях (entities) какие бы то ни было
(по крайней мерс, имеющие содержание)
предложения возможны лишь на
основании тех явлений, посредством которых эти
бытия только и становятся доступными для
наших способностей. Так, когда мы
говорим: «Сократ жил в эпоху Пелопонесской
войны», то основанием нашего
положения, как и всякого вообще положения
относительно субстанций, служит некоторое
утверждение относительно явлений, в
которых эти субстанции себя обнаруживают.
А именно, наше положение значит, что тот
ряд фактов, которым Сократ обнаруживал
себя человечеству, и тот ряд духовных
состояний, в котором состояло его
сознательное существование, что оба эти ряда
фактов происходили одновременно с
некоторым третьим рядом явлений,
известным под именем Пелопонесской войны.
Впрочем, согласно обычному пониманию,
предложение утверждает не одно только
это; обычно полагают, что данное
предложение утверждает также и существование
в эту эпоху некоторой «вещи в себе»:
ноумена Сократа, то активно
действовавшего, то испытывавшего воздействия извне.
Отсюда и заключают, что сосуществование
и последовательность можно утверждать
или отрицать не между одними только
явлениями, но и между ноуменами или между
ноуменом и явлениями, и что можно
утверждать простое существование как ноуме-

124
Книга I. Имена и предложения
нов, так и явлений. Но что такое ноумен? —
Неизвестная причина явления...
Следовательно, утверждая существование ноумена,
мы утверждаем некоторое причинное
отношение. Итак, вот еще два рода фактов,
которые можно утверждать в предложении;
кроме предложений, утверждающих
последовательность и сосуществование, есть еще
другие, из которых одни утверждают
простое существование12, а другие —
причинность. Последнего рода предложения мы
будем изучать ниже, в Книге III: а пока
их надо считать за особый, отдельный вид
утверждений.
§ 6. К этим четырем видам содержания
фактических утверждений надо прибавить
пятый — сходство. Этот род признаков мы
не нашли возможным анализировать, так
как мы не могли указать для него никакого
основания, отдельного от самих предметов.
Итак, кроме предложений, утверждающих
последовательность или сосуществование
двух явлений, есть еще предложения,
устанавливающие сходство между ними;
например, «этот цвет похож на тот», «сегодня
жара одинакова со вчерашней» и т. п.
Можно, конечно, и такие предложения отнести
с некоторым подобием основательности
к предложениям, утверждающим
последовательность, — если рассматривать их как
утверждение того, что за одновременным
созерцанием двух, например, цветов
следует особого рода чувство, обозначаемое
как чувство сходства; но таким - надо
заметить, очень натянутым — обобщением
мы ничего не выиграем и только запутаем
себя в данном вопросе. Логика не берет
на себя разложения духовных состояний
на их последние элементы. Сходство
между двумя явлениями само по себе понятнее
всякого объяснения, какое можно было бы
ему дать, и при всякой классификации оно
должно остаться специфически отличным
от последовательности и сосуществования.
Иногда говорят, что все предложения,
в которых сказуемым является общее имя,
утверждают или отрицают, в сущности,
сходство. Все такие предложения значат, что
предмет относится к тому или другому
классу; а так как предметы
классифицируется на основании их сходств между
собой, то, конечно, всякий предмет попадает
в группу наиболее сходных с ним.
Поэтому-то и можно сказать, что, когда мы
утверждаем, что «золото есть металл» или что
«Сократ есть человек», мы хотим указать
на то, что золото более похоже на прочие
металлы, а Сократ — на прочих людей, чем
на предметы какого-либо другого из
соподчиненных с этими классов.
Это замечание имеет некоторое
слабое основание, но именно только слабое.
Распределение предметов по таким
классам, как металл, человек и т. п.,
действительно основано на некотором сходстве
между предметами, но не просто на
общем их сходстве. Сходство, на котором
такое деление основано, состоит в
общности некоторых определенных
признаков. И термины в этом случае будут со-
означать (а следовательно, предложения
будут утверждать) именно эти признаки,
а не общее сходство между предметами.
Действительно, хотя, когда я говорю:
«золото есть металл», в моих словах скрыто
содержится и другое утверждение: что все
прочие металлы похожи на золото, однако
я мог бы утверждать первое предложение
и в том случае, если бы не существовало
никаких других металлов. Оно и тогда
имело бы тот же самый смысл, что и теперь:
а именно, что золото обладает
различными свойствами, обнимаемыми
содержанием слова «металл». Точно так же можно
было бы сказать, что «христиане — люди»,
даже и в том случае, если бы, кроме
христиан, не было ни одного человека. Поэтому
предложения, относящие предметы к тому
или другому классу на основании наличия
у них образующих данный класс
признаков, не только не утверждают
исключительно одного сходства, но даже, собственно
говоря, вовсе ничего о сходстве не говорят.
Выше мы уже заметили13, что
иногда удобно бывает расширить пределы того
или другого класса настолько, чтобы
включить в него предметы, обладающие
характерными признаками класса в
чрезвычайно слабой степени (а то и вовсе их
лишенные), лишь бы они на этот класс походили
более, чем на всякий другой. В таком слу-

Глава V. Смысл (содержание) предложений
125
чае и общие предложения, справедливые
относительно такого класса, будут ближе
к истине относительно данных вещей, чем
какие бы то ни было другие
предложения одинаковой общности. Так, например,
некоторые вещества называются также
металлами, хотя у них очень мало свойств,
обычно приписываемых металлам; точно
так же почти в каждом большом семействе
растений или животных есть несколько
пограничных родов или видов, которые
отнесены к этому семейству как бы из милости
и относительно которых ранее велись
споры, к какому именно семейству их скорее
всего следует отнести. И вот, когда мы
прилагаем название класса к одному из таких
предметов, мы утверждаем только сходство
и ничего больше. Для полной точности
надо было бы сказать, что всякий раз, как мы
прилагаем общее имя в качестве
сказуемого, мы утверждаем не то, что данный
предмет безусловно обладает соозначаемыми
в сказуемом признаками, но что он или
обладает этими свойствами, или же, если
этого нет, то во всяком случае он похож
на обладающие ими предметы больше, чем
на какие бы то ни было другие.
Однако в большей части случаев нет
необходимости предполагать такую альтернативу,
так как утверждение лишь редко
делается на последнего рода основании; а
когда и делается, то по большей части сама
форма выражения бывает несколько
другая; например, говорят «этот вид (или род)
относят, или он может быть помещен
в такое-то семейство». Но едва ли мы
положительно сказали бы, что этот вид
относится к данному семейству, если бы он
не обладал с несомненностью теми
признаками, которые обозначаются
названием этого класса в науке.
Есть еще один особый случай, когда
сказуемым служит имя класса, а между тем
утверждается только сходство; в этом
случае основанием класса является не
сходство в той или другой определенной
частности, а общее сходство, не поддающееся
разложению. Таковы те классы, на
которые делятся наши простые ощущения (или,
скорее, простые состояния сознания). Так,
например, ощущения белого цвета
составляют группу не потому, чтобы мы
могли их разобрать, так сказать, по
кусочкам и решить, что вот в этом они
сходны, а в этом — несходны; они образуют
одну группу просто потому, что мы
чувствуем их общее сходство друг с другом,
хотя и в различной степени. Поэтому, когда
я говорю: «виденный мною вчера цвет был
белый» или «сознаваемое мною ощущение
есть ощущение плотности», в обоих
случаях я утверждаю просто общее сходство
данных ощущений с теми из бывших у
меня раньше, которые обозначались именно
этими именами. Названия состояний
сознания, подобно прочим конкретным
общим именам, суть имена соозначающие-,
но они соозначают просто только сходство
и, будучи приложены к тому или другому
отдельному состоянию сознания, говорят
только о сходстве его с другими
подобными состояниями, обозначаемыми обычно
тем же самым именем. Сказанного
достаточно для объяснения предложений,
утверждающих (или отрицающих) сходство.
Итак, во всяком не просто словесном
предложении утверждается (или
отрицается) одна из следующих вещей: или
существование, или сосуществование, или
последовательность, или причинность, или
сходство. Это пятерное деление
представляет собой исчерпывающую
классификацию содержания фактов, т. е. всего,
относительно чего можно питать или другим
внушать уверенность: всех вопросов, какие
можно поставить, и всех ответов, которые
на эти вопросы можно дать.
Проф. Бэн14 различает два рода
предложений сосуществования. «В одном из них
утверждается что-либо относительно
пространства; их можно назвать
предложениями относительно порядка в пространстве».
В другом утверждается то
сосуществование, которое м-р Бэн называет
«сопринадлежностью, соприсущностью
(Co-inherence) признаков». «Это особая
разновидность предложений сосуществования.
Вместо распределения предметов в
пространстве на некоторых численно
определенных промежутках, мы имеем здесь
совместное существование двух или более
признаков или сил на одном и том же

126
Книга I. Имена и предложения
месте, в одной и той же точке
пространства. Так, всякая золотая масса содержит
в каждом своем атоме те совместно
существующие признаки, которые
характеризуют это вещество: тяжесть, плотность,
цвет, блеск, стойкость относительно
реактивов и т. д. Точно так же у всякого
животного помимо того, что оно имеет члены,
занимающие различные части
пространства, есть еще сопринадлежные функции
в одних и тех же частях в одних и тех же
массах и молекулах его субстрата...
Относительно духа мы не имеем предложений,
которые утверждали бы порядок в
пространстве; но дух обладает сопринадлеж-
ными функциями. Так, мы утверждаем, что
в духе чувство, воля и мышление не
разделены пространственным образом, а
действуют совершенно слитно; точно так же
и сосуществующие признаки минералов,
растений, телесного и духовного
устройства животных утверждаются как
совместно и нераздельно существующие».
Это различие — действительное и
существенно важное. Однако, как мы уже
видели, признак (если только он
представляет собой нечто большее, нежели просто
неподдающееся анализу сходство одного
предмета с какими-либо другими) есть
просто причина того или другого
впечатления сознания. А потому и соприсущность
двух признаков есть просто
сосуществование двух состояний сознания,
коренящихся в содержании этих признаков, —
с той, однако, разницей, что иногда это
сосуществование бывает только
потенциальным: ибо признак считается
существующим и в том случае, если факт, на котором
он основан, имеется налицо лишь в
возможности, а не на самом деле. Так,
например, снег совершенно правильно
называют белым даже в полной темноте, потому
что, хотя в этот момент мы и не сознаем
цвета, мы станем сознавать его
немедленно, как только забрезжит утро. Таким
образом, соприсущность признаков есть также
случай (только сложный) сосуществования
состояний сознания, — впрочем,
совершенно отличный от порядка в
пространстве: как факт одновременности, он
относится уже не к пространству, а к времени.
Таким образом (и иногда это может
оказаться удобнее) можно, для большей
раздельности, вместо «сосуществование» и
«последовательность» говорить «порядок в
пространстве» и «порядок во времени».
Порядок в пространстве представляет собой
типичный случай сосуществования
вообще, который нет необходимости разбирать
здесь более обстоятельно; напротив,
простой факт сосуществования — все равно,
между действительными ли ощущениями,
или же между теми возможностями их
возникновения, которые называются
признаками, — можно отнести, вместе с
последовательностью, в рубрику «порядка во
времени»15.
§ 7. В предыдущем исследовании мы
признали необходимым подвергнуть
непосредственному анализу только те предложения,
в которых оба термина (или, по
крайней мере, сказуемое) суть имена
конкретные. Но при этом мы косвенно
проанализировали и предложения с
отвлеченными терминами. Разница между
отвлеченным и соответствующим ему конкретным
термином основывается не на том или
другом различии в приписываемом им
содержании: настоящее значение
конкретного общего имени лежит, как мы уже
часто говорили выше, в его соозначении,
а в том же соозначении конкретного
имени состоит и все значение имени
отвлеченного. Действительно, в содержании
отвлеченного имени нет ничего, что не
содержалось бы в соответствующем
конкретном; а потому естественно предположить,
что и предложение с отвлеченными
терминами не может иметь никакого другого
смысла, кроме того, какой содержится в
предложении из конкретных терминов.
И действительно, такое
предположение подтверждается при ближайшем
исследовании. Отвлеченное имя есть
название признака или сочетания признаков.
Соответствующее конкретное придается
вещам на том основании, что они обладают
этими признаками или сочетаниями
признаков, и придается им с целью выразить
именно это. Поэтому, когда мы
прилагаем в качестве сказуемого конкретное имя,

Глава V. Смысл (содержание) предложений
127
мin прилагаем, в сущности, тот или другой
признак. Но выше уже было показано, что
по всех предложениях, в которых
сказуемым стоит конкретное имя, «сказывается»
о подлежащем собственно одна из
следующих пяти вещей: или существование, или
сосуществование, или причинное
отношение, или последовательность, или
сходство. Следовательно, и «сказываемый»
признак необходимо должен быть либо
существованием, либо сосуществованием,
либо причинностью, либо
последовательностью, либо сходством. А потому и в том
случае, когда подлежащее и сказуемое суть
отвлеченные имена, предложение состоит
из терминов, которые непременно
обозначают ту или другую из этих пяти вещей.
Прилагая к чему-либо в качестве
сказуемого отвлеченное имя, мы утверждаем тоже
одну из этих пяти вещей.
Нельзя представить себе предложения,
иыраженного в отвлеченных терминах,
которого нельзя было бы обратить в
совершенно равнозначное предложение с
конкретными терминами; этими последними
будут или конкретные имена, соозначаю-
щие те же самые атрибуты, или же
названия оснований атрибутов, т. е. те факты
или явления, на которые атрибуты
опираются. Возьмем для разъяснения этого
последнего случая следующее предложение,
il котором одно только подлежащее есть
отвлеченное имя: «неблагоразумие
опасно». «Неблагоразумие» есть признак, осно-
нанный на некоторых фактах, называемых
•неблагоразумными поступками», а потому
паше предложение равнозначно
предложению: «неблагоразумные поступки опасны».
Нозьмем теперь такой пример, где
отвлеченные имена занимают место как
подлежащего, так и сказуемого («белизна есть
цвет», или «белизна есть цвет снега». Так
как эти признаки основаны на ощущениях,
то равнозначными предложениями в
конкретной форме будут следующие:
«ощущение белизны есть одно из так называемых
цветовых ощущений» и «зрительное
ощущение, возникающее при взгляде на снег,
есть одно из тех ощущений, которые
называются ощущениями белого». А в этих
предложениях, как мы уже видели,
утверждается сходство. Наконец, в следующих
предложениях отвлеченные имена можно
заменить прямо соответствующими
конкретными, так как последние соозначают
признаки, означаемые первыми. Так,
предложение «благоразумие есть добродетель»
можно изменить в следующее: «все
благоразумные люди, поскольку они
благоразумны, добродетельны»; «храбрость достойна
уважения» значит «все храбрые люди
достойны уважения, поскольку они храбры»,
а это последнее предложение
равнозначно такому: «все храбрые люди заслуживают
увеличения того уважения к ним, какое
выпало бы на их долю на основании других
их качеств».
Для дальнейшего выяснения значения
предложений с отвлеченными терминами
мы подвергнем более детальному анализу
один из вышеприведенных примеров; мы
возьмем предложение: «благоразумие есть
добродетель». Поставим вместо слова
«добродетель» какое-нибудь равнозначное ему,
но более определенное выражение: напр.,
«духовное свойство, полезное для
общества», или «духовное свойство, угодное
Богу», — словом, то определение
добродетели, с которым мы согласны (все равно,
каково бы оно ни было). Наше
предложение утверждает последовательность,
сопровождаемую причинностью: а именно,
тот факт, что польза для общества или
одобрение Бога следует за
благоразумием и им обусловливается. Таким образом,
здесь мы имеем последовательность; но
чего? Мы понимаем последующий член
нашего отношения, но предыдущий нам надо
еще разобрать. Благоразумие есть признак,
и в связи с ним надо принять во
внимание еще две вещи: благоразумных людей,
являющихся субъектами этого признака,
и благоразумное поведение, которое
можно назвать основанием признака. Какая же
из этих двух вещей составляет
предыдущий член нашего отношения? и прежде
всего, разумеется ли в предложении, что
одобрение Бога или полезность для
общества распространяются на всех
благоразумных людей? Нет (или разве лишь
постольку, поскольку они благоразумны), так
как благоразумные негодяи в общем редко

128
Книга I. Имена и предложения
могут быть полезны обществу и никогда
не могут быть угодны благому Существу.
Но, может быть, предложение
предполагает, что божественное одобрение и
полезность для человечества неизменно
следуют за благоразумным поведением? Нет,
и этого мы не разумеем, когда говорим,
что благоразумие есть добродетель, —
разве с той же оговоркой и на том же
основании, что и прежде: а именно, что, хотя
благоразумное поведение само по себе и
благодетельно для общества, однако в силу
того или другого своего направления оно
может произвести зло, превышающее его
полезность, и навлечь на его виновника
неудовольствие более сильное, нежели
вызываемое благоразумием одобрение.
Поэтому ни субстанции (люди), ни явления
(поведение) не представляют собой таких
предшествующих, за которыми всегда
должен был бы следовать другой член
нашего последовательного отношения. А между
тем предложение «благоразумие есть
добродетель» — несомненно общее. В чем же
состоит в таком случае та причинная связь,
всеобщность которой утверждает данное
предложение? Она касается тех свойств
личности и ее поведения, вследствие
которых мы называем их благоразумными
и которые присущи им даже и тогда, когда
действие, оставаясь благоразумным,
нравственно дурно. Эти свойства суть:
правильное предусмотрение последствий, верная
оценка их важности по отношению к
поставленной цели, подавление всякого
необдуманного побуждения, могущего
помешать планомерному стремлению к цели.
Эти-то состояния духа и образуют собой
настоящий предшествующий член
нашего отношения последовательности; в них
именно и заключается причина,
утверждаемая в предложении. Но эти же духовные
состояния образуют и реальное
основание признака благоразумия; так что везде,
где эти состояния имеются налицо,
можно утверждать существование
благоразумия, даже еще не зная последствий
данного поведения. Таким же образом и
всякое вообще утверждение относительно
признака можно преобразовать в точно
равнозначное ему предложение относительно
того факта или явления, которое служит
основанием этого признака. И нельзя
указать ни одного случая, в котором по
поводу факта или явления утверждалось бы
что-нибудь другое, помимо одной из
пяти выше перечисленных вещей: простого
существования, той или другой
последовательности, сосуществования, причинности
и сходства.
И так как только эти пять вещей и
могут быть предметами угверждения, то
только их же можно и отрицать. Так,
предложение: «ни одна лошадь не
относится к лапчатоногим» отрицает
сосуществование признаков лошади с лапчатостью
ног. Едва ли нужно прилагать тот же
анализ к частно-утвердительным и частно-
отрицательным предложениям.
Предложение «некоторые птицы лапчатоноги»
утверждает, что с признаками, соозначаемыми
словом птица, сосуществует иногда
признак лапчатоногости. «Некоторые птицы
не лапчатоноги» утверждает
существование других случаев, в которых такое
совпадение не имеет места. От дальнейших
объяснений по поводу столь очевидного
предмета можно здесь воздержаться,
если читатель согласен с предшествующим
изложением.

Глава VI
Предложения чисто словесные
S 1. В качестве подготовки к тому иссле-
донанию, которое должно составлять
настоящий предмет логики, т. е. к решению
иопроса о том, каким образом нужно дока-
: пинать предложения, мы сочли
необходимым изучить, что именно в
предложениях требует доказательства, что может быть
доказываемо, иными словами, что именно
угнерждают предложения. При этом пред-
парительном исследовании содержания
предложений мы рассмотрели мнение
концептуалистов1, считающих предложение
иыражением отношения между двумя
идеями, а также учение крайних номиналистов,
но которому предложение есть выражение
согласия или несогласия между
значениями двух имен. И мы пришли к тому
заключению, что, в качестве общих теорий, оба
:>ти мнения ошибочны и что, хотя могут
существовать предложения относительно
имен и предложения относительно идей,
однако ни имена, ни идеи не
составляют содержания всех предложений вообще.
Мы разобрали далее разные роды
предложений и нашли, что, за исключением
чисто словесных, предложения могут
утверждать пять различных фактов: существо-
нание, порядок в пространстве, порядок
но времени, причинную связь и сходство,
и что во всяком предложении одна из этих
пяти вещей утверждается или
отрицается относительно того или другого факта
пли явления либо относительно того или
другого предмета, служащего неизвестной
причиной факта или явления.
Отмечая, однако, различие в фактах,
угнерждаемых в предложениях, мы
выделяли особый класс предложений, не отно-
с ящихся ни к какому факту в собственном
с мысле этого слова, — предложений,
имеющих дело лишь со значением имен. Так
как имена и их значения вполне произ-
иольны, то такие предложения, строго го-
!) Пакая 1606
воря, не могут быть ни истинными, ни
ложными, но лишь согласуются или не
согласуются с обычным или условным
словоупотреблением; а потому то или другое
употребление их можно доказывать
только на основании обычая, т. е. только тем,
что данные слова употреблялись другими
людьми в том именно смысле, какой
желает им придать говорящий или пишущий.
Эти предложения занимают, однако,
видное место в философии, и их природа
и характеристические особенности имеют
для логики такое же значение, как и
природа и особенности всех других классов
предложений, рассмотренных нами ранее.
Если бы все предложения, касающиеся
значения слов, были столь же просты и
маловажны, как те, которые мы брали при
изучении Гоббсовой теории предложений
(а именно, как предложения, в которых
и подлежащее, и сказуемое суть
собственные имена и которые утверждают лишь то,
что эти имена привыкли или не привыкли
придавать одному и тому же индивидууму),
то такие предложения не могли бы
привлечь к себе большого внимания со
стороны философов. Но класс чисто
словесных предложений обнимает не только эти
предложения, т. е. не только все те,
которые уже с первого взгляда представляются
словесными, но гораздо более: в него
входят и те утверждения, о которых думали,
что они не только касаются вещей, но
даже имеют в действительности с вещами
более тесную связь, нежели какие бы то
ни было другие предложения. Кто
сколько-нибудь знаком с философией, тот
поймет, что я имею в виду то различие,
которое так сильно подчеркивали
схоластики и которое до настоящего времени под
тем же самым или под другими
названиями сохраняет большинство метафизиков;
это — различие между так называемыми

130
Книга I. Имена и предложения
сущностными, или существенными, или
эссенциальными (essential) и случайност-
ными, или случайными, или акциденталъ-
ными (accidental) предложениями и между
существенными и случайными
свойствами, или признаками.
§ 2. Почти все метафизики до Локка, а
также и многие после него, придавали
большую таинственность «эссенциальным»
предложениям, т. е. таким, в которых
сказуемым стоит что-либо относящееся, как
говорится, к сущности (essentia)
подлежащего. Сущность вещи, говорили они, есть то,
без чего вещь не может ни существовать,
ни быть представлена существующей. Так,
разумность считали принадлежащей к
сущности человека, так как человека без
разумности нельзя себе представить. Те
признаки, из которых слагалась сущность вещи,
называли ее «существенными» свойствами;
предложения же, в которых относительно
вещи сказывался тот или другой из этих
признаков, назывались «эссенциальными»
предложениями. Думали, что такие
предложения глубже проникают в природу вещи
и дают относительно нее более важные
указания, чем всякие другие. Все свойства,
не входящие в сущность вещи, назывались
ее «случайными» признаками; их считали
совершенно или в значительной степени
не связанными с внутренней природой
вещей; и предложения, в которых то или
другое из этих свойств сказывалось о
вещи, называли «акцидентальными»,
«случайными» предложениями. Можно проследить
связь между этим, введенным
схоластиками различением и известными учениями
о substantiae secundae, или общих
субстанциях, и о субстанциальных формах —
учениями, которые в разных своих
выражениях господствовали как в аристотелевской,
так и в платоновской школах и дух
которых сохранился до нового времени в
большей степени, чем это можно было бы
предполагать на том основании, что
вышеуказанные выражения вышли теперь из
употребления. Ошибочные воззрения на
природу классификации и обобщения,
господствовавшие среди схоластиков и
выразившиеся в области логики в виде этих
учений, одни только и могут объяснить нам,
почему схоластики не поняли истинной
природы тех «сущностей» (essentiae),
которые занимали столь видное место в их
философии. Правда, они говорили, что
человека нельзя представить себе без
разумности. Но хотя человека и нельзя представить
себе без этого свойства, можно, однако,
вообразить существо, вполне похожее на
человека во всех отношениях, кроме
этого одного и других, его обусловливающих
или из него вытекающих. Таким образом,
в утверждении, что человека нельзя
представить себе без разумности,
действительно истинным будет лишь то, что если бы
человек не обладал разумностью, то его
не признавали бы «человеком». Но нет
ничего невозможного в том, чтобы
представить себе такую вещь; нет невозможного,
насколько мы знаем, и в ее существовании.
Невозможность зависит здесь от условного
характера языка, который не позволил бы
такую вещь, если бы она существовала,
назвать именем, приспособленным для
обозначения разумных существ. Короче
говоря, разумность входит в значение слова
«человек»; это один из признаков, соозна-
чаемых этим именем. Сущность
«человека» есть просто вся совокупность
признаков, соозначаемых этим словом, и всякий
из этих признаков, взятый в отдельности,
будет «существенным» свойством человека.
Однако эти соображения, столь легкие
для нас, не могли не быть трудными для
людей, которые (как большинство
схоластиков) думали, что предметы созданы
соответственно своим названиям, что
золото, например, представляет собой золото
не в силу того, что оно обладает
известными свойствами, совокупности которых
человечество заблагорассудило присвоить
название золота, но в силу его
причастности природе некоторой общей
субстанции, называемой золотом вообще,
субстанции, которая — вместе со всеми
свойствами, ей принадлежащими, — присуща
всякому отдельному куску золота2.
Признавая, что такие всеобщие,
«универсальные» субстанции соответствуют не всем
общим именам, а лишь некоторым, эти
философы полагали в то же время, что

Глава VI. Предложения чисто словесные
131
предметы заимствуют от этих субстанций
лишь часть своих свойств; остальные же
свойства составляют индивидуальную
принадлежность каждого предмета. Свойства
первого рода схоластики называли
«сущностью» (essentia) предмета, а свойства
второго рода — его «случайными признаками»
(accidentia). Схоластическое учение о
сущностях надолго пережило ту теорию, на
которой оно было основано, теорию о
существовании реальных субстанций,
соответствующих общим терминам: убедить
философов в том, что эти предполагаемые
сущности классов суть не что иное, как
значения их наименований, предстояло уже
только в конце семнадцатого столетия Лок-
ку, и среди выдающихся услуг, оказанных
философии его сочинениями, не было
услуги более необходимой и более ценной.
Наиболее употребительные из общих
имен, которыми обозначают предметы, со-
означают обыкновенно не один, а
несколько признаков предмета, каждый из
которых в отдельности также объединяет
некоторый класс и составляет значение
некоторого общего имени. Поэтому-то мы
и можем «сказывать» об имени, соознача-
ющем совокупность целого ряда
признаков, какое-нибудь другое имя, соозначаю-
щее лишь один из этих признаков или
некоторую часть их. Во всех таких
случаях общеутвердительные предложения
будут истинными, так как все, что
обладает всей совокупностью данного ряда
признаков, должно обладать и любой частью
того же ряда. Предложение такого рода
не может сообщить, однако, ничего
нового тому, кто уже раньше знал полное
значение входящих в предложение терминов.
Предложения: «всякий человек есть
телесное существо», «всякий человек есть
живое создание», «всякий человек разумен»
не дают никаких сведений тому, кому уже
известно полное значение слова человек,
так как значение этого слова заключает
и себе отмеченные в указанных
предложениях признаки. И уже называя подлежащее
этих предложений «человеком», мы
утверждаем, что этот предмет обладает всеми
признаками, которые соозначаются
этими сказуемым. Таким именно характером
отличаются все предложения, получившие
название «эссенциальных». На самом
деле это тождественные (или тожесловные)
предложения.
Правда, в предложении, сказывающем
какой бы то ни было признак, хотя бы
даже входящий в значение имени, в
большинстве случаев подразумевается
молчаливое утверждение, что существует вещь,
соответствующая данному имени и
обладающая соозначаемыми им признаками;
и это скрытое утверждение может дать
нечто новое даже для тех, кто и раньше
понимал значение данного имени. Однако
все эссенциальные предложения с
термином «человек» в качестве подлежащего
могут дать знание только того, что «человек
существует»; да и такое признание
реального существования человека есть, в конце
концов, результат несовершенства языка
и объясняется двусмысленностью связки,
которая, помимо своего истинного
назначения (указывать на то, что утверждение
сделано) есть в то же время, как было
уже замечено раньше, конкретное имя, со-
означающее существование. Поэтому в
эссенциальных предложениях
действительное существование подлежащего
подразумевается лишь по-видимому, а не на
самом деле; так, мы можем сказать:
«привидение есть лишенный плоти дух», вовсе
не веря в привидения. Напротив, акциден-
тальное, или неэссенциальное
утверждение подразумевает реальное
существование подлежащего, так как, если бы
подлежащего не существовало в
действительности, предложению нечего было бы
утверждать. Такое предложение, как
«привидение убитого посещает ложе убийцы»,
может иметь значение лишь в том случае,
если рассматривать его как
подразумевающее веру в привидения. Действительно,
так как значение слова «привидение»
ничего не говорит о «существовании», то
данное предложение или не имеет никакого
содержания, или же утверждает нечто
относительно такой вещи, в действительное
существование которой надо верить.
Мы увидим далее, что в том случае,
когда из эссенциального предложения, т. е.
из предложения, скрыто уже содержаще-

132
Книга I. Имена и предложения
гося в значении имени, вытекают,
по-видимому, те или другие важные следствия
(как это имеет место в математике), они
вытекают на самом деле из молчаливого
признания реального существования
предмета, называемого данным именем. Если
оставить в стороне утверждение
реального существования, то предложения, в
которых сказуемое входит в состав «сущности»
подлежащего (т. е. где сказуемое соозна-
чает или всю совокупность, или часть
того, что соозначает подлежащее, и ничего
кроме того), удовлетворяют только одной
цели: такие предложения раскрывают все
или же часть значения имени для тех,
кому это значение не было известно ранее.
Таким образом, из эссенциальных
предложений наиболее полезными — строго
говоря, единственно полезными — являются
определения. Эти последние — для того
чтобы быть полными, должны раскрывать
все, что скрыто в значении
определяемого слова, иначе говоря (когда это — со-
означающее слово), все его соозначение.
При определении того или другого имени
нет, однако, нужды высказывать все его
соозначение: достаточно высказать его лишь
настолько, насколько это необходимо для
того, чтобы выделить обыкновенно
означаемые данным именем предметы из всех
других известных предметов. Иногда для
этой цели может служить и чисто
случайное свойство, не входящее в значение
имени. Различные виды определений, как они
обусловлены этими различиями, и те
специальные цели, которым служит каждый
из этих видов, — все это будет подробно
рассмотрено в соответствующем месте.
§ 3. Согласно изложенному выше
взгляду на эссенциальные предложения, к ним
нельзя причислять предложения
относительно индивидуумов, называемых по
имени, т. е. такие, в которых подлежащим
стоит собственное имя. Индивидуумы не
имеют сущностей (essentiae). Схоластики,
говоря о сущности индивидуума, не имели в
виду содержащихся в его имени свойств,
так как имена индивидуумов не
подразумевают никаких свойств. Сущностью
индивидуума схоластики считали сущность
вида, к которому обыкновенно
причисляли данный индивидуум, иными словами,
сущность того класса, к которому его
чаще всего относили и к которому поэтому
его считали принадлежащим по самой его
природе. Например, так как предложение
«человек есть разумное существо»
считалось эссенциальным предложением, то
таковым же называли схоластики и
предложение «Юлий Цезарь есть разумное
существо». Это было вполне естественно, раз
роды и виды рассматривались как
субстанции (entitites), отличные от
индивидуумов, из которых состоят роды и виды,
но им присущие. Раз человек признавался
субстанцией, присущей каждой отдельной
личности, то сущность (essentia) человека
(какое бы ни придавали ей значение)
естественно считали связанной с этой
субстанцией: полагали, что субстанция человека
присуща Джону Томпсону и представляет
общую сущность Томпсона и Юлия Цезаря.
При такой точке зрения можно было
сказать, что разумность, входящая в сущность
человека, входит и в сущность Томпсона,
Но если «человек» обозначает просто
индивидуальных людей, представляя собой
только имя, придаваемое им вследствие
общности у них некоторых свойств, то
куда денется «сущность» Джона Томпсона?
Основную ошибку редко можно
изгнать из философии одной отдельной
победой. Заблуждение отступает медленно,
отстаивает каждую пядь земли и часто,
будучи выбито из позиции в открытом
поле, держится в какой-нибудь отдаленной
твердыне. Сущности (essentiae)
индивидуумов были лишенной содержания фикцией,
обязанной своим происхождением
ложному пониманию сущностей (essentiae)
классов; однако даже Локк, искоренивший это
основное заблуждение, не мог
освободиться от другого, порожденного первым. Он
различал двоякого рода сущности —
реальные и номинальные. Номинальными
сущностями он называл сущности классов
приблизительно в том смысле, в каком
употребляем этот термин мы. И третью
книгу его «Опыта» можно было бы признать
почти безукоризненным трактатом по
вопросу о соозначении имен, если бы только

Глава VI. Предложения чисто словесные
\ЪЪ
ее терминология не признавала так назы-
пасмых «отвлеченных идей». Это тем более
жалко, что такая неточность зависит
только от фразеологии и не стоит ни в какой
необходимой связи с идеями,
изложенными в этой бессмертной третьей книге3.
Но кроме номинальных, Локк признавал
еще реальные сущности, или сущности
индивидуальных предметов, которые он
считал причинами чувственных свойств этих
предметов. Мы не знаем, говорил он, что
они из себя представляют (такое
признание делало фикцию сравнительно
безвредной); но если бы мы знали это, то из одних
этих сущностей можно было бы вывести
чувственные свойства предметов так же,
как свойства треугольника выводятся из
его определения. Я буду иметь случай
вернуться к этой теории, когда буду говорить
о доказательстве и о тех условиях, при
которых одно свойство вещи можно
выводить и доказывать на основании
другого. Здесь достаточно будет упомянуть, что,
в согласии с этим определением, с
прогрессом физических наук реальную
сущность (essence) тел стали мало-помалу
понимать как нечто приблизительно
тождественное с их частичным,
корпускулярным строением; что теперь разумеют под
сущностью других бытии (entities), этого
я не берусь определить.
§ 4. Таким образом, эссенциальное
предложение имеет чисто словесный характер:
оно утверждает о вещи, называемой тем
или другим именем, лишь то, что
утверждается о ней уже самим фактом
называния ее этим именем; поэтому оно или
не дает никаких новых сведений, или же
дает их относительно имени, но не
относительно вещи. Напротив, неэссенци-
альные, или акцидентальные предложения
можно назвать «реальными
предложениями» — в противоположность эссенциаль-
ным, как «словесным» (или «вербальным»).
Реальные предложения сказывают о вещи
какой-нибудь факт, не обнимаемый
значением того имени, под каким она
фигурирует в предложении, или какой-нибудь
признак, не соозначаемый этим именем.
Таковы все предложения относительно
индивидуально обозначаемых предметов и все
общие и частные предложения, в которых
сказуемое соозначает тот или другой
признак, не соозначаемый подлежащим. Все
эти предложения вносят нечто новое в
наши знания, дают сведения, не
заключающиеся уже в самих именах, о которых
говорится в предложении. Когда мне говорят,
что все или хоть часть предметов,
обладающих известными свойствами или стоящих
в известных отношениях, имеют вместе с
тем некоторые другие качества или стоят
в каких-либо других отношениях, то из
такого предложения я узнаю новый для меня
факт, — факт, не входящий ни в известное
мне значение данного слова, ни в то, что
я знаю о существовании вещей,
соответствующих значению этого слова. Только
этого рода предложения дают знание
сами по себе, и только из них можно вывести
другие дающие знание предложения4.
Ничто, вероятно, не способствовало
в большей степени утверждению столь
давно господствующего мнения о
бесплодности школьной логики, нежели то
обстоятельство, что почти все примеры,
приводимые в учебниках логики для
пояснения учения о предложении и о силлогизме,
представляют из себя эссенциальные
предложения. Эти примеры брали
обыкновенно либо из ветвей, либо из главного ствола
того «древа сказывания», которое включает
в себя лишь то, что относится к сущности
вида: Отпе corpus est substantia, Отпе
animal est corpus, Omnis homo est corpus, Omnis
homo est animal, Omnis homo est rationalis
и т. д. Нет ничего удивительного, что
силлогистическое искусство должно было
казаться совершенно бесполезным в смысле
помощи правильному рассуждению;
профессиональные логики доказывали в своих
руководствах почти исключительно такие
предложения, с которыми без
доказательства соглашался всякий, как только
понимал значение входящих в них терминов,
и которые в отношении очевидности
стояли совершенно на одном уровне с
посылками, служившими для них основанием.
Поэтому я во всем настоящем сочинении
избегал употреблять в качестве примеров
эссенциальные предложения, за исключе-

134
Книга I. Имена и предложения
нием тех случаев, когда сама суть
поясняемого правила требовала как раз таких
предложений.
§ 5. Что касается предложений, дающих
новые сведения и утверждающих
относительно вещи нечто такое, что не
предполагается уже известным из ее имени, то
эти предложения — или, вернее, те из них,
которые по объему относятся к общим. —
можно рассматривать с двух точек зрения:
можно видеть в них или составные части
теоретической истины, или же заметки для
практического пользования. В
зависимости от того, с которой из этих точек зрения
будем мы рассматривать эти предложения,
их значение можно будет с удобством
выразить в одной из двух формул.
Согласно формуле, которой мы
пользовались до сих пор и которая
выражает значение предложения скорее как
части нашего теоретического знания,
предложение «все люди смертны» значит, что
признаки человека всегда сопровождаются
признаком смертности; предложение «ни
один человек — не бог» значит, что
признаки человека никогда не
сопровождаются признаками (или, по крайней мере,
всеми признаками), соозначаемыми словом
«бог». Если же предложение рассматривать
как заметку для практического
пользования, то мы должны найти другой способ
выразить то же самое содержание,
способ, который лучше указывал бы на ту
практическую функцию, какую
выполняет предложение. Практическое назначение
предложения — в том, чтобы указать или
напомнить нам, чего можем мы ожидать
в каждом отдельном случае, подходящем
под то утверждение, которое заключается
в предложении. С этой точки зрения,
предложение «все люди смертны» значит, что
признаки человека суть свидетельство,
знак смертности: это — указание,
благодаря которому становится очевидным
присутствие признака смертности. «Ни один
человек — не бог» значит, что
признаки человека суть свидетельство отсутствия
некоторых или всех признаков, которые
считаются принадлежащими богу, — знак
того, что, где встречаются первые, там мы
не должны надеяться встретить последних.
Обе эти формы выражения, в
сущности, равнозначны; только одна обращает
внимание преимущественно на то, что
значит данное предложение, а другая — на то,
каким образом им надо пользоваться.
Надо заметить, что в процесс
умозаключения (к которому мы перейдем в
ближайшем будущем) предложения входят не
как конечные результаты, а как средства
для установления других предложений. Мы
можем ожидать поэтому, что та
формулировка значения общего предложения, в
которой последнее рассматривается с
точки зрения его практического применения,
лучше выразит функцию предложений в
умозаключении. Согласно с этим, и в
учении об умозаключении оказывается почти
необходимым рассматривать предложение
как утверждение того, что один факт или
явление есть знак или свидетельство
другого факта или явления. С точки зрения
этого учения, лучше других не то
определение предложения, которое всего яснее
показывает, что такое предложение само
по себе, а то, которое всего определеннее
укажет нам, как привести данное
предложение в форму, удобную для перехода
от него к другим предложениям.

Глава VII
Природа классификации
и пять родов сказуемого (предикабилии)
§ I. Исследуя природу общих
предложении, мы останавливались гораздо менее,
чем это обыкновенно делают логики, на
понятиях о классе и классификации,
которые полагались в основу почти каждой
попытки дать философскую теорию общих
терминов и общих предложений с тех
самых пор, как утратило свое значение
реалистическое учение об общих субстанци-
их. Мы признали, что общие имена имеют
значение» совершенно независимо
оттого, служат ли они именами классов. Дей-
i тиительно, последнее обстоятельство не
существенно: для значения слова
совершенно безразлично, прилагается ли оно
ко многим предметам или же только к
одному, безразлично даже, существуют ли
иообще предметы, к которым его можно
приложить. Слово «бог» есть общий
термин как для христианина или еврея, так
и для политеиста; слова: «дракон»,
«крылатый конь», «химера», «сирена»,
«привидение» — все это такие же общие
термины, как если бы существовали реальные
предметы, соответствующие этим
названиям. Всякое имя, значение которого
слагается из признаков, потенциально есть на-
:шание неопределенного числа предметов.
Ист, однако, необходимости в том, чтобы
н действительности ему непременно
соответствовал вообще какой-либо предмет;
или же такой предмет может быть один,
и имя может быть названием только его
одного. Как скоро мы начинаем
употреблять то или другое имя для соозначения
известных признаков, вещи, обладающие
итими признаками, каково бы ни было их
число, уже тем самым, ipso facto, образуют
из себя класс. Но употребляя имя в
качестве сказуемого, мы сказываем лишь со-
означаемые им признаки, и тот факт, что
имя это принадлежит классу, во многих
случаях совершенно не имеет значения.
Хотя приложение сказуемого к тому
или другому имени и не предполагает
классификации и хотя теория имен и
предложений стала не яснее, а лишь запутаннее
после вторжения в нее понятия о
классификации, однако между классификацией
и употреблением общих имен существует
тесная связь. Вводя какое бы то ни
было общее имя, мы этим самым создаем
класс, если только существуют реальные
или воображаемые вещи, отвечающие
значению имени. Таким образом, классы
обязаны своим происхождением, по большей
части, общим именам. С другой стороны,
и общие имена также бывают иногда
обязаны своим существованием классам,
хотя подобные случаи сравнительно более
редки. Правда, общее (или, что одно и то
же, обладающее значением) имя
вводится большей частью потому, что нам надо
выразить то или другое содержание, что
мы нуждаемся в таком слове, при
помощи которого можно было бы приписывать
признаки, входящие в соозначение этого
имени. Но верно и то, что иногда имя
вводится ввиду того, что мы находим удобным
создать новый класс, что мы признаем
полезным для большей правильности нашей
умственной деятельности, чтобы известная
группа предметов мыслилась вместе.
Естествоиспытатель в целях своей
специальной науки находит основания
распределять животный или растительный мир на
те, а не на другие группы — и тогда ему
нужны названия, которые связали бы, так
сказать, каждую из его групп в одно
целое. Не надо, однако, думать, что значение
таких имен, раз они введены,
отличается в каком бы то ни было отношении от

136
Книга I. Имена и предложения
других соозначающих имен. Классы, ими
означаемые, как и всякие другие классы,
основаны на некоторых общих
признаках, и названия классов указывают здесь
просто на эти признаки и ни на что
больше. Названия классов и порядков у
Кювье: Plantigrades (стопоходные), Digitigrades
(пальцеходные) и проч. так же выражают
признаки, как если бы эти названия
предшествовали у него классификации
животных, а не представляли собой ее
результатов. Рассматриваемый случай отличается
единственно тем, что здесь главным
побуждением при введении имени служило
удобство классификации, тогда как в
других случаях имя вводится с целью
приложения в качестве сказуемого, а
образование класса, им означаемого, является лишь
косвенным следствием этого.
Изучение тех принципов, какими
нужно руководствоваться при классификации
как логическом процессе, помогающем
нахождению истины, может иметь место лишь
на дальнейшей ступени настоящего
исследования. Но о классификации, как о
результате и необходимом условии
употребления общих терминов, мы должны будем
сказать здесь, если не хотим оставить в
искалеченном и бесформенном виде теорию
общих имен и их употребления в качестве
сказуемых.
§ 2. Эта часть теории общих имен служит
предметом так называемого «учения о пре-
дикабилиях (родах сказуемого)»,
представляющих из себя ряд различений, которые
ведут свое начало от Аристотеля и его
последователя Порфирия и из которых
многие прочно укоренились в научном, а
некоторые даже и в обыденном языке. Преди-
кабилии выражают собой деление общих
имен на пять отделов, основанное
(вопреки обычным делениям) не на разнице в их
значении, т. е. в соозначаемых ими
признаках, а на различиях означаемых этими
именами классов. О всякой вещи можно
сказать одну из пяти разновидностей
названий классов:
genus, род вещи (yévoç),
species, вид вещи (et&oç),
differentia, (видовое) отличие вещи
(uiacpopà),
proprium, собственный признак вещи
(J&IOV),
accidens, случайный признак вещи
(aufißeßiQXoc;).
Надо заметить, что эти различия
выражают не то, чем является сказуемое по
своему собственному значению, но то
отношение, в каком оно стоит к тому
подлежащему, о котором оно сказывается в том или
другом отдельном случае. Нет имен,
которые обозначали бы исключительно роды;
нет имен, которые указывали бы
исключительно на виды или видовые отличия;
но одно и то же имя может быть отнесено
к тому или другому «роду сказуемых» —
в зависимости от того подлежащего, к
которому оно прилагается в данном случае.
Животное, например, есть род по
отношению к человеку или к Джону и вид по
отношению к субстанции, или существу.
Прямоугольный есть одно из видовых отличий
геометрического квадрата; но это же
свойство есть и один из случайных признаков
того стола, за которым я пишу. Слова: род,
вид и т.д. суть, таким образом,
относительные термины; это — названия,
придаваемые известным сказуемым для
выражения отношения, существующего
между ними и каким-либо данным
подлежащим. Отношение это основано, как мы
увидим, не на том, что сказуемое соозна-
чает, но на том, какой класс им означается
и какое место в данной классификации
этот класс занимает по отношению к тому
или иному подлежащему.
§ 3. Два из этих наименований — род и
вид — не только употребляются
натуралистами в техническом смысле, не вполне
совпадающем с их значением в
философии, но вошли и в обыденную речь, где
они имеют гораздо более широкое
значение, чем в естествознании, и в
философском употреблении. В этом обыденном
смысле «родом» и «видом» можно назвать
всякие два класса, из которых один
обнимает собой всю совокупность другого
и еще нечто сверх того: как, например,

Глава VII. Природа классификации и пять родов сказуемого (предикабилии) 137
♦животное» и «человек», «человек» и
«математик». «Животное» есть род, «человек» и
«зверь» — два его вида. Но этот род
можно разделить и на большее число видов,
как то: «человек», «лошадь», «собака» и т.д.
Двуногое животное можно также считать
родом, двумя видами которого будут
«человек» и «птица». Вкус есть род, видами
которого будут: «сладкий вкус», «кислый вкус»,
«соленый вкус» и т. д. Добродетель есть
род; «справедливость», «благоразумие»,
«мужество», «храбрость», «великодушие» и т.д.
- виды этого рода.
Всякий класс, являясь родом по
отношению к подклассам или видам, им
обнимаемым, сам может быть видом по
отношению к более обширному или, как
часто выражаются, «высшему» роду.
«Человек» есть вид по отношению к
«животному», но род по отношению к своему виду
«математик». «Животное» есть род,
разделяющийся на два вида — «человек» и «зверь»;
но в то же время «животное» есть вид,
образующий вместе с другим видом —
растением — род «организованное (или
живое) существо». «Двуногое существо» есть
род по отношению к «человеку» и «птице»,
но вид по отношению к высшему роду
«животное». «Вкус» есть род, разделяющийся на
виды, но вместе с тем вид рода
«ощущение». «Добродетель» — род по отношению
к «справедливости», «умеренности» и проч.
и в то же время один из видов рода
«душевное качество».
В этом обыденном смысле слова «род»
и «вид» перешли в разговорный язык. И
надо заметить, что в обиходной речи под
«родом» и «видом» разумеется не
название класса, но сам класс, притом, конечно,
не в смысле каждого отдельного
индивидуума класса, но в смысле всех
индивидуумов в совокупности, рассматриваемых как
одно собирательное целое; потому и имя
класса называется здесь не родом или
видом, а родовым или видовым именем. И
такой способ выражения вполне допустим.
Не представляет никакой важности также
и то, в котором именно из этих двух
смыслов будем мы употреблять означенные
слова, лишь бы мы везде его последовательно
проводили. Но если мы назовем «родом»
сам класс, то мы, конечно, уже не будем
иметь права говорить об употреблении
рода в качестве сказуемого. Мы сказываем
о «человеке» имя смертный, и можно
утверждать, что при этом мы сказываем то, что
оно выражает: а именно, признак
«смертности»; но никак и ни в каком смысле
нельзя сказывать о человека класса «смертный»,
так как мы сказываем о нем факт
принадлежности его к этому классу.
Схоластические логики употребляли
термины «род» и «вид» в более узком
смысле. Они не видели в каждом классе,
допускающем деление на другие классы,
рода, а в каждом классе, обнимаемом
более широким классом, — вида. «Животное»
они считали родом, «человека» и «зверя» —
соподчиненными видами этого рода;
напротив, двуногое животное они
признавали по отношению к человеку не родом,
а лишь собственным или случайным
признаком, так как, согласно их теории,
требовалось, чтобы род и вид выражали
собой сущность предмета. «Животное», по их
мнению, указывает на сущность человека,
«двуногое» — не указывает. В каждой
классификации один из классов они
признавали низшим видом (inflma species).
Таким низшим видом был у них, например,
человек. Всякие дальнейшие
подразделения, на какие можно было разбить
данный класс (напр., деление людей на
«белых», «чернокожих» и «краснокожих» или
на «духовных» и «светских»), они не
считали видами.
Мы видели, однако, в
предшествующей главе, что различие между
«сущностью» класса и признаками или
свойствами, не входящими в его сущность, —
различие, которое вызвало столь много
туманных умозрений и которому в прежнее
время придавали (а многие писатели и теперь
еще придают) столь таинственное
значение, — сводится просто к разнице между
теми признаками класса, которые
подразумеваются в значении имени класса, и
теми, которые в нем не подразумеваются.
Мы нашли, что в приложении к
отдельным индивидуумам слово «сущность»
имеет значение лишь в связи с
ниспровергнутыми учениями реалистов, и то, что схола-

138
Книга I. Имена и предложения
стики называли сущностью отдельной,
индивидуальной вещи, есть просто сущность
класса, к которому эту вещь чаще всего
относили.
Итак, существует ли, с такой точки
зрения, какая-нибудь разница, кроме этой
чисто словесной, между теми классами,
которые схоластики признавали родами и
видами, и теми, которым они отказывали
в этом наименовании? Будет ли ошибкой
объяснять некоторые из различий,
существующих между предметами,
принадлежностью их к различным классам или
разрядам {kinds), т. е. различиями в роде и
виде, а другие — лишь отличиями в
случайных признаках? Правы или неправы были
схоластики, давая некоторым из классов,
на какие можно распределить вещи,
название разрядов, а другие подразделения
признавая второстепенными,
основанными на отличиях сравнительно
поверхностного характера? Исследование покажет
далее, что схоластики имели кое-что в виду
при этом различении, и притом кое-что
важное. Но так как у них было лишь
неясное представление о той разнице,
которую они хотели отметить, то и их
фразеология — все эти «сущности (essentiae)»
и разные другие выражения, к которым
они прибегали, — была очень неточной.
§ 4. В логике имеет силу тот основной
принцип, что образование новых классов
может идти неограниченно далеко, пока
существует какая-либо (хотя бы самая
незначительная) разница, могущая лечь в
основу различения. Возьмем любой признак,
и если одни вещи обладают им, а другие
не обладают, то на нем можно основать
деление всех вещей на два класса; и мы
действительно так поступаем, когда
создаем имя, соозначающее этот признак.
Таким образом, число возможных классов
беспредельно, и в действительности
классов (как реальных, так и воображаемых
вещей) существует столько же, сколько есть
общих имен, как положительных, так и
отрицательных.
Но если мы обратимся к
какому-нибудь из составленных таким образом
классов: напр., к классу «животное» или
«растение», к классу «сера» или «фосфор», к классу
«белый» или «красный», и посмотрим,
какими особенностями индивидуумы,
обнимаемые данным классом, отличаются от
индивидуумов, не входящих в него, то мы
найдем, что в этом отношении одни
классы сильно отличаются от других. Одни
классы обнимают вещи, отличающиеся
такими особенностями, которые можно
перечислить, тогда как другие обладают столь
большим количеством признаков, что их
нельзя (да и незачем) всех перечислить,
нельзя даже надеяться узнать их во всей
их совокупности. В некоторых классах
мало или вовсе нет характеристических черт,
кроме тех, которые соозначаются самим
названием класса: белые вещи, например,
не имеют никаких общих свойств,
кроме белизны; а если даже такие свойства и
существуют, то они непременно так или
иначе зависят от белизны или связаны
с ней. Напротив, всех общих свойств
животных или растений, серы или фосфора
не могла исчерпать даже и целая сотня
поколений; и мы вовсе не предполагаем
этих свойств исчерпанными, а приступаем
к новым наблюдениям и опытам — в
полной уверенности, что откроем новые
свойства, никоим образом не заключающиеся
в свойствах, известных ранее. Между тем,
если бы кто-нибудь предложил
исследовать общие свойства всех вещей, имеющих
один и тот же цвет, одну и ту же форму
или один и тот же удельный вес, то
нелепость подобного предложения была бы
очевидна. И у нас нет никаких оснований
предполагать существование вообще
такого рода общих свойств, кроме тех,
которые, как можно показать, подразумеваются
уже в самой поставленной проблеме или
связаны с ней той или другой причинной
связью. Отсюда видно, что свойства,
которые мы полагаем в основу наших классов,
иногда исчерпывают все общие признаки
класса или в той или другой форме
подразумевают их; в других случаях, напротив,
мы отбираем немногие свойства не
просто из большого, но из неисчерпаемого
для нас числа их; и так как мы не знаем
пределов этого числа, то для нас оно
может считаться бесконечным.

Глава VII. Природа классификации и пять родов сказуемого (предикабилии) 139
Можно с полным правом сказать, что
од и" из этих видов классификации
вещей соответствует гораздо более
коренным различиям в них, чем другой. И
если бы кто-нибудь сказал, что одна
классификация создана природой, а другая
нами для нашего удобства, то это
выражение было бы справедливо, раз его смысл
не шел бы дальше следующего: в том
случае, когда то или другое внешнее отличие
между вещами (само по себе и не
имеющее, быть может, большого значения)
соответствует неизвестному для нас
числу других отличий не только в известных
уже свойствах вещей, но и в их еще не
открытых признаках, тогда необходимо
принять это отличие основанием для видового
различения; когда же, напротив, отличия
иосят лишь конечный и определенный
характер, подобно отличиям, обозначаемым
словами «черный», «белый» или «красный»,
то их можно игнорировать, если,
конечно, цель данной классификации не
требует особого внимания именно к этим
свойствам. Конечно, и в том и другом случае
отличия созданы природой, а признание
их основаниями для классификации и
наименования — опять-таки в обоих
случаях — есть акт человеческого ума. Но только
и первом случае, если бы мы не
обратили внимания на отличия первого рода, мы
не достигли бы целей языка и
классификации, тогда как в другом необходимость
обращать внимание на эти отличия зависит
от важности или неважности тех качеств,
из которых эти отличия состоят в каждом
отдельном случае.
И вот именно те классы, которые
отличаются неопределенным множеством
свойств, а не только немногими
определенными признаками, — классы, так
сказать, отделенные друг от друга
неизмеримой бездной, а не обыкновенным рвом, у
которого видно дно, — эти только классы и
признавали родами и видами логики
аристотелевской школы. Таким образом,
отличия лишь в одном или нескольких
определенных свойствах они рассматривали как
различия в случайных признаках вещей;
ио если тот или другой класс отличался от
остальных бесконечным рядом признаков
— как известных, так и неизвестных, то в
таком случае они признавали различие в
разряде и называли его существенным
отличием. Этот смысл сохранился и до сих
пор в числе популярных значений этого
неопределенного выражения.
Признавая, что схоластики имели
полное основание разграничивать эти два
разряда классов и классовых отличий, я не
только удержу само подразделение, но и
буду пользоваться для выражения его их же
языком. Согласно их терминологии,
ближайший (или низший) разряд, к
которому можно отнести данный индивидуум,
назывался «видом» по отношению к
этому последнему. Таким образом, про
Исаака Ньютона, например, надо сказать, что
он принадлежит к виду «человек».
Правда, в классе «человек» есть много
подклассов, к которым также принадлежит
Ньютон; таковы, например, «христианин»,
«англичанин», «математик». Но хотя все это
отдельные классы, тем не менее они не
будут, в нашем смысле термина, отдельными
«разрядами» (Kinds) людей. Христианин,
например, отличается, конечно, от других
человеческих существ, но отличается лишь
тем признаком, который выражается в
самом этом наименовании: а именно, верой
в христианское учение и всем прочим,
что этой верой обусловливается — или как
подразумеваемое в самом факте этой веры,
или как связанное с ней той или другой
причинною связью. И нам никогда не
пришло бы в голову исследовать, какие
свойства из числа не связанных с христианской
верой — в качестве ее причин или
следствий — общи всем христианам и
специально присущи им; между тем по
отношению ко всем людям физиологи постоянно
занимаются подобными исследованиями,
и вряд ли на этот вопрос будет когда-либо
дан исчерпывающий ответ. Таким образом,
«человека» мы можем назвать видом,
«христианина» же или «математика» не можем.
Заметим здесь, что все это совсем не
значит, будто не может существовать
различных разрядов, или логических видов,
«человека». Расы, темпераменты, два пола
и даже возрасты могут послужить
видовыми отличиями для «разрядов» в нашем

140
Книга I. Имена и предложения
смысле этого слова. Я не хочу этим сказать,
что все эти отличия на самом деле
могут исполнить такую функцию: уже теперь
физиология почти доказала, что отличия,
действительно существующие между
расами, полами и проч., суть следствия,
вытекающие по законам природы из
сравнительно небольшого числа первоначальных
отличий, которые можно точно определить
и которые, как говорится, объясняют
собой все остальное. Если же дело обстоит
так, то здесь нет отличий в разряде —
отличий более значительных, чем разница,
например, между христианином, евреем,
мусульманином и язычником, которая
тоже влечет за собой много последствий.
Таким образом, за действительные разряды
часто принимались такие классы, которые
впоследствии приходилось не считать
разрядами. Но если бы оказалось, что
указанные отличия нельзя объяснить таким
образом, то «кавказец», «монгол», «негр»
и проч. были бы действительно особыми
разрядами человеческих существ и
имели бы право фигурировать в качестве
видов у логика. Надо, однако, заметить, что
такое употребление термина «вид» не
тождественно с тем, как он употребляется у
натуралистов. Дело в том, что (как уже было
замечено) слово «вид» в логике и в
естественной истории имеет различные
значения. Натуралист обыкновенно не
относит организованные существа к разным
видам, раз предполагается, что они
происходят от одного и того же корня. Но
такой смысл придан слову «вид» лишь
искусственно, в специальных целях отдельной
науки. Для логика, если негр и белый
человек отличаются друг от друга так же
(хотя бы и в меньшей степени), как лошадь
и верблюд, т. е. если различия между
ними неисчерпаемы и не могут быть сведены
к какой-нибудь общей причине, — это
будут два различных вида, независимо от
того, происходят они от общих предков или
нет. Но если их отличия можно все
объяснить климатом и обычаями, либо одним
или немногими специфическими
различиями в строении, то, с точки зрения логика,
они не будут представлять из себя двух
отдельных видов.
Когда установлен тот ближайший
разряд (infima species), к которому
принадлежит индивидуум, то свойства, общие этому
разряду, необходимо будут обнимать и всю
совокупность общих свойств всякого
другого действительно существующего
разряда, к которому данный индивидуум можно
отнести. Возьмем, например, индивидуума
«Сократа» и ближайший разряд —
«человек». «Живое существо» есть также
действительный разряд и также включает в себя
«Сократа»; но раз «живое существо» в то же
время включает и «человека», иными
словами, раз все люди суть живые существа, то
свойства, общие животным, образуют
просто часть общих свойств подкласса
«человек». И если бы был какой-либо класс,
который обнимал бы «Сократа», но не обнимал
«человека», то этот класс не был бы
действительным разрядом. Возьмем,
например, класс курносый; этот класс содержит
в себе Сократа, не обнимая вместе с тем
всех людей. Чтобы определить, есть ли это
действительный разряд, мы должны задать
себе следующий вопрос: есть ли у всех
курносых живых существ сверх того, что
содержится в приплюснутости их носов, еще
какие-либо общие свойства, кроме тех,
которые общи всем без исключения живым
существам? Если бы такие свойства
существовали, если бы приплюснутый нос был
признаком или указанием
неопределенного числа других особенностей, не
выводимых по какому-нибудь закону из
этого признака, то мы могли бы из класса
«человек» выделить другой класс
«курносый человек» — класс, который, согласно
с нашим определением, был бы разрядом.
Но если бы мы могли сделать это, то класс
«человек» не был бы ближайшим
разрядом, каковым мы его признали. Таким
образом, свойства ближайшего разряда
обнимают собой как известные, так и
неизвестные свойства всех других разрядов,
в которым принадлежит индивидуум; а это
именно мы и имели в виду доказать.
Отсюда следует, что всякий другой разряд,
который можно «сказывать» относительно
индивидуума, будет по отношению к
ближайшему разряду родом, что согласуется
и с обыденным значением терминов «род»

Глава VII. Природа классификации и пять родов сказуемого (предикабилии) 141
и «вид»; иными словами, это будет более
широкий класс, обнимающий ближайший
разряд и нечто кроме того.
Теперь мы можем установить
логическое значение указанных терминов.
Всякий класс, представляющий собой
действительный разряд, т. е. отличающийся от всех
других классов неопределенным
множеством свойств, не выводимых одно из
другого, есть или род, или вид. Разряд,
который нельзя разделить на другие разряды,
не может быть родом, так как он не
заключает в себе видов; но сам он есть вид как
по отношению к индивидуумам, им
обнимаемым, так и по отношению к родам, в
состав которых он входит (species praedica-
bilis и species subjicibilis). Всякий же разряд,
допускающий деление на действительные
разряды (как «животное» на
«млекопитающих», «птиц», «рыб» и т.д., или «птица» — на
различные виды птиц), есть род по
отношению ко всему, что входит в него, и вид —
по отношению ко всем родам, в какие он
сам входит. На этом мы можем кончить на-
стоящуио часть нашего исследования и
перейти к трем остальным предикабилиям:
видовому отличию, собственному
признаку и случайному признаку.
§ 5. Начнем с видового отличия
(differentia). Это выражение соотносительно со
словами «род» и «вид» и, как это все признают,
обозначает признак, отличающий данный
вид от всякого другого вида того же рода.
Такое определение совершенно ясно; но
можно еще задать вопрос, какой из
отличительных признаков обозначается этим
названием. Ведь мы видели, что всякий
«разряд» (а вид необходимо должен быть
разрядом) отличается от других разрядов не
одним каким-либо признаком, а
неопределенным количеством их. «Человек»,
например, есть вид рода «животное»; «разумный»
(или «разумность», так как здесь не имеет
значения, будем ли мы пользоваться
отвлеченными или конкретными именами)
логики обыкновенно признают видовым
отличием «человека» и, несомненно, этот
признак может служит для целей
различения; но иногда человека называли еще
«животным, варящим пищу», так как он —
действительно единственное животное,
которое варит себе еду. Таким образом,
существует другой признак, отличающий вид
«человек» от других видов того же рода.
Может ли и этот признак служить
видовым отличием? Последователи Аристотеля
отвечают на этот вопрос отрицательно, так
как, по их учению, видовое отличие,
подобно роду и виду, должно относиться к
сущности (essentia) подлежащего.
Здесь мы теряем даже и ту тень
смысла, основанного на природе самих вещей,
какую еще можно было предположить в
слове «сущность» тогда, когда говорили,
что род и вид должны принадлежать к
сущности вещи. Не может быть сомнения, что
схоластики, говоря о сущностях вещей в
противоположность их случайным
признакам, имели смутное представление о
разнице между такими отличиями, которые
устанавливают разряды, и отличиями, не
образующими разрядов; они хотели
отметить, что роды и виды должны быть
разрядами. Их понятие о сущности вещи было
смутным понятием о чем-то таком, что
делает вещь тем, что она есть, что относит
ее к тому разряду, в который она входит,
что придает ей все те разнообразные
признаки, какие отличают ее разряд. Но когда
вопрос исследовали ближе, никто не мог
определить, что именно придает вещи все
эти признаки и даже существует ли что-
нибудь, придающее их ей. Однако логики,
не желая признать этого факта и не
будучи в состоянии открыть, что именно
делает вещь тем, что она есть, взяли
просто то, вследствие чего ей дано было ее
наименование. Из бесчисленных,
известных и неизвестных свойств, общих классу
«человек», только часть, и притом,
разумеется, очень небольшая, вошла в соозна-
чение названия этого класса; однако эти
немногие свойства были отмечены среди
остальных — конечно, или благодаря тому,
что они более бросались в глаза, или же
вследствие того, что им придавали
особенно важное значение. За эти-то
свойства, соозначаемые названиями, и
ухватились логики, назвав их «сущностью вида».
Но они не остановились и на этом: они
признали сущность «низшего вида» (infima

142
Книга I. Имена и предложения
species) сущностью отдельного
индивидуума, так как у них существовало правило,
что вид содержит «всю сущность» вещи.
В метафизике, где вообще обильно
плодятся заблуждения, коренящиеся в
несовершенстве языка, нет более яркого
примера подобного рода заблуждений.
Именно этим объясняется тот факт, что
разумность признали видовым отличием класса
«человек»: этот признак входил в соозначе-
ние данного имени; напротив,
свойственное одному человеку приготовление пищи
было отнесено к классу случайных свойств,
так как этот признак не соозначался
именем «человек».
Таким образом, различие между
видовым отличием, собственным и случайным
признаками основывается не на природе
вещей, а на соозначении имен, и
именно на это последнее должны мы обратить
свое внимание, если хотим найти, в чем
это различие заключается.
Из того факта, что род обнимает
собой вид, другими словами, что род
означает более, чем вид, или может «сказываться»
о большем числе индивидуумов, следует,
что вид должен соозначать более,
нежели род. Он должен соозначать все
признаки, соозначаемые родом (так как иначе
не было бы никакой гарантии в том, что
он не означает индивидуумов, не
входящих в род) и нечто сверх того (иначе он
обнимал бы собой род во всей его
совокупности). «Животное» означает всех
индивидуумов, которых означает слово
«человек», и кроме того — многих других.
«Человек», следовательно, должен
соозначать все, что соозначает «животное», так
как иначе могли бы существовать люди,
которые не были бы животными; и вместе
с тем, это слово должно соозначать нечто
большее, чем то, что соозначает
«животное»: иначе все животные были бы людьми.
Этот излишек соозначения — те признаки,
которые вид соозначает сверх и помимо
того, что соозначает род, — и есть
видовое отличие: иначе говоря (то же самое
в других словах), видовое отличие есть то,
что надо прибавить к соозначению рода
для того, чтобы получить полное соозна-
чение вида.
Слово «человек», например, кроме
того, что обще его соозначению с соозна-
чением слова «животное», соозначает еще
разумность и — по крайней мере,
некоторое — приближение к той внешней форме,
которая всем нам известна и которую мы
просто называем «человеческой», так как
для нее, самой по себе, в языке нет
особого названия. Таким образом, видовое
отличие «человека» по отношению к роду
«животное» заключается в этой внешней
форме и в обладании разумом. Логики
школы Аристотеля оставляли только обладание
разумом, опуская внешнюю форму. Но
настаивая на этом, они должны были бы
признать людьми и гуигнгнмов. Такого
вопроса они никогда не поднимали, и им
никогда не приходилось решать, каким образом
подобный случай должен был бы повлиять
на их понятие о принадлежности к
сущности, или о «существенности» (essentialitas)
этого признака. Как бы то ни было, они
довольствовались тем, что брали такую часть
видового отличия, какой было достаточно,
чтобы отличить данный вид от всех
других существующих вещей, хотя, поступая
таким образом, они не могли, конечно,
исчерпать всего соозначения имен.
§ 6. Чтобы понятие о видовом отличии
не получало слишком узкого смысла,
необходимо будет заметить здесь, что вид,
даже по отношению к одному и тому же
роду, имеет не всегда одно и то же
видовое отличие, а различные — в
зависимости от того принципа и той цели, какие
имеют в виду при каждой данной
классификации. Так, натуралист, обозревая
различные породы животных, избирает для
них классификацию, наиболее согласную
с тем порядком, в каком он хотел бы, чтобы
они представлялись нам в целях зоологии.
Исходя из этого соображения, он может,
например, найти целесообразным, чтобы
одним из основных делений было у
него деление животных на теплокровных и
холоднокровных; или же на дышащих
легкими и дышащих жабрами; или на
плотоядных и плодоядных (иначе травоядных),
или на ступающих всей подошвой и
ступающих на одни пальцы — различие, на

Глава VII. Природа классификации и пять родов сказуемого (предикабилии) 143
котором основаны два семейства Кювье.
Этим самым натуралист создает такое же
количество новых классов. Но это совсем
не такие классы, к которым животный
индивидуум принадлежит, так сказать,
естественно и самопроизвольно, и мы никогда
бы не подумали отводить им столь видного
места в нашем распределении животного
царства, если бы не преследовали
заранее поставленной цели научного удобства,
Свобода наша в этом деле не имеет границ.
В приведенных нами примерах
большинство классов суть действительные
разряды, так как каждая из особенностей
служит здесь показателем множества свойств,
принадлежащих тому классу, который она
характеризует. Но даже если бы дело
обстояло иначе, — если бы все другие
свойства этих классов можно было
каким-нибудь образом вывести из той особенности,
на которой основан каждый из этих
классов, — то и тогда натуралист был бы вправе
основать на них свои главные
подразделения, если бы эти производные свойства
имели первостепенное значение для его
целей.
Если, таким образом, практические
удобства служат достаточным оправданием
для нас в том случае, когда наши основные
разграничения не совпадают ни с каким
различием по «разряду», когда мы
создаем, следовательно, роды и виды в
обыденном смысле, вовсе не представляющие
собой родов и видов в строгом смысле этих
слов, — то тем более, à fortiori, должны
мы быть вправе отмечать различия при
помощи тех свойств, на какие наиболее
насгоятельно указывают нам соображения
практического удобства в том случае, когда
наши роды и виды суть действительные
разряды. Если мы выделим тот или другой
вид из данного рода (например, вид
«человек» из рода «животное»), сознательно
имея в виду, что, применяя имя «человек»,
мы станем руководиться признаком
разумности, то «разумность» будет видовым
отличием вида «человек». Но натуралист,
в целях своей специальной науки, может
выделить из рода «животное» тот же
самый вид «человек» также и с намерением
отличить человека от всех других видов
животных не разумностью, а обладанием
«четырьмя резцами в каждой челюсти,
одиночными клыками и вертикальным
положением тела». Очевидно, что для
натуралиста слово «человек» соозначает уже не
разумность, а эти три свойства, так как в
значение слова необходимо должно входить,
конечно, то, что мы имели в виду,
придавая предмету данное наименование. Мы
можем установить таким образом, как
правило, что, когда мы имеем род и вид,
выделяющийся из этого рода определенным
видовым отличием, то название этого вида
должно быть соозначающим, и оно
должно соозначать это видовое отличие.
Однако соозначение его может носить и
специальный характер; оно может не входить
в значение термина в его обычном
употреблении, а придаваться ему лишь тогда,
когда он служит техническим термином
в том или другом искусстве, в той или
другой науке. Слово «человек» в
обыкновенном употреблении соозначает разумность
и известную внешнюю форму, но оно не
соозначает числа и свойств зубов; в
системе же Линнея оно соозначает как раз число
резцов и клыков и не соозначает ни
разумности, ни какой-либо внешней
формы. Таким образом, слово человек имеет
два различных значения, хотя оно не
признается обыкновенно двусмысленным, так
как в том и другом случае оно означает
одних и тех же индивидуумов. Но
можно представить себе и такой случай, когда
эта двусмысленность окажется очевидной:
представим себе только, что найдена новая
порода животных, отличающаяся
отмеченными Линнеем тремя
характеристическими чертами, но не имеющая ни
разумности, ни человеческого облика. В
обыкновенной речи подобных животных нельзя
было бы назвать людьми, но в
естественной истории их должны будут назвать
«людьми» те (если таковые лица окажутся),
кто придерживается Линнеевой
классификации. Тогда возник бы, конечно, вопрос
о том, продолжать ли употреблять слово
«человек» в двух смыслах или же
отвергнуть Линнееву классификацию, а вместе
с ней отказаться и от технического
значения этого термина.

144
Книга I. Имена и предложения
Только что указанным путем могут
приобретать специальное или техническое
значение и такие имена, которые в других
случаях не имеют соозначения. Так,
слово «белизна», как мы уже не раз отмечали,
не соозначает ничего, — оно просто
означает признак, соответствующий
известному ощущению; но если мы
классифицируем цвета и хотим оправдать или хотя бы
просто установить то особое место, какое
мы приписываем в нашей схеме белизне,
то мы можем определить ее как «цвет,
производимый смешением всех простых
лучей»; и это обстоятельство, совсем не
входящее в обычное значение слова
«белизна» и ставшее известным лишь благодаря
позднейшим научным исследованиям,
составит тем не менее в специальном очерке
или трактате часть значения этого слова и
станет видовым отличием данного вида *.
Таким образом, видовое отличие,
differentia, вида может быть определено как
та часть соозначения видового названия
(в его обычном или же в его специальном
и техническом значении), которая
отличает данный вид от всех других видов того
рода, к какому мы относим этот вид в
каждом отдельном случае.
§ 7. Когда установлены понятия о роде,
виде и видовом отличии, нам нетрудно
будет составить себе ясное представление
о различии между двумя остальными пре-
дикабилиями, а также между ними обеими
и тремя первыми.
По терминологии схоластиков, род и
видовое отличие относятся к сущности
подлежащего; это, как мы видим, значит
на самом деле то, что свойства,
обозначаемые именем рода, и свойства,
обозначаемые видовым отличием, составляют
части соозначения имени, означающего вид.
Собственный и случайный признаки,
напротив, не входят в сущность вида,
сказываются о нем лишь случайно (ащиден-
тально). И тот и другой признаки суть
«случайности» — в том широком смысле
этого слова, в каком «случайность вещи»
противополагается ее «сущности», хотя в
учении о предикабилиях «случайным
признаком» называется лишь один вид
случайности, «собственный» же признак
рассматривается особо. Собственный признак,
говорят схоластики, сказывается о вещи,
правда, случайно, но необходимо; он
обозначает признак, который, действительно,
не составляег части сущности, но который
вытекает из сущности, является ее
следствием и таким образом неразрывно
связан с видом. Таковы, например, различные
свойства треугольника, которые, не входя
в его определение, тем не менее
необходимо должны быть присущи всему тому, что
подходит под это определение. Случайный
признак, напротив, совсем не имеет связи
с сущностью; он может быть и не быть,
причем вид останется все-таки тем, чем
он был ранее. Если бы вид мог
существовать без своих собственных признаков, это
значило бы, что он может существовать без
того, чему эти «собственные» признаки
необходимо сопутствуют, — следовательно,
без своей сущности, без того, что делает
его видом. Но случайный признак — все
равно, отделим ли он от вида в
действительном опыте или нет, — можно
предположить отделенным от него, без
необходимости предполагать какое-либо другое
изменение или, по крайней мере, без
того, чтобы изменилось какое-либо из
существенных свойств вида, так как с ними
случайный признак не имеет никакой связи.
Отсюда следует, что «собственный»
признак вида можно определить так: это —
всякий признак, который принадлежит
всем отдельным вещам, входящим в вид,
и который, хотя он и не соозначается
видовым названием (в обыденном ли смысле
этого последнего, если данная
классификация служит для обыденных целей, или
в специальном, если она задается
какими-либо специальными целями), вытекает
тем не менее из того или другого
признака, соозначаемого этим названием в его
обыденном или специальном смысле.
Признак может вытекать из другого
признака двояким путем, почему
существует и два разряда собственных признаков.
Он может вытекать так, как заключение
вытекает из посылок, или же так, как
следствие вытекает из причины. Так, например,
признак «равенства противоположных сто-

Глава VII. Природа классификации и пять родов сказуемого (предикабилии) 145
рон», не находящийся в числе признаков,
соозначаемых словом «параллелограмм»,
тем не менее вытекает из них: а именно из
того, что противоположные стороны
параллелограмма суть прямые и
параллельные линии, и из того, что число сторон его
равно четырем. Таким образом, признак
«равенства противоположных сторон» есть
собственный признак класса
«параллелограмм», и притом собственный признак
первого разряда, вытекающий из
соозначаемых признаков путем доказательства.
Признак «способность понимать язык» есть
собственный признак вида «человек», так
как, хотя он и не соозначается этим
словом, он вытекает из признака, им соозна-
чаемого: а именно, из признака
«разумности». Это — собственный признак
второго вида: он вытекает путем причинной
зависимости. Каким образом одно свойство
вещи вытекает или может быть выведено
из другого, при каких условиях это
возможно и каков точный смысл такого
способа выражения, — этими вопросами мы
будем заниматься в двух следующих
Книгах. Здесь будет достаточно сказать, что —
все равно, вытекает ли данный признак
путем доказательства или же путем
причинной зависимости, — он вытекает
необходимо, т. е. если бы он не вытекал, то это
шло бы в разрез с одним из тех законов,
на которых, как мы признаем, основано
устройство наших мыслительных
способностей или всей Вселенной.
§ 8. К последнему роду сказуемых, к
случайным признакам, относятся все те
признаки вещи, которые не входят в значение
имени (в его обыденном или техническом
смысле) и, насколько мы знаем, не стоят
ни в какой необходимой связи с
признаками, в нее входящими. Среди них
различают обыкновенно «отделимые» и
«неотделимые» случайные признаки.
«Неотделимые» случайные признаки суть такие,
которые — хотя мы не знаем о наличии какой-
либо связи между ними и признаками,
обусловливающими существование вида, и
хотя поэтому, насколько нам известно, они
могли бы существовать, не делая имени
неприложимым к данному виду и не
превращая его в другой, — которые, тем не
менее, никогда в действительности не
отсутствуют у вида. В сжатой форме это
можно выразить так: «неотделимые случайные
признаки суть свойства, общие всему виду,
но не необходимые для него». Так,
«чернота» есть признак ворона и, насколько
мы знаем, признак, всегда присущий
этому виду. Но если бы нам случилось открыть
породу белых птиц, в других отношениях
похожих на воронов, то мы не сказали бы:
«это не ворон», а сказали бы: «это белые
вороны». Слово «ворон» не соозначает,
таким образом, черноты; точно так же
«черноту» нельзя вывести ни из одного
признака, соозначаемого этим словом в
обыкновенном ли его употреблении или в
качестве специального термина, и поэтому
мы не только можем представить себе
белого ворона, но у нас даже нет никакого
основания предполагать, что такого
животного не существует. Однако, так как до сих
пор встречались лишь черные вороны, то
«чернота» (при настоящем состоянии
наших знаний) представляет из себя, хотя
и случайный, но «неотделимый» признак
вида «ворон».
«Отделимые» случайные признаки —
это такие, которые в действительности
иногда отсутствуют у вида, которые для вида
не только не необходимы, но даже не
всеобщи. Это — признаки, присущие не
всякому индивидууму данного вида, а лишь
некоторым из них; а если и всем, то не во
всякое время. Так, цвет кожи европейца есть
один из отделимых случайных признаков
вида «человека», так как он не общ всем
человеческим созданиям. «Быть рожденным»
есть также (говоря в логическом смысле)
отделимый случайный признак вида
«человек», так как, будучи признаком всех
человеческих существ, он бывает таковым лишь
в одно известное время. Тем более
справедливо это относительно тех признаков,
которые не постоянны даже для одного и
того же индивидуума, как «находиться в том
или другом месте», «чувствовать жару или
холод», «сидеть» или «ходить»; все это —
отделимые случайные признаки.

Глава VIII
Определение
§ 1. Нам остается рассмотреть здесь еще
одну необходимую составную часть
теории имен и предложений — учение об
определении. Ввиду того что определения
представляются наиболее важными из
предложений, которые мы назвали «чисто
словесными», мы уже останавливали на них
внимание читателей в главе шестой. Но
более полный разбор их был отложен до
настоящего места, так как процесс
определения настолько тесно связан с
классификацией, что исследование его не может
принести большой пользы, пока у нас нет
некоторого представления о природе
классификации.
Самое простое и наиболее точное
понятие об определении таково: это
предложение, раскрывающее содержание или
смысл слова, т. е. то значение, какое это
слово имеет в обыденной речи, или же
то, какое стремится придать ему
говорящий или пишущий для своих специальных
целей.
Так как определение есть
предложение, выясняющее значение того или
другого слова, то слова, не имеющие
значения, не подлежат и определению. Нельзя
потому определять собственные имена. Раз
собственное имя есть просто отметка,
налагаемая на индивидуальный предмет и
характеризующаяся тем, что у нее нет
значения, то нельзя, конечно, и раскрывать
значения такого имени. Собственным
именем можно только указать (а еще удобнее
это сделать при помощи пальца), на какой
именно единичный предмет эта отметка
положена или на какой имелось в виду
положить ее.
Мы не дадим определения «Джона Том-
сона», если скажем, что это — «сын
генерала Томсона», так как имя «Джон Томсон»
вовсе не выражает этого факта. Не будет
определением «Джона Томсона» и
утверждение, что это — «человек, переходящий
в настоящую минуту через улицу». Такие
предложения могут поставить нас в
известность, которому именно из видимых
в настоящий момент людей данное имя
принадлежит, но то же самое можно
сделать и еще яснее, показав прямо на этого
человека; однако такого показывания
никогда не считали «определением».
Что касается соозначающих имен, то
их смысл, как мы уже часто указывали,
заключается в их соозначении; поэтому
определение соозначающего имени есть
предложение, раскрывающее или
излагающее его соозначение. Такое раскрытие
может быть произведено прямым или
косвенным путем. Прямым способом раскрытия
соозначения было бы предложение такого,
например, рода: «человек» (или какое бы
то ни было другое слово) есть имя, со-
означающее такие-то и такие-то признаки;
или же: «человек» есть имя, которое,
будучи сказываемо об известной вещи,
обозначает наличие у нее таких-то и таких-
то признаков. Или в другом виде: «человек
есть все, что обладает такими-то и
такими-то признаками»; «человек есть всякая
вещь, обладающая телесностью,
организацией, жизнью, разумностью и известными
особенностями внешней формы».
Последняя форма определения всех
точнее и наименее двусмысленна, но она
недостаточно кратка и, сверх того, носит
слишком специальный характер, чтобы ее
употреблять в обыденной речи. Более
обычный способ раскрытия соозначения
имени состоит в том, что об имени сказывают
другое имя или несколько имен с
определенным значением, соозначающих ту же
самую совокупность признаков. При этом
об имени, которое предполагается
определить, сказывается либо просто другое
соозначающее имя, вполне равнозначное

Глава VIII. Определение
147
первому, как, напр.: «человек есть
человеческое существо»; обыкновенно такие
предложения совсем не считают
определениями. Иногда же об имени сказываются два
или более соозначающих имени, которые
и образуют своей совокупностью полное
соозначение определяемого имени. В этом
последнем случае опять можно либо
составить определение из такого же количества
соозначающих имен, сколько у данного
объекта признаков, причем каждый
признак будет соозначаться особым именем
(как, например, «человек есть телесное,
организованное, одушевленное, разумное
существо, имеющее такую-то форму»),
либо можно употребить имена, соозначаю-
щие несколько признаков одновременно
(напр., «человек есть разумное животное,
имеющее такую-то форму»).
Согласно этому взгляду, определение
имени есть сумма всех эссенциальных, или
существенных предложений, какие
можно составить относительно данного
имени. В определение, если оно полно,
входят все предложения, истинность которых
подразумевается в данном имени и
которые приходят нам на ум, как только мы
услышим это имя; и все эти предложения
можно вывести из определения без
помощи каких бы то ни было других посылок —
все равно, выражены ли в определении
признаки двумя или тремя словами или
большим количеством их. Не без
основания поэтому Кондильяк и другие писатели
утверждали, что определение есть анализ.
Делать анализ значит разлагать сложное
целое на те элементы, из которых оно
состоит; это именно мы и делаем, заменяя
одно слово, соозначающее сразу целый ряд
признаков, двумя или более словами, со-
означающими те же признаки, только
взятые поодиночке или меньшими группами.
§ 2. Отсюда, однако, естественно
возникает вопрос, каким образом можно
определить имя, соозначающее только один
признак: например, слово «белый», которое
не соозначает ничего, кроме белизны, или
«разумный», которое соозначает только
обладание разумом. Можно было бы думать,
что значение подобных имен подлежит
раскрытию лишь двумя путями: или при
помощи равнозначного им термина, если
таковой существует, или же тем «прямым»
способом, о котором мы уже упоминали
выше, — «белый есть название,
соозначающее признак белизны». Посмотрим,
однако, нельзя ли далее проанализировать
значение такого имени, разложив и его
на отдельные части. Оставляя в настоящее
время этот вопрос открытым по
отношению к слову белый, мы, очевидно, можем
значение слова разумный объяснить
несколько глубже, чем как оно объясняется
в предложении «разумное есть то, что
обладает признаком разума», так как признак
разума сам допускает определение. И здесь
нам надо обратить внимание на
определение признаков, или, лучше сказать,
названий признаков, т. е. отвлеченных имен.
Что касается таких названий
признаков, которые имеют соозначение и
выражают признаки этих признаков, то здесь
не может быть никакого затруднения:
подобно другим соозначающим именам, они
определяются посредством раскрытия их
соозначения. Так, слово порок можно
определить как «качество, имеющее
последствием нечто дурное или неприличное».
Иногда, далее, определяемый атрибут состоит
не из одного признака, а из нескольких:
в таком случае нам останется лишь
соединить имена всех этих признаков, —
и мы получим определение того имени,
которым обозначаются все они в
совокупности. Определение это будет в точности
согласоваться с определением
соответствующего конкретного имени.
Действительно, так как конкретное имя мы
определяем, перечисляя соозначаемые им
признаки, и так как эти же признаки
образуют и полное значение
соответствующего отвлеченного имени, то один и тот же
перечень признаков будет служить
определением обоих имен — и конкретного,
и отвлеченного. Так, если человеческое
существо определяется как «существо
телесное, живое, разумное, имеющее такую-то
внешнюю форму», то определением
человечности будет «телесность и животная
жизнь в связи с разумностью и
определенной внешней формой».

148
Книга I. Имена и предложения
С другой стороны, иногда отвлеченное
имя выражает не совокупность признаков,
а лишь один признак. Мы должны помнить,
что всякий признак основан на каком-либо
факте или явлении; и из этого факта или
явления, и только из него одного, и
вытекает значение имени. К этому-то факту
или явлению, которое в одной из
предыдущих глав мы называли «основанием
признака», мы и должны прибегнуть для
определения нашего имени. И если основанием
признака служит явление более или менее
сложное, состоящее из многих различных
частей, сосуществующих или следующих
друг за другом, то для того чтобы
получить определение такого признака, мы
должны разложить явление на эти части.
Красноречие, например, есть имя одного
только признака; но этот признак
основан на сложных внешних явлениях,
вытекающих из действий того лица, которому
мы этот признак приписываем; разлагая
такую причинную связь на ее составные
части: причину и следствие, мы получаем
определение красноречия как
«способности влиять на чувства при помощи устного
слова или письменности».
Таким образом, и конкретные, и
отвлеченные имена допускают определение,
раз мы можем проанализировать или
разложить на составные части тот признак
или тот ряд признаков, который составляет
значение как конкретного, так и
соответствующего ему отвлеченного имени. При
этом, если мы имеем дело с рядом
признаков, то мы перечисляем их, а если с одним
лишь признаком, то расчленяем служащий
основанием признака факт или явление
(безразлично, относится ли оно к области
внешнего восприятия или же к области
внутреннего сознания). Далее, если даже
факт есть одно из наших простых
чувствований или состояний сознания и потому
не подлежит анализу, то и тогда имена как
предмета, так и признака все-таки
допускают еще определение или, вернее,
допускали бы его, если бы все наши простые
чувства имели названия. Белизну можно
определить как свойство или способность
возбуждать ощущение белого. Белый предмет
можно определить, как предмет,
возбуждающий ощущение белого. Единственные
имена, которые не подлежат определению
(так как их значение не допускает
анализа), это имена самих простых
чувствований. Эти имена находятся в таком же
положении, как и имена собственные.
Правда, они не лишены значения, подобно
последним, так как слова ощущение белого
обозначают, что ощущение, мной так
называемое, сходно с другими ощущениями,
которые, как я помню, я имел раньше и
которые я называл этим именем. Но так как
для напоминания этих прежних
ощущений у нас есть опять же только
определяемое слово или же какое-либо другое,
которое, будучи вполне с ним однозначаще,
в такой же степени, как и оно, нуждается
в определении, — то раскрыть значение
этого класса имен словами нельзя:
приходится обращаться прямо к личному опыту
того, с кем мы имеем дело.
§ 3. Установив то, что мне
представляется верным понятием об определении, я
перехожу к разбору некоторых
философских мнений и популярных представлений
по этому вопросу, более или менее
противоречащих такому понятию.
Единственным вполне правильным
(адекватным) определением имени, как
уже было замечено, будет такое, которое
излагает факты, входящие в значение
этого имени, и притом все такие факты. Но
большинство людей ставит цель
определения не так широко; от определения
требуют лишь того, чтобы оно служило
руководством для правильного употребления
термина, чтобы оно предохраняло
против применения слова несогласно с его
обычно принятым употреблением.
Согласно этому воззрению, определением
термина может быть все, что будет правильно
указывать на означение этого термина,
хотя бы такое определение не обнимало не
только всей совокупности, но иногда, быть
может, даже и части того, что он соозна-
чает. Этот взгляд порождает двоякого
рода несовершенные, или ненаучные
определения: во-первых, определения по
сущности («эссенциальные»), но неполные, и, во-
вторых, определения по случайным при-

Глава VIII. Определение
149
знакам («акцидентальные»), или описания.
В первом случае соозначающее имя
определяется при помощи одной лишь части
своего соозначения, а во втором — при
помощи чего-либо такого, что в его со-
означение совсем не входит.
Примером первого рода
несовершенных определений может служить
следующее предложение: «человек есть разумное
животное». Такое предложение нельзя
считать полным определением слова
«человек», потому что (как было уже замечено
ранее), если бы мы признали его таковым,
то нам нужно бы было назвать людьми
и гуигнгнмов. Но так как на самом деле
гуигнгнмов не существует, то этого
несовершенного определения достаточно для
того, чтобы выделить и отличить от всех
других вещей предметы, означаемые в
настоящее время словом «человек», т. е. все
известные нам теперь существа, к
которым это имя приложимо в качестве
сказуемого. Хотя слово «человек» определено
здесь лишь при помощи некоторых, а не
всех признаков, им соозначаемых,
однако все известные в данное время
предметы, обладающие перечисленными
признаками, обладают также и неупомянутыми
признаками. Таким образом, в этом случае
неправильное определение так же хорошо
очерчивает и пределы приложения имени
в качестве сказуемого, и его популярное
употребление, как если бы они были
указаны правильным определением. Однако
такие определения всегда могут быть
ниспровергнуты открытием новых предметов.
Именно такого рода определения
разумели логики, когда они устанавливали
правило, что вид следует определять per
genus et differentam {посредством
указания ближайшего рода и видового
отличия). Но так как «видовое отличие»
обозначает по большей части не всю
совокупность особенностей, обусловливающих
существование вида, а лишь некоторые из
них, то полное определение должно
было бы происходить скорее genus et differen-
tias, чем differentiam. Оно должно было бы
заключать в себе, вместе с именем высшего
рода, не просто тот или другой признак,
отличающий определяемый вид от всех
других видов того же самого рода, но все
признаки, подразумеваемые в имени вида,
но не входящие в соозначение высшего
рода. Однако утверждение, что определение
должно необходимо состоять в указании
рода и видовых отличий, не
выдерживает критики. Логики уже давно заметили,
что во всякой классификации таким путем
нельзя определять summum genus (высший
род), так как нет класса, который был бы
в отношении к нему «родом». Между тем
мы видели, что все имена, исключая
названия наших элементарных духовных
состояний, подлежат определению в самом
строгом смысле этого слова, т. е.
посредством указания тех составных частей
факта или явления, из которых в конечном
анализе состоит соозначение всякого
данного слова.
§ 4. Хотя в древности, да и во все эпохи,
логики рассматривали несовершенные
определения первого рода (те, в которых
излагается лишь часть соозначения соозна-
чающего термина, но часть, достаточная
для того, чтобы правильно очертить
границы его значения) как правильные
определения, однако они всегда считали
необходимым, чтобы указываемые в них
признаки действительно составляли часть
соозначения термина. А именно, существовало
правило, что определение должно быть
извлечено из сущность класса; а этого не
было бы, если бы в него в какой бы то ни
было степени входили признаки, не соозна-
чаемые именем. Поэтому несовершенные
определения второго рода, определяющие
имя класса при помощи тех или других из
его случайных признаков, т. е. при
помощи признаков, не входящих в его
соозначение, ни один из логиков не признавал
настоящими определениями: они
получили название «описаний».
Несовершенные определения этого
рода возникли по той же причине, как и
несовершенные определения первого
рода: а именно, вследствие готовности
признавать за определение все, что
(безотносительно к тому, излагает ли оно
содержание имени или же нет) дает нам
возможность отличать вещи, означаемые данным

150
Книга I. Имена и предложения
именем, от всех других вещей и вследствие
этого позволяет употреблять данный
термин в качестве сказуемого, не уклоняясь
от установившегося обычая. Это
достигается тем, что указывают тот или другой
(безразлично, какой) из признаков, общих
всему классу и присущих исключительно ему,
или же какое-нибудь сочетание признаков,
также специально ему присущее (хотя бы
в отдельности каждый из этих признаков
принадлежал не только ему, но и
некоторым другим вещам). Необходимо только,
чтобы составленное таким образом
определение (или описание) было обратимо
с определяемым им именем, иными
словами, чтобы оно совпадало с этим именем
по объему, чтобы оно могло быть
сказуемым относительно всего, о чем может быть
сказываемо это имя, и не могло бы быть
сказуемым ни при чем, о чем последнее
сказываемо быть не может. Но сами
указываемые в этом случае признаки могут
не иметь никакой связи с теми
признаками, какие человечество имело в виду,
когда оно образовывало или утверждало
существование данного класса и давало
ему то или другое имя. Согласно этому
критерию, правильными будут следующие
определения человека: «человек есть
млекопитающее животное, имеющее (от
природы) две руки» (никакое другое животное,
кроме «человека», не соответствует этому
описанию); «человек есть животное,
варящее свою пищу»; «человек есть неоперен-
ное двуногое» и т. п.
То, что в одном случае было бы
простым описанием, можег стать
действительным определением — в зависимости от той
специальной цели, какую имеет в виду
говорящий или пишущий. Как было указано
в предшествующей главе, для целей того
или другого искусства или науки, а
также для более отчетливого изложения
учений того или другого автора, может иногда
оказаться удобным придать общему
имени, не изменяя его значения, некоторое
специальное, отличное от обычного со-
означение. И такое определение имени
при помощи признаков, входящих в
состав его специального соозначения (хотя,
в общем, такое определение будет состоять
из чистых случайностей, т. е. будет
описанием) становится в данном частном случае
и для данной специальной цели полным
и правильным определением. Это
действительно и имеет место относительно одного
из приведенных выше примеров: а
именно, относительно предложения «человек
есть млекопитающее животное, имеющее
две руки»; оно составляет научное
определение человека, как одного из видов в
распределении царства животных у Кювье.
Хотя и в такого рода случаях
определение остается выяснением того
значения, какое должно принадлежать
данному имени в данном частном случае,
однако нельзя сказать, чтобы здесь целью
определения было установление значения
слова, Здесь цель не в том, чтобы
объяснить слово, а в том, чтобы построить
известную классификацию. Специальное
значение, приданное Кювье слову
«человек» и совершенно чуждое его обычному
значению (хотя оно и не влекло за собой
никакой перемены в значении этого
слова), находилось в зависимости от особого
плана в распределении животных по
классам на основании некоторого принципа
(т. е. согласно с известным рядом
различий). А так как определение «человека»
на основании обычного соозначения
этого слова (хотя такое определение
отвечало бы всякой другой цели) не
устанавливало того места, какое этот вид должен
был занимать в этой специальной
классификации, — то Кювье и придал термину
«человек» специальное соозначение,
чтобы иметь возможность определить его при
помощи тех признаков, на которых, в
видах научного удобства, он решил
построить свое деление одушевленной природы.
Такой характер имеют почти все
научные определения, будут ли это
определения научных терминов или же
терминов обыденных, употребляемых в научном
смысле: главное назначение их в том,
чтобы служить рубриками или гранями в
научной классификации. Но так как во всякой
науке классификации подвергаются
непрерывным изменениям в зависимости от
прогресса научного знания, то и определения
в науках также постоянно изменяются.

Глава VIII. Определение
151
Поразительный пример в этом
отношении представляют слова: «кислота» и
♦щелочь», особенно первое. По мере
новых экспериментальных открытий,
вещества, относимые к числу кислот,
постоянно увеличивались в числе; естественным
последствием этого было то, что
признаки, соозначаемые этим словом, отпадали
и становились все малочисленнее.
Сначала оно соозначало способность
соединяться со щелочью, что сопровождалось
образованием нейтрального тела
(называемого солью), а также химический
состав из основания и кислорода, едкость
на вкус и на осязание, жидкое состояние
и проч. Правильный анализ соляной
кислоты, разложенной на хлор и водород,
заставил исключить из соозначения данного
слова второе свойство — состав из
основания и кислорода. То же самое
открытие обратило внимание химиков на
водород, как на важный составной элемент
кислот; а так как более новые открытия
повели к признанию водорода в серной,
азотной и многих других кислотах, где
прежде не подозревали его присутствия,
то в настоящее время сказывается
стремление включить в соозначение слова
«кислота» присутствие этого элемента.
Однако угольная, кремневая, сернистая
кислоты не содержат водорода в своем
составе; таким образом, присутствие водорода
не может входить в соозначение термина
«кислота», пока указанные вещества будут
продолжать считаться кислотами. Едкость
и жидкое состояние уже давно были
исключены из числа характерных
особенностей класса кислот вследствие
включения в него кремневой кислоты и многих
других веществ; и вот, в настоящее время
единственными differentiae, образующими
определенное соозначение слова
«кислота», как научного термина в химии,
являются способность образовывать нейтральные
тела при соединении с щелочами, а также
те электрохимические особенности, какие
считают связанными с этим свойством.
Что истинно относительно научного
определения какого бы то ни было
термина, то, конечно, будет истинным и
относительно определения самой науки;
следовательно, как было уже замечено во
Введении, определение науки необходимо
должно прогрессировать: оно всегда носит лишь
временный характер. Всякое расширение
знаний, всякое изменение в
господствующих воззрениях на предмет той или
другой науки может повлечь за собой более
или менее значительные перемены в
составе тех частностей, которые входят в эту
науку; а раз ее содержание подвергнется
такому изменению, легко может
оказаться более подходящим видовым отличием
для определения ее названия уже не
прежний, а какой-нибудь новый ряд
характерных признаков.
Подобно тому как специальное или
техническое определение имеет целью
указать ту искусственную классификацию, на
которой оно основано, точно так же
(воображали, по-видимому, схоластические
логики) и назначение обыкновенного
определения заключается в том, чтобы указать
на обычную классификацию вещей — на
ту, которую они считали естественной: а
именно, на деление их на разряды (Kinds),
— а также в том, чтобы определить то
место, какое каждый разряд занимает среди
других разрядов в качестве высшего,
соподчиненного и подчиненного. Этот взгляд
объясняет нам правило, что всякое
определение необходимо должно производиться
per genus et differentiatn, a также и то,
почему для определения считали достаточным
только одно видовое отличие. Но выше мы
уже указали на невозможность определить,
что есть разряд (Kind), и что нет.
Истинное значение разряда состоит в том, что
свойства, его отличающие, не вытекают
одно из другого и что поэтому их нельзя
выразить словами (даже приняв во
внимание то, что в этих словах подразумевается)
иначе, как при помощи перечисления их
всех; а между тем все они не известны и
едва ли когда будут известны. Поэтому
нельзя ставить одной из целей определения
выяснение «разрядового» различия. Если
требовать от определения разряда только
того, чтобы оно указывало, в какие
разряды входит данный разряд или какие
входят в него, то такому требованию могут
удовлетворить все предложения, выясняю-

152
Книга I. Имена и предложения
щие соозначение имен, так как имя
всякого класса необходимо должно соозначать
достаточно свойств для ясного
определения границ класса. Таким образом, если то
или другое определение дает полное
изложение соозначения слова, то оно
удовлетворяет всем требованиям, какие можно
предъявить к определению*.
§ 5. Мы уже достаточно говорили о двух
видах неполных, популярных определений
и о том, чем они отличаются от
полного, или философского определения. Теперь
мы разберем одно старинное учение,
некогда господствовавшее в науке и до сих
пор далеко еще не окончательно
оставленное, — учение, которое я считаю в
значительной степени источником
запутанности некоторых наиболее важных
процессов, служащих разуму при отыскании
истины. Согласно этому учению, те
определения, о которых мы только что
говорили, представляют лишь один из двух
видов, на какие можно разделить все
определения. Эти виды суть: определения имен
и определения вещей; первые имеют своей
целью выяснить значение термина, а
вторые — природу вещи; и последние
представляются несравненно более важными.
Такого мнения держались древние
философы и их последователи, за
исключением номиналистов; а так как
направление новых метафизиков до последнего
времени носило в общем
номиналистический характер, то идея об определениях
вещей имела не особенно много
приверженцев. Впрочем, она продолжала вносить
в логику путаницу, правда, не столько
сама по себе, сколько по своим следствиям.
Тем не менее время от времени учение
это показывалось и в своем полном виде;
и, между прочим, оно проявилось там, где
его совсем нельзя было ожидать, — в
действительно замечательном произведении,
в Логике архиепископа Уэтли2. В разборе
этого произведения, напечатанном мною
в Westminster Review за январь 1828 г. и
содержащем некоторые мнения, теперь уже
мною оставленные, я нахожу следующие
замечания по занимающему нас в данное
время вопросу — замечания, с которыми
мой теперешний взгляд на этот вопрос еще
в достаточной степени согласуется:
Мне кажется, нельзя удержать
различения между номинальными и
реальными определениями, между определениями
слов и так называемыми определениями
вещей, хоть оно и согласно с
воззрениями большинства логиков школы
Аристотеля. Мы полагаем, что ни одно
определение никогда не имеет своей целью
«выяснить и раскрыть природу вещи».
Некоторым подтверждением нашего мнения
служит то обстоятельство, что ни одному из
писателей, признававших «определения
вещей», никогда не удавалось открыть
критерия, при помощи которого определение
вещи можно было бы отличить от всякого
другого предложения, касающегося той же
вещи. По словам этих писателей,
определение раскрывает природу вещи; но, с
одной стороны, ни одно определение не
раскрывает всей ее природы; а с другой —
всякое предложение, где о вещи
сказывается то или другое качество, раскрывает
некоторую часть этой природы.
Правильным решением вопроса будет, по нашему
мнению, следующее. Все определения
касаются имен и только имен; но одни
определения явно имеют целью
исключительно выяснение значения слова, тогда как
другие должны заключать в себе указание
на существование соответствующей этому
слову вещи. На основании одной только
формы выражения нельзя решить,
заключается или нет такое указание в том или
другом данном определении. «Кентавр есть
животное, верхняя часть тела которого
человечья, а нижняя — лошадиная» и
«треугольник есть прямолинейная фигура,
имеющая три стороны» — эти два выражения
по форме вполне подобны друг другу, хотя
в первом из них не подразумевается
существования в действительности вещи,
соответствующей определяемому термину,
тогда как во втором такое утверждение
подразумевается. Это станет ясно, если
подставит в том и другом определении вместо
слова есть слово обозначает Тогда смысл
первого выражения «кентавр обозначает
животное и т.д.» останется без изменения,
во втором же «треугольник обозначает...»

Глава VIII. Определение
153
смысл изменится, так как, очевидно, нельзя
вывести ни одной геометрической истины
из предложения, выражающего
исключительно то, в каком значении мы намерены
пользоваться известным знаком.
«Таким образом, некоторые
выражения, признаваемые обыкновенно
определениями, заключают в себе более, нежели
просто объяснение значения того или
другого термина. Неправильно, однако, было
бы называть подобного рода выражения
особым видом определений. Они
отличаются от других определений тем, что это
не просто определения, а определения и
еще нечто сверх того. Вышеприведенное
определение треугольника, очевидно,
заключает в себе не одно, а два
предложения, вполне друг от друга отличные. Одно
из них: „может существовать фигура,
ограниченная тремя прямыми линиями",
другое — „и такую фигуру можно назвать
треугольником". Первое из этих
предложений совсем не есть определение;
последнее есть чисто номинальное определение,
т. е. объяснение употребления и
приложения данного термина. Первое будет или
истинным, или ложным и потому может
быть положено в основу ряда
умозаключений. Последнее не может быть ни
истинным, ни ложным: оно подлежит
рассмотрению исключительно с точки зрения
его согласованности или
несогласованности с обычным употреблением
определяемого термина».
Таким образом, существует реальное
различие между определениями имен и
тем, что ошибочно называют
определениями вещей; но это различие
заключается в том, что последние определения,
вместе со значением имени, скрыто
утверждают еще некоторый факт. Это скрытое
утверждение есть не определение, а
постулат. Определение есть просто
тождественное предложение; оно дает указание
лишь относительно обычного
употребления слов, но из него нельзя извлечь
никаких заключений касательно фактов.
Сопровождающий определение постулат,
напротив, утверждает факт, который может
повлечь за собой более или менее важные
следствия. Он утверждает действительное
или возможное существование вещей,
обладающих той совокупностью признаков,
какая указана в определении; а такое
утверждение, если оно верно, может служить
достаточным основанием для возведения
целого здания научных истин.
Мы уже ранее говорили и еще часто
будем указывать на тот факт, что
философы, низвергшие реализм, далеко еще не
освободились сами от следствий этого
учения и долгое время удерживали в своей
собственной философии многие такие
положения, которые могли быть у места
только в реалистической системе3. Начиная с
Аристотеля, а вероятно, даже и с еще более
раннего времени, считалось очевидной
истиной, что геометрия выводится из
определений. Это было достаточно
справедливо, пока определение рассматривали как
предложение, «раскрывающее природу
вещи». Но когда явился Гоббс, он решительно
отверг тот взгляд, что определение
выясняет природу вещи или служит для
чего-либо другого, кроме установления значения
имени. Однако и Гоббс столь же открыто,
как и все его предшественники, продолжал
утверждать, что apxai, principia, или
первоначальные посылки в математике и даже
во всякой науке суть определения.
Отсюда и вытекает тот странный парадокс, что
системы научных истин, более того — все
решительно истины, которых мы
достигаем при помощи умозаключений,
выводятся из произвольных соглашений
человечества относительно значения слов.
Чтобы спасти престиж учения, по
которому посылками научного знания
являются определения, иногда прибавляют
оговорку, что определения играют такую роль
лишь под известным условием: а именно,
в том случае, если они построены
согласно с явлениями природы, иными словами,
если приписывают терминам такие
значения, которые соответствуют действительно
существующим предметам. Но это просто
одна из столь часто встречающихся
попыток избегнуть необходимости оставить
старую фразеологию, после того как
выражаемые ею идеи уступили свое место
противоположным. Из значения имени (говорят
нам) можно выводить физические факты,

154
Книга I. Имена и предложения
если только существует вещь,
соответствующая этому имени. Но если необходима
такая оговорка, то откуда же в
действительности вытекает вывод? Из существования
вещи, имеющей те или другие свойства,
или же из существования обозначающего
их имени?
Возьмем, например, то или другое из
определений, установленных в качестве
посылок в «Элементах» Евклида, — положим,
определение круга. При анализе
оказывается, что это определение состоит из двух
предложений: одно из них есть
признание известного факта, другое — настоящее
определение. Вот эти предложения: «может
существовать фигура, у которой все
точки линии, ее ограничивающей, находятся
на равном расстоянии от одной точки,
лежащей внутри этой фигуры» и «всякая
фигура, обладающая таким свойством,
называется кругом». Возьмем одно из тех
доказательств, которые, как говорится, зависят
от этого определения, и посмотрим, на
котором из двух заключающихся в
определении предложений оно в
действительности основывается. «Около центра А
опишем круг BCD». В этих словах заключается
признание того факта, что может быть
описана такая фигура, на какую указывает
определение; а это и есть не что иное, как
постулат, или скрытое допущение,
заключающееся в так называемом определении.
Вопрос же о том, будет ли такая фигура
называться кругом или нет, не имеет
никакого значения. Для целей доказательства
одинаково хорошо (во всех отношениях,
кроме краткости) годилось бы и такое
выражение: «через точку В проведем
замкнутую линию, все точки которой будут
находиться на равном расстоянии от точки А».
Это устранило бы и сделало бы ненужным
определение круга, но не тот
заключающийся в нем постулат, без которого
доказательство не могло бы иметь места. Теперь,
когда описан круг, перейдем к выводу. «Так
как BCD есть круг, то радиус ВА равен
радиусу СА». ВА равно СА не потому, что BCD
есть «круг», но потому, что BCD есть
фигура, имеющая равные радиусы. Наше право
допускать, что может существовать такая
фигура — с центром А и с радиусом ВА,
заключается именно в постулате. Можно
спорить о том, основывается ли
допустимость таких постулатов на интуиции или
же на доказательстве, но во всяком случае
они служат посылками, от которых
зависят теоремы. И пока они удерживают свою
силу, достоверность геометрических истин
ничего не потеряет, хотя бы мы отбросили
все определения Евклида и все
определяемые у него технические термины.
Быть может, не стоит так долго
останавливаться на том, что почти само собой
очевидно. Но если это различие, как бы
оно ни казалось ясным, упускали из
виду даже сильные умы, то для того
чтобы сделать подобные ошибки
невозможными на будущее время, лучше сказать
слишком много, чем слишком мало.
Поэтому я несколько задержу читателя и
укажу на одно из нелепых следствий,
вытекающих из предположения, будто
определения, как таковые, могут служить
посылками в каком бы то ни было из наших
умозаключений, кроме умозаключений,
касающихся исключительно слов. Если бы
такое предположение было истинно, мы
могли бы правильно умозаключать из
верных посылок и, тем не менее, приходить
к ложным заключениям. Для этого нам
надо только взять в качестве посылки
определение чего-либо несуществующего, или,
скорее, такого имени, которому в
действительности нет ничего соответствующего.
Возьмем, например, такое определение:
Дракон есть змея, изрыгающая пламя.
Такое предложение, если его
рассматривать лишь как определение, будет
бесспорно правильным. Дракон есть змея,
извергающая пламя: слово «дракон»
значит именно это. Однако, молчаливое
допущение (если бы здесь таковое
подразумевалось) существования предмета со
свойствами, соответствующими приведенному
определению, было бы в данном случае
ложным. Из этого определения мы можем
извлечь посылки следующего силлогизма:
Дракон есть вещь, изрыгающая пламя;
Дракон есть змея.
Откуда выходит заключение:
Следовательно, некоторая змея или
змеи изрыгают пламя.

DiaBa VIII. Определение
155
Это — безукоризненный силлогизм по
первому модусу третьей фигуры: обе
посылки его правильны, а следствие между
тем ложно. А такой случай, как известно
всякому логику, представляет собой
неленость, и раз заключение ложно, хотя
силлогизм построен правильно, то должны
быть ложными посылки. Но посылки, как
части определения, истинны.
Следовательно, посылки, рассматриваемые как части
определения, не могут быть реальными.
Скрытыми реальными посылками должны
быть такие:
Дракон есть действительно
существующая вещь, изрыгающая пламя.
Дракон есть действительно
существующая змея.
Так как такие посылки ложны, то
ложность заключения уже не представляет из
себя нелепости.
Если мы хотим узнать, какое
заключение будет следовать из тех же самых явных
посылок в том случае, когда опущено
молчаливое признание реального
существования, подставим, как было указано выше,
вместо слова есть слово означает. Тогда
мы будем иметь:
Дракон есть слово, обозначающее вещь,
изрыгающую пламя.
Дракон есть слово, обозначающее змею.
Откуда следует:
Некоторое слово или слова,
обозначающие змею, обозначают в то же время
вещь, изрыгающую пламя.
Здесь заключение (как и посылки)
истинно. Таким образом, единственное
заключение, какое только может следовать
из определения, есть предложение,
касающееся значения слов.
Этому силлогизму можно придать еще
и другой вид. Можно предположить, что
средний термин служит обозначением не
вещи и не имени, а идеи. Тогда мы получим:
Идея о драконе есть идея о вещи, из-
рыгающей пламя.
Идея о драконе есть идея о змее.
Следовательно, существует идея о змее,
представляющая из себя идею о вещи, из-
рыгающей пламя.
Здесь заключение истинно; истинны
также и посылки, но они здесь уже не
представляют определений. Это —
предложения, утверждающие, что известная идея,
существующая в уме, содержит в себе такие-
то идейные элементы. Истинность
заключения вытекает из существования
психологического явления, называемого идеей
о драконе, а следовательно, все же из
молчаливого допущения известного факта4.
Если, как в этом последнем
силлогизме, заключением является предложение
относительно идеи, то оно может зависеть
просто от допущения существования идеи.
Но если заключение касается самой вещи,
то постулатом, подразумеваемым в
определении, стоящем в качестве явной
посылки, должно быть существование вещи,
соответствующей определению, а не
только сообразной с ним идеи. Такое
допущение реального существования мы всегда
присоединяем к тому впечатлению, какое
мы имеем в виду произвести, когда
беремся определить имя, уже известное в
качестве имени каких-либо реально
существующих предметов. Поэтому-то подобное
допущение не подразумевается необходимо
в определении дракона и, напротив,
несомненно входит в определение круга.
§ 6. Одно из обстоятельств,
способствовавших утверждению мнения, будто
демонстративные истины вытекают скорее
из определений, чем из подразумеваемых
в этих определениях постулатов,
заключается в том, что даже в таких науках,
которые, по общему признанию, превосходят
все другие по демонстративной
достоверности, постулаты не всегда бывают
вполне истинными. Неверно, будто существует
(или можно описать) круг, все радиусы
которого совершенно равны. Такая точность
возможна только в идее: ее нет в природе,
а еще менее можно ее достигнуть
искусственным путем. От этого люди
затрудняются понять, каким образом наиболее
достоверные из всех заключений могут
основываться на таких посылках, которые
несомненно неистинны, если их утверждения
взять в полном объеме. Этот кажущийся
парадокс мы разберем дальше, когда будем
говорить о доказательстве; там мы будем
иметь возможность показать, что постулат

156
Книга I. Имена и предложения
справедлив настолько, насколько это
необходимо для подтверждения той доли
истины, какая содержится в заключении.
Однако философы, которым эта мысль
не приходила в голову или которых она
не удовлетворяла, считали необходимым
предположить в определениях нечто
более достоверное или, по крайней мере,
более точно соответствующее истине,
нежели подразумеваемый постулат
реального существования определяемого
предмета. И они были уверены, что нашли это
нечто, решив, что определение есть
установление и анализ не просто значения
слова и не природы вещи, а идеи. Так,
предложение «круг есть плоская фигура,
ограниченная линией, все точки которой
находятся на равном расстоянии от
одной точки внутри нее» они рассматривали
не как утверждение того, что этим
свойством обладает тот или другой реальный
круг (что было бы не совсем верно), а что
мы понимаем круг, как обладающий
этими свойствами, что наша отвлеченная идея
круга есть идея фигуры, все радиусы
которой в точности равны.
Соответственно этому говорят, что
предмет математики, как и всякой другой
демонстративной науки, составляют не
вещи, как они существуют в
действительности, а умственные отвлечения.
Геометрическая линия есть линия без ширины; но
подобной линии совсем нет в природе: это —
просто понятие, подсказанное (suggested)
уму его опытом над природой.
Определение линии (говорят нам) есть определение
этой мысленной, а не той или другой
действительной линии, и только относительно
мысленной линии, а не какой-нибудь
существующей в природе, и оказываются в
точности верными геометрические
теоремы. Но даже если и предположить, что это
учение о природе демонстративной
истины правильно (в последующем изложении
я постараюсь доказать, что оно
неправильно), все же заключения, вытекающие, по-
видимому, из определения, будут и здесь
вытекать не из определения как такового,
а из скрытого в нем постулата. Даже если
справедливо, что в природе нет
предмета, соответствующего определению линии
и что геометрические свойства линий
истинны не относительно каких-либо линий
в природе, а лишь относительно идей
линий, то и тогда определение, во всяком
случае, постулирует реальное
существование такой идеи: оно принимает, что ум
может построить или, вернее, построил
понятие о длине без ширины и без какого
бы то ни было другого ощутимого
свойства. Мне, напротив, кажется, что ум не
может образовать подобного понятия, не
может представить себе длины без
ширины: он может лишь, рассматривая
предметы, из всех их ощутимых качеств
остановить свое внимание исключительно на
длине и таким образом определить, какие
свойства могут сказываться относительно
предметов в силу одной их длины. Если это
истинно, то постулатом в геометрическом
определений линии будет реальное
существование не длины без ширины, а просто
длины, т. е. длинных предметов. Этого
совершенно достаточно, чтобы поддержать
все геометрические истины, так как
всякое свойство геометрической линии есть
в действительности свойство всех
физических предметов, поскольку они обладают
длиной. Но даже и то учение по этому
вопросу, которое я считаю ложным,
нисколько не противоречит выводу, что наши
умозаключения основаны на фактах,
постулируемых в определениях, а не на самих
определениях. Таким образом, в этом
выводе я схожусь с д-ром Юэлем (в его
Philosophy of the Inductive Sciences), хотя взгляды
этого писателя на природу
демонстративной истины далеко расходятся с моими.
Здесь, как и во многих других случаях, я
с радостью признаю, что его сочинения
чрезвычайно ценны для первоначального
уяснения умственных процессов даже там,
где его воззрения на конечный анализ я
(при всем моем непритворном уважении
к нему) могу признать только совершенно
ошибочными5.
§ 7. Хотя, согласно с высказанным здесь
мнением, определения касаются
собственно лишь имен, а не вещей, однако отсюда
не следует, чтобы определения были
произвольны. Вопрос о том, как определить то

Глава VIII. Определение
157
или другое имя, может не только предста-
нить значительные трудности и быть очень
напутанным, но может также повлечь за
собой исследование, идущее глубоко в
природу вещей, означаемых данным именем.
Таковы, например, исследования,
составляющие предмет наиболее важных из
диалогов Платона, как-то «что такое
риторика?» (тема «Горгия»), «что такое
справедливость?» (тема «Государства») и т.д. Таков
далее и пренебрежительный вопрос Пилата
«что есть истина?» и основной вопрос
умозрительных моралистов всех веков «что
такое добродетель?».
Ошибочно было бы утверждать, будто
эти трудные и высоко полезные
исследования имеют в виду установить лишь
условное значение того или другого имени. Нет,
цель их — не столько определить, каково
значение имени, сколько установить,
каково оно должно быть; а этот вопрос,
подобно другим практическим вопросам
терминологии, требует для своего решения,
чтобы мы проникли, и иногда довольно
глубоко проникли, в свойства не имен только,
но и вещей, обозначаемых именами.
Хотя значение всякого конкретного
общего имени основывается на признаках,
им соозначаемых, но предметы получили
наименования раньше, чем признаки; это
видно из того факта, что во всех языках
отвлеченные имена, по большей части,
составлены или другим способом
произведены от соответствующих им конкретных.
Таким образом, после собственных имен
первыми вошли в употребление имена со-
означающие. И в более простых случаях,
без сомнения, имена представлялись уму
тех, кто впервые пользовался ими, с
каким-нибудь определенным соозначением,
на которое эти люди имели в виду
прямо указать данным именем. Первый, кто
воспользовался словом «белый» в
приложении к снегу или к какому-нибудь другому
предмету, прекрасно знал, конечно, какое
качество он хотел отметить, и имел в
своем уме вполне определенное
представление о том признаке, который он
обозначал этим именем.
Но по большей части сходства и
различия, на которых основаны наши
классификации, не столь осязательны и не так
легко определимы, — особенно, когда они
состоят не из одного какого-либо
качества, а из нескольких, следствия которых
смешиваются друг с другом и которые
поэтому трудно различить и каждое отнести
к его истинному источнику. В таких
случаях имена часто прилагаются к
подлежащим наименованию предметам без какого-
либо определенного соозначения в уме
тех, кто их употребляет: люди
руководствуются лишь общим сходством между новым
предметом и всеми или некоторыми из
ранее уже знакомых, которые они привыкли
называть этим именем. Как мы уже
видели, этому закону должен подчиняться
даже и философ, когда он дает имена
простым, элементарным чувствованиям
человека. Но когда вещь, подлежащая
наименованию, представляет из себя сложное
целое, то для философа недостаточно
отметить общее сходство: он исследует, в чем
это сходство состоит, и дает одно и то же
имя только тем вещам, которые похожи
друг на друга в одних и тех же
определенных частностях. Таким образом, философ
употребляет общие имена с определенным
соозначением. Но язык создан не
философами, и они лишь в незначительной
степени могут его исправить. Для
настоящих же хозяев языка общие имена —
особенно в тех случаях, когда означаемые
ими классы нельзя, для определения
тождества или различия, оценивать внешними
чувствами, — соозначают немногим более,
нежели некоторое неопределенное, грубое
сходство с теми вещами, которые всего
раньше начали или всего более
привыкли называть такими именами. Когда,
например, обыкновенный смертный говорит
слово справедливый или несправедливый
о каком-либо действии, благородный или
пошлый — о каком-либо чувстве,
выражении или поступке, государственный
человек или шарлатан — о каком-нибудь
лице, играющем роль в политике,
утверждает ли он относительно этих подлежащих
какие бы то ни было определенные
признаки? Вовсе нет: он просто указывает, что,
по его мнению, есть некоторое сходство,
более или менее смутное и неопределен-

158
Книга I. Имена и предложения
ное, между этими вещами и другими,
которые он привык или сам обозначать
данными названиями, или же слышать, что их
так обозначают.
Язык, как говорил обыкновенно о
правительствах Джеймс Мэкинтош, «не сделан, —
он вырастает». Имя не придается сразу и
с уже заранее готовой целью всему классу
предметов: оно прилагается сначала к
одной вещи, а затем распространяется, при
помощи целого ряда переходов, от одной
к другой. При этом (как было замечено
некоторыми писателями и развито с
большей силой и ясностью Дегальдом
Стюартом в его «Философских опытах») имя
нередко переходит последовательными
звеньями сходства от одного предмета к
другому до тех пор, пока не станет
прилагаться к предметам, не имеющим ничего
общего с первыми вещами, которым это
имя было придано. Тем не менее и
последние не перестают называться тем же
именем, так что, в конце концов, имя начинает
означать беспорядочную массу предметов,
не имеющих между собой решительно
ничего общего, и не соозначает уже
ничего — даже никакого неопределенного,
общего сходства. Когда имя дошло до такого
состояния, что, прилагая его в качестве
сказуемого к тому или другому предмету,
мы решительно ничего не утверждаем
относительно последнего, то оно стало
негодным как для мышления, так и для
сообщения мыслей другим; им можно
пользоваться, лишь отбросив предварительно
некоторую часть его разнообразного
означения, ограничив его лишь такими
предметами, которые обладают известными
общими свойствами, для соозначения которых
его и можно будет употреблять. Таковы
неудобства языка, который «не сделан, а
вырастает». Его, как и правительства, можно
в этом случае сравнить с цорогой, которая
не была проложена, а проложилась сама
собой: чтобы быть проходимой, она
требует постоянных починок.
Отсюда уже ясно, почему часто так
трудно определить отвлеченнее имя.
Вопрос «что такое справедливость?» значит
иными словами: «какой признак хотят
отметить люди, называя то или другое
действие справедливым?» Первым ответом на
это будет то, что люди не пришли к
полному соглашению относительно этого
пункта, а потому они определенно не
указывают вовсе никакого признака. Тем не менее
все убеждены в существовании
некоторого признака, общего всем действиям,
которые обыкновенно называются
справедливыми. Таким образом, вопрос должен идти
о том, существует ли какой-либо
подобный признак. И здесь, прежде всего,
надо решить, достаточно ли согласны друг
в другом люди относительно отдельных
действий, называемых или не называемых
справедливыми, для того чтобы можно
было исследовать, какое качество общо всем
этим действиям. Если такое согласие есть,
то можно ли указать на какое-либо
качество, как на общее всем данным
действиям, и если таковое есть, то какое именно?
Из этих трех вопросов только первый
касается обычного и условного
употребления слов; два же другие вопроса относятся
до самих фактов. И если второй вопрос
(образуют ли данные действия вообще
какой-либо класс?) будет решен в
отрицательном смысле, то остается четвертый
вопрос, часто более трудный, чем все
остальные: а именно, вопрос о том, как лучше
всего образовать искусственный класс,
который мог бы означать данное имя.
Здесь уместно будет заметить, что
изучение самопроизвольного роста языка
имеет чрезвычайную важность для тех, кто
хочет переделывать его согласно
требованиям логики. Грубые классификации
установившихся языков, подвергшись в руках
логика исправлению, в котором почти все
они нуждаются, часто оказываются
превосходно приспособленными для его целей.
В сравнении с классификациями
философа, они представляют из себя то же, чем
является обычное право страны,
развившееся как бы самопроизвольно, в
сравнении с систематизированным и
кодифицированным законом. Первое гораздо менее
совершенное орудие, чем последнее; но
будучи результатом долгого, хотя и не
научного опыта, оно содержит в себе массу
материала, который может принести
весьма большую пользу в деле построения си-

DiaBa VIII. Определение
159
(.тематического здания писаных законов.
Точно так же установившаяся группировка
предметов, называемых общими именами,
даже если она основана лишь на грубом
и общем сходстве, служит явным
указанием, прежде всего, на то, что сходство
это бросается в глаза и, следовательно,
само по себе значительно, а затем на то,
что оно поражало многих людей в
течение долгого ряда лет и веков. Даже если
имя, благодаря последовательным
переходам от одних предметов на другие, в конце
концов стало прилагаться к вещам, между
которыми нет даже и этого грубого
сходства, — то все-таки подобное сходство мы
найдем при каждом отдельном переходе.
И эти переходы значения слов часто
указывают на реальную связь между
означаемыми данным словом вещами — связь,
которая иначе могла бы ускользнуть от
внимание мыслителей, или, по крайней мере,
тех из них, которые (потому ли, что они
пользовались другим языком, или в силу
какой-либо особенности в привычных для
них ассоциациях идей) остановили свое
главное внимание на какой-нибудь
другой стороне вещей. История философии
изобилует примерами таких недосмотров,
происшедших от того, что было упущено
из виду какое-нибудь скрытое звено,
связующее различные, по-видимому, значения
того или другого двусмысленного слова6.
Всякий раз, когда исследование,
ведущее к определению имени того или
другого реального предмета, состоит не
просто лишь в сравнении чужих мнений, мы
молчаливо признаем, что для этого
имени должно быть найдено значение, при
котором оно продолжало бы означать
(если это возможно) всю совокупность или,
во всяком случае, большую или наиболее
важную часть обычно означаемых им
вещей. Таким образом, исследование
определения есть исследование сходств и
различий между этими вещами, изучение
того, существует ли то или другое сходство,
общее всем им. Если же его нет, то
исследуется, на какой части этих вещей можно
проследить такое общее сходство, и
наконец, каковы те общие признаки, обладание
которыми придает всем им или известной
части их характер сходства, заставивший
соединить их в один класс. Раз эти общие
признаки установлены и перечислены, то
общее всем сходным между собой
предметам имя получает вполне точное соозначе-
ние, и как обладающее таковым, его можно
уже определить.
Придавая общему имени точное со-
означение, философ должен стараться
остановиться на таких признаках, которые,
будучи общи всем вещам, обыкновенно
означаемым этим именем, в то же время
наиболее важны сами по себе — важны или
непосредственно, или же вследствие
своей многочисленности, заметности или
интересного характера вытекающих из них
следствий. Он должен выбирать по
возможности такие differentiae (видовые
отличия), которые ведут к наибольшему
числу интересных propria (собственных
признаков). Действительно, скорее именно эти
последние, нежели те неясные и скрытые
качества, от которых они часто зависят,
придают известному ряду предметов
общий характер и вид, определяющий те
группы, на какие эти предметы
естественно распадаются. Но проникнуть до более
скрытого сходства, от которого зависит это
бросающееся в глаза поверхностное
сходство, часто представляет одну из наиболее
трудных научных проблем. Зато такое
исследование лишь редко не принадлежит
в то же время и к наиболее важным. А так
как от результата этих изысканий,
выясняющего причины свойств того или
другого класса вещей, зависит также и вопрос
о том, каково должно быть значение
данного слова, то некоторые из наиболее
глубоких и наиболее ценных исследований,
на какие только может указать нам
философия, явились в результате и под видом
исследований, посвященных определению
имени.

Книга II
УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ
AicôpioyLévov bè toôtcùv, Xeycj^ev Г)6г}, biâ. tLv(ùv, xoci kits,
xat 7T6)c ytvcrat notç ouXXoytuôç öarepv bè Хехтеом nepl
атюЬсС&ос. Протероч yàp nepi oöXXoyiQyLoü Xexréov, rj nepi
ànobei^scùç o4à то хавоХои ytaXXov eïvoli tôv ouXXoyioyiöv.
'Hyttv ànôbei^iç ooXXoyioytôç teç* e oöXXoyioyiöc dé où naç
ânôbeiÇecôç.
Aristotle. Analytica Priora
[После этих определений мы скажем теперь, посредством чего,
когда и как образуется всякий силлогизм. Потом нам придется
говорить о доказательстве. Но о силлогизме мы должны
говорить раньше, чем о доказательстве, так как силлогизм есть
нечто более общее; всякое доказательство есть силлогизм, но
не всякий силлогизм есть доказательство.]
Аристотель. Первая аналитика //
Соч.: В 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1978. С. 117-254

Глава I
Умозаключение (или рассуждение) вообще
§ 1. В предыдущей Книге мы изучали не
доказательство, а утверждение, т.е. то
содержание, которое выражается всяким
предложением, будет ли оно истинным или
ложным; мы не касались того, как отличать
истинные предложения от ложных. Между
тем настоящий предмет логики есть
доказательство. Однако, прежде чем выяснить
сущность доказательства, нам необходимо
было знать, к чему именно приложимо
доказательство, что может быть предметом
уверенности или неуверенности,
утверждения или отрицания, — коротко говоря,
надо было узнать, что именно выражают
различные роды предложений.
Мы довели это предварительное
исследование до определенных результатов.
Мы нашли, во-первых, что утверждение
касается иногда значения слов, иногда же тех
или других свойств вещей, обозначаемых
словами. Утверждения относительно
значения слов, из которых наиболее
важными являются определения, занимают
место (и притом необходимое) в философии;
но так как значение слов, по существу дела,
произвольно, то эти предложения не могут
быть ни истинными, ни ложными, а
потому и не могут подлежать ни
доказательству, ни опровержению. Предложения
относительно вещей, которые можно назвать
«реальными» (в противоположность
«словесным»), бывают нескольких видов. Мы
разобрали содержание каждого из этих
видов и установили как природу тех вещей,
к которым относятся эти предложения, так
и то, что они в различных случаях об этих
вещах утверждают. Мы нашли, что,
какова бы ни была форма предложения,
каковы бы ни были его грамматическое
подлежащее и сказуемое, настоящим
подлежащим всякого предложения служит один
или несколько фактов или явлений
сознания, одна или несколько скрытых причин
или способностей, которым мы эти
факты приписываем. С другой стороны, мы
нашли, что утверждается или сказывается
(как утвердительно, так и отрицательно)
об этих явлениях или этих силах всегда —
или существование, или порядок в
пространстве, или порядок во времени, или
причинность, или сходство. Таково
содержание предложений в его последних
элементах; но есть и другая, более наглядная
формулировка этого учения, которая
(хотя она и останавливается на более ранней
ступени анализа) все же достаточно
научна для многих из тех целей, для каких
требуется такое общее положение. Эта
вторая формула признает обычное
различение предмета и аттрибута (признака);
согласно ей, всякое предложение утверждает,
что тот или другой предмет обладает или
не обладает тем или другим признаком, —
иначе говоря, что тот или другой признак
связан или не связан (во всех или только
в некоторой части предметов, в которых
он встречается) с каким-либо другим
признаком.
Теперь мы расстаемся с этим отделом
нашего исследования и переходим к
специальной проблеме логики: к вопросу о
том, каким образом доказываются и
опровергаются те предложения, содержание
которых мы анализировали выше, — по
крайней мере, те из них, которые не
сводятся на непосредственное сознание, или
интуицию, и потому составляют настоящий
предмет доказательства.
Мы говорим, что тот или другой факт,
то или другое положение доказано, —
тогда, когда мы получили уверенность в его
истинности на основании некоторого
другого факта или положения, из которого
первое, как говорится, следует. Большая

Глава I. Умозаключение (или рассуждение) вообще
163
часть предложений, как утвердительных,
так и отрицательных, как общих, так и
частных и единичных, в которых мы уверены,
становятся предметами нашей
уверенности не на основании их собственной
очевидности, а на основании чего-то другого,
с чем мы раньше согласились и из
чего данные предложения выводятся.
Выводить одно предложение из других, самому
давать веру (или требовать, чтобы другие
верили) одному предложению, как
выводу из чего-либо другого, значит
умозаключать, или рассуждать (в самом широком
смысле этого слова). Есть и более узкий
смысл этого термина: иногда его значение
ограничивают той формой
умозаключения, которую называют «дедуктивным
умозаключением» (ratiocination) и которой
общим типом служит силлогизм. Основания
того, почему мы не согласны с этим узким
значением термина, были указаны выше,
а некоторые добавочные соображения
будут представлены немного дальше.
§ 2. Переходя к рассмотрению тех
случаев, в которых умозаключения имеют
надлежащую силу и значение, мы укажем
сначала несколько таких, в которых имеется
лишь видимость умозаключений, а не
настоящие умозаключения; их надо отметить,
главным образом, для того чтобы не
смешивать их с собственно так называемыми,
или истинными умозаключениями. В них
тоже, по-видимому, одно предложение
выводится из другого; но при анализе второе
оказывается просто повторением того же
самого или части того же самого
утверждения, какое заключалось в первом. Сюда
относятся все те случаи, которые
приводятся в учебниках логики в качестве
примеров равнозначных, или равносильных
предложений. Так, если мы обосновываем
то, что «ни один человек не лишен
разума», тем, что «всякий человек разумен»; или
выводим, что «все люди смертны», из
того, что «ни один человек не может
избегнуть смерти», — то, очевидно, что мы
здесь не доказываем предложений, а
просто прибегаем к другому словесному
обороту, быть может, более (или, напротив,
менее) доступному для слушателя или же
лучше приспособленному для того, чтобы
внушать настоящее доказательство; но само
по себе это изменение не содержит и тени
доказательства.
В других случаях мы из одного
общего предложения выводим другое,
отличающееся от первого только своим
частным характером: например, «все А суть В;
следовательно, некоторые А суть В», или
«ни одно А не есть В; следовательно,
некоторые А не суть В». Это также не вывод
одного предложения из другого, а просто
повторение того же самого, что
содержалось и в первом, с тем только различием,
что мы повторяем здесь не все
предшествующее утверждение, а только одну,
неопределенную часть его.
В третьего рода случаях первое
предложение утверждает относительно какого-
нибудь подлежащего то или другое
сказуемое, а второе утверждает
относительно того же самого подлежащего что-либо
такое, что соозначалось уже первым
сказуемым; например, «Сократ есть человек;
следовательно, Сократ есть живое
существо». Здесь все, что соозначается
термином «живое существо», мы уже утверждали
относительно Сократа, когда мы
говорили, что он — человек. В случае
отрицательных предложений их надо поставить
в обратном порядке: «Сократ не есть живое
существо; следовательно, он не человек»;
так как, если мы отрицаем термин
меньший по содержанию, то мы отрицаем этим
и все те большие по содержанию, в
которые этот меньший входит. Таким образом,
это — не настоящие умозаключения.
Между тем те ходячие примеры, которыми
иллюстрируют в учебниках логики правила
силлогизма, часто относятся именно к
такого рода неподходящим случаям; это —
формальные умозаключения, приводящие
к таким предложениям, с которыми
немедленно и сознательно соглашается всякий,
кто поймет значение терминов тех
предложений, из которых делается вывод1.
Наиболее сложный случай такого рода
кажущихся умозаключений представляет
собой так называемое «обращение» пред-

164
Книга II. Умозаключение
ложений. Оно состоит в том, что сказуемое
делают подлежащим предложения, а
подлежащее — сказуемым; тогда получается
из тех же терминов новое предложение,
которое должно быть истинным, если было
истинно первое. Таким образом, из
частно-утвердительного предложения
«некоторые А суть В» мы может вывести, что и
«некоторые В суть А»; из
общеотрицательного «ни одно А не есть В» — «ни одно В
не есть А». Однако из общеутвердительного
предложения «все А суть В»> нельзя
заключать, что «все В суть А»; хотя «всякая вода
есть жидкость», но отсюда не следует,
чтобы «всякая жидкость была водой»: отсюда
следует только, что «некоторые жидкости,
или часть жидкостей, составляет вода».
Таким образом, предложение «все А суть В»
мы вправе обратить в предложение
«некоторые В суть А». Этот процесс обращения
общего предложения в частное называется
«обращением через ограничение»
(converse per accidens). Из предложения
«некоторые А не суть В» мы не можем вывести
даже и того, что «некоторые В не суть А»;
хотя «некоторые люди не суть англичане»,
однако, отсюда не следует, что «некоторые
англичане — не люди». Обычно
признают один только способ обращения
частно-отрицательного предложения:
«некоторые А не суть В; следовательно, нечто, что
не есть В, есть А»; это называется
«обращением через противоположение» (conversio
per contmpositionem). Однако в этом
случае сказуемое и подлежащее не только
поставлены одно на место другого, но одно
из них, кроме того, изменено.
Терминами нового предложения являются уже не А
и В, но «вещь, которая не есть В» и А.
Первоначальное предложение «некоторые А
не суть В» превращается здесь сначала
в равнозначное ему предложение
«некоторые А суть вещь, которая не есть В».
Таким образом, предложение становится уже
не частно-отрицательным, а
частно-утвердительным и допускает обращение по
первому способу — через так называемое
простое обращение {conversio simplex)2.
Во всех этих случаях на самом деле
не происходит никакого умозаключения;
здесь в заключении нет никакой новой
истины — ничего, кроме того, что
утверждалось уже и в посылках и что
очевидно всякому, кто понимает эти посылки.
В заключении утверждается или тот
самый факт, или часть того факта, который
утверждался и в первоначальном
предложении. Это вытекает из нашего прежнего
анализа предложения. Действительно, что
мы говорим, когда утверждаем, например,
что «некоторые законные государи суть
тираны»? Мы хотим сказать, что признаки,
соозначаемые термином «законные
государи», и признаки, соозначаемые
термином «тираны», сосуществуют иногда в
одном и том же индивидууме. Это как раз
мы разумеем и в том случае, когда
говорим, что «некоторые тираны суть законные
государи». Таким образом, это последнее
предложение вовсе не будет новым,
выведенным из первого, — точно так же, как
английский перевод «Элементов» Евклида
не есть какое-либо другое собрание
теорем и следствий, отличное от греческого
оригинала этого произведения. Когда мы
утверждаем, что «ни один великий
полководец не есть опрометчивый человек»,
мы разумеем, что признаки, соозначаемые
термином «великий полководец», и
признаки, соозначаемые термином
«опрометчивый», никогда не сосуществуют в одной
и той же личности. Таково же как раз и
содержание предложения «ни один
опрометчивый человек не есть великий
полководец». Говоря, что «все четвероногие
животные теплокровны», мы утверждаем не
только то, что признаки, соозначаемые
терминами «четвероногое животное» и
«обладание теплой кровью», иногда
сосуществуют друг с другом, но также и то, что
первые никогда не существуют без
последних. Предложение «некоторые
теплокровные животные суть четвероногие»
выражает первую из этих мыслей (и не
выражает второй); поэтому оно уже
содержалось в прежнем предложении: «все
четвероногие животные теплокровны». Но что
«все теплокровные твари суть
четвероногие животные» — другими словами, что
признаки, соозначаемые термином «теп-

Глава I. Умозаключение (или рассуждение) вообще
165
локровные твари», никогда не существуют
без признаков, соозначаемых термином
♦четвероногие животные»), — это не
утверждалось в первом предложении, а потому
и не может быть из него выведено. И для
того чтобы в обратной форме можно было
выразить все содержание первого
предложения: «все четвероногие животные
теплокровны», мы должны обратить его через
противоположение в «ничто, что не
обладает теплой кровью, не есть четвероногое
животное». Это предложение в точности
равнозначно тому, из которого оно
выведено: каждое из них может быть
поставлено на место другого. Действительно,
сказать, что, когда имеются налицо признаки
четвероногого животного, имеются и
признаки теплокровной твари, все равно, что
сказать, что, когда нет налицо последних,
отсутствуют и первые.
В руководстве для начинающих
следовало бы подольше остановиться на
обращении и равнозначности предложений,
так как — хотя нельзя назвать
рассуждением, или умозаключением, простого
повторения в других словах того, что
утверждалось уже и раньше, — однако нет более
важной умственной привычки, нет навыка,
который был бы более тесно связан с
логическим искусством, чем быстрое и
правильное различие тождества смысла,
замаскированного различием в выражениях.
Важная глава логических трактатов,
касающаяся «противоположения предложений»,
и та превосходная специальная
терминология, какую дает логика для
характеристики различных родов или способов
противоположения, полезна
преимущественно для этой цели. Такие соображения, как
то, что противные предложения могут быть
оба ложными, но не могут быть оба
истинными; что подпротивные предложения
могут быть оба истинными, но не могут
быть оба ложными; что из двух
противоречащих предложений одно должно быть
истинным, а другое ложным; что из двух
связанных подчинением предложений
истинность общего доказывает истинность
частного, а ложность частного
доказывает ложность общего, но не обратно3, —
все такие соображения кажутся на
первый взгляд очень специальными и
таинственными. Но если их разъяснить, они
начинают казаться слишком очевидными
для того, чтобы их стоило так
отвлеченно формулировать, так как для раскрытия
этих принципов требуется столько же
пояснений, сколько потребовалось бы и для
раскрытия их в каждом отдельном
случае, какой может представиться. Однако
в данном отношении аксиомы логики
находятся в одинаковом положении с
аксиомами математики. Что «вещи, равные
одной и той же, равны между собой», — это
столь же очевидно в каждом отдельном
случае, как и в форме общего положения;
и если бы даже такого общего положения
не было установлено вовсе, — для
доказательств Евклида не составило бы
никакой трудности перешагнуть ту пропасть,
мостом через которую служит в
настоящее время эта аксиома. Между тем никто
никогда не порицал геометров за то, что
они ставили список этих элементарных
обобщений во главе своих трактатов, в
качестве первоначального упражнения той
способности изучающего геометрию
человека, которая потребуется от него на
всякой ступени его занятий, — способности
понимать общие истины. Тот, кто изучает
логику, даже при разборе таких истин, как
только что приведенные выше,
приобретает привычку к осторожному истолкованию
слов и к точному размериванию объема
своих утверждений; а в этом одно из
наиболее необходимых условий для сколько-
нибудь значительных умственных успехов
и в то же время это как раз одна из первых
способностей, выработкой которых
должна заняться логика.
§ 3. Мы отметили (с целью исключить из
области собственно так называемого
рассуждения, или умозаключения) те случаи,
в которых имеется только кажущийся
переход от одной истины к другой и где
логическое последующее есть просто повторение
логического предыдущего. Теперь мы
переходим к умозаключениям в собственном
смысле этого слова, т. е. к таким, в которых

166
Книга II. Умозаключение
мы исходим из известных нам истин, для
того чтобы перейти к другим, по существу
отличным от первых.
«Рассуждений» (в том широком
смысле, в каком я употребляю это слово и в
котором оно равнозначно «умозаключению»)
обычно различают два вида: рассуждение
от частного к общему и от общего к
частному; первое называют «индукцией»,
второе — «рассуждением из общих
положений» {ratiocination) или силлогизмом.
Сейчас мы покажем, что есть третий вид
рассуждения, который не входит ни в ту, ни в
другую из этих групп и который, тем не
менее, не только правилен, но и составляет
основание их обеих.
Необходимо заметить, что выражения:
«рассуждение от частного к общему» и
«рассуждение от общего к частному» хороши
скорее краткостью, чем точностью; без
пояснений они не изображают, как следует,
различия между индукцией (в только что
указанном смысле) и рассуждением из
общих положений. Эти выражения должны
обозначать, что индукция есть вывод
одного предложения из других, менее общих,
чем первое, а рассуждение из общих
положений есть вывод из предложений,
одинаково или более общих. Когда от
наблюдения известного количества отдельных
случаев мы восходим к тому или другому
общему предложению или когда,
комбинируя несколько общих предложений, мы
умозаключаем от них к предложению еще
более общему, — процесс умозаключения
одинаков в обоих случаях и называется
«индукцией». Когда же мы из общего
предложения — не из одного (так как из
одного предложения нельзя вывести
ничего, что не содержалось бы в его
терминах), а сочетая его с другими
предложениями, — выводим предложение той же
или меньшей степени общности или же
единичное предложение, то этот процесс
будет «умозаключением из общего
положения». Коротко говоря, аргумент
обычно называется индукцией в том случае,
если его заключение общее наиболее
общей из его посылок; когда же заключение
менее или одинаково обще с посылками,
мы будем иметь доказательство из общего
положения.
Так как всякий опыт начинается с
индивидуальных случаев и лишь от них
переходит к общему, то естественному порядку
мысли, казалось бы, наиболее
соответствовало трактовать об индукции раньше, чем
об умозаключении из общих принципов.
Однако в применении к науке, стремящейся
возвести наши приобретенные познания к
их источникам, исследователю будет
удобнее начать с последней, а не с первой
ступени процесса построения нашего знания.
Лучше сначала проследить выводные
истины до тех истин, из которых они
выводятся и от которых зависит их очевидность,
а затем уже только наметить тот
первоначальный источник, из которого как те, так
и другие в конце концов вытекают.
Выгоды такого порядка изучения выяснятся
сами собой по мере изложения предмета,
так что подробнее оправдывать и
объяснять их нет никакой нужды.
Поэтому об индукции мы скажем в
настоящее время лишь то, что она, несомненно,
есть реальное умозаключение: заключение
здесь содержит в себе более, чем
содержалось в посылках. Принцип или закон,
полученный на основании отдельных
случаев, — то общее предложение, которым
мы выражаем результаты нашего опыта,
— охватывает гораздо большую область,
нежели те отдельные опыты, которые
послужили его основанием. Удостоверенный
на основании опыта принцип есть нечто
большее, чем простая сумма того, что мы
наблюдали в изученных нами отдельных
случаях. Это — обобщение, основанное на
наблюдавшихся случаях; оно выражает
нашу уверенность в том, что то, что мы
нашли истинным здесь, истинно и в
неопределенном числе тех случаев, которые
мы не исследовали и никогда не можем
исследовать. Сущность и основания
такого умозаключения и условия его
законности мы будем обсуждать в Книге III;
но что такое умозаключение имеет место
в действительности, это не подлежит
вопросу. Во всякой индукции мы переходим
от известных истин к таким, которых мы

Глава I. Умозаключение (или рассуждение) вообще
167
еще не знали, от фактов, удостоверенных
наблюдением, к таким, которых мы еще не
наблюдали, и даже к таким, которых мы не в
состоянии наблюдать: например, к будущим
факгам; однако мы, не колеблясь, верим в
эти факты только на основании индукции.
Итак, индукция есть реальный процесс
рассуждения, или умозаключения. Можно
ли сказать то же самое о силлогизме, и в
каком смысле, — это предстоит определить
тому исследованию, к которому мы теперь
приступаем.

Глава II
Умозаключение из общих положений
(ratiocination), или силлогизм
§ 1. В общепринятых руководствах по
логике теория силлогизма изложена так
точно и подробно, что в настоящем
сочинении, не предназначенном быть
руководством, достаточно только резюмировать для
памяти главные результаты этого анализа
в качестве основания для дальнейших
замечаний о функциях силлогизма и о том
месте, которое он занимает в науке.
Для правильного силлогизма
необходимо три (и не более трех) предложения:
а именно, «заключение», или
доказываемое предложение, и два других, которые,
взятые вместе, доказывают заключение и
называются «посылками». Далее, в
силлогизме должно быть три (и не более трех)
термина: а именно, подлежащее и
сказуемое заключения и третий термин,
называемый «средним». Этот последний находится
в обеих посылках, и именно при помощи
его связываются друг с другом два
других термина. Сказуемое заключения
называется «большим» термином силлогизма;
подлежащее заключения — его «меньшим
термином». Так как терминов может быть
только три, то больший и меньший
термины должны стоять каждый в одной, и
только в одной, из посылок вместе со
средним термином, стоящим в обеих посылках.
Посылка, в которой стоят больший и
средний термины, называется «большей
посылкой»; посылка же со средним и меньшим
терминами — «меньшей посылкой».
Соответственно положению среднего термина,
который может быть или подлежащим в
обеих посылках, или сказуемым в обеих,
или в одной подлежащим, а в другой
сказуемым, силлогизмы делят на фигуры: одни
логики — на три, другие — на четыре.
Наиболее обычным является то расположение,
при котором средний термин стоит
подлежащим в большей посылке и сказуемым —
в меньшей. Это и считается «первой
фигурой». Если средний термин стоит в обеих
посылках сказуемым, то силлогизм
относится ко второй фигуре; если он стоит в
обеих подлежащим, то к третьей. В
четвертой фигуре средний термин занимает
место подлежащего в меньшей посылке и
сказуемого — в большей. Те писатели,
которые признают только три фигуры, относят
этот случай к первой фигуре. Каждая
фигура делится на модусы, соответственно так
называемым количеству и качеству
предложений, т. е. их общности или
частности, утвердительности или
отрицательности. Ниже представлены схемы всех
правильных модусов, т. е. всех тех, в которых
Первая фигура
Все В суть С
Все А суть В
Все А суть С
Ни одно В не есть С
Все А суть В
Л Ни одно А не есть С
Все В суть С
Некоторые А суть В
.*. Некоторые А суть С
Ни одно В не есть С
Некоторые А суть В
.*. Некоторые А не суть С
Вторая фигура
Ни одно С не есть В
Все А суть В
, Ни одно А не есть С
Все С суть В
Ни одно А не есть В
. Ни одно А не есть С
Ни одно С не есть В
Некоторые А суть В
, Некоторые А не суть С
Все С суть В
Некоторые А не суть В
Л Некоторые А не суть С

Глава II. Умозаключение из общих положений, или силлогизм 169
Третья фигура
Все В суть С
Все В суть А
.*. Некоторые А суть С
Ни одно В не есть С
Все В суть А
Л Некоторые А не суть С
Некоторые В суть С
Все В суть А
.*. Некоторые А суть С
Все В qTb С
Некоторые В суть А
Л Некоторые А суть С
Некоторые В не суть С.
Все В суть А.
, Некоторые А не суть С.
Ни одно В не есть С.
Некоторые В суть А.
Л Некоторые А не суть С.
Четвертая фигура
Все С суть В
Все В суть А
DLC D tyib Л
.•. Некоторые А суть С
Все С суть В
Ни одно В не есть А
. Некоторые А не суть С
Некоторые С суть В
Все В суть А
.*. Некоторые А сугь С
Ни одно С не есть В
Все В суть А
, Некоторые А не суть С
Ни одно С не есть В
Некоторые В суть А
.*. Некоторые А не суть С
заключение правильно вытекает из
посылок (А есть меньший термин, С — больший,
В — средний).
В этих схемах или формулах для
составления силлогизмов не отведено
места единичным предложениям — конечно,
не потому, чтобы такие предложения не
употреблялись в рассуждениях из общих
положений, а потому что, с точки
зрения целей силлогизма, их относят к
общим предложениям, так как их сказуемые
утверждаются или отрицаются
относительно всего объема их подлежащих. Таким
образом, следующие два силлогизма:
Все люди смертны.
Все короли люди.
.*. Все короли смертны.
Все люди смертны.
Сократ человек.
Л Сократ смертен.
представляют собой совершенно
одинаковые аргументы и оба относятся к первому
модусу первой фигуры1.
Силлогизмы всех указанных форм
правильны (т. е. если посылки их истинны, то
и заключения неизбежно будут истинными),
между тем как, напротив, не могут быть
правильными силлогизмы ни одного из
других возможных модусов (т. е. ни при
какой другой комбинации общих и частных,
утвердительных и отрицательных
предложений). Основания всего этого тот, кто
ими интересуется, или уже изучал в
обычных школьных учебниках по
силлогистической логике, или же будет в состоянии
найти сам. Во всяком случае, мы можем
отослать читателя за всеми необходимыми
разъяснениями к Элементам логики
архиепископа Уэтли, где читатель найдет
общепринятое учение о силлогизме в целом;
оно изложено там с философской
точностью и истолковано с замечательной
проницательностью.
Всякое правильное рассуждение из
общих положений, всякое умозаключение от
одних, ранее принятых, общих
предложений к другим, одинаково или менее общих,
может быть изложено в одной из выше
приведенных форм. Все сочинение
Евклида, например, можно было бы без труда
облечь в ряд силлогизмов, построенных
по правильным модусам и фигурам.
Хотя силлогизм будет одинаково
правильным доказательством, по какой бы из
этих фигур он ни был построен, однако
всякое умозаключение можно выразить и

170
Книга II. Умозаключение
в силлогизмах первой фигуры. Правила
для выражения в силлогизмах первой
фигуры доказательств, построенных по
каждой из других фигур, называются
правилами приведения силлогизмов.
«Приведение» делается посредством обращения
одной какой-либо или обеих посылок. Так,
умозаключение по первому модусу второй
фигуры:
Ни одно С не есть В.
Все А суть В.
.-.Ни одно А не есть С.
можно «привести» следующим образом.
Предложение «ни одно С не есть В», как
общеотрицательное, допускает простое
обращение и может быть изменено в
предложение «ни одно В не есть С»,
выражающее, как уже было показано, тот же самый
факт, только в другой форме. После
такого преобразования умозаключение примет
следующую форму:
Ни одно В не есть С.
Все А суть В.
.-.Ни одно А не есть С,
т. е. обратится в правильный силлогизм
по второму модусу первой фигуры. Точно
так же умозаключение по первому модусу
третьей фигуры должно быть построено
по следующей схеме:
Все В суть С.
Все В суть А.
Л Некоторые А суть С.
Меньшая посылка здесь («все В суть А»),
соответственно сказанному в предыдущей
главе об общеутвердительных
предложениях, не допускает «простого обращения»
и может быть обращена лишь per accidens,
т. е. в «некоторые А суть В». Хотя это
последнее предложение и не выражает всего
содержания предложения «все В суть А»,
однако оно содержит, как уже было показано
раньше, часть его и потому должно быть
истинным, раз было истинно целое. Таким
образом, в результате «приведения» мы
получаем следующий силлогизм по третьему
модусу первой фигуры:
Все В суть С.
Некоторые А суть В,
откуда с очевидностью вытекает, что
Некоторые А суть С.
Таким же образом (или почти таким
же, но на его особенностях, после этих
примеров, нет уже надобности
останавливаться) всякий модус второй, третьей и
четвертой фигур можно привести к одному из
четырех модусов первой. Другими словами,
всякое умозаключение, которое можно
доказать по одной из трех последних фигур,
можно доказать и по первой фигуре —
из тех же самых посылок, с небольшим
лишь изменением их формы. Таким
образом, всякое правильное умозаключение
из общих положений можно выразить по
первой фигуре, т. е., в одной из следующих
форм:
Все В суть С
Все А ï
> суть В.
Некоторые A J
Следовательно,
Все A Ï
> суть С.
Некоторые A J
Ни одно В не есть С
Все А ï
> суть В.
Некоторые A J
Следовательно,
Ни одно А не есть Ï
Некоторые А не суть J
Если же предпочитают менее
схематические символы, то для доказательства
утвердительного положения
умозаключение должно быть выражено по следующей
форме:
Все животные смертны.
Все люди "j
Некоторые люди > суть животные.
Сократ J
Следовательно,
Все люди "J
Некоторые люди > смертны.
Сократ J

Глава II. Умозаключение из общих положений, или силлогизм 171
Для доказательства же отрицательного
положения форма умозаключения должно
соответствовать такому образцу:
Ни одному человеку, способному к
самообузданию, не присуща неизбежно
порочность.
Все негры
Некоторые негры
Негр м-ра А
Следовательно,
Ни одному негру
Некоторым неграм
Негру м-ра А
способны
к самообузданию.
не присуща
неизбежно
порочность.
Хотя всякое умозаключение можно
выразить либо в одной, либо в другой из этих
форм, хотя от «приведения» оно иногда
значительно выигрывает как в ясности, так
и в очевидности вывода, однако в
некоторых случаях доказательства, несомненно,
наиболее естественно облекаются в форму
какой-либо определенной фигуры. И
правильность их бывает уже по первому
взгляду более очевидной при выражении в
соответствующей фигуре, чем после
приведения их к первой. Так, если доказывается
предложение, что «язычники могут быть
добродетельными», на основании примера
Аристида, то наиболее естественной
формой доказательства будет третья фигура:
Аристид был добродетелен.
Аристид был язычник.
Л Некоторый язычник
был добродетелен.
В такой форме это умозаключение
убедительнее и очевиднее, чем если его
выразить по первой фигуре:
Аристид был добродетелен.
Некоторый язычник был Аристид.
.*. Некоторый язычник
был добродетелен.
Немецкий философ Ламберт
(сочинение которого Neues Ogranon, изданное
н 1764 г., содержит, между прочим, одно
из наиболее разработанных и полных
изложений теории силлогизма) специально
рассмотрел, какие именно умозаключения
всего естественнее и удобнее принимают
форму каждой из четырех фигур.
Исследование это отличается большим
остроумием и необыкновенной ясностью мысли2.
Однако доказательство остается тем же
самым, по какой бы фигуре оно ни было
выражено, так как, как мы уже видели,
посылки (или, по крайней мере, та часть их,
которая имеет отношение к доказательству
заключения) во второй, третьей и
четвертой фигурах тождественны с первой, к
которой все их можно свести, во всем,
кроме внешней формы. Поэтому мы свободно
можем, согласно с общим мнением
логиков, считать общими типами всякого
правильного умозаключения две
элементарных формы первой фигуры: одну — для
того случая, когда доказывается
утвердительное положение, другую — для
отрицательного, — хотя бы некоторые
доказательства и имели стремление облекаться в
формы второй, третьей или четвертой фигур.
Последнее не касается того
единственного класса доказательства, который имеет
первостепенное значение в науке: а
именно, того, в котором заключением стоит
общеутвердительное предложение, —
такие заключения могут доказываться только
в первой фигуре3.
§ 2. Рассматривая обе эти общие
формулы, мы находим, что в них обеих одна
посылка — большая — представляет собой
общее предложение; смотря по качеству
этой большей посылки, заключение
бывает утвердительным или отрицательным.
Итак, всякое умозаключение (ratiocination)
исходит из того или другого общего
предложения, принципа, или положения, т. е.
такого предложения, в котором сказуемое
утверждается или отрицается
относительно целого класса, иначе говоря, в котором
тот или другой признак (или отсутствие
того или другого признака)
утверждается относительно неопределенного
количества предметов, обладающих теми или
другими (общими всем им)
отличительными свойствами и обозначаемых вследствие
этого общим именем.

172
Книга II. Умозаключение
Другая посылка всегда бывает
утвердительная; она утверждает, что нечто
(индивидуум, класс или часть класса) относится
или входит в тот класс, о котором
что-либо утверждается или отрицается в большей
посылке. Следовательно, признак,
утверждаемый или отрицаемый относительно
целого класса, можно (если это
утверждение или отрицание справедливы)
утверждать или отрицать и о том предмете или
предметах, которые мы относим к этому
классу. Как раз это и высказывается в
заключении.
Дают ли эти соображения полное
понятие о составных частях силлогизма, мы
это сейчас рассмотрим; но в пределах
своего значения они правильны. Вследствие
этого их обобщили и признали тем
логическим законом, на котором
основывается всякое умозаключение из общих
положений. Отсюда, умозаключать и прилагать
этот закон или правило значит, по общему
признанию, делать одно и то же.
Правило это таково: «все, что можно утверждать
(или отрицать) относительно того или
другого класса, можно утверждать (или
отрицать) и относительно всего того, что
входит в этот класс». Эту аксиому,
считающуюся основой силлогистической теории,
логики называют dictum de omni et nullo4.
Однако это правило, если его
рассматривать как принцип умозаключения,
представляется отголоском той
метафизической системы, которая некогда
пользовалась всеобщим признанием, но в
последние два столетия окончательно оставлена
(хотя и в наши дни не было недостатка
в попытках воскресить ее). Dictum de
omni et nullo имело важное значение тогда,
когда на так называемые «универсалии»
смотрели как на особого рода субстанции,
обладающие объективным
существованием — отдельно от соответствующих каждой
из них индивидуальных предметов. Тогда
это правило выражало ту общность
природы, которую, согласно указанной
теории, надо было предполагать между
этими всеобщими субстанциями и
подчиненными им субстанциями индивидуальными.
Что «все, что можно сказывать об
универсалии, можно сказывать и о
соответствующих ей индивидуальных предметах», —
это положение было тогда не тожесловием:
его надо было считать основным законом
Вселенной. Положение, что вся природа
и все признаки вторых сущностей (sub-
stantiae secundae) образуют часть
природы и свойств каждой из индивидуальных
субстанций, называемых тем же именем
(что, например, свойства «человека
вообще» суть свойства всех людей), — это
предложение имело реальное значение тогда,
когда «человек» обозначал не всех людей,
а нечто присущее всем людям и
гораздо высшее их по достоинству. В
настоящее же время класс, общее
(универсалия), род или вид представляют собой уже
не самостоятельное бытие, а просто
индивидуальные субстанции, входящие в класс;
теперь не признают реально
существующим ничего, кроме этих предметов,
придаваемого им общего имени и
обозначаемых этим общим именем общих
признаков... Что именно, хотел бы я знать,
значит теперь выражение, что все, что
можно утверждать о классе, можно утверждать
и о каждом отдельном предмете, входящем
в этот класс? Класс есть не что иное, как
входящие в его состав предметы, и dictum
de omni et nullo сводится просто к
тождественному предложению: «все, что
справедливо об известных предметах,
справедливо и о каждом из этих предметов».
Если бы всякое умозаключение
представляло собой только приложение к отдельному
случаю этого правила, то оно
действительно было бы тем, чем его так часто
считали: торжественными пустяками. Dictum
de omni et nullo было бы под пару другой
истине, которой в свое время также
придавали большое значение, — истине, что
«все, что есть, есть». Для того, чтобы
придать реальное значение dictum, мы должны
смотреть на него не как на аксиому, а как
на определение; мы должны считать его
описательным, окольным способом
указания смысла слова класс.
Часто стоит только облечься в
новые формы заблуждению, которое
казалось окончательно опровергнутым и
изгнанным из области мысли, чтобы оно
могло опять занять свое прежнее место,

Глава II. Умозаключение из общих положений, или силлогизм 173
могло опять стать бесспорным на новый
период времени. Новые философы не
скупились на выражения своего презрения
к схоластическому учению о том, что роды
и виды представляют собой особого
рода субсганции, что эти общие субстанции
суть единственные постоянные вещи,
между тем как индивидуальные сущности,
соответствующие общим, находятся в
постоянном потоке изменений. А так как знание
необходимо требует устойчивости, то оно
может относиться только к этим общим
субстанциям, или универсалиям, а не к тем
факгам, не к тем частностям, которые в них
входят. И между тем, именно это учение
(хотя оно и было номинально отвергнуто)
всегда отравляло философию; оно
скрывалось у Локка под «отвлеченными идеями»
(хотя воззрения этого писателя оно
искажало менее, чем, может быть, всякого
другого из тех, кто разделял это
заблуждение); оно лежало в основе
ультра-номинализма Гоббса и Кондильяка; из него
выросла онтология позднейших немецких школ.
Раз привыкнув к мысли, что сущность
научного исследования состоит в изучении
универсалий, люди не отвыкали от этого
взгляда и тогда, когда переставали верить
в независимое существование их; и даже
те, кто признавал универсалии только
именами, не могли освободиться от мысли,
что исследование истины вполне или
отчасти состоит в некоторого рода
заклинаниях и фокусах с этими именами. Если
философ вполне принимал
номиналистическую теорию значения общих терминов
и в то же время видел в dictum основу
всякого умозаключения, то сопоставление
этих двух посылок (если он был
последовательным мыслителем) могло привести
его к довольно поразительным
заключениям. Соответственно этому учению, очень
известные писатели серьезно утверждали,
что процесс добывания новых истин
посредством умозаключения состоит просто
в подстановке одного ряда произвольных
знаков на место другого; и они думали, что
пример алгебры может дать здесь
неопровержимое доказательство. Я очень был бы
удивлен, если бы в колдовстве или в
чернокнижии нашлось что-нибудь более
сверхъестественное. Кульминационным пунктом
этой теории был известный афоризм
Кондильяка, что «наука есть не что (или почти
не что) иное, как вполне выработанный
язык (une langue bien faite)», т.е., другими
словами, что единственное и вполне
достаточное правило для изучения природы
и свойств предметов состоит в том, чтобы
их правильно называть, — как будто бы
истинно не противоположное положение:
что правильно назвать вещь можно лишь
постольку, поскольку мы уже
познакомились с ее природой и свойствами.
Неужели нужно говорить, что никакое, ни
даже самое обыкновенное познание вещей
никогда не было и не может быть
достигнуто каким бы то ни было
действием над одними именами, как таковыми,
и что из имен можно научиться только
тому, что уже раньше знал всякий, кто
их употреблял? Философский анализ
подтверждает нам показания здравого
смысла о том, что назначение имен — только
в том, чтобы давать нам возможность
припоминать и сообщать другим наши
мысли. Что имена, кроме того, увеличивают
(и даже в громадной степени увеличивают)
силу самой мысли, это справедливо; но это
происходит не по какой-либо особой,
присущей именам, способности, а благодаря
искусственной памяти — орудию, в
громадном могуществе которого лишь немногие
отдавали себе надлежащий отчет. Как
средство искусственной памяти, язык
действительно есть то, чем его так часто
называли: орудие мысли; но быть орудием — это
одно, а быть исключительным объектом
действия этого орудия — это нечто другое.
Действительно, мы думаем в значительной
степени при помощи слов, но думаем мы
об обозначаемых этими словами
предметах, и не может быть большей ошибки, чем
полагать, что наше мышление занимается
только именами, что мы можем заставить
имена думать за нас5.
§ 3. Те, кто видит в dictum основание
силлогизма, рассматривают доказательство с
той же ошибкой, какую совершал Гоббс
относительно предложений. На том
основании, что есть чисто словесные предложе-

174
Книга II. Умозаключение
ния, Гоббс (очевидно, для того чтобы его
определение было в строгом смысле
общим) определял предложения так, как если
бы ни одно из них не говорило ни о чем,
кроме значения слов. Если Гоббс прав,
если о содержании предложения нельзя
сказать ничего более, то и относительно
сочетания предложений в силлогизм может
быть справедлива лишь теория dictum. Если
меньшая посылка выражает только то, что
тот или другой предмет принадлежит к
данному классу, и если большая
посылка утверждает только то, что этот класс
входит в состав другого, то отсюда
можно вывести лишь одно заключение: то, что
входит в низший класс, входит и в высший.
Результат, следовательно, только тот, что
классификация становится согласной сама
с собой. Но мы видели, что теория,
считающая содержанием предложения
отнесение чего-либо к классу или исключение
из класса, недостаточна. Всякое
предложение, дающее реальное знание, касается
тех или других фактов, зависящих от
законов природы, а не от классификации. Оно
утверждает, что данный предмет обладает
или не обладает данным признаком, что
два признака или два ряда признаков
(постоянно или случайно) сосуществуют друг
с другом. А так как таково содержание всех
предложений, сообщающих реальное
знание, и так как умозаключение есть способ
приобретения реального знания, то можно
быть уверенным в том, что не может быть
истинной никакая теория умозаключения,
не признающая этого учения о
содержании предложений.
Прилагая эту теорию предложений к
посылкам силлогизма, мы получим
следующие результаты. Большая посылка,
представляющая собой, как уже было замечено,
всегда общее предложение, утверждает, что
все вещи, обладающие каким-либо
признаком (или признаками), обладают (или не
обладают) в то же время и некоторым
другим признаком (или признаками).
Меньшая посылка утверждает, что та вещь или
тот ряд вещей, который составляет
подлежащее этой посылки, обладает первыми
из указанных в большей посылке
признаков; а заключение говорит, что,
следовательно, эти вещи обладают (или не
обладают) и вторыми. Так, в нашем прежнем
примере:
Все люди смертны.
Сократ человек.
Сократ смертен.
как подлежащее, так и сказуемое большей
посылки суть имена соозначающие; они
означают предметы и соозначают
свойства. Большая посылка утверждает, что
рядом с одной из этих двух совокупностей
признаков мы всегда найдем и другую: что
признаки, соозначаемые словом «человек»,
существуют только в соединении с тем
признаком, который называется
«смертностью». Меньшая посылка говорит, что тот
индивидуум, которого зовут Сократом,
обладает первыми из этих признаков; а
отсюда выводится заключение, что он обладает
также и признаком смертности. Возьмем
тот случай, когда обе посылки суть общие
предложения, как, например:
Все люди смертны.
Все короли — люди.
Все короли смертны.
Меньшая посылка здесь утверждает,
что признаки, соозначаемые термином
«король», существуют только в соединении с
признаками, соозначаемыми словом
«человек». В большей посылке (как и в первом
случае) говорится, что признаки человека
никогда не существуют без признака
смертности; а заключение утверждает, что везде,
где можно найти признаки короля,
имеется налицо также и признак смертности.
В том случае, когда большая посылка
есть отрицательное предложение:
например, «ни один человек не всемогущ», она
значит, что признаки, соозначаемые
словом «человек», никогда не сосуществуют
с признаками, соозначаемыми термином
«всемогущий». А отсюда (вместе с меньшей
посылкой) выходит, что столь же
несовместимы признаки всемогущества и с
признаками короля. Таким же образом можно
анализировать и всякий другой силлогизм.
Если мы обобщим этот процесс и
посмотрим, на основании какого принципа
или закона происходит всякое такое
умозаключение, что предполагается во всяком

Глава II. Умозаключение из общих положений, или силлогизм 175
силлогизме, предложения которого не
просто словесные, то мы найдем не
бессодержательное dictum de omni et nullo, a
некоторый основной принцип, или,
скорее, два принципа, поразительно похожих
на аксиомы математики. Первый из них
есть принцип утвердительных
силлогизмов: «вещи, сосуществующие с одной и
той же вещью, сосуществуют друг с
другом», или (еще точнее), «если одна вещь
сосуществует с другой вещью, а вторая
сосуществует с третьей, то и первая также
сосуществует с третьей». Второй принцип
лежит в основе отрицательных
силлогизмов; вот он: «если одна вещь сосуществует с
другой, а с этой другой некоторая третья не
сосуществует, то и первая не
сосуществует с этой третьей». Эти аксиомы касаются,
очевидно, самих фактов, а не каких-либо
условностей и либо на той, либо на другой
из них основывается правильность всякого
доказательства, относящегося до фактов, а
не до произвольных соглашений6.
§4. Теперь нам остается перевести эту
теорию силлогизма с одного на другой из
тех двух способов выражения, которым,
как мы заметили выше (гл. VI кн. I, § 5),
подлежат все предложения, а
следовательно, конечно, и все сочетания предложений.
Мы указали там, что всякое предложение
можно рассматривать с двух различных
сторон: как часть нашего знания о
природе и как памятную заметку для руководства
нашим поведением. С первой, или
теоретической точки зрения, общеутвердителыюе
предложение есть выражение некоторой
теоретической истины: а именно, что «все,
что обладает одним признаком, обладает
и некоторым другим». Со второй же точки
зрения, предложение есть не часть нашего
познания, а пособие для удовлетворения
нашим практическим потребностям; оно
дает нам возможность — раз мы видим
или узнаем, что предмет обладает одним
из двух признаков, — умозаключать, что
он обладает и другим. Таким образом,
первый признак является для нас знаком, или
доказательством наличия второго. С этой
точки зрения, всякий силлогизм подходит
под следующую общую формулу:
Признак А есть показатель признака В.
Данный предмет обладает признаком А.
/. Данный предмет обладает признаком В.
Будучи приведены к этой формуле, те
доказательства, которые мы брали раньше
в качестве образчиков силлогизма, получат
следующий вид:
Признаки человека суть показатель
признака смертности.
Сократ обладает признаками человека.
.-. Сократ обладает признаком смертности.
Или:
Признаки человека суть показатель
признака смертности.
Признаки короля суть показатель
признаков человека.
.-. Признаки короля — суть показатель
признака смертности.
Или, наконец:
Признаки человека суть показатель
отсутствия признаков всемогущества.
Признаки короля суть показатель
признаков человека.
.-. Признаки короля суть показатель
отсутствия того признака, который
обозначается словом «всемогущий» (или
доказывают отсутствие этого признака).
Соответственно этому изменению
формы силлогизмов, надо изменить и
основную аксиому силлогистического процесса.
В этом измененном виде обе аксиомы
можно выразить одним общим положением:
а именно, «все, что обладает тем или
другим признаком, обладает и тем, чего этот
признак служит показателем». Или (в том
случае, когда как большая, так и меньшая
посылки суть общие предложения): «все,
что служит показателем того или другого
признака, доказывает наличие и того,
показателем чего служит этот признак».
Доказывать интеллигентному читателю
тождество этих аксиом с формулированными
выше совершенно излишне. Впоследствии
мы убедимся в большом удобстве этой
последней формулировки, которая лучше всех
других из числа известных мне; она точно
и сильно указывает, к чему мы стремимся
и что мы делаем всякий раз, как
доказываем ту или другую истину посредством
умозаключения7.

Глава III
Функции и логическая ценность силлогизма
§ 1. Мы показали действительную
природу тех истин, с которыми имеет дело
силлогизм, в противоположность более
поверхностному, популярному взгляду на их
значение. Мы указали также и те основные
аксиомы, от которых зависит
доказательность, или состоятельность, силлогизмов.
Теперь нам предстоит исследовать,
представляет ли собой силлогистический
процесс, или рассуждение от общего к
частному, вообще какое бы то ни было
умозаключение; есть ли в нем какой бы то ни было
переход от известного к неизвестному,
какой бы то ни было мост к познанию чего-
либо такого, чего мы не знали раньше.
Логики замечательно единодушно
ответили на этот вопрос. Все вообще
допускают, что силлогизм неправилен, если в
заключении есть что-либо, кроме того, что
было допущено в посылках. Однако на
самом деле это значит, что силлогизм
никогда не может доказать ничего, что не было
известным (или не признавалось таковым)
и ранее. Перестает ли он от этого быть
умозаключением? И имеет ли силлогизм,
к которому так часто специально
прилагали название «умозаключения», право
называться умозаключением? Что он не
имеет права называться умозаключением, это
составляет, по-видимому, неизбежное
следствие теории, принятой всеми писателями
по этому вопросу и говорящей, что
силлогизм не может доказывать более того,
что заключалось уже в его посылках.
Однако столь ясное признание не помешало
одной части писателей продолжать
считать силлогизм правильным анализом
того, что действительно совершает наш ум,
когда он открывает и доказывает большую
часть тех научных или обыденных истин,
в которых мы уверены. Напротив, другие
писатели, избежавшие этой
непоследовательности и признавшие тот вывод,
который необходимо вытекал из общего
представления о логической ценности
силлогизма, пришли к заключению о
бесполезности и пустоте самой силлогистической
теории — на том основании, что они
считали присущим всякому силлогизму petitio
principii. Так как я считаю оба эти
мнения в корне ошибочными, то я должен
обратить внимание читателя на кое-какие
соображения, без которых мне
представляется невозможной сколько-нибудь
правильная оценка настоящей сущности
силлогизма и его употребления в философии;
на эти соображения, по-видимому, вовсе
или почти вовсе не обращали внимания
ни защитники, ни противники
силлогистической теории.
§ 2. Надо согласиться, что во всяком
силлогизме, если его считать доказательством
заключения, содержится petitio principii. Так,
когда мы говорим:
Все люди смертны.
Сократ человек.
.-. Сократ смертен,
то противники силлогистической теории
неопровержимо правы, говоря, что
предложение «Сократ смертен» уже
предполагается в более общем утверждении «все
люди смертны». Они правы, говоря, что мы
не можем быть уверены в смертности всех
людей, пока мы не уверились в смертности
каждого отдельного человека, что, если бы
было сомнительным, смертен ли Сократ
или любой другой человек, то в той же
степени недостоверным было бы и
утверждение «все люди смертны». Общее
положение не только не может доказывать
частного случая, но и само не может быть
признано истинным без всяких исключений,
пока доказательством aliunde (из другого
источника) не рассеяна всякая тень
сомнения относительно каждого частного случая

Глава III. Функции и логическая ценность силлогизма
111
данного рода. А если это так, то что же
остается доказывать силлогизму? Коротко
говоря, противники силлогизма
утверждали, что ни одно умозаключение от общего
к частному, как таковое, не можег ничего
доказать, так как из общего принципа мы
можем вывести только те частности,
которые сам этот принцип уже предполагает
известными.
Это учение кажется мне
неопровержимым, и если логики, не будучи в
состоянии опровергнуть его, обнаруживали
обыкновенно сильное стремление
устранить его тем или другим объяснением, то
это происходило не потому, чтобы они
открывали в нем какой-нибудь
недостаток, а потому, что противоположное
мнение опиралось, по-видимому, на столь же
неопровержимые доказательства. Разве не
очевидно, что, например, в только что
приведенном силлогизме (или во всяком
другом из числа построенных нами раньше)
заключение может действительно и Ъопа
fide представлять собой новую истину для
того, кто знакомится с данным
силлогизмом? Разве не показывает нам
ежедневный опыт, что посредством
умозаключения из общих положений мы приходим к
истинам, о которых мы прежде не
думали, к фактам, которых мы
непосредственно не наблюдали, которых даже нельзя
непосредственно наблюдать? Мы уверены,
например, в том, что герцог Веллингтон
смертен. Мы не знаем этого из
непосредственного наблюдения, пока он еще не
умер. Если бы нас спросили, почему же
мы знаем, что герцог смертен, мы,
вероятно, ответили бы: «потому что все люди
смертны». Таким образом, здесь мы
приходим к познанию истины, еще
недоступной наблюдению, посредством
умозаключения, которое можно выразить
следующим силлогизмом:
Все люди смертны.
Герцог Веллингтон человек.
.*. Герцог Веллингтон смертен.
А так как большая часть наших знаний
приобретается именно таким образом, то
логики и продолжали настаивать на том,
что силлогизм есть умозаключение, или
доказательство. Однако ни один из них
не разъяснил той трудности, какая
возникает вследствие несогласимости этого
положения с тем правилом, что
доказательство ошибочно з том случае, если в
заключении есть что-либо, кроме того, что
содержалось уже в посылках. Действительно,
нельзя придавать какого бы то ни было
серьезного, научного значения такой
увертке, какую представляет собой различение
между тем, что подразумевается в
посылках, и тем, что в них прямо утверждается.
Когда архиепископ Уэтли говорит (Logic.
Р. 239. IX ed.), что умозаключение
должно «только раскрыть и обнаружить
утверждения, так сказать, скрытые и
содержащиеся в тех положениях, из которых мы
исходим, а затем заставить человека
понять все значение его прежних
допущений», — он не касается, по моему мнению,
той настоящей трудности, которая требует
объяснения. Эта трудность состоит в том,
чтобы указать, каким образом наука
(подобная, например, геометрии) может вся
«содержаться» в нескольких определениях
и аксиомах. Кроме того, такая защита
силлогизма немногим отличается от того, что
его противники выставляют против него
в качестве опровержения. А именно, они
доказывают, что силлогизм полезен только
для тех, кто хочет заставить другое лицо
согласиться с выводами из того
допущения, какое это лицо опрометчиво сделало,
не заметив и не поняв всей его силы.
Допустив большую посылку, вы уже
утверждаете и заключение; но вы утверждаете его,
говорит архиепископ Уэтли, только
скрытым образом. Однако в настоящем случае
это последнее выражение может значить
только то, что вы утверждаете данное
положение, так сказать, бессознательно, что
вы как бы сами не знаете, что утверждаете
его. Но если это так, то трудность
возникает в следующей форме: не должны ли
вы были это знать? Имели ли вы право
утверждать общее предложение, не
гарантировав себе истинности всего, что в нем
с полным правом можно подразумевать?
А если нет, то не представляет ли
силлогистическое искусство, на первый взгляд
(prima facie), того, чем его считают его

178
Книга II. Умозаключение
противники? не есть ли это ловушка,
которая должна вас поймать и не выпускать?1
§ 3. Из этой трудности есть, по-видимому,
только один выход. Предложение: «герцог
Веллингтон смертен» есть, очевидно,
результат умозаключения; оно получается в
качестве вывода из чего-то другого. Но
выводим ли мы его в действительности из
предложения: «все люди смертны»? Я
отвечаю: нет.
Ошибка состоит здесь, по моему
мнению, в том, что не обращают внимания на
различие между двумя частями процесса
философского мышления: между самим
умозаключением и регистрацией, записью
его, и в том, что последней приписывают
функции первого. В силу этой ошибки
происхождение наших знаний нас
заставляют искать в наших собственных заметках
(для памяти). Если мы задаем кому-нибудь
тот или другой вопрос, и этот человек не
в состоянии на него немедленно ответить,
он может освежить свою память,
обратившись к своей записной книжке. Но если бы
его спросили, каким образом узнал он этот
ответ на наш вопрос, то он едва ли бы
ответил: «потому что он записан в моей
записной книжке», — разве если бы эта
книжка была, подобно Корану, написана
пером из крыла архангела Гавриила.
Если мы примем, что предложение:
«герцог Веллингтон смертен» выводится
непосредственно из предложения: «все люди
смертны», то откуда же получили мы
знание этой общей истины? Конечно, из
наблюдения. Но наблюдению доступны
только индивидуальные случаи. Из них должны
быть выведены все общие истины; на них
же эти последние и обратно могут быть
разложены, так как общие истины
представляют собой только совокупность
частных; это — только сокращенные
выражения, утверждающие или отрицающие
неопределенное число индивидуальных
фактов. Но общее предложение есть не
просто сокращенная форма для запоминания
и сохранения в памяти известного числа
наблюдавшихся единичных фактов.
Обобщение есть не только называние, но также
и умозаключение. На основании
наблюдавшихся нами случаев мы считаем себя
вправе вывести, что то, что оказалось
истинным в этих случаях, будет истинным
и во всех сходных случаях — прошедших,
настоящих и будущих, как бы
многочисленны они ни были. Посредством такого
способа выражения, позволяющего нам
говорить о многих фактах так, как если бы
они представляли собой один, мы
запечатлеваем все, что мы наблюдали, а также
и все то, к чему мы умозаключаем на
основании наших наблюдений, в виде
одного сжатого выражения. Таким образом, мы
получаем одно только предложение вместо
бесконечного числа их: только его мы и
запоминаем, только его мы и сообщаем
другим. В одно короткое предложение у нас
здесь сжаты результаты многих
наблюдений и умозаключений, а также указания
для бесчисленного количества новых
умозаключений в непредвиденных случаях.
Таким образом, когда мы — на
основании смерти Джона, Томаса и всякого
другого лица, о котором, как мы слышали,
этот факт удостоверен, — умозаключаем,
что и герцог Веллингтон также смертен, то
мы можем действительно перейти к этому
выводу через посредство обобщения: «все
люди смертны». Однако умозаключение
имеет место никак не во второй половине
этого процесса, т. е. не в переходе от «всех
людей» к «герцогу Веллингтону».
Умозаключение было уже сделано, когда мы сказали,
что «все люди смертны». После этого нам
остается только дешифрировать свои
собственные записи.
Архиепископ Уэтли доказывал, что
силлогизация, или умозаключение от
общего к частному, есть не особый вид
умозаключения (согласно обычному
представлению), а философский анализ того
единственного способа, каким все люди
рассуждают и должны рассуждать, если они
вообще рассуждают. При всем моем
уважении к столь высокому авторитету, я не могу
отказаться от мысли, что популярное
понятие в этом случае более правильно. Если
на основании нашего опыта относительно
Джона, Томаса и других людей, которые
некогда жили, а теперь умерли, мы
имеем право заключить, что все существа че-

DiaBa III. Функции и логическая ценность силлогизма
179
ловеческого рода смертны, то мы,
конечно, без всякой логической
несообразности могли бы заключить вместе с тем, что
и герцог Веллингтон смертен. Смертность
Джона, Томаса и других людей
представляет собой, в конце концов, единственное
имеющееся у нас доказательство
смертности герцога Веллингтона. Вставка общего
предложения не прибавила ни одной йоты
к доказательству. Так как единичные случаи
представляют собой единственное
основание вывода, какое только может быть, так
как их значения не может усилить никакая
логическая форма, в которую мы
захотели бы их облечь, и так как это
доказательство или достаточно само по себе, или же,
если оно недостаточно для одной цели,
недостаточно и для всякой другой, — то
я не могу понять, почему нельзя было бы
умозаключать из этих достаточных
посылок кратчайшим путем, почему мы
должны подчиняться произвольному
приказанию логиков и продолжать путешествовать
♦старой большой дорогой»... Я не могу
понять, почему нельзя перебраться из
одного места в другое иначе, как «взобравшись
па холм и затем опять с него спустившись».
Быть может, эта дорога — наиболее
безопасная; быть может, на вершине холма
можно найти удобное место для отдыха,
господствующее над всей окрестностью.
Но в смысле просто достижения цели
путешествия выбор этой дороги совершенно
произволен; предпочтение той или другой
из них — это вопрос времени, удобства
и большей или меньшей безопасности.
Мы не только можем умозаключать
от частного к частному, не переходя через
общее, но и постоянно так умозаключаем.
Таким характером отличаются все самые
ранние наши умозаключения. Мы
начинаем умозаключать с момента пробуждения
в нас умственной деятельности; но
проходят целые годы, прежде чем мы
научаемся пользоваться общими терминами.
Ребенок, который, раз обжегши себе пальцы,
не решается опять сунуть их в огонь,
сделал умозаключение, хотя он, быть может,
никогда не думал об общем положении:
♦огонь жжет». Он знает по воспоминанию,
что он обжегся, и на этом основании,
увидав свечу, получает уверенность в том, что,
если он сунет свой палец в пламя свечи,
он опять обожжется. Он уверен в этом
относительно каждого отдельного случая,
который ему представляется; и тем не менее,
его мысль никогда не выходит за пределы
данного случая. Он не обобщает; он
умозаключает от частного к частному. Таким же
образом умозаключают и животные. У нас
нет основания приписывать какой бы то
ни было породе низших животных
употребление такого рода знаков, которые
делали бы возможными общие предложения.
А между тем и эти животные извлекают
пользу из своего опыта; и они стараются
избегнуть того, что, как они узнали,
причиняет им страдания, — совершенно так же
(хотя не всегда с таким искусством), как
и люди. Огня боится не только
обжегшийся ребенок, но и обожженная собака.
Я уверен, что, когда мы умозаключаем
на основании нашего личного опыта, а не
из положений, заимствованных нами из
книг или от других людей, мы
умозаключаем в действительности чаще прямо от
частного к частному, чем через посредство
какой бы то ни было общего предложения.
Мы постоянно заключаем о других людях
по самим себе, об одних людях по другим,
вовсе не давая себе труда возвести наши
наблюдения к общим истинам о природе
человека или внешнего мира. Заключая,
что то или другое лицо будет в таком-то
случае чувствовать или поступать так-то и
так-то, мы иногда судим на основании
более или менее широкого представления о
том, как обыкновенно чувствуют и
поступают все люди вообще или же лица того
или другого склада характера; но гораздо
чаще мы умозаключаем просто по
воспоминаниям о чувствах и поступках этого
лица в каких-либо прежних случаях или
же по тому, как мы сами должны были бы
чувствовать или поступить в данном
случае. Не одна только крестьянка, у которой
попросит совета ее соседка в случае
болезни своего ребенка, выскажется
относительно страдания и способа лечения просто по
воспоминанию и на основании того, что
она считает подходящим к данному случаю
из жизни своей Люси. И все мы поступа-

180
Книга II. Умозаключение
ем таким же образом в тех случаях, когда
у нас нет определенных руководящих
правил. И если мы обладаем большим запасом
опыта и прочно удерживаем впечатления,
мы можем приобрести таким путем очень
значительную способность составлять
верные суждения, которых мы никак не будем
в состоянии доказать или сообщить
другим. В числе практических умов
высшего порядка многие отличались
удивительной способностью подыскивать средства
соответственно своим целям, не будучи в
состоянии указать сколько-нибудь
достаточных оснований, почему они так
делают. Они прилагали (или казалось, что они
прилагали) какие-то общие правила,
которых они совершенно не в состоянии были
выразить. Это — естественное последствие
обилия в их уме подходящих частностей и
того, что они давно привыкли
умозаключать сразу от усвоенных ими частностей
к новым, но не умеют формулировать ни
для самих себя, ни для других
соответствующих этим частностям общих
предложений. Опытный полководец, по
первому взгляду на очертания местности, может
прямо дать приказания, необходимые для
очень искусного расположения своих
отрядов. Однако, если он получил
недостаточное теоретическое образование и если
ему редко приходилось оправдывать свои
распоряжения перед другими людьми, у
него, может быть, не окажется ни
одного общего правила касательно
соотношения между условиями местности и боевым
порядком. Прежние примеры
расположения войск при более или менее сходных
обстоятельствах оставили в его уме
некоторое количество живых, хотя и не
выраженных в словах, не обобщенных
аналогий, из которых наиболее подходящая
мгновенно внушается его уму и дает ему
идею соответствующего условиям момента
расположения войск.
Точно такого же характера и искусство
необученного человека при употреблении
оружия или тех или других орудий. Дикарь
безошибочно совершает как раз то
движение, которое наиболее соответствующим
его цели образом поражает дичь или
врага; при этом он соображается со всеми
неизбежными условиями своего действия:
с весом и формой оружия, с
направлением и расстоянием предмета, с действием
ветра и т, д. Этой способностью он обязан
долгому ряду прежних опытов,
результаты которых он, однако, никогда, конечно,
не выражал ни в каких словесных формах
или правилах. То же самое можно сказать
и о всякой другой необыкновенной ручной
ловкости. Недавно один шотландский
мануфактурист выписал из Англии на
большое вознаграждение красильщика,
славившегося умением составлять очень нежные
краски. Фабрикант имел в виду научить
этому искусству остальных своих
работников. Красильщик приехал. Оказалось, что
составные вещества красок он отмеривал
пригоршнями, тогда как обыкновенно эти
вещества взвешиваются. Так как в
пропорциях этих веществ был весь секрет
составления красок, то мануфактурист старался
заставить красильщика составлять краски
не по пригоршням, а по весу, чтобы
можно было определить общее правило,
лежавшее в основе его секрета. Однако
оказалось, что этого красильщик
решительно не в состоянии сделать, и таким
образом он никому не мог передать своего
искусства. На основании отдельных случаев
из своего опыта он установил в своем уме
связь между нежными красками и
осязательными ощущениями,
сопровождающими отмеривание пригоршнями красящих
материалов. Он мог во всяком отдельном
случае, на основании этих восприятий,
вывести, какие пропорции надо взять для тех
или других оттенков красок; но он не был
в состоянии преподать другим те
основания, по которым он поступал так, а не
иначе, так как он никогда не обобщал и не
выражал их в словах.
Едва ли не всякий знает совет, данный
лордом Мансфильдом человеку с здравым
практическим смыслом, который был
назначен губернатором в одну колонию и
должен был председательствовать там в
суде, а между тем ранее не имел
судебной практики и не получил юридического
образования. Лорд советовал смело давать
решения, так как они, по всей вероятности,
будут правильны, но никогда не пытаться

DiaBa III. Функции и логическая ценность силлогизма 181
приводить для них оснований, потому что
эти последние почти наверное будут
ошибочны. В подобных, нередко
встречающихся случаях было бы нелепо предполагать,
что источником хорошего решения может
быть ложное основание. Лорд Мансфильд
понимал, что, если бы такой судья
привел основание для своего решения, то он
непременно подыскал бы его после, а на
самом деле руководился бы впечатлениями
своего прежнего опыта, не пускаясь в
обходный процесс вывода их из общих
положений; а если бы он попытался вывести их
из общих положений, то он наверное
наделал бы ошибок. Однако лорд Мансфильд
не усомнился бы в том, что человек с
таким же запасом опыта, но в уме которого
было бы, кроме того, много общих
положений, много правильных индукций из
данных этого опыта, был бы гораздо
предпочтительнее в качестве судьи, чем такой
человек, который, при всем своем уме, не
в состоянии объяснить и оправдать своих
собственных решений. Примерами
безыскусственной и самопроизвольной формы
деятельности выдающихся умов могут
служить те случаи, когда талантливые люди,
сами не зная как, совершают
удивительные вещи2. Что они пришли к ним не
через посредство обобщения, - это их
недостаток и часто источник их ошибок; но
из этого видно, что обобщение, хотя оно
и представляет собой пособие, и притом
наиболее важное из всех пособий для
умозаключения, все же не необходимо.
Даже научно образованные люди,
обладающие систематическим сводом
результатов опыта всего человечества (в виде
общих предложений), не всегда должны
обращаться к этим общим предложениям,
когда они прилагают этот опыт к новым
случаям, Дёгальд Стюарт правильно заметил,
что, хотя рассуждения в математике вполне
зависят от аксиом, однако для того чтобы
нам стала очевидной состоятельность
доказательства, нет никакой необходимости
прямо приводить эти аксиомы. Когда мы
умозаключаем, что AB = CD на том
основании, что каждое из них = EF, то даже
самый неразвитой ум, как только поймет
эти предложения, согласится с нашим
выводом, хотя бы он никогда не слышал той
общей истины, что «вещи, равные одной
и той же, равны между собой». Это
замечание Стюарта, если его последовательно
развить, касается, по моему мнению, самой
сути философии умозаключения из общих
положений, и жаль, что Стюарт
остановился на гораздо более узком его приложении.
Он видел, что в некоторых случаях общие
предложения, от которых умозаключения,
как говорится, зависят, можно вовсе
опустить, нисколько не ослабляя
доказательности вывода; однако он думал, что это
свойство принадлежит только аксиомам.
Отсюда он заключил, что аксиомы
геометрии представляют собой не основания,
не те первые принципы, из которых
синтетически выводятся все остальные истины
этой науки (в динамике такого рода
истинами являются, например, законы
движения и сложения сил, в гидростатике —
закон одинаковой подвижности жидкостей
во всех направлениях, в оптике — законы
отражения и преломления лучей и т.д.),
а только необходимые и самоочевидные
предложения, отрицание которых
уничтожает всякое доказательство, но из которых,
если их взять посылками, ничего нельзя
доказать. В этом случае, как и во многих
других, этот умный и изящный писатель
заметил важную истину, но заметил лишь
вполовину. Он нашел на примере
геометрических аксиом, что общие имена не
обладают никакой чудесной способностью
извлекать новые истины из тайников, в
которых они были скрыты; но не замечая,
что это положение справедливо
относительно всех остальных обобщений, он
удовольствовался тем выводом, что аксиомы
по своей природе не ведут ни к каким
заключениям, что эти истины в
действительности бесполезны и что настоящими
первыми началами геометрии являются
определения. Он думал, что определение круга
представляет для свойств круга то же, чем
являются законы равновесия и давления
атмосферы для повышения ртути в
торричеллиевой трубке. Однако все, что
Стюарт говорил относительно значения
аксиом в геометрических доказательствах,
справедливо и относительно определений.

182
Книга II. Умозаключение
Всякое доказательство Евклида можно
выразить без определений, и это очевидно
в том случае, когда геометрическое
положение доказывают, как это часто
делается, посредством диаграммы.
Действительно, из какого предположения исходим мы,
доказывая посредством диаграммы то или
другое из свойств круга? Ведь, не из
того, что во всех кругах радиусы равны друг
другу, а лишь из того, что они равны между
собой в круге ABC. Правда, в
подтверждение этого предположения мы ссылаемся
на определение круга вообще; но нам
необходимо лишь то, чтобы это предложение
было справедливо относительно данного,
индивидуального круга. Из этого
единичного (а не из общего) предложения, в
соединении с другими подобными
предложениями (одни из которых, будучи
обобщены, называются определениями, а другие
аксиомами) мы доказываем, что известное
положение справедливо не относительно
всех кругов, а лишь относительно данного
круга ABC, или, по крайней мере, было бы
справедливо в том случае, если бы факты
в точности соответствовали нашим
предположениям. На самом деле доказывается
не то положение, не та общая теорема,
которая стоит во главе доказательства, —
доказывается один частный случай. Но
процесс этого доказательства, если
рассмотреть его природу, допускает, как
оказывается, буквальное повторение в
неопределенном количестве других случаев: а
именно, во всех случаях, соответствующих
данным условиям. А так как общие термины
дают нам слова, соозначающие эти
условия, то мы и получаем возможность
выразить неопределенное множество истин
в одном утверждении. Такое утверждение
и есть общая теорема. Оставив
диаграмму и заменив в доказательствах буквы
общими выражениями, можно доказать
общую теорему и прямо, т. е. для всех
случаев сразу. Для этого мы должны,
конечно, воспользоваться, в качестве посылок,
аксиомами и определениями в их общей
форме. Но это значит только то, что,
если можно доказать то или другое
заключение относительно отдельного факта, то
мы можем вывести совершенно такое же
заключение и во всех тех случаях, где мы
имеем право сделать точно такие же
предположения. Определение есть как бы
заметка (для нас самих и для других людей)
относительно того, какие предположения
считаем мы себя вправе делать. Таким же
образом, и во всех вообще случаях
общие предложения (как бы они ни
назывались: определениями ли, или аксиомами,
или законами природы), которые мы
кладем в основу наших умозаключений, суть
просто сокращенные, как бы налету
записанные, стенографические заметки
относительно тех частных фактов, которые
мы в соответствующем случае считаем
себя вправе принимать за доказанные или
которые мы намерены признавать
доказанными. Для каждого доказательства нам
достаточно на каком-нибудь надлежащим
образом выбранном отдельном примере
указать, что именно намерены мы
предполагать во всех подобных случаях,
когда мы станем ссылаться на определение
или общий принцип. Поэтому
определение круга представляет собой для
евклидовых доказательств как раз то, чем
являются, по мнению Стюарта, аксиомы:
доказательства от них не зависят, хотя, если
мы их отвергнем, и они рушатся.
Доказательство основывается не на общем
предположении, а на аналогичном допущении
относительно отдельного случая. Но так
как данный случай выбран в качестве
примера или образчика всех вообще фактов,
к которым прилагается теорема, то нет
никаких оснований делать в этом примере
таких предположений, которые не могли бы
иметь места во всяком другом. И для
того чтобы иметь право отрицать
приложимость этого предположения во всех
сходных случаях, мы должны были бы отрицать
его и в данном частном примере.
Несомненно, есть вполне достаточные
основания выражать как правило, так и
теорему в общей форме, и это мы теперь
выясним, поскольку здесь требуется
объяснение. Но что начинающие, даже принимая
одну теорему для доказательства другой,
рассуждают скорее от частного к частному,
чем из общих предложений, — это видно
из того, как трудно им приложить теорему

Глава III. Функции и логическая ценность силлогизма
183
к такому случаю, в котором очертания
диаграммы сильно отличаются от той, на
которой они в первый раз доказывали
данную теорему. Эта трудность, кроме тех
случаев, когда ее сразу преодолевает
выдающаяся умственная сила, может быть
побеждена только долгой практикой, и именно
тем, что мы при этом знакомимся со всеми
теми очертаниями данной фигуры,
которые подходят под общие условия теоремы.
§4. Из приведенных соображений
можно, по-видимому, вывести следующие
заключения: всякое умозаключение делается
от частного к частному; общие
предложения суть просто записи таких уже
сделанных умозаключений и краткие формулы
для вывода новых; большая посылка
силлогизма и есть такого именно рода формула;
заключение же есть вывод не из формулы,
а сообразно формуле. Настоящим
логическим предшествующим, настоящей
посылкой служат те частные факты, на
основании которых было при помощи
индукции образовано общее предложение. Эти
факты и те единичные случаи, которые их
нам дали, могли быть нами забыты; однако
у нас остались заметки, которые не
описывают, правда, самих фактов, но
показывают, в каких именно случаях можно считать,
что факты дают право на данный вывод.
Соответственно указаниям этих записей
мы и делаем наши заключения, которые
поэтому, со всех точек зрения и во всяком
применении, надо считать заключениями
из забытых единичных фактов. Для этой
цели существенно важно, чтобы мы
правильно читали эти заметки; и вот, правила
силлогизма составляют именно ряд
предосторожностей, обеспечивающих нам
правильность такого чтения.
Этот взгляд на значение силлогизма
подтверждается как раз теми случаями,
которые, казалось бы, наименее его
подтверждают: а именно, теми, в которых
умозаключение из общих принципов не
зависит ни от какого предшествовавшего
наблюдения. Мы уже заметили, что
силлогизм при обыкновенном ходе рассуждения
представляет собой только последнюю
половину перехода от посылок к
заключению. Однако в некоторых особых случаях
силлогизм составляет весь процесс
умозаключения. Наблюдению подлежат одни
частности, и всякое знание, происходящее
из наблюдения, необходимо начинается
с частностей. Однако в некоторых случаях
наше познание можно считать
происходящим из других источников, помимо
наблюдения. Оно может проистекать из
свидетельства, которому в настоящем случае
и для настоящей цели придается характер
авторитета. Иногда таким образом
сообщаются не одни только единичные факты,
но и общие предложения, как, например,
когда научную теорию принимают без
рассмотрения доказательств, приводимых ее
автором, или когда то или другое
богословское учение признают на основании
авторитета Писания. Или же в других
случаях обобщение представляет собой вовсе
не утверждение в обычном смысле слова,
а приказание, закон — не в философском,
а в нравственном и общественном смысле
этого термина; это — выражение воли
высшего, приказание, чтобы мы или кто-либо
другой из людей сообразовали свое
поведение с некоторыми общими
предписаниями. Поскольку здесь утверждается факт:
а именно, факт воли законодателя, это
предложение будет не общим, так как этот
факт единичен. Содержащееся же в нем
указание на то, что должны делать люди,
к которым относится воля законодателя,
имеет общий характер; но предложение
утверждает здесь не то, что все люди суть
то или другое, а то, что все люди должны
нечто делать.
В обоих этих случаях
первоначальными данными являются общие
утверждения; частности выводятся из них
посредством некоторого процесса, который
можно разложить на ряд силлогизмов. Однако
настоящая природа того умозаключения,
которое хотят считать «дедуктивным»,
достаточно ясна и здесь. Надо определить
только то, имел ли целью тот авторитет,
который высказал общее положение,
обнять им и данный случай, т. е. хотел ли
законодатель, чтобы его приказание
прилагалось в числе прочих и к
настоящему случаю, или же нет. Это решается рас-

184
Книга II. Умозаключение
смотрением того, обладает ли данный
случай теми признаками, по которым можно
узнать, относится ли он к тем, на
которые распространяется свидетельство или
влияние авторитета. Исследование должно
иметь здесь целью обнаружить намерения
авторитета или законодателя из указаний,
данных в их словах. Это — вопрос
«герменевтики», как выражаются немцы; это
не умозаключение, а истолкование.
В этой последней фразе нам
попалось выражение, лучше всякого другого,
по моему мнению, характеризующее роль
силлогизма во всех случаях. Когда
посылки даны каким-либо авторитетом,
умозаключение должно раскрыть нам показания
свидетеля или волю законодателя
посредством истолкования тех знаков, в
которых свидетель выразил свои утверждения,
а законодатель — свои приказания.
Подобным же образом, когда посылки выведены
из наблюдения, умозаключение
удостоверяет, что именно (как мы или наши
предшественники ранее думали) можно
вывести из наблюденных фактов посредством
истолкования памятных заметок о них,
составленных нами или нашими
предшественниками. Памятная заметка
напоминает нам, что некогда ранее, на основании
более или менее тщательно
взвешенного доказательства, нам казалось
возможным заключать о существовании
известного признака везде, где мы замечали
некоторый другой признак. Так,
предложение «все люди смертны» показывает нам,
что из наших прежних опытов мы
считали возможным вывести, что признаки, со-
означаемые термином «человек», являются
показателем признака смертности. Но
когда мы заключаем, что «герцог Веллингтон
смертен», мы выводим это не из
памятной заметки, а из нашего прежнего
опыта. Из памятной же заметки мы выводим
только то, что у нас (или у тех, от кого
мы это предложение переняли) была ранее
уверенность относительно того, что такие-
то выводы могут оправдываться прежним
опытом.
Этот взгляд на природу силлогизма
придает последовательность и делает
понятным то, что без этого оставалось
темным и сбивчивым в учении архиепископа
Уэтли и других просвещенных
защитников силлогистической теории по вопросу
о пределах применения силлогизма. Они
утверждают в самых ясных выражениях,
какие только могут быть, что единственная
задача умозаключения из общих
предложений — предупреждать
непоследовательность в наших мнениях; умозаключение
должно мешать нам соглашаться со
всеми теми положениями, истинность
которых может противоречить чему-либо
такому, с чем мы ранее согласились на
достаточных основаниях. Они говорят далее,
что есть одно только основание для
того, чтобы заставить нас согласиться с
заключением силлогизма; а именно: если мы
признаем заключение ложным, а (в то же
время) посылки будем считать истинными,
то это поведет к противоречию в самих
выражениях. Однако эта теория
недостаточно подчеркивает, что именно
является действительным основанием нашей
уверенности в тех фактах, которые мы узнаем
из умозаключения — в противоположность
наблюдению. Настоящим основанием
нашей уверенности в том, что «герцог
Веллингтон умрет», служит то, что умерли его
и наши предки и все другие лица, жившие
одновременно с ними. Эти факты и
составляют реальные посылки умозаключения.
Но выводить заключение из этих посылок
нас заставляет не необходимость избежать
какого-либо противоречия в словах. Нет
никакого противоречия в предположении,
что все эти люди умерли, но что герцог
Веллингтон будет, тем не менее, жить
всегда. Но если бы мы сначала, на основании
тех же самых посылок, вывели общее
предложение (под которое подходил бы и
герцог Веллингтон), а затем отказались бы
согласиться с этим предложением в
применении к этой личности, то здесь было бы
противоречие. Нам надо избегнуть
противоречия между памятной заметкой
относительно тех умозаключений, которые мы
имеем право выводить в будущих случаях,
и теми умозаключениями, которые мы
действительно выводим в таких случаях, когда
они нам представляются. С этой целью мы
истолковываем нашу формулу точь-в-точь

Глава III. Функции и логическая ценность силлогизма
185
так, как судья истолковывает закон. Мы
стараемся не сделать вывода, несогласного
с нашим прежним решением, — так же как
судья старается не произнести приговора,
несогласного с намерениями
законодателя. Правилами такого истолкования и
служат правила силлогизма, и его
единственным назначением является установление
согласия между теми заключениями,
которые мы делаем в каждом отдельном случае,
и прежними общими указаниями для
вывода их — все равно, были ли составлены
эти указания нами самими посредством
индукции или мы получили их от какого-
либо авторитета, в компетенцию которого
входило их установление.
§ 5. Предыдущие замечания показали, как
я думаю, что, хотя везде, где употребляется
силлогизм, имеет место рассуждение или
умозаключение, однако, силлогизм не
выражает, не дает нам правильной картины
процесса умозаключения, которое состоит
(если только умозаключение совершается
не на основании свидетельства) в
заключении от частного к частному.
Умозаключение из общих положений обусловливается
предшествующим заключением от
частного к общему и по существу тождественно
с ним, а потому и оно относится к
индукции. Но, хотя эти положения кажутся мне
неоспоримыми, однако я должен столь же
сильно, как и сам архиепископ Уэтли,
протестовать против мнения, будто
силлогистическое искусство бесполезно для
умозаключения. Умозаключение происходит в
акте обобщения, а не при истолковании
заметки об этом акте; и тем не менее,
силлогистическая форма является
необходимым добавочным пособием,
обеспечивающим правильность самого обобщения.
Мы уже видели, что в том случае, когда
у нас есть достаточное для обоснования
индукции собрание частностей, нам нет
нужды составлять общие предложения, —
мы можем умозаключать прямо от одних
частностей к другим. Однако следует
заметить, что, когда мы имеем право сделать
тот или другой вывод из ряда частных
случаев, мы всегда можем сделать наше
заключение также и общим. Если на основании
наблюдения и опыта мы можем заключать
к одному новому случаю, то можно
заключать и к неопределенному числу их.
Если то, что было справедливо в нашем
прежнем опыте, должно быть справедливо
и на будущее время, то это должно
касаться не только того или другого
отдельного случая, но всех случаев данного рода.
Поэтому всякая индукция, достаточная для
доказательства одного факта, доказывает
в то же время неопределенное количество
фактов; опыт, оправдывающий единичное
предсказание, должен оправдывать и
общее положение. Это последнее в высшей
степени важно выразить в наиболее
общей его форме, чтобы таким образом
поставить перед нашими глазами в полном
объеме то, что должно доказываться
нашим рассуждением, — если только
последнее вообще что-либо доказывает.
Эта возможность облечь все выводы из
данного ряда частностей в одно общее
выражение обеспечивает правильность этих
выводов несколькими способами.
Во-первых, общее положение представляет
нашему воображению нечто более крупное, чем
какое бы то ни было из входящих в него
частных предложений. Поэтому и тот
процесс мысли, который ведет к такому
обобщению, представляется нам чем-то более
важным, нежели процесс,
заканчивающийся отдельным фактом: ум — может быть,
даже бессознательно — уделяет такому
процессу больше внимания, более
старательно взвешивает, достаточно ли того опыта,
на который мы ссылаемся, для
подтверждения основанного на нем
умозаключения. Есть и другое, еще более важное,
преимущество. Когда мы умозаключаем от
ряда отдельных наблюдений к какому-нибудь
новому, не наблюдавшемуся случаю, с
которым мы не особенно хорошо знакомы
(так как иначе мы его не исследовали бы)
и к которому мы испытываем, вероятно,
особый интерес (раз мы его исследуем),
то мы часто не можем не поддаться
небрежности, часто не в силах избегнуть того
или другого увлечения, не в силах устоять
против наших желаний и нашего
воображения; под влиянием этих мотивов мы
легко можем принять недостаточные дока-

186
Книга II. Умозаключение
зательства за достаточные. Но если, вместо
того чтобы умозаключать прямо к
отдельному случаю, мы поставим перед собой
целый класс фактов, обнимаемых общим
предложением, то мы обратим внимание
на то, что решительно все эти частные
факты можно будет вывести из наших
посылок, раз из них можно вывести одно
частное заключение. А тогда станет весьма
вероятным, что (раз посылки
недостаточны, а значит и общий вывод
неоснователен) в этот вывод попадет один или
несколько фактов, о которых мы уже знаем
противоположное. Таким образом,
посредством сведения к невозможности (reductio
ad impossible) мы откроем ошибку в нашем
обобщении.
Так, если бы в правление императора
Марка Аврелия какой-либо гражданин
Римской империи, под влиянием увлечения,
естественно внушаемого жизнью и
характером Антонинов, был склонен ожидать,
что и Коммод окажется хорошим
правителем, и если бы он остановился на
таком заключении, то его мог бы разубедить
лишь печальный опыт. Но если бы он
подумал, что это ожидание можно считать
основательным только в том случае,
если из того же самого материала можно
будет вывести то или другое общее
положение: например, что «все римские
императоры были хорошими правителями», то
ему тотчас же пришли бы на память
Нерон, Домициан и другие личности
подобного типа. Это сделало бы ему очевидной
ложность общего заключения, а
следовательно, и недостаточность посылок, и
показало бы, что из этих посылок не
вытекает относительно Коммода ничего такого,
чего они не в состоянии доказать
относительно всякой группы фактов, в которую
может войти и данный случай (т. е.
качества Коммода, как правителя).
Все признают, что полезно обсудить,
законен ли тот или другой оспариваемый
вывод на основании параллельных
случаев. Но восходя к общему положению, мы
обращаем свое внимание не на один
только параллельный случай, а сразу на все
возможные, т. е. на все те случаи, к которым
приложимо одно и то же доказательство.
Таким образом, когда мы от
нескольких известных случаев умозаключаем к
новому случаю, который мы считаем
аналогичным с первыми, то всегда можно
(и по большей части полезно) вести
доказательство обходным путем —
посредством индукции от этих известных случаев
к общему предложение, а затем
посредством приложения этого последнего к
неисследованному случаю. Эта вторая часть
процесса, представляющая собой, как мы
уже раньше заметили, истолкование
заметки, состоит из силлогизма или ряда
силлогизмов, большими посылками
которых будут служить общие предложения,
обнимающие целые классы случаев; каждое
из этих предложений должно быть
истинно во всем его объеме, если доказательство
основательно. Поэтому, если относительно
того или другого факта, несомненно
входящего в одно из этих общих
предложений и следовательно утверждаемого этим
последним, известно или предполагается,
что он не таков, каким его изображает
это предложение, то это служит
доказательством того, что первоначальные
наблюдения, на которых в действительности
основано наше заключение, недостаточны
для подкрепления его. И по мере
увеличения вероятности того, что мы могли бы уже
открыть несостоятельность доказательства
(если оно действительно неосновательно),
у нас возрастает уверенность в его
истинности, — коль скоро мы все еще не
открыли ничего, что доказывало бы его
недостаточность.
Итак, значение силлогистической
формы и правил для надлежащего ее
употребления — не в том, что наши
умозаключения необходимо (или хотя бы
обыкновенно) совершаются по этой форме и по этим
правилам, а в том, что они дают нам
образец, по которому мы всегда можем
построить наше умозаключение и который
удивительно приспособлен к тому, чтобы
обнаруживать их неправильность, если
таковая в них есть. Индукция от частного
к общему, а затем силлогизация от этого
общего к другим частностям, — по этой
форме мы всегда можем, если нам
угодно, расположить наше рассуждение. Мы

Глава III. Функции и логическая ценность силлогизма
187
не должны рассуждать непременно по этой
форме, но мы можем рассуждать по ней
м необходимо должны облекать в нее
наши рассуждения в том случае, когда есть
какое бы то ни было сомнение в их пра-
иильности. Но, конечно, если предмет
рассуждения нам привычен и несложен и если
мет причин подозревать ошибку, мы
можем рассуждать и действительно
рассуждаем прямо от известных частных случаев
к неизвестным3.
Таково значение силлогизма в
качестве способа проверки всякого данного
доказательства. Другие применения его в
общем ходе наших умственных процессов
едва ли требуют разъяснений; силлогизм
играет здесь ту роль, какую играют все
общие имена и выражения. Они позволят
нам делать наведения один раз навсегда:
достаточно одного тщательного опыта, — и
результат его можно формулировать в
форме общего положения, которое мы
запоминаем и записываем и на основании
которого нам остается потом только
строить силлогизмы. Частности наших опытов
мы можем тогда совсем выбросить из
головы, так как память не может удержать
столь большого количества подробностей.
11о то знание, какое эти частности дают для
применения на практике на будущее
время, — знание, которое иначе исчезло бы,
как только мы позабыли бы свои
наблюдения или как только заметки об этих
наблюдениях стали слишком громоздки для
справок, — знание это посредством общих
иыражений сохраняется в удобной и
непосредственно пригодной для употребления
форме.
Этому удобству соответствует некоторая
противоположная ему невыгода: а именно,
н общих положениях освящаются и как бы
закрепляются умозаключения,
первоначально сделанные на основании
недостаточных доказательств. Ум начинает
держаться их по привычке даже и после того,
как он настолько развился, что подобные
лживые призраки не могли бы его
обмануть, если бы они представились ему впер-
иые теперь; но так как теперь частности
позабыты, то мы уже не думаем о
пересмотре своих прежних решений. Хотя эта
невыгода неизбежна, однако, как бы
значительна она ни была сама по себе, она
составляет, очевидно, лишь небольшой
минус сравнительно с громадными
благодеяниями, которые даются употреблением
общих предложений.
Силлогизм полезен, в сущности, как
раз тем, чем полезны для рассуждения
общие предложения. Мы можем рассуждать
и без них, и в простых и очевидных
случаях мы обыкновенно так и делаем. Очень
проницательные люди рассуждают без
помощи общих предложений даже в
довольно сложных и неочевидных случаях, лишь
бы их опыт давал им материал, в
существе своем сходный со всякой
представляющейся им комбинацией обстоятельств.
Но другие люди (и даже те же самые —
в тех случаях, когда у них нет этого
особенно важного преимущества личного опыта)
оказываются совершенно беспомощными
во всех сколько-нибудь сложных случаях,
если они не могут пользоваться общими
предложениями. И если бы мы не
составляли общих предложений, то лишь
немного людей могли бы пойти сколько-
нибудь вперед сравнительно с теми
простыми умозаключениями, которые делают
наиболее умные из животных. Хотя
общие предложения и не необходимы для
умозаключения, однако они необходимы
для всякого сколько-нибудь значительного
прогресса в умозаключении. Поэтому
естественно и необходимо, разделив процесс
исследования на две части, выработать
общие формулы для определения того, какие
умозаключения могут быть сделаны, —
выработать ранее, чем явится случай делать
такие умозаключения. Таким образом,
процесс умозаключения состоит в
приложении общих формул, а правила силлогизма
составляют систему гарантий в том, что
эти формулы прилагаются, как следует.
§ 6. Так как силлогизм не представляет
собой всеобщего типа умозаключения, то
для полного изучения всех философских
вопросов, связанных с силлогизмом, нам
надо еще рассмотреть, каков же именно
этот всеобщий тип в действительности.
Этот вопрос сводится к вопросу о природе

188
Книга II. Умозаключение
меньшей посылки и о том, что дает она
для вывода заключения, так как мы теперь
вполне выяснили, что то место, которое
номинально занимает в наших
рассуждениях большая посылка, принадлежит
собственно отдельным фактам или
наблюдениям, общий результат которых эта
посылка выражает. Большая посылка сама по
себе не составляет реальной части
доказательства; это только некоторая остановка
ума на половине дороги между
действительными посылками и умозаключением.
Эта остановка обусловлена
искусственными формами языка и имеет целью
обеспечить правильность умозаключения, что
она в значительной степени и исполняет.
Напротив, меньшая посылка составляет
необходимую часть силлогистической
формы доказательства, а потому служит
необходимым звеном также и в самом
доказательстве (или соответствует таковому
звену); и нам надо только исследовать, что же
это такое за часть.
Здесь, быть может, будет уместно
отметить теорию одного философа,
которому наука о духе многим обязана. Будучи
очень проницательным, он был в то же
время и весьма поспешным мыслителем;
и этот недостаток осмотрительности
сделал его столь же замечательным по тому,
чего он не видел, как и по тому, что он
видел и что он понимал. Я намекаю на д-ра
Томаса Броуна и на принадлежащую ему
оригинальную теорию умозаключения. Он
видел, что всякому силлогизму присущере-
titio principii, раз мы большую посылку
будем считать доказательством заключения,
а не тем, что она есть на самом деле, т. е.
не утверждением существования
доказательства, достаточного для оправдания
всякого заключения с данным содержанием.
Видя это, Броун не только не заметил той
громадной выгоды в смысле обеспечения
правильности умозаключения, какую дает
эта промежуточная ступень между
настоящим основанием доказательства и
заключением, но даже счел своей обязанностью
вовсе выкинуть большую посылку из
процесса умозаключения, не заменив ее ничем
другим. Он доказывал, что умозаключения
состоят только из меньшей посылки и
заключения: «Сократ человек; следовательно,
Сократ смертен». Таким образом, он
откинул, как ненужную ступень доказательства,
обращение к прежнему опыту. Нелепость
этого мнения закрывалась от него
усвоенной им теорией, что умозаключение есть
только анализ наших собственных общих
понятий, или отвлеченных идей, и что
предложение «Сократ смертен»
выводится из предложения «Сократ человек»
просто на основании нашего признания, что
смертность уже заключалась в нашем
понятии о человеке.
После подробных объяснений, какие
мы посвятили вопросу о содержании
предложений, нет необходимости много
выяснять основную неправильность этого
взгляда на умозаключение. Если бы слово
«человек» соозначало смертность, если бы
значение снова «смертный» содержалось в
значении слова «человек», то, конечно,
можно бы было вывести заключение из
одной меньшей посылки, так как она уже
утверждала бы заключение. Но если, как
это есть на самом деле, слово «человек»
не соозначает смертности, то каким
образом выйдет, что в уме всякого человека,
допускающего, что «Сократ человек», идея
человека должна будет заключать в себе идею
смертности? Д-р Броун не мог не заметить
этого затруднения и для того, чтобы
избегнуть его, принужден был, в противность
своему намерению, восстановить под
другим названием ту степень доказательства,
которая соответствует большей посылке;
он это сделал тем, что признал
необходимым предварительное усмотрение
отношения между идеей человека и идеей
смертности. Если тот, кто умозаключает,
не заметил предварительно этого
отношения, то он не будет в состоянии (говорит
д-р Броун) из того, что «Сократ человек»,
вывести, что «Сократ смертен». Но даже
эта уступка (хотя она и равняется
отказу от учения, что умозаключение состоит
только из меньшей посылки и заключения)
не спасает остальной части теории
Броуна. Несогласие с доказательством
обусловливается не только тем, что
умозаключающий, по недостатку анализа, не замечает
того, что идея человека заключает в себе

Глава III. Функции и логическая ценность силлогизма 189
идею смертности; гораздо чаще это
происходит потому, что этого отношения двух
идей у него никогда не было. И
действительно, оно может явиться лишь в
результат опыта. Соглашаясь, в целях
доказательства, обсудить вопрос на основании
предположения, признанного нами
совершенно неправильным: а именно, что
содержание предложений касается идей о
вещах, а не самих вещей, — я должен
однако заметить, что идея человека, как
общая, т. е. обозначающая свойства, общие
всем разумным существам, не может
содержать в себе ничего, кроме того, что
и строгом смысле входит в обозначение
названия. И если кто-либо включает в свою
собственную идею человека (как это,
несомненно, всегда и бывает) какие-либо
другие признаки, например признак
смертности, то он поступает так лишь на осно-
нании опыта, убедившись предварительно,
что все люди обладают этим признаком.
Таким образом, все, что входит в уме того
или другого человека в какую-либо идею,
сверх того, что содержится в
общепризнанном значении слова, привходит
сюда вследствие согласия с тем или другим
предложением; тогда как теория д-ра Бро-
уна требует от нас, напротив,
предположения, что согласие с предложением
обусловливается развитием, посредством
некоторого аналитического процесса, чего-то
такого, что входит в саму идею. Поэтому
теорию Броуна можно считать
опровергнутой; можно считать доказанным, что
меньшая посылка одна совершенно
недостаточна для доказательства заключения — без
помощи большей или того, что
представляет собой большая посылка: а именно,
без различных отдельных предложений,
иыражающих ряды наблюдений,
обобщением которых и является так называемая
большая посылка.
Таким образом, в числе посылок при
доказательстве того, что «Сократ смертен»,
необходимо должна быть следующая: «мой
отец, отец моего отца, А, В, С и т.д. —
неопределенное количество других людей —
(шли смертны»; а это представляет собой
только другое выражение того
почерпнутого из наблюдения факта, что все умерли.
Это и есть большая посылка,
освобожденная от petitio principii и сведенная на то,
что в действительности непосредственно
очевидно.
Для того чтобы связать это
предложение с заключением, что «Сократ смертен»,
необходимо добавочное звено, вроде
такого предложения: «Сократ похож на моего
отца, на отца моего отца и на других
индивидуумов, о которых было сказано выше».
Это именно мы и говорим, заявляя, что
«Сократ человек». Высказывая это
последнее предложение, мы указываем и на то,
в каком отношении Сократ похож на них:
он похож на них теми признаками,
которые соозначаются словом «человек». А
отсюда мы выводим и то, что он, значит,
похож на них также и признаком
смертности.
§ 7. Таким образом, мы нашли то, чего
искали: нашли всеобщий тип процесса
умозаключения. Он оказался во всех случаях
разложимым на следующие элементы:
«известные индивидуумы обладают данным
признаком; один или несколько
индивидуумов похожи на первых в каких-либо
других свойствах; следовательно, они
похожи на них и в данном свойстве». Этот
тип умозаключения не претендует,
подобно силлогизму, на верность вследствие
одной формы выражения, да он и не может
на это претендовать. Утверждает ли одно
предложение тот факт, который уже
утверждало другое, или нет, это может стать
очевидным из самой формы выражения, т. е.
из сравнения самих терминов. Но когда
оба предложения утверждают факты,
которые по всей справедливости надо признать
различными, то вопрос о том,
доказывается ли один факт другим или нет, никогда
нельзя решить из одной формы
предложений: решение зависит здесь от других
соображений. Можно ли на основании тех
признаков, в которых Сократ сходен с
людьми, умершими до сих пор, вывести, что
он похож на них также и в признаке
смертности, - это вопрос индукции, и его надо
решать, руководясь особыми принципами
или правилами (с которыми мы
познакомимся после) оценки того, верно ли про-

190
Книга II. Умозаключение
изведен тот великий умственный процесс,
который мы называем индукцией.
Тем не менее несомненно (и это уже
было замечено нами раньше), что, если
можно вывести заключение
относительно Сократа, то можно умозаключать и
относительно всех остальных индивидуумов,
сходных с наблюдавшимися в тех
признаках, в которых сходен с ними Сократ, т. е.,
коротко говоря, относительно всего
человеческого рода. Поэтому, если
доказательство имеет силу в применении к Сократу,
то мы можем раз навсегда установить, что
обладание признаками человека является
показателем или достаточным
основанием признака смертности. Это мы и делаем,
высказывая общее предложение: «все люди
смертны» и истолковывая его, при случае,
в применении к Сократу и к другим людям.
Мы устанавливаем таким образом очень
удобное деление всей логической
операции на две ступени: первая — это
удостоверение в том, какие признаки являются
показателем смертности; на второй ступени
мы решаем вопрос о том, обладает ли тот
или другой индивидуум этими
признаками. И вообще в наших рассуждениях
относительно процесса умозаключения следует
принимать, что оба эти действия имеют
место в действительности и что
умозаключение выводится по той форме, в какой
оно необходимо должно быть выражено,
если бы мы захотели убедиться в том,
правильно ли оно совершено.
Таким образом, все процессы
мышления, основными посылками которых
служат частности (все равно, заключаем ли
мы от частного к общей формуле, или же,
сообразно формуле, от частного к
частному), во всем их объеме можно назвать
«индукциями». Однако, согласно
обычному словоупотреблению, я оставляю это
название специально для процесса
установления общих предложений; остальные же
умственные действия, сущность которых
состоит в истолковании общих
предложений, я буду обозначать общепринятым
термином «дедукция». И во всяком
умозаключении к ненаблюдавшимся случаям
мы будем различать индукцию и
следующую за ней дедукцию, так как, хотя нет
необходимости выражать процесс
рассуждения именно в этой форме, однако его
можно в ней выразить во всех случаях без
исключения, и необходимо будет выразить
во всех тех случаях, когда понадобится или
будет желательно гарантировать его
научную правильность и точность.
§ 8. Изложенная на предшествующих
страницах теория силлогизма приобрела, в
числе других солидных сторонников, сэра
Джона Гершеля4, д-ра Юэля5 и м-ра Бэли6.
Хотя сэр Джон Гершель и не считает этой
теории «открытием» в строгом смысле
этого слова, так как ее предвосхитил Беркли 7,
однако он видит в ней «одно из
важнейших приобретений, сделанных до сих пор
в философии логики». «И если сообразить
(продолжает сэр Д. Гершель), какие
закоренелые привычки мышления, какие
предрассудки рассеяло это учение», то нас не
должен ставить в недоумение факт очень
различной оценки этого учения другими,
не менее заслуживающими уважения,
мыслителями. Главное возражение
противников изложенной нами теории нельзя
выразить лучше и сжатее, чем следующей
цитатой из «Логики» архиепископа Уэтли
(Book IV, ch. I, sect. 1): «Во всех тех
случаях, когда умозаключают по индукции (если
только этим словом не называть просто
случайной и совершенно
безосновательной догадки), надо составить суждение, что
данный случай или случаи достаточны
для оправдания заключения, что эти
случаи позволительно принять за образчики,
оправдывающие умозаключение в его
применении к целому классу»; а словесным
выражением этого суждения (говорили
некоторые из моих критиков) и является
большая посылка.
Я совершенно согласен с тем, что
большая посылка утверждает достаточность того
доказательства, на котором основывается
заключение. В этом именно и состоит суть
моей теории, и всякий, кто допускает, что
большая посылка есть только это,
принимает мою теорию в ее существенной части.
Но я не могу согласиться с тем, чтобы
признание достаточности доказательства,
т. е. правильности индукции, составляло

Глава III. Функции и логическая ценность силлогизма
191
масть самой индукции; иначе нам
придется признать, что во всякое наше действие
иходит, как часть его, все, что мы делаем
I' целью удостовериться в том, правильно
ли мы его выполнили. Умозаключать от
и:шсстных случаев к неизвестным нас
заставляет склонность нашего ума к
обобщению, и (пока мы не приобрели
значительного умственного навыка и
дисциплины ума) вопрос относительно
достаточности доказательства возникает только
уже postfactum, когда мы оглядываемся на-
:1ад на свои умственные действия и
рассматриваем, вправе ли мы были сделать
то, что мы уже сделали. А потому
говорить об этом вторичном,
последовательном действии, как о части
первоначального, утверждать, что и его надо включить в
полное словесное описание
психологического процесса индукции, —
представляется мне просто неверной психологией8. Мы
пересматриваем, конечно, наши как
силлогистические, так и индуктивные
умозаключения и находим, что они выполнены
правильно; но логики ведь не прибавляют,
для выражения этого акта проверки,
третьей посылки к силлогизму. Точно так же,
например, старательный переписчик
промеряет свою работу, сравнивая ее с
оригиналом, и если не замечает в ней ни одной
ошибки, решает, что копия снята
правильно. Но такую проверку копии мы никогда
не назовем частью акта копирования.
Заключение выводится в индукции из
самого доказательства, а не из признания
этого доказательства достаточным —
точно так же, как я заключаю, что мой друг
идет мне навстречу, из того, что я вижу его,
а не из того, что я сознаю, что мои глаза
открыты и что зрение есть способ
познания. Во всех процессах, требующих
тщательности, полезно удостоверяться в том,
правильно ли они исполнены; но такое
удостоверение не составляет части самого
процесса и, кроме того, может быть
опущено вовсе, а процесс все-таки останется
правильным. Именно потому, что эта про-
иерка опускается в обычном, не-научном
рассуждении, достоверность
умозаключения несколько увеличивается в том случае,
если оно будет выражено в
силлогистической форме. Для того чтобы по
возможности заставить не пропускать эту
проверку, мы делаем ее частью самого
рассуждения: мы настаиваем на том, что
умозаключение от частного к частному
должно проходить через общие предложения.
Но это обеспечивает лишь правильность
умозаключения, а вовсе не является
условием не только всякого умозаключения
вообще, но в некоторых случаях даже и
просто его правильности. Все наиболее
привычные умозаключения мы делаем ранее,
чем научимся употреблению общих
предложений, и человек, хотя бы и неученый,
но проницательный, будет отлично
прилагать приобретенный им опыт к
представляющимся случаям, хотя он наделает
страшных ошибок, определяя пределы
соответствующих общих положений. Но
хотя он может умозаключать и правильно,
он никогда, собственно говоря, не знает,
правильно ли он сделал вывод или нет,
так как он не проверил своего
умозаключения. Именно это и делают нам формы
умозаключений: они нужны нам не потому,
чтобы они давали нам возможность
умозаключать, а потому, что они позволяют нам
узнавать, правильно ли мы умозаключаем.
Далее, на это возражение можно
ответить, что, раз доказательство (если при
проверке оно было признано
достаточным) достаточно для подтверждения
общего предложения, оно будет достаточно
также и для подтверждения всякого
умозаключения прямо от частного к частному,
без посредства общих предложений.
Исследователь, убедившись логическим путем
в том, что условия правильности
наведения были выполнены в случаях А, В, С
и т. д., имел бы такое же право заключать
прямо относительно герцога Веллингтона,
как и относительно всех людей вообще.
Общее заключение будет правильно
только тогда, когда будет правильно и всякое
соответствующее ему частное, и я
решительно не могу понять, что значит, когда
говорят, что частное заключение
выводится из общего положения. Как скоро есть
основания сделать вообще какое бы то
ни было заключение, исходя из частных
случаев, есть основания и для общего за-

192
Книга II. Умозаключение
ключения. Но хотя вывести общее
заключение на самом деле и полезно, однако
это не необходимое условие для
правильности умозаключения в каждом частном
случае. Человек расходует грош по тому же
самому праву, по какому он располагает
и всем своим достоянием. Но для
законности меньшего действия нет
необходимости, чтобы он формально заявил свое
право на большее.
Прибавляю несколько замечаний в
ответ на менее значительные возражения9.
§ 9. Изложенные соображения
показывают нам настоящую природу того, что
новейшие писатели назвали «формальной
логикой» и ее отношение к логике — в
широком смысле этого термина. Логика, как я ее
понимаю, есть теория всех вообще
процессов, посредством которых мы
удостоверяемся в истинности положений,
являющихся в результате рассуждения или
умозаключения. Поэтому формальная логика
(в которой сэр Уильям Гамильтон, со
своей точки зрения, и архиепископ Уэтли —
со своей, видели все, что можно называть
«логикой») представляет собой, на самом
деле, лишь очень второстепенную часть
этой науки, не имеющую прямого
отношения к рассуждению или умозаключению -
в том смысле, в каком этот процесс
составляет часть исследования истины. В таком
случае, что же такое «формальная
логика»? По-видимому, это название
прилагается собственно ко всей той части науки,
которая изучает равнозначные или
равносильные способы выражения
предложений: это — совокупность правил для
определения того, в каких случаях одни
утверждения заключают в себе или
предполагают истинность или ложность других.
Сюда входит учение о содержании
предложений, об их обращении, равнозначности
и противоположении, о тех, неправильно
так называемых, индукциях (о них мы
будем говорить ниже, гл. II кн. III), в которых
кажущееся обобщение представляет собой
только сокращенное указание тех же
самых индивидуально известных случаев и,
наконец, о силлогизме. Теория называния
и (неразрывно с ним связанного)
определения — хотя она еще в большей
степени относится к другой, более широкой
отрасли логики — составляет и здесь
необходимое введение. Та цель, которую
имеет в виду формальная логика и которая
достигается строгостью ее предписаний,
есть не истина, а согласие утверждений
друг с другом. Мы уже видели, что в этом
состоит единственное прямое назначение
правил силлогизма. Его цель и значение —
просто в том, чтобы привести наши
умозаключения или выводы в полное
согласие с нашими общими положениями, т. е.
с теми указаниями, которые имеются у нас
для этих выводов. «Логика
последовательности» есть необходимое пособие для
«логики истины» не только потому, что то, что
несогласно само с собой или с другими
истинами, не может быть истинным, но
также и потому, что истина может быть
успешно выведена только посредством
умозаключений из опыта, а (если эти последние
вообще можно подтверждать
доказательством) их можно обобщать — и надо
обобщать, если их хотят подтвердить
доказательством; после же этого правильность их
приложения к отдельным случаям
составляет вопрос специально «логики
последовательности». Эта часть логики не
требует предварительного знакомства с
процессами рассуждения или умозаключения
в отдельных науках; ее можно с пользой
изучать на гораздо более ранней ступени
образования, чем логику истины. И
установившийся на практике обычай изучать
ее отдельно, как она излагается в
элементарных учебниках логики (в которых нет
ничего, кроме изложения логики
последовательности) допускает философское
обоснование, хотя мотивы, приводимые для
оправдания этого обыкновения по
большей часги очень далеки от того, чтобы
быть философскими.

Глава IV
Цепи умозаключений и дедуктивные науки
§ 1. Из нашего разбора силлогизма
обнаружилось, что меньшая посылка всегда
утверждает сходство между новым случаем
и теми или другими из прежде известных;
большая же указывает на нечто такое, что
мы нашли истинным в этих известных
случаях и что мы поэтому считаем себя
вправе принять за истинное во всяком другом
случае, сходном с прежними в некоторых
определенных отношениях.
Если бы все умозаключения были, по
своим меньшим посылкам, похожи на те
примеры, которые мы исключительно
приводили в предыдущей главе, т. с. если бы
утверждаемое меньшей посылкой сходство
было очевидно с первого взгляда (как,
например, в предложении «Сократ есть
человек»), или если бы эти посылки можно
было получать из непосредственного
наблюдения, то не было бы никакой
необходимости в цепях умозаключений, не
существовало бы и дедуктивных наук. Цепи
умозаключений существуют только для
того, чтобы распространять индукцию,
основанную (какой должна быть всякая
индукция) на наблюдавшихся случаях, на другие,
в которых мы не могли прямо наблюдать
не только того, что подлежит
доказательству, но даже и тех признаков, которые
указывают на этот факт.
§ 2. Возьмем такой силлогизм: «все
коровы суть жвачные животные; животное,
стоящее передо мной, есть корова;
следовательно, это — животное жвачное».
Меньшая посылка, если она вообще истинна,
очевидна сама собой; исследования
требует лишь установление большей посылки,
и если индукция, выражением которой
является эта посылка, была выполнена
правильно, то умозаключение относительно
стоящего сейчас передо мной животного
будет выполнено мгновенно: как только я
13 Заказ 1606
сравню это животное с большей
посылкой, немедленно станет ясно, что оно объ-
емлется ею. Но, положим, у нас есть
следующий силлогизм: «всякий мышьяк
ядовит; вещество, находящееся сейчас
передо мной, есть мышьяк; следовательно, это
вещество ядовито». Истинность меньшей
посылки может не быть очевидной с
первого взгляда; быть может, она не
очевидна непосредственно, а сама также
познается только посредством умозаключения.
Пусть она будет заключением другого
доказательства, которое, если его выразить в
силлогистической форме, примет
следующий вид: «всякое вещество, которое,
будучи зажжено, оставляет на белом фарфоре
(если этот последний подержать над
пламенем) темное пятно, растворимое в
хлористом кальции, есть мышьяк; вещество,
находящееся передо мной, отвечает этому
условию; следовательно, это мышьяк».
Таким образом, для того чтобы установить
окончательное заключение: «вещество,
которое я имею перед собой, есть яд», нужно
рассуждение, которое (если его выразить в
силлогистической форме) потребует двух
силлогизмов. Это и будет цепью
умозаключений.
Однако, прибавляя таким образом
силлогизм к силлогизму, мы в
действительности прибавляем одну индукцию к другой.
Нужны две отдельных индукции, для того
чтобы эта цепь умозаключений стала
возможной. Эти индукции основывались,
вероятно, на различных группах
индивидуальных случаев; но они сходятся в своих
выводах настолько, что предмет
исследования подходит под оба эти ряда. Заметки
об этих индукциях содержатся в больших
посылках обоих силлогизмов. Прежде
всего, мы или кто другой рассматривали
различные предметы, производившие при
данных обстоятельствах темное пятно, обла-

194
Книга II. Умозаключение
дающее указанными свойствами, и нашли,
что все они обладают свойствами, соозна-
чаемыми словом «мышьяк»: а именно,
свойствами металлов, летучестью, при
испарении издают запах чеснока и т.д. Затем мы
или кто-либо другой исследовали
различные вещества, обладавшие этими
металлическими и летучими свойствами,
чесночным запахом и т.д., и неизменно находили
их ядовитыми. Первое наблюдение наше
мы считаем себя вправе распространить
на все вещества, дающие специфические
темные пятна; второе — на все
металлические и летучие вещества, сходные с
теми, которые мы изучали; а, следовательно,
не только на те, которые, как мы в этом
убедились по собственному наблюдению,
обладают этими свойствами, но и на те,
относительно которых мы заключили это из
прежнего наведения. Вещество,
находящееся перед нами, подходит, как мы нашли,
только под одно из этих наведений; но
через посредство первого мы подводим его
и под другое. Как и раньше, мы
умозаключаем от частного к частному; но здесь мы
на основании наблюдавшихся частностей
умозаключаем не к таким другим
частностям, которые, как мы сами наблюдали,
сходны с первыми в существенных чертах,
а к таким, относительно которых мы
умозаключили по сходству их с теми в
чем-либо другом (если, конечно, эти последние
свойства мы можем считать, на основании
совершенно другого ряда случаев,
показателями сходства в свойствах первого рода).
Этот первый пример цепи
умозаключений очень прост; цепь здесь состоит
только из двух силлогизмов. Несколько
сложнее будет следующий пример:
«нельзя ниспровергнуть ни одно правительство,
которое настойчиво ищет блага своих
подданных; такое-то правительство
настойчиво ищет блага своих подданных;
следовательно, его нельзя ниспровергнуть».
Положим, что в этом доказательстве большая
посылка не вытекает из соображений a
priori, а представляет собой обобщение из
истории, которое (будет ли оно правильно
или ошибочно) должно быть основано на
наблюдении правительств, относительно
которых не может быть сомнения в том,
что они искали блага своих подданных.
Нашли (или полагают, что нашли), что
такие правительства нельзя ниспровергнуть,
и эти примеры сочли достаточным
основанием для распространения того же
самого сказуемого на всякое правительство,
сходное с этими в признаке
настойчивого стремления к благу своих подданных.
Но походит ли на них в этом отношении
данное правительство? Об этом можно
аргументировать и pro, и contra разного
рода доводами; но доказывать это придется,
во всяком случае, посредством другой
индукции, так как нельзя прямо наблюдать
чувствований и желаний людей, стоящих
во главе правления. Итак, для
доказательства меньшей посылки нам нужен
аргумент такого рода: «всякое правительство,
действующее таким-то образом, ищет
блага своих подданных; данное правительство
действует именно таким образом;
следовательно, оно ищет блага своих подданных».
Но справедливо ли, что правительство
действует именно так, как мы полагаем? Таким
образом, меньшая посылка также требует
доказательства, т. е. опять-таки индукции,
вроде, например, следующей: «можно
считать истинным то, что утверждается
умными и беспристрастными свидетелями;
что правительство действует так-то и так-
то, это утверждают именно такие
свидетели; поэтому их утверждению можно
верить». Таким образом, доказательство
состоит из трех ступеней. Как
свидетельствуют наши чувства, данный образ
правления походит на некоторые из прежде нам
встречавшихся в том, что относительно
него утверждают умные и нелицеприятные
свидетели. Отсюда мы заключаем,
во-первых, что данное утверждение справедливо
в этом случае — так же, как и в прежних;
а во-вторых, — так как утверждается, что
данное правительство действует
некоторым определенным образом и что другие
правительства и отдельные лица
действовали таким же образом, — что данный
образ правления оказывается сходным с
этими другими образами правления или
лицами. А так как известно, что эти последние
желали блага народу, то отсюда,
посредством второй индукции, мы умозаключаем,

Глава IV. Цепи умозаключений и дедуктивные науки
195
•но п данное правительство желает блага
; M роду. Это делает данное правительство
« чодпым с другими, о которых полагают,
что они не могут испытывать революций;
.1 отсюда, посредством третьей индукции,
мы заключаем, что и данное правительство
глюке может ее избегнуть. Мы и здесь рас-
» уждаем опять же от частного к частному;
но умозаключение к новому случаю идет
|дсч'ь от трех различных рядов прежних
случаев, из которых по непосредственному
иосмриятию новый случай походит только
мл один. Но из этого сходства мы индук-
гиино умозаключаем, что данный случай
обладает тем признаком, посредством
которого он уподобляется следующему ряду
случаев, а потому и подпадает под соот-
иетствующее наведение. Затем мы
повторяем тот же процесс и умозаключаем, что
ii;iiii случай сходен с третьим рядом
фактом; а отсюда, посредством третьего
наведения, мы приходим и к окончательному
мюпочению.
Ç J. Несмотря на большую сложность
•тих примеров сравнительно с теми,
которыми мы поясняли в предыдущей главе
общую теорию умозаключений, все
изложенные нами там учения остаются
одинаково справедливыми и в этих более
сложных случаях. Ряд общих предложений
представляет собой не ступени рассуждения;
»то — не посредствующие звенья в цепи
умозаключения от наблюдавшихся
частностей к тем, к которым мы прилагаем наше
наблюдение. Если бы у нас была
достаточно обширная память, если бы мы облада-
'1м способностью помнить в известном
порядке громадную массу подробностей, то
можно было бы умозаключать и вовсе без
общих предложений, так как это только
формулы для умозаключения от частного
к частному. Умозаключение из общих
положений основано (как было объяснено
мыте) на том принципе, что — раз из
наблюдения над некоторыми частностями
можно вывести относительно других
частное гей то же самое, что мы видели спра-
иедливым относительно первых, — можно
умозаключить это самое и относительно
других частных случаев известного рода.
И для того чтобы делать это
умозаключение во всех новых случаях, в которых оно
будет правильно, и не делать его в тех
случаях, когда его нельзя сделать, мы раз
навсегда определяем те отличительные
признаки, по которым можно узнать такого
рода случаи. Дальнейший умственный
процесс состоит просто в том, что мы
узнаем предмет и удостоверяемся, обладает ли
он этими признаками; при этом все
равно, узнаем ли мы предмет по этим
самым признакам или же по другим,
которые, как мы в том удостоверились с
помощью другого подобного же процесса,
являются признаками этих признаков. В
действительности, умозаключение всегда идет
от частного к частному, от наблюдавшихся
случаев к ненаблюдавшимся. Делая
умозаключение, мы только обращаемся к
формуле, которой руководимся в этих
процессах. Формула эта представляет собой
заметку о тех признаках, которые должны
быть критериями того, в каких случаях,
по нашему мнению, можно делать
умозаключения, и в каких нельзя. Настоящими
посылками являются единичные
наблюдения, хотя бы они были совершенно
позабыты, хотя бы мы о них даже ничего
не знали (в тех случаях, когда это
наблюдение не наше личное, а других людей).
Но мы имеем доказательства того, что мы
сами или другие люди некогда считали
их достаточными для индукции, и у нас
есть признаки, по которым можно узнать,
относится ли новый случай к числу тех,
на которые (если бы они тогда были
известны) индукцию, надо думать,
следовало бы распространить. Эти признаки мы
узнаем или сразу, или при помощи
других признаков, служащих, как мы это
узнали из другой, предварительной индукции,
признаками первых. Иногда и эти
признаки признаков можно узнать только по
третьему ряду признаков. Таким образом, для
того чтобы подвести новый случай под
индукцию, основанную на таких
частностях, сходство которых с нашим случаем
удостоверено лишь косвенным путем, нам
иногда приходится построить целую цепь
умозаключений, которая может быть
любой длины.

196
Книга II. Умозаключение
Таким образом, последним
индуктивным заключением в предыдущем примере
было следующее: «некоторое данное
правительство нельзя ниспровергнуть». Это
заключение мы вывели согласно формуле,
по которой желание блага народу служит
признаком того, что правительство нельзя
ниспровергнуть. Признаком этого
признака является особый образ действий; а
признаком этого образа действий служит
соответствующее утверждение умных и
беспристрастных свидетелей; в том же, что
правительству, о котором идет речь, присущ
этот последний признак, нас
удостоверяют наши чувства. Итак, данное
правительство подпадает под последнюю индукцию,
а посредством ее и под все остальные.
Замеченное сходство данного случая с одним
рядом наблюдавшихся частностей сделало
его сходным со вторым рядом, а этот
второй - с третьим.
В более сложных отраслях знания
дедукции редко состоят, как это было в
приведенных у нас до сих пор примерах, из
одной цепи умозаключений: о есть
признак b, b — признак с, с — признак rf,
следовательно, а есть признак d. Они состоят
(продолжая ту же метафору) из нескольких
цепей, соединенных своими концами,
вроде следующего: о есть признак dyb —
признак е, с — признак /; d> е, / — признаки
п; следовательно, abc — суть признаки п.
Предположим, например, следующее
сочетание обстоятельств: 1) лучи света падают
на отражающую поверхность; 2) эта
поверхность параболическая; 3) лучи
параллельны друг другу и оси поверхности. Надо
доказать, что сочетание этих трех
обстоятельств служит признаком того, что
отраженные лучи пройдут через фокус
параболической поверхности. Каждое из этих
трех обстоятельств в отдельности является
признаком чего-либо существенного для
данного случая. Факт падения лучей света
на отражающую поверхность служит
признаком того, что эти лучи отразятся под
углом, равным углу падения.
Параболическая форма поверхности служит
признаком того, что линии, проведенные от
любой точки поверхности к фокусу, и
линии, параллельные оси, при пересечении
их с поверхностью1, будут образовывать
равные между собой углы. И, наконец,
параллельность лучей с осью является
признаком того, что углы падения этих лучей
совпадут с одним из этих равных углов.
Таким образом, совокупность этих трех
признаков составляет признак всех этих трех
вещей, вместе взятых; а эта совокупность
их, очевидно, является признаком того, что
угол отражения должен совпасть с другим
из двух равных углов, т. е. с углом,
образованным линией, проведенной через
фокус. А этот, последний вывод, по основной
аксиоме о прямых линиях, является
признаком того, что отраженные лучи
проходят через фокус. Большая часть цепей
дедукций в физических науках относится
к этому сложному типу. Их много даже
и в математике, как, например, во всех
тех теоремах, где предположение состоит
из нескольких условий: «если мы
начертим круг, а внутри его возьмем какую-либо
точку (но не центр), и если от этой точки
мы проведем прямые линии к окружности,
то... и т.д.».
§4. Эти соображения освобождают наш
взгляд на умозаключение от одной
серьезной трудности: без них наша теория
могла бы показаться несовместимой с
фактом существования дедуктивных, или
выводных наук. Раз всякое умозаключение
есть индукция, то отсюда, казалось бы,
вытекало, что трудности философского
исследования должны состоять только в
индукциях, и что раз эти последние легки
и не допускают никакого сомнения или
колебания, то помимо них не может быть
никакой науки или, по крайней мере,
никаких трудностей в науке. Но с точки зрения
этой теории было бы трудно объяснить
существование, например, обширной
области наук математических, которые
требовали от их творцов высочайшего научного
гения и даже для усвоения своего
предполагают очень продолжительное и сильное
напряжение ума. Но только что
приведенные соображения раскрывают эту тайну.
Они показывают, что даже в том случае,
когда индукции сами по себе очевидны,
может быть еще очень трудным открыть,

Глава IV. Цепи умозаключений и дедуктивные науки 197
подходит ли под них изучаемый частный
• мучай. И для научной талантливости пред-
11,шляется большое поле в области
комбинирования индукций таким образом, что-
|»ы посредством одной из них, под
которую данный случай, очевидно, подходит,
можно было подвести его под другие,
относительно которых это непосредственно
не очевидно.
Когда уже сделаны наиболее
очевидные из индукций, какие можно в той или
другой науке вывести непосредственно из
наблюдений, когда построены общие
формулы, определяющие пределы приложения
них индукций, тогда ко всякому новому
случаю, который, очевидно, подходит под
одну из этих формул, прилагают
индукцию, — и дело кончено. Однако
постоянно возникают новые случаи,
возбуждающие вопросы, которые с первого взгляда
нельзя решить ни одной из имеющихся
у пас формул. Возьмем пример из
геометрии, — и так как мы берем его лишь для
иллюстрации, то пусть читатель позволит
нам принять за данное то, что мы будем
доказывать в следующей главе: а именно,
что первые начала геометрии получаются
при помощи индукции. Мы возьмем пятое
предложение первой книги Евклида:
равны или неравны углы при основании
равнобедренного треугольника? Прежде всего
надо обратить внимание на то, на осно-
иаиии каких наведений можем мы
умозаключать о равенстве или неравенстве этих
углов. Для вывода равенства у нас есть
следующие формулы:
I ) вещи, совпадающие при наложении их
одной на другую, равны;
2) вещи, равные одной и той же, равны
между собой;
S) целое равно сумме своих частей;
'I) суммы равных вещей равны;
S) разности равных вещей равны.
Других основных формул для доказательства
равенства нет. Для умозаключения о нера-
иепстве у нас есть следующие формулы:
I ) целое не равно одной из своих частей;
2) суммы равных вещей с неравными не
равны;
3) разности между равными и
неравными вещами не равны.
Таким образом, у нас есть всего восемь
формул. Углы при основании
равнобедренного треугольника не подходят с
первого взгляда ни под одну из этих формул;
последние указывают различные признаки
равенства и неравенства, но в углах нельзя
заметить непосредственно ни одного из
этих признаков. При исследовании
оказывается, однако, что такие признаки есть;
нам удается в конце-концов подвести
углы под формулу: «разности равных вещей
равны» (или «вычитая из равных величин
равные, мы получаем равные разности»).
Почему же так трудно заметить, что эти
углы суть разности равных величин? Потому,
что каждый из этих углов можно считать
разностью не одной только пары, а
бесчисленного множества пар других углов.
Из этих-то пар мы и должны представить
себе и выбрать две таких, которые нам или
интуитивно покажутся равными, или
будут обладать теми или другими из
признаков равенства, указанными в приведенных
формулах. Догадка — очень остроумная для
первого, кому она пришла в голову, —
указала две пары углов, удовлетворявших этим
требованиям. Прежде всего, что разности
этих углов представляли собой углы при
основании треугольника, это можно
было заметить непосредственно; а затем, эти
углы обладали одним из признаков
равенства: а именно, совпадали при наложении.
Однако и это совпадение стало известно не
непосредственно, а лишь с помощью
умозаключения — согласно другой формуле.
Для большей ясности прилагаю
анализ доказательства. Евкдид, как известно,
доказывает свое пятое положение
посредством четвертого. Нам этого сделать
нельзя, так как мы должны проследить
выводные истины не до других,
предшествовавших им дедукций, а до их первоначальных,
индуктивных оснований. Поэтому нам
надо взять не заключение четвертого
положения, а его посылки, и доказывать пятое
прямо из первых начал. Это потребует
шести формул (как и у Евклида, нам надо
сначала продолжить равные стороны AB

198
Книга II. Умозаключение
А
D Е
и АС на равные расстояния и провести
линии BE и DC).
Первая формула: Суммыравных
величин равны.
AD и АЕ суть суммы равных величин,
по предположению; а потому, согласно
только что приведенной формуле, эти
линии равны.
Вторая формула: Равные прямые
линии или углы, будучи наложены друг на
друга, совпадают.
AB и АС подходят под эту формулу,
по предположению; AD и АЕ подведены
под нее предыдущим звеном
доказательства. Угол при А, если его взять в
треугольнике ABE, и тот же угол, взятый в
треугольнике ACD, конечно, также подойдет под эту
формулу. Таким образом, все эти три пары
обладают тем свойством, которое,
согласно поставленной в заголовке формуле,
служит показателем попарного совпадения их
при наложении. Теперь наложим
треугольники друг на друга, перевернув ABE и
наложив его на ACD так, чтобы AB совпало
с АС; тогда, вследствие равенства угла А, АЕ
совпадет с AD. Но AB равно АС, а АЕ
равно AD. Следовательно, наши треугольники
совпадут всецело, а стало быть, совпадут
и точки: D с Е, В с С.
Третья формула: Прямые линии,
концы которых совпадают, и сами
совпадают
Под эту формулу предыдущей
индукцией подведены BE и CD; следовательно,
эти линии совпадут.
Четвертая формула: Углы,
стороны которых совпадают, и сами
совпадают
Так как третья индукция показала
совпадение BE с CD, а вторая — AB с АС, то
углы ABE и ACD подходят под эту четвертую
формулу; следовательно, эти углы
совпадают.
Пятая формула: Величины,
которые совпадают друг с другом, равны.
Углы ABE и ACD подведены под эту
формулу четвертой индукцией. Так как эта
цепь рассуждений применима mutatis
mutandis также и к углам ЕВС и DCB, то и эти
углы тоже подходят под пятую формулу.
Наконец,
Шестая формула: Разности
равных величин равны.
Так как угол ABC составляет разность
между углами ABE и СВЕ, а угол АСВ —
разность между углами ACD и DCB (равенство
этих углов попарно было доказано), то
углы ABC и АСВ подходят под эту последнюю
формулу, что и составляет результат всего
рассуждения.
Главное затруднение состоит здесь в
том, чтобы представить себе два угла при
основании треугольника ABC в виде
остатков, образующихся вследствие отрезыва-
ния одной пары углов от другой, причем
каждая пара должна представлять собой
соответствующие углы треугольников, у
которых равны две стороны и лежащий
между ними угол. Эта счастливая догадка
позволила использовать для данного частного
случая целый ряд разнообразных
индукций. А так как догадка эта вовсе не
очевидна, то из этого примера, столь
близко стоящего к самому началу математики,
можно видеть, как много (в высших
отраслях этой и других наук) простора для
научных комбинаций немногих простых
индукций, имеющих целью подвести под
каждую из них бесчисленное количество
случаев, с первого взгляда под них не
подходящих. Отсюда видно также, как
длинны, многочисленны и сложны могут быть
эти процессы соединения индукций даже
в том случае, если каждая индукция сама
по себе очень легка и проста. Все
индукции целой геометрии можно подвести под
те простые индукции, которые сформули-

DiaBa IV. Цепи умозаключений и дедуктивные науки
199
романы в аксиомах и немногих из так
начинаемых «определений». Все же остальное
и :ш)й науке состоит из процессов
подведения под эти индукции непредвиденных
случаев, или (говоря языком
силлогистического искусства) из процессов
доказательства меньших посылок, необходимых
дли составления полных силлогизмов;
причем большими посылками являются
определения и аксиомы. В этих
определениях и аксиомах заложена вся совокупность
признаков, искусной комбинацией
которых можно открыть и доказать все то, что
доказывается в геометрии. Признаков этих
так немного; индукции, доставляющие их,
так очевидны и привычны, что вся
трудность геометрии и (за ничтожными
исключениями) все ее содержание состоит
и связывании друг с другом этих
индукций, т. е. в дедукциях, или цепях
умозаключений. Поэтому геометрия и представляет
собой дедуктивную, или выводную науку.
§ 5. Впоследствии (гл. IV кн. III, § 3 и в
других местах) мы увидим, что есть
важные научные основания придавать каждой
пауке в возможно большей степени
дедуктивный характер. Есть основания
стараться построить науку из возможно
меньшего числа возможно более простых
индукций и доказывать (хотя бы и очень
сложными) комбинациями этих индукций
даже и такие истины относительно сложных
случаев, которые можно было бы доказать
индукциями из специальных опытов.
Каждая отрасль естествознания была
вначале экспериментальной; каждое обобщение
опиралось на особую индукцию, каждое
»ыводилось из особого ряда наблюдений
и опытов. Все науки были, как обыкно-
ненно говорят, чисто опытными, или,
выражаясь точнее, такими, в которых
умозаключения состояли, по большей части,
из одной только ступени, выражались
одиночными силлогизмами. Теперь же все они
до некоторой степени, а некоторые из них
почти всецело, стали науками чисто
дедуктивными, или выводными. Вследствие
этого множество истин, которые раньше
были известны в качестве индукций из
такого же числа отдельных рядов опытов,
теперь оказались заключениями, или ко-
роллариями из индуктивных предложений
более простого и более общего
характера. Таким образом, последовательно стали
математическими науками механика,
гидростатика, оптика, акустика, учение о
теплоте: таким же образом и астрономия
была подведена Ньютоном под законы
общей механики. Почему такая подстановка
обходного процесса мышления на место,
казалось бы, более легкого и
естественного считается (и справедливо считается)
величайшим торжеством в изучении
природы, — к решению этого вопроса мы
сейчас еще не подготовлены.
Необходимо только заметить, что, хотя от такого
преобразования все науки стремятся стать
все более и более дедуктивными, однако
они ничего не теряют при этом из
своего индуктивного характера, так как
каждый шаг в дедукции есть все-таки
индукция. Противоположны не термины
дедуктивный и индуктивный, а термины
дедуктивный и опытный, или
экспериментальный. Наука экспериментальна постольку,
поскольку всякий новый случай,
представляющий какие бы то ни было
отличительные черты, требует нового рода
наблюдений и опытов, новой индукции. Наука
дедуктивна постольку, поскольку она может
относительно случаев нового рода
выводить заключения посредством подведения
их под прежние индукции. Для этого
удостоверяются в том, не обладают ли случаи,
относительно которых нельзя было
наблюдать, что в них имеются налицо нужные
признаки, по крайней мере, признаками
этих признаков.
Таким образом, теперь можно видеть,
в чем состоит основное различие между
науками, способными стать
дедуктивными, и такими, которые должны остаться
опытными. Разница в том, что в первых
мы можем, а во вторых не можем
найти признаки признаков. Если на
основании разнообразных индукций мы
приходим только к таким предложениям, как «а
есть признак Ь», или «а и Ь суть
признаки друг друга», «с есть признак rf», или «с
и d — признаки друг друга», без какого-
либо звена, которое связывало бы а или Ь

200
Книга II. Умозаключение
с с или с d, — то у нас получается
наука, состоящая из разрозненных и взаимно
независимых обобщений. Так, например,
мы узнаем, что кислоты окрашивают
синие вещества растительного
происхождения в красный цвет, а щелочи окрашивают
их в зеленый; однако ни из одного из этих
предложений мы не можем — ни прямо,
ни косвенно, — вывести другого. Наука
имеет чисто опытный характер, поскольку
она состоит из таких предложений. Химия,
например, при настоящем состоянии
знаний еще не освободилась от этого
характера. Но другие науки состоят уже из
предложений такого рода: «а есть признак 6, b
есть признак с, с — d, d — е» и т.д. В
таких науках можно, посредством
умозаключений из общих предложений, проходить
всю лестницу от а до е; в них мы можем
заключать, что а есть признак е, что
всякий предмет, обладающий признаком а,
обладает и свойством е, хотя, быть может,
мы никогда не в состоянии наблюдать а
и е вместе, — хотя бы даже и d, служащее
для нас непосредственным показателем е,
вовсе не наблюдалось в этих предметах,
т. е. было только результатом
умозаключения. Видоизменяя первую метафору, мы
можем сказать, что мы спускаемся как бы
под землю от а и е. Признаки 6, с, d,
указывающие путь, принадлежат
исследуемым нами предметам; но они скрыты под
землей, и единственным видимым
признаком служит а. Однако посредством его мы
получаем возможность открыть
последовательно и все остальные из этих признаков.
§ 6. Теперь мы в состоянии понять, каким
образом опытная наука может, просто
благодаря успехам опыта, превратиться в
дедуктивную. В опытной, или
экспериментальной науке индукции, как мы сказали,
разрозненны: а есть признак 6, с есть
признак d, d есть признак / и т. д.
Однако новый ряд случаев и производимая
на основании его индукция могут во
всякое время перекинуть мост через пробел
между какими-нибудь двумя из этих не
связанных друг с другом арок; например,
может оказаться, что b есть признак с, а это
даст нам возможность дедуктивно вывести
отсюда, что и а есть признак с. Иногда
же бывает, что какая-нибудь более
широкая индукция перекинется аркой высоко в
воздухе и сразу свяжет целый ряд
сочетаний: Ь, d, f и проч.; она сделает из них
признаки одной и той же вещи или же
нескольких вещей, между которыми у нас
уже ранее установлена связь. Так, Ньютон
открыл, что движения всех тел Солнечной
системы (каждое из этих движений было
выведено посредством особой логической
операции на основании особых
признаков) — все равно, правильные ли, или на
первый взгляд неправильные —
обнаруживаюсь признаки, указывающие на
вращение всех их вокруг некоторого общего
центра, причем центробежная сила
изменяется прямо пропорционально квадрату
расстояния от этого центра. Это обобщение
является величайшим из до сих пор
бывших примеров мгновенного превращения
в дедуктивную такой науки, которая уже на
опытной ступени достигла большого
развития.
Такого рода преобразования, только
меньшего объема, происходят постоянно
в менее разработанных отделах физики;
однако это еще не уничтожает опытного
характера этих дисциплин. Так, по поводу
двух вышеупомянутых, не связанных друг
с другом, предложений: «кислоты
окрашивают синие растительный вещества в
красный цвет» и «щелочи окрашивают их в
зеленый цвет»—Либих заметил, что все
синие красящие вещества, окрашиваемые
кислотами в красный цвет (как и
обратно — все красные красящие вещества,
становящаяся синими под влиянием
щелочей) содержат азот. И вполне возможно;
что это обстоятельство свяжет когда-нибудь
два предложения, о которых идет речь, и
докажет, что противоположное действие
кислот и щелочей в произведении и
уничтожении синего цвета представляет
результат какого-нибудь одного, более
общего закона. Хотя такое связывание
отдельных обобщений очень полезно,
однако оно лишь в очень небольшой
степени придает дедуктивный характер той или
другой науке в ее целом, так как новые
наблюдения и опыты, позволяющие нам

Глава IV. Цепи умозаключений и дедуктивные науки 201
• имимиать таким образом несколько общих
m пиI, обычно открывают нам еще
большее число новых, друг с другом не
связанных. Поэтому, хотя такого рода
расширение п упрощение обобщений постоянно
имело место в химии, однако эта наука и
до eux пор в существе своем является
наукой опытной. Такой она, вероятно, и
останется, пока не будет найдена какая-ни-
нудь обширная индукция, которая,
подобно ньютоновской, свяжет большое число
менее обширных, уже известных
индукции и сразу изменит весь метод этой
науки. Химия обладает уже одним великим
обобщением, которое, хотя оно и отно-
» ится к одной из второстепенных сторон
химических явлений, имеет, однако,
всеобъемлющий характер в своей
ограниченной сфере; это — принцип Дальтона, так
называемая «атомическая теория», или
учение о химических эквивалентах. Позволяя
ранее опыта до некоторой степени пред-
иидеть, в каких пропорциях будут
сочетаться два вещества, теория эта,
несомненно, является как источником новых истин
дедуктивного характера, так и связующим
принципом для всех истин того же рода,
добытых опытным путем2.
§ 7. Те открытия, которые обращают
метод науки из опытного в дедуктивный,
состоят, по большей части, в следующем. По-
ередством дедукции или посредством
прямого опыта устанавливают, что
видоизменения одного явления однообразно сопро-
иождают изменения какого-либо другого,
лучше известного. Так, акустика, или
наука о звуке, ранее стоявшая на самой
низкой ступени чисто опытного знания, стала
дедуктивной, как только на опыте было
доказано, что всякое изменение звука
следует за особым, определимым
изменением колебательного движения частиц
передающей среды и является его признаком.
Когда это было удостоверено, то из этого
нытскало, что всякое отношение последо-
нательности или сосуществования между
пилениями более известного из этих двух
классов имеет место также и между соот-
петствующими явлениями другого класса:
так как всякий звук являлся теперь
признаком особого колебательного движения, то
он стал признаком и всего того, о чем
можно было умозаключать из этого движения
по законам динамики. Поэтому признаком
соответствующего звука стало все, что
было, согласно этим же законам, признаком
данного колебательного движения частиц
упругой среды. Таким образом, из
известных законов распространения движения
в упругой среде стало возможным вывести
много истин относительно звука, которых
прежде и не подозревали. С другой
стороны, уже известные эмпирически факты
относительно звука сделались
показателями соответствующих свойств тел,
находящихся в состоянии колебания, — свойств,
ранее тоже вовсе неизвестных.
В превращении опытных наук в
дедуктивные громадную роль играет наука
о числах. Свойства чисел одни только из
всех известных явлений принадлежат —
в самом строгом смысле — всем без
исключения предметам. Не все предметы
окрашены, не все имеют вес, не все даже
протяженны, но все доступны исчислению.
И если мы возьмем эту науку во всем ее
объеме, начиная с элементарной
арифметики и до вариационного исчисления, то
окажется, что количество истин, открытых
до сих пор, отнюдь не исчерпано и
способно еще к неопределенному увеличению.
Хотя истины науки о числах прило-
жимы ко всем без исключения вещам,
однако они касаются их, конечно, только в
отношении их количества. Но если
окажется, что качественные изменения в
каком-либо классе явлений правильно
соответствуют количественным изменениям
в тех же самых или других явлениях, то
каждая формула математики, приложимая
к количествам, изменяющимся этим
особым способом, становится признаком
соответствующей общей истины
относительно качественных изменений,
сопровождающих эти количественные. А так как наука
о количестве (поскольку это возможно для
науки вообще) совершенно дедуктивна, то
и учение о качествах данного рода должно
становиться в такой же мере дедуктивным.
Самый разительный исторический
пример этого рода превращения (правда, это

202
Книга II. Умозаключение
не превращение опытной науки в
дедуктивную, а не имеющее себе подобного
расширение дедуктивного мышления в
науке, которая уже и ранее была
дедуктивной) представляет тот переворот в
геометрии, который был начат Декартом и
закончен Клэро. Эти великие математики
указали на важность того факта, что всякому
различию в положении точек, в
направлении линий, в формах кривых линий или
поверхностей (все это качества)
соответствует особое количественное отношение
двух или трех прямолинейных координат.
Таким образом, выходило, что, раз
известен закон, согласно которому
изменяются друг относительно друга эти
координаты, можно вывести из них всякое
другое геометрическое свойство линии или
поверхности — все равно,
количественное ли, или качественное. Отсюда вытекала
возможность решить всякий
геометрический вопрос, раз можно было решить
соответствующий алгебраический, и
геометрия увеличилась новыми истинами (часть
их действительно найдена, часть может
быть найдена), соответствующими
каждому свойству чисел, какое открывалось (или
могло в будущем открыться) по мере
успехов науки о числах. Таким же образом
стали математическими науками
механика, астрономия и, в меньшей степени, все
остальные отрасли естествознания.
Оказалось, что изменения в тех физических
явлениях, с которыми имеют дело эти науки,
соответствуют определимым переменам в
количестве того или другого
обстоятельства или, по крайней мере, таким
переменам в форме и положении, для
которых геометры уже подыскали (или могут
подыскать) соответствующие
количественные уравнения.
При всех этих преобразованиях
предложения науки о числе исполняют лишь то
назначение, какое свойственно всем
вообще предложениям, образующим цепь
доказательства: они позволяют нам косвенным
образом, посредством признаков
признаков, приходить к таким свойствам
предметов, в которых нельзя или неудобно
удостовериться непосредственным опытом. От
того или другого зрительного или
осязательного факта мы, посредством числовых
истин, переходим к искомому факту.
Данный факт служит нам признаком
существования известного отношения между
количествами некоторых элементов; искомый
факт предполагает известные отношения
между количествами каких-нибудь других
элементов; и если окажется, что последние
количества зависят тем или другим
образом от первых (или обратно, первые от
последних), то мы можем определить, на
основании численного отношения между
одним рядом количеств, отношение между
другим рядом. Положения науки о числах
и дают нам здесь посредствующее звено.
Таким образом, один из двух физических
фактов становится признаком другого,
благодаря тому, что он является показателем
признака признака этого последнего.

Глава V
Доказательство и необходимые истины
% I. Если, как было доказано в двух
предшествующих главах, основанием всех наук,
даже дедуктивных, служит индукция; раз
тикая ступень умозаключения, даже в
геометрии, есть акт индукции; раз, наконец,
цепь рассуждения только подводит один
и гот же предмет под много индукций —
иод одну через посредство другой, — то
и чем же состоит та особая достоверность,
какую всегда приписывали наукам, всецело
(или почти всецело) дедуктивным?
Почему их называют «точными науками»?
Почему «математическая точность»,
«математическое доказательство» и тому подобные
пыражения обозначают обыкновенно
высшую степень достижимой для разума
достоверности? Почему почти все философы
считали независимой от опыта и
наблюдения математику, а некоторые из них
даже и те отрасли естествознания, которые,
благодаря математике, стали
дедуктивными науками? Почему их характеризуют как
системы «необходимых истин»?
По моему мнению, эта «необходимость»
истин математики и та особая
достоверность, какую (с некоторыми
ограничениями, о которых мы скажем ниже) им
приписывают, есть просто-напросто иллюзия.
Для оправдания ее необходимо
предположить, что эти истины относятся к чисто
иоображаемым предметам, что они указы-
iiiiioT свойства некоторых продуктов
воображения. Признано, что заключения
геометрии выводятся — по крайней мере,
отчасти — из так называемых «определений»;
и полагают, что эти определения,
поскольку они касаются предметов, правильно
изображают те вещи, с которыми
имеет дело геометрия. Мы уже сказали, что
из определения как такового можно
вывести только содержащееся в самом
значении слова, и то, что, по-видимому, следует
из определения, на самом деле вытекает
из подразумеваемого в нем утверждения
о существовании соответствующих
определению реальных вещей. Такое
предположение не вполне справедливо
относительно геометрических определений: вещей,
в точности соответствующих этим
определениям, в действительности нет. Нет
точек, не имеющих величины; нет линий без
ширины; нет линий в точности прямых;
нет кругов, у которых были бы в точности
равны все радиусы; нет квадратов с
совершенно правильными прямыми углами.
Скажут, пожалуй, что в геометрии
утверждается не действительное, а только
возможное существование таких вещей. Я же
говорю, что такие вещи — что бы ни взять
за критерий возможности — даже и
невозможны. Существование таких вещей,
поскольку мы можем о нем что бы то ни было
сказать, должно оказаться
несоответствующим устройству, по крайней мере, нашей
планеты, если не всей Вселенной. Чтобы
избавиться от этой трудности и в то же
время спасти престиж предполагаемой
системы необходимых истин, обыкновенно
говорят, что точки, линии, круги, квадраты
и прочие вещи, о которых утверждает
геометрия, существуют только в нашем
представлении: это только элементы нашего
ума. Ум наш, работая над своим
собственным материалом, строит a priori науку,
очевидность которой чисто умозрительная
и вовсе не зависит от внешнего опыта.
Какими бы высокими авторитетами ни было
санкционировано это учение, оно кажется
мне психологически неправильным. Точки,
линии, круги, квадраты, как их кто бы то
ни было мыслит, суть, по моему мнению,
только копии точек, линий, кругов,
квадратов и т. д., известных человеку из его
опыта. Идея точки есть, думается мне, просто
наша идея о наименьшей доли
поверхности, какая только видима {minimum visible).

204
Книга II. Умозаключение
Линию, как ее определяет геометрия,
совершенно нельзя себе представить. Мы
можем рассуждать о линии, как будто бы
она не имела ширины, только потому, что
обладаем способностью, служащей
основанием всякого нашего контроля над
нашими духовными действиями. Эта
способность состоит в том, что, когда нашим
чувствам предстоит то или другое восприятие
или нашему уму — то или другое
представление, мы обращаем внимание не на все
это восприятие или представление, а
только на часть его. Однако представить
себе линию без ширины мы не можем; мы
не в состоянии составить себе умственного
образа такой линии. Все линии,
представлявшиеся нашему уму, обладали шириной,
и если кто-нибудь сомневается в этом, то
остается только сослаться на его
собственный опыт. Мне не верится, чтобы тот, кто
считает себя способным представить себе
так называемую «математическую линию»,
думал так на основании свидетельства
своего собственного сознания. Я подозреваю
здесь другой мотив: этот человек
полагает, что, если такое представление
невозможно, то математика как наука не может
существовать. Но нет никакого труда
доказать полную неосновательность такого
опасения.
А именно, хотя ни в природе, ни в
человеческом духе нет вещей, вполне точно
соответствующих определениям геометрии,
тем не менее нельзя предположить, что
эта наука имеет дело с чем-то
несуществующим. И не остается ничего другого,
как признать, что геометрия имеет дело
с линиями, углами и фигурами, как эти
вещи существуют в действительности; а
так называемые определения считать
одними из первых, наиболее очевидных
наших обобщений относительно этих
естественных предметов. Правильность этих
обобщений, как обобщений, безупречна:
равенство всех радиусов круга есть общее
свойство всех кругов — в такой же
степени, в какой оно есть свойство и
всякого отдельного круга. Однако относительно
любого данного круга оно справедливо не
вполне, а лишь приблизительно; впрочем,
настолько близко, что, если принять его
за в точности истинное, на практике не
будет никакой ошибки. Когда нам
приходится распространять эти индукции или
их следствия на такие случаи, в которых
ошибка может быть заметна: на линии с
ощутимой шириной или толщиной, на
параллельные линии, заметно уклоняющиеся
от равного расстояния друг от друга, и т. п.
— мы исправляем наши заключения,
связывая с ними новый ряд положений,
касающихся такого уклонения — совершенно
так же, как мы вводим предложения
относительно физических или химических
свойств вещества — в том случае, когда эти
свойства так или иначе влияют на
результаты (это бывает даже с фигурой и
величиной, как, например, при расширении тел
от теплоты). Но поскольку нет
практической необходимости обращать внимание
на какие бы то ни было свойства
предмета, кроме геометрических, или на какие
бы то ни было естественные уклонения в
этих последних, постольку можно
пренебречь этими другими свойствами и этими
неправильностями и рассуждать так, как
будто бы их вовсе не было. В
определениях мы и заявляем формально, что мы
намерены поступать именно таким
образом. Но было бы ошибкой предполагать
(на том основании, что мы решаем
принять во внимание лишь известное число
свойств предметов), будто мы
представляем себе или имеем идею о предмете,
лишенном этих других качеств. Мы все время
думаем как раз о таких предметах, какие
мы видели, каких мы касались, со всеми
теми свойствами, которые естественно
таким предметам принадлежат. Но в научных
целях мы воображаем их лишенными всех
свойств, кроме тех, которые существенны
для нашей цели и в отношении которых
мы эти предметы намерены рассматривать.
Таким образом, та особенная точность,
какую приписывают первым началам
геометрии, оказывается призрачной.
Положения, на которых основываются в этой
науке умозаключения, соответствуют фактам
ничуть не точнее, чем в других науках.
Более точное соответствие мы только
предполагаем, с целью указать следствия,
вытекающие из предположения. Мнение Дё-

Глава V. Доказательство и необходимые истины
205
i .ии.да Стюарта по вопросу об основаниях
и'омстрии, в существе своем, кажется мне
ирлипльным. Эта наука основана на гипо-
нмах; этим только и обусловливается та
псобая достоверность, какой она отлича-
пгм; во всяком случае, мы можем,
рассужен па основании ряда гипотез, получить
i истсму заключений, столь же
достоверных, как заключения геометрии, т.е. столь
же строго соответствующих гипотезам и
i толь же непреодолимо требующих
признания — в том случае, если эти гипотезы
справедливы1.
Поэтому, когда говорят, что
заключения геометрии суть истины необходимые,
»та необходимость их состоит на самом
деле только в том, что они с точностью
нытскают из тех предположений, из
которых они выводятся. А эти предположения
не только не необходимы, но даже и не
истинны; они преднамеренно более или
менее уклоняются от истины. Необходимость
заключениям какого бы то ни было
научного исследования можно приписать
только в том смысле, что эти заключения
необходимо следуют из того или другого
предположения, которое, по условиям исследо-
паиия, не подлежит вопросу. Такая связь
должна, конечно, существовать между
производными истинами всякой индуктивной
пауки и теми индукциями, или
предположениями, на которых эта наука
основывается и которые (все равно, истинны они
сами по себе, или не истинны,
достоверны или сомнительны) всегда
предполагаются достоверными в целях данной науки.
Древние называли заключения всех
дедуктивных наук предложениями
необходимыми. А мы уже заметили, что необходимая
принадлежность сказуемого подлежащему
характеризует тот род сказуемого,
который называется «собственным признаком»,
п что собственный признак есть то
свойство вещи, которое может быть выведено
ил ее сущности, т. е. из ее свойств,
входящих в ее определение.
§ 2. То важное учение Дёгальда Стюарта,
которое я старался подтвердить, оспаривал
д-р Юэль как в диссертации, приложенной
к сто прекрасному сочинению Mechanical
Euclid, так и в своей основательной
Philosophy of the Inductive Sciences. В последнем
сочинении он возражает также на статью
в «Эдинбургском Обозрении»
(приписываемую очень выдающемуся ученому),
защищавшую мнение Стюарта против
прежних нападок Юэля. Мнение Стюарта
автор хочет опровергнуть, доказывая
вопреки ему (как это сделано и в настоящем
сочинении), что посылками геометрии
служат не определения, а предположения о
реальном существовании вещей,
соответствующих этим определениям. Однако это
мало помогает д-ру Юэлю, так как именно
эти-то предположения мы и считаем
гипотезами; и если Юэль несогласен с тем, что
геометрия основывается на гипотезах, то
ему надобно доказать безусловную
истинность именно этих предположений.
Однако, он замечает только, что эти
предположения во всяком случае — не произвольные
гипотезы, что мы не можем по произволу
заменить их другими, что не только
«определение — для того чтобы быть
допустимым, должно необходимо относиться и
согласоваться с тем или другим образом,
который мы в состоянии раздельно
представить себе в уме», но что, например,
определяемые нами прямые линии суть именно
«те, между которыми содержатся углы и
которыми ограничены треугольники;
именно эти линии могут быть параллельными
и т. д.»2 Это верно; но против этого никогда
и никто не возражал. Те, кто считает
посылки геометрии гипотезами, вовсе не
обязаны думать, что эти гипотезы не имеют
никакого отношения к фактам. Так как всякая
гипотеза, построенная в целях научного
исследования, должна относиться к чему-
либо реально существующему (ибо наука
о несуществующем невозможна), то
отсюда следует, что ни одна из гипотез, какие
мы создаем с целью облегчить изучение
предмета, не должна содержать в себе
ничего очевидно ложного, противоречащего
действительной сущности этого
предмета. Мы не должны приписывать предмету
ни одного свойства, которым он не
обладает; мы можем только слегка преувеличить
некоторые из присущих ему свойств
(предположив, что он представляет собой в точ-

206
Книга II. Умозаключение
ности то, к чему он только очень близок)
и устранить другие, под непременным
обязательством восстановлять их всякий раз
и постольку, когда и поскольку их
присутствие или отсутствие должно
существенно влиять на истинность наших
заключений. Таковы и первые начала,
содержащиеся в определениях геометрии. Но что эти
гипотезы должны иметь то, а не другое
содержание, это необходимо лишь
постольку, поскольку ни из каких других нельзя
вывести заключений, какие (с
необходимыми поправками) оказались бы
справедливыми относительно реальных
предметов. И действительно, мы ничем не
стеснены, когда задаемся целью только
пояснять истины, а не открывать их. Мы
можем предположить какое-нибудь
воображаемое животное и дедуктивно, на
основании известных нам законов
физиологии, начертить его естественную историю;
или же представить себе какое-либо
воображаемое общественное тело и из
входящих в его сосгав элементов показать,
какова должна быть его судьба.
Заключения, которые можно таким образом
вывести из совершенно произвольной
гипотезы, могут составлять в высокой степени
полезное умственное упражнение. Но так
как они могут научить нас только тому,
каковы могли бы быть свойства предметов,
реально не существующих, то это ничего
не прибавило бы к нашему знанию о
природе. Напротив, в том случае, если
гипотеза только лишает реальный предмет
некоторой части его свойств, не приписывая
ему свойств несуществующих, то
заключения всегда будут (под условием
известных поправок) выражать действительную
истину.
§ 3. Хотя д-р Юэль и не поколебал
учения Стюарта о гипотетическом характере
той части первых начал геометрии,
которая содержится в так называемых
«определениях», однако он имеет большое
преимущество перед Стюартом в другом важном
пункте теории геометрического
рассуждения: он признает необходимость поставить
в число этих первых начал не только
определения, но и аксиомы. Некоторые из
аксиом Евклида можно, без сомнения,
выразить в форме определений или вывести
дедуктивным путем из предложений,
подобных тем, которые называются
определениями. Так, если вместо аксиомы:
«величины, которые могут совпасть, равны одна
другой» мы возьмем определение: «равные
величины суть те, которые можно
приложить одну к другой так, что они
совпадут», то три вытекающие отсюда аксиомы
(«величины, равные одной и той же,
равны между собой»; «если к равным
величинам прибавить равные, то суммы будут
равны»; «если от равных величин отнять
равные, то остатки будут равны») можно
доказать воображаемым наложением,
подобным тому, каким доказывается
четвертое предложение первой книги Евклида.
Но хотя эти и некоторые другие аксиомы
можно вычеркнуть из списка первых начал
(по той причине, что, хотя они и не
требуют доказательства, но допускают его),
однако в списке аксиом найдутся две или три
основные истины, не подлежащие
доказательству. К числу их надо отнести
предложение: «две прямые линии не могут
заключать пространства» (или равнозначное
ему: «прямые линии, совпадающие в двух
точках, совпадают на всем протяжении»)
и некоторое свойство параллельных
линий, не входящее в их определение.
Одно из наиболее подходящих выражений
для этого свойства подобрал проф. Пл-
эфер: «две пересекающихся прямых линии
не могут быть обе параллельны
какой-либо третьей прямой линии»3.
Аксиомы — как недоказуемые, так и
допускающие доказательство —
отличаются от основных начал, которые содержатся
в определениях, тем, что они истинны без
примеси какой бы то ни было гипотезы.
То, что вещи, равные одной и той же,
равны друг другу, истинно как относительно
встречающихся в природе линий и фигур,
так и относительно воображаемых, —
какими они принимаются в определениях.
Однако в этом отношении математика
находится только в одинаковых условиях с
большинством других наук. Почти во всех
науках есть общие предложения в
точности истинные, тогда как большая часть суть

Глава Y. Доказательство и необходимые истины
207
'минь большие или меньшие приближения
к истине. Так, в механике первый закон
снижения (непрерывность однажды
приобретенного движения до тех пор, пока
сю не остановит или не замедлит какая-
либо противодействующая сила) истинен
безошибочно. Вращение Земли вокруг
своем оси в 24 часа такой же
продолжительности, какую они имеют и в настоящее
ирсмя, продолжается со времени первых
точных наблюдений; время вращения не
уисличилось и не уменьшилось за весь этот
период ни на одну секунду. Эти наведения
не требуют никаких фикций для того,
чтобы быть принятыми за точные истины. Но
рядом с такими истинами есть и другие
(как, например, предложения
относительно фигуры Земли), которые представляют
собой только приближения к истине. И для
того чтобы воспользоваться ими в целях
дальнейшего прогресса знания, мы
должны принять их за точные истины, хотя на
самом деле они не вполне таковы.
§ 4. Нам остается рассмотреть, на чем
основана наша уверенность в аксиомах, на
какие доказательства они опираются. Я
утверждаю, что это — истины опытные,
обобщения из наблюдения. Предложение «две
прямые линии не могут заключать
пространства*, или, другими словами, «две прямых
линии, которые один раз встретились,
вторично не могут встретиться и продолжают
расходиться» — есть индукция на
основании показаний наших чувств.
Это мнение противоречит старинному
и очень сильному научному предрассудку,
и ни одно положение в настоящем
сочинении не встретит, вероятно, более
неблагосклонного приема. И между тем, это вовсе
не новое мнение. Но даже если бы оно
оказалось и новым, оно имело бы право
на оценку не по своей новизне, а по осно-
шггельности тех доводов, какими оно
подкрепляется. Я считаю очень счастливым
обстоятельством то, что такой
выдающийся защитник противоположного мнения,
как д-р Юэль, нашел случай чрезвычайно
обстоятельно изложить все учение об
аксиомах в своей попытке построить
философию математических и физических наук
на основании того учения, которое я
теперь оспариваю. И кто заботится о том,
чтобы рассуждение проникло до самого
корня вопроса, тот должен радоваться,
видя, что противоположная точка зрения
находит себе столь достойного
представителя. Если можно доказать неубедительность
аргументов д-ра Юэля в защиту того
мнения, которое он принял за основание
своего систематического труда, то этим можно
удовольствоваться и не искать уже ни
других, более сильных аргументов, ни более
могущественных противников.
Мне незачем доказывать, что истины,
называемые аксиомами, первоначально
внушены наблюдением, и что мы никогда
не знали бы, что две прямые линии не
могут заключать пространства, если бы мы
никогда не видали ни одной прямой
линии. Это допускают и д-р Юэль, и все, кто
в новейшее время разделял его воззрения.
Но они оспаривают то, что опыт
доказывает аксиому. Они утверждают, что
истинность ее воспринимается a priori по
самому устройству нашего духа, с первого же
момента, как мы уясним себе значение
предложения; для подтверждения аксиомы
вовсе не нужно многократных проверок ее,
какие требуются для истин, действительно
удостоверяемых наблюдением.
Однако эти ученые не могут не
допустить, что истинность аксиомы «две
прямые линии не могут заключать
пространства» (даже если она обнаруживается и
независимо от опыта) очевидна также и из
опыта. Нуждается ли аксиома в
подтверждении или нет, — все равно, она
подтверждается почти каждое мгновение в
течение нашей жизни. Мы не можем
взглянуть на какие бы то ни было две
пересекающиеся прямые линии, не увидав того,
что с этого пункта они все больше и
больше расходятся. Эти опытные
доказательства представляются нам в бесчисленном
количестве; нет ни одного случая, в
котором можно было бы заподозрить
исключение из этого правила. И у нас вскоре
должны оказаться более серьезные
основания верить аксиоме, даже в качестве
опытной истины, чем какие мы имеем почти
для каждой из тех общих истин, которые

208
Книга II. Умозаключение
мы воспринимаем на основании
свидетельства наших чувств. И уже помимо
всякого доказательства a priori, мы на
основании опыта могли бы быть уверены в
аксиоме гораздо сильнее, чем насколько мы
уверены в какой бы то ни было из
обыкновенных физических истин. Кроме того, это
могло произойти в период нашей жизни
гораздо более ранний, нежели тот, от
которого идут почти все наши приобретенные
познания, — в период слишком ранний для
того, чтобы мы могли сохранить из него
какие бы то ни было воспоминания о
ходе наших умственных отправлений. Итак,
есть ли необходимость предполагать для
этих истин другое происхождение, чем для
остальных наших познаний, раз их
существование отлично объясняется при
предположении того же самого
происхождения их и раз в этом случае существуют
те же причины, какие производят
уверенность во всех других случаях, — и притом
в степени, настолько же превосходящей ту,
какой они обладают в других случаях,
насколько сильнее сама уверенность? Тяжесть
доказательства лежит на защитниках
противоположной теории: они должны
указать на какие-либо факты, несовместимые
с предположением, что и эта часть нашего
познания о природе происходит из того же
самого источника, из какого вытекает все
остальное наше знание4.
Они могли бы исполнить это
требование, если бы они были в состоянии,
например, доказать, что такое убеждение (по
крайней мере, на практике) было у нас
в самом раннем детстве, раньше всех тех
чувственных впечатлений, на которых это
убеждение, согласно противоположной
теории, основывается. Однако этого нельзя
доказать: этот момент слишком далек для
того, чтобы быть доступным
воспоминаниям, и слишком темен для внешнего
наблюдения. Поэтому защитники априорной
теории вынуждены прибегнуть к другим
доводам. Эти последние можно свести к двум,
которые я и попытаюсь изложить
возможно отчетливо и убедительно.
§ 5. Во-первых, говорят, что — если бы
наше согласие с предложением, что «две
прямые линии не могут заключать
пространства», основывалось на показании
внешних чувств — мы могли бы быть
убеждены в его истинности только посредством
действительного опыта, т. е. видя или
ощущая две прямых линии; тогда как на самом
деле мы воспринимаем его истинность и
просто думая об этих линиях. Что
брошенный в воду камень пойдет ко дну, это
можно воспринять чувствами; но одна мысль о
брошенном в воду камне никогда не
привела бы нас к такому заключению. Не то с
аксиомами, касающимися прямых линий:
если бы я мог понять, что такое прямая
линия, никогда не видавши таковой, я все-
таки сразу признал бы, что две таких
линии не могут заключать пространства.
Интуиция есть усмотрение в воображении5;
опыт же есть действительное усмотрение.
А потому, раз мы находим данное свойство
прямых линий истинным, просто только
воображая, что мы смотрим на них, то
основанием нашей уверенности не могут быть
показания чувств, или опыт; таким
основанием должно быть нечто умственное.
К этому доводу можно прибавить (в
применении, в частности, к данной аксиоме,
так как этого нельзя сказать обо всех
аксиомах), что доказательство ее на
основании действительного зрительного опыта
не только излишне, но и невозможно.
Действительно, что говорит аксиома? Что две
прямых линии не могут заключать
пространства; что раз они пересеклись, они
уже не встретятся при продолжении в
бесконечность, а будут постоянно
расходиться. Как можно доказать это
действительным наблюдением в каком-либо
отдельном случае? Мы можем проследить линии
на любое расстояние, но не до
бесконечности: на какое бы пространство ни
простиралось свидетельство наших чувств,
непосредственно за последним пунктом, до
которого мы можем их проследить, они
могут начать сближаться и наконец
встретиться. Поэтому, если у нас не будет какого-
либо другого доказательства помимо
наблюдения, мы вовсе не будем иметь
основания быть уверенными в этой аксиоме.
Достаточным ответом на эти доводы
(надеюсь, меня нельзя упрекнуть в ослаб-

Глава V. Доказательство и необходимые истины
209
лении их) является, по моему мнению,
следующее. Обратим внимание на одно из
характерных свойств геометрических форм
- на их способность рисоваться
воображению с отчетливостью, равной
действительному восприятию, другими словами,
на точное сходство наших идей о форме
с: внушающими их ощущениями. Это,
прежде всего, позволяет нам (по крайней
мере, при небольшом навыке) представлять
себе в уме образы всех возможных
сочетаний линий и углов, столь же сходные с
действительными, как и любой чертеж на
бумаге; а затем эти образы становятся для
нас объектами геометрического опыта не
хуже, чем сами действительные предметы,
гак как образы эти, если они
достаточно отчетливы, представляют нам, конечно,
псе те свойства, какие были бы присущи
il любой данный момент действительным
предметам при простом взгляде на них.
Геометрия занимается именно только
такими свойствами; ее не касаются те
свойства, которых не могут воспроизвести эти
образы, — свойства, связанные с
взаимным действием тел друг на друга. Поэтому
основания геометрии могли бы быть даны
и непосредственном опыте даже и в том
случае, если бы опыты (состоящие здесь
просто во внимательном созерцании)
производились только над тем, что мы
называем «идеями», т. е. над чертежами, как они
представляются нам в нашем уме, а не над
ннешними предметами. Ведь во всех
системах опытов мы некоторые предметы
берем представителями всех других, с ними
сходных; и в настоящем случае всем усло-
ииям, которые делают предмет
представителем его класса, в совершенстве
удовлетворяют предметы, существующие только
и нашей фантазии. Поэтому я не хочу
отрицать возможности убедиться в том, что
две прямые линии не могут заключать
пространства посредством одного
умственного представления прямых линий, без
действительного восприятия их зрением. Но
и утверждаю, что мы уверены в этой
истине не просто на основании восприятия в
воображении, а потому, что мы знаем, что
:>ти воображаемые линии в точности
походят на действительные и что от них мы
можем умозаключать к действительным с
совершенно такой же достоверностью, с
какой мы умозаключаем от одной
реальной линии к другой. Следовательно, и здесь
умозаключение есть все-таки наведение из
наблюдений. И мы не имели бы права
подставлять на место наблюдения над
действительностью наблюдение над нашими
умственными образами, если бы мы из
продолжительного опыта не узнали, что
свойства действительности верно
воспроизводятся в этих образах. Совершенно
таким же образом мы имеем право
описывать никогда не виденное нами животное
по его фотографическому изображению;
но это возможно лишь в том случае, если
достаточно обширный опыт ранее убедил
нас в том, что созерцание такого
изображения совершенно равняется созерцанию
его оригинала.
Этими соображениями устраняется и
то возражение, которое возникает
вследствие невозможности проследить
продолжение линий в бесконечность.
Действительно, хотя для фактического
усмотрения того, что любые две линии никогда
не встретятся после пересечения,
следовало бы проследить их в бесконечность,
однако и без этого мы можем узнать, что —
если они когда-либо встретятся, или,
разойдясь, опять начнут сближаться, — то это
должно произойти не в бесконечности,
а на конечном расстоянии. Раз это так, мы
можем перенестись воображением в эту
точку и построить умственный образ того,
что там представят нам одна или обе
линии; этот образ (мы можем быть в этом
уверены) в точности сходен с
действительностью. Но сосредоточим ли мы свое
внимание на умственном образе, или
припомним те обобщения, которые мы имели
случай сделать на основании прежних
наших зрительных наблюдений, мы все
равно узнаем из опыта, что та линия, которая,
разойдясь с другой прямой линией, начнет
к ней приближаться, произведет на наши
чувства то впечатление, которое мы
описываем посредством выражения «кривая
линия», а не словом «прямая»6.
Это рассуждение — по моему мнению,
неопровержимое — стушевывается, одна-

210
Книга II. Умозаключение
ко, за еще более внушительным
аргументом, чрезвычайно ясно и доказательно
изложенным у проф. Бэна. Психологическое
основание, по которому аксиомы (а на
самом деле и многие предложения,
обыкновенно не относимые к аксиомам) могут
познаваться из одних идей, без
отношения к фактам, состоит в том, что факты
уже содержатся (и познаются нами) в
процессе образования идей. Мы соглашаемся
с предложением, как только мы поняли
его термины, потому что, учась понимать
термины, мы усваиваем тот опыт,
которым доказывается истинность
предложения. «Конкретный опыт, — говорит м-р
Бэн7, — нужен нам, как только мы
начнем составлять понятие о целом и части;
но раз понятие составлено, в нем уже
содержится, что целое больше части. На
самом деле, у нас не могло бы быть понятия,
если бы у нас не было опыта,
оправдывающего и этот вывод... Раз у нас сложилось
понятие прямизны, у нас образовалось
также и то свойство прямых линий, которое
выражается в том, что две из них не могут
заключать пространства. И в таком случае
нам не надо никаких интуитивных или
врожденных способностей или
восприятий... Мы не можем составить себе
полного понятия о прямизне, не сравнив
прямых предметов друг с другом и с
противоположными им кривыми или изогнутыми
предметами. Результатом этого сравнения
является, между прочим, и то, что
прямизна двух линий оказывается в восприятии
несовместимой с возможностью для них
заключать между собой пространство: для
того чтобы заключать пространство,
необходима кривизна, по крайней мере,
одной из линий». То же самое справедливо
и относительно всякого первого
принципа8; «то самое знание, благодаря
которому мы понимаем принцип, оно же
достаточно и для его оправдания». Чем больше
будут обращать внимание на это
наблюдение, тем больше (я в этом уверен) будут
убеждаться в правильности этого выхода
из разногласия по настоящему вопросу.
§ 6. Этого достаточно для ответа на
первый из двух доводов, приводимых в защиту
теории, что аксиомы суть истины a priori.
Перехожу теперь к другому доводу, на
который обыкновенно больше всего
полагаются. Аксиомы (говорит этот довод)
воспринимаются не как простые, а как
всеобщие и необходимые истины; опыт же
не может дать ни одного предложения
такого рода. Я могу, например, сто раз видеть
снег и сто раз увижу, что он бел; но это
не может дать мне полной уверенности
в том, что всякий снег бел, а еще менее —
в том, что снег должен быть бел.
«Сколько бы раз я ни находил это предложение
истинным, ничто не может дать мне
уверенности в том, что ближайший же случай
не составит исключения из этого
правила. Если бы было строго истинным, что
все до сих пор известные жвачные
животные относятся к парнокопытным, то
мы все-таки не могли бы быть уверены
в том, что впоследствии не будет найдено
какое-нибудь животное, обладающее
первым из этих признаков без второго... Опыт
всегда должен состоять из
ограниченного количества наблюдений, и как бы эти
последние ни были многочисленны, они
не будут в состоянии ничего доказать
относительно бесконечного числа
неисследованных случаев». Но аксиомы — не
только общие, а и необходимые истины. «Опыт
не может дать ни малейшего основания для
того, чтобы предложение было
необходимым. Он может наблюдать и отмечать то,
что произошло: но он ни в коем случае,
ни при каком накоплении фактов, не
может открыть оснований, по которым это
должно было случиться. Опыт может
видеть предметы рядом друг с другом, но он
не может сказать нам, почему они
должны быть рядом друг с другом. Он находит
последовательность в известных
событиях: и наступление этой
последовательности не дает нам никаких оснований для
ее повторения. Опыт созерцает внешние
предметы; но он не может открыть
никакой внутренней связи, которая неразрывно
связывала бы будущее с прошедшим,
возможное с действительным. Узнать то или
другое предложение из опыта и понять, что
оно необходимо истинно, — это два
совершенно различных мысленных процесса»9.

Глава V. Доказательство и необходимые истины
211
И д-р Юэл прибавляет: «Кто не понимает
m mo этого различия между необходимыми
и случайными истинами, тот не будет в со-
| шипии ни идти с нами в изучении основ
человеческого познания, ни успешно
следить за каким бы то ни было рассуждением
но .лому вопросу»10.
В нижеследующей цитате указано, в
чем состоит то различие, непризнание
которого навлекает на человека такое
порицание: «Необходимые истины — это те
предложения, которые не только истинны,
но, как мы видим, должны быть истинны:
отрицание их не только ложно, — оно не-
иозможно; противоположное тому, что уг-
перждается в них, мы не можем себе пред-
стлнить даже усилием воображения или
и ниде предположения. Что такие
истины есть, в этом не может быть сомнения;
и пример их можно привести все число-
пмс отношения: три и два, вместе взятые,
составляют пять, и мы никак не можем
попить, чтобы это было иначе. Никакой при-
чотыо воображения мы не можем
представить себе, чтобы три и два составляли
семь»11.
Хотя д-р Юэль употребляет целый ряд
словесных оборотов для более сильного
нмражения своей мысли, однако он
согласится, я думаю, с тем, что все они
равнозначны и что его «необходимые истины»
можно определить как предложения,
отрицание которых не только ложно, но и не-
мыслимо. Ни в одном из его выражений —
переворачивайте их, как угодно, — я не в
состоянии найти ничего более, и я не
думаю, чтобы он стал утверждать за ними
еще какое-либо содержание.
Итак, утверждается следующее:
предложения, отрицание которых немыслимо,
другими словами, которые мы не можем
представить себе ложными, должны осно-
иываться на доказательствах более
высокого и более повелительного характера, чем
какие может дать опыт.
Нельзя не удивляться тому, какую
важность придают в этом случае немыслимо-
сти: ибо опыт то и дело показывает нам,
что наша способность или неспособность
представить себе вещь очень слабо
связана с возможностью вещи самой по себе.
В действительности это дело чистой
случайности; все здесь зависит от прежней
истории и привычек нашего духа. Во всей
природе человека нет факта более
общепризнанного, нежели крайняя трудность
представить себе в первый раз
возможным что-либо противоречащее
давнишнему и привычному опыту или просто
старым, укоренившимся привычкам
мышления. И эта трудность представляет собой
необходимое следствие основных законов
человеческого духа. Если мы часто видим
или представляем себе вместе две вещи, и
никогда, ни в одном случае не видим и
не представляем их себе отдельно, то, по
основному закону ассоциации, нам
становится все труднее представлять себе эти
две вещи порознь; в конце концов, эта
трудность может стать даже непобедимой.
Яснее всего это заметно на
необразованных людях, которые по большей части
совершенно неспособны разделять какие бы
то ни было две идеи, один раз прочно
ассоциировавшиеся в их уме. И если люди
образованные имеют в этом отношении
какое-либо преимущество, то только
потому, что они больше видели, больше
слышали, больше читали, больше привыкли
пользоваться своим воображением, а
потому испробовали свои ощущения и
мысли в более разнообразных комбинациях.
Это и помешало образованию у них
большего количества таких неразрывных
ассоциаций. Но это преимущество необходимо
имеет свои пределы: даже самый
изощренный ум не изъят из действия общих
законов способности представления. Если два
факта ежедневно в течение долгого
времени представляются кому-нибудь в
сочетании и если в течение этого времени
человек ни случайно, ни в своих
произвольных умственных операциях не думает об
этих предметах отдельно, то со временем
он, наверное, станет неспособным думать
о них порознь даже при самом
напряженном усилии. Тогда и предположение, что
эти два факта могут быть раздельными в
самой природе, представится, в конце
концов, со всеми отличительными свойствами
«немыслимого» явления12. В истории наук
есть замечательные примеры этого: самые

212
Книга II. Умозаключение
образованные люди отвергали, как
невозможные по своей немыслимости, вещи,
которые потомство, ранее начавшее мыслить
о них и долее старавшееся представить
их себе, находило совершенно удобопред-
ставимыми; а теперь все признают их за
истины. Было время, когда наиболее
образованные, наиболее освободившиеся из
под власти старинных предрассудков люди
не могли поверить в существование
антиподов; они были не в состоянии
представить себе, в противоречие со старой
ассоциацией, чтобы сила тяжести действовала
вверх, а не вниз. Картезианцы долго
отвергали ньютоново учение о притяжении всех
тел друг к другу на основании своей
уверенности в некотором общем положении,
противное которому казалось им
немыслимым; это положение гласило, что
«никакое тело не может действовать там, где его
нет». Весь хаотический механизм
воображаемых вихрей, принятый без малейшего
доказательства, казался для этих
философов более разумным способом объяснения
небесных движений, чем тот способ, в
который входило столь нелепое, по их
мнению, предположение13. И они считали,
несомненно, столь же невозможным
представить себе, чтобы тело действовало на
Землю, находясь от нее на расстоянии Солнца
и Луны, насколько нам кажется
невозможным представить себе конец пространства
или времени, или то, чтобы две прямые
линии заключали пространство. Сам
Ньютон не был в состоянии образовать такого
понятия, так как иначе не возникла бы его
гипотеза о тончайшем эфире, как скрытой
причине тяготения. И хотя из его
сочинений видно, что такую природу
посредствующего деятеля он считал только
предположением, тем не менее необходимость
какого-либо деятеля вообще казалась ему
несомненной.
Таким образом, если столь
естественно, что человеческий ум, даже на высокой
ступени развития, не в состоянии
представить себе (и на этом основании считает
невозможным) то, что впоследствии
оказалось не только мыслимым, но и бесспорно
доказанным14, то удивительно ли, что эта
приобретенная неспособность
укрепляется при еще более старых, еще более
прочных и привычных ассоциациях, когда
ничего не колеблет нашего убеждения и не
внушает ни одного противоречащего
ассоциации представления? Удивительно ли,
что тогда эту приобретенную
неспособность ошибочно принимают за
естественную? Правда, наш опыт над предметами
природы позволяет нам в некоторых
пределах представлять себе другие различия,
подобные наблюдавшимся в опыте. Мы
можем представить себе, что Солнце и Луна
падают, так как — хотя никто никогда не
видал их падающими, никто, быть может,
никогда даже не воображал их падения,
однако, — мы видали падение стольких
других тел, что у нас есть множество
привычных сходных образов, которые и
помогают образованию этого представления.
И все-таки мы встретили бы, вероятно,
некоторые затруднения представить себе
падение Солнца и Луны, если бы мы не были
хорошо знакомы с тем, что они движутся
(или кажутся движущимися). Теперь же нам
нужно представить себе только небольшое
изменение в направлении из движения, —
а с этим фактом мы также хорошо
знакомы по собственному опыту. Но как можно
образовать новое движение, если опыт не
дает нам образца для него? Как можно
вообразить, например, конец пространства
или времени? Мы никогда не испытывали
ни одного состояния сознания, за которым
не следовало бы другое. Поэтому-то, когда
мы пытаемся представить себе конечную
точку пространства, в нас непреодолимо
возникает идея о других точках, лежащих
за этой. Попробуем вообразить последнее
мгновение времени, — и мы не можем не
представить себе следующего за ним
момента. Однако нет необходимости
принимать (как это делает одна из школ
современной метафизики) какой-либо особый
основной закон духа для объяснения
сознания бесконечности, присущего нашим
представлениям пространства и времени;
эта кажущаяся бесконечность находит
достаточное объяснение в более простых и
общепризнанных законах.
Перейдем теперь к какой-нибудь
геометрической аксиоме, например, к той, что

Глава V. Доказательство и необходимые истины
213
•дне прямых линии не могут заключать
пространства». Истинность ее доказывает-
i и самыми ранними нашими впечатлени-
нми из внешнего мира. И, все равно,
будут ли эти внешние впечатления основой
нишей уверенности или нет, — как
могло бы быть мыслимым для нас
противное предложение? Какие аналогии, какие
сходные ряды фактов в какой-либо другой
области опыта могли бы облегчить нам
представление о том, что две прямых
линии заключают пространство?.. Но и это
еще не все. Я уже обращал внимание на ту
особенность наших впечатлений формы,
что в этой области идеи, или умственные
образы, в точности похожи на свои
прототипы, что они представляют эти последние
нполне точно для целей научного
наблюдения. Вследствие этого, а также вследствие
интуитивного характера наблюдения,
сводящегося в этом случае к простому
созерцанию, нельзя вызвать в воображении двух
прямых линий, с целью попытаться
представить себе, что они заключают
пространство, не повторяя этим самым того
научного опыта, который устанавливает
противное. Станут ли в самом деле утверждать,
что при этих обстоятельствах немысли-
мость говорит против опытного
происхождения нашей уверенности? Разве не оче-
»идно, что, каким бы образом ни
возникла наша уверенность, невозможность
представления противоположного должна быть
одинаковой, какой бы гипотезе мы ни
следовали? Д-р Юэль советует тем, кто
встречает какую-либо трудность признать
различие, устанавливаемое им между
необходимыми и случайными истинами, изучать
геометрию, и это требование, могу в этом
уверить, я добросовестно исполнил. Я же,
со своей стороны, с такой же
уверенностью советую тем, кто согласен с д-ром
Юэлем, изучать общие законы ассоциаций.
Я уверен, что даже небольшое знакомство
с этими законами рассеет ту иллюзию,
которая приписывает особую необходимость
самым ранним индукциям нашим из
опыта и измеряет возможность вещей самих
по себе по тому, насколько человек в
состоянии представить их себе.
Я надеюсь, меня извинят, если я
добавлю, что д-р Юэль сам, с одной
стороны, подтвердил своим собственным
свидетельством факт влияния привычной
ассоциации в том случае, когда той или другой
опытной истине придают видимость
необходимой, а с другой стороны, представил
нам в собственной личности
поразительный пример действия этого
замечательного закона. В Philosophy of the Inductive
Sciences он постоянно утверждает, что те
предложения, которые не только не
самоочевидны, но были, как мы знаем,
установлены лишь постепенно, великими
усилиями гения и терпения, будучи раз
установлены, казались столь самоочевидными, что,
не будь исторического свидетельства,
нельзя было бы представить себе, что они не
были сразу признаны всеми людьми,
обладающими здравыми умственными
способностями. «Мы презираем теперь всех, кто
в споре из-за теории Коперника не мог
себе представить (согласно
гелиоцентрической гипотезе) движение Солнца
кажущимся; мы презираем тех, кто, в
противность Галилею, думал, что постоянная сила
может дать скорость, пропорциональную
расстоянию: тех, кто видел что-либо
нелепое в ньютоновом учении о различной
преломляемости лучей разных цветов; тех,
кто думал, что при сочетании элементов в
сложном теле должны обнаруживаться
чувственные свойства этих элементов; тех, кто
не хотел отказаться отделения растений на
травы, кустарники и деревья. Мы не можем
не считать и очень тупоумными людей,
находивших трудности допустить то, что для
нас так просто и ясно. У нас остается
скрытое убеждение, что на их месте мы
оказались бы умнее и прозорливее, что мы
пристали бы к правой стороне и сразу
согласились бы с истиной. Однако на самом деле
такое убеждение — просто иллюзия. Люди,
державшиеся в случаях, подобных
вышеуказанным, ошибочных мнений, были в
большинстве нисколько не более
заражены предрассудками, не глупее, не
одностороннее большинства теперешних людей; и
то дело, за которое они боролись, было
далеко не очевидно неправым, пока оно не

214
Книга II. Умозаключение
было решено в результате этой борьбы...
В большинстве этих случаев победа была
настолько полная, что теперь мы с трудом
можем себе представить, что борьба была
необходима. Сущность этих побед
состоит в том, что они заставляют нас
считать отвергнутые нами взгляды не
только ложными, но и немыслимымш15.
Я именно и доказываю это последнее
предложение, и для опровержения всей
теории нашего автора относительно
достоверности аксиом мне больше ничего
не требуется. Действительно, что говорит
эта теория? То, что истинность аксиом не
может познаваться из опыта, потому что
их нельзя представить себе ложными. Но
сам же д-р Юэль говорил, что
естественный ход мысли постоянно заставляет нас
считать немыслимым то, что наши предки
не только мыслили, но в чем они были
уверены, — даже если (мог бы прибавить д-р
Юэль) они и не в состоянии были
представить себе противное. Нельзя думать, чтобы
Юэль оправдывал этот способ мышления;
нельзя предполагать в нем желания
сказать, что мы вправе считать
непредставимым то, что другие представляли себе, и
принимать за самоочевидное то, что
другим вовсе не казалось очевидным. А раз
он в такой степени согласен с тем, что не-
мыслимость есть нечто случайное, что она
не связана с самим явлением, а зависит
от умственной истории представляющего
человека, то каким образом может он
требовать от нас признания положения
невозможным только на том основании, что
оно немыслимо? И тем не менее, Юэль не
только делает это, но и дает нам
невольно несколько замечательных примеров той
самой иллюзии, которую он сам так ясно
указал. Для примера я беру ею замечания
относительно достоверности трех законов
движения и атомической теории1б.
Относительно законов движения д-р
Юэль говорит: «Что эти законы были
выведены из опыта, — это несомненный
исторически факт. Что дело было так, это не
догадка: нам известны время, лица и
обстоятельства, связанные с каждым шагом
каждого открытия»17. После такого
свидетельства нам нет уже надобности доказывать,
что это было так. Эти законы не только
никоим образом не очевидны
интуитивно, но некоторые из них казались даже
сначала парадоксами. Это особенно
касается первого закона. Что тело, раз
начавши двигаться, должно двигаться всегда в
одном и том же направлении и с
неуменьшающейся скоростью до тех пор, пока на
него не подействует какая-либо новая
сила, — этому долгое время человечество
верило лишь с величайшими трудностями.
Это противоречило очевидному и в
высшей степени привычному опыту,
показывавшему, что всякое движение непременно
само собой постепенно замедляется и,
наконец, оканчивается. Однако, как только
было прочно установлено
противоположное учение, математики, как замечает д-р
Юэль, тотчас получили уверенность в том,
что эти законы (как ни сильно
противоречат они первым впечатлениям, и хотя, даже
после полного их подтверждения, нужны
были целые поколения для того, чтобы они
стали привычными людям науки)
«необходимо должны быть именно такими, каковы
они есть, а не другими». И хотя сам Юэль
не решается «безусловно утверждать», что
все эти законы «можно строго возвести к
абсолютной необходимости в природе
вещей» 18, однако он думает так относительно
только что упомянутого закона. Он
говорит о нем: «Хотя первый закон движения
был открыт, как известно из истории, при
помощи опыта, однако в настоящее время
мы достигли такой точки зрения, с
которой нам видно, что истинность его,
несомненно, могла стать известной и
независимо от опыта»19. Можно ли привести более
поразительный пример того действия
ассоциации, о котором мы говорили?
Философы в течение целых поколений
испытывали необычайные затруднения,
сопоставляя идеи друг с другом; в конце концов
это им удается; при достаточном
повторении они впервые начинают представлять
себе естественной эту связь между
идеями, а затем, по мере опыта, им становится
все труднее и, наконец, совершенно
невозможным (при дальнейшем повторении
той же умственной операции) отделить эти
идеи одну от другой. Если так развивалась

Глава V. Доказательство и необходимые истины
215
опытная уверенность, возникшая, можно
сказать, только вчера и противоречащая
мерным впечатлениям, то как должны были
укорениться те убеждения, которые
согласны с впечатлениями, привычными нам с
самого пробуждения нашего ума, —
убеждения, в достоверности которых, с
момента самых ранних воспоминаний
человеческой мысли, не сомневался ни на одно
мгновение ни один скептик?
Другой пример, который я хочу
привести, действительно изумителен; его можно
назвать сведением к нелепости (reductio ad
abmrdum) «теории непредставимости». Го-
норя о законах химического соединения,
д-р Юэль пишет20: «Несомненно, что эти
законы никогда нельзя было бы ясно
понять, а потому и прочно установить, без
тщательных и точных опытов; и между
тем, мы решаемся утверждать, что, став
однажды известными, они обладают досто-
иерностью, превышающей достоверность
простого опыта. Действительно, можно ли
представить себе соединения иначе, как
определенными вроде и качестве? Если бы
мы предположили, что каждый элемент
может безразлично сочетаться со всяким
другим и в каком угодно количестве, у нас
иесь мир превратился бы во что-то
хаотическое и неопределенное. В нем не
было бы никаких качественно определенных
тел: соли, камни, металлы стояли бы
близко между собой, переходили бы друг в
друга незаметными переходами. Мир же, как
мы знаем, состоит из тел, различимых друг
от друга по определенным отличительным
признакам, из тел, которые можно
классифицировать, называть, относительно
которых можно составлять общие
предложения. А так как мы не можем представить
себе мира, в котором бы этого не было, то,
очевидно, что мы не можем представить
себе и такого состояния вещей, в котором
законы сочетания элементов не были бы
именно того точно определенного рода,
о котором мы говорили выше».
Таким образом, философ, столь
выдающийся, как д-р Юэль, серьезно
утверждает, что мы не можем представить себе
такого мира, в котором элементы
сочетались бы иначе, чем в определенных
пропорциях; он утверждает, что посредством
размышления над научной истиной, автор
которой еще жив21, он образовал в своем
уме между идеей комбинации и идеей
постоянных пропорций настолько
привычную и укоренившуюся ассоциацию, что
теперь он уже не может представить
себе одного из этих фактов без другого. Это
настолько разительный пример того
умственного закона, который я отстаиваю,
что пояснять его хотя бы одним еще
словом совершенно излишне.
Как в последней, наиболее полной
обработке своей метафизической системы
(The Philosophy of Discovery), так и в
раннем рассуждении об «Основном
противоположении философии»
{FundamentalAntithesis of Philosophy), перепечатанном в
приложении к тому сочинению, д-р Юэль,
вполне чистосердечно признавая, что его
выражения могли ввести в заблуждение,
утверждает, что он не имел намерения сказать,
будто человечество вообще может теперь
усмотреть необходимую истинность
закона определенных пропорций в
химических сочетаниях. Он разумел только, что,
быть может, в этом законе увидят
необходимую истину мыслители-химики какого-
либо из будущих поколений. «Некоторые
истины могут быть усмотрены
непосредственно, но усматриваться таким образом
они могут лишь редко и с большим
трудом»22. И Юэль объясняет, что та
непредставимость (inconceivablness)
противоположного, которая служит, по его теории,
доказательством аксиомы, «зависит
всецело от ясности содержащихся в аксиоме
идей. Пока эти идеи неясны и
неотчетливы, с противоположным аксиоме
положением можно соглашаться, хотя бы его
и нельзя было отчетливо себе
представить. С ним можно соглашаться не
потому, чтобы оно было возможно, а потому,
что для нас неясно, что именно
возможно. Для того, кто только начинает мыслить
в области геометрии, быть может, не будет
ничего нелепого в утверждении, что две
прямые линии могут заключать
пространство. Таким же образом, тому, кто только
начинает размышлять над истинами
механики, может вовсе не казаться нелепым,

216
Книга II. Умозаключение
что в механических процессах
противодействие будет больше или меньше
действия; точно так же тому, кто не думал
серьезно над понятием субстанции, может
не показаться непредставимым, что при
химических операциях мы творим новую
материю или разрушаем уже
существующую»23. Поэтому необходимые истины —
это те, «противное которым мы не
просто не можем себе представить, а не
можем представить отчетливо»24. Пока
наши идеи совершенно неясны, мы не знаем,
что можно и чего нельзя раздельно себе
представить; но по мере возрастания
ясности, с которой люди науки постигают
общие научные понятия, они
мало-помалу начинают замечать существование
некоторых законов природы. Хотя
исторически и фактически эти законы стали
известны из опыта, однако теперь, зная их,
мы не можем отчетливо себе представить,
чтобы они могли быть иными, чем каковы
они на самом деле.
Я несколько иначе описал бы
развитие научного ума. После того как тот или
другой общий закон природы стал
достоверным, люди не сразу приобретают
способность совершенно легко представлять
себе явления природы в том виде, какой
им придают эти законы. Та привычка,
которая образует научный склад ума, —
привычка представлять себе всякого рода
факты согласно управляющим ими законам,
привычка мыслить всякого рода явления
сообразно тем отношениям,
действительное существование которых между этими
явлениями удостоверено, — эта
привычка, в приложении к только что открытым
отношениям, приобретается только
постепенно. И пока она окончательно не
образовалась, новой истине вовсе не
приписывают характера необходимости. Но со
временем в уме философа складывается такой
умственный образ природы, который сам
собой изображает все связанные с
теорией явления как раз в том свете, каким их
освещает эта теория. В его уме
совершенно изглаживаются все образы, все
представления, исходящие из какой-либо
другой теории или из того смутного
представления о фактах, которое предшествует
всякой теории. Теперь он может
представлять себе факты только таким образом, как
их объясняет теория. Известно, что
упрочившаяся привычка группировать явления
так или иначе и объяснять их
известными принципами делает то, что всякая
другая группировка, всякое другое объяснение
этих фактов представляется
неестественным; а в конце концов становится
настолько же трудным представлять себе факты
каким бы то ни было иным образом,
насколько сначала было трудно представить
их себе в правильном виде.
Таким образом (если теория истинна,
каковой мы ее предполагаем), всякое
другое представление, какое человек захочет
составить себе или какое он раньше
привык себе составлять о явлениях, покажется
ему теперь несовместимым с теми
фактами, которые внушили ему новую теорию,
с фактами, составляющими теперь часть
его умственного образа природы. А так
как противоречие всегда немыслимо, то
воображение отвергает эти ложные
теории и заявляет свою неспособность
представить их. Однако немыслимость их для
философа не вытекает из чего-либо
присущего самим теориям, из чего-либо, что
само по себе и a priori противоречило бы
человеческим способностям; она
вытекает просто из противоречия между
этими теориями и какой-либо частью фактов.
Пока философ этих фактов не знал или
не представлял их себе отчетливо в
умственных образах, ложная теория казалась
ему вполне мыслимой; она стала
немыслимой просто вследствие того, что
противоречащие друг другу элементы нельзя
сочетать в одном умственном образе. Поэтому,
хотя действительной причиной, по
которой философ отвергает теории,
противоречащие истинной, является то, что они
противоречат его опыту, однако он легко
получает уверенность в том, что он
отвергает их на основании их немыслимо-
сти и что истинную теорию он
принимает вследствие ее самоочевидности, почему
она, будто бы, вовсе и не нуждается в
доказательстве из опыта.
Это, по-моему, действительно и в
достаточной степени объясняет ту парадок-

Глава V. Доказательство и необходимые истины
217
сальную истину, на которой так настаивает
д-р Юэль: а именно, что научно
образованный человек, как раз вследствие своей
образованности, неспособен представить
себе те положения, которые обыкновенный
человек представляет себе без малейшей
трудности. На самом деле в этих
положениях самих по себе нет ничего
непредставимого; немыслимость их
обусловливается невозможностью сочетать их в один
целый умственный образ с такими
фактами, которые несовместимы с ними. Но эту
трудность чувствует, конечно, лишь тот, кто
знает эти факты и способен заметить эту
несовместимость. Что касается положений
самих по себе, то многие из необходимых
истин д-ра Юэля одинаково легко пред-
ставимы как положительно, так и
отрицательно; вероятно, такими они и
останутся навсегда, пока будет существовать
человеческий род. Нет, например,
аксиомы, которой д-р Юэль в большей степе-
пи приписывал бы характер
необходимости и самоочевидности, нежели аксиома
о неуничтожимости материи. Я
совершенно согласен, что это — истинный закон
природы; но я думаю что нет ни одного
человека, которому казалось бы
непредставимым противоположное предположение,
кто испытывал бы какую-нибудь трудность
представить себе уничтожение какой-либо
части материи, — тем более, что кажущееся
уничтожение ее, которое невооруженными
чувствами ни в каком отношении нельзя
отличить от действительного, имеет место
всякий раз, как высыхает вода или сгорает
топливо. Точно так же тот закон, что
химические тела соединяются в
определенных пропорциях, неоспоримо справедлив;
но немногие, кроме д-ра Юэля, достигли
того, чего, по-видимому, достиг лично он
(хотя он решается предсказывать
подобный же успех и всем людям через
несколько поколений): неспособности
представить себе мир так, чтобы элементы
сочетались в нем друг с другом «безразлично,
и каких угодно количествах». Да и
невероятно, чтобы мы когда-либо достигли этой
высокой неспособности, пока все
механические соединения на нашей планете —
твердые, жидкие и газообразные —
представляют нашим повседневным
наблюдениям как раз то явление, которое д-р Юэль
объявляет немыслимым.
По мнению д-ра Юэля, эти и
подобные этим законы природы не могут быть
выведены из опыта; они, напротив,
предполагаются при истолковании опыта.
Невозможность для нас «увеличить или
уменьшить количество материи в мире» — эта
истина «не вытекает и не может вытечь
из опыта, так как те опыты, которые мы
производим для ее подтверждения,
предполагают ее справедливость... Когда
люди стали пользоваться весами при
химическом анализе, они не доказывали
опытом, а приняли за данное, за очевидное
само по себе, что вес целого должен
получаться при суммировании веса
элементов»25. Правда, они это приняли; но
приняли, по моему мнению, так, как всякое
экспериментальное исследование
принимает предварительно ту или другую
теорию или гипотезу, которая должна в
конце концов оказаться либо истинной,
либо ложной, смотря по тому, что покажут
опыты. Для этой цели берут естественно
такую гипотезу, которая объединяет
значительное количество уже известных фактов.
Положение, что мировое вещество в
отношении веса не увеличивается и не
уменьшается ни при каком естественном или
искусственном процессе, имело за себя
много видимостей, и его удобно было
принять за исходную точку. Оно верно
выражало большое количество привычных
фактов. Были и другие факты, которым оно,
по-видимому, противоречило и которые
делали его на первый взгляд
сомнительным в качестве всеобщего закона
природы. Вследствие этой сомнительности, для
подтверждения его были придуманы
опыты. Истинность его предположили в виде
гипотезы и стали тщательно исследовать,
не окажутся ли согласными с ней те
явления, которые, по-видимому, вели к
противоположному выводу. Так и оказалось,
и с тех пор учение это заняло место
среди всеобщих истин; но такой истиной оно
было признано лишь на основании опыта.
Тот факт, что образование теории
предшествовало ее доказательству, что она была

218
Книга II. Умозаключение
составлена раньше того, как ее доказали,
и именно с той целью, чтобы ее
можно было доказать, — этот факт вовсе еще
не значит, чтобы она была
самоочевидной и не требовала доказательства. Иначе
все истинные теории в науках надо
признать необходимыми и самоочевидными;
ведь д-р Юэль лучше всякого другого
знает, что все они были сначала
предположениями, выставленными с целью связать
их посредством дедукций с теми
опытными фактами, на которые они, по общему
признанию, опираются, как на свое
доказательство 2б.

Глава VI
Продолжение о том лее предмете
§ 1. Рассматривая в предыдущей главе
природу очевидности в тех дедуктивных
пауках, которые обыкновенно считают
системами необходимых истин, мы пришли
к следующему заключению. Выводы в этих
пауках действительно необходимы — в том
смысле, что они необходимо вытекают из
известных первых принципов, или
основных положений, обыкновенно называемых
аксиомами и определениями; иначе
говоря, выводы эти несомненно истинны, раз
истинны эти аксиомы и определения. Сло-
но «необходимость» даже в этом значении
значит не более, как достоверность.
Притязания же на необходимость в
каком-либо смысле, помимо этого, на какую-либо
очевидность, независимую от наблюдения
и опыта и стоящую выше их, должны
основываться на предварительном
установлении прав на такую очевидность для
самих определений и аксиом. Что касается
аксиом, то мы нашли, что, если их
рассматривать как опытные истины, то они
основываются на обильных и очевидных
доказательствах. Мы исследовали,
необходимо ли допустить в этом случае какую-
либо другую очевидность этих истин,
кроме опытной, и какое-либо другое
основание для нашей уверенности в них, помимо
опытного. Мы решили, что тяжесть
доказательства лежит на тех, кто решает этот
вопрос в утвердительном смысле, и мы
довольно подробно рассмотрели
приводимые сторонниками этого мнения доводы.
Это рассмотрение заставило нас
отвергнуть эти доводы, и мы сочли себя вправе
прийти к заключению, что аксиомы
составляют лишь один отдел (а именно,
отдел наиболее общих) индукций из опыта.
Это — наиболее простые и легкие
обобщения из фактов, доставляемых нам
чувствами или внутренним сознанием.
Итак, аксиомы дедуктивных, или
«демонстративных», наук оказались
опытными истинами; а то, что неточно называется
в этих науках определениями,
представляет собой, как мы показали, обобщения из
опыта, строго говоря, даже не истинные.
Определения — это такие предложения, в
которых мы, утверждая за какого-либо
рода предметом то или другое свойство или
свойства, принадлежащие ему, как это
доказывает определение, отрицаем в то же
время, что он обладает какими бы то ни
было другими свойствами, хотя на самом
деле какие-нибудь другие свойства
сопровождают утверждаемые во всяком
индивидуальном случае и почти во всегда
видоизменяют те свойства, которые мы
одни только и приписали предмету. Таким
образом, отрицание это есть просто
фикция, или предположение, имеющее целью
или исключить из рассмотрения эти
видоизменяющие обстоятельства в тех
случаях, когда их влияние слишком
ничтожно, или же, если эти обстоятельства имеют
более или менее важное значение,
отсрочить рассмотрение их до более удобного
момента.
Из этих соображений ясно, что
«дедуктивные», или «демонстративные», науки —
все без исключения суть науки
индуктивные. Их доказательность основывается на
опыте. Но вместе с тем они — по
характеру некоторой необходимой части тех
общих формул, согласно которым построены
в них индукции, — суть науки
гипотетические. Их заключения истинны лишь при
известных предположениях,
представляющих собой (или долженствующих
представлять) приближения к истине и лишь
редко (если только вообще когда-нибудь)
точные истины. Этому гипотетическому
характеру их и надо приписать ту особую

220
Книга II. Умозаключение
достоверность, какая приписывается
доказательствам в этих науках.
Однако наши положения нельзя
принять за всеобщие истины относительно
дедуктивных, или демонстративных наук,
пока мы не проверили их, применив к
наиболее замечательной из всех этих наук —
к науке о числах: к теории счисления,
арифметике и алгебре. Относительно этой
науки труднее, чем относительно всякой
другой, предположить как то, чтобы ее
учения представляли опытные, а не
априорные истины, так и то, чтобы их особая
достоверность происходила от того, что
это — не абсолютные, а только условные
истины. А потому эта наука заслуживает
особого рассмотрения — тем более, что
по этому предмету нам придется
бороться с теориями двух родов: с одной
стороны, с философами-априористами: с
другой — с теорией, наиболее
противоположной априоризму, с теорией, которая
некогда пользовалась всеобщим признанием
и даже теперь далеко еще не вполне
отвергнута метафизиками.
§ 2. Эта теория пытается разрешит
трудность таким образом: предложения науки
о числах она считает лишь словесными
предложениями, заменой одного
выражения другим. Предложение: «два плюс один
равны трем» есть, по мнению
сторонников ее, не истина, не утверждение реально
существующего факта, а определение
слова «три», т. е. выражение того, что люди
согласились употреблять имя «три» в
качестве знака, в точности соответствующего
«двум плюс одному», согласились называть
первым именем все, что можно назвать
и вторым, менее удобным выражением.
Согласно этому учению, самое длинное
алгебраическое рассуждение есть только ряд
перемен в способе выражения — перемен,
посредством которых равнозначные
выражения подставляются одно на место
другого; это — ряд переводов одного и того же
факта с одного языка на другой. Однако
сторонники этого учения не объяснили,
каким образом, после ряда таких
переводов, оказывается изменившимся сам факт:
например, в том случае, когда мы
доказываем при помощи алгебры какую-нибудь
новую геометрическую теорему, — и эта
трудность была роковой для их теории.
Надо признать, что в арифметических
и алгебраических операциях есть
некоторые особенности, сделавшие эту теорию
очень правдоподобной; особенности эти
довольно естественно обратили эти науки
в твердыни номинализма. Учение о том,
что мы можем открывать факты и
разоблачать сокровенные процессы в природе
посредством искусного пользования
словами, до такой степени противно
здравому смыслу, что, для того чтобы
поверить ему, надо сделать некоторые успехи
в философии. Люди прибегают к такому
парадоксальному мнению для того, чтобы
избегнуть еще больших, по их мнению,
трудностей, которых не видят
обыкновенные смертные. Многих побудило признать
умозаключение чисто словесным
действием то обстоятельство, что никакая
другая теория не представлялась совместимой
с природой науки о числах.
Действительно, когда мы пользуемся
арифметическими или алгебраическими символами, у нас
дело не идет ни о каких идеях. В
геометрическом доказательстве у нас есть —
если не на бумаге, то в голове — чертеж;
AB, АС и т.д. представляются нашему
воображению в виде линий, пересекающих
друг друга, образующих друг с другом углы
и т. п. Но этого нельзя сказать об о, Ь и т.д.
Эти знаки могут обозначать как линии, так
и всякие другие величины; но мы никогда
не думаем об этих величинах: в нашем
воображении нет ничего, кроме а и Ь. Те
идеи, которые они представляют в том или
другом отдельном случае, исчезают у нас
из ума в течение всей средней части
процесса — от его начала, когда посылки мы
переводим из вещей в знаки, и вплоть
до конца, когда мы заключение
переводим обратно из знаков в вещи. Итак, раз
в уме рассуждающего есть только
символы, то, казалось бы, совершенно
невозможно говорить, что процесс умозаключения
касается здесь еще чего-либо, кроме этих
символов? Мы дошли здесь, по-видимому,
до одной из Instantiae praemgativae
(«преимущественных случаев») Бэкона; это —

Става VI. Продолжение о том же предмете
221
fxperimentum crucis относительно
природы самого умозаключения.
И тем не менее при рассмотрении
оказывается, что даже этот случай,
по-видимому, столь решительный, ничего не
докапывает; оказывается, что на каждой
ступени всякого арифметического или
алгебраического вычисления имеется
некоторая реальная индукция, реальное
умозаключение от одних фактов к другим;
только эта индукция прикрыта своим
чрезвычайно обширным характером и
вытекающей из этого крайней общностью своего
выражения. Все числа должны быть
числами чего-либо; нет чисел вообще, в
отвлечении. Десять должно обозначать
десять тел, десять звуков или десять ударов
пульса... Но, с другой стороны, раз числа
должны быть непременно числами чего-
либо, они могут быть числами всего,
чего угодно. Поэтому предложения
относительно чисел обладают той замечательной
особенностью, что они приложимы
решительно ко всем вещам, ко всем предметам,
ко всем и всякого рода бытиям, какие мы
знаем из нашего опыта. Все вещи
обладают количеством; все состоят из частей,
допускающих перечисление, а в этом
качестве обладают и всеми теми
свойствами, которые называются свойствами
чисел. Что половина четырех равна двум, это
должно быть справедливо, что бы ни
обозначало собой слово «четыре»: четыре ли
часа, или четыре мили, или четыре
фунта. Мы должны только представить себе
вещь, разделенную на четыре равных
части (а все вещи можно представить себе
разделенными таким образом), — и мы
будем в состоянии приложить к этим вещам
всякое свойство числа четыре, т. е. всякое
арифметическое предложение, в котором
число четыре стоит на одной стороне
уравнения. Алгебра ведет это обобщение еще
дальше: всякое число представляет собой
еще именно данное число — все равно
каких вещей; всякий же алгебраический
символ делает более того, — он
изображает безразлично все числа. Стоит нам
представить себе, что какая бы то ни было
вещь разделена на равные части, и мы
можем, не зная числа этих частей, назвать
ее а или х и без риска ошибки
прилагать к ней всякую алгебраическую
формулу. Предложение 2(а + Ь) = 2а + 26
истинно для всей без исключения природы.
Таким образом, в виду того, что
алгебраические истины справедливы относительно
всех без исключения вещей, а не только
(подобно, например, истинам геометрии)
относительно линий или относительно
углов, то не удивительно, что эти истины
не возбуждают в нашем духе никаких идей
о тех или других вещах в частности. Когда
мы доказываем сорок седьмое
предложение Евклида, слова не должны непременно
возбуждать в нас образы всех
прямоугольных треугольников, — они могут
возбуждать лишь один такой образ. Таким же
образом и в алгебре нет необходимости,
чтобы символ а изображал нам все предметы;
он может представлять одну какую-нибудь
вещь. И почему этой вещью не может быть
сама буква? Сами буквенные знаки — а, Ь,
ж, у — представляют столь же хорошо
вещи вообще, как и любое более сложное
и, очевидно, более конкретное
представление. Что мы сознаем их все-таки как
вещи, а не как простые знаки, это
очевидно из того, что весь процесс
умозаключения состоит в приписывании этим
знакам свойств вещей. Какими
правилами руководимся мы, когда решаем то или
другое алгебраическое уравнение? На
каждой ступени рассуждения мы прилагаем
к а, Ь, х такие положения: прибавляя
равные величины к равным, мы получаем
равные; если отнять от равных равные,
останутся равные, а также другие
предложения, основанные на этих двух. Все это —
свойства не языка, не знаков, как
таковых, а величин, т. е., говоря иначе, всех
вещей. Поэтому последовательно выводимые
умозаключения касаются вещей, а не
символов. Но так как этой цели служат все
вещи (то те, то другие), то вовсе нет
необходимости иметь раздельную идею о
какой бы то ни было вещи вообще; а потому,
в этом случае и можно без опасения
допустить мышлению стать тем, чем
становятся (если мы это допускаем) все
мыслительные процессы, когда они совершаются
часто: а именно — стать вполне механиче-

222
Книга II. Умозаключение
ским. Вследствие этого общий язык
алгебры обыкновенно начинает употребляться,
не возбуждая уже идей (к чему
стремятся, просто под влиянием привычки, и все
другие общие способы выражения), хотя
ни в каком другом случае, кроме данного,
это не может быть выполнено с
совершенной безопасностью. Но оглянувшись назад,
чтобы увидеть, откуда исходит в данном
случае доказательная сила процесса
мышления, мы найдем, что на всякой
отдельной ступени его доказательство становится
недостаточным, как только мы
предположим, что мы думаем и говорим не о вещах,
а об одних символах.
Есть и другое обстоятельство,
которое еще более, нежели только что
упомянутое, придает правдоподобность
мнению, что предложения арифметики и
алгебры имеют только словесный характер.
Оно состоит в том, что, если их считать
предложениями о вещах, то все они
получают видимость тождественных
предложений. Так, предложение «два и один равны
трем», если его рассматривать как
утверждение относительно предметов
(например, «два камешка и один камешек равны
трем камешкам»), утверждает не равенство
между двумя собраниями камешков, а
абсолютное тождество их. Оно утверждает, что,
если мы прибавим один камешек к двум,
то эти камешки станут тремя. Поэтому, так
как предметы здесь те же самые и так как
простое утверждение, что «предметы суть
они сами», не имеет значения, то
кажется естественным считать, что предложение
«два и один равны трем» утверждает
просто тождество значений двух имен.
Но хотя такое предположение и
кажется правдоподобным, однако оно не
выдерживает критики. Выражение «два камешка
и один камешек» и выражение «три
камешка» действительно обозначают одну и ту же
совокупность предметов, но ни в каком
случае не один и тот же физический факт.
Это — названия одних и тех же предметов,
но в двух разных состояниях; они
означают одни и те же вещи, но соозначение их
различно. Три камешка в двух отдельных
группах и три камешка в одной группе
производят не одно и то же впечатление
на наши чувства; и утверждение, что те же
самые камешки, при перемене их места
и положения, могут произвести или один
ряд ощущений или другой ряд, не
является предложением тождественным (хотя
это предложение очень привычное). Эта
истина известна нам по нашему раннему
и постоянному опыту и имеет
индуктивное происхождение. Такие истины и
служат основанием науки о числах. Все
основные истины этой науки опираются на
очевидность ощущений; доказательством их
служит восприятие глазами или пальцами
того, что любое данное число предметов
(например, десять шаров) может,
благодаря разъединению и перераспределению,
возбуждать в наших чувствах впечатления
всех сочетаний чисел, сумма которых
равна десяти. На этом основываются все
усовершенствованные методы обучения детей
арифметике. Все, кому приходится
действовать на ум ребенка при обучении его
арифметике, все, кто хочет учить числам,
а не одним только цифрам, учат теперь
на основании очевидности чувств —
только что описанным образом.
Можно, если угодно, назвать
предложение «три есть два и один» определением
числа три; можно утверждать, что
арифметика, как это говорили относительно
геометрии, основана на определениях. Но это
будут определения в геометрическом, а не
в логическом смысле; в них будет
излагаться не только значение термина, но наряду
с ним и те или другие из наблюдавшихся
фактов. Предложение: «круг есть фигура,
ограниченная линией, все точки которой
отстоят на равных расстояниях от одной
точки внутри ее» — называется
определением круга. Но целый ряд следствий
выводится не из этого предложения, а из
того, что фигуры, соответствующие
этому описанию, существуют; это последнее
утверждение и является в
действительности одним из основных начал геометрии.
Таким же образом можно и предложение
«три есть два и один» назвать
определением трех; но зависящие от этого
предложения вычисления вытекают не из
самого определения, а из предполагаемой
им арифметической теоремы о существо-

Глава VI. Продолжение о том же предмете
223
нации группы предметов, которая произ-
нодит на чувства такое впечатление — °о°
и может быть разделена на две части ° ° и
<>. Раз такое предложение доказано, мы
называем все такие сочетания «тремя», после
чего этот самый физический факт будет
служить определением слова «три».
Наука о числах не составляет, таким
образом, никакого исключения из того
положения, к которому мы раньше пришли:
а именно, что даже в дедуктивных
науках процессы мышления всецело
индуктивны и что их первыми началами
являются обобщения из опыта. Остается
рассмотреть, походит ли эта наука на
геометрию и в том отношении, что некоторые
из ее индукций не в точности истинны; что
приписываемая ей особая достоверность,
н силу которой ее предложения называли
необходимыми истинами, фиктивна и
гипотетична, и что наука о числах истинна
лишь в том смысле, что ее предложения
правильно вытекают из гипотезы об
истинности посылок, явно представляющих
собой лишь приближения к истине.
§ 3. Индукции в арифметике бывают двух
родов. Во-первых, такие, о которых мы
только что говорили: например, «один и
один два», «два и один три» и т.д.; их
можно назвать определениями чисел в
несобственном, или геометрическом смысле
термина «определение». К наведениям
второго рода относятся две следующие
аксиомы: «суммы равных величин равны» и
«разности равных величин равны». Этих двух
достаточно, так как соответствующие
предложения относительно неравных величин
можно доказать на основании этих
посредством приведены к нелепости (reductio ad
absurdum).
Эти аксиомы, а равно и так
называемые определения представляют собой, как
уже было сказано, результаты индукции.
Они истинны относительно всех
предметов и, казалось бы, в точности истинны;
это — не такие положения, которые
приняты гипотетически за безусловно истинные,
будучи на самом деле истинными лишь
приблизительно. Поэтому и правильно
выводимые из них заключения, по-видимому,
должны бы быть в точности истинными,
и наука о числах должна составлять
исключение из других выводных наук в том
отношении, что категорическая
достоверность ее доказательств не зависит ни от
какой гипотезы.
Однако при более тщательном
исследовании оказывается, что даже и в этом
случае в умозаключении есть один
гипотетический элемент. Во всех предложениях
о числах содержится некоторое условие,
без которого ни одно из них не могло бы
быть истинным; и это условие есть
предположение, которое может оказаться и
ложным. Это предположение состоит в том,
что 1 = 1, что все числа суть числа одних
и тех же или равных. единиц. Но стоит
поставить это под сомнение, и ни одно
из предложений арифметики не останется
истинным. Как можем мы знать, что один
и еще один фунт составят два, раз один
фунт может оказаться troy, а другой avoir-
du-poids1? Они не могут составить вместе
двух фунтов ни того, ни другого из этих
весов, ни даже вообще какого бы то ни было
веса. Как будем мы знать, что сорок
лошадиных сил всегда равны самим себе, если
мы не примем, что все лошади
обладают одинаковой силой? Что единица всегда
численно равна единице, это достоверно;
и пока дело идет только о числе предметов
или частей того или другого предмета,
пока не предполагается равенство их ни в
каком другом отношении, до тех пор
заключения арифметики истинны без всякой
примеси гипотезы. Так бывает в
статистике, например, в исследованиях
относительно количества населения в той или другой
стране. Для такого исследования
безразлично, взрослые ли это будут люди или
дети, сильные или слабые, высокорослые или
низкие ростом... тут нужно удостовериться
только в их числе. Но как скоро из
равенства или неравенства по числу надо
вывести равенство или неравенство в
каком-либо другом отношении, арифметика
становится столь же гипотетической
наукой, как и геометрия. Арифметика должна
все единицы считать равными в этих
«других» отношениях: а такое равенство
никогда не бывает точным, потому что ни один

224
Книга II. Умозаключение
действительный фунт не равен в точности
другому, ни одна миля не равна другой:
более точные весы, более тщательно
измеренные меры длины всегда откроют между
ними какую-нибудь разницу2.
Поэтому то, что обыкновенно
называется «математической достоверностью»
(ей приписывают безусловную истинность
и совершенную точность), относится не ко
всем математическим истинам. Она
присуща только тем истинам, которые касаются
чисел в собственном смысле, а не
количеств — в более широком значении этого
слова; но и числам она присуща лишь
постольку, поскольку мы не видим в них
точных показателей действительных
количеств. Достоверность, приписываемая
обычно выводам геометрии и даже механики,
есть только достоверность умозаключения.
Мы можем быть вполне уверены в
истинности таких-то данных результатов на
основании таких-то определенных
предположений; но мы не можем питать такой же
уверенности в том, что сами эти
предположения в точности истинны, что в них
содержатся все данные, способные оказать
влияние на результат в каждом данном
случае.
§ 4. Таким образом, оказывается, что
метод всех дедуктивных наук гипотетичен.
Науки эти излагают следствия из
некоторых предположений, предоставляя
особому исследованию вопрос о том, истинны
эти предположения или нет, и если не в
точности истинны, то достаточно ли
близко приближаются они к истине. Причина
этого очевидна. Предположения в
точности истинны только в вопросах чисто
числовых, и даже здесь только постольку,
поскольку на них не основывается никаких
заключений, кроме чисто числовых.
Поэтому во всех других случаях дедуктивных
исследований в состав их должно входить
определение того, насколько
предположения в каждом отдельном случае
отступают от точной истинности. Обыкновенно
это выполняется посредством наблюдения,
которое надо повторять во всяком новом
случае. Если же вопрос должен быть
решен не наблюдением, а умозаключением,
то в каждом отдельном случае он может
потребовать особого доказательства и
может представить все возможные степени
трудности. Другая часть процесса —
определение того, что еще можно выводить,
если предположения окажутся истинными
и поскольку они окажутся истинными, —
может быть выполнена раз навсегда, и
результат ее можно иметь наготове, чтобы
применять, как только представится
надобность. Таким образом, мы заранее
выполняем все, что мы в состоянии сделать
немедленно, оставляя возможно меньшую
часть работы на тот момент, когда
представится случай, который потребует решения.
Из такого исследования выводов, которые
можно сделать на основании
предположений, и состоят собственно «дедуктивные»,
или «демонстративные» науки.
Конечно, совершенно одинаково
можно приходить к новым выводам на
основании как предположенных, так и
наблюдавшихся фактов, как фиктивных, так и
реальных индукций. Дедукция состоит, как
мы видели, из ряда умозаключений
следующей формы: «а есть признак Ь} Ь есть
признак с, с — d\ следовательно а есть
признак d»; причем эта последняя истина
может быть недоступной прямому
наблюдению. Подобным же образом можно было
бы сказать: предположите, что а есть
признак 6, Ь — с, с — d\ тогда о будет
признаком d. Об этом последнем заключении
вовсе не думали те, кто устанавливал эти
посылки. Такую сложную систему
предложений, какую представляет геометрия, можно
было бы вывести и из ложных
предположений. Так делали Птолемей, Декарт и
другие в своих попытках синтетически
объяснить явления Солнечной системы на
основании предположения о реальности
видимых движений небесных тел или о каком-
либо другом способе этих движений,
отличном от истинного. Иногда то же
самое делается сознательно, с целью
показать ложность предположения; такое
рассуждение называется «сведением к
нелепости» (reductio ad absurdum). В таких
случаях рассуждение идет следующим образом:
«а есть признак 6, Ь — с; если бы с было
признаком d, то и а было бы признаком d\

Глава VI. Продолжение о том же предмете
225
но известно, что d есть признак отсутствия
а; таким образом, а было бы признаком
своего собственного отсутствия, что
нелепо; поэтому — с не есть признак 6».
§ 5. Некоторые писатели доказывали, что
исякое умозаключение из общих
положений основывается, в конце концов, на
сведении к нелепости, так как для того, чтобы
иынудить согласие с умозаключением
(когда оно неясно), надо показать, что, если
мы будем отрицать заключение, то нам
надо будет отрицать по крайней мере и одну
из посылок; а это было бы нелепостью,
так как они, по предположению,
истинны. Соответственно этому, многие видели
сущность доказательства путем
умозаключения из общих положений в
невозможности, без противоречия в словах, принять
посылки и отвергнуть заключение. Однако
эта теория недопустима; она не
объясняет тех оснований, на которые опирается
само умозаключение. Если кто-либо
отрицает заключение, допустив посылки, то он
не впадает в прямое и явное противоречие,
пока он не будет вынужден отрицать
какую-либо из посылок. Принудить его к
этому можно только посредством сведения
их к нелепости, т. е. посредством другого
умозаключения. Но если человек
отрицает силу самого процесса умозаключения,
то и второй силлогизм не более первого
принудит его к согласию. Поэтому на
самом деле никого никогда не принуждают
к противоречию в словах: можно
принудить только к противоречию основной
истине умозаключения (или, скорее, к
нарушению ее), что «все, что обладает каким-
либо признаком, обладает и тем, чего этот
признак служит показателем». Когда дело
идет об общих предложениях, то эта
аксиома получает другое выражение: «все, что
служит признаком чего-либо, служит
показателем и всего другого, чему эта вещь
служит признаком». Действительно, стоит
перевести в силлогистическую форму любое
правильное доказательство, и сейчас же
становится, без помощи всякого другого
силлогизма, очевидным, что кто, допуская
посылки, отвергает заключение, тот
поступает вопреки упомянутой аксиоме.
Мы ушли теперь в теории дедукции
так далеко, как только могли на
настоящей ступени нашего исследования.
Всякое дальнейшее рассмотрение этого
предмета требует изложения основной
философской теории индукции. В этой теории
учение о дедукции (составляющей, как мы
выше показали, вид индукции) само собой
займет принадлежащее ему место; теория
дедукции явится перед нами в новом
свете, как только мы изучим то великое
умственное действие, которого она
составляет столь важную часть.

Глава VII
Рассмотрение некоторых мнений,
противоречащих изложенным выше учениям
§ 1. Полемика не входит в план
настоящего сочинения. Но часто всего нагляднее
и живее можно пояснить учение,
требующее большого количества иллюстраций,
если начать защищать его против
возражений. И относительно предмета, по
которому ученые еще не пришли к соглашению,
писатель выполняет только половину
своего долга, если он просто устанавливает
свое собственное учение, не исследуя в то
же время и не оценивая, по мере своих сил,
мнений других ученых по тому же вопросу.
В рассуждении, предпосланном
своему во многих отношениях высоко
философскому трактату о духе1, м-р Герберт
Спенсер критикует некоторые из учений,
изложенных в двух предшествующих
главах, и предлагает свою собственную
теорию относительно первых начал
умозаключения. М-р Спенсер, как и я, считает
аксиомы «просто самыми ранними
нашими индукциями из опыта». Но он сильно
расходится со мной «по вопросу о
значении испытания их немыслимостью, или
непредставимостью противоположного».
Такое испытание он считает последним
доказательством всего, в чем мы уверены.
К этому выводу он приходит двумя
последовательными рассуждениями. Во-первых,
он полагает, что у нас не может быть
более серьезного основания для уверенности
в чем бы то ни было, нежели факт
«неизменного существования» этой
уверенности. Всякий раз, как в том или другом
факте или предложении неизменно
уверены (т. е., если я правильно понимаю м-ра
Спенсера: если этому предложению верят
все люди и во всякое время), это
предложение можно считать одной из коренных
посылок нашего знания. Во-вторых, для нас
критерием неизменной уверенности в
истинности того или другого предложения
служит наша неспособность представить
его себе ложным. «Немыслимость его
отрицания служит тем признаком, по
которому мы узнаем, существует или не
существует неизменная уверенность в том или
другом положении... Действительно,
единственный довод, который мы можем
привести в защиту наших основных уверенно-
стей, состоит в неизменном их
существовании, удостоверяемом тщетностью
усилий сделать их несуществующими».
Спенсер считает это единственным основанием
нашей уверенности в наших собственных
ощущениях. Если я уверен, что я чувствую
холод, я признаю это истинным только
потому, что я не могу представить себе,
чтобы я не чувствовал холода. «И пока это
предложение остается истинным,
отрицание его немыслимо». М-р Спенсер
думает, что на этом основаны и многие
другие уверенности. Это преимущественно те
(или часть тех), которые считались
истинами непосредственного сознания у
метафизиков школы Рида и Стюарта:
уверенность в существовании материального
мира; в том, что этот мир и есть именно
тот самый, который мы прямо и
непосредственно воспринимаем, а не только
скрытая причина наших восприятий; что
пространство, время, сила, протяжение,
фигура — не модусы нашего сознания, а
объективные реальности. Все это м-р Спенсер
считает истинами, известными на
основании немыслимости противоположных им
положений. Мы не можем, говорит он,
никак, никакими усилиями представить себе
эти предметы мышления просто
состояниями нашего духа, не имеющими вне нас
никакого существования. Поэтому их
реальное существование столь же
достоверно, как и сами наши ощущения. Согласно
этому учению, истины, познаваемые непо-

Глава VII. Рассмотрение некоторых противоречащих мнений 227
(■родственно, признаются нами за истины
только вследствие немыслимости их
отрицания. Истины, не составляющие
объектов непосредственного знания,
известны нам, как выводы из первых; что эти
иыводы вытекают из посылок, в этом мы
уисрены также на том только основании,
что мы не можем представить себе, чтобы
они не вытекали. Таким образом, немыс-
лнмость является последним основанием
мссх наших достоверных убеждений.
До этого пункта нет большой разницы
между учением м-ра Спенсера и обычным
учением философов интуитивной школы2
- от Декарта до д-ра Юэля; но с этого
пункта м-р Спенсер расходится с ними.
Л именно, он не считает, подобно им,
критерия немыслимости безошибочным.
Напротив, он доказывает, что этот критерий
может быть ошибочным — и не
вследствие какой бы то ни было погрешности
и самом критерии, а потому, что «люди
ошибочно считали немыслимым то, что
па самом деле не таково». И сам
Спенсер в этом же сочинении отрицает
немало предложений, обычно относимых к
самым резким примерам таких истин,
отрицание которых немыслимо. Но случайная
ошибка, говорит он, возможна при всяком
критерии. И если такая ошибка подрывает
•критерий немыслимости», то «она должна
подрывать и всякий другой критерий. Мы
считаем истинным умозаключение,
логически выведенное из удостоверенных
посылок. И тем не менее в миллионах
случаев люди ошибались в умозаключениях,
которые они считали выведенными
именно таким образом. Однако утверждаем ли
мы, что нелепо считать заключение
истинным на том основании, что оно
логически выведено из удостоверенных
посылок? Нет, мы говорим, что, хотя люди
могут принимать за логические выводы
нелогичные заключения, тем не менее есть
п логические выводы, и мы вправе
принимать за истину то, что нам кажется
таковой, до тех пор, пока мы не
ознакомимся лучше с вопросом. Подобным же
образом, хотя люди могут считать
немыслимым то, что на самом деле мыслимо,
тем не менее немыслимые вещи все-таки
существуют; и неспособность представить
себе отрицание чего-либо все же может
являться для нас самым лучшим
основанием быть в этом уверенными... Хотя —
иногда и случайно — доказательство не-
мыслимостью и может оказаться
несовершенным, однако сомневаться в каком-либо
убеждении на том основании, что у нас нет
для него более высокой гарантии, значит
на самом деле сомневаться во всех
убеждениях; ибо и самые достоверные из наших
убеждений не допускают никакого
лучшего доказательства». Таким образом, учение
м-ра Спенсера возводит в законы
внешнего мира не те ограничения человеческой
способности представления, которые
допускают исправление, а только те, которые
не могут быть исправлены.
§ 2. Учение об истинности той
уверенности, которая доказывается неизменно
существующей немыслимостью ее
«отрицания», м-р Спенсер подкрепляет двумя
аргументами, из которых один можно назвать
положительным, а другой отрицательным.
Положительный аргумент состоит в
том, что всякая такая уверенность
выражает совокупность всего прежнего опыта.
«Я допускаю истинность того, что на
всякой стадии развития человечества
способность или неспособность образовывать те
или другие сочетания всецело зависит от
прошедшего опыта людей и что, по мере
расширения их опыта, люди мало-помалу
делаются способными представлять себе
то, что ранее было для них
непредставимым. И, тем не менее, — ввиду того, что
в каждый момент лучшей гарантией для
всякой уверенности служить полное
совпадение всех подтверждающих ее прежних
опытов, — можно доказывать, что
следовательно во всякое время немыслимость
отрицания служит глубочайшей основой
ее доказательства, какая только возможна...
Объективные факты постоянно
запечатлеваются в нас; наш опыт есть
некоторого рода реестр этих фактов; а потому и
немыслимость чего-либо означает полное
несогласие с этим реестром того, что
оказывается немыслимым. Но и помимо того,
представляется неясным, можно ли най-

228
Книга II. Умозаключение
ти лучший критерий истинности, раз
всякая истина — в корне своем индуктивного
происхождения. Надо припомнить, что,
хотя некоторые из запечатлевающихся в нас
фактов случайны, зато другие очень
общи, а некоторые даже всеобщи и
неизменны. Эти-то всеобщие и неизменные
факты и устанавливают, несомненно, согласно
предположению, те уверенности,
отрицание которых немыслимо. Другие факты,
напротив, не обладают этим свойством; а
если бы на основании их и создалась такая
уверенность, то ее опровергли бы
дальнейшие события. Таким образом, раз по
накоплении необозримого числа опытов
остаются еще такие убеждения, отрицание
которых все еще непредставимо, то
большинство их (если не все они) должно
соответствовать всеобщим объективным
фактам. Если... в природе есть некоторые
безусловные единообразия; если эти
единообразия производят (как они и должны
производить) безусловные единообразия в
нашем опыте, и если... эти безусловные
единообразия не позволяют нам представить
себе противоположное им, — то, в
соответствии с каждым доступным для
нашего познания безусловным единообразием
природы, должна существовать в нас
безусловно истинная уверенность, отрицание
которой немыслимо. В этой обширной
области субъективная немыслимость должна
соответствовать объективной
невозможности. Дальнейшие опыты установят
соответствие там, где его до сих пор еще нет, и
мы можем ожидать, что в конце концов
соответствие станет полным.
Доказательство немыслимостью в настоящее время
должно быть состоятельно почти во всех
случаях» (мне хотелось бы думать, что мы
действительно близки к всеведению); <<и
даже там, где оно несостоятельно, оно все-
таки выражает чистый результат всего
нашего опыта вплоть до настоящего
времени; а больше этого не может дать никакое
доказательство».
На это я могу ответить следующее: во-
первых, по моему мнению, совершенно
неверно, будто немыслимость для нас
отрицать то или другое предложение
доказывает, что в пользу утверждения его говорить
весь «прежний опыт» или даже хотя бы
часть его. Иногда здесь может не быть
никакого прежнего опыта, а только
ошибочное предположение о таком опыте. Каким
образом неспособность людей вообразить
существование антиподов доказывала, что
опыт дал какое бы то ни было
доказательство против возможности их
существования? Каким образом неспособность
людей представить себе заход Солнца иначе,
как в виде движения самого Солнца,
выражает какой бы то ни было «чистый
результат» опыта, который доказывал бы, что
движется Солнце, а не Земля? Здесь
представлен не опыт, а лишь некоторое
поверхностное подобие опыта.
Относительно действительного опыта это доказывает
только один отрицательный факт: а
именно, что люди воспринимали этот опыт не
в таком виде, чтобы могло стать предста-
вимым то, что для них было
непредставимым, или немыслимым.
Далее, если бы даже и было
справедливо, что немыслимость выражает чистый
результат всего прежнего опыта, то зачем
нам останавливаться на этом «выразителе»,
а не дойти до самой «выражаемой» им
вещи? Раз наша неспособность представить
себе отрицание того или другого
предложения служит доказательством его
истинности, то (так как эта неспособность
доказывает, что данное предложение
подтверждается всем нашим опытом) настоящим
доказательством предложения является уже
не «немыслимость», а единообразие опыта.
А это существование и единственное
доказательство достижимо и прямым путем:
мы не обязаны признавать его на
основании его случайного следствия. Если
действительно всякое убеждение
основывается на всем прежнем опыте, то пусть это
так и будет признано и пусть убеждение
открыто опирается на опыт; после чего
опять возникнет вопрос, какое значение
может иметь этот факт в качестве
доказательства истинности убеждения.
Действительно, единообразие опыта
доказательно в очень различной степени: в
некоторых случаях оно дает сильное
доказательство, в других — слабое, в третьих -
едва ли даже даст что бы то ни было в этом

Глава VII. Рассмотрение некоторых противоречащих мнений 229
t мы еле. Что все металлы тонут в воде, это
единообразно утверждал весь опыт, с
самого возникновения человеческого рода,
но только до открытия калия сэром Гемфри
Д;жи в настоящем столетии. Что все
лебеди белы, это было единообразием опыта —
до открытия Австралии. И в тех немногих
случаях, где единообразие опыта доходит
до сильнейшей из возможных степеней
доказательности (например, в таких
предложениях, как: «две прямые линии не мо-
гуг заключать пространства», «всякое
действие имеет причину» и т. п.), это
происходит не вследствие немыслимости
отрицания этих предложений (отрицание их
и действительности не всегда немыслимо),
а потому, что единообразие
соответствующего им опыта охватывает всю
природу. В следующей Книге мы докажем, что
нсякое заключение, как индуктивное, так
и дедуктивное, можно считать
достоверным только постольку, поскольку
доказано, что истинность его неразрывно
связана с истинами этого рода.
Поэтому я утверждаю, во-первых, что
единообразие прежнего опыта далеко не
представляет собой всеобщего критерия
истины; а во-вторых, что непредставимость,
пли немыслимость противоположного еще
менее может быть показателем даже и
этого признака (единообразия прежнего
опыта). Единообразие противоречащего опыта
составляет только одну из многих
причин немыслимости; одной же из наиболее
обычных причин немыслимости является
традиция из времен более ограниченного
знания. Часто бывает достаточно просто
привычки к одному способу
возникновения того или другого явления, для того
чтобы всякий другой способ показался
немыслимым. Все, что связывает две идеи
крепкой ассоциацией, может
обусловливать (и то и дело обусловливает)
невозможность их разъединения в мысли; это часто
признает и м-р Спенсер в других отделах
своих теорий. Не по недостатку
наблюдений не были в состоянии картезианцы
представить себе, чтобы одно тело могло
производить в другом движение, не
прикасаясь к нему. У них было столько же
опыта относительно других способов
движения, сколько и относительно этого:
планеты вращались, тяжелые тела падали
ежечасно в течение их жизни; но они
думали, что эти явления производятся
скрытым механизмом, которого они не видели,
но без которого они не могли представить
себе того, что видели. Немыслимость у них
не выражала собой результата их
наблюдений, а господствовала над их опытом
и предваряла его. Не останавливаясь долее
на том, что я назвал положительным
доводом м-ра Спенсера в защиту его критерия
истины, я перехожу к его
отрицательному аргументу, которому он придает более
важности.
§ 3. Этот отрицательный аргумент
состоит в следующем: хорошее ли или
плохое доказательство немыслимость, но
болев сильного быть не может. Что
немыслимое не может быть истинным, это
постулируется в каждом акте мышления: на этом
основываются все наши основные
посылки; а тем более подразумевается это
положение при всех заключениях из этих
посылок. Неизменность нашей уверенности,
доказываемая немыслимостью отрицания
объекта этой уверенности, «служит для нас
единственным оправданием всякого
доказательства. Логика есть просто
систематизация того процесса, посредством
которого мы косвенным образом
удостоверяемся в таких уверенностях, в которых мы
не можем удостовериться
непосредственно. Для того чтобы получить возможно
более сильное убеждение относительно
какого-либо сложного факта, мы или
аналитически нисходим от него
последовательными ступенями, каждую из которых
мы безеознательно обосновываем
немыслимостью ее отрицания, пока не доходим
до какой-нибудь аксиомы или истины, уже
доказанной нами подобным образом; или
же синтетически восходим от такой
аксиомы или истины такими же ступенями. Как
в том, так и в другом случае мы
связываем какую-нибудь обособленную
уверенность с другой, неизменно существующей,
посредством ряда промежуточных, также
неизменно существующих уверенностей».
Теория эта резюмирована м-ром Спенсе-

230
Книга II. Умозаключение
ром в следующих словах: «Когда мы
замечаем, что отрицание той или другой
уверенности немыслимо, мы имеем полное
право утверждать неизменность
существования этой уверенности; и утверждая это,
мы в одно и то же время и даем ей
логическое оправдание, и выражаем неизбежную
необходимость для нас признавать эту
уверенность... Мы видели, что на этом
предположении основывается в конце концов
всякое заключение. У нас нет другого
ручательства за реальность сознания,
ощущений, нашего личного существования; нет
никакого другого ручательства ни для
какой бы то ни было аксиомы, ни для
какой бы то ни было ступени доказательства.
А потому, так как оно принимается за
доказанное во всяком акте разумения, то его
надо считать всеобщим постулатом». Но
так как этот постулат (который мы
«неизбежно должны» считать истинным) бывает
иногда ложным; так как «убеждения,
неизменное существование которых было
доказано немыслимостыо их отрицания,
оказывались впоследствии неверными», и так
как «такой же участи могут
подвергнуться когда-нибудь и те убеждения, которые
теперь обладают указанным признаком»,
то принцип уверенности, установленный
м-ром Спенсером, состоит в том, что
«наиболее достоверным заключением» является
то, в которое постулат входит
наименьшее число раз. Поэтому умозаключение
никогда не должно перевешивать значения
какой бы то ни было из
непосредственных уверенностей (например,
уверенности в существовании материи, в
объективной реальности протяжения, пространства
и т. п.), потому что в каждое из этих
убеждений постулат входит только один раз.
Доказательство же содержит постулат не
только в посылках, но и затем на каждой
ступени умозаключения, так как каждый
из последовательных выводов признается
правильным только на том основании, что
мы не можем представить себе, чтобы
умозаключение не вытекало из посылок.
Буцет удобнее рассмотреть сначала
последнюю часть этого рассуждения. По
мнению Спенсера, во всяком умозаключении
постулат принимается вновь и вновь на
всякой его ступени. При всяком выводе мы
решаем, что заключение вытекает из
посылок, на одном том основании, что мы
не можем представить себе, чтобы оно из
них не вытекало. А отсюда следует, что,
если постулат погрешим, то заключения
рассуждений становятся более
недостоверными, нежели прямые интуиции; и чем
больше будет ступеней доказательства,
тем больше будет это различие.
Для разбора этого учения
предположим сначала рассуждение, состоящее из
одной только ступени, т. е.
представленное одним единственным силлогизмом.
Такое доказательство основывается на
некотором предположении, и в предыдущих
главах мы видели, на каком именно («все,
что имеет тот или другой признак, имеет
и то, чего этот признак служит
показателем»). Я не буду сейчас рассматривать
доказательства этой аксиомы3;
предположим (с м-ром Спенсером), что таковым
является немыслимость противоречащего
аксиоме положения.
Прибавим теперь вторую ступень
доказательства... Что здесь нам нужно?
Другое предположение? Нет; вторично то же
самое; затем то же повторяется на третьей
и на четвертой ступени. Признаюсь, я не
вижу, каким образом, на основании
принципов м-ра Спенсера, повторение
предположения вообще может ослабить силу
доказательства. Если бы нужно было во
второй раз принять какую-нибудь другую
аксиому, доказательство, несомненно,
сделалось бы более слабым, потому что для его
верности была бы необходима истинность
обеих аксиом, а на самом деле одна из них
могла бы оказаться истинной, а другая нет;
таким образом, вместо одного было бы два
шанса ошибки. Но так как это одна и та же
аксиома, то если она истинна один раз, она
истинна и всегда; и если бы доказательство
состояло из ста звеньев, и сто раз
включало аксиому, то эта сотня предположений
представляла бы только один шанс
ошибки. Очень приятно, что мы все-таки можем
не относить дедукции чистой математики
к наименее достоверным доказательствам,
куда, с точки зрения теории м-ра
Спенсера, их следовало бы отнести как самые

Глава VII. Рассмотрение некоторых противоречащих мнений 231
длинные; ибо, на самом деле, количество
« гунсней в доказательстве не уменьшает
по надежности, раз при этом мы не
вводим новых недостоверных посылок4.
Теперь о посылках... Наша уверенность
и их истинности (будут ли это общие
положения или индивидуальные факты) осно-
пынается, по мнению м-ра Спенсера, на не-
мыслимости того, чтобы они могли быть
ложными. Необходимо обратить внимание
нл двоякое значение слова «немыслимость».
Хотя Спенсер знает об этом двойном
смысле, но, конечно, не захотел бы строить на
нем доказательства; тем не менее его
мнение получает отсюда немалую поддержку.
Под «немыслимостью» (inconceivableness)
иногда понимают неспособность образо-
нать какую-нибудь идею или же не
составлять себе какой-либо идеи*, иногда же —
неспособность образовать какую-либо
уверенность или отказаться от таковой6. Пер-
ное значение наиболее соответствует духу
языка, так как «представление» (conception)
обозначает всегда идею, никак не
уверенность. Однако в философских
рассуждениях слово «немыслимость» употребляется
н неправильном значении столь же часто,
как и в правильном, и интуитивная школа
метафизиков не может обойтись без
каждого из этих значений. Для пояснения
различия возьмем два противоположных
примера. Прежние натур-философы считали
существование антиподов «невероятным»
па основании его немыслимости. Но
антиподы не были непредставимыми, т. е.
«немыслимыми» в первоначальном значении
этого слова. Идею об антиподах можно
было составить без труда; они в подробностях
могли рисоваться умственному взору.
Было трудно и казалось невозможным только
поверить в их существование. Идею о
людях, прилепленных ногами к нижней
стороне Земли, можно было себе составить;
но затем неизбежно следовала уверенность
н том, что они упадут. Антиподы не
были невообразимыми; в их существование
нельзя было только верить.
С другой стороны, если я попытаюсь
представить себе конец протяжения, то эти
две идеи никак не соединятся вместе. Когда
я хочу образовать представление о
последней точке пространства, я не могу не
воображать обширного пространства за этой
последней точкой. Сочетание это, по
условиям нашего опыта, невообразимо. Это
двойное значение слова «немыслимость»
очень важно иметь в виду, потому что
доказательства на основании немыслимости
почти всегда вертятся на поочередной
подстановке одного из этих значений на
место другого.
В котором же из этих двух смыслов
употребляет м-р Спенсер термин
«немыслимость», когда признает доказательством
истинности предложения немыслимость
его отрицания? Пока м-р Спенсер
определенно не высказался в
противоположном смысле, я полагал, на основании хода
его доказательства, что он разумеет под
«немыслимостью» невозможность
уверенности. Однако в статье, помещенной в
пятом номере Fortnightly Review, он отверг это
мнение и заявил, что под «немыслимым»
предложением он разумеет и всегда
разумел «такое, термины которого нельзя
никаким усилием привести в сознании в такое
отношение друг к другу, какое это
предложение между ними утверждает; в таком
предложении подлежащее и сказуемое
представляют для соединения их в мысли
непреодолимые препятствия». Таким
образом, теперь мы положительно знаем, что
м-р Спенсер всегда старается употреблять
слово «немыслимость» в этом, собственном
его смысле. Но всегда ли эти его старания
достигают цели, это еще вопрос. Быть
может, в его ассоциации вплетается иногда
другой, популярный смысл этого слова,
который мешает ему последовательно
провести различие между этими двумя
значениями. Он говорит, например, так: «Я не могу
представить себе, что не чувствую холода,
если я на самом деле чувствую его»; но это
выражение не значит: «я не могу
вообразить, что я не чувствую холода», так как
очевидно, что я могу это сделать. Таким
образом, слово «представить себе» должно
выражать здесь признание факта,
восприятие истинности или ложности
утверждения. А в этом и состоит, по-моему, факт
уверенности, в отличие от простого
представления. Сам м-р Спенсер называет попытку

232
Книга II. Умозаключение
представить себе что-нибудь немыслимое
«тщетным усилием сделать
несуществующим» не само представление, или умствен-
ней образ, а акт уверенности. Если это так,
то ему надо пересмотреть значительную
часть своих выражений — для того чтобы
они всегда согласовались с его
определением немыслимости. На самом деле,
однако, вопрос этот не имеет значения, так
как, по теории м-ра Спенсера, немысли-
мость отрицания является критерием
истинности только постольку, поскольку она
доказывает возможность акта уверенности.
Немыслимость того или другого
предположения есть крайний случай
невозможности быть в нем уверенным. В этом и
состоит самое основание учения м-ра
Спенсера: настоящим критерием истины
является у него неизменность уверенности.
Попытка представить себе отрицание имеет
целью засвидетельствовать неизбежность
уверенности, и ее следовало бы назвать
попыткой уверенности в противном
положении. Вместо того, чтобы говорить, что,
«смотря на солнце, человек не может
представить себе, что он смотрит в темноту»,
м-р Спенсер должен был бы сказать:
«человек не может быть уверенным в том, что он
смотрит в темноту», — так как вообразить
себя смотрящим в темноту можно,
конечно, среди белого дня 7. Сам м-р Спенсер
говорит по поводу уверенности в нашем
собственном существовании следующее: «что
он мог бы не существовать, это он
отлично может себе представить; но чтобы он
не существовал, этого он представить
себе не может», т. е. не может быть в этом
уверенным. Таким образом, это положение
обращается в следующее: что я существую
и имею ощущения, в этом я уверен,
потому что я не могу питать по этому
вопросу никакой другой уверенности.
Всякий согласится с тем, что в этом случае
невозможность действительно имеет
место: каждый человек непременно уверен
в своих личных ощущениях и других
состояниях сознания. Эти факты известны
per se, сами по себе; выйти за их
пределы нельзя. В их отрицание действительно
нельзя верить, а потому и относительно
уверенности в них никогда не возникает
вопроса. Но для этих истин теория м-ра
Спенсера не нужна.
Однако, по мнению м-ра Спенсера,
есть и другие уверенности, истинность
которых устанавливается тем же
критерием: они касаются других вещей, не наших
субъективных состояний сознания, но
подобным же образом неизменны и
необходимы... Но надо заметить, что эти другие
убеждения не могут быть необходимыми,
потому что они не всегда существуют. Было
и есть много людей, не верящих в
реальность внешнего мира, а тем более в
реальность протяжения и фигуры, как форм
этого внешнего мира. Эти люди не верят
в то, что пространство и время
существуют независимо от духа, не верят также ни
в какую другую из объективных интуиции
м-ра Спенсера. В отрицания этих
убеждений (которые м-р Спенсер признает
неизменными) можно верить, потому что в них
на самом деле верят. Можно, не впадая в
очевидную ошибку, утверждать, что мы не
можем воображать осязаемых предметов
просто только состояния нашего сознания
и сознания других людей; можно
утверждать, что восприятие их непреодолимо
внушает нам идею чего-то внешнего нам.
Я не могу сказать, что эти положения
неверны (хотя я не думаю, чтобы кто-нибудь
был вправе утверждать это относительно
какого-либо другого человека, кроме
самого себя); и тем не менее многие мыслители
(были ли они в состоянии воспроизвести
это в уме, или нет) были уверены в том,
что то, что мы представляем себе как
материальные предметы, суть только
видоизменения нашего сознания: сложные
ощущения осязания и мускульного движения.
М-р Спенсер может считать правильным
умозаключение от невообразимого к
неимоверному, так как он утверждает, что
сама уверенность есть только постоянство
некоторой идеи и что то, что мы можем
представить себе, непременно тотчас же
начинает казаться нам допускающим
уверенность в себе (believable). Но какое
значение имеет то, что мы воспринимаем в
то или другое мгновение, если само
понятие мгновения противоречит устойчивому
состоянию нашего ума? Если кто-нибудь

Глава VII. Рассмотрение некоторых противоречащих мнений 233
был в детстве напуган рассказами о
привидениях, то, хотя бы он разуверился в
них впоследствии (а быть может и
никогда не верил в них), он может не быть
в состоянии в течение всей своей жизни
оставаться без душевной тревоги в темном
месте при таких обстоятельствах, которые
возбуждают воображение; мысль о
привидениях со всеми сопровождающими ее
ужасами может непреодолимо
навязываться уму внешней обстановкой. М-р Спенсер
может сказать, что, находясь под
влиянием этого ужаса, человек уже не отрицает
привидений, а поддается временной и
непреодолимой уверенности в них. Пусть это
так; но как тогда правильнее будет сказать
в общем об этом человеке: верит ли он в
привидения или не верит в них? Конечно,
надо сказать, что он не верит в них.
Подобные же соображения имеют место и при
отрицании существования материального
мира. Хотя человек не может отказаться
от идеи о внешнем мире; хотя, глядя на
твердый предмет, он не может не
составить себе представления (а следовательно,
согласно теории м-ра Спенсера, и
скоропреходящей уверенности) в объективной
реальности этого предмета, однако даже
в тот момент он может сказать, что он не
держится этого убеждения. И его можно
отнести только к числу таких людей, которые
это учение отвергают. Таким образом,
уверенность в существовании внешнего мира
не неизменна, и критерий немыслимости
не годится в том единственном случае,
который когда-либо может представиться для
его применения.
Иногда бывает, что та или другая вещь
вполне допускает уверенность, и все-таки
может не быть мыслимой. Тогда мы по
привычке бываем уверены в одном из
противоположных положений, а
представляем себе всегда только другое.
Общеизвестный пример этому может дать состояние
сознания у образованных людей
относительно восхода и заката Солнца. Все
образованные люди знают (если не на
основании исследования, то вследствие веры
в авторитет науки), что движется Земля,
а не Солнце; но, вероятно, лишь немногие
обыкновенно представляют себе явление
иначе, как в виде восхождения и
захождения именно Солнца. И уж, конечно,
никто не может представить себе Землю
движущейся без продолжительных попыток
в этом направлении; вероятно, теперь это
сделать не легче, чем для первого
поколения после Коперника. М-р Спенсер не
говорит: «смотря на восход Солнца, нельзя
не представить себе движущимся Солнца:
поэтому всякий человек уверен в движении
Солнца, и у нас есть самое полное
доказательство этого факта, какое мы только
можем иметь для какой бы то ни было
истины», — а между тем такое
рассуждение представляло бы точную параллель его
учению об уверенности в существовании
материи.
Существование материи и других
ноуменов, в отличие от мира явлений,
остается по-прежнему вопросом для
доказательства, и весьма общее (хотя и не
необходимое и не всеобщее) убеждение в них
остается психологическим явлением,
требующим объяснения, — будем ли мы
исходить из гипотезы о его истинности или из
какой-либо другой. Никакая уверенность
не доказывает своей собственной
истинности, так как иначе надо было бы отрицать
существование idola tribus, т.е.
заблуждений, общих всему человеческому роду8.
А так как существование таких
заблуждений — факт, то сторонники
противоположного взгляда должны показать, откуда
может произойти столь общая и,
по-видимому, самопроизвольная уверенность, как
не из реального существования той вещи,
в которой уверены. Противники никогда
не колебались принять этот вызов9, и
степень их успеха в споре, вероятно,
определит окончательный приговор философов
по этому вопросу.
§ 4. При пересмотре или, скорее,
переработке своих «Оснований психологии», —
одной из ступеней или террас
величественного здания своей «системы
философии», — м-р Спенсер резюмирует то, что
он справедливо называет10 «дружеским
разногласием, которое долго идет между
нами». Он выражает в то же время
сожаление (которое я от всей души разде-

234
Книга II. Умозаключение
ляю), что «это затянувшееся изложение
одного пункта несогласия, не
сопровождаемое указанием на многочисленные
совпадения наших взглядов, неизбежно
производит впечатление гораздо большего
разногласия, чем какое существует на самом
деле». Я — вместе с м-ром Спенсером —
уверен в том, что разногласие между ними,
если его измерять по нашим выводам,
«скорее поверхностное, чем существенное»; и я
едва ли могу преувеличить ту ценность,
какую я приписываю столь большому
сходству моих взглядов в области
аналитической психологии с мыслителем, столь
сильным и глубоким. Но я согласен с ним
также и в том, что разногласие между
нашими посылками относится к числу «в
высокой степени важных, с философской точки
зрения»; и его нельзя оставлять, пока не
исследовано и не обсуждено вполне всякое
из положений его и моих.
В теперешней формулировке
всеобщего постулата м-р Спенсер заменил
прежнее выражение — «неизменно
существующие уверенности» — следующим:
«познания, сказуемые которых неизменно
существуют вместе с их подлежащими». И он
говорит, что «тщетность усилий представить
себе отрицание того или другого
предложения показывает, что данное познание
относится к числу тех, в которых
сказуемые неизменно существуют вместе со
своими подлежащими; и обнаружить тот факт,
что сказуемые неизменно существуют со
своими подлежащими, значит обнаружить,
что это познание относится к числу тех,
которые мы вынуждены признать за
истинные». Я готов согласиться с обеими
посылками этого силлогизма м-ра
Спенсера; но я нахожу, что средний термин
его взят в различных смыслах. Если
неизменное существование сказуемого вместе
с подлежащим надо понимать в наиболее
очевидном его значении: как
существование в действительной природе или,
другими словами, в нашем объективном, или
чувственном опыте, — то я, конечно,
допускаю, что, раз этот факт доказан, он
заставляет нас признать это предложение.
Но я не допускаю того, чтобы неудача
попытки представить себе противоположное
доказывала, что сказуемое всегда
сосуществуете вместе с подлежащим в
действительной природе. Если, с другой стороны
(каково, как я думаю, мнение м-ра
Спенсера), неизменное существование
сказуемого вместе с подлежащим надо
понимать только относительно нашей
способности представления, т. е., что одно
неотделимо от другого в наших мыслях, то
действительно неспособность отделить две
идеи указывает на неразрывность их
соединения в данный момент в духе того
человека, который не в состоянии их
разделить. Но эта мысленная неотделимость
не доказывает соответственной
неотделимости фактической, ни даже
неотделимости в мышлении других людей или того же
самого человека — в будущем.
«Тот факт, что некоторые
предложения были ошибочно приняты за
истинные на том основании, что их отрицание
предполагали немыслимым, тогда как на
самом деле это было не так, не
доказывает», по мнению м-ра Спенсера,
«несостоятельности этого критерия»; и не только
потому, что всякий критерий «может
приводить к неправильным результатам
вследствие неспособности или
неосмотрительности того, кто им пользуется», но и
потому, что предложения, о которых идет речь,
«относятся к сложным и не могут
доказываться таким критерием, который
приложим к предложениям, далее уже
неразложимым». «Критерий, приложимый к
простому предложению, в котором
подлежащее и сказуемое находятся в
непосредственном отношении между собой,
нельзя прилагать к сложному предложению,
подлежащее и сказуемое которого
связаны друг с другом не прямо, а посредством
многих подразумеваемых простых
предложений». «Что вещи, равные одной и той же,
равны друг другу, — это можно узнать
непосредственным сравнением
действительных или мысленных отношений... Но что
квадрат гипотенузы прямоугольного
треугольника равен сумме квадратов двух
других сторон, — этого нельзя узнать
непосредственным сравнением двух состояний
сознания: здесь истины можно достигнуть
только посредственно, рядом простых суж-

Глава VII. Рассмотрение некоторых противоречащих мнений 235
чгпий относительно равенства или нера-
ипктна некоторых отношений». Мало
Torn, даже когда предложение можно удо-
uоперить непосредственным сознанием,
поди часто не делают этого. Школьник,
* кладывая столбец цифр, говорит иног-
м: »тридцать пять и девять равно сорока
шести», хотя это будет противоречить по-
мшшию сознания, раз ему действительно
предстанут тридцать пять и девять; но эти
числа не доходят до сознания. И не только
школьники, но и взрослые люди и
мыслители не всегда «раздельно переводят в
соответствующие состояния сознания те
слона, которыми они пользуются».
Совершенно правильно будет
ограничить учение м-ра Спенсера так, как ему
хочется: а именно, чтобы оно было при-
ложимо только к тем предложениям, в
которых удостоверяются на основании
пропой интуиции, без всякого
посредствующего доказательства. Однако и такое
ограничение не исключает из его области
некоторых из наиболее резких примеров
таких предложений, которые признаются
теперь ошибочными или необоснованными,
но отрицание которых некогда казалось
немыслимым; таковы положения: что при
носходе и закате Солнца движется Солнце;
что тяготение не может существовать без
какой-либо промежуточной среды п; и
даже положение, что нет антиподов.
Установленное Спенсером различение имеет
реальное значение; но относительно
предложений, которые он причисляет к
сложным (complex), сознание не говорит вовсе
ничего, пока не будут представлены
промежуточные ступени доказательства: само
но себе сознание не свидетельствует о не-
иредставимости ни равенства, ни
неравенства квадрата гипотенузы с суммой
квадратов катетов. Во всех же трех
вышеуказанных случаях немыслимость
воспринимается, по-видимому, прямо: не надо
никакой цепи доказательства (как это имеет
место в вопросе о квадрате гипотенузы)
для того, чтобы сознание дало свое
заключение. Ни один из этих трех случаев
не похож и на ошибку школьника; там ум
не входит в действительное
соприкосновение с предложением. В этих случаях одно
из двух противоположных сказуемых уже
на первый взгляд представлялось
несовместимым с подлежащим, а потому казалось
доказанным, что другое всегда существует
вместе с ним12.
Под критерий м-ра Спенсера, как он
теперь им ограничен, могут подойти
только такие из основных познаний всеобщего
и элементарного характера, которые
образуются в самом раннем и наименее
изменчивом опыте (или кажущемся опыте)
всего человечества. В таких случаях
немыслимость отрицания, если она на
самом деле существует, действительно
объясняется опытом. Но почему,
спрашивается, истинность должна здесь доказываться
немыслимостью, раз мы можем сослаться
на более основное доказательство: а
именно, на сам опыт? На это м-р Спенсер
отвечает, что нельзя весь опыт
воспроизвести в уме, а если бы это и было
возможно, то совокупность всего опыта
составила бы такую массу, с которой нельзя
было бы ничего сделать. Доказать
предложение опытом значит, по мнению
Спенсера, что ранее, чем принять за достоверное
предложение: «всякая прямолинейная
фигура должна иметь столько углов, сколько
у нее сторон», я должен «подумать о
всяком треугольнике, квадрате,
пятиугольнике, шестиугольнике и т. д., которые я когда-
либо видел, и в каждом отдельном случае
удостовериться в устанавливаемом
отношении». Я могу только с удивлением
сказать, что я не понимаю, каким образом
все это могло бы обозначать обращение
к опыту. Нам достаточно знать, что в
течение всей жизни человек видел тот или
другой факт и никогда не замечал
противоречащего ему примера, а также, что
другие люди, при всех благоприятных для
наблюдения обстоятельствах, единогласно
свидетельствуют о том же самом. Это
справедливо, хотя бы даже этот опыт был
недостаточен; и это могло бы быть
справедливым, если бы даже я не был в состоянии
воспроизвести в уме ни одного
соответствующего случая. Но вопрос о
недостаточности опыта не только не становится
яснее, а напротив затемняется, если
вместо исследования самого опыта я обращусь

236
Книга II. Умозаключение
к такому критерию, который имеет
отношение не к достаточности опыта, а —
самое большое — к его привычности. Эти
замечания не теряют своей силы даже в том
случае, если мы, вместе с м-ром
Спенсером, уверены в том, что умственные
задатки, первоначально возникающие из опыта,
прочно отпечатываются в строении мозга
и передаются наследственным путем:
таким образом, по мнению м-ра Спенсера,
становятся врожденными и априорными
для индивидуума способы мышления,
приобретаемые человеческим родом и
представляющие собой опыт предков —
вдобавок к собственному опыту индивидуума.
Но из этого можно вывести только то, что
убеждение может быть действительно
прирожденным, т.е. предшествовать
индивидуальному опыту, и все-таки не быть
истинным, потому что унаследованное
стремление питать это убеждение может возникать
из других причин, а не только из
истинности самого утверждения.
М-р Спенсер занял бы гораздо
более прочное положение, если бы он мог
действительно доказать, что очевидность
умозаключения основывается на
постулате, т. е., другими словами, что мы уверены
в том, что заключение вытекает из посылок
только потому, что мы не можем
«представить себе», чтобы оно не вытекало. Но
такое положение относится, по моему
мнению, к числу тех, о которых я говорил уже
ранее: например, «я уверен в том, что
вижу свет, на том основании, что я не могу,
пока ощущение имеется налицо,
„представить себе", что я гляжу в темноту». Оба эти
положения, по моему мнению,
несовместимы с значением глагола «представлять»,
как оно очень верно очерчено м-ром
Спенсером. Сказать, что, когда я воспринимаю,
что А есть В, а В есть С, то я не могу
«представить себе», чтобы А не было С, —
значит, по-моему, просто сказать, что я
вынужден быть уверенным в том, что А есть
С. Вполне поняв и согласившись с Копер-
никовыми доказательствами того, что
движется Земля, а не Солнце, не только можно
представить себе закат Солнца в виде
движения Солнца, но и почти каждому
человеку такое представление о закате Солнца
должно даваться легче того, которое он,
несмотря на все это, признает истинным.
§ 5. Сэр Уильям Гамильтон согласен со
мной в том, что немыслимость не является
критерием невозможности. «Нет
никакого основания, — говорит он, — заключать
о невозможности того или другого факта
по нашей неспособности представить себе
его возможным». «Есть вещи, которые
могут быть, даже должны быть истинными,
но возможности которых ум совершенно
не в состоянии себе представить»13. Сэр
Уильям Гамильтон, тем не менее, твердо
уверен в априорном характере многих
аксиом и выводимых из них наук. И он не
только не считает эти аксиомы
основанными на опыте, но признает их
достоверными даже относительно ноуменов,
относительно Безусловного, хотя одной из
главных целей его философии является
доказать, что природа наших способностей не
позволяет нам иметь об этом Безусловном
какое бы то ни было познание. Теми
аксиомами, которым он приписывает такую
исключительную независимость от
пределов всех других наших возможных
познаний; теми просветами, сквозь которые, по
его представлению, находит к нам путь луч
света из-за завесы, скрывающей от нас
таинственный мир вещей в себе, Гамильтон
считает два принципа. Он называет их,
по примеру схоластиков, «принципом
противоречия» и «принципом исключенного
среднего». Первый гласит, что два
противоречащих предложения не могут быть оба
истинными; а второй — что они не могут
быть оба ложными. В этом логическом
вооружении мы можем смело стать лицом
к лицу с «вещами в себе» и предложить
им альтернативу; и мы можем быть
уверены, что они безусловно должны сделать
выбор между частями этой альтернативы,
хотя бы мы никогда не могли узнать, на
какую именно сторону они станут.
Возьмем любимый пример Гамильтона: мы не
можем представить себе бесконечной
делимости материи, но не можем вообразить
и никакого предела, никакого конца
делимости; а между тем либо то, либо другое
должно быть истинным.

Глава VII. Рассмотрение некоторых противоречащих мнений 237
Тик как я до сих пор ничего не
гоми) »ил об этих двух аксиомах: об аксиоме
ирптшюречия и об аксиоме исключенно-
ю среднего, то будет вполне уместно рас-
i могреть их здесь. Первая из них говорит,
•im угвердительное предложение и соот-
ипчтиующее ему отрицательное не могут
Оьггь оба истинными. Это положение
считают обыкновенно непосредственно оче-
иидиым, и сэр Уильям Гамильтон, вместе
( немецкими философами, видит в этой
лксиоме словесное выражение некоторой
формы, или некоторого закона нашей
мыслительной деятельности. Другие, не менее
достойные уважения, философы считают
се тождественным предложением, т. е.
таким утверждением, которое содержится в
значении терминов: это — определение
отрицания и слова «нет».
С этими последними философами я
могу сделать еще один шаг вперед.
Утвердительное и соответствующее ему
отрицательное предложения суть не два
независимых утверждения, связанные друг с
другом только своей взаимной
несовместимостью. Что если отрицательное
предложение истинно, то утвердительное должно
быть ложно, — это действительно только
тождественное предложение, так как
отрицательное предложение выражает
только ложность утвердительного и не имеет
никакого другого смысла или значения.
Поэтому «начало противоречия» следовало
бы лишить той торжественной
формулировки, которая придает ему вид основной
противоположности, проникающей всю
природу. Его следовало бы выразить в
более простой формуле; «одно и то же
предложение не может быть в одно и то же
нремя и истинным, и ложным». Но далее
идти с номиналистами я не могу, — я не
могу смотреть на это последнее
предложение, как на только словесное. Я считаю его,
подобно другим аксиомам, одним из пер-
иых и наиболее привычных наших
обобщений из опыта. Первоначальным
основанием его я считаю тот факт, что
«уверенность» и «отрицание» суть два различных
духовных состояния, исключающих одно
другое; это мы знаем по самому
простому наблюдению над нашим собственным
духом. Если мы будем наблюдать внешние
явления, то мы также найдем, что свет и
тьма, звук и тишина, движение и покой,
равенство и неравенство, предыдущее и
последующее, последовательность и
одновременность и вообще всякое
положительное и соответствующее ему отрицательное
явление представляют собой факты
различные, стоящие в резкой
противоположности друг с другом; одного из них всегда
не бывает налицо, раз присутствует другой.
Обобщением всех этих фактов я и считаю
аксиому, о которой идет речь.
Подобно тому как «начало
противоречия» («одно из двух противоречащих
предложений должно быть ложным») значит,
что утверждение не может быть в одно и
то же время и истинным, и ложным, так
начало «исключенного среднего» («одно из
двух противоречащих предложений
должно быть истинным») значит, что
утверждение должно быть либо истинным,
либо ложным: истинно или утвердительное
предложение, или же отрицательное (что
будет значить, что утвердительное ложно).
Для меня представляется совершенной
неожиданностью, когда в этом начале
видят пример того, что называют
«необходимостью мысли», так как начало это даже
не истинно, разве с большими
ограничениями.
Предложение должно быть либо
истинным, либо ложным лишь в том
случае, если сказуемое его может быть в
каком бы то ни было доступном пониманию
смысле приписано подлежащему. Эту
аксиому постоянно принимают в сочинениях
по логике за абсолютную истину только
потому, что там всегда берут
удовлетворяющие этому условию примеры.
«Абракадабра есть второе намерение» — такое
предложение ни истинно, ни ложно. Между
истиной и ложью есть третья возможность:
не имеющее смысла, — и эта альтернатива
является роковой для того
распространения аксиом на ноумены, которое пытается
установить сэр Уильям Гамильтон. Есть ли
предел деления для материи или же она
бесконечно делима, — это больше того,
что мы когда-нибудь можем узнать.
Действительно, прежде всего материя, может

238
Книга II. Умозаключение
быть, не существует ни в каком другом
смысле, кроме как в качестве явления; а
тогда едва ли можно сказать, что не-бытие
должно быть либо бесконечно делимо,
либо иметь предел делимости. А, во-вторых,
хотя бы материя в качестве скрытой
причины наших ощущений и существовала
реально, однако то, что мы называем
делимостью, может оказаться аттрибутом только
наших зрительных и осязательных
ощущений, а не их непознаваемой причины.
Может быть, делимость неприложима ни в
каком доступном пониманию смысле к
вещам в себе, а следовательно, неприложима
и к материи в себе; а потому и
предполагаемая необходимой альтернатива: материя
делима либо бесконечно, либо не
бесконечно, может оказаться неприменимой.
Я очень доволен тем, что получил в
этом вопросе полную поддержку от м-ра
Герберта Спенсера, из статьи которого в
Fortnightly Review я и делаю следующую
цитату. Зародыш идеи, тождественной с
мыслью м-ра Спенсера, можно найти в
настоящей главе приблизительно страницей
выше, но у м-ра Спенсера это — уже не
неразработанная мысль, а философская теория.
«Когда мы припоминаем ту или
другую вещь, как находящуюся в каком-либо
месте, то это место и эта вещь
представляются уму рядом; напротив, думать о
несуществовании вещи в данном месте значит
иметь такое состояние сознания, в
котором есть налицо представление этого
места, но нет представления вещи.
Подобным же образом, если вместо того,
чтобы думать о предмете как о бесцветном,
мы думаем о нем как об окрашенном, то
изменение состоит в том, что мы
прибавляем к понятию такой элемент,
которого в нем раньше не было. Предмета
нельзя представлять себе сначала красным,
а потом некрасным, без прибавления
некоторого мысленного элемента,
совершенно изгоняемого из мысли при
представлении противоположного. Поэтому закон
исключенного среднего есть просто
обобщение того всеобъемлющего опыта, что
некоторые из духовных состояний
прямо разрушают другие духовные
состояния. Здесь сформулирован некоторый
безусловно постоянный закон, гласящий, что
появление всякого положительного
модуса сознания возможно только при
исключении соответствующего ему
отрицательного, и обратно: что отрицательный
модус сознания возможен только при
исключении соответствующего ему
положительного. Противоположность
положительного и отрицательного есть, на самом деле,
просто выражение этого опыта. Отсюда
следует, что, если в сознании нет
одного из этих двух модусов, то в нем должен
быть другой»14.
Здесь я должен закончить эту
добавочную главу, а вместе с ней и Книгу II. Теория
индукции, в самом широком смысле этого
термина, составит предмет Книги III.

Книга III
ИНДУКЦИЯ
Согласно изложенному нами учению, высшей, вернее,
единственной настоящей целью физических наук
являются: установление тех сочетаний между
последовательными событиями, из которых слагается строй
Вселенной; затем — регистрация явлений, какие
представляются нашему наблюдению или раскрываются
в наших опытах и, наконец, отнесение этих явлений
к их общим законам.
D.Stewart.
Elements of the Philosophy of the Human Mind.
Vol.11. Ch. IV. Sect. 1

Глава I
Предварительные замечания
об индукции вообщег
§ 1. Настоящий раздел нашего трактата
можно считать его главной частью — как
потому, что он превосходит все другие по
сложности, так и потому, что здесь дело
идет о таком процессе, к которому, как мы
видели в предыдущей Книге, сводится
сама сущность процесса исследования
природы. А именно, мы нашли там, что всякий
вывод (а следовательно, и всякое
доказательство, открытие всякой истины, не
принадлежащей к истинам самоочевидным)
состоит из индукций и из истолкования
индукций и что всем своим не-интуитив-
ным знанием мы обязаны исключительно
этому источнику. Таким образом, вопрос
о том, что такое индукция и какие
условия делают ее законной, нельзя не считать
главным вопросом научной логики —
таким, который обнимает собой все другие.
Между тем профессиональные логики
почти совершенно не касались этого
вопроса. Правда, общие вопросы относительно
индукции останавливали на себе
некоторое внимание философов. Но они не были
достаточно знакомы с теми процессами,
при помощи которых науке действительно
удавалось устанавливать общие истины; а
потому и анализ индуктивного мышления
у них, если бы он был даже
безукоризненным по своей правильности, не был
достаточно детальным для того, чтобы лечь в
основу практических правил, которые
могли бы стать для самой индукции тем, чем
правила силлогизма служат для
истолкования индукции. С другой стороны, из тех,
кому естественные науки обязаны своим
современным развитием и кому для
выработки полной теории индуктивного
процесса оставалось только обобщить и
применить ко всяким видоизменениям
проблем методы, служившие им самим при их
специальных исследованиях, — никто из
этих людей до самого последнего времени
никогда не делал серьезной попытки
отнестись к своим методам философски; никто
из них не считал тех путей, какими они
достигали своих заключений,
заслуживающими изучения — независимо от самих
этих заключений.
§ 2. С точки зрения целей нашего
исследования индукцию можно определить как
процесс нахождения и доказывания общих
предложений. Правда, как уже было
показано, с таким же правом можно назвать
индуктивным и процесс непрямого
констатирования единичных фактов. Но это
не особый вид индукции; это — одна из
форм того же самого процесса.
Действительно, с одной стороны, общее не что
иное, как совокупность частностей,
определенных по содержанию, но
неопределенных по числу; а с другой — раз на
основании наблюдений над известными
случаями мы имеем право сделать какой бы то
ни было вывод касательно хотя бы одного
только неизвестного случая — мы на том
же основании будем вправе сделать такой
же вывод и относительно целого класса
случаев. Вывод или совсем несостоятелен,
или же имеет силу для всех случаев
некоторого определенного рода: а именно, для
всех тех случаев, которые в известных,
доступных определению отношениях сходны
с наблюдавшимися.
Если эти соображения справедливы,
т. е. если принципы и правила
умозаключения одинаковы — все равно, выводим ли
мы общие предложения или же единичные
факты, — то отсюда следует, что полная
логика наук будет также и полной логикой
практической деятельности и обыденной

Глава I. Предварительные замечания об индукции вообще 241
жи.ши. И так как всякое правильное
умозаключение из опыта можно выразить в виде
иОщего предложения, то анализ процесса
иы работки общих истин есть в то же
время и анализ всякой без исключения
индукции. Устанавливаем ли мы научный
принцип или же единичный факт, прибегаем ли
при этом к опытам или к
умозаключениям — всякое звено в цепи выводов имеет
по своей сущности индуктивный характер,
п законность индукции в обоих случаях
:iaвисит от одних и тех же условий.
Правда, что касается исследователя-
практика, устанавливающего факты не для
научных, а для практических целей (напр.,
для адвоката или судьи), то главная
трудность его задачи состоит в том, для
чего принципы индукции не могут оказаться
полезными. Трудность заключается не в
получении индукций, а в подборе их: из всех
общих предложений, истинность которых
установлена, приходится выбирать те,
которые дают признаки, позволяющие
решить, обладает ли известное подлежащее
тем или другим сказуемым или же нет.
Разбирая сомнительный вопрос о факте,
например, перед судом присяжных, адвокат
прибегает большей частью к таким общим
предложениям и принципам, которые
достаточно избиты сами по себе и не могут
вызвать против себя никаких возражений;
и все его искусство заключается в
подведении своего случая под эти
предложения или принципы, в указании таких всем
известных или признанных за вероятные
положений, которые приложимы именно
в рассматриваемом случае, наконец, в
выборе из них тех, которые наиболее
пригодны для его цели. Успех зависит здесь
от природной или выработанной
проницательности, а также от знания данного
случая и случаев, с ним однородных.
Хотя изобретательность и можно развивать,
однако ее нельзя подвести ни под какие
правила: нет науки, которая давала бы
человеку способность вызывать в своем уме
именно то, что соответствует его цели.
Но когда человек уже придумал что-
либо, наука может сказать ему,
соответствует ли то, что он придумал,
поставленной им себе цели или же нет.
Исследуя или доказывая, человек должен при
выборе индукций, из которых он
строит свое доказательство,
руководствоваться своими собственными знаниями и
остроумием. По состоятельность уже
построенного доказательства зависит от таких
принципов, должна подвергнуться
испытанию с точки зрения таких критериев,
которые одинаковы для всякого рода
исследований, — будет ли целью их
доставить кому-либо то или другое имущество
или же обогатить науку какой-либо новой
общей истиной. Как в том, так и в
другом случае вопрос относительно
единичных фактов должны решить показания
чувства или же свидетелей; правила
силлогизма определят, действительно ли (если
предположить эти факты верными)
данный случай подходит под формулы тех
индукций, под какие мы его последовательно
подводим; наконец, вопрос о законности
самих индукций должен быть рассмотрен
на основании других правил,
исследование которых составляет нашу цель в
настоящее время. Если эта третья часть процесса
во многих вопросах практической жизни
является не наиболее, а наименее трудной,
то, как мы видели, это же можно сказать
и относительно некоторых больших
отделов научного знания. А именно, это имеет
силу относительно наук, носящих
преимущественно дедуктивный характер,
особенно же относительно математики, где
индукции немногочисленны и настолько
очевидны и элементарны, что кажется, будто
они стоят вне всякой связи с опытной
очевидностью, — тогда как сопоставления их
(для доказательства данной теоремы или
для решения той или другой проблемы)
может потребовать высшего проявления
изобретательности и находчивости, на
какое только способен человеческий ум.
Если бы надо было еще доказывать
тождественность логических процессов,
служащих для доказательства отдельных
фактов и для установления общих
научных истин, то достаточно было бы указать
на то, что во многих отраслях науки
доказательства требуются не для одних
только принципов, а и для единичных фактов.
Факты здесь в такой же степени индиви-

242
Книга III. Индукция
дуальны, как и те, которые разбираются
на суде; но доказываются они таким же
точно способом, как и другие истины
данной науки, не нарушая, таким образом,
однородности ее метода. Ярким примером
такого рода науки может служить
астрономия. Из отдельных фактов, на которых
эта наука основывает свои наиболее
важные дедукции (каковы величина тел
Солнечной системы, их взаимные расстояния,
форма Земли и ее вращение), едва ли хоть
один доступен прямому наблюдению с
нашей стороны: все эти факты доказываются
косвенным путем — при помощи
индукций, основанных на других фактах, более
для нас доступных. Так, например,
расстояние от Земли до Луны было определено
очень сложным окольным путем. Прямое
наблюдение дало здесь — для одного и
того же момента времени — зенитные
расстояния до Луны, как она наблюдалась в
двух точках земной поверхности,
удаленных друг от друга на очень большое
расстояние. Определение этих угловых
расстояний давало их дополнения. Затем
величину угла при центре Земли,
стягиваемого расстоянием между двумя местами
наблюдения, можно было вывести при
помощи сферической тригонометрии из
широты и долготы этих мест. Тогда угол при
Луне, стягиваемый той же самой
линией, оказывался четвертым углом
четырехугольника, три других угла которого
были известны. Когда таким образом были
определены четыре угла
четырехугольника, то (так как двумя сторонами его
служили радиусы Земли) две остальные
стороны и диагональ — или, другими
словами, расстояния до Луны от двух мест
наблюдения и от центра Земли — могли
быть выражены (по крайней мере, в
земных радиусах) на основании
элементарных теорем геометрии. Таким образом, на
каждой ступени этого доказательства
привходит новая индукция, выражаемая в
совокупности ее результатов общим
предложением.
И не только процесс, при помощи
которого был установлен таким образом
отдельный астрономический факт,
вполне сходен с тем, каким эта наука
получает свои общие истины, — и сам вывод
(как это было уже доказано по
отношению ко всякому правильному
умозаключению) может привести здесь не к
единичному факту, а к общему предложению.
На самом деле, строго говоря, результат
нашего умозаключения уже и сейчас есть
общее предложение. Это — некоторая
теорема о расстоянии не до одной только
Луны, а и до всякого недоступного
предмета; она показывает, в каком отношении
стоит такое расстояние к некоторым
другим величинам. И хотя в действительности
Луна есть почти единственное небесное
тело, расстояние до которого от Земли
может быть определено таким способом,
однако это объясняется чисто случайными
сочетаниями обстоятельств других
небесных тел, не дающими условий,
необходимых для приложения этой теоремы. Что же
касается самой теоремы, то она остается
по отношению к ним столь же верной, как
и по отношению к Луне2.
Таким образом, мы не сделаем
ошибки, если, говоря об индукции, остановим
наше внимание только на установлении
общих предложений. Принципы и
правила индукции, поскольку они направлены
к этой цели, составляют в то же время
принципы и правила всякой индукции
вообще, и логика науки есть всеобщая
логика: она приложима ко всяким
исследованиям, какими может заниматься человек.

Глава II
Процессы, неправильно
называемые «индукциями»
\ I. Итак, индукция есть такой
умственным процесс, при помощи которого мы
шслючаем, что то, что нам известно за
испитое в одном частном случае или в
нескольких случаях, будет истинным и во
тех случаях, сходных с первым (или
першими) в некоторых определенных
отношениях. Другими словами, индукция есть
процесс, при помощи которого мы
заключаем, что то, что истинно относительно
нескольких индивидуумов класса, истинно
глюке и относительно всего класса, или что
го, что истинно в известное время, будет
истинно — при подобных же обстоятель-
1'гнах — и во всякое время.
Такое определение исключает из
области «индукции» некоторые логические
процессы, к которым иногда также
прилагают это название.
Индукция, как мы ее определили
выше, есть процесс умозаключения: это
переход от известного к неизвестному1.
Таким образом, под этот термин не подходит
пи один из тех процессов, в которых нет
умозаключения, ни одна из тех
умственных операций, в которых то, что кажется
заключением, не выходит за пределы тех
посылок, из которых оно выведено.
Между тем в учебниках логики именно такие
процессы выставляются как наиболее со-
иершенная, даже как единственная
вполне совершенная форма индукции. В этих
учебниках всякий процесс, исходящий из
менее общего и завершающийся более
общим положением, — всякий процесс,
который можно выразить в такой форме: «это
и то А суть В; следовательно, всякое А есть
И*, — называется индукцией, независимо
от того, выводится ли тут что-нибудь на
самом деле или нет. При этом индукция
считается совершенной лишь в том случае,
если всякий отдельный индивидуум
класса А входит в предшествующее положение,
или предпосылку, т. е., иными словами,
если то, что мы утверждаем относительно
класса, уже утверждалось за истину
относительно каждого из индивидуумов этого
класса. Таким образом, то, что здесь
называется «заключением», на самом деле есть
не заключение, а простое повторение того,
что уже утверждалось в посылках. По этой
терминологии надо было бы назвать
«совершенными» (и притом единственно
совершенными) следующие и подобные
следующим индукции: если бы, на основании
наблюдений над каждой отдельной
планетой, мы заключили, что все планеты
получают свой свет от Солнца; или что все
апостолы были евреи, так как это верно
относительно Петра, Павла, Иоанна и
всякого другого апостола. Однако этого рода
индукции совершенно отличны от тех,
которые имеем в виду мы: эти представляют
собой не переход с помощью
умозаключения на основании фактов известных к
фактам неизвестным, а просто краткое
резюмирование уже известных нам фактов.
Два приведенных выше (только
кажущиеся) умозаключения — не обобщения, и те
предложения, которые являются как бы
заключениями в них, на самом деле не суть
предложения общие. Общее предложение
— это такое, в котором сказуемое
утверждается или отрицается относительно
неограниченного числа индивидуумов: а именно,
относительно всех индивидуумов,
действительно существующих (все равно, мало ли
их будет или много) или возможных,
которые обладают свойствами, соозначаемыми
подлежащим предложения. Так,
предложение «все люди смертны» касается не только
живущих теперь людей, но и всех живших
прежде, и всех, кто будет жить в будущем.
Когда значение термина ограничено на-
l(i*

244
Книга III. Индукция
столько, что он становится названием не
для всех индивидуумов, соответствующих
известному общему описанию, но лишь
для каждого из некоторого определенного
числа индивидуумов, поименно известных
(так что каждый из них как бы перечислен
поодиночке), — тогда предложение, хотя
оно и может быть общим по форме, есть на
самом деле уже не общее предложение, а
просто совокупность прежних единичных
предложений, только записанных в форме
сокращенного резюме. Прием этот может
быть весьма полезен, как и большинство
форм сокращенной регистрации; но он не
входит в процесс добывания истины (хотя
часто играет важную роль в
подготовлении материалов для этого процесса).
Подобно тому как мы можем
суммировать определенное число единичных
предложений в одно предложение, которое (по-
видимому, но не на самом деле) будет
предложением общим, точно так же можем мы
и определенное число общих
предложений выразить одним, которое (также
только по-видимому) будет более общим
предложением. Положим, при помощи
отдельных индукций относительно всех видов
животных было установлено, что каждый
из них обладает нервной системой, и мы
на основании этого утверждаем, что «все
животные имеют нервную систему». Такое
положение имеет вид обобщения; но так
как заключение утверждает относительно
всех только то, что уже утверждалось
ранее относительно каждого в отдельности,
то это положение не сообщает нам
ничего такого, что не было бы известно нам
раньше... Тут надо, впрочем, принять во
внимание одно различие. Если, заключая,
что все животные имеют нервную систему,
мы имеем в виду только «всех известных
животных», то предложение это — не
общее, и процесс, при помощи которого оно
получено, не есть индукция. Но если этим
предложением мы хотим сказать, что
наблюдения, сделанные над различными
видами животных, открыли нам закон
животной природы и что мы можем
предполагать присутствие нервной системы даже и у
животных, еще не открытых до сих пор, то
это действительно будет индукция. В этом
случае общее предложение содержит
более, нежели сумма тех частных
предложений, из которых оно выведено. Указанное
различие выступит еще ярче, если мы
примем во внимание, что, для того чтобы это
действительное обобщение было
правильно, нам по большей части нет нужды
исследовать все без исключения известные
виды. Число и природа примеров, а не то,
представляют ли они собой совокупность
известных нам фактов данного рода, —
вот что делает их достаточным
основанием для доказательства общего закона.
Между тем более ограниченное утверждение,
простирающееся лишь на всех известных
животных, может быть сделано лишь после
тщательной проверки его по отношению к
каждому виду. Подобным же образом
(вернемся к одному из приведенных выше
примеров) мы могли бы вывести, что
отраженным светом светят не все известные
планеты, а все планеты вообще.
Предложение, касающееся «всех известных
планет», не есть индукция; предложение же,
охватывающее все планеты без
исключения, будет индукцией — и притом плохой,
так как она опровергается
существованием двойных звезд, которые представляют
собой самосветящиеся тела, а между тем
суть собственно планеты — ввиду того что
они вращаются вокруг некоторого центра.
§ 2. Несколько процессов, которые
следует отличать от индукции, имеют
приложение в математике. Их нередко так и
называют «индукциями», и они близко
подходят к индукции в собственном смысле
слова, так как приводят действительно к
общим предложениям. Так, например,
когда мы доказали по отношению к кругу,
что прямая линия может пересечь его не
более, как в двух точках, а затем вывели
то же самое относительно эллипса,
параболы и гиперболы, то это свойство можно
принять теперь за общий признак всех
конических сечений. Здесь не может иметь
места различие, проведенное в двух
прежних примерах, так как разницы между
всеми известными сечениями конуса и всеми
вообще его сечениями нет; ибо можно
доказать, что при пересечении конуса плос-

Глава II. Процессы, неправильно называемые «индукциями» 245
мктыо может получиться только одна из
s помянутых четырех линий. Поэтому было
in.! трудно отказать этому предложению в
и.имапии «общего положения», так как за
пределами его не может быть уже никакого
дальнейшего обобщения. И тем не менее
iacci, нет индукции, потому что нет умо-
мкшочения: заключение здесь есть просто
суммирование того, что было сказано в
rex нескольких предложениях, из которых
оно извлечено. Приблизительно (хотя не
» писем) то же представляет из себя
доказательство геометрических теорем при
помощи чертежа. Будет ли чертеж на бумаге
или только в воображении, доказательство
(как это было указано раньше) не доказы-
нает прямо общей теоремы: оно доказы-
наст только то, что заключение, которое
теорема утверждает в общей форме,
верно относительно отдельного треугольника
или круга, фигурирующего на чертеже. Но
так как мы видим, что точно таким же
образом, как мы доказали данное положение
относительно этого круга, можно доказать
то же самое относительно всякого другого
круга, — то мы подводим под одно общее
иыражение все единичные предложения,
которые могут быть таким образом
доказаны, и выражаем их в форме общего
предложения. Показав, что три угла
треугольника ABC вместе равны двум прямым, мы
заключаем, что то же справедливо и
относительно всякого другого треугольника, —
справедливо не потому, что это положение
истинно относительно ЛВС, а на
основании таких же рассуждений, какими мы
доказали истинность положения
относительно ABC. Если же назвать такой процесс
индукцией, то подходящим именем для него
было бы «индукция на основании одинако-
ности рассуждения». Но термин «индукция»
здесь неуместен: здесь нет
характеристической особенности индукции, так как уве-.
ренность в полученной истине (хотя эта
последняя носит действительно общий
характер) основывается не на свидетельстве
частных случаев. И мы заключаем, что все
треугольники обладают указанным
свойством, не из того, что его имеют
некоторые из них, а на основании некоторого
иного доказательного процесса,
служащего основой нашего убеждения в каждом
отдельном случае.
Тем не менее в математике есть и
такие примеры того, что называют
индукцией, где заключение имеет вид обобщения,
основанного на некоторых из частных
случаев, им обнимаемых. Когда математик
высчитал некоторое число членов
алгебраического или арифметического ряда,
достаточное для того, чтобы установить так
называемый закон этого ряда, то он не
затруднится написать любое число
последующих членов ряда, не повторяя уже
вычислений. Но я думаю, он сделает это только
в том случае, если, на основании
априорных соображений (которые могут быть
выражены в форме доказательства), будет
очевидно, что способ образования членов
ряда — каждого последующего из своего
предыдущего — должен быть сходен с
образованием тех членов, которые уже были
высчитаны. И действительно, когда
попытки такого рода предпринимали, не
основываясь на таких общих соображениях, то,
как показывают примеры, они могли вести
к ложным результатам.
Говорят, что Ньютон открыл свою
теорему о биноме при помощи индукции,
последовательно возводя двучлен в известное
число степеней и сравнивая эти степени
друг с другом, пока не открыл того
отношения, в каком алгебраическая формула
каждой степени стоит к показателю этой
степени и к обоим членам двучлена. Факт
этот не представляет собой ничего
невероятного; но такой математик, как Ньютон,
который, казалось, сразу, per saltum,
доходил до таких принципов и заключений,
до каких обыкновенные математики
добирались только при помощи целого ряда
ступеней, не мог, конечно, произвести
указанное сравнение без того, чтобы не
прийти посредством него к априорному
основанию закона. Ведь всякий, кто настолько
понимает природу умножения, что решится
помножить сразу несколько рядов
алгебраических знаков, не может не заметить, что
при возведении двучлена в какую бы то
ни было степень коэффициенты должны
зависеть от законов перемещения и
сочетания; а как скоро это признано, теоре-

246
Книга III. Индукция
ма доказана. В самом деле, раз мы видим,
что закон имеет силу относительно
немногих низших степеней, его тождественность
с законом перемещения немедленно
подсказывает нам соображение о том, что он
имеет всеобщий характер. Таким образом,
даже подобные случаи суть не более как
примеры того, что я назвал «индукцией
на основании одинаковости
умозаключения»; иными словами, это — не настоящие
индукции, так как здесь не происходит
вывода общего предложения из частных
случаев.
§ 3. Остается еще третий случай
неправильного употребления термина
«индукция». Выяснение его имеет существенную
важность, так как именно он внес
необыкновенную путаницу в теорию индукции —
путаницу, которая отразилась и на
новейшем и наиболее основательном трактате
по индуктивной философии, какой только
существует на английском языке. Мы
имеем в виду заблуждение, смешивающее
простое описание ряда наблюденных явлений,
сделанное при помощи общих терминов,
с индуктивным умозаключением из этих
явлений.
Положим, какое-нибудь явление
состоит из частей, а эти части можно
наблюдать только отдельно друг от друга —
так сказать, по кускам. Когда наблюдения
сделаны, тогда бывает удобно (а для
многих целей даже прямо необходимо)
составить себе представление о явлении в его
целом, соединяя или связывая эти
отдельные отрывки вместе. Мореплаватель,
плывущий среди океана, открывает землю. Он
не может сразу, с помощью единичного
наблюдения, определить, материк ли это
или остров; но он плывет вдоль берега
открытой земли и спустя несколько дней
находит, что он ее вполне объехал. Тогда
он решает, что это остров. В течение
объезда не было ни одной минуты, ни
одного пункта, когда он мог бы заметить, что
эта земля со всех сторон окружена водой;
факт этот он установил при помощи
ряда частных наблюдений, а затем выбрал
общее выражение, в двух или трех словах
резюмировавшее всю совокупность того,
что таким образом подверглось его
наблюдению. Есть ли в этом процессе
что-либо индуктивное? Вывел ли мореплаватель
что-нибудь, чего он не наблюдал, из чего-
либо другого, что он наблюдал? Конечно,
нет. Он наблюдал всю совокупность того,
что утверждает резюмирующее
предложение. Положение, что данная земля есть
остров, не составляет вывода из тех частных
фактов, которые мореплаватель видел в
течение своего плавания вокруг этой земли.
Это — те же самые факты, только
суммированные; они дают описание того сложного
факта, к которому эти более простые
относятся, как части к целому.
И вот, я не вижу никакой качественной
разницы между этим простым процессом
и тем, при помощи которого Кеплер
установил природу планетных орбит. Прием
Кеплера — по крайней мере то, что в нем
есть характерного, — в такой же степени
не составляет индуктивного акта, в какой
это можно сказать и о нашем
воображаемом мореплавателе.
Целью Кеплера было определить
действительный путь, описываемый каждой
из планет или, положим, только планетой
Марс (относительно именно этого
небесного тела Кеплер установил впервые два
из своих трех законов, не требующие
сравнения планет). Для достижения этой цели
не было иного средства, кроме прямого
наблюдения; а прямое наблюдение
могло только определить значительное число
мест, последовательно занимаемых
планетой, или, вернее, кажущихся нам таковыми.
То, что планета последовательно занимает
все эти положения (или, во всяком
случае, места, которые производят на
человеческий глаз именно такие впечатления,
какие соответствуют этим положениям), и то,
что она переходит из одного положения
в другое, незаметно и без всякого
видимого перерыва в движении — все это
могли установить чувства с помощью
соответствующих инструментов. Кеплер, вдобавок
к этому, только определил, какого
именно рода кривую образуют эти точки, если
предположить, что все они соединены друг
с другом. Он выразил весь ряд
наблюденных положений Марса при помощи Voro,

Глава И. Процессы, неправильно называемые «индукциями»
247
•и«) д-р Юэль называет «общим представ-
uiiiK'M об эллипсе». Сделать это было да-
icKo не так легко, как мореплавателю вы-
l»,i;шть при помощи общего представления
«»г» острове ряд наблюдений, сделанных им
но мере движения вдоль берега. Но, в
сущности, это один и тот же процесс, и если
м одном случае мы имеем не индукцию,
л описание, то это же будет верно и отно-
11цельно другого случая.
Кдинственный действительно индук-
гинпый процесс в этом случае состоял в
имноде из того, что наблюдавшиеся
положения Марса верно представлены
точками на воображаемом эллипсе, положения,
что Марс будет и впредь вращаться по
тому же самому эллипсу, а также в
заключении (сделанном прежде, чем этот пробел
пыл пополнен дальнейшими
наблюдениями), что положения планеты за время
между двумя наблюдениями должны совпадать
с промежуточными точками кривой. Дей-
стнительно, эти факты не были
предметом прямого наблюдения. Это были
умозаключения из наблюдений — факты вы-
педенные, в отличие от фактов
непосредственно усмотренных. Но эти заключения
не только не входили в философское
исследование Кеплера, но даже сделаны
были задолго до рождения этого последнего.
Астрономы давно уже знали, что планеты
периодически возвращаются на те же
самые места. А раз это было установлено,
Кеплер не мог уже сделать никакой
индукции, и он действительно не установил
никакого дальнейшего индуктивного вывода.
Он просто приложил новое представление
к таким фактам, которые он вывел с
помощью умозаключения, как он ранее
приложил его к фактам наблюденным. Зная уже,
что планеты продолжают двигаться по тем
же самым путям, и найдя, что эллипс пра-
нильно представляет собой прошлый путь
планеты, Кеплер также знал, что эта
фигура будет представлять и ее будущий путь.
11айдя сокращенное выражение для
одного ряда фактов, он нашел таковое же и
для другого ряда их. Но он отыскал только
ныражение, а не само заключение, и
ничего не прибавил к существовавшей уже
ранее возможности предсказания; а между
тем именно такая возможность составляет
действительный критерий общей истины.
§ 4. Для обозначения того процесса
описания, который дает возможность
известное число подробностей резюмировать в
форме одного только предложения, д-р
Юэль пользуется удачным выражением
«связывание фактов». Я вполне согласен
с большинством его замечаний,
касающихся этого умственного процесса, и с
удовольствием перенес бы всю
соответствующую часть его произведения на
страницы моего собственного трактата. Я думаю
только, что он сделал ошибку, выставив
этот процесс всеобщим типом индукции,
тогда как он совсем не будет индукцией —
в старинном и общепризнанном значении
этого термина; а между тем во всем
произведении д-ра Юэля в качестве принципов
индукции фигурируют именно принципы
простого связывания.
Д-р Юэль утверждает, что общее
предложение, связывающее частные факты и
делающее их как бы одним фактом,
представляет собой не просто сумму этих
фактов, а нечто большее — так как здесь
вводится умственное представление, не
существовавшее в самих фактах. «Частные
факты, — говорит он2, — не просто
соединяются вместе; здесь вводится некоторый
новый элемент, прибавляемый к их
соединению тем же самым актом мышления, при
помощи которого они соединяются...
Когда греки, после долгих наблюдений над
движениями планет, увидели, что
движения эти можно рассматривать как
вращательные движения одного колеса внутри
другого, то эти колеса были созданием
их ума; представление это они прибавили
к фактам, воспринятым при помощи
чувства зрения. И даже когда перестали уже
считать колеса материальными, сведя их
просто к геометрическим сферам или
кругам, эти формы оставались все-таки
продуктами самого ума, чем-то прибавочным
к наблюденным фактам. То же самое надо
сказать и относительно всех других
открытий. Факты известны; но они остаются
изолированными и несвязанными до тех пор,
пока исследователь не принесет принципа

248
Книга III. Индукция
их связи сам от себя. Жемчужины есть, но
они не составят цепи, пока кто-нибудь не
нанижет их на нитку».
Прежде всего я должен заметить, что
д-р Юэль смешивает в этом отрывке
примеры тех обоих процессов, отличие
которых друг от друга я стараюсь отметить.
Когда греки оставили предположение, что
движения планет производятся вращением
материальных колес, и обратились к
представлению о «чисто геометрических
сферах или кругах», то при этой перемене
воззрений произошло нечто большее,
нежели просто подстановка идеальной
кривой на место кривой физической: здесь
отказались от некоторой теории и
заменили ее простым описанием. Никто не
назвал бы учения о «материальных колесах»
простым описанием. Учение это было
попыткой определить ту силу, под
воздействием которой находятся планеты и
которая заставляет их двигаться по их
орбитам. Когда же, благодаря успехам
философии, отвергли материальность колес
и оставили одни геометрические формы,
то этим отказались и от попытки
объяснить эти движения, и от теории осталось
простое описание орбит. Утверждение, что
планеты движутся при помощи колес,
вращающихся внутри других колес,
уступило место положению, что они движутся
как раз по таким линиям, какие стали бы
описывать тела, если бы мы привели их
в такого рода движение. А это
положение просто выражало сумму наблюденных
фактов, и впоследствии формула Кеплера
дала лишь другой и лучший способ для
описания тех же самых наблюдений.
Правда, для этих чисто описательных
процессов необходимо было, как и для
указанного выше ошибочного
индуктивного процесса, известное умственное
представление {conception of mind).
Представление эллипса должно было существовать
в уме Кеплера, прежде чем он мог
отождествить с этой фигурой орбиты планет,
и, по мнению д-ра Юэля, представление
это было некоторой прибавкой к фактам.
Д-р Юэль выражается так, как будто Кеплер
вложил нечто новое в факты своим
способом представлять их. Но Кеплер не
сделал ничего подобного. Эллипс заключался
в фактах прежде, чем Кеплер признал его
в них, — точно так же, как остров был
островом прежде, чем его объехали кругом.
Кеплер не вложил в факты своего
представления; он только увидел его в них.
Представление предполагает нечто
представляемое, ему соответствующее; и хотя
само представление находится не в
фактах, а в нашем уме, однако, для того
чтобы сообщить нам какое бы то ни было
сведение относительно фактов, оно
должно быть представлением чего-либо
реально заключающегося в фактах, какого-либо
свойства, которым они действительно
обладают и которое они могли бы открыть
нашим чувствам, если бы эти последние
были в состоянии его воспринять. Если бы,
например, планета оставляла позади
себя в пространстве видимый след и
если бы наблюдатель находился в некоторой
неподвижной точке на таком расстоянии
от плоскости орбиты, чтобы мог видеть ее
всю сразу, тогда он увидел бы, что эта
орбита есть эллипс; а если бы при этом у него
были еще соответствующие инструменты
и соответствующая возможность
передвижения, то он мог бы доказать то, что она
действительно имеет эту форму, прямым
измерением ее в различных
направлениях. Даже более того: если бы след
планеты оставался видимым, а наблюдатель
находился в таком положении, чтобы мог
видеть его части лишь последовательно,
а не все сразу, то и тогда он был бы в
состоянии, складывая вместе свои
последовательные наблюдения, открыть как то, что
след этот представляет собой эллипс, так
и то, что планета движется но нему. В этом
случае процесс определения был бы
вполне сходен с исследованием
мореплавателя, который открывает, что данная земля
есть остров, объезжая вокруг нее. Если бы
путь планеты был виден, никто,
думается мне, не стал бы оспаривать того, что
отождествлять его с эллипсом значит
описывать это. И я не вижу причины,
почему бы это не должно было остаться так -
только от того, что путь планеты не
может быть объектом прямого наблюдения.
Ведь каждая точка этого пути установлена

Глава II. Процессы, неправильно называемые «индукциями» 249
столь же точно, как если бы этот путь был
доступен прямому наблюдению.
Я не понимаю, каким образом
подчинение этому необходимому условию
могло бы когда-либо заставить пренебречь
или слишком низко оценить то значение,
какое имеют в процессе изучения
фактов общие представления3. Никто никогда
не спорил ни против того, что,
умозаключая относительно какой бы то ни было
вещи, мы должны имегь о ней
представление (conception), ни против того, что, когда
мы подводим большое количество вещей
иод общее выражение, то в таком
выражении подразумевается представление
(conception) о чем-нибудь общем всем этим
вещам. Но отсюда никак еще не следует,
чтобы это представление необходимо должно
было существовать раньше, т. е. чтобы оно
было построено умом из его собственных
материалов. Если факты правильно
подведены иод общее представление
(conception), то причина этому та, что в самих
фактах заключается нечто, по отношению
к чему само представление есть лишь
копия; и если мы не можем непосредственно
воспринять это «нечто», то именно
вследствие ограниченности сил наших органов,
а не потому, чтобы это «нечто» вовсе не
существовало. Само понятие (conception)
часто получается при помощи отвлечения
от тех именно фактов, которые, по
фразеологии д-ра Юэля, этому понятию
приходится впоследствии связывать. Это
допускает и сам Юэль, замечая в
нескольких местах, какую услугу оказал бы в
научной физиологии тот, «кто установил бы
точное, состоятельное и последовательное
понятие (conception) о жизни»4. Такое
понятие можно получить только при
помощи отвлечения от явлений самой жизни,
т. с. от тех именно фактов, которые
понятию надлежит связать. В других случаях
мы бесспорно отвлекаем понятие не от тех
явлений, которые пытаемся связать, а
выбираем его из числа других понятий, уже
составленных нами при помощи
отвлечения от других фактов. Последнее имело
место и по отношению к законам Кеплера.
Так как факты в этом случае были
недоступны такого рода наблюдению, которое
дало бы возможность чувствам
непосредственно узнать путь планеты, то
представление, нужное для построения общего
описания этого пути, нельзя было получить
при помощи отвлечения от самих
наблюдений. Тогда пришлось обратиться к
гипотезе, выбрав из числа понятий,
добытых в других отделах опыта, такое, которое
правильно выражало бы ряд наблюденных
фактов. Пришлось построить
предположение относительно общего хода явления;
затем спросить себя самого: если таково
общее описание его, то каковы будут
детали? И наконец, сравнить эти последние
с деталями, наблюденными на самом деле.
Если те и другие совпадут друг с другом,
то гипотеза может служить для описания
данного явления; если же нет, то ее
необходимо оставить и обратиться к какой-
нибудь другой. Такие именно случаи и
дают начало учению о том, будто ум, строя
описания, прибавляет от себя нечто, чего
он не находит в самих фактах.
Однако, что планета описывает
эллипс, это, конечно, факт, и притом такой,
который мы могли бы видеть, если бы
имели соответствующие органы зрения и
находились в соответствующем положении.
Кеплер не обладал этими
преимуществами; но он имел представление об эллипсе,
или (выражая то же самое менее
специальным языком) знал, что такое эллипс; и он
стал исследовать, соответствуют ли такой
фигуре наблюденные им положения
планеты. Он нашел, что такое соответствие
есть, и вследствие этого стал утверждать
как факт, что планета движется но
эллипсу. Однако этот факт Кеплер не прибавил
к движениям планеты; он только отыскал
его в них, установив, что планета
последовательно занимает различные точки на
периферии некоторого данного эллипса.
Это — все тот же факт; отдельные части
его были результатами отдельных
наблюдений, а весь он явился как сумма этих
наблюдений.
Установив это основное различие
между моим мнением и мнением д-ра
Юэля, я должен прибавить, что д-р Юэль,
как я считаю, правильно указывает, при
помощи какого процесса подбирается по-

250
Книга III. Индукция
нятие, долженствующее выражать данные
факты. Опыт всех мыслителей, я уверен,
подтвердит, что процесс этот носит
характер попыток, что он состоит из ряда
догадок, из которых многие мы
отвергаем, пока, наконец, не окажется, что одна
из них отвечает поставленной цели. Мы
знаем от самого Кеплера, что, прежде чем
напасть на представление (или понятие)
эллипса, он последовательно предполагал
девятнадцать других воображаемых путей,
которые принужден был, однако,
отвергнуть, найдя, что они не соответствуют
наблюдениям. И д-р Юэль верно замечает,
что удачная гипотеза, оставаясь догадкой,
должна быть названа тем не менее
искусной, а не просто счастливой догадкой.
Действительно, догадки, вносящие умственное
единство и цельность в хаос разрозненных
частностей, это такие «случайности»,
которые лишь редко приходят на ум людям,
не обладающим значительными
познаниями и не привыкшим к комбинирующей
деятельности.
Насколько этот метод попыток,
неизбежный при связывании фактов для
целей описания, применим в самой
индукции и какие функции принадлежат ему в
этой области, — все это мы рассмотрим в
той главе настоящей Книги, которая будет
касаться гипотез. Здесь же главная наша
цель — отличить этот процесс
«связывания» от «индукции» в собственном смысле
слова. Чтобы это отличие выступало яснее,
не лишним будет обратить внимание на
одно любопытное и интересное замечание
Юэля, которое настолько же поразительно
верно относительно первого процесса,
насколько оно кажется мне безусловно
ошибочным относительно второго.
В разные периоды философы
пробовали связывать один и тот же порядок
фактов различными представлениями. Ранние,
грубые наблюдения над небесными
телами, наблюдения, при которых не
достигали (да и не искали) полной точности,
не давали ничего несовместимого с
представлением о пути планеты как о
правильном круге, центром которого служит
Земля. Но по мере того как тщательность
наблюдений возрастала, были открыты
факты, несовместимые с этим простым
предположением. Чтобы связать эти
дополнительные факты, предположение изменили,
и его меняли неоднократно, по мере того
как факты становились более
многочисленными и точными. Землю перемещали
из центра в какую-либо любую точку
внутри круга; предполагали, что планета
вращается по меньшему кругу, называемому
эпициклом, вокруг воображаемой точки,
которая, в свою очередь, описывает круг
около Земли. По мере того как
наблюдения давали новые факты, противоречащие
этим представлениям, прибавляли другие
эпициклы и другие эксцентрические
круги, объяснявшие добавочные усложнения,
пока, наконец, Кеплер не отбросил все эти
круги и не поставил на их место
представления о правильном эллипсе. Но и эта
фигура оказалась не вполне соответствующей
точным, сделанным в наше время
наблюдениям, которые открыли много
незначительных уклонений орбиты от
эллиптической формы. И вот, по замечанию д-ра
Юэля, эти употреблявшиеся одно за
другим общие выражения, — очевидно, столь
противоречащие друг другу — все были
верными: все они отвечали цели
связывания, все они давали уму возможность
легко и сразу представить себе всю
совокупность фактов, установленных в
данное время; каждое из них служило, в свою
очередь, правильным (correct) описанием
явлений, поскольку чувства успели к
тому времени ознакомиться с этими
последними. Если впоследствии и являлась
необходимость отрешиться от какого-либо
из этих общих описаний планетной
орбиты и построить новую воображаемую
линию для выражения ряда наблюденных
положений, то это происходило потому,
что в данное время прибавлялось
некоторое число новых фактов, которые
необходимо было скомбинировать в одно
общее описание с фактами, уже известными
прежде. Но это не затрагивало
правильности прежнего выражения в качестве
общего указания только тех фактов, которые
оно должно было выражать. И это
соображение настолько верно, что, как удачно
заметил Конт, эти старинные обобщения

Глава II. Процессы, неправильно называемые «индущиями» 251
(и даже самое грубое и самое
несовершенное из них — представление об одно-
| »оранном движении по кругу) не только
не являются совершенно ложными, но их
даже обыкновенно употребляют
астрономы теперь, когда имеют в виду лишь грубое
приближение к точности. «Новейшая
астрономия, безвозвратно разрушая
первоначальные гипотезы, считавшиеся
истинными законами мира, старательно удержала
1.1 ними их положительную и постоянную
ценность — их способность давать
подходящие представления о явлениях, когда
требуется лишь дать общий их очерк.
Наши средства в этом отношении даже
гораздо более обширны — особенно потому,
что мы нисколько не обманываем себя
относительно истинного значения гипотез:
по позволяет нам в каждом случае
смело употреблять ту из них, которая кажется
нам наиболее удобной»5.
Таким образом, замечание д-ра Юэля
философски правильно. Последовательно
( лужившие для связывания наблюденных
фактов выражения, или, другими
словами, последовательные описания
известного явления как целого, подвергавшегося
наблюдению лишь по частям, могут
(хотя бы они и противоречили друг другу) все
быть правильны в тех пределах, какие им
отведены. Но утверждать то же самое
относительно противоречащих одна другой
индукций было бы, конечно, нелепостью.
Научное изучение фактов может быть
предпринято для трех различных целей:
для простого описания фактов, для их
объяснения и, наконец, для предсказывания
их, разумея под «предсказыванием»
определение условий, при наличии которых
можно надеяться вновь встретить
подобные же факты. Первый из этих трех
процессов нельзя собственно назвать
индукцией; два же других имеют право на это
название. Замечание д-ра Юэля верно только
относительно первого процесса. Круговая
теория небесных движений, если ее
рассматривать как простое описание, очень
хорошо выражает общие черты этих
движений и, прибавляя все новые и новые
.'шициклы, можно выразить эти движения
даже в том виде, в каком они известны
нам в настоящее время, с любой степенью
точности. Эллиптическая теория в
качестве простого описания имеет за собой
большие преимущества простоты и
вытекающей отсюда легкости, с какой можно
ее понять и умозаключать относительно
нее; но на самом деле верна она не более,
чем теория круговая. Таким образом,
различные описания могут быть все верны;
но этого нельзя, конечно, сказать
относительно различных объяснений. Учение,
что небесные тела движутся ввиду особого
свойства, присущего их «небесной»
природе; учение о том, что они движутся в силу
толчка (вызвавшее гипотезу о вихрях как
о единственной двигательной силе,
способной вращать тела по круговой линии);
наконец, и учение Ньютона о том, что
движение небесных тел есть результат
сложения центростремительной силы с силой
первоначального прямолинейного
движения по касательной, — все это
объяснения, найденные при помощи
действительной индукции из предполагаемых
сходными между собой случаев. И все их
философы последовательно принимали за
научные истины относительно небесных тел.
Но можно ли сказать о них то, что мы
сказали относительно различных описаний:
а именно, что они все истинны в своих
пределах? Не ясно ли, что в той или другой
степени истинным может быть лишь одно
из них, а другие два должны быть
совершенно ложными? Вот что можно сказать
относительно объяснений... Сравним
теперь различные научные предсказания:
одно, например, говорит, что затмения
случаются тогда, когда какая-либо планета или
спутник находятся в таком положении, что
их тень падает на другое небесное тело;
другое утверждает, что затмения бывают
тогда, когда человечеству угрожает какое-
нибудь великое бедствие. Чем
различаются между собой эти два учения: только ли
степенью своей истинности? Выражают ли
они оба реальные факты, только с
неодинаковой точностью? Конечно, нет: только
одно из них будет истинно, другое же
совершенно ложно6.
Таким образом, совершенно
очевидно, что объяснять себе индукцию как свя-

252
Книга III. Индукция
зывание фактов при помощи
«подходящих» представлений или понятий
(conceptions), т. е. таких, которые действительно
выражают собой факты, значит смешивать
простые описания наблюденных фактов
с выводами из них и приписывать
последним то, что составляет
характеристическую особенность первых.
Однако между связыванием и
индукцией существует известное
действительное соотношение, и правильное
понимание этого отношения имеет важное
значение. Связывание не всегда есть
индукция; но индукция всегда есть связывание.
Утверждение, что планеты движутся по
эллипсам, было только известным способом
представлять себе наблюденные факты; это
было простое связывание; между тем
утверждение, что планеты притягиваются или
стремятся к Солнцу, устанавливало уже
некоторый новый факт, выведенный при
помощи индукции. Однако, раз индукция
сделана, она удовлетворяет в то же время и
целям связывания. Она подводит те же
факты, которые Кеплер связал при помощи
своего представления об эллипсе, еще под
новое представление о телах, находящихся
под воздействием центральной силы, и
служит поэтому новым связующим звеном
для этих фактов, новым принципом для
их классификации.
Хотя такого рода описания
неправильно смешивать с индукцией, однако они
составляют необходимое подготовление к
этой последней — не менее необходимое,
чем правильное наблюдение самих
фактов. Без предварительного связывания
разрозненных наблюдений при помощи
одного общего представления мы могли бы
получить основание для индукции разве
только по отношению к очень
ограниченной области явлений. Мы не имели бы
тогда возможности утверждать какие бы
то ни было сказуемые относительно
подлежащего, недоступного наблюдению
иначе, как по частям; еще гораздо менее
могли бы мы распространять эти сказуемые
при помощи индукции на другие
подобные предметы. Индукция, следовательно,
всегда предполагает не только то, что
необходимые наблюдения сделаны с
необходимой точностью, но также и то, что
результаты этих наблюдений, насколько это
возможно, связаны при помощи общих
описаний, дающих уму возможность
представлять себе, как одно целое, всякое явление,
допускающее о себе такое представление.
§ 5. Д-р Юэль довольно подробно
возражал на высказанные выше соображения,
вновь подтверждал свои мнения, не
прибавив, однако (насколько я могу судить),
ничего существенно нового к своим
прежним аргументам. Так как моим доводам
не удалось произвести на д-ра Юэля
никакого впечатления, то я приведу здесь еще
несколько замечаний, с целью яснее
показать, в чем именно состоит разница между
нашими мнениями, а также до некоторой
степени и объяснить ее.
Согласно всем почти определениям
индукции у авторитетных писателей, этот
процесс состоит в умозаключении от
известных случаев к неизвестным. Индукция
есть утверждение относительно всего
состава класса какого-либо сказуемого,
оказавшегося истинным в некоторых
случаях, принадлежащих к этому классу; на том
основании, что некоторые вещи обладают
известным свойством, индукция
заключает, что и другие вещи, сходные с первыми,
также обладают этим свойством; или из
того, что та или другая вещь проявила
некоторое свойство в известное время,
индукция выводит, что она имеет и будет иметь
это свойство и во всякое другое время.
Едва ли можно утверждать, что прием
Кеплера был индукцией в этом смысле.
Положение, что Марс движется по
эллиптической орбите, не было обобщением от
единичных случаев к какому-либо классу
случаев. Оно не было и распространением
н9 всякое время того, что было найдено
истинным для какого-либо отдельного
периода времени. Все обобщение, какое
можно было сделать в этом случае, было уже
исполнено или могло быть исполнено
ранее: а именно, еще задолго до появления
«эллиптической теории» было уже
установлено, что планеты периодически
возвращаются на те же самые видимые места;
и ряд этих мест был или мог быть вполне

Глава II. Процессы, неправильно называемые «индукциями» 253
• »пределен, а видимый путь каждой плане-
И.1 отмечен на небесном глобусе в виде
непрерывной линии. Кеплер не распро-
I гранил никакой наблюденной им истины
•i.t другие случаи, помимо тех, в которых
ni m наблюдалась; он не расширил
подлежащего того предложения, в котором бы-
'III выражены наблюдавшееся им факты.
Ипесенное им изменение касалось
сказуемого. Вместо того чтобы сказать, что
последовательные положения Марса такие-
I с > п такие-то, он суммировал их в
положении, что последовательные положения
Марса суть точки на эллипсе. Правда,
понижение это, как замечает д-р Юэль, было
не просто суммой наблюдений; оно бы-
мо суммой наблюдений, рассматриваемой
с повой точки зрения7. Но сумма эта не да-
ii.uia чего-либо большего против самих
наблюдений, как это должно было бы быть
и случае действительной индукции. Она
не обнимала собой других случаев, кроме
действительно наблюдавшихся или таких,
которые могли быть выведены из
наблюдений прежде, чем мы ввели эту новую точку
»рения. Здесь не было перехода от
известных случаев к неизвестным — перехода,
который собственно и составляет
индукцию в первоначальном и признанном
значении этого термина.
Конечно, старые определения не
имеют права не подчиняться новым
приобретениям знания, и если прием Кеплера, как
логический процесс, действительно
тождествен с тем, что имеет место при
настоящей индукции, то определение индукции
должно быть расширено в такой степени,
чтобы под него подошел и этот прием:
научный язык должен приноравливаться
к отношениям, действительно
существующим между теми вещами, для обозначения
которых он употребляется. В этом
именно пункте я и расхожусь с д-ром Юэлем.
Он считает оба процесса
тождественными; во всякой индукции он видит только
гот логический процесс, какой имел
место у Кеплера, т. е. ряд догадок,
продолжающийся до тех пор, пока какая-нибудь
ici них не окажется совпадающей с
фактами. Следовательно, как мы увидим
впоследствии, д-р Юэль отвергает и все
правила индукции, так как наши догадки мы
строим без всяких правил. Теория д-ра Юэ-
ля о логике науки была бы весьма
совершенна, если бы в ней не был полностью
опущен вопрос о доказательстве. По
моему же мнению, доказательство существует,
и индукция совершенно отлична в этом
отношении от описаний. Индукция есть
доказательство; это — умозаключение
относительно чего-нибудь ненаблюдавшего-
ся на основании чего-нибудь
наблюденного. Поэтому она требует
соответствующего критерия доказательности, и дать этот
критерий есть специальная цель
индуктивной логики. Когда, напротив, мы просто
сопоставляем известные нам наблюдения
и, по выражению д-ра Юэля, связываем их
при помощи какого-либо нового
представления (conception), то мы стремимся
только к тому, чтобы наше представление
действительно связывало данные наблюдения.
Так как предложение, касающееся этого
представления, претендует только на такую
истинность, какая имеет общее с ним
относительно многих других способов
представления тех же самых фактов, то для него
нужно только признание его соответствия
фактам: оно не нуждается в доказательстве
и не допускает его. Оно может, однако,
служить для доказательства других вещей,
так как, ставя для ума одни факты в связь
с другими, сходство которых с первыми
прежде не усматривалось, оно
уподобляет данный случай другому классу явлений,
относительно которого были уже сделаны
реальные индукции. Например, так
называемый закон Кеплера отнес орбиту Марса
к классу эллипсов и тем самым доказал, что
все свойства эллипса истинны и
относительно этой орбиты. Но в этом
доказательстве закон Кеплера играет роль меньшей
посылки, а не большей, как это бывает
в настоящих индукциях.
Д-р Юэль, с одной стороны, не
называет индукцией ни одного
умственного процесса, в котором не вводится
какого-либо нового представления или
понятия (conception), а с другой — прилагает
этот термин ко всякому процессу, где
такое представление вводится. Но это
значит просто смешивать две весьма различ-

254
Книга III. Индукция
ные вещи: изобретение и доказательство.
Введение нового представления
относится к изобретению, которое может
потребоваться во всяком логическом
процессе, но не составляет сущности ни одного
из них. Новое представление может быть
введено для целей описания, а также и для
целей индукции; однако оно не только
не составляет индукции, но даже может
не быть для нее необходимым.
Большинство индукций не требует никаких других
представлений, кроме тех, которые
имеются в каждом из частных примеров,
служащих основой для индукции. Положение,
что все люди смертны, конечно, есть
индуктивное заключение; однако здесь не
вводится никакого нового представления.
Всякий, кто знает, что тот или другой
человек умер, обладает всеми
представлениями, заключающимися в приведенном
индуктивном обобщении. Юэль же не просто
считает процесс изобретения, состоящий
в построении нового представления,
соответствующего фактам, необходимой
составной частью всякой индукции, а сводит
к нему всю индукцию.
Умственный процесс, извлекающий из
некоторого числа разрозненных
наблюдений те или другие общие черты, в
которых наблюденные явления сходятся между
собой или с другими известными
фактами, и есть тот именно процесс, который
Бэкон, Локк и большинство последующих
философов разумели под словом
«отвлечение». Общее выражение, получаемое
посредством отвлечения и связывающее
известные факты при помощи общих им
характеристических черт, но не
выводящее заключение от них к фактам
неизвестным, можно, думается мне, со строгой
логической точностью назвать
«описанием». И я не знаю, каким другим способом
можно описывать предметы. Моя теория
не зависит, однако, от употребления этого
отдельного слова: я с полной готовностью
пользуюсь термином д-ра Юэля
«связывание» или более общим оборотом: «способ
представления или выражения явлений»,
лишь бы было ясно, что рассматриваемый
процесс есть не индукция, а нечто
совершенно другое.
Все, что еще было бы полезно
сказать по поводу связывания, или
(соответствующее выражение, изобретенное д-ром
Юэлем) «объяснения представлений
(conceptions)», и вообще по поводу идей и
умственных образов, поскольку они связаны
с изучением фактов, уместнее будет в
Книге IV, посвященной процессам, имеющим
вспомогательное значение для индукции.
К этой Книге я и должен отослать
читателя для разъяснения тех затруднений, какие
может вызвать настоящее обсуждение
данного вопроса.

Глава III
Основание индукции
b I. Таким образом, индукцию в
собственном смысле слова — в отличие от тех ум-
11 ценных процессов, к которым иногда не-
пранильно прилагают это название и
которые я пытался охарактеризовать в предше-
плующей главе, — можно коротко
определить как «обобщение из опыта». Она со-
п'оит в том, что на основании нескольких
отдельных случаев, в которых известное
пиление наблюдалось, мы заключаем, что
но явление имеет место и во всех случа-
нх известного класса, т.е. во всех
случаях, сходных с наблюдавшимися в
некоторых обстоятельствах, признаваемых суще-
i тнснными.
Мы не можем пока еще установить,
чем существенные обстоятельства
отличаются от несущественных или почему одни
обстоятельства существенны, а другие нет.
По мы должны отметить, что уже в
самом определении индукции
подразумевается некоторый принцип, некоторое
предположение, касающееся строя природы и
порядка Вселенной. Принцип этот
заключается в том, что в природе существуют
сходные, параллельные случаи, и то, что
произошло один раз, будет иметь место
при достаточно сходных обстоятельствах
п вторично — и не только вторично, а
всякий раз, как снова встретятся те же самые
обстоятельства. Это именно
предположение и подразумевается, говорю я, в каждой
индукции. И если мы обратимся к дей-
ггнительной жизни природы, то найдем,
что такое предположение имеет
основание. Вселенная, насколько она нам
известна, устроена таким образом, что все, что
истинно в каком-либо одном случае,
истинно и во всех случаях некоторого
определенного рода; единственное затруднение
:|десь в том, чтобы определить, в какого
именно рода случаях.
Этот всеобщий факт, на котором осно-
плны все наши выводы из опыта,
отмечался философами в различных
выражениях: «порядок природы единообразен»,
«Вселенная управляется всеобщими законами»
и т.д. Одним из наиболее обычных, но в
то же время и наиболее неудачных
способов выражения надо признать тот,
который ввели во всеобщее употребление
метафизики школы Рида и Стюарта.
Стремление человеческого ума делать обобщения
из опыта эти философы считают
инстинктом нашей природы, обозначая его
обыкновенно при помощи такого, например,
рода выражений, как «наше интуитивное
убеждение в том, что будущее будет сходно
с прошедшим». Но, как удачно разъяснил
м-р Бэли1, будет ли указанное
стремление самобытным и конечным элементом
нашей природы или нет, — время в его
разновидностях (прошедшего, настоящего
и будущего) не имеет никакого отношения
ни к самой нашей уверенности, ни к
основаниям ее. Мы уверены в том, что огонь
будет жечь завтра, потому что он жег
сегодня и вчера; но мы совершенно на таких
же основаниях уверены и в том, что он жег
тогда, когда еще нас не было на свете, и
что он жжет в этот самый день в
Кохинхине. Мы заключаем здесь не от прошедшего
к будущему, как таковых, а от известного
к неизвестному, от фактов наблюденных к
фактам ненаблюдавшимся, от того, что мы
восприняли или что мы непосредственно
сознали, к тому, что не вошло в пределы
нашего опыта. А в пределы нашего опыта не
входит не только вся область будущего, но
и большая часть насгоящего и прошедшего.
Положение, что порядок природы
единообразен (каково бы ни было наиболее
подходящее выражение для этого
принципа), есть основной закон, общая аксиома
индукции. Тем не менее было бы большой
ошибкой видеть в этом широком
обобщении какое-либо объяснение индуктивного
процесса. Я настаиваю, напротив, на том,

256
Книга III. Индукция
что оно само есть пример индукции, и
притом индукции далеко не самой очевидной.
Это положение не только не есть первая
индукция, какую только мы делаем; это —
одна из последних или, по крайней
мере, одна из тех, которые всего позже
достигают строгой философской точности.
Действительно, как общее правило,
положение это едва ли приходило на ум кому-
либо, кроме философов, да и те (как мы
неоднократно будем иметь случай
заметить) не всегда вполне правильно
понимали объем и границы этого принципа.
Несомненно, что это великое обобщение само
основано на прежних обобщениях.
Правда, менее наглядные законы природы были
открыты при помощи его; но законы
более очевидные должны были быть поняты
и признаны за общие истины прежде, чем
это положение явилось на свет. Нам
никогда бы не пришло в голову утверждать, что
все явления совершаются согласно с
общими законами, если бы мы не узнали
предварительно самих законов значительного
количества явлений; а этого нельзя было
сделать иначе, как при помощи индукции.
Но в каком же тогда смысле имеем мы
право признавать основанием для всех других
индукций принцип, до такой степени
далекий от того, чтобы быть самой ранней
индукцией? Его можно признавать
таковым только в том смысле, в каком (как мы
уже видели) общие предложения,
помещаемые нами во главе наших
умозаключений, когда мы придаем последним
форму силлогизма, действительно
способствуют правильности этих умозаключений. Как
замечает архиепископ Уэтли, всякая
индукция есть силлогизм с опущенной большей
посылкой, или (как я предпочитаю
выражаться) всякой индукции можно придать
форму силлогизма прибавлением большей
посылки. И если это сделать на самом деле,
то рассматриваемый нами теперь принцип
единообразия порядка природы окажется
большею посылкой всех индукций и
потому будет стоять ко всем индукциям в
таком же отношении, в каком всегда (как мы
уже подробно объясняли выше) большая
посылка силлогизма стоит к заключению.
А именно, принцип этот ничего не даст
для доказательства заключения; но он
окажется необходимым условием такого
доказательства, так как нельзя считать
доказанным ни одного заключения, пока для него
не найдена истинная большая посылка2.
Положение, что единообразие
порядка природы есть конечная большая
посылка всех индукций, может показаться
требующим некоторого объяснения. Конечно,
это положение не будет
непосредственной большей посылкой в каждом
индуктивном доказательстве, — в этом
архиепископ Уэтли совершенно прав.
Индуктивному умозаключению: «Джон, Питер и т.д.
смертны; следовательно, все человечество
смертно», можно, как он справедливо
замечает, придать форму силлогизма, если
поставить во главе его, в качестве большей
посылки, такое положение
(представляющее во всяком случае, необходимое
условие для основательности доказательства):
все, что истинно относительно Джона,
Питера и др., истинно относительно всего
человечества. Но как получена нами эта
большая посылка? Она не самоочевидна,
даже более того — во всех случаях
неправильного обобщения она совсем не
истинна. Как же, в таком случае, мы пришли
к ней? Без сомнения, или посредством
индукции, или же с помощью дедуктивного
умозаключения, и если с помощью
индукции, то процесс этот, подобно всем другим
индуктивным доказательствам, можно
выразить в форме силлогизма. Необходимо,
следовательно, построить этот
предварительный силлогизм. Здесь, в конце концов,
возможно лишь одно построение.
Действительным доказательством того положения,
что «все, что истинно относительно
Джона, Питера и др., истинно и относительно
всего человечества», может служить лишь
тот факт, что всякое иное предположение
будет несовместимо с единообразием,
которое, как мы знаем, существует в порядке
природы. Существует ли действительно
такая несовместимость или нет, — это может
быть предметом долгого и сложного
исследования; но если мы не признаем этой
несовместимости, у нас не будет
достаточного основания для большей посылки
индуктивного силлогизма. Отсюда ясно, что
если весь ход индуктивного доказательства
выразить в ряд силлогизмов, то мы раньше

Глава III. Основание индукции
257
или позже придем к конечному
силлогизму, который будет иметь своей большей
посылкой принцип или аксиому
единообразия порядка природы3.
Уже заранее нельзя было ожидать,
чтобы по вопросу об основании истинности
.пой аксиомы оказалось среди
мыслителей больше согласия, чем по отношению
к другим аксиомам. Как я уже указывал,
л нижу в ней самой обобщение из опыта.
Другие считают ее таким принципом,
который мы должны признать истинным в силу
устройства нашей мыслительной
способности, ранее всякой проверки путем опыта.
Немного выше я весьма подробно
высказался против подобного учения в
приложении к математическим аксиомам, при-
педя доводы, которые в значительной
степени применимы и к данному случаю.
Более частный разбор этого спорного пункта
и приложении к основной аксиоме
индукции я отложу до одной из дальнейших глав
нашего исследования4. Здесь более важно
пиолне выяснить себе значение самой
аксиомы. Дело в том, что предложение
«порядок природы единообразен» отличается
скорее краткостью, удобной для
обыденной речи, нежели точностью, требующейся
от языка философского. Прежде чем
признать истинным это утверждение,
необходимо объяснить его термины и придать
им более определенное значение, чем
какое они получают обыкновенно.
§ 2. Сознание всякого человека убеждает
его в том, что он не всегда ожидает
единообразия в ходе явлений: человек не
всегда бывает уверен в том, что неизвестное
будет сходно с известным, что будущее
будет сходно с прошедшим. Никто не уверен
I) том, что смена дождя и хорошей
погоды будет в каждом следующем году
такова же, как и в настоящем. Никто не
ожидает повторения тех же самых снов каждую
ночь. Напротив, всякий нашел бы чем-то
необычайным, если бы порядок природы
оказался постоянным и сходным с самим
собой в таких частностях. Искать
постоянства там, где его нельзя ожидать, — думать,
например, что день, однажды принесший
счастье, всегда будет счастливым днем, —
справедливо считается суеверием.
Действительно, строй природы не
только единообразен, но в то же время и до
бесконечности разнообразен. Некоторые
явления постоянно повторяются в тех же
самых сочетаниях, в каких мы встретили
их впервые; другие, напротив, кажутся
совершенно своенравными; наконец, третьи,
которые мы привыкли считать
связанными исключительно с какой-нибудь особой
группой сочетаний, неожиданно
оказываются лишенными некоторых элементов,
в связи с которыми мы привыкли
находить их до сих пор, и, напротив,
соединенными с другими элементами —
совершенно противоположного характера. Жителю
Центральной Африки пятьдесят лет тому
назад, вероятно, казалось, что нет ни
одного факта, который основывался бы на
более единообразном опыте, чем тот, что все
человеческие существа черны. Равным
образом, и для европейцев, немного лет тому
назад, предложение «все лебеди белы»
казалось столь же неоспоримым примером
единообразия в жизни природы.
Дальнейший опыт доказал, правда, и тем и другим,
что они ошибались; но этого опыта им
пришлось ждать пятьдесят веков. В течение
этого долгого времени человечество было
уверено в единообразии порядка природы
там, где на самом деле такого
единообразия не существовало.
Согласно тому понятию об индукции,
какого держались древние,
предшествующие примеры представляют из себя столь
же законные выводы, как и любая другая
индукция. В этих двух примерах основание
для вывода надо признать недостаточным,
так как заключение ложно; тем не менее,
с точки зрения того понятия об индукции,
какого держались древние, здесь есть
достаточное основание для вывода.
Индукцию древних Бэкон отлично назвал <1п-
ductio per enumerationem simplicem, ubi non
reperitur instantia contradictoria* («индукция
при помощи простого перечисления, при
котором не встречается противоречащего
случая»). Она состоит в признании за
общие истины всех тех предложений,
которые истинны во всех известных нам в
данное время случаях. Такого рода индукция
свойственна уму, не привыкшему
пользоваться научными методами; это — просто

258
Книга III. Индукция
стремление выводить будущее из
прошедшего, неизвестное из известного, которое
одни называют инстинктом, а другие
объясняют ассоциацией, — простая привычка
ожидать, что то, что оказалось верным
однажды или несколько раз и никогда еще
не оказывалось ложным, будет
оказываться верным и всегда впоследствии. Вопрос
о том, мало или много будет тех случаев,
на основании которых мы умозаключаем,
доказательны они или нет, не играет на
этой ступени большой роли: такие
соображения представляются лишь при
размышлении. Ум самопроизвольно стремится к
обобщению данных своего опыта, лишь
бы все они были согласны между собой,
лишь бы сами собой не навязывались
другие данные противоположного характера.
Понятия об отыскивании таких данных, о
произведении опытов для этой цели, о «до-
прашивании природы» (употребляя
выражение Бэкона) имеют гораздо более
позднее происхождение. Наблюдение природы
неразвитыми умами имеет чисто
пассивный характер: такие умы воспринимают
представляющиеся факты, не беря на себя
труда отыскивать еще другие, новые.
Только более развитой ум спрашивает себя,
какие факты нужны для того, чтобы дать ему
право прийти к правильному заключению,
и затем начинает искать таких фактов.
Но хотя мы всегда обладаем
склонностью делать обобщения на основании
единообразного опыта, однако мы не всегда
имеем на это право. Чтобы быть вправе
заключить, что то или другое положение
есть общая истина, только из того, что мы
ни разу не видели противоположного
случая, — мы должны иметь основание для
уверенности в том, что, если бы в
природе существовали подобные случаи, то они
были бы нам известны. В громадном
большинстве случаев мы не можем иметь такой
уверенности, а если и можем, то в очень
небольшой степени. И если бы мы
имели ее, то это могло бы, как мы увидим
впоследствии, в некоторых особых
случаях придавать на практике значение
доказательства «индукции при помощи:
простого перечисления»5. Однако подобной
уверенности не может быть по отношению к
обычным предметам научного
исследования. Ходячие понятия основаны
обыкновенно на «индукции при помощи простого
перечисления»; но в науке она может дать
нам право лишь на небольшое количество
выводов. Мы принуждены начинать с нее,
и нам часто приходится временно
полагаться на нее, за отсутствием средств для
более глубокого исследования. Но для
точного изучения природы нам необходимо
более надежное и более могущественное
орудие.
Именно выяснение недостаточности
этого грубого и нестрогого понятия об
индукции и стяжало, главным образом,
Бэкону столь единогласно присваиваемое ему
наименование «основателя индуктивной
философии». Значение же того, что он
сделал для создания более философской
теории по этому вопросу, несомненно,
сильно преувеличено. В самом деле, хотя в его
сочинениях (наряду с некоторыми
основными заблуждениями) мы находим более
или менее полно развитыми некоторые из
наиболее важных принципов
индуктивного метода, однако физические науки в
настоящее время уже далеко опередили бэко-
новское понятие об индукции. Зато науки
нравственные и политические и до сих
пор остаются еще далеко позади его;
ходячие, излюбленные приемы рассуждений
по этим вопросам все еще относятся к
тем ошибочным методам, против которых
высказывался в свое время Бэкон. Метод,
который почти исключительно
употребляют те, кто исследует такого рода вопросы
якобы индуктивным путем, и есть именно
осуждаемая Бэконом inductio per enumera-
tionem simplicem; а опыт, на который так
уверенно ссылаются все секты, партии и
интересы, все еще есть не что иное, как
тегаpalpatio («простое нащупывание»),
говоря выразительными словами Бэкона.
§ 3. Чтобы лучше выяснить ту задачу,
которую должен решить логик, если он
имеет в виду установить научную теорию
индукции, сравним несколько случаев
неправильной индукции с такими случаями, где
ее признают законной. Мы знаем, что
некоторые индукции, признававшиеся в
течение целых столетий правильными, были,
тем не менее, неправильны. Предложение,

Глава III. Основание индукции
259
чти нес лебеди белы, не могло быть пра-
1Н1/1М10Й индукцией, так как заключение
Virai оказалось ошибочным. И между тем,
ним'!', па котором основывалось это
заключение, был достоверен: начиная с самых
ранних указаний, в этом отношении
сходились все свидетельства обитателей всего
и,шестого тогда мира. Следовательно,
даже единообразие опыта обитателей всего
мира — опыта, сходящегося в одном общем
результате, при отсутствии хотя бы одного
iiiiiiccTHoro уклонения от этого
результата, - даже такое единообразие не всегда
пынаст достаточно для установления
общего положения.
Обратимся теперь к примеру,
по-видимому, не особенно отличающемуся от
только что приведенного. Люди, как оказалось,
ошибались, заключив, что все лебеди белы;
i делаем ли мы также ошибку, если
заключим, что у всех людей головы возвышают-
DI над плечами и никогда не бывают ниже
их, хотя мы имеем противоречащее
этому свидетельство естествоиспытателя
Плиния? Раз существуют черные лебеди,
несмотря на то что цивилизованные народы
прожили на земле три тысячи лет, не
встречая их, то не могут ли также существовать
•люди, голова у которых ниже плеч»? Ведь
но этому вопросу господствует в
отрицательных свидетельствах наблюдателей
несколько менее полное единодушие.
Большинство ответит на это: «нет; более
вероятно предположение, что птицы могут иметь
различную окраску, чем то, что люди мо-
iyr различаться по относительному
положению главнейших органов их тела». И без
сомнения, такой ответ будет верен; но
скапать, почему он верен, нельзя, не
проникнув глубже, чем это обыкновенно делается,
и правильную теорию индукции.
Таким образом, существуют случаи, где
мы с самой непреложной уверенностью
рассчитываем на единообразие, и другие
случаи, где мы совершенно не надеемся
найти его. В иных случаях мы чувствуем
полную уверенность в том, что будущее
будет сходно с прошедшим, что неизвестное
оудст вполне подобно известному. В
других — напротив: как бы ни были
единообразны наблюдавшиеся примеры, мы
извлекаем из них лишь весьма слабое
предположение о том, что подобный же результат
будет иметь место во всех сходных случаях.
В истинности того, что прямая линия есть
кратчайшее расстояние между двумя
точками, мы не сомневаемся даже для области
неподвижных звезд6. Когда химик,
научной точности которого мы доверяем,
заявляет о существовании и свойствах какого-
либо вновь открытого вещества, то мы
испытываем уверенность в том, что
заключения, к которым он пришел, будут иметь
силу везде, хотя бы индуктивное
умозаключение этого ученого было основано на
единичном примере. Мы не отсрочиваем здесь
нашего согласия, в ожидании повторения
опыта; а если и поступаем так, то из
неуверенности в том, правильно ли был
произведен этот опыт, а никак не из сомнения
относительно того, является ли он
доказательным, если он был произведен как
следует. Таким образом, здесь мы имеем
некоторый общий закон природы, который
мы без колебания выводим из единичного
примера, некоторое общее предложение,
выведенное прямо из единичного.
Сопоставим с этим другой случай: если взять все
примеры, наблюдавшиеся от начала мира
и подтверждающие общее положение, что
все вороны черны, то все-таки их нельзя
было бы счесть достаточной гарантией
истинности этого предложения, ими нельзя
было бы перевесить показания одного
неопороченного свидетеля, который стал бы
утверждать, что в какой-либо не вполне
исследованной области земного шара он
поймал ворона и, осмотрев его, нашел, что
он серого цвета.
Почему в иных случаях единичного
примера достаточно для полной
индукции, тогда как в других даже мириады
согласных между собой примеров, при
отсутствии хотя бы одного исключения,
известного или предполагаемого, так мало
дают для установления общего
предложения? Всякий, кто может ответить на этот
вопрос, больше понимает философию
логики, чем мудрейший из древних
философов: он разрешил проблему индукции.

Глава IV
Законы природы
§ 1. Когда мы рассматриваем то
единообразие порядка природы, какое
предполагается в каждом индуктивном
умозаключении из опыта, то одна из первых вещей,
которые мы замечаем, состоит в том, что
единообразие это собственно есть не одно
единообразие, а ряд единообразий. Общая
правильность есть здесь результат частных
правильностей: общий порядок природы
постоянен потому, что постоянно течение
каждого из отдельных явлений, ее
составляющих. Каждый определенный факт
неизменно встречается всякий раз, когда
имеются в наличии известные обстоятельства,
и не встречается, когда они отсутствуют;
то же самое справедливо и относительно
любого другого факта. Из сплетения
отдельных нитей, связывающих одну с
другой части того великого целого, которое
мы называем «природой», образуется
общая ткань, связывающая всю совокупность
природы. Если А постоянно
сопровождается D, В — Е, а С — F, то отсюда следует,
что AB всегда сопровождается DE, АС — DF,
ВС - EF и, наконец, ABC - DER Так
образуется общий характер правильности,
присущий всей природе, наряду и среди
бесконечного разнообразия.
Таким образом, относительно так
называемого «единообразия порядка
природы» надо отметить прежде всего то, что
само это единообразие есть сложный факт;
это — совокупность всех отдельных
единообразий, какие существуют по
отношению к отдельным явлениям. Эти
единообразия, раз они установлены при
помощи того, что можно признать
доказательной индукцией, называются в обычной
речи «законами природы». В научном языке
это название употребляется в более узком
смысле — для обозначения единообразий,
сведенных к их простейшему выражению.
Так, в том схематическом примере,
которым мы только что пользовались, было
семь единообразий; и все их (если считать
их в достаточной степени достоверными)
можно было бы назвать законами
природы в более широком смысле этого
термина. Но только три из них
действительно раздельны и независимы друг от
друга: стоит предположить их, и остальные
вытекают сами собой. Поэтому, согласно
более строгому значению термина, только
эти три единообразия и могут быть
названы «законами природы». Остальные же
не имеют права на это наименование, так
как в действительности это только частные
случаи трех первых: они в них
потенциально содержатся, как говорят, вытекают,
выводятся из них; и всякий, кто
утверждает первые три единообразия, тем самым
утверждает и все остальные.
Заменяя символические примеры
реальными, возьмем следующие три
единообразия, или так называемых «закона
природы»: что воздух имеет вес, что
давление на жидкость распространяется
равномерно по всем направлениям и что
давление в одном направлении, при отсутствии
равного давления в направлении
противоположном, производит движение, не
прекращающееся, пока не будет достигнуто
равновесие. На основании этих трех
единообразий мы могли бы предсказать еще
одно единообразие: а именно, поднятие
ртути в торричеллиевой трубке. Это
единообразие есть не «закон природы» в
более строгом смысле этого слова, а
результат законов природы. Это — частный
случай каждого из трех указанных законов, то
единственное явление, в котором все они
могут проявить свое совместное действие.
Если бы ртуть не поднималась в
барометре, и притом именно до такой высоты,
чтобы колонна ртути была равна по весу
колонне атмосферного воздуха с таким же

Глава IV. Законы природы
261
и mi но диаметром, то здесь имел бы место
иди и из следующих случаев: или воздух
не да пил бы на поверхность ртути с силой,
п.пыиаемой его весом; или же давление
шпдуха на ртуть не распространялось бы
i одинаковой силой в направлении кверху;
пли же тело, подвергаясь давлению в
одном направлении и не подвергаясь дав-
•1(1 ппо в направлении противоположном,
не двигалось бы в направлении, в каком
существует давление, либо останавливалось,
не придя в состояние равновесия. Следо-
нлтельно, если бы мы знали упомянутые
три простые закона, но никогда не
производили опыта Торричелли, то мы могли
бы вывести (дедуцировать) результат
этого опыта из этих законов. Известный нам
нес воздуха, в связи с положением
прибора, подвел бы ртуть под первую из трех
индукций, первая — под вторую, а вторая —
под третью, как мы уже разъяснили это, го-
поря об умозаключении. Таким путем мы
могли бы узнать это более сложное
единообразие и помимо специального опыта —
лишь при помощи знания более простых
единообразий, результатом которых оно
»шляется. Тем не менее, по причинам,
которые будут указаны впоследствии, проверка
посредством специального опыта и тогда
осталась бы все-таки желательной и
могла бы даже оказаться необходимой.
Сложные единообразия, которые,
подобно только что разобранному, суть
только частные случаи более простых
единообразий и потому скрыто утверждаются
при установлении этих последних,
можно, конечно, с полным правом называть
лаконами; но едва ли это будут законы
и строгом научном значении этого
термина. В науке принято называть «законом»
общее предложение, выражающее всякое
единообразие, какое можно найти в
изучаемой области; так, в математике мы
говорим о законе убывания последующих
членов сходящегося ряда. Выражение же
закон природы обыкновенно употреблялось
как бы с молчаливым подразумеванием
первоначального значения слова «закон»
как выражения воли высшего. Поэтому,
когда оказывалось, что некоторые из
единообразий, наблюдаемых в природе,
сами собой вытекают из некоторых других
единообразий, так что для возникновения
этих производных единообразий нет
необходимости предполагать отдельный акт
творческой воли, то такие единообразия
не называли обыкновенно «законами
природы». Вопрос: каковы законы природы?
можно выразить еще таким образом:
каковы наименьшие по числу и простейшие
положения, из допущения которых
должен вытекать весь существующий порядок
природы? Другое выражение этого
вопроса таково: каковы наименьшие по числу
общие предложения, из которых можно
дедуктивным путем вывести все
существующие во Вселенной единообразия?
Всякий крупный успех, отмечавший
эпоху в прогрессе науки, составлял шаг
к решению этой задачи. Даже простое
связывание уже произведенных индукций, не
сопровождающееся установлением новых
индуктивных умозаключений, есть уже шаг
вперед в этом направлении. Когда Кеплер
выразил правильность, существующую в
наблюдаемых движениях небесных тел,
при помощи трех общих предложений,
названных законами его имени, он этим
самым указал три простых предположения,
которые заменяли собой гораздо большее
число предположений и которых
оказывалось достаточно для построения всего
плана небесных движений, поскольку он
был известен к тому времени. Подобный
же и еще более важный шаг сделан был
тогда, когда было открыто, что эти законы,
которых сначала не считали возможным
подвести под какие-либо более общие
истины, представляют из себя просто
частные случаи трех законов движения,
имеющих место всякий раз, когда тела взаимно
стремятся друг к другу с известной силой и
получили первоначально известный
мгновенный толчок. Хотя после этого великого
открытия три предложения Кеплера и
сохранили еще за собой название законов,
однако едва ли стал бы называть их
«законами природы» кто-либо, кто привык
выражаться точно: такое наименование
должно было остаться за более простыми и
более общими законами, к которым Ньютон
«свел», как говорится, законы Кеплера.

262
Книга III. Индущия
Согласно этой терминологии, всякое
надлежащим образом обоснованное
индуктивное обобщение есть или закон
природы, или результат законов природы,
который может быть предсказан на
основании этих законов, раз они известны. И
задачу индуктивной логики можно кратко
формулировать в двух вопросах: как
надо устанавливать или открывать законы
природы и как, установив их,
прослеживать эти зконы в их результатах?
Однако мы не должны думать, будто этот
способ постановки вопроса имеет значение
реального анализа или выходит за
пределы чисто словесного изменения проблемы:
выражение «законы природы» обозначает
не более как существующие между
естественными явлениями единообразия (или,
другими словами, результаты индукции),
приведенные к их простейшему
выражению. Но некоторый шаг вперед все-таки
уже сделан — раз мы видим, что изучение
природы есть изучение законов, а не
одного закона, изучение единообразий во
множественном числе; что различные
естественные явления имеют особые правила,
особые способы возникновения, которые
(хотя они в значительной степени
смешаны и перепутаны между собой) могут,
однако, до известного предела быть
изучаемы отдельно; наконец (обращаясь к
нашей прежней метафоре), что
существующая в природе правильность есть ткань,
которая состоит из отдельных нитей и
понять которую можно, лишь проследив
поодиночке каждую из этих нитей. Для этого
часто бывает необходимо раздергать
некоторую часть этой ткани и отделить волокна
друг от друга. Правила опытного
исследователя и служат средствами для такого
раздергивания ткани.
§ 2. Наиболее научный прием
объяснения общего порядка природы путем
установления хода каждого отдельного
явления есть не что иное, как
усовершенствованная форма того самого приема, каким
первоначально пользовался человеческий
ум, еще не направляемый наукой. Когда
у людей впервые появилась мысль об
изучении явлений по более строгому и
надежному методу, чем тот, какой сначала
применялся ими самопроизвольно
(бессознательно), они не исходили из того
предположения, что «ничего еще не
установлено», как это предписывает данное с
добрым намерением, но неприменимое
наставление Декарта. Многие из
существующих между явлениями единообразий
настолько постоянны, настолько открыты для
наблюдения, что невольно заставляют
признать себя. Некоторые факты так прочно
и тесно связаны с определенными
другими, что люди привыкли (как привыкают
дети), встречая один факт, ожидать
другого — еще задолго до того, как стали уметь
выражать свое ожидание словами,
утверждая, в форме предложения,
существование связи между этими явлениями.
Никакой науки не нужно было для
ознакомления с тем, что пища питает, что вода
утоляет жажду или что в ней можно утонуть,
что солнце дает свет и теплоту, что тела
падают на землю. Первые научные
исследователи приняли такие и тому подобные
положения за уже известные истины и
исходили из них для открытия других,
неизвестных истин. И, поступая таким образом,
они были правы. Однако впоследствии они
стали видеть необходимость некоторого
пересмотра этих самопроизвольных
обобщений — как тогда, когда прогресс
знания устанавливал границы таких
обобщений, так и тогда, когда он показывал, что
их истинность зависит от какого-либо
обстоятельства, первоначально не принятого
во внимание. Из последующей части
нашего трактата, как я думаю, видно будет,
что в таком приеме исследования нет
логической ошибки; но уже и теперь мы
можем видеть, что всякий иной прием здесь
совершенно неприменим: невозможно
построить никакого научного метода
индукции, никакого критерия правильности
индукций иначе, как при предположении, что
некоторые заслуживающие доверия
индукции уже сделаны.
Возьмем хоть один из наших
прежних примеров и рассмотрим, почему —
при совершенно одинаковой степени
очевидности, как отрицательной, так и
положительной, — мы не отвергли утвержде-

Глава IV. Законы природы
263
пни о существовании черных лебедей,
топы как отказали бы в доверии всякому
• иидстелю, который стал бы утверждать,
•и о существуют люди с головами ниже
и'кч. Первое утверждение более
вероятно, чем последнее. Но почему? На каком
■ и понании находим мы одно из них более
достойным веры, чем другое (поскольку
ни одно из них не удостоверено личным
опытом)? Очевидно, на том, что в окраске
ж и нотных наблюдается меньшее постоян-
i пю, чем в общем строении их тела. Но
откуда мы знаем это? Без сомнения, из опыта.
Таким образом, оказывается, что мы
нуждаемся в опыте для определения того, в какой
степени и в каких случаях или в каких
родах случаев можно полагаться на опыт. Для
того чтобы узнать, при каких обстоятель-
сгиах доводы, извлеченные из опыта, будут
основательны, надо обращаться опять же
к опыту. У нас нет никакого дальнейшего
критерия, которому мы могли бы
подчинить опыт вообще: мы делаем опыт его
собственным критерием. Опыт
удостоверяет, что среди единообразий, какие он нам
представляет (или — по-видимому,
представляет), на некоторые можно
положиться более, чем на другие. Поэтому
единообразие (на основании любого
определенного числа примеров) можно предполагать
с тем большей степенью уверенности, чем
более одинаковыми оказывались до сих
пор единообразия того класса, к которому
принадлежит данный случай.
Такой способ исправления одного
обобщения посредством другого — более
узкого посредством более широкого, —
способ, подсказываемый и применяемый
на практике здравым смыслом, есть
истинный тип научной индукции. Все, что
может сделать искусство, это — дать
указанному процессу точность и
определенность и приноровить его ко всем
разнообразным случаям, не внося никакого
существенного изменения в его принцип.
Нет, разумеется, никакой возможности
прилагать указанный выше критерий в том
случае, если мы не знакомы уже с
преобладающим характером существующих во всей
природе единообразий. Таким образом,
необходимым основанием всякого научного
понятия об индукции должен служить
обзор тех индукций, к каким человечество
пришло в своей еще лишенной
руководства науки практике. Обзор этот должен
иметь специальной целью установление
того, какого именно рода единообразия
оказались совершенно неизменными,
общими всей природе, а какие оказались
изменяющимися в зависимости от различий
во времени, месте или других
непостоянных условиях.
§ 3. Необходимость такого обзора
подтверждается еще тем соображением, что
более строгие индукции всегда служат нам
пробным камнем для испытания более
слабых; и если мы находим способ вывести
какую-либо из менее строгих индукций из
других, более строгих, то первая сразу
приобретает всю силу тех индукций, из
которых она выведена. Она даже увеличивает
силу этих других, так как самостоятельный
опыт, служивший первоначально основой
для более слабой индукции, становится
добавочным доказательством более прочно
установленного закона, под который
оказалось теперь возможным подвести эту
индукцию. Мы можем вывести, на основании
свидетельств истории, что бесконтрольная
власть монарха, аристократии или
большинства часто ведет к злоупотреблениям.
Но мы получаем право с большей
уверенностью полагаться на это обобщение, раз
доказано, что оно есть вывод из
следующих, еще более прочно установленных
фактов: во-первых, средний человек
пока лишь в весьма незначительной степени
достиг возвышенности характера; а
во-вторых, большая часть применявшихся до сих
пор способов воспитания не пригодна для
поддержания господства разума и совести
над эгоистическими наклонностями. В то
же самое время очевидно, что и эти более
общие факты приобретают большую
очевидность благодаря показаниям, какие
дает история относительно следствий
деспотизма. Основательная индукция
становится еще более основательной, когда к ней
присоединяется индукция более слабая.
С другой стороны, если та или
другая индукция станет в противоречие с ин-

264
Книга III. Индукция
дукциями более строгими или с
заключениями, которые с полным правом можно
вывести из таких более строгих индукций,
то (если только при новом рассмотрении
не окажется, что некоторым из этих более
строгих индукций придана более общая,
чем следует, форма) более слабая
индукция должна быть оставлена. Так, например,
столь долго имевшее силу воззрение, что
комета или всякое другое необычайное
явление в небесной области служит
указанием на бедствия, которые постигнуг все
человечество или, по крайней мере, тех, кто
был свидетелем этого явления; вера в
правдивость предсказаний дельфийского или
додонского оракулов; доверие к
астрологии или к предсказаниям погоды в
календарях — все это, без сомнения, считали
некогда индукциями, основанными на
опыте 1. Притом вера в подобные иллюзии
может, по-видимому, выдержать наличие
значительного количества обманутых
ожиданий, если только она поддерживается
некоторым числом случайных совпадений
между предсказаниями и наступлением
предсказываемого события. Конец таким
недостаточным индукциям положила на самом
деле их несовместимость с более строгими
индукциями, полученными с течением
времени научным исследованием
относительно причин, от которых действительно
зависит то, что происходит на Земле. Там же,
куда эти научные истины еще не проникли,
и до сих пор продолжают господствовать
эти самые и им подобные призраки.
Общим принципом можно выставить
здесь то положение, что все (как строгие,
так и нестрогие) индукции, которые
можно связать посредством силлогизации,
подтверждают друг друга; напротив, индукции,
приводящие дедуктивным путем к
несовместимым друг с другом следствиям,
становятся взаимно критериями друг друга,
показывая, что либо ту, либо другую из них
надо отбросить или, по крайней мере,
выразить с большей осмотрительностью.
Когда индукции подтверждают друг друга, та
из них, которая становится заключением
силлогизма, достигает, по крайней мере,
такой достоверности, какой обладает
слабейшая из индукций, послуживших для се
вывода; в то же время увеличивается в
большей или меньшей степени и
достоверность всех этих индукций вообще. Так,
хотя опытТорричелли был просто частным
случаем трех более общих законов,
однако он не только значительно усилил ту
очевидность, на которой эти законы
основывались, но даже обратил один из них
(вес атмосферы) из все еще
сомнительного до тех пор обобщения в совершенно
установленное учение.
Если бы, таким образом, при обзоре
уже установленных нами в природе
единообразий мы нашли такие, которые можно
признать совершенно достоверными и
всеобщими (в пределах необходимой для
какой бы то ни было человеческой цели
достоверности), то при помощи этих
единообразий мы получили бы возможность
придать ту же степень достоверности и
общности множеству других индукций.
Ибо тогда, раз мы показали бы по
отношению к тому или другому
индуктивному заключению, что либо оно должно
быть истинным, либо одна из этих
достоверных и всеобщих индукций должна
допускать исключение, — это заключение
немедленно получало бы ту же самую
достоверность и ту же самую непреложность
в указанных ему пределах, какие присущи
этим всеобщим индукциям. Этим и
было бы доказано, что данное обобщение
есть вообще закон (и что это, в частности,
«закон природы» — в том случае, если оно
не представляет собой результата других,
более простых законов).
Такие достоверные и всеобщие
индукции существуют, и именно потому, что они
существуют, возможна логика индукции.

Глава V
Закон всеобщей причинной связи
§ 1. Явления природы находятся в двух
различных отношениях друг к другу: в
отношении одновременности и в
отношении последовательности. Всякое явление
связано некоторым правильным образом,
ио-первых, с теми или другими явлениями,
существующими одновременно с ним, во-
вторых, с некоторыми явлениями,
предшествовавшими ему или имеющими за ним
следовать.
Из единообразий, существующих
среди одновременных явлений, наиболее
важны во всех отношениях законы числа, а
затем законы пространства или, иными
слонами, законы протяжения и формы.
Законы числа общи как одновременным, так и
последовательным явлениям. Положение,
что «дважды два — четыре», одинаково
верно, будет ли вторая двойка следовать
за первой или сопровождать ее, будут ли
предметом счисления дни и годы или же
футы и дюймы. Законы протяжения и
формы (другими словами, теоремы геометрии,
от низших и до высших ее отделов)
представляют, напротив, законы лишь
одновременных явлений. Различные части
пространства и предметов, «наполняющих», как
говорится, пространство, сосуществуют друг
с другом, и неизменные законы,
составляющие предмет изучения в геометрии, как
раз касаются этого сосуществования.
Для понимания и доказательства
единообразий или законов протяжения и
формы нет необходимости предполагать
какой-либо промежуток времени,
какой-либо ряд фактов или событий, следующих
друг за другом. Предложения геометрии
независимы от последовательности
явлений. Все вещи, обладающие протяжением
или, другими словами, наполняющие
пространство, подчинены геометрическим
законам. Обладая протяжением, они
обладают и формой; обладая формой вообще,
они должны обладать, конечно,
какой-либо формой в частности, должны иметь все
свойства, какие геометрия приписывает
такой форме. Если одно тело есть шар, а
другое цилиндр одинаковой высоты и
диаметра, то объем первого будет равен как раз
двум третям объема второго, каковы бы
ни были природа и качество веществ этих
тел. Далее, всякое тело и всякая точка
тела должны занимать некоторое место или
положение среди других тел, и положение
двух тел относительно друг друга,
какова бы ни была природа этих тел, может
быть безошибочно выведено из
положения каждого из них относительно какого-
либо третьего тела.
Таким образом, в законах числа и в
законах пространства мы самым
несомненным образом находим ту строгую
всеобщность, которой мы ищем; а потому
законы эти во все века и служили типом
достоверности, мерилом сравнения для всех
низших степеней очевидности. Их
неизменность настолько совершенна, что она
делает нас даже неспособными
представить себе какое-либо исключение из них.
Она заставила философов прийти к тому
(правда, как я старался показать,
ошибочному) заключению, что очевидность этих
законов имеет начало не в опыте, а в самом
строе нашего ума. И если бы из законов
пространства и числа мы были
способны вывести еще единообразия какого-либо
другого рода, то на основании одного
этого факта мы были бы вправе заключить,
что и эти единообразия обладают столь
же строгой достоверностью. Но мы не
можем сделать ничего подобного. Из одних
законов пространства и числа нельзя
вывести ничего, кроме законов пространства
и числа.
Из всех истин, касающихся явлений,
наиболее важны для нас те, которые отно-

266
Книга III. Индукция
сятся к порядку следования явлений. На
знании этих истин основаны всякое разумное
предвосхищение будущих фактов и вся
наша способность оказывать на эти факты
воздействие в нашу пользу. Даже законы
геометрии имеют для нас
преимущественно практическую важность, потому что они
составляют часть тех посылок, из которых
может быть выведен порядок в
последовательности явлений. А именно, так как
движение тел, действие сил и
распространение всякого рода деятелей
совершаются по определенным линиям и на
определенные пространства, то свойства этих
линий и пространств составляют важную
часть законов, которым подчиняются
сами эти явления. Далее, движения, силы
или другие факторы, а также время суть
количества измеримые, а потому к ним,
как и ко всем другим вещам, приложи-
мы свойства числа. Но хотя законы
числа и пространства являются важными
элементами в установлении единообразий
последовательности, однако, взятые сами по
себе, они не имеют никакого значения в
этом отношении. Они могут служить
только орудием для достижения упомянутой
цели — в том случае, если мы сопоставим
с ними добавочные посылки, выражающие
уже известные нам единообразия
последовательности. Возьмем, например, в
качестве посылок следующие предложения:
тела, подвергшиеся действию мгновенной
силы, движутся с равномерной скоростью
по прямой линии; тела, находящиеся под
действием постоянной силы, движутся с
увеличивающейся скоростью по прямой
линии; тела, находящиеся под действием
двух сил, имеющих различные
направления, движутся по диагонали
параллелограмма, стороны которого представляют
собой направление и величину этих сил.
Сопоставляя эти истины с предложениями,
касающимися свойств прямых линий и
параллелограммов (напр., с положением, что
треугольник составляет половину
параллелограмма, имеющего равные с ним
основание и высоту), мы можем вывести другое
важное единообразие последовательности:
а именно, что тело, движущееся вокруг
центра силы, описывает площади,
пропорциональные временам. Но если бы у нас
не было законов последовательности в
наших посылках, то не могло бы быть истин
последовательности в наших
заключениях. Это замечание можно распространить
и на всякий другой класс действительно
своеобразных явлений, и если бы его
всегда принимали во внимание, то не было бы
места для многих химерических попыток
доказать недоказуемое, для многих ничего
не объясняющих объяснений.
Поэтому мы не можем
удовлетвориться тем, что строгой достоверностью и
всеобщностью, какие мы ищем, обладают
лишь законы пространства
(представляющие собой законы только одновременных
явлений) и законы числа (которые, будучи
истинными в приложении также и к
последовательным явлениям, не имеют
отношения к самой их последовательности).
Мы должны постараться найти какой-либо
закон последовательности, который
обладал бы теми же самыми свойствами и
потому мог бы быть положен в основу
процессов открытия всех других
единообразий последовательности, а также в основу
критерия для их проверки. Такой
основной закон должен быть сходен с истинами
геометрии в их наиболее замечательной
особенности: он никогда, ни в одном
случае и ни при какой перемене в
обстоятельствах не теряет своей непреложности
и своего постоянства.
Но из числа этих единообразий
последовательности явлений, для
обнаружения которых достаточно обыкновенного
наблюдения, лишь немногие могут, хотя бы
на первый взгляд, претендовать на такую
строгую непреложность; да и из этих
немногих лишь одно, как оказалось, в
силах вполне отстоять подобную претензию.
В одном только этом единообразии видим
мы закон, имеющий всеобщее значение
также и в другом смысле: это единообразие
обнимает собой всю область
последовательных явлений, так как все без
исключения факты последовательности суть лишь
его частные случаи. Единообразие это есть
«закон причинной связи». Та истина, что
всякий факт, имеющий начало, имеет
причину, обнимает весь человеческий опыт.

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
267
Может показаться, что это
обобщение не имеет большого значения, так как
щи» угверждает, в сущности, только
следующее: «тот факт, что всякое явление зави-
» иг от какого-либо закона, сам есть закон»;
»что существует закон для всего — это тоже
икон». Мы не должны, однако, заключать,
пудто общность этого принципа носит чи-
\ го словесный характер; при
рассмотрении его окажется, что это не какое-нибудь
неопределенное или не имеющее
содержания утверждение, а в высшей степени
млжпая и действительно основная истина.
$ 2. Так как понятие о причине есть
корень всей теории индукции, то его
необходимо установить и определить с
возможно большей точностью уже при самом
начале нашего исследования. В самом деле,
если бы для успехов индуктивной логики
нужно было прекращение раздора, столь
долго свирепствовавшего между
различными метафизическими школами по
вопросу о происхождении и анализе нашей идеи
причинности, то распространения и
общего признания правильной теории
индукции пришлось бы ждать еще очень долго.
11о, к счастью, наука об исследовании
истины при помощи доказательства не зависит
от тех многочисленных спорных
вопросов, которые вносят путаницу в теорию
конечного строения человеческого ума: для
нашей науки нет необходимости доводить
анализ умственных явлений до тех
крайних пределов, которые только и должны
удовлетворить метафизика.
Я должен заявить поэтому, что, говоря
и этом исследовании о причине явления,
и не имею в виду такой причины, которая
сама не есть явление; я не произвожу
изысканий относительно последней или
онтологической причины чего бы то ни было.
Согласно различению, обычному в
сочинениях шотландских метафизиков и
особенно Рида, я занимаюсь не деятельными
(или производящими, efficient), а
физическими причинами *. Это — причины в том
именно смысле, в каком один физический
факт считается причиной другого
физического факта. О «деятельных» причинах
инлений и о том, существуют ли вообще
такие причины, я не призван высказывать
своего мнения. Причинность, как ее
понимают наиболее популярные в настоящее
время метафизические школы,
подразумевает некоторую таинственную и особенно
могущественную связь, какая не может
существовать (или, по крайней мере, в
действительности не существует) между одним
физическим фактом и тем другим
физическим фактом, за которым неизменно
следует первый и который в обыкновенной
речи называют «причиной» этого
первого факта. Отсюда эти метафизики выводят
необходимость идти дальше, проникнуть
в сущность и внутреннее строение вещей,
чтобы найти истинную причину явления —
причину, которая не только
сопровождается известным следствием, но
действительно вызывает его. Для целей нашего
исследования в подобных предположениях
необходимости нет, и такое учение не найдет
себе места в последующем изложении. Для
теории индукции нужно единственно
только такое понятие о причине, какое может
быть получено из опыта. Закон причинной
связи, признание которого является
главной основой индуктивной науки, есть
просто та общеизвестная истина, что
наблюдение открывает для всякого факта в природе
неизменное следование за каким-либо
другим, ему предшествовавшим, независимо
от всех соображений относительно
конечного происхождения явлений и от всякого
другого вопроса о природе «вещей в себе».
Итак, между явлениями,
существующими в любой данный момент, и теми,
которые существуют в следующий момент,
имеется неизменный порядок
последовательности. Говоря об общем единообразии в
жизни природы, мы уже заметили, что
ткань эта состоит из отдельных нитей,
что этот общий порядок целого слагается
из частных неизменных
последовательностей его отдельных частей. За известными
фактами всегда следуют и, как мы уверены,
всегда будут следовать некоторые другие
факты. Неизменное предыдущее
называется причиной, неизменное последующее —
следствием. И всеобщность закона
причинной связи состоит именно в том, что
всякое последующее связано таким спо-

268
Книга III. Индукция
собом с каким-либо одним предыдущим
(или рядом предыдущих). Какой бы факт
мы ни взяли — но раз он возник, это
значит, что ему предшествовал тот или другой
факт (или факты), с которыми он
неизменно связан. Для каждого явления существует
некоторая комбинация предметов или
явлений, некоторое определенное стечение
положительных или отрицательных
обстоятельств, наличие которых постоянно
вызывает за собой это явление. Мы можем
не быть в состоянии открыть, каково
именно это стечение обстоятельств; но мы
никогда не сомневаемся в его существовании
и в том, что оно никогда не появляется,
не имея своим результатом или следствием
рассматриваемое явление. От всеобщности
этой истины зависит возможность
подвести индуктивный процесс под известные
правила. Наша твердая уверенность в том,
что во всяком данном случае можно
отыскать закон, если только мы будем знать,
каким образом сделать это, является, как
мы сейчас увидим, тем источником, из
которого правила индуктивной логики
черпают свою силу.
§ 3. Такая неизменная
последовательность очень редко (если только вообще
когда-нибудь) существует между тем или
другим последующим и лишь одним
предыдущим. Последующее бывает
обыкновенно связано с несколькими предыдущими,
так что только наличие всех их может
произвести это последующее или с
несомненностью убедить нас в том, что оно
воспоследует. В таких случаях в качестве
«причины» обычно выделяют лишь одно
предыдущее, называя все остальные
только «условиями». Так, если человек, поевши
какого-нибудь кушанья, после этого умрет,
т. е. если можно сказать, что он не умер бы,
если бы не поел его, — то
обыкновенно говорят, что причиной смерти было
здесь употребление этого кушанья. Нет
необходимости предполагать какую-либо
неизменную связь между простым
принятием кушанья и смертью. Но обстоятельства,
имевшие место в данном случае, ском-
бинировались так, что за этой
комбинацией непременно должна была
последовать смерть; так, например, влияние
данного кушанья осложнилось тем или
другим телесным строением, особым
состоянием здоровья в данное время и, быть
может, даже известным состоянием
погоды. Быть может, именно вся совокупность
этих обстоятельств и составляла в этом
случае условия явления, или, другими
словами, ряд тех предыдущих, которые
определили собой это явление и только при
наличии которых оно и могло
случиться. Истинной причиной является здесь вся
совокупность этих предыдущих; и, говоря
философски, мы не имеем права называть
«причиной» лишь одно из них, помимо
всех остальных. В нашем случае
неправильность выражения прикрывается тем
обстоятельством, что все другие условия,
кроме лишь одного — принятия пищи,
представляли собой не события (т. е.
мгновенные изменения или цепь таковых), а
состояния, обладающие большей или
меньшей длительностью. Поэтому они могли
предшествовать следствию в течение
неопределенно долгого периода времени,
пока не было налицо того явления, которое
было нужно для пополнения необходимой
совокупности условий. А как только это
явление (принятие известного рода
пищи) оказалось налицо, не было уже
нужды ни в какой другой причине для
того, чтобы следствие немедленно
наступило. Отсюда и получается ложное
представление о существовании более
непосредственной и более тесной связи между
следствием и одним этим предыдущим, нежели
между следствием и остальными
условиями. Но хотя бы нам и казалось
правильным называть причиной одно то условие,
за которым немедленно наступает
следствие, однако в действительности это
условие не стоит к следствию ни в каком более
близком отношении, сравнительно со
всяким другим. Все условия одинаково
необходимы для возникновения последующего,
и наше понятие о его причинах будет
неполно, пока мы в той или другой форме
не перечислим их все. Человек принимай'
ртутный препарат, выходит из дому и
схватывает простуду. Мы скажем, быть может,
что причиной простуды было то, что он

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
269
мы шел на воздух. Ясно, однако, что
необходимым условием простуды могло быть
и принятие этого препарата, хотя,
согласии обычному способу выражения, можно
• м;ить, что причиной болезни был выход
и I дому, однако для точности мы должны
(»млн бы пояснить, что причиной болезни
• »iiiдо здесь то, что человек вышел на воз-
IV ч к то время, когда на него действовал
препарат ртути.
Мели мы, даже стремясь к точности,
1см не менее не перечисляем всех условий
чи/к'иия, то лишь потому, что некоторые
и I них подразумеваются в большей части
< лучаев сами собой, или же потому, что
их можно обойти молчанием без ущерба
дли намеченной цели. Например, когда мы
шпорим, что причиной смерти того или
другого лица было то, что он поскользнул-
i и, взбираясь по лестнице, мы не находим
нужным упоминать о том, что тело этого
человека имело вес, хотя этот факт пред-
i ганляет собой в такой же степени необ-
чодимое условие падения. Когда мы
говорим, что согласие короны на билль делает
»тот последний законом, мы имеем в виду
'шшь то, что согласие это, даваемое только
тогда, когда выполнены все другие усло-
ипя, пополняет собой сумму необходимых
условий; но никто не признает его в на-
ггоящее время главнейшим условием.
Точно так же, когда решение того или другого
шонодательного собрания было принято
решающим голосом председателя, мы
иногда говорим, что это лицо было причиной
псех последствий, явившихся в
результате этого решения. Однако мы не предпо-
чагасм на самом деле, будто голос
одного председателя более способствовал
этому результату, чем положительный голос
неякого другого члена собрания; только
для нашей цели — подчеркнуть личную
ответственность председательствующего —
не имеет значения роль, какую играло при
решении вопроса всякое другое лицо.
Во всех этих примерах названием
♦причины» выделено то условие, которое
»шилось после всех других. Но не следует
думать, будто всегда в таких случаях
применяется это самое или вообще какое бы
то ни было правило. Показать отсутствие
всякого научного основания для
различения причины явления и его условий может
лучше всего та произвольность, с какой мы
выбираем среди условий явления то,
которое начинаем называть причиной. Как бы
ни были многочисленны условия, едва ли
есть среди них такие, которые не могли бы
получить этого названия
преимущественно перед другими, в зависимости от
нашей непосредственной цели. Это можно
увидеть, если проанализировать условия
какого-либо общеизвестного явления. Так,
например, камень, брошенный в воду,
падает на дно. Каковы условия этого
явления? Во-первых, должны существовать
камень и вода, и камень должен быть брошен
в воду; но эти предположения составляют
часть изложения самого явления, и
включать их в число условий последнего
было бы излишней тавтологией. Потому-то
никто никогда и не давал этому классу
условий названия причины, кроме
схоластиков, которые называли такие условия
материальной причиной — causa
materials. Следующим условием
рассматриваемого явления будет существование Земли,
и потому часто говорят, что падение
камня имеет своей причиной Землю или
некоторую способность, некоторое свойство
Земли, некоторую силу, проявляемую
Землей (все эти выражения различными
способами говорят одно и то же: что Земля
есть причина падения камня); или,
наконец, говорят, что причина падения
камня — земное притяжение (это также только
специальное выражение для обозначения
способности Земли причинять движение,
но с добавочным указанием на
направление этого движения к Земле,
характеризующее уже не причину, а следствие).
Перейдем теперь к другому условию.
Недостаточно того, чтобы Земля существовала:
тело должно находиться в пределах такого
расстояния от нее, на котором притяжение
Земли перевешивает притяжение всякого
другого тела. Согласно этому, можно
сказать (и это выражение все должны будут
признать правильным), что причиной
падения камня служит то, что он находится
в сфере земного притяжения. Переходим
к дальнейшему условию. Камень погрузил-

270
Книга III. Индукция
ся в воду; таким образом, условие, при
котором он мог упасть на дно, заключается
в том, что его удельный вес превосходит
удельный вес окружающей жидкости, или,
иными словами, что его вес больше
веса равного ему объема воды.
Следовательно, все согласятся признать правым того,
кто скажет, что причиной падения камня
на дно служит тот факт, что его удельный
вес превосходит удельный вес жидкости,
в которую он погружен.
Таким образом, очевидно, что о
любом из условий явления — одинаково
правильно с точки зрения обыкновенной
речи и одинаково неправильно с точки
зрения научного языка — можно говорить как
о всей причине этого явления. И на
практике «причиной» обыкновенно называют
то условие, роль которого в
рассматриваемом случае наиболее заметна на
поверхностный взгляд или на необходимости
которого для возникновения следствия мы
имеем основание в данный момент
настаивать. Значение этого последнего
соображения настолько велико, что оно
заставляет нас иногда давать название причины
даже одному из отрицательных условий.
Мы говорим, например, что армия была
застигнута врасплох потому, что «часовой
ушел со своего поста». Но ведь не
отсутствие часового создало неприятеля; не оно
сделало то, что солдаты в момент
нападения спали; как же оно могло быть
причиной того, что солдаты были застигнуты
врасплох? Действительное значение этого
выражения сводится к тому, что
указанного явления не случилось бы, если бы
часовой был при исполнении своих
обязанностей. Его отсутствие на посту
было не производящей причиной, а просто
отсутствием предупреждающей причины:
оно было равносильно несуществованию
часового. Из ничего, из простого
отрицания не может выйти никаких следствий.
Все следствия связаны — посредством
закона причинности — с некоторым рядом
положительных условий, хотя, правда,
почти всегда кроме этих условий бывают
необходимы и условия отрицательные.
Другими словами, всякий факт, всякое
имеющее начало явление неизменно возникают,
раз существует некоторая комбинация
одних положительных фактов и нет налицо
некоторых других положительных фактов.
Бесспорно, существует наклонность
(и она в достаточной степени
иллюстрируется нашим первым примером —
случаем смерти от принятия известной пищи)
связывать идею причины скорее с
ближайшим предшествующим событием, чем
с каким-либо из предшествующих
состояний или длительных фактов, которые
также могут оказаться в числе условий
данного явления. Это объясняется тем, что
такого рода «событие» не просто вообще
существует, но начинает существовать
непосредственно перед явлением, тогда как
другие условия могут существовать и до
явления в течение неопределенно долгого
времени. Указанная склонность весьма
заметна в различных логических вымыслах,
к которым обращаются даже люди науки,
лишь бы избегнуть необходимости
называть причиной нечто такое, что
существовало в течение неопределенно долгого
периода времени ранее явления. Так,
вместо того чтобы сказать, что Земля является
причиной падения тел, они приписывают
это падение некоторой силе, проявляемой
Землей, или притяжению Земли: такого
рода отвлеченные понятия можно
представлять себе мгновенно
исчерпывающимися, так что в каждый следующий
момент действие силы будет уже новым
фактом, одновременным со следствием или
лишь непосредственно ему
предшествующим. А так как привхождение
обстоятельства, дополняющего совокупность условий,
представляет собой некоторую перемену,
некоторое событие, то предыдущим всегда
и оказывается какое-нибудь
предшествующее событие, и именно то, которое стоит
в наиболее тесном отношении к
последующему. Этим можно объяснить ту иллюзию,
которая предрасполагает нас думать, что
ближайшее событие имеет больше права
считаться причиной явления, чем какое бы
то ни было из предшествующих
состояний. Но даже эта особенность —
большая близость к следствию, сравнительно
со всяким другим условием, — далеко не
является, как мы уже видели, необходимой

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
271
« юмки зрения обычного понятия о
причине; с другой стороны, оказывается, что
1ь1ждос условие, как положительное, так
и отрицательное, при случае вполне от-
iiciiicT этому понятию2.
Таким образом, говоря философски,
причина есть полная сумма
положительных и отрицательных условий явления,
шитых вместе, вся совокупность всякого
рода случайностей (contingencies), наличие
которых неизменно влечет за собой след-
ггние. Однако отрицательные условия
явления, полное перечисление которых
было бы вообще очень длинным, все могут
оыть подведены под одну рубрику — под
отсутствие предупреждающих или проти-
иодействующих причин. Пригодность этой
формулы обусловливается, главным
образом, тем фактом, что влияние всякой
причины — в смысле противодействия другой
можно почти всегда со строго научной
точностью рассматривать как простое
распространение ее собственных,
специфических следствий. Если тяжесть замедляет
диижение вверх, сообщенное
метательному снаряду, и направляет его по
параболической траектории, то в этом случае она
производит такого же рода действие и
даже (как это известно математикам) то же
самое количество действия, как и в
своем обыкновенном проявлении: когда она
заставляет падать тела, лишенные опоры.
Если щелочный раствор, примешанный к
кислоте, уничтожает ее кислотные
свойства и отнимает у нее способность
делать красными синие вещества
растительного происхождения, то это объясняется
тем, что щелочь обладает особым
свойством входить в соединение с кислотой
и давать сложное вещество, обладающее
совершенно другими качествами. Эта
присущая причинам всех родов способность
- препятствовать следствиям других
причин в силу тех же самых (в большинстве
случаев) законов, согласно которым они
производят свои собственный следствия3,
- дает нам возможность установить
общую аксиому, что все причины подлежат в
своих следствиях взаимному
противодействию одни со стороны других. Эта
аксиома, этот общий факт, в свою очередь,
позволяет нам совершенно исключить из
нашего рассмотрения анализ
отрицательных условий, позволяет ограничить
понятие «причины» совокупностью одних
положительных условий явления. При этом
будет подразумеваться одно отрицательное
условие — одинаковое во всех случаях: а
именно, отсутствие противодействующих
причин; его достаточно для того, чтобы
вместе с суммой положительных условий
составить всю совокупность обстоятельств,
от которых зависит данное явление.
§4. Как мы видели, в обыденной речи
одни из положительных условий
называют «причинами» охотнее и чаще, чем
другие, к которым, при обыкновенных
обстоятельствах, этого названия не прилагают.
В большинстве случаев причинной связи
обычно проводят различие между тем, что
оказывает действие, и тем, что
подвергается этому действию, — между элементами
активным и пассивным. И хотя все
согласятся с тем, что оба эти элемента
составляют условия явления, тем не менее сочтут
нелепостью называть «причиной»
пассивный элемент, так как это название
считают приуроченным к элементу
активному. Однако при ближайшем исследовании
это различие исчезает или, скорее,
оказывается чисто словесным. Оно
обусловливается просто случайными
особенностями речи: а именно, тем, что в формулу
следствия обычно входит и тот предмет,
о котором говорится, что он подвергается
воздействию, и который рассматривается
как та арена, на которой проявляет
себя следствие. Таким образом, если бы мы
и на этот предмет указали как на часть
причины, возникла бы кажущаяся
несообразность, так как показалось бы, что
предмет играет роль причины по отношению
к самому себе. В примере падающих тел,
к которому мы уже обращались, вопрос
был поставлен таким образом: какая
причина заставляет камень падать? Если бы
теперь в ответ на такой вопрос мы
сказали: «сам камень», то выражение это стояло
бы в кажущемся противоречии со
значением слова «причина». Таким образом,
камень рассматривается как пассивный эле-

272
Книга III. Индукция
мент, а Земля (или, согласно с обычной,
совершенно нефилософской
терминологией, некоторое скрытое качество Земли)
представляется в виде активного начала,
или причины. Однако это — совсем не
основное различие, как видно из того, что
вполне возможно представить себе, будто
камень сам является причиной своего
собственного падения, если только взять
выражение, исключающее чисто словесную
несообразность. Можно сказать, что
«камень движется к Земле в силу свойств
вещества, из которого он состоит»; согласно
такому взгляду на явление, вполне
можно назвать активным началом сам камень.
Между тем, для того чтобы сохранить
установившееся учение о недеятельности
материи, люди обыкновенно предпочитают
и здесь приписывать следствие какому-то
скрытому качеству и говорить, что
причиной этого явления служит не сам камень,
а вес или тяготение камня.
Те, кто ратовал за радикальное
различие между активным и пассивным
элементами, понимали вообще под
«активным элементом» то, что причиняет то или
другое состояние или перемену в каком-
либо из состояний чего-то другого, что
тогда получало название «пассивного
элемента». Но немногих размышлений
достаточно для того, чтобы выяснить себе, что
присваиваемое нами себе право говорить
о явлениях как о состояниях различных
предметов, причастных к этим явлениям
(этой уловкой так часто пользовались
некоторые философы, и особенно Броун, для
кажущегося объяснения явлений), есть
просто своего рода логическая фикция.
Фикция эта бывает иногда полезна, как один
из возможных способов выражения; но ее
никогда нельзя принять за научную
истину. Даже те признаки предмета, которые,
по-видимому, всего удобнее было бы
назвать состояниями самого предмета: его
ощутимые качества, цвет, твердость,
внешняя форма и т. п., в действительности (как
это всего лучше выяснено самим Броуном)
суть явления причинной связи, где
вещество явно служит активным элементом или
производящей причиной, а роль
пассивного элемента достается на долю наших
собственных органов и органов других
чувствующих существ4. И все, что мы
называем «состояниями» предметов, суть всегда
последовательности, в которые эти
предметы входят, вообще говоря, в качестве
предыдущих членов или причин; и вещи
никогда не проявляют большей
активности, чем в тех явлениях, при которых они,
как говорится, подвергаются воздействию.
Так, в примере падающего на Землю
камня он является, согласно теории тяготения,
в такой же степени активным элементом,
как и Земля, так как не только Земля
притягивает камень, но и сама притягивается
им. Точно так же и при всяком ощущении,
возникающем в наших органах чувств,
законы телесной организации и даже
законы умственной жизни имеют столь же
непосредственное влияние на следствие, как
и те законы, которым подчиняется
ощущаемый внешний предмет. Хотя мы
называем, далее, синильную кислоту
активным элементом в смерти того или другого
лица, однако и вся совокупность
жизненных и органических свойств «пассивного»
элемента имеет столь же активное, как и
яд, значение в цепи следствий, влекущих
столь быстрый конец его чувственному
существованию. В процессе воспитания
учителя можно назвать активным элементом,
а ученика — лишь материалом,
подвергающимся воздействию со стороны первого;
однако на самом деле весь прежний строй
ума ученика является по отношению к
усилиям учителя или способствующим, или
противодействующим агентом. В процессе
зрения активное значение имеет не один
свет, а свет в связи с активными
свойствами не только глаза и мозга, но и
видимого предмета. Таким образом, различие
между активным и пассивным элементами
есть различие чисто словесное: пассивные
элементы всегда бывают в то же время и
активными, и в значительной части всех
естественных явлений они настолько
активны, что сильно противодействуют
влияющим на них причинам. И даже тогда,
когда этого не бывает, они в такой же
степени, как и любое из других условий,
способствуют произведению следствия, для
которого эти элементы, с обыденной точ-

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
273
км прения, служат только ареной. Все
положительные условия явления одинаково
представляют собой действующие начала;
1нч* они одинаково активны, и раз
причини должна быть указана полностью, то не
может быть разумного основания для
исключения какого бы то ни было из этих
условий — кроме тех, которые уже
подразумеваются в словах, входящих в формулу
следствия. Но даже если мы включим и
пи последние условия, то и тогда может
получиться разве только словесная
несообразность.
§ 5. Один случай причинной связи
требует особого внимания, так как он
отличается своеобразным характером и
представляет большую степень сложности, чем
обыкновенные случаи. Л именно, часто
следствие или одно из следствий той или
другой причины заключается не в том, что
она сама собой производит известное
явление, а в том, что она подготавливает что-
либо другое для произведения этого
явления. Другими словами, в некоторых
случаях причинной связи следствие
заключается в том, что предмету сообщается
некоторое свойство. Когда сера, древесный
уголь и селитра соединены вместе в из-
нсстных отношениях и известным обра-
:юм, то следствием является не взрыв, а то,
что смесь приобретает свойство, в силу
которого она при известных
обстоятельствах произведет взрыв. Точно так же все
гс естественные и искусственные деятели,
которые воспитывают человеческое тело
или дух, имеют своим главным следствием
не то, что они непосредственно
заставляют тело или дух совершать что-либо: они
только наделяют тело или дух известными
свойствами. Иначе говоря, деятели эти
дают уверенность в том, что при известных
обстоятельствах будут иметь место
известные явления в самих ли теле или духе или
и виде следствий их деятельности.
Физиологические факторы часто имеют главным
своим следствием предрасположение
человека к тому или иному образу действия.
Иозьмем еще более простой пример.
Окрашивание стены в белую краску не только
приводит к ощущению белизны у тех, кто
в момент окрашивания видит эту стену,
но и сообщает стене постоянное свойство
давать такого рода ощущение. Таким
образом, по отношению к этому ощущению
окрашивание есть условие условия: это —
условие того, что стена будет производить
ощущение белого. Стена, может быть,
была окрашена несколько лет тому назад;
но она приобрела такое свойство,
которое сохранилось до сих пор и сохранится
и впредь: предшествующее условие,
необходимое для того, чтобы дать стене
возможность сделаться, в свою очередь,
условием ощущения белого цвета, было
выполнено раз и навсегда. В подобных случаях,
т. е. где непосредственным следствием
является свойство предмета, никто не
считает теперь это свойство какой-то
субстанциальной сущностью, «присущей»
предмету; это свойство можно назвать
«подготовкой предмета к произведению
известного следствия»... Составные части пороха
приведены в состояние, готовое для
взрыва, который и произойдет, как скоро
явятся другие необходимые для него условия.
В данном случае это состояние
подготовленности заключается в известном
размещении частиц пороха друг относительно
друга. В примере со стеной оно
заключается в новом размещении относительно
друг друга двух вещей: стены и краски.
Что касается воспитательных воздействий
на человеческий дух, то сведение
получающегося в результате состояния к
размещению есть не более как
предположение, так как, даже с точки зрения
материалистической гипотезы, еще не доказано,
что большая легкость, с какой мозг
складывает ряд цифр после долгого
упражнения в вычислениях, есть результат
прочно установившегося нового расположения
некоторых из его материальных частиц.
Мы должны поэтому довольствоваться тем,
что знаем, т. е. должны включить в число
следствий, вызываемых причинами,
также и сообщаемые этими причинами
предметам способности быть причинами
других следствий. Такая способность не есть
нечто реальное, что существует в
предметах: это — лишь название для нашей
уверенности в том, что предметы эти будут

274
Книга III. Индукция
действовать некоторым особенным
образом всякий раз, как явятся известные
новые обстоятельства, Мы можем придать
этой нашей уверенности в будущих
явлениях фикцию объективного
существования, называя ее состоянием предмета.
Но если это состояние есть не
размещение частиц, как в случае пороха, то оно
не выражает собой ничего фактически
существующего: это — только возможный
при случае будущий факт, который мы под
другим названием относим к настоящему.
Можно подумать, что эта форма
причинной связи должна заставить нас
допустить исключение из того правила,
согласно которому условия явления (т. е. те
из предшествующих ему обстоятельств,
которые необходимы для того, чтобы
вызвать явление к существованию) должны
находиться в числе фактов,
непосредственно (а не отдаленно) предшествующих
началу явления. Однако то, что мы сейчас
установили, представляет собой не
поправку к этому правилу, а лишь объяснение
его: при перечислении условий,
необходимых для возникновения того или
другого явления, всегда должно
подразумеваться наличие предметов, обладающих
требующимися свойствами. А так как к числу
условий взрыва относится наличие
одного из тех предметов, которые называют
«взрывчатыми», то и это условие должно
непосредственно предшествовать взрыву.
Но предшествовала непосредственно
взрыву не та причина, которая произвела взрыв,
а та, вследствие которой предмет получил
свойство взрывчатости. Условия же самого
взрыва были все в наличии
непосредственно перед тем, как он произошел; а потому
общий закон и здесь остается во всей
своей силе.
§6. Теперь остается обратить внимание
на одно различие, имеющее
первостепенное значение как для выяснения понятия
о причине, так и для устранения весьма
основательного с виду возражения,
которое часто приводили против
защищаемого нами воззрения на этот вопрос.
А именно, когда мы определяем
причину того или другого явления (в том
единственном смысле, в каком имеет дело с
причинами настоящее исследование) как
«предыдущее, за которым это явление
неизменно следует», то такое выражение у нас не
совсем равнозначно с выражением
«предыдущее, за которым это явление неизменно
следовало в нашем прошлом опыте».
Последняя формула действительно
подлежала бы весьма основательному возражению
д-ра Рида: согласно ей, ночь надо было бы
признать причиной дня, а день —
причиной ночи, так как эти явления неизменно
следовали друг за другом с самого начала
мира. Но с точки зрения нашего
понимания слова «причина» необходимо, чтобы
мы были уверены не только в том, что
за предыдущим всегда следовало
последующее, но и в том, что оно всегда будет
следовать за ним, пока будет
существовать современный строй вещей5. А этого
нельзя сказать относительно дня и ночи.
Мы уверены в том, что за ночью будет
следовать день не при всех вообразимых
обстоятельствах, а лишь до тех пор,
пока солнце будет восходить над
горизонтом. Если бы солнце перестало восходить,
что, насколько мы знаем, вполне
совместимо с общими законами материи, то
настала бы или могла бы настать вечная ночь.
С другой стороны, если солнце
находится над горизонтом, если его свет не угас
и если между ним и нами нет
непрозрачного тела, то мы твердо уверены в том, что
за таким сочетанием «предыдущих»
обстоятельств «последующим» будет день, если
только не произойдет какой-либо
перемены в свойствах материи; мы уверены,
далее, в том, что, если бы такое
сочетание предыдущих могло в будущем
продолжаться неопределенно долгое время или
всегда существовало бы в прошедшем, то
все это время был бы день — совершенно
независимо от ночи, как
предшествующего условия. Потому-то мы и не
называем ночь ни причиной, ни даже условием
дня. Существование Солнца (или какого бы
то ни было другого подобного
светящегося тела) и отсутствие непрозрачной
среды на прямой линии6 между этим телом
и той частью Земли, где находимся мы, -
вот единственные условия дня; и причи-

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
275
ил ать просто соединение их одних, без
при вхождения какого-либо другого
обстоятельства. На это именно и указывают пи-
спел и, говоря, что в понятие о причине
мходит идея необходимости, и если есть
клкой-либо общепризнанный смысл у
термина «необходимость», так это смысл
безусловности. Что необходимо, что должно
Оыть, то просто будет во всяком случае,
т. с. какие бы мы ни делали
предположении относительно других вещей. Последо-
иательность дня и ночи, очевидно, не
является «необходимой» в этом смысле: она
обусловливается наличием других
предыдущих. Все, после чего то или другое
последующее произойдет лишь тогда, когда
будет налицо еще какое-либо третье
обстоятельство, — все это не есть причина,
хотя бы не встречалось ни одного случая,
и котором данное явление имело бы место
без этого третьего обстоятельства.
Таким образом, неизменная
последовательность не есть еще причинная связь,
раз эта последовательность, оставаясь
неизменной, не является в то же время
безусловной. Есть такие последовательности,
которые столь же единообразны в
прошлом опыте, как и всякие другие, но
которые мы считаем за соединения не
причинные, а в некотором роде случайные.
Такова для точного мыслителя
последовательность дня и ночи. Одно из этих явлений
могло существовать в течение какого
угодно периода времени, и все же другое могло
не следовать за первым, так как это
другое явление наступает только в том случае,
если существуют некоторые другие
предыдущие, но зато наступает во всех тех
случаях, где эти предыдущие имеются налицо.
Никто, вероятно, никогда не называл ночь
причиной дня, и люди, по-видимому, скоро
пришли к весьма очевидному обобщению,
что то, что мы называем «днем»,
обусловлено присутствием светящегося в
достаточной степени тела, независимо от того,
предшествовала ли этому темнота или нет.
Поэтому причину явления можно
определить как «такое предыдущее или такое
стечение предыдущих, за которым данное
явление неизменно и безусловно следует».
Или, если принять то удобное изменение
смысла слова «причина», которое
ограничивает его значение совокупностью
положительных условий и исключает условия
отрицательные, то вместо «безусловно» мы
должны будем сказать: «зависит исключительно
лишь от отрицательных условий».
Может показаться, однако, что (так как
последовательность дня и ночи неизменна
в нашем опыте) мы имеем здесь такое же
основание, какое опыт может дать по
отношению к любому другому случаю, считать
эти два явления за причину и следствие.
Могут сказать, что утверждать, будто здесь
необходимо нечто большее, — требовать
уверенности в том, что данная
последовательность безусловна или, другими
словами, что она остается неизменной при
всяких изменениях в обстоятельствах, —
значит признавать в причинной связи
некоторый элемент уверенности, не
вытекающей из опыта. На это я отвечаю, что сам
опыт учит нас считать одно
единообразие последовательности условным, а
другое — безусловным. Когда мы заключаем,
что последовательность дня и ночи есть
последовательность производная, что она
зависит от чего-то другого, — мы
основываемся на опыте. Очевидность опыта
убеждает нас в том, что день мог бы
существовать, и не имея после себя ночи, и что
ночь могла бы существовать, не имея
после себя дня. Говорить, будто такая
уверенность «не порождается одним нашим
наблюдением последовательности»7, значит
забывать, что (когда небо ясно) мы
дважды в течение каждых двадцати четырех
часов имеем experimentum cruets,
доказывающий, что причиной дня служит солнце.
У нас есть опытное знание о солнце,
дающее нам право на основании опыта
заключить, что, если бы солнце всегда было над
горизонтом, то постоянно был бы день,
хотя не было бы ночи, и что, напротив,
если бы солнце всегда было ниже горизонта,
была бы ночь, хотя не было бы дня. Таким
образом, мы из опыта знаем, что
последовательность ночи и дня не безусловна.
Прибавлю к этому, что такое предыдущее,
которое является лишь условно
неизменным, не есть неизменное предыдущее.
Действительно, хотя бы в опыте данный факт

276
Книга III. Индукция
всегда имел после себя какой-либо другой,
однако (если остальной наш опыт
показывает нам, что первый факт не всегда мог бы
иметь после себя второй, или если сам
опыт таков, что позволяет нам
сомневаться в том, верно ли известные нам случаи
представляют собой все возможные) мы
не могли бы признать за причину
предыдущее, хотя бы оно и оказывалось до сих
пор неизменным. Но почему это так?
Потому что мы не уверены в том, что оно
действительно есть неизменное предыдущее.
Такие случаи последовательности, как
последовательность дня и ночи, не только
не противоречат учению, сводящему
причинную связь к неизменной
последовательности, но даже необходимо
подразумеваются этим учением. Очевидно, что из
ограниченного числа безусловных
последовательностей вытекает гораздо большее
число последовательностей условных; ибо
раз даны те или другие причины, т. е. такие
предыдущие, за которыми безусловно
следуют известные последующие, то уже одно
сосуществование этих причин даст начало
неограниченному числу новых
единообразий. Раз сосуществуют две причины, будут
сосуществовать и следствия этих причин;
раз одновременно существует много
причин, они (в силу того что мы впоследствии
назовем «смешением их законов») дадут
начало новым следствиям, и эти следствия
будут сопровождать друг друга или
следовать друг за другом в каком-либо
особом порядке, который, однако, останется
неизменным лишь до тех пор, пока
будет продолжаться совместное
существование причин, но не далее. Движение Земли
вокруг Солнца по данной орбите
представляет из себя ряд перемен, которые следуют
друг за другом, как предыдущие и
последующие, и будут продолжать следовать таким
образом, пока притяжение Солнца и сила,
с какой Земля стремится чрез
пространство вперед по прямой линии, будут
существовать в тех же самых количествах, как
и в настоящее время. Но если одна из этих
причин изменится, прекратится и эта
особая последовательность движений Земли.
Поэтому, хотя ряд движений Земли
представляет собой последовательность,
неизменную в пределах человеческого опыта,
однако он не связан причинной связью,
так как последовательность в нем — не
безусловная.
Это различие между такими
отношениями последовательности, которые,
насколько нам известно, безусловны, и
теми отношениями (как последовательности,
так и сосуществования), которые,
подобно движениям Земли или
последовательности между днем и ночью, зависят от
существования или сосуществования других
предшествующих фактов, — соответствует
основному делению области науки
(указанному д-ром Юэлем и другими
писателями), делению на исследование того, что
носит у этих авторов название «законов
явлений», и на исследование причин.
Такая терминология, по моему мнению,
несостоятельна с философской точки зрения,
так как и установление причин — какие
только можно устанавливать
человеческими способностями, т. е. такие, которые
сами суть явления, — есть просто
установление других и более общих «законов
явлений». Я замечу также здесь, что д-р Юэль
и в некоторой степени даже сэр Джон
Гершель, по-видимому, ошибочно поняли
мысль тех писателей, которые, подобно
Конту, ограничивают область научного
исследования «законами явлений» и говорят
об изыскании причин как о деле пустом
и бесплодном. Недоступными для нас Конт
признает «причины деятельные».
Исследование же «физических» причин, в
противоположность «деятельным» (а в такое
исследование входит изучение всех
действующих в природе сил, поскольку они.
доступны наблюдению) играет такую же
важную роль в понимании науки у Конта,
как и д-ра Юэля. Возражение Конта
против слова «причина» есть просто вопрос
номенклатуры, в решении которого как
такового я считаю Конта совершенно
неправым. М-р Бэли8 справедливо заметил, что
«кто, подобно Конту, высказывается против
обозначения словом „причина" событий,
высказывается без всякого основания
против простого, но в высшей степени
удобного обобщения, против весьма
полезного общего имени, употребление которого

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
277
не подразумевает (по крайней мере,
необходимо) никакой в частности теории».
К :лому можно прибавить, что, отвергая
такой способ выражения, Конт оставляет
себя без всякого термина для
обозначении различия, которое, как бы
неправильно оно не было выражено, не только
имеет реальное значение, но составляет одно
ни основных различий в науке.
Действительно, только на нем, как мы увидим
впоследствии, основывается возможность
построить строгое правило индукции. А так
как все, что остается без названия, легко
забывается, то это положение Конта не
принадлежит к числу тех многочисленных
благодеяний, которыми философия индукции
обязана его высоким дарованиям.
§ 7. Всегда ли причина стоит к следствию
н отношении предыдущего к
последующему? Не говорим ли мы часто о двух одно-
нременных фактах как о причине и
следствии, когда называем, например, огонь
причиной тепла, солнце и влагу —
причиной растительной жизни и т. п.? Так как
пет необходимости, чтобы причина
исчезала, как только она произвела свое
следствие, то она весьма часто существует
одновременно со следствием, и по
некоторым признакам и кое-каким
общепризнанным выражениям можно, по-видимому,
заключить, что причины не только могут, но
даже должны быть одновременны со
своими следствиями. Положение cessante causa
cassât et effectus («с прекращением
причины прекращается и следствие») было
догматом у схоластиков: необходимость
продолжения существования причины для
продолжения следствия была, по-видимому,
некогда общепринятым учением.
Многочисленные попытки Кеплера объяснить
движение небесных тел на основании
механических принципов оказывались
безрезультатными именно вследствие того, что
он постоянно делал предположение, что
фактор, который привел эти тела в
движение, должен продолжать свое действие,
чтобы поддержать однажды
произведенное им движение. Однако во все
времена было известно много примеров
следствий, продолжавших существовать долго
после того, как их причины уже
исчезли. Солнечный удар вызывает у человека
воспаление мозга: прекратится ли это
воспаление, если этого человека перенесут
в тень? Или, положим, человека пронзил
меч: должен ли меч оставаться в теле для
того, чтобы человек продолжал быть
мертвым? Раз сделанный сошник остается
сошником и тогда, когда накаливание и
ковка уже прекращены, и даже тогда, когда
уже отправился к праотцам тот, кто
подвергал этот сошник накаливанию и ковке.
С другой стороны, давление, поднимающее
ртуть в лишенной воздуха трубке, должно
продолжать свое действие для того,
чтобы ртуть в ней не упала. Это объясняется,
могут ответить, следующим фактом: ртуть
до ее уровня в сосуде опустила бы другая
сила, действующая без перерыва, — сила
тяжести, если бы она не уравновешивалась
некоторой, тоже постоянной, силой.
Напротив, тугая повязка причиняет боль,
которая иногда прекращается, как скоро
повязка удалена. Свет, который солнце
разливает по земле, исчезает с заходом солнца.
Таким образом, здесь надо провести
некоторое различие. Иногда условия,
необходимые для возникновения явления,
оказываются необходимыми также и для его
продолжения. Однако чаще бывает, что для
продолжения явления не требуется
никаких других условий, кроме отрицательных:
по большей части, раз та или другая вещь
возникла или произошла, она продолжает
оставаться той же, пока что-либо не
изменит или не уничтожит ее, и лишь
некоторые вещи требуют постоянного
присутствия тех факторов, которые произвели их
первоначально. Но и такие вещи или
события можно, если угодно, считать за
мгновенные явления, в каждый момент
возобновляемые той причиной, которая
произвела их впервые. Так, например, освещение
всякой данной точки пространства всегда
рассматривали как мгновенный факт,
постоянно прекращающийся и вновь
возникающий, пока есть налицо необходимые
для него условия. Если мы примем такую
точку зрения, то мы избегнем
необходимости допускать, что для продолжения
следствия всегда требуется продолжение при-

278
Книга III. Индукция
чины. Тогда мы будем вправе сказать, что
продолжение причины требуется не для
продолжения, а или для повторения
следствия, или же для противодействия какой-
либо силе, стремящейся его уничтожить.
Такой способ выражения, может быть,
удобен; но все-таки это только способ
выражения: остается факт, что в некоторых
случаях (хотя таких меньшинство) для
продолжения следствия необходимо продолжение
произведших его условий.
Что касается дальнейшего вопроса —
о том, строго ли необходимо, чтобы
причина или совокупность условий, хотя бы
на самое короткое мгновение,
предшествовала следствию (вопрос этот был поднят
и с большим искусством разобран
Джоном Гершелем в цитированном нами выше
опыте, Essays, р. 206-208), то исследование
этого вопроса не имеет значения для
нашей теперешней цели. Есть, конечно, такие
случаи, где следствие наступает
непосредственно вслед за причиной — без всякого
уловимого для человеческих способностей
промежутка времени; да и тогда, когда
такой промежуток существует, мы не можем
сказать, сколькими посредствующими,
неуловимыми для нас звеньями он, может
быть, в действительности наполнен.
Однако, если даже допустить, что следствие
может возникать одновременно со своей
причиной, то и такое предположение в
действительности ни в чем не подрывает
нашего взгляда на причинную связь.
Должны ли необходимо причина и следствие
следовать друг за другом, или же нет, — все
равно: начало явления предполагает уже
существующей его причину, и причинная
связь представляет собой закон
последовательности явлений. И если мы признаем
эти положения, то мы получим
возможность (хотя я не вижу в этом
необходимости) отказаться от употребления слов
«предыдущее» и «последующее» в
приложении к причине и следствию. Я не нахожу
никакого неудобства в определении
причины как «такой совокупности явлений,
при наличии которой неизменно
начинается или возникает какое-либо новое
явление». Вопрос о том, совпадает ли следствие
по времени с последним из своих
условий или же оно непосредственно следует
за ним, не имеет существенного значения.
Следствие, во всяком случае, не
предшествует этому условию, и когда мы
затрудняемся решить, какое из двух
одновременно существующих явлений есть причина
и какое — следствие, то мы с полным
правом считаем этот вопрос решенным, если
можем установить, которое из них
предшествовало другому.
§ 8. То и дело оказывается, что
несколько различных явлений, совершенно друг
от друга не зависящих и друг друга не
обусловливающих, все зависят, как говорится,
от одного и того же деятеля. Другими
словами, оказывается, что одно и то же
явление имеет несколько совершенно
разнородных следствий, которые, однако,
происходят одновременно друг с другом
(разумеется, только в том случае, если есть
налицо и все другие условия, необходимые
для возникновения каждого из этих
следствий). Так, Солнце служит одним из
условий небесных движений, но оно же
производит и дневной свет и теплоту. Земля
обусловливает падение тяжелых тел, и она же,
в качестве большого магнита, служит
причиной явлений, наблюдаемых в магнитной
стрелке. Кристалл свинцового блеска
служит причиной ощущений твердости, веса,
кубической формы, серого цвета и
многих других явлений, которые не стоят, по-
видимому, ни в какой зависимости друг
от друга. В такого рода случаях особенно
пригодна терминология «свойств» и
«способностей». Когда за одним и тем же
явлением следует (в зависимости от
присутствия других условий или независимо
от таковых) несколько различных,
несходных друг с другом следствий, то
обыкновенно говорят, что каждое отдельное
следствие производится особым свойством
причины. Так, мы отличаем притягивательное,
или обусловливающее тяготение, свойство
Земли от ее магнитных свойств; притяги-
вательные, светоносные и тепловые
свойства Солнца; цвет, форму, вес и твердость
кристалла и т.д. Все это — просто особые
способы выражения: они ничего не
объясняют и ничего не прибавляют к нашему

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
279
m л иию о предмете; но как отвлеченные
имена, означающие связь между
различными следствиями и производящим их
предметом, они служат весьма могущественным
орудием для сокращения и
обусловливаемого этим ускорения в процессе мышления.
Такого рода соображения ведут нас к
понятию, имеющему, как мы увидим,
большое значение: к понятию о «постоянной
причине», или первоначальном (original)
естественном деятеле. В природе
существует известное число первоначальных
причин, которые были налицо с самого
начали существования человеческой расы и
неопределенно долгий (вероятно, огромный)
период времени до этого. Такими
постоянными причинами являются Солнце, Земля
н планеты — с их различными составными
частями: воздухом, водой и другими
(простыми и сложными) веществами, из
которых состоит внешняя природа. Эти
причины существовали, и зависящие от них
следствия имели место (как скоро оказывались
другие условия для их обнаружения) с
самого начала нашего опыта. Но мы не
можем дать никакого объяснения
происхождению самих постоянных причин.
Почему первоначально существовали
именно эти, а не другие естественные деятели,
почему они смешаны именно в таких
отношениях и распределены в пространстве
таким-то и таким образом, — на все
такие вопросы мы не можем ничего
ответить. Даже более, мы не можем открыть
никакой правильности в самом их
распределении, не можем привести его ни к
какому единообразию, ни к какому закону.
У нас нет средств, при помощи которых,
па основании распределения этих причин
или деятелей в какой-либо одной части
пространства, можно было бы построить
предположение о том, имеет ли силу
подобное же распределение их и в другой
сто части. Поэтому сосуществование
первичных (primeval) причин является в
наших глазах чисто случайным сочетанием,
и мы не причисляем к случаям причинной
связи, или законам природы, все те
сосуществования между следствиями
нескольких подобных причин, которые, оставаясь
неизменными все время, пока эти
причины сосуществуют, должны прекратиться
одновременно с окончанием этого
сосуществования. Мы можем рассчитывать найти
эти последовательности и
сосуществования только там, где (как мы знаем на
основании прямой очевидности) естественные
деятели, от свойств которых они в
конце концов зависят, распределены
соответствующим образом. Такими постоянными
причинами не всегда бывают предметы;
иногда это — события, т. е. собственно
некоторые периодические циклы событий,
так как только в этой форме события
могут обладать свойством постоянства. Так,
например, не только сама Земля есть
постоянная причина, но такой же причиной
является и вращение Земли вокруг своей
оси, с очень древнего периода жизни
мира обусловливающее (при помощи других
необходимых для этого обстоятельств)
последовательность дня и ночи, отлив и
прилив моря и многие другие следствия: мы
не в состоянии указать (разве только
предположительно) никакой причины для
самого вращения Земли, а потому его надо
отнести к. числу первичных причин.
Однако тайну для нас составляет лишь
происхождение вращения: а раз оно началось, его
продолжение уже объясняется первым
законом движения (законом постоянства
однажды сообщенного прямолинейного
движения), в связи с фактом тяготения частиц
Земли друг к другу.
Все без исключения явления,
имевшие начало, — т. е. вообще все явления, за
исключением первичных причин, — суть
либо непосредственные, либо отдаленные
следствия этих первичных причин или тех
или других их сочетаний. В известной нам
Вселенной всякая имевшая начало вещь,
всякое событие связаны — посредством
того или другого единообразия, той или
другой неизменной последовательности —
с одним или более явлениями, им
предшествовавшими. Поэтому всякая такая вещь
или событие будут вновь возникать всякий
раз, как вновь будут налицо эти явления
(если только, конечно, наряду с ними не
будет какого-либо другого явления,
имеющего характер противодействующей
причины). Эти предыдущие явления, в свою

280
Книга III. Индукция
очередь, были связаны подобным же
образом с другими, предшествовавшими им
явлениями и т. д., и т. д. — и в
конечном достижимом для нас результате мы
всегда приходим или к свойствам какой-
либо одной первичной причины, или же
к соединению нескольких таких причин.
Следовательно, все явления суть
необходимые, или, другими словами, безусловные,
последствия какого-либо прежнего
сочетания постоянных причин.
Мы уверены в том, что в любое
мгновение состояние всей Вселенной является
следствием ее состояния в
предшествующее мгновение; а потому, если бы кто знал
все факторы, существующее в настоящий
момент, их размещение в пространстве и
все их свойства, т. е., другими словами,
законы их деятельности, то он мог бы
предсказать всю последующую историю
Вселенной, — по крайней мере, если
предположить, что не появится ни одного нового
стремления в силе, способной управлять
миром9. И если бы когда-нибудь могло
повториться какое-либо отдельное
состояние всей Вселенной, вернулись бы также
и все последующие ее состояния, так что
вся история должна была бы
периодически повторяться, подобно многозначной
периодической дроби —
Iam redit et virgo, redeunt Saturnia régna...
Alter erit turn Tiphus, et altéra quae vehat Argo
Delectos heroas; erunt quoque altéra bella,
Atque iterum ad Trojam magnus mittetur Achilles10.
Но хотя на самом деле вещи и не
вращаются по этому вечному кругу, тем не
менее весь ряд событий в прошлой и
будущей истории Вселенной, по самой
сущности своей, допускает построение a priori —
если предположить лицо, знакомое с
первоначальным распределением всех
естественных деятелей и со всей
совокупностью их свойств, т. е. с законами
последовательности между ними и их следствиями.
Не надо только упускать из виду, что,
если бы даже кто-либо и обладал всеми
этими данными, то для действительного
выполнения задачи ему пришлось бы
проявить такие способности комбинирования
и вычисления, которые далеко
превосходят человеческие силы.
§ 9. Так как все, что происходит во
Вселенной, определяется законами
причинной связи и сочетаниями, или
распределениями (collocations), первоначальных
причин, то отсюда следует, что наблюдаемые
сосуществования между следствиями
причин сами не могут быть подчинены
никаким законам, отличным от законов
причинной связи. Среди следствий причин
существуют единообразия как
сосуществования, так и последовательности; но эти
единообразия во всех случаях должны быть
просто результатом либо тождественности,
либо сосуществования причин,
вызывающих эти следствия: если бы не
существовали одновременно их причины, то не
могли бы существовать одновременно и эти
следствия. Но так как эти причины суть
также следствия предшествующих причин,
а последние — следствия третьего ряда
причин и т. д., пока мы не дойдем таким
образом до причин первичных, то
отсюда следует, что (исключая такие следствия,
которые непосредственно или отдаленно
указывают на одну и ту же причину)
сосуществования явлений могут быть
всеобщими только в том случае, если
можно свести ко всеобщему закону
сосуществования те первичные причины, к
которым в конце концов приведут данные
следствия. Но это, как мы видели,
невозможно. Таким образом, между следствиями
различных причин не существует
первоначальных и независимых, другими словами,
безусловных единообразий
сосуществования; и если эти следствия существуют
одновременно друг с другом, то лишь
потому, что случайно сосуществовали их
причины. Единственные независимые и
безусловные сосуществования, которые
достаточно неизменны для того, чтобы иметь
право называться законами, имеют место
между различными и взаимно
независимыми следствиями одной и той же
причины, иными словами — между различными
свойствами одного и того же
естественного деятеля. Этот отдел законов
природы под названием «отличительных свойств

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
281
разрядов»п мы разберем в одной из
следующих частей настоящей Книги.
§ 10. Со времени первого издания
настоящего сочинения естественные науки
сделали большой шаг вперед в смысле
обобщения, благодаря учению, известному под
названием «учения о сохранении или
постоянстве силы». Это величественная
теория, построение и разработка которой
составляли в течение некоторого времени
главный труд наиболее систематических
умов среди исследователей природы,
состоит из двух частей: одна устанавливает
факт, другая содержит в себе в
значительной степени элемент гипотезы.
Начнем с первой части.
Многочисленные явления — как естественные, так
и искусственно производимые —
доказывают, что факторы, считавшиеся ранее
отдельными и независимыми источниками
силы: теплота, элекгричество, химическое
действие, нервная и мускульная
деятельность, «момент» движущихся тел — могут
превращаться друг в друга, причем каждое
определенное количество одного
замещается также определенным и постоянным
количеством другого. Давно уже было
известно, что эти несходные между собой
явления обладают способностью при
известных условиях производить друг друга,
и новая теория только точнее определила,
в чем именно состоит такой переход сил
одной в другую. Один род явлений весь
или частью исчезает и заменяется
явлениями какого-либо другого рода; причем
существует эквивалентность в количестве
между исчезнувшими явлениями и
явлениями вновь возникшими, так что, если
обернуть процесс и возвратиться к
прежде действовавшей силе, то вновь
получится то же самое количество ее, какое
ранее исчезало, — ни больше, ни меньше.
Так, если то количество теплоты, которое
нужно для того, чтобы повысить
температуру одного фунта воды на один градус,
израсходовать, положим, на расширение
пара, то оно подымет тяжесть в 772
фунта на высоту одного фута (или же тяжесть
в один фунт на высоту 772 футов), и как
раз такое же количество теплоты можно
известным способом получить вновь,
расходуя именно это количество
механического движения.
Установление этого широкого закона
повело к изменению в том способе
выражения, каким обычно пользовался
ученый мир, говоря о так называемых
«силах природы». Пока не было
установлено такого рода соотношения между
совершенно несходными друг с другом
явлениями, их несходство заставляло относить
их к стольким же отдельным причинам.
Когда же оказалось, что эти явления
обратимы друг в друга без всякой потери, то
о всех них стали говорить как о
результатах одной и той же силы, только
проявляющей себя различными способами. Сила
эта (говорят теперь) может производить
лишь ограниченное и определенное
количество действия, но всегда производит это
определенное действие; и производит его,
в зависимости от обстоятельств, или
целиком в какой-либо одной форме, или же
делит его между несколькими формами,
но непременно так, что всегда
получается одна и та же общая сумма (если
принять во внимание таблицу установленных
опытом числовых эквивалентов). Притом
ни одно из проявлений этой силы не
может произойти иначе, как путем
исчезновения эквивалентного количества другого
ее проявления, которое, в свою очередь,
получится вновь при соответствующих
обстоятельствах, без всякой утраты в этом
количестве. Такая взаимная обратимость сил
природы по постоянным числовым
эквивалентам и составляет ту часть нового
учения, которая основывается на
неопровержимом факте.
Необходимо прибавить, однако, что
между исчезновением силы в одной форме
и появлением ее в другой может пройти
неопределенный и даже огромный
промежуток времени. Камень, брошенный вверх
в воздух с известной силой и немедленно
падающий обратно, вновь производит при
падении на землю именно то количество
механического момента, какое было
затрачено на его бросание вверх, за вычетом
небольшой части, которая пошла на
сообщение движения воздуху. Но если камень

282
Книга III. Индукция
помещен на известной высоте, то он может
не упасть на землю в течение целых лет
или даже столетий, и пока он не упал,
употребленная на его поднятие сила на время
утрачена: она выражается лишь в том, что
на языке новой теории называется
«потенциальной энергией». Погребенный в земле
каменный уголь эта теория рассматривает
как обширное вместилище силы, которая
остается в покое в течение уже многих
геологических периодов и будет
оставаться в покое до тех пор, пока уголь при
сожжении не отдаст накопленной в нем
силы в форме теплоты. Однако при этом
не предполагается, будто сила эта есть
некоторая материальная вещь, могущая
занимать место, как обычно думали о скрытой
теплоте, когда впервые было открыто это
важное явление. В данном случае имеется
в виду лишь то, что, когда каменный уголь
порождает, наконец, при сгорании
известное количество теплоты (превратимой, как
и всякая другая теплота, в механический
момент и в другие формы силы), то это
выделение теплоты есть обратное
появление силы, которая некогда извлечена была
из солнечных лучей, израсходованных
мириады веков тому назад на произведение
растительных органических тканей,
послуживших материалом для образования угля.
Перейдем теперь к более важной
части теории сохранения силы — к той,
которая представляет собой уже не
обобщение доказанных фактов, а сочетание факта
с гипотезой. В немногих словах ее можно
сформулировать таким образом:
сохранение силы есть в действительности
сохранение движения; в различных
превращениях между формами силы превращается
в действительности всегда одно движение
в другое. Для установления этих
положений необходимо принять предположение
о существовании некоторых
гипотетических движений, проявляющихся для
наших чувств лишь в виде теплоты,
электричества и проч. Все это — движения
молекулярные, невидимые для нас
колебания мельчайших частиц тела; они пре-
вратимы в движения молярные (движения
масс), а молярные движения, в свою
очередь, превратимы в движения
молекулярные. Действительно, есть некоторое
реальное, фактическое основание для такого
предположения: имеются положительные
доказательства в пользу существования
молекулярных движений в указанных
проявлениях силы. Так, например, при
химическом действии частицы отделяются друг
от друга и образуют новые сочетания,
часто при значительном, заметном для глаз
волнении массы тела. То же и
относительно теплоты, так как она расширяет тела
(т. е. заставляет их частицы двигаться друг
от друга); и если теплота достаточно
высока, то она изменяет и состояние сцепления
в теле, превращая твердые тела в жидкие,
а жидкие — в газообразные. Далее,
механические действия, производящие
теплоту: трение и столкновение тел — по самой
природе своей должны производить
сотрясение, т. е. внутреннее движение частиц,
которое в действительности и
оказывается часто настолько сильным, что
совершенно отламывает одни частицы от
других. Подобные факты считают
доказательством в пользу того вывода, что не
теплота, как ранее предполагалось, вызывает
движение частиц, а, наоборот, движение
частиц вызывает теплоту, причем
первоначальной причиной обоих явлений
служит предшествующее движение (молярное
или молекулярное: столкновение тел или
сгорание топлива), которым и
обусловлено нагревание. Такой вывод уже заключает
в себе гипотезу; но во всяком случае
предположенная причина — внутреннее
движение частиц — есть здесь vena causa. Однако
для того чтобы привести сохранение
силы к сохранению движения, необходимо
было отнести к движению и ту теплоту,
которая распространяется Солнцем через
пустое, по-видимому, пространство. А это
требовало предположения (уже сделанного
для объяснения законов света) о
существовании наполняющего пространство
тонкого эфира, который, будучи неосязаем для
нас, должен, однако, обладать тем
свойством, к которому сводится материя:
свойством сопротивления, так как волны
распространяются через эфир в силу толчка
из какой-либо данной точки. Далее, надо
было предположить (и этого предположе-

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
283
ним уже не требовалось для теории света),
•но эфир проникает в мельчайшие
промежутки всех тел. Колебательное
движение, предполагаемое в раскаленной массе
( олпца, сообщается этой массой частицам
окружающего ее эфира в промежутках
земных тел, притом сообщается с механиче-
( кой силой, достаточной для того, чтобы
принести частицы этих тел в состояние
подобного же колебания, производящего
расширение их массы и ощущение
теплоты у чувствующих существ. Все это —
гипотезы, хотя относительно законности их,
как гипотез, я вовсе не хочу выражать
никакого сомнения. Теперь можег
показаться, что из этой теории вытекает то
следствие, что силу можно (и должно)
определить как «материю в движении». Однако
такое определение будет несостоятельно,
потому что, как мы уже видели, материя
не находится непременно в
действительном движении. Нет необходимости
предполагать, будто проявляющееся
впоследствии движение действительно
совершалось в молекуле каменного угля в течение
исего времени ее пребывания в земле12;
нельзя, конечно, предполагать такого
движения и в камне, покоящемся на
высоте, на которую он был поднят. Поэтому
правильным определением «силы» должно
быть не движение, а возможность
движения, и смысл рассматриваемого нами
учения (если признать это учение
установленным) заключается не в том, что во
всякое время во Вселенной существует одно
и то же количество действительного
движения, а в том, что количество возможного
движения ограничено, что его нельзя
увеличить, но нельзя и исчерпать, и что всякое
действительное движение в природе
представляет собой позаимствование из этого
ограниченного капитала. И нет никакой
необходимости в том, чтобы весь этот
капитал когда-либо существовал в виде
действительного движения: во Вселенной
существует значительное количество
потенциального движения — в форме тяготения,
и предполагать, что все это количество
накоплено от израсходования равной суммы
действительного движения во время
какого-либо из прежних состояний
Вселенной, — это значит сильно злоупотреблять
гипотезой. То движение, которое
производится тяжестью, насколько нам
известно, происходит не на счет какого-либо
другого, молярного или молекулярного,
движения.
Теперь нам надо рассмотреть вопрос
о том, не требует ли принятие этой теории
за научную истину — за такую, которая
влечет за собой перемену в существовавших
до сих пор представлениях о наиболее
общих физических фактах, — какого-либо
видоизменения в усвоенном нами взгляде
на причинную связь как закон природы.
Мне кажется, что ни в каком подобном
видоизменении необходимости нет.
Проявления силы, которые указанная теория
рассматривает как виды движения,
представляют обособленные, отдельные
явления — все равно, отнести ли их к одной
причине или же к нескольким. Назовем ли
мы данное явление «превращением силы»
или же «произведением одной из сил», —
у него есть свой особый ряд или ряды
предыдущих, с которыми оно связано
неизменной и безусловной
последовательностью; и этот ряд или эти ряды
предыдущих служат его причиной. Отношение
теории сохранения силы к принципу
причинной связи весьма подробно и
весьма поучительно разобрано профессором
Бэном во втором томе его «Логики».
Главное практическое заключение, полученное
им относительно причинной связи,
состоит в том, что в совокупности условий,
составляющих причину явления, мы должны
различать два элемента: во-первых,
присутствие некоторой силы, во-вторых, то
или другое размещение или положение
(collocation or position) предметов,
необходимое для того, чтобы эти силы
могли подвергнуться специальному
превращению, составляющему данное явление.
Поэтому всегда можно сказать (и такое
выражение все признают правильным), что для
произведения всякого явления
необходимы как известная сила, так и известное
размещение. Закон причинной связи
сводится к утверждению, что изменение может
быть произведено только изменением же:
наряду с известным числом постоянных

284
Книга III. Индукция
предыдущих, каковыми являются
размещения, должно существовать по крайней
мере одно изменяющееся предыдущее,
каковым будет сила. Для сожжения костра
необходимы не только дрова, воздух и
искра, представляющие собой «размещения»,
но также и химическое действие между
воздухом и дровами, которое составляет
уже «силу». Для превращения зерна в муку
необходимо как известное размещение
составных частей мельницы по отношению
друг к другу и по отношению к зерну, так
и тяжесть воды и движение ветра,
которые доставляют силу. Прежде силу в этих
случаях рассматривали как свойство самих
предметов, в которых она воплощена, а
потому и казалось тавтологией говорить, что
необходимо размещение и сила: так как
требуемое размещение должно было быть
тем или другим размещением предметов,
уже обладающих способностью доставлять
силу, то при таком понимании оно
заключало в себе и «силу».
Как же надо было бы нам выразить эти
факты, если бы теория о том, что всякую
силу можно привести к тому или другому
предшествующему движению, оказалась, в
конце концов, доказанной? Мы должны
были бы сказать так: «Одним из условий
всякого явления служит какое-либо
предыдущее движение». Но при этом надо
помнить, что движение это не должно быть
непременно движением действительным.
Нет доказательств в пользу того, что
каменный уголь, доставляющий силу,
которая проявляется при сгорании, проявлял
эту силу в форме молекулярного движения
и в то время, когда он лежит в копи; он
не оказывал даже давления13. Покоящийся
на высоте камень оказывает, правда,
давление, но эквивалентное одному только его
весу, без того прибавочного момента,
который он может приобрести при падении.
Таким образом, предыдущее в этих
случаях не есть действующая сила, и тем не
менее мы можем назвать его все же лишь
таким «свойством» предметов, вследствие
которого они могут проявить известную
силу при наличии некоторого нового
размещения их; следовательно, в размещение
и здесь все-таки входит сила. Так
называемая «накопленная сила» есть просто особое
свойство, приобретенное предметом, и та
причина, которую мы ищем, есть
известное размещение предметов, обладающих
этим особым свойством. Правда, когда мы
переходим далее к причине, от которой
данные предметы получают это свойство,
у нас привходит новое понятие,
введенное теорией сохранения силы: это данное
свойство есть само следствие, причиной
которого, согласно этой теории, служит
какое-либо прежнее, совершенно
эквивалентное с ним по количеству движение,
сообщенное частицам тела, быть может,
в какой-нибудь весьма отдаленный
период времени. Но такой случай относится
просто к одному из уже рассмотренных
нами: а именно, когда следствие причины
состоит в том, что она сообщает
предмету то или другое качество. И так
называемая накопленная, чисто потенциальная
сила есть не в большей степени реально
существующая вещь, чем это можно
сказать про всякие другие «свойства»
предметов. Выражение «потенциальная сила»
есть просто удобное описание явлений,
и нет необходимости предполагать
непрерывного существования чего-либо, кроме
отвлеченной возможности,
потенциальности. Сила, задержанная в своей
деятельности и не проявляющая себя ни в движении,
ни в давлении, не есть что-либо
действительно существующее: это — просто слово,
выражающее наше убеждение в том, что
при соответствующих обстоятельствах
известный факт будет иметь место. Мы знаем,
что, если бы тяжесть в 1 фунт упала с
Земли на Солнце, то она приобрела бы при
падении момент, равный миллионам
фунтов, и тем не менее тяжести в 1 фунт мы
приписываем действительную силу только
в количестве, равном давлению,
производимому ею в настоящее время на Земле,
и сила эта равна как раз 1 фунту. Сказать,
что в фунте существует сила миллионов
фунтов, мы можем с таким же правом,
с каким мы можем утверждать, что сила,
которая проявится при сгорании
каменного угля, есть нечто реально
существующее в угле. Углю присуще лишь известное
свойство: он приобрел способность слу-

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
285
жить предыдущим того следствия, которое
называется «сгоранием», и которое
состоит между прочим в выделении, при
известных условиях, некоторого определенного
количества теплоты.
Мы видим, таким образом, что
теория сохранения силы не ввела никакого
нового общего представления о
причинной связи. Неуничтожимость силы так же
не противоречит теории причинной связи,
как и неуничтожимость материи
(понимаем при этом под материей тот элемент
» доступном нашим чувствам мире,
который обладает сопротивлением). Эта
неуничтожимость дает нам лишь возможность
лучше прежнего понять природу и законы
некоторых последовательностей.
Однако такое лучшее понимание
позволяет нам, вместе с м-ром Бэном,
принять, в качестве одного из критериев для
отличия причинной связи от простого
сопутствования затрату или перенесение
энергии: если подлежащее объяснению
следствие или какая-либо часть его
состоит в сообщении материи движения, то
этому следствию способствовал всякий
участвующий в явлении предмет, который
утратил свое движение. В этом и заключается
истинный смысл положения, что
причина есть одно только то из предыдущих
данного явления, которое проявляет
активную силу.
§11. Теперь нам надо рассмотреть
довольно старое учение относительно
причинной связи, которое вновь возродилось
за последние годы у многих писателей и в
настоящее время подает более признаков
жизни, чем всякая другая теория
причинной связи, не совпадающая с изложенной
на предыдущих страницах.
Согласно упомянутой теории,
единственная причина явлений есть дух или,
говоря точнее, воля. Типом причинной
связи, а также и единственным источником,
из которого мы получаем понятие о ней,
служит наша собственная волевая
деятельность. В ней, и только в ней, имеем мы
(по этой теории) непосредственную
очевидность причинной связи. Мы знаем, что
мы можем вызывать движения нашего
тела. Относительно явлений
неодушевленной природы у нас нет другого
непосредственного знания, кроме знания о том,
что одни вещи предшествуют другим или
следуют за другими. Но относительно
наших произвольных действий утверждают,
что мы сознаем в себе силу прежде, чем
на опыте узнаем об ее результатах (т. е.
о самом действии). Всякий волевой акт —
все равно, следует ли за ним какое-либо
действие или нет, — сопровождается
сознанием усилия, чувством «обнаружения
некоторой силы, некоторой способности,
которая необходимо обладает характером
причины». Это чувство энергии или
силы, присущее всякому волевому акту,
представляет собой некоторое априорное
познание, некоторую предшествующую
опыту уверенность в том, что мы имеем
способность производить действия.
Следовательно, хотение (утверждает эта теория)
есть нечто большее, нежели просто
безусловное предыдущее; оно есть причина
в ином смысле, нежели просто тот, в каком
признаются причинами физические
явления; это — причина действующая (или
деятельная). Отсюда легок переход и к
дальнейшему учению о том, что хотение есть
единственная причина всех явлений.
«Непостижимо, каким образом мертвая сила
могла бы без поддержки просуществовать
хоть одно мгновение после своего
возникновения. Мы не можем даже представить
себе смены, не можем вообразить себе
явлений — без энергии какого-либо духа».
Само «слово действие, — говорит другой
писатель той же самой школы, — имеет
действительное значение только в
приложении к деятельности разумного агента.
Пусть кто-нибудь вообразит себе, если
может, что какая бы то ни было способность,
энергия или сила присуща груде материи».
Явления лишь по-видимому производятся
физическими причинами; в
действительности же они возникают, говорят эти
писатели, благодаря непосредственной
деятельности духа. Все, что не имеет начала
в человеческой (или, можно думать, в
животной) воле, происходит, по их мнению,
непосредственно от божественной воли.
Земля движется не вследствие сочетания

286
Книга III. Индукция
сил центростремительной и
тангенциальной — это только способ выражения,
облегчающий для нас соответствующее
представление. На самом же деле Земля
движется вследствие непосредственного
веления всемогущего Существа — и только путь
ее совпадает с тем, какой мы выводим на
основании гипотезы об этих двух силах.
Как я уже неоднократно замечал,
вопрос о существовании «деятельных
причин» вообще не входит в рамки нашего
исследования. Однако теория, согласно
которой такие причины могут быть предметом
человеческого познания и которая выдает
за действующие причины просто
физические или «феноменальные» (т. е. состоящие
из явлений) причины, — в такой же
степени принадлежит логике, как и метафизике,
и разбор этой теории будет здесь поэтому
вполне уместен.
С моей точки зрения, хотение есть не
«деятельная», а лишь физическая причина.
Воля вызывает телесные действия
совершенно и исключительно в том же смысле,
в каком холод образует лед, а искра
причиняет взрыв пороха. Хотение, т. е.
некоторое состояние нашего духа, есть
предыдущее; движение наших членов согласно
этому желанию есть последующее.
Последовательность эту я не считаю
предметом прямого сознания в том смысле,
какой имеет в виду рассматриваемая теория.
Правда, как предыдущее, так и
последующее являются здесь объектами сознания.
Но связь между ними познается из опыта.
Я не могу допустить, чтобы сознавание
нами хотения заключало в себе какое-либо
априорное познание о том, что за ним
воспоследует мускульное движение. Если бы
наши двигательные нервы были
парализованы или мускулы окоченели и перестали
сокращаться, и это продолжалось бы всю
нашу жизнь, то я не вижу ни малейшего
основания предполагать, чтобы мы могли
тогда каким бы то ни было образом (разве
только со слов других людей) понять
хотение как физическую силу или могли бы
в состояниях нашего духа найти
стремление к произведению движений нашего
собственного тела или других предметов.
Я не берусь сказать, было ли бы у нас
тогда то физическое чувство, которое, как
я предполагаю, имеют в виду
разбираемые нами писатели, говоря о «сознании
усилия». Я не вижу причины, почему бы
нам не иметь его, так как это
физическое чувство есть, вероятно, известное
состояние нервной системы; оно начинается
и оканчивается в мозгу и не требует
участия двигательного аппарата. Но мы,
конечно, не назвали бы его никаким
термином, равнозначным слову «усилие», так
как «усилие» подразумевает сознательное
стремление к известной цели, которого
в рассматриваемом случае мы не только
не имели бы основания проявить, но о
котором мы не могли бы даже составить себе
представления. Если бы мы и сознавали
тогда это особенное ощущение, то, по-моему,
разве только как некоторого рода
недовольство, сопровождающее наши хотения.
Сэр Уильям Гамильтон основательно
возражает против рассматриваемой
теории. «Она опровергается, — говорит он, —
тем соображением, что между
сознаваемым нами внешним фактом телесного
движения и также сознаваемым нами
внутренним актом умственного определения
происходит целый ряд посредствующих дея-
тельностей, которые нам совершенно
неизвестны; а потому у нас не может быть
сознания о какой бы то ни было
причинной связи между крайними звеньями
этой цепи — хотением движения и
движением членов, как это утверждает
указанная гипотеза. Никто, например,
непосредственно не сознает, что его рука
движется вследствие его хотения. Прежде
наступления этого конечного результата воля
должна привести в движение мускулы,
нервы, множество твердых и жидких частиц,
а об их движениях мы не получаем из
сознания совершенно никаких сведений.
Человек, пораженный параличом, не сознает
непосредственно того, что члены его тела
не в состоянии выполнять определения его
воли. Только сознав в себе хотение и
найдя, что его члены не повинуются этому
хотению, он узнает из опыта, что внешнее
движение не следует у него за
внутренним актом. Но подобно тому как
паралитик лишь после хотения узнает, что его

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
287
чш'нм нс повинуются его духу, точно так
и идоровый человек лишь после хотения
ушаст, что его члены повинуются прика-
.иппям его воли»14.
Тс, против кого я теперь выступаю,
никогда не приводили и не брались приводить
никаких положительных доказательств15
и пользу того, что способность нашей
воли двигать тело должна быть нам известна
независимо от опыта. Все, что они
говорит но этому поводу, сводится к тому, что
произведение физических событий волей
имеет, по-видимому, объяснение в себе
самом, тогда как действие материи на
материю требует, кажется, для своего
объяснения чего-то еще и даже, по их мнению,
новее «непостижимо» иначе, как при
предположении, что между кажущейся
причиной и ее кажущимся следствием действует,
и качестве посредницы, какая-либо воля.
Таким образом, эти писатели ссылаются
для обоснования своего воззрения на
внутренние законы нашей способности
представления, ошибочно принимая, как мне
кажется, за законы этой способности ее
приобретенные навыки,
обусловливающиеся самопроизвольными стремлениями ее
в неразвитом состоянии.
Последовательность между желанием сообщить движение
какому-либо из наших членов и
действительным движением есть одна из
наиболее непосредственных и мгновенных
последовательностей, какие только
доступны нашему наблюдению; она каждый
момент, с самого раннего нашего детства,
служит предметом нашего опыта и
встречается в нем чаще всякой
последовательности внешних (по отношению к
нашему телу) событий, особенно же чаще
всяких других случаев кажущегося
самопроизвольного возникновения движения (в
отличие от простой передачи его). А так
как дух обладает некоторым естественным
и постоянным стремлением облегчать себе
представления о необычных фактах,
уподобляя их другим, обычным для него, то
в эпоху детства и ранней юности
человечества произвольные действия, как наиболее
знакомые человеку из всех случаев
причинной связи, естественно считали типом
причинной связи вообще и предполагали,
что все явления непосредственно
производятся волей какого-либо чувствующего
существа. Я охарактеризую этот
первоначальный фетишизм словами не Юма или
кого-либо из его последователей, а
одного религиозного метафизика: д-ра Рида,
для того чтобы нагляднее показать,
какое единодушие существует по этому
вопросу между всеми компетентными
мыслителями.
«Когда мы обращаем внимание на
внешние предметы и начинаем на них
упражнять свои умственные способности,
мы находим, что некоторые движения и
перемены в предметах мы в силах
производить, тогда как многие другие должны
иметь какую-либо иную причину:
предметы должны или обладать жизнью и
деятельной силой, как и мы сами, или же
приводиться в движение и изменяться, под
влиянием чего-либо такого, что обладает
жизнью и деятельной силой — подобно
тому как внешние предметы приводятся
в движение нами.
Прежде всего нам, по-видимому,
приходит в голову мысль, что предметы, в
которых мы замечаем такое движение,
обладают разумом и деятельной силой, какими
обладаем и мы сами. „Дикие, — говорит
аббат Райналь, — всякий раз, когда видят
движение, которого не могут объяснить,
предполагают душу". И в этом
отношении дикими можно считать всех людей —
до тех пор, пока они не станут
способными к просвещению и не начнут
пользоваться своими способностями более
совершенным образом, чем дикие.
Замечание аббата Райналя в
достаточной степени подтверждается фактами и
строением всех языков.
Нецивилизованные племена
действительно верят в то, что солнце, луна и
звезды, земля, море и воздух, источники и
озера обладают разумом и деятельной силой,
и один из видов идолопоклонства,
свойственный диким, состоит в том, что этим
предметам воздают поклонение, моля их
о благоволении.
Все языки носят в своем строении
следы, показывающие, что они образовались
в ту эпоху, когда имело силу это верование.

288
Книга III. Индукция
Деление глаголов и причастий на
действительные и страдательные, существующее
во всех известных языках, должно было
иметь своей первоначальной целью
отличие того, что на самом деле деятельно,
от того, что лишь пассивно. И мы
находим, что во всех языках действительные
глаголы прилагаются к таким предметам,
в которых, согласно наблюдениям аббата
Райналя, дикие предполагают
существование души.
Так, мы говорим, что солнце восходит,
садится и проходит через меридиан, что
луна изменяет свой вид, что море
отступает от берегов во время отлива и приливает
во время прилива, что ветры дуют и т. п.
Языки были созданы людьми, которые
верили, что эти предметы имеют в самих
себе жизнь и деятельную силу. Потому-
то и было уместно и естественно
выражать движения и перемены таких
предметов при помощи действительных глаголов.
Самый верный способ проследить
чувствования племен за то время, когда эти
последние еще не имели письменных
документов, — это изучение строения их
языка, который, несмотря на произведенные
в нем временем перемены, всегда будет
удерживать некоторые следы образа мысли
своих творцов. И так как мы находим, что
строение всех языков указывает на одни
и те же чувствования, то эти чувствования,
конечно, должны были быть общим
достоянием человеческого рода в эпоху
образования языков.
Позже, когда получают досуг для
размышлений немногие люди, обладающие
высшими умственными дарованиями, они
начинают философствовать и скоро
открывают, что многие из тех предметов, которые
они ранее считали разумными и
деятельными, на самом деле безжизненны и пассивны.
Это — очень важное открытие. Оно
возвышает ум, освобождает его от многих
ходячих предрассудков и побуждает к
дальнейшим открытиям того же самого рода.
По мере успехов философии, жизнь
и активность покидают естественные
предметы, оставляя их мертвыми и
недеятельными. Вместо произвольного движения мы
находим в них лишь движение
необходимое, вместо активности — пассивность.
Природа представляется нам в виде одной
великой машины, где одно колесо
вращается другим, другое — третьим, — и философ
не знает, как далеко может простираться
эта необходимая последовательность»1б.
Таким образом, ум обладает
самопроизвольным стремлением объяснять себе все
случаи причинной связи уподоблением их
сознательным актам свободных деятелей,
подобных ему самому. Такова
инстинктивная философия человеческого ума на
самой ранней стадии его развития, прежде
чем он познакомился с какими-либо
иными неизменными последовательностями,
кроме последовательностей между
хотениями (его собственными или других
человеческих существ) и произвольными
действиями. Так как понятие о постоянных
законах последовательности внешних
явлений устанавливается лишь постепенно,
то и склонность относить все явления к
произвольной деятельности лишь
медленно уступает свое место этому понятию.
Однако и позже — ввиду того что
повседневная жизнь оказывает на ум более
сильное воздействие, нежели научная мысль,
— первоначальная, инстинктивная
философия все еще продолжает, несмотря на
достигнутые умственной культурой
результаты, прочно держаться, постоянно
препятствуя этим приобретениям культуры
глубоко пустить свои корни. Теория, против
которой я здесь высказываюсь, выходит
именно из этого источника: ее сила не
в доказательстве, а в ее родстве с
некоторым упорным стремлением человеческого
ума в эпоху его детства.
Но что такое стремление не есть
результат какого-либо необходимого закона
духа (mental law), это доказано с полной
очевидностью. Как показывает история
науки, начиная с самых ранних ее
проблесков, люди не были единодушны ни в
мысли о непостижимости действия материи
на материю, ни в том, что действие духа
на материю постижимо (conceivable).
Некоторым отдельным мыслителям и
некоторым школам мыслителей, как древним, так
и новым, последнее положение казалось
гораздо более непостижимым, чем первое.

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
289
M как скоро человеческий ум достаточ-
мп ознакомился с чисто физическими или
материальными последовательностями, он
немедленно стал считать их вполне есте-
< I ценными, стал полагать, что не только
пни сами не нуждаются ни в каком объ-
м»пении, но могут объяснять и другие по-
< ш'донательности и даже быть конечным
(»иьиснением вещей вообще.
Один из самых талантливых
современных защитников волевой теории дал
исторически верное и философски
глубокое объяснение неуспеха греческих
философов в исследовании природы —
объяснение, в котором, как мне кажется, он
оестознательно изобразил свое
собственное умственное состояние. «Камень
преткновения для греческих философов
заключался в характере того доказательства,
какого им приходилось ожидать для
своего убеждения... Они не дошли до
мысли о том, что они могут рассчитывать на
понимание не самих процессов внешних
причин, а лишь результатов этих
процессов; а от этого вся физическая философия
греков была попыткой отождествить в уме
следствие с его причиной, отыскать между
ними какую-либо не просто необходимую,
по еще „естественную" связь; причем под
„естественным" они разумели то, что само
собой должно было внушать их
собственному уму то или другое предположение...
Им нужно было видеть какое-либо
разумное основание, вследствие которого
известное физическое предыдущее должно было
производить то или другое последующее, и
псе их попытки были направлены в ту
сторону, где они, по их мнению, могли найти
подобные основания»17. Другими словами,
греки не довольствовались простым
знанием того, что за одним явлением всегда
следует определенное другое; они думали,
что истинная цель науки не достигнута,
пока в природе первого явления не
усмотрено что-либо такое, на основании чего
можно было бы ранее опытна узнать или
предположить, что за этим первым
явлением воспоследует второе, —
совершенно так же, как сам этот писатель, столь
наглядно выяснивший ошибку греческих
философов, усматривает нечто именно
такое в явлении «хотения». Только для
полноты ему надо было бы прибавить, что эти
древнейшие мыслители не только
поставили себе такую цель, но и были вполне
удовлетворены своим успехом на пути к ее
достижению; они не только искали такие
причины, само указание которых делало
бы очевидной их способность
производить данные следствия, но и были
вполне уверены в том, что они отыскали
такие причины. Наш критик может ясно
видеть, что это было заблуждением, так как
он не верит тому, чтобы между
материальными явлениями существовали какие-либо
отношения, которые могли бы объяснить
произведение одного явления другим. Но
уже сам факт того упорства, с каким греки
держались этого заблуждения, показывает,
что их ум находился в совсем ином
состоянии: уподобляя одни физические факты
другим, греческие мыслители были
способны получать то умственное
удовлетворение, которое мы связываем со словом
«объяснение» и которое, как хочет уверить
нас критик, можно получить, только отнеся
причину явлений к какой-либо воле. Когда
Фалес и IYmnoH утверждали, что всеобщей
причиной — тем внешним элементом, для
которого все остальные вещи служат лишь
бесконечно разнообразными ощутимыми
проявлениями, — служит влага; когда Анак-
симен говорил то же о воздухе, Пифагор
— о числах и т.д., — все эти философы
думали, что они нашли действительное
объяснение, и останавливались на этом
объяснении как на окончательном.
Обыкновенные последовательности внешней
Вселенной казались им, как и их критику,
непостижимыми без предположения о
некотором всеобщем факторе, связывающем
предыдущие с последующими; только они
не признавали проявляемой духом воли за
единственный фактор, который может
удовлетворить этому требованию.
Совершенно такое же впечатление производили на
них влага, воздух, числа: все эти вещи
делали для них понятным (intelligible) то, что
было бы без этого непостижимым
(inconceivable); все они давали одинаково полное
удовлетворение требованиям их
способности понимания (conceptive faculty).

290
Книга III. Индукция
Не одним только грекам «нужно
было видеть какое-либо разумное основание,
вследствие которого известное физическое
предыдущее должно вызывать
определенное последующее», какую-либо связь,
«которая сама собой должна сообщать уму
некоторое предположение (presumption)*.
Из числа новых философов Лейбниц
признал за самоочевидный принцип, что все
без исключения физические причины
должны заключать в своей собственной
природе нечто, делающее понятным, почему
они способны вызывать производимые ими
следствия. Далекий от мысли, будто одно
только хотение обладает, в качестве
причины, внутренней очевидностью своей
силы, будто оно одно является
действительным связующим звеном между
физическими предыдущими и их
последующими, Лейбниц требовал какого-либо
естественно и самостоятельно, per se
деятельного физического предыдущего в качестве
связующего звена между самим хотением
и его следствиями. Он определенно
высказался против допущения воли Бога в
качестве достаточного объяснения чего бы то
ни было, кроме чудес, и настаивал на
отыскании чего-либо такого, что лучше
объяснило бы явления природы, нежели простая
ссылка на божественное хотение18.
С другой стороны, и воздействие духа
на материю (которое, говорят нам теперь,
не только не нуждается ни в каком
объяснении, но даже само служит объяснением
всех других явлений) также казалось
некоторым мыслителям чем-то совершенно
непостижимым. Для обхода этой именно
трудности картезианцы и изобрели свою
систему «случайных причин» (causae
occasional). Они не были в состоянии
представить себе, чтобы мысли могли
вызывать движения в теле или чтобы телесные
движения могли производить мысли. Они
не усматривали a priori никакой
необходимой связи, никакого соотношения между
движением и мыслью. А так как
картезианцы более всех других предшествующих
и последующих философских школ видели
мерило всех вещей в своем собственном
уме и в принципе отказывались верить,
чтобы природа совершала то, для чего они
не могли усмотреть никакого разумного
основания, — то они признавали
невозможным, чтобы материальные и
психические факты были причинами одни других.
Они считали их просто «поводами» (осса-
siones)y в которых находит удобным
проявлять свою силу, в качестве «причины»,
реальный деятель — Бог. Когда человек хочет
привести в движение свою ногу, то не
воля его движет этой ногой: ею движет Бог,
говорили картезианцы, «по поводу, по
случаю воли этого человека». Согласно этой
системе, Бог есть единственная
действующая причина, но не как дух, или
существо, обладающее хотением, а как существо
всемогущее. Эта гипотеза первоначально,
как я уже сказал, была внушена
предполагаемой непостижимостью всякого
действительного взаимодействия между духом
и материей; но потом ее распространили
и на действие материи на материю, так как
при более тщательном исследовании
картезианцы нашли и это действие
непостижимым, а потому, согласно своей логике,
и невозможным. В конце концов, deus ex
machina стал являться и для того, чтобы
произвести искру по случаю
соприкосновения кремня и стали, и для того, чтобы
разбить яйцо при его падении на землю.
Все это, несомненно, показывает, что
люди вообще неспособны
довольствоваться знанием одного того, что один факт
неизменно служит предыдущим, а другой
последующим: они ищут чего-нибудь
такого, что могло бы казаться объяснением
этого отношения между фактами. Но мы
видим также, что этому стремлению
можно вполне удовлетворить и чисто
физическим фактором, если только он
значительно ближе известен нам, чем тот, который
должен им объясняться. Фалесу и Анак-
симену казалось непостижимым, чтобы
явления производились теми предыдущими,
какие мы видим в природе, но казалось
вполне естественным, чтобы их
производили вода или воздух. Писатели же, против
которых я возражаю, объявляют это
учение непостижимым; но они могут
представить себе, что действующей причиной
является дух или воля, хотение per se.
Картезианцы не могли постигнуть и этого,

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
291
положительно заявляя, что нельзя пред-
« 1'лнпть ни одного способа произведения
m кого бы то ни было факта, кроме прямо-
I и действия всемогущего существа. Все это
д.кт нам новое доказательство того, что на-
чпдит себе подтверждение на каждом шагу
и истории науки. А именно, как то, что
»поди могут постигнуть, так и то, чего они
иг и состоянии постигнуть, есть в
значительной степени дело случая и вполне за-
иисит от их опыта и от навыков их
мышлении; культивируя в себе соответствующие
ассоциации идей, люди могут развить в
себе способность постигнуть большинство
пещей, как бы непостижимыми эти вещи
мм показались с первого взгляда. При этом
тс же самые факты умственной истории
человека, которые определяют, что для
него постижимо и что непостижимо,
определяют также и то, какие именно из последо-
нательностей природы будут казаться ему
настолько естественными и
правдоподобными, что не потребуют никакого другого
доказательства своего существования, т. е.
окажутся очевидными сами по себе, неза-
писимо как от опыта, так и от объяснения.
Что же должно решить, какая из этих
теорий предпочтительнее? Сторонники их
не указывают никакого объективного
критерия, ссылаясь лишь на свои
субъективные состояния. Один говорит:
последовательность С — В кажется мне более
естественной, постижимой и вероятной сама
но себе, per se, чем последовательность
Л — В; поэтому мы ошибаемся, думая, что
И зависит от А; и хотя я не могу
привести в пользу этого никакого
доказательства, однако я уверен в том, что между
Л и В входит С, которое и является
действительной и единственной причиной В.
Другой отвечает: мне кажется, что
последовательности С — В и А — В одинаково
естественны и постижимы или что
последняя постижимее первой: А может произ-
нодить В и без всякого посредства.
Третий согласен с первым: он тоже не может
постигнуть, как А могло бы произвести
В; но последовательность D — В он
находит еще более естественной или более
соответствующей рассматриваемому
предмету, чем последовательность С — В.
Ясно, что в основе всех этих утверждений
нет никакого всеобщего закона, кроме
того правила, что представления всякого
человека управляются и ограничиваются его
индивидуальным опытом и навыками его
мышления. Мы вправе сказать о всех трех
мыслителях то, в чем каждый из них
уверен относительно двух других: а именно,
что они возводят в первоначальный закон
человеческого духа и внешней природы
один частный случай последовательности
явлений, который лишь в силу большей
своей привычности кажется им
естественнее и постижимее других
последовательностей. И из этого приговора я не могу
исключить и ту теорию, согласно которой
«деятельной причиной» является хотение.
Мне не хотелось бы закончить с этим
вопросом, не указав еще на одну ошибку,
представляющую из себя вывод из этой
теории: из того, что хотение есть
действующая причина, заключают, что оно
является и единственной причиной, что оно
служит непосредственным деятелем даже
и в тех случаях, когда вещь
производится, по-видимому, чем-то иным. Мы не
знаем, чтобы хотения производили
непосредственно что-либо, кроме нервной
деятельности, так как даже на мускулы воля влияет
лишь через посредство нервов. Таким
образом, если даже допустить, что всякое
явление представляет деятельную, а не
просто феноменальную причину, что хотение
служит такой деятельной причиной по
отношению к тем, в частности, явлениям, о
которых известно, что они производятся
именно им, — то можем ли мы все-таки
на этом основании сказать вместе с
указанными писателями, что, так как нам
неизвестно никакой другой действующей
причины и мы не должны ничего принимать
за таковую без доказательства, то и нет
никакой другой действующей причины, и
хотение есть непосредственная причина всех
явлений? Едва ли можно было бы сделать
более натянутый вывод. Из того, что среди
бесконечного разнообразия явлений
природы есть одно явление (а именно,
особенный способ действия некоторых нервов),
которое имеет причиной, и, как мы
теперь предполагаем, деятельной причиной,

292
Книга III. Индукция
известное состояние нашего духа; из того,
далее, что из всех действующих причин мы
сознаем одну только эту, доступную нам
по самой ее природе (так как она одна
существует внутри нас самих), — имеем ли
мы право из всего этого заключить, что
все другие явления должны иметь точно
такую же действующую причину, как это
единственное, в высшей степени
своеобразное, узко и специально человеческое
(или вообще животное) явление?
Ближайшую параллель этому обобщению может
дать возобновившийся за последнее время
спор на старую тему о «множественности
миров» — спор, в котором обе стороны
имели столь очевидные успехи в
опровержении друг друга. И здесь также опыт
указывает нам на один только случай —
на мир, в котором мы живем; что этот мир
обитаем, мы знаем положительно и без
всякой возможности сомнения. Если бы
теперь, на основании этой очевидности, кто-
либо заключил, что всякое без исключения
небесное тело (Солнце, планета, спутник,
комета, неподвижная звезда, туманное
пятно и т.д.) обитаемо и должно быть
обитаемо по самой сущности вещей, то
такой вывод был бы вполне сходен с
выводом тех писателей, которые из того, что
хотение есть- действующая причина
движений нашего собственного тела,
заключают, что оно должно быть действующей
причиной и всего прочего во Вселенной.
В некоторых случаях, правда, мы с полным
правом делаем на основании одного
только примера заключение к множеству
случаев. Но это возможно лишь относительно
случаев, сходных с единственным
известным нам примером. У меня нет, например,
никакого прямого доказательства в
пользу того, что жизнью19 обладает
какое-либо создание (any creature is alive), кроме
меня самого; однако я с полной
уверенностью приписываю жизнь и ощущение
другим человеческим существам и
животным. Но я не заключаю, что и все другие
вещи обладают также жизнью, — на том
только основании, что я сам — живое
существо. Известным созданиям жизнь,
подобную моей, я приписываю потому, что
они проявляют ее теми же самыми
признаками, какими проявляется и моя жизнь.
Я нахожу, что проявления их и моего
существования подчиняются одним и тем же
законам, и на этом именно основании
я уверен, что как те, так и другие
вызываются одной и той же причиной.
Следовательно, я не распространяю своего
заключения за пределы его оснований.
Земля, огонь, горы, деревья — все это тоже
деятели; но проявления их деятельности
не согласуются с теми законами, каким
подчиняются мои собственный действия,
а потому у меня и нет уверенности в том,
что земля или огонь, горы или деревья
обладают животной жизнью. Защитники же
«теории хотения» предлагают нам
согласиться с тем, что хотение служит причиной
всего, — на том только основании, что оно
составляет причину одного частного
явления; они забывают, что это единственное
явление далеко не служит типом всех
вообще естественных явлений, что оно в
высшей степени своеобразно и что его
законы едва ли имеют какое бы то ни было
сходство с законами какого-либо другого
явления в неорганической или
органической природе.
Дополнительное примечание
к этой главе
Автор «Опыта», удостоенного второй
бэрнетовской премии (д-р Тэллок),
посвятивший значительное число страниц
опровержению изложенных в предыдущей
главе учений, привел меня в некоторое
изумление, отрицая факт, который я считал
хорошо известным и не требующим
доказательства: а именно, что были
философы, находившие в физических
объяснениях явлений столь же полное умственное
удовлетворение, какое, как нам говорят,
получается только при волевом
объяснении их, — тогда как другие отрицали
волевую теорию на том же самом основании
ее непостижимости (inconceivability), на
каком другие ее защищали. Еще положитель-
нее высказывается в этом смысле один
талантливый рецензент «Опыта»20. «Милль,
— говорит этот рецензент, — приводит два
примера: пример Фалеса и Анаксимена,
которые, по его заявлению, утверждали, что

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
293
п.im алом всех вещей служат, по мнению
одною — влага, а по мнению другого — воз-
чух; и пример Декарта и Лейбница,
которые, по его словам, находили совершенно
непостижимым действие духа на материю.
11 отпет на первый из этих примеров автор
„Опыта" указывает на факт, который,
кажется нам, едва ли подлежит теперь
сомнению: что греческие философы явно
пришивали в качестве действующего и
порождающего источника всех вещей (помимо
и выше первичного материального
источника) еще vouç, или божественный разум.
Что же касается второго примера, Тэллок
доказывает, что непостижимым
представлялся способ действия духа на материю, а
пс самый факт этого действия».
Редко в одной фразе может
содержаться больше ошибок против истории. По
отношению к Фалесу утверждение, будто он
рассматривал воду лишь как материал в
руках vouç'a, основывается на одном
указании в сочинении Цицерона De natura Deo-
пищ но всякий, кто обратится к любому из
хороших историков философии, найдет,
что они считают это указание просто
вымыслом Цицерона, не основанным ни на
каком свидетельстве и опровергающимся
всеми доказательствами; и они делают
догадки, каким образом Цицерон мог впасть
в такую ошибку (см.: Риттер. Т. I. С. 211.2-е
изд.; Брандис. Т. I. С. 118-119.1-е изд.; Прел-
лер. Historia Philosophiae Graeco-Romanae.
С. 10. «Ложный взгляд, который надо
совершенно отбросить»; «очевидно, вывод
вместо свидетельства»; «здесь явно искажена
настоящая мысль Фалеса» — вот
выражения этих авторов). Что касается Анаксиме-
на, то — даже по Цицерону — он утверждал
не то, что воздух был материалом, из
которого бог сделал мир, а то, что воздух
и есть бог: Anaximenes аёга deum statuit
(«Анаксимен богом признал воздух»); или,
согласно св. Августину, воздух являлся
материалом, из которого произошли боги:
поп tarnen ab ipsis (Dus) aërem factam, sed
ipsos ex aëre ortos credidit («он не только
верил, что не ими (богами) создан воздух,
но и что они сами произошли из воздуха»).
Тех, кто не знаком близко с
метафизической терминологией древности, не должно
вводить в заблуждение то, что Анаксимен
приписывал своему всеобщему элементу —
воздуху — фихг) (переводится душа или
жизнь). Греческие философы признавали
несколько видов фиут) — душу питающую,
чувствующую и разумную21. Точно так же
новые писатели приписывают жизнь
растениям, и все согласны с правильностью
такого мнения. Насколько мы можем
прояснить себе мысль Анаксимена, он выбрал
в качестве всеобщего деятеля воздух на том
основании, что воздух постоянно
находится в движении, без всякой видимой,
внешней по отношению к нему, причины для
этого. Таким образом, по представлению
Анаксимена, воздух проявлял
самопроизвольную силу, а потому и служил
принципом жизни и деятельности всех вещей,
включая сюда и людей, и богов. Если это не
значит «считать воздух действующей
причиной», то наш спор совершенно лишен
всякого смысла.
Если бы Анаксимен, Фалес или кто-
нибудь из их современников держался
учения, что деятельная причина есть voue,
то основателем этого учения не
признавали бы Анаксагора, как это признавала
вся древность. Свидетельство Аристотеля в
первой книге его «Метафизики» имеет
решающее значение по отношению к этим
ранним умозрениям. Перечислив четыре
вида причин или, вернее, четыре
различных значения слова «причина» (сущность
вещи; ее вещество; происхождение
движения, или деятельная причина; цель, или
конечная причина), он говорит далее, что
большинство ранних философов
признавали лишь второй вид причины —
вещество вещи, шс èv öXtqc; ilbei fiovaç*
(x>fßr\oav àpxàç elvou tccxvtcov («они
полагали начало всего лишь в виде
вещества»). Первым примером он приводит
Фалеса, который, по его словам, стоит во
главе этого воззрения на предмет, — Ô
T7)ç TOLauxrjç àpxrjyoç cptÀoacxplac;
(«глава этого рода философии»), и переходит
к Пшпону, Анаксимену, Диогену из
Аполлонии, Шппасу из Метапонта, Гераклиту и
Эмпедоклу. Анаксагор же (говорит он
далее) выступил, как мы знаем, с иным
учением, которого, как указывают, еще до него

294
Книга HL Индукция
держался Гермотим из Клазомен.
Анаксагор учил, что, даже если бы эти
различные теории о всеобщем веществе были
истинны, то и тогда нужно было бы
допустить какую-либо другую причину для
того, чтобы объяснить превращения этого
вещества, так как вещество не может само
производить свои собственные изменения
(où yâp Ъг\ то уе ÛTioxdfiEvov аото tcoieï
(iETaßaXXeiv еаито, Xiycù 6° oiov oöte то
£öXov oöte ô ya\x6ç akioç toö [iETaßaX-
Xelv èxàTEpov otÙTCûv, oôuè ttoiel to ^ièv
£ùXov xXlvrjv ô ht xaXxoç àvSptàvTa,
àXX' ëTEpov tl T/jç [iETaßoXfjc; outiov, т. e.
«ибо ведь субстрат не производит перемен
в самом себе; я не говорю, что дерево или
медь бывают причиной своей перемены:
ни дерево не делает ложа, ни медь не делает
статуи; причиной перемены служит
что-либо другое»): а именно — другой вид
причины, 66ev f\ àpxr) xfjç XLVTQaEox; («то, откуда
начало движения»), т. е. деятельную
причину. Аристотель выражает большое
одобрение этому учению (которое, как он
говорит, дало своему автору вид единственного
трезвого человека среди безумствующих:
olov vY)(p(i)v ècpdtvY) кар' èixfj XeyovTac
toùç TtpÖTEpov — «он явился как бы
трезвым в сравнении с учившими раньше»).
Но, указывая на влияние, какое это
учение произвело на последующее умозрение,
он замечает, что философы, против
которых была выставлена такая, по его
мнению, непреодолимая трудность, не
усмотрели здесь никакого затруднения: о oô&èv
E&uaxèpavav èv eocutolç («они не
проявили никакого беспокойства»). Говорить еще
что-либо в доказательство факта, которого
не признают д-р Тэллок и его рецензент,
нет, конечно, необходимости.
Указав на то, что он считает
заблуждением указанных ранних мыслителей: а
именно, на непризнание ими
необходимости деятельной причины вообще,
Аристотель упоминает о двух других
деятельных причинах, к которым они могли
прибегнуть вместо разума: тохг) (случайность)
и то aÙTOjidtTov (самопроизвольность).
Правда, он устраняет эти причины, так
как они недостаточно «достойны» для того,
чтобы обусловить строй Вселенной, oöcV
au то aÔTOjiôtTCj) xal тг) TÙxfl toqoutov
етитрефои Tipayfia xaXtoç eÎxev («ни
самопроизвольности, ни случайности не
подобало приписывать столь важное дело»);
но он отвергает их не потому, чтобы они
были неспособны произвести какое бы то
ни было следствие вообще, а потому, что
они неспособны произвести именно
данное следствие. И он сам признает как тихг),
так и то aÙTOfiàTOv также деятелями,
производящими, наряду с разумом, явления
во Вселенной: на их долю он отводит все
те явления, которые, как он предполагает,
не следуют никакому единообразному
закону. Включая таким образом случайность
в число действующих причин, Аристотель
впал в ошибку, которая в настоящее время
отвергнута философией, но которая
далеко не настолько чужда духу даже
новейшего умозрения, как это может показаться
с первого взгляда. До самого последнего
периода философы приписывали (а
многие и до сих пор приписывают)
реальное существование результатам
отвлечения. А раз это так, то «случайность» могла
с таким же успехом заявлять свое право
на реальное существование, какое
получают при этой теории и многие другие из
отвлеченных созданий ума: ей было дано
имя — почему же не быть ей реальностью?
Что касается самопроизвольности (то aù-
TOfiàTov), то ее даже и теперь признают
одним из способов происхождения
явлений все те мыслители, которые стоят за то,
что называется «свободой воли». Ту
самоопределяющуюся силу, какую учение о
свободе воли приписывает хотениям, древние
предполагали также и у некоторых других
естественных явлений. Это обстоятельство
проливает значительный свет на
некоторые случаи якобы необходимой и
неопровержимой уверенности; и я указал на него
здесь потому, что это воззрение
Аристотеля (или, вернее, греческих философов
вообще) имеет в такой же степени, как
и учения Фалеса и ионической школы,
роковое значение для той теории, согласно
которой строй человеческого ума
заставляет его представлять себе хотение
источником всякой вообще силы и действующей
причиной всех явлений22.

Глава V. Закон всеобщей причинной связи
295
Что касается новых философов
(Лейбница и картезианцев), которые, как я ска-
i;i;i, утверждали, что действие духа на
материю не только не составляет
единственного постижимого способа возникновения
материальных явлений, но и само пред-
плвляется непостижимым, то попытка от-
пергнуть этот довод утверждением, будто
непостижимым считали не самый факт,
л лишь способ воздействия духа на
материю, есть не что иное, как
злоупотребление правом уверенно писать об авторах,
не читав их. Самое скромное знакомство
с сочинениями Лейбница показало бы, что
непостижимость способа бытия
чего-либо для него то же самое, что
непостижимость самого этого бытия. В чем
заключался его знаменитый «принцип
достаточного основания», истинный краеугольный
камень его философии, выводами из
которого была и предустановленная
гармония, и учение о монадах, и все
наиболее характерные мнения Лейбница?
Принцип этот заключался в том, что нет такой
пещи, существования которой нельзя
было бы доказать и объяснить a priori; при
этом доказательство и объяснение
фактов случайных почерпаются из природы
вызывающих эти факты причин, которые
не могли бы быть причинами, если бы в их
природе не заключалось нечто,
показывающее, что они способны производить
данные частные следствия. Это «нечто»,
объясняющее возникновение физических
следствий, Лейбниц был в состоянии отыскать
во многих физических причинах; но он
не мог отыскать его ни в каких конечных
духах, которые он поэтому, не колеблясь,
и признал неспособными производить
какие бы то ни было физические следствия.
«Нельзя понять, — говорит он, —
взаимного воздействия материи и духа друг на
друга», а потому (как он утверждает) выбор
может быть лишь между «случайными
причинами» картезианцев и его собственной
«предустановленной гармонией», по
которой между нашими хотениями и нашими
мускульными действиями связи не
больше, чем между двумя часами, заведенными
так, чтобы бить в одно и то же мгновение.
Но по отношению к физическим
причинам Лейбниц не усматривает подобного
затруднения, и во всех своих
умозрениях, как и в приведенном уже мною месте,
касающемся тяготения, он прямо
отказывается признать частью порядка природы
какой бы то ни было факт, не объяснимый
на основании природы своей физической
причины.
Что касается картезианцев (не
Декарта — я не сделал этой ошибки, хотя ее и
приписывает мне рецензент «Опыта» д-ра
Тэллока), то я приведу одно место,
взятое почти наугад из наиболее известного
из картезианцев — Мальбранша, который,
не будучи творцом системы «случайных
причин», является, однако, ее главным
истолкователем. Во II части (глава 3-я) своей
шестой книги, упомянув сначала, что
материя не может обладать силой двигать саму
себя, он доказывает, что и дух не может
обладать способностью двигать материю.
«Исследуя наши идеи о всех конечных
духах, мы не видим никакой необходимой
связи между их волей и движением
какого бы то ни было тела; мы видим,
напротив, что такой связи нет и быть не может»
(т. е. в идее о конечном духе нет
ничего, что могло бы объяснить, каким
образом он производит движение какого бы то
ни было тела); «и если мы хотим
рассуждать в согласии с тем, что мы знаем, то
надо будет заключить, что ни один
сотворенный дух не может быть истинной или
главной причиной движений какого бы то
ни было тела — точно так же, как ни одно
тело не может двигать собой самим». Таким
образом, по Мальбраншу, идея о духе в
такой же степени, как и идея о материи,
несовместима с проявлением активной силы.
Но когда мы обращаемся не к созданному,
а к божественному духу, продолжает Маль-
бранш, — дело изменяется; а именно, идея
о божественном духе заключает в себе
всемогущество, а идея о всемогуществе
содержит идею способности приводить в
движение тела. Следовательно, для
божественного духа приведение тел в движение
является вероятным или постижимым лишь в
силу его всемогущества; в зависимости же
просто от природы самого духа оно
было бы непостижимым и невероятным. Та-

296
Книга III. Индукция
ким образом, если бы Мальбранш не верил
во всемогущее существо, то он признал бы
доказанной невозможность какого бы то
ни было воздействия духа на тело23.
Трудно представить себе учение,
которое составляло бы более резкую
противоположность с «волевой теорией
причинной связи». Согласно волевой теории,
мы путем интуиции, т. е. прямого опыта,
сознаем воздействие наших собственных
хотений на материю, откуда мы можем
заключить, что всякое другое действие на
материю есть также следствие хотения и
что, таким образом, мы, без всякого
дальнейшего доказательства, можем знать, что
материя управляется божественным духом.
Лейбниц и картезианцы, напротив,
утверждают, что наши желания не действуют и
не могут действовать на материю и что
только существование всем
управляющего Существа и всемогущества этого
Существа могут объяснить следование за
нашими хотениями движений нашего тела.
Оценить по достоинству доказательства в
пользу этих теорий мы будем в состоянии
в том случае, если мы примем во
внимание, что обе эти теории (стоящие, в
качестве теорий причинной связи, в самой
полной противоположности друг с другом)
выставляют не просто даже своим
доказательством, а единственным
доказательством совершенную непостижимость
всякой другой теории. И когда мы видим, что
волевая теория всецело построена на
положении, будто строй нашего ума
заставляет нас признать действующими
причинами наши хотения, тогда как, по мнению
других мыслителей, оказывается, что
наши хотения никогда не бывают и не могут
быть такими причинами и что мы даже не
можем представить их себе таковыми, —
мы имеем, как мне кажется, право сказать,
что предполагаемого закона в нашем уме
вовсе не существует.
Д-р Тэллок считает достаточным на это
ответом указание, что Лейбниц и
картезианцы были теистами и признавали
действующей причиной волю Бога.
Несомненно, они были теисты, а картезианцы даже
верили (Лейбниц в это не верил), что воля
Бога есть единственная действующая
причина. Но д-р Тэллок ошибается
относительно того, о чем идет вопрос. Я писал не
о теизме, как д-р Тэллок, а против одной
специальной теории причинной связи —
теории, которая, если она неосновательна,
не может оказать существенной
поддержки ни теизму, ни чему-либо иному.
Утверждению, будто единственной
«действующей» причиной служит хотение, —
утверждению, основывающемуся на заявлении,
что никакая другая действующая
причина непостижима, я противопоставляю
пример Лейбница и картезианцев, которые с
одинаковой положительностью
утверждали, что хотение, как действующая
причина, само непостижимо, и что лишь
всемогущество, делающее все вещи
постижимыми, в состоянии устранить такого рода
невозможность. Это я считал и считаю
убедительным ответом на довод, от которого,
как это всеми признано, зависит указанная
теория причинной связи. Но я, конечно, не
воображал, чтобы с этой теорией был
связан теизм, и когда я говорил, что ее не
держались Лейбниц и картезианцы, я вовсе не
думал этим навлечь на себя обвинение в
отрицании принадлежности их к теистам.

Глава VI
Сложение причин
§ 1. Для того чтобы сделать полным то
общее понятие о причинной связи, на
котором должны быть основаны правила
опытного исследования законов природы,
мам остается указать еще на одно
различие, настолько коренное и важное, что ему
надо посвятить особую главу.
В предшествующих рассуждениях мы
познакомились и с тем случаем, когда в
качестве условий того или другого следствия
фигурируют несколько деятелей или
причин. На самом деле так бывает почти
всегда, так как только весьма немногие
следствия требуют лишь одного деятеля... Итак,
положим, что за двумя различными, но
совокупно действующими факторами
последовало, при известных сопутствующих
условиях, то или другое следствие. Если
бы один из этих факторов — вместо того
чтобы действовать совокупно с другим —
проявил свое действие отдельно, при тех
же самых во всех других отношениях
условиях, то какое-нибудь следствие, вероятно,
имело бы место; но оно отличалось бы от
совокупного следствия обоих данных
агентов и оказалось бы более или менее с ним
несходным. Теперь, если нам известно,
какое следствие будет иметь каждая причина,
действуя отдельно от другой, то мы часто
бываем в состоянии прийти дедуктивным
путем, или a priori, к правильному
предсказанию того, что получится вследствие
совокупного действия обеих причин. Для
такого предсказания необходимо только,
чтобы тот же самый закон, который
выражает следствие каждой причины,
действующей отдельно, столь же правильно
выражал и зависящую от этой причины
часть того следствия, которое
вызывается обеими причинами вместе. Условие это
осуществляется в том обширном и
важном классе явлений, которые
называются обыкновенно «механическими», —
явлений, где одно тело сообщает другому
движение (или давление, представляющее из
себя стремление к движению). В этом
важном разряде случаев причинной связи
одна причина никогда, собственно говоря, не
извращает и не уничтожает действия
другой: обе производят здесь свои следствия
целиком. Если тело приводится в
движение по двум направлениям двумя силами,
из которых одна стремится двигать его к
северу, а другая к востоку, то оно проходит
в данное время совершенно такое же
расстояние в обоих направлениях, какое оно
прошло бы, если бы эти силы действовали
на него отдельно одна от другой; и тело
остановится как раз в той точке, какой оно
достигло бы, если бы на него
подействовала сначала одна из этих двух сил, а затем
уже другая. Этот закон природы
называется в динамике «принципом сложения сил».
В подражание этому удачному выражению,
я дам наименование «сложения причин»
тому принципу, который проявляется во
всех случаях, где совокупное следствие
нескольких причин тождественно с суммой
отдельных следствий каждой из них.
Принцип этот, однако, господствует
далеко не во всех областях природы.
Химическое соединение двух веществ
производит, как это хорошо известно, какое-
нибудь третье вещество, обладающее
свойствами, отличными от свойств каждого из
этих двух веществ в отдельности и обоих
их, взятых вместе. Нельзя заметить
никакого следа свойств ни водорода, ни
кислорода в свойствах их соединения — воды. Вкус
свинцового сахара не есть сумма вкусов
составных его частей — уксусной
кислоты и свинца или его окисла; точно так же
цвет синего купороса не есть смесь цветов
серной кислоты и меди. Этим
объясняется, почему механика представляет собой
науку дедуктивную, или демонстративную,

298
Книга III. Индукция
а химия — нет. В механике мы можем
высчитать следствия, вызываемые
совокупностями причин, как действительных, так
и гипотетических, — высчитать на
основании законов, которые, как нам известно,
управляют этими причинами в тех
случаях, когда они действуют отдельно; мы
можем сделать это потому, что, действуя
совокупно друг с другом, причины
продолжают здесь подчиняться тем же самым
законам, каким они подчинялись, действуя
отдельно: то, что произошло бы вследствие
каждой из причин, взятой особо,
произойдет и тогда, когда эти причины взяты
вместе, — так что нам остается только
подсчитать результаты. Не то замечается в
явлениях, составляющих специальный предмет
химии. Здесь большинство единообразий,
которым подчинялись причины, когда они
действовали отдельно, совершенно теряют
силу, когда эти причины действуют
совокупно друг с другом; таким образом, мы —
по крайней мере, при современном
состоянии нашего знания — не в силах
предвидеть, какой результат воспоследует за тем
или другим новым сочетанием причин,
пока не произведем специального опыта.
Если это верно относительно
химических соединений, то это еще более
верно относительно тех, гораздо более
сложных соединений элементов, которые
входят в состав органических тел и в которых
возникают совершенно особые, новые
единообразия, называемые «законами жизни».
Все физические тела состоят из тех же
элементов, из которых состоит и природа, —
и эти элементы сами также существовали
в неорганическом состоянии. Но явления
жизни, возникающие вследствие
некоторого особого соприкосновения
(juxtaposition) этих элементов, не имеют себе
аналогии ни в одном из тех следствий, какие
могли бы произвести входящие в
соединения вещества, рассматриваемые в качестве
чисто физических деятелей. До какой бы
степени мы ни вообразили себе
расширенным и усовершенствованным наше знание
свойств отдельных составных частей
живого тела, несомненно, простой подсчет
отдельных действий этих элементов
никогда не даст в итоге действия самого живого
тела. Язык, например, подобно всем
другим частям животного тела, состоит из
желатина, фибрина и других продуктов
химизма пищеварения; однако никакое
знание свойств этих веществ не могло бы дать
нам возможности предсказать, что язык
имеет способность ощущать вкус, — разве
что оказалось бы, что ощущать вкус могут
сами фибрин и желатин. Ведь известно,
что ни один элементарный факт не может
содержаться в заключении, если он не
содержался в посылках.
Есть, таким образом, два различных
способа совместного действия причин,
откуда возникают и два вида столкновения
или взаимного противодействия между
законами природы. Предположим, что в
данное время и на данном пространстве
действуют две или более причины, которые,
действуя отдельно, произвели бы следствия,
противоположные или, по крайней мере,
противодействующие друг другу, так что
одна причина стремилась бы
совершенно или отчасти уничтожить то, что
другая стремится вызвать. Так,
расширительная сила газов, образовавшихся при
сгорании пороха, стремится бросить ядро вверх,
тогда как тяжесть этого ядра стремится
заставить его упасть на землю. Вода,
втекающая в резервуар у одного его конца,
стремится наполнять его все больше и больше,
тогда как сточная труба у другого его
конца стремится опустошить его. В подобных
случаях, даже если совместно действующие
причины уничтожают действие одна
другой, законы их обеих все-таки
осуществляются: следствие получается то же самое,
как если бы в резервуаре с водой
сначала на полчаса была открыта сточная
труба l, а потом в течение такого же времени
по другой трубе втекала вода. Каждый
деятель производит здесь то же самое
количество следствия, как если бы он
действовал отдельно, хотя в действительности это
следствие, по мере своего возникновения,
уничтожается противоположным
следствием, имеющим место в течение того же
самого времени. Следовательно, здесь две
причины производят в своем совокупном
действии такое следствие, которое на
первый взгляд кажется совершенно несход-

DiaBa VI. Сложение причин
299
11 hi м со следствиями, производимыми
каждом причиной в отдельности, но которое
при исследовании действительно оказы-
иистся суммой этих отдельных следствий.
Надо заметить, что мы расширяем здесь
понятие о сумме двух следствий, включая
и :по понятие то, что обыкновенно
называется их разностью, но что в
действительности есть результат сложения
противоположных величин. Такому представлению
люди обязаны необычайным
расширением алгебраического счисления; оно в
высокой степени увеличило силу этого
счисления в качестве орудия открытия, введя
и него (с поставленным впереди знаком
нычитания и под названием
«отрицательных количеств») всякого рода
положительные явления, если только они находятся
» таком отношении к ранее взятым
явлениям, что прибавить известное количество
одного значит то же самое, что вычесть
равное количество другого.
Итак, бывает такого рода взаимное
противодействие законов природы, при
котором, даже если одна из действующих
одновременно причин уничтожает следствия
другой, все-таки каждая из них проявляет
всю свою силу, согласно своему
собственному закону — закону для себя как
отдельного деятеля. В других же случаях
вызванные к совместному действию факторы
совершенно прекращают свое
существование, и вместо них возникает ряд совсем
иных явлений. Так, мы видим это в опыте
с двумя жидкостями, которые, будучи
смешаны в известных отношениях, мгновенно
образуют не большее против прежнего
количество жидкости, а твердую массу.
§ 2. Такая разница между тем случаем,
когда совокупное следствие причин есть
сумма их отдельных следствий, и тем,
когда оно разнородно с этими
последними, — разница между законами,
действующими совместно без изменения, и
законами, которые, будучи призваны к
совместному действию, теряют свою силу и
уступают место другим законам, является одним
из основных различий в природе.
Первый случай — случай «сложения причин» —
имеет общее значение; второй всегда
носит специальный и исключительный
характер. Нет предметов, которые не
подчинялись бы принципу сложения причин
в некоторых из своих проявлений; нет
явлений, которые не подчинялись бы
некоторым законам, строго
оправдывающимся при всяком сочетании, в какое данные
предметы входят. Вес всякого тела,
например, есть такое свойство, которое
сохраняется телом во всех сочетаниях, в какие это
последнее может быть поставлено. Вес
химического соединения или органического
тела также равен сумме весов входящих
в его состав элементов. Правда, вес как
элементов, так и их соединения, будет
изменяться, если мы будем отдалять их от
того центра, к которому они притягиваются,
или приближать к нему. Но все, что
действует на вес элементов, действует и на вес
соединения: эти веса остаются в точности
равными друг другу. Точно так же
составные части всякого растительного или
животного вещества не теряют механических
и химических свойств (присущих им в
качестве отдельных деятелей) и тогда, когда,
будучи приведены в особого рода
соприкосновение друг с другом, части эти, в виде
составного целого, приобретают, сверх
того, еще физиологические или жизненные
свойства. Тела эти, как и прежде,
продолжают повиноваться механическим и
химическим законам, поскольку действие этих
законов не встречает себе противодействия
со стороны новых законов, управляющих
данными телами как органическими
существами. Короче говоря, когда имеет место
такое сочетание причин, которое
вызывает к действию новые законы, не
имеющие никакого сходства с законами, какие
мы можем проследить при отдельном
действии данных причин, то эти новые
законы, устраняя одну часть прежних, могут
сосуществовать с другой их частью или
даже соединять следствие этих прежних
законов со своим собственным.
Далее, законы, которые сами
произошли вторым способом, могут производить
другие законы первым способом. Хотя и
есть такие законы, которые, подобно
законам химии и физиологии, обязаны своим
происхождением нарушению принципа

300
Книга III. Индукция
«сложения причин», отсюда не следует,
однако, чтобы эти специальные (или, как их
можно назвать, гетеропатические)
законы не допускали сложения друг с
другом. Причины, законы которых
изменились вследствие одного сочетания, могут
образовывать дальнейшие сочетания, уже
не изменяя этих своих новых законов.
Поэтому нет основания отчаиваться в том,
что в конце концов химия и
физиология достигнут состояния дедуктивных
наук. А именно, хотя и невозможно
вывести все химические и физиологические
истины из законов и свойств простых
веществ или элементарных деятелей, однако
эти истины можно, быть может, вывести
из законов, получающих свое начало при
соединении этих элементарных деятелей
в некоторое небольшое число не очень
сложных сочетаний. Законы жизни
никогда нельзя будет вывести из одних
только законов составных частей живого тела;
но, быть может, все удивительно сложные
факты жизни можно вывести из
сравнительно простых законов жизни. Законы
эти (хотя они и зависят от «сочетания»
предыдущих условий, но лишь от
сравнительно простого сочетания их) можно
при более сложных обстоятельствах
строго связать как друг с другом, так и с
физическими и химическими законами
составных частей организмов. Подробности
жизненных явлений уже теперь представляют
бесчисленные примеры сложения причин,
и по мере все более тщательного
изучения этих явлений оказывается все
больше оснований думать, что те же самые
законы, какие действуют при более
простых сочетаниях обстоятельств,
действуют и при более сложных сочетаниях их.
Это окажется в такой же степени верным
и относительно явлений психической
жизни и даже относительно явлений
общественных и политических,
представляющих собой результаты законов
психической жизни. Наименее успешно шло до сих
пор подведение специальных законов под
те общие, из которых их можно вывести,
в области химических явлений. Но даже
и в химии есть много указаний,
поддерживающих надежду на то, что впоследствии
и здесь будут найдены такие общие
законы. Различные действия химического
соединения никогда, без сомнения, не
окажутся простой суммой действий его
составных элементов. Но между свойствами
этого соединения и свойствами его
элементов может существовать известное
постоянное отношение, которое (если его
окажется возможным открыть посредством
правильной индукции) даст нам
возможность предвидеть, какого рода соединение
получится в результате того или другого
нового сочетания элементов, прежде чем
мы на самом деле испытаем это сочетание;
это позволит нам определять и то, какого
рода элементы входят в состав данного
нового вещества, — прежде чем мы
подвергнем его анализу. «Закон определенных
пропорций», впервые открытый во всей
его общности Дальтоном, есть полное
решение этой задачи с одной, хотя и
второстепенной стороны: а именно, со
стороны количества. Что же касается
качества, то мы имеем тоже некоторые
частные обобщения, достаточные в смысле
указания на возможность дальнейшего
движения вперед в этом направлении2. Мы
можем уже предсказать некоторые общие
свойства того рода соединений, которые
получаются в результате сочетания (во
всяком из небольшого числа возможных
отношений) любой кислоты с любым
основанием. Мы имеем также любопытный
закон, открытый Бертолле, по которому две
растворимые соли взаимно разлагают друг
друга в том случае, если получающиеся
в результате новые сочетания дают какое-
либо соединение — или вовсе
нерастворимое, или менее растворимое, чем
любая из солей, взятых вначале. Другое
единообразие представляет так называемый
«закон изоморфизма» — тождественность
кристаллических форм веществ,
обладающих некоторыми общими особенностями
в своем химическом составе3. Таким
образом, оказывается, что даже
гетеропатические законы, будучи такими законами
совокупной деятельности, которые не
представляют из себя соединений законов
отдельных факторов, все-таки — по крайней
мере, в некоторых случаях — составляются

Глава VI. Сложение причин
301
ni этих последних законов по
какому-нибудь определенному принципу.
Следовательно, могут быть законы
происхождении одних законов из других, несходных
I' ними, и в химии эти неоткрытые еще
.иконы зависимости свойств сложного
тела от свойств его элементов могуг, вместе
с законами самих элементов, дать такие
посылки, при помощи которых этой науке
удастся, быть может, со временем принять
дедуктивный характер.
Таким образом, можно, по-видимому,
предположить, что нет таких явлений, в
которых не имел бы силы принцип
«сложения причин»; и правило, что
«сочетание причин производит совершенно те же
следствия, какие получились бы и в том
случае, если бы эти причины действовали
отдельно», оказывается общим. Но,
будучи общим, оно не всеобще: при
некоторых переходах от отдельных действий к
объединенному законы изменяются;
возникает совершенно новый ряд следствий,
которые или присоединяются к
следствиям, вызываемым отдельной деятельностью
тех же самых причин, или же замещают
их. Законы этих новых следствий, в свою
очередь, подобно законам, ими
замененным, подлежат сложению — до некоторых
неопределенных пределов.
§ 3. Некоторые писатели считают
аксиомой теории причинной связи то
положение, что следствия пропорциональны
своим причинам. Принцип этот иногда играл
большую роль в рассуждениях
относительно законов природы, хотя он и сопряжен
со многими затруднениями и
представляет много кажущихся исключений, на
доказательство недействительности которых
было потрачено много остроумия.
Указанное положение, поскольку оно верно,
входит, как частный случай, в общий
принцип «сложения причин». В этом случае
слагающиеся причины бывают
однородны, и только здесь можно ожидать, что
их совокупное следствие будет
тождественным с суммой их отдельных следствий.
Если какая-либо сила, равная ста
килограммам, т. е. одному центнеру, поднимет
известное тело по наклонной плоскости,
то сила, равная двум центнерам,
поднимет два совершенно такие же тела: здесь
следствие будет пропорционально
причине. Но разве сила, равная двум
центнерам, не содержит в себе в
действительности двух сил, из которых каждая равна
одному центнеру и которые, при отдельном
применении их, отдельно подымут оба эти
тела? — Следовательно, тот факт, что при
совокупном действии эти две силы
подымут оба тела, есть результат сложения
причин; он служит лишь частным случаем того
общего факта, что механические силы
подчиняются закону сложения. То же
происходит и во всяком другом подобном случае,
какой можно себе представить. Но учение
о пропорциональности следствий их
причинам не может, конечно, оказаться при-
ложимым в тех случаях, когда увеличение
причины изменяет сам род следствия, т. е.
когда прибавление некоторого нового
количества причины не слагается с прежним,
а вместе с ним порождает совершенно
новое явление. Так, например, сообщение
телу известного количества тепла только
увеличивает его объем; двойное же
количество расплавляет, а тройное разлагает
его. Так как эти три следствия
разнородны, то между ними нельзя установить
никакого отношения: ни такого, которое
соответствовало бы отношению между
количествами сообщенного тепла, ни
несоответствующего ему. Таким образом,
предполагаемая аксиома о пропорциональности
следствий их причинам теряет свою силу
всякий раз в том пункте, где теряет силу
и принцип «сложения причин», т. е.
именно там, где соединение причин таково, что
оно влечет за собой перемену в свойствах
тела вообще, подчиняя его новым
законам, более или менее несходным с теми,
с которыми оно сообразовалось в своем
прежнем состоянии. Итак, необходимость
признания какого-либо подобного закона
пропорциональности устраняется нашим
более обширным принципом, в котором
этот закон, поскольку он верен,
подразумевается сам собой4.
Этим можно закончить общие
замечания о причинной связи, какие казались
нам необходимыми в качестве введения

302
Книга III. Индукция
к теории индуктивного процесса. Процесс
этот есть в своей сущности исследование
фактов причинной связи. Все
единообразия последовательности явлений и
большинство единообразий их
сосуществования либо сами суть, как мы видели,
законы причинной связи, либо представляют
из себя следствия этих законов или
заключения, короллярии из них. И если бы
мы в состоянии были определить, какие
причины надо связать с какими
следствиями, и обратно, какие следствия зависят
от каких причин, то этим самым мы
познакомились бы со всей жизнью природы.
Тогда мы могли бы выяснить и
истолковать все те единообразия, которые
являются простыми результатами причинной
связи; могли бы предсказать всякий
отдельный факт, всякое событие, раз у нас
оказались бы необходимые для этого данные,
т. е. раз мы знали бы все обстоятельства,
предшествовавшие тому или другому
факту или событию в каждом данном случае.
Таким образом, главную задачу
индукции составляет установление того, какие
именно законы причинной связи
существуют в природе, т. е. определение следствий
каждой причины и причин каждого
следствия. Указать, как решается эта задача, —
вот главный предмет индуктивной логики.

Глава VII
Наблюдение и опыт (эксперимент)
$ 1. Из сказанного выше следует, что
процесс определения того, какие
последующие явления неизменно связаны в природе
i какими предыдущими или, иными
словами, какие явления относятся друг к другу
как причины и следствия, есть в некотором
роде процесс аналитический. Можно
примять за достоверное, что всякий
возникающий фаю1 имеет свою причину и что
причина эта должна заключаться в
каком-либо факте или стечении фактов,
непосредственно предшествующем возникновению
данного события. Вся совокупность
существующих в настоящее время фактов есть
неизбежный результат всех прошлых
фактов и — более непосредственно — всех
тех, которые существовали в
предшествующий момент. Таким образом, здесь мы
имеем перед собой великий и, как мы
знаем, единообразный порядок, и если бы
когда-нибудь могло повториться сполна одно
из прежних состояний целой Вселенной,
то за ним снова последовало бы ее
современное состояние. Является вопрос: каким
образом разложить это сложное
единообразие на составляющие его более простые
единообразия? Как связать каждый
элемент этого обширного предыдущего с той
именно частью последующего, какая от
этого элемента зависит?
Процесс этот, который мы назвали
♦аналитическим», так как он состоит в
разложении сложного целого на
составляющее его элементы, есть нечто большее,
нежели простой умственный анализ. Одним
созерцанием явлений и расчленением их
только в уме мы не достигнем той цели,
какую мы имеем теперь в виду. Тем не менее
такое умственное расчленение
представляет неизбежный первый шаг. Ход природы,
каким он видится с первого взгляда, в
каждое мгновение имеет вид хаоса, за
которым следует другой хаос, и мы должны
разложить каждый хаос на отдельные факты,
должны научиться видеть в хаотическом
предыдущем множество отдельных
предыдущих, а в хаотическом последующем
множество отдельных последующих. Но одно
это не укажет еще нам, с каким именно
из предыдущих находится в неизменной
связи каждое последующее. Для
определения этого мы должны попытаться
произвести отделение фактов друг от друга не
только в нашем уме, но и в самой
природе. Однако надо помнить, что умственный
анализ должен всегда идти впереди, и
всякому известно, насколько в этом
отношении один ум отличается от другого. Этот
анализ составляет сущность акта
наблюдения, так как «наблюдателем» надо назвать
не того, кто просто видит то, что
представляется его глазам, а того, кто видит, из
каких частей состоит то, что он наблюдает.
И для того чтобы хорошо видеть это, нужен
редкий талант. Один человек — вследствие
невнимательности или потому, что он
тратит свое внимание ненадлежащим
образом, — не доглядывает половины того, что
мог бы видеть; другой отмечает гораздо
более того, что видит, смешивая виденное
с тем, что он воображает, или с тем, что он
выводит; третий замечает род всех
обстоятельств, но, будучи неопытным в оценке их
степени, оставляет количество каждого
обстоятельства неопределенным и неудосто-
веренным; четвертый, правда, видит все,
но так неискусно делит на части
виденное (соединяя в одно то, что следовало бы
разделить, и разделяя то, что удобнее
было бы рассматривать, как одно целое), что
результат получается тот же, а иногда даже
хуже, чем если бы он вовсе не пытался
анализировать. Можно было бы указать, какие
качества ума, какие виды умственной
культуры делают человека хорошим
наблюдателем; но это — вопрос уже не логики,

304
Книга III. Индукция
а теории воспитания в самом обширном
смысле этого слова. Собственно говоря,
искусства наблюдения не существует. Могут
быть правила для наблюдения; но правила
эти, подобно правилам для изобретения,
представляют собственно только указания
для подготовки ума в известном
направлении, для приведения его в такое
состояние, в котором он будет наиболее
подготовлен к наблюдению или наиболее
способен к изобретению. Следовательно, эти
правила являются, в сущности,
правилами искусства самовоспитания, совершенно
отличного от логики. Они научают не
тому, каким образом сделать известную вещь,
а тому, как приобрести способность делать
ее. Это искусство укреплять члены, а не
искусство пользоваться ими.
Степень обширности и детальности
наблюдений и те пределы, до каких
необходимо довести умственный анализ
фактов, зависят от специальной цели, которую
мы имеем в виду. Определение состояния
целой Вселенной в какой-либо отдельный
момент невозможно; но оно было бы также
и бесполезно. Производя химические
эксперименты, мы не считаем необходимым
обращать внимание на положение планет,
так как опыт показал (а для этого
достаточно самого поверхностного опыта), что
это обстоятельство не существенно для
результата таких опытов. И напротив, в эпоху
веры в тайное влияние небесных тел
могло считаться нефилософским опущение из
виду точного состояния этих тел в момент
опыта. Что же касается степени
детальности умственного расчленения, то — если
бы мы должны были разбить наблюдаемое
нами на его простейшие элементы, т.е.,
буквально, на отдельные факты, — было
бы трудно сказать, где мы могли бы
такие факты найти: мы едва ли когда можем
утверждать, что какое бы то ни было из
наших делений достигло предельной
единицы. Но, к счастью, в этом не
представляется необходимости. Единственная цель
умственного расчленения — указать такое
физическое расчленение, которое мы
могли бы или сами произвести, или отыскать
в природе. И мы сделали достаточно,
если довели умственное расчленение до того
пункта, с которого мы можем видеть, какие
наблюдения или какие опыты нам нужны.
На каком бы пункте ни остановилось в
данное время наше умственное разложение
фактов, существенно необходимо только
то, чтобы мы постоянно были готовы и
способны продолжать его дальше, если
того потребуют обстоятельства данного
случая. Мы не должны также допускать, чтобы
нашу способность расчленения стесняли
тиски обыденных классификаций, как это
было со всеми ранними умозрительными
исследователями, не исключая и греков,
которым редко приходило в голову, что
одним и тем же отвлеченным именем
часто называются несколько явлений и что
факты Вселенной можно разлагать еще и
на другие элементы, кроме тех, которые
уже признаны обыденной речью.
§ 2. Когда, как мы думаем, отдельные
предыдущие и последующие установлены и
отличены друг от друга настолько, насколько
этого требует данный случай, надо
исследовать, какое предыдущее связано с каким
последующим. В каждом примере,
подлежащем нашему наблюдению, есть много
предыдущих и много последующих. Если
бы эти предыдущие можно было отделить
друг от друга только в мышлении или
если бы они никогда не встречались
отдельно, то мы не были бы в состоянии узнать
(по крайней мере, a posteriori) их
действительные законы, т. е. приписать всякой
причине именно ее следствие и всякому
следствию именно его причину. Чтобы
сделать это, мы должны иметь возможность
встретить отдельно от остальных либо
некоторые из предыдущих — и затем
заметить, что за ними последует, либо
некоторые из последующих — и заметить, что им
предшествовало. Коротко говоря, мы
должны держаться бэконовского правила ви-
дошменения обстоятельств. Правда, это
лишь первое правило
естественно-научного исследования; оно не единственное, как
это думали некоторые; тем не менее оно
служит основой всех остальных.
В целях видоизменения обстоятельсти
мы можем прибегнуть (согласно обычно
проводимому различению) или к наблю-

Глава VII. Наблюдение и опыт (эксперимент)
305
/ними), или к опыту: мы можем либо отыс-
мши, н природе пригодный для наших
m*лей случай, либо создать его при
помощи искусственного сочетания обстоя-
и'лмтн. Значение случая зависит от того,
•но именно представляет он сам по себе,
.1 не от того, каким из этих двух способов
он получен. Его пригодность для целей
индукции зависит всегда от одних и тех же
принципов — подобно тому как ценность
денег будет одна и та же, все равно,
получены ли они по наследству, или же
приобретены лично. Одним словом, между
двумя указанными процессами исследования
пет никакой разницы по существу,
никакого действительного логического различия.
.Члто между ними есть практические
отличия, которые весьма важно не упускать
ici виду.
5 3. Первое и наиболее очевидное
различие между наблюдением и экспериментом
заключается в том, что последний
представляет из себя громадное расширение
первого. Эксперимент дает нам
возможность не только производить гораздо
большее число изменений в обстоятельствах,
чем сколько их нам предлагает сама
природа; он, кроме того, позволяет нам в
тысячах случаев производить именно того
рода изменения, какие нам нужны для
открытия закона данного явления. Эту услугу
нам редко оказывает природа, строй
которой совершенно не приспособлен к
облегчению наших научных исследований.
Так, например, для определения того, какая
именно из составных частей воздуха
поддерживает жизнь, нам нужно, чтобы живое
существо было погружено отдельно в
каждый из составных элементов атмосферы.
Но природа не дает нам в отдельности
ии кислорода, ни азота. И нашим
знанием как о том, что дыхание поддерживается
кислородом, а не азотом, так и о том, что
иоздух состоит из этих двух составных
частей, мы обязаны искусственному опыту.
Преимущество опыта перед простым
наблюдением в этом отношении
признано всеми: все согласны с тем, что опыт
позволяет нам получать бесчисленные
сочетания обстоятельств, не встречающиеся
в природе, и тем присоединять к
экспериментам природы множество наших
собственных опытов. Но есть и другое
преимущество (или, как выразился бы Бэкон,
другая «прерогатива») у случаев, получаемых
искусственным путем, сравнительно с
теми, которые представляются сами собой;
и этим преимуществом наши
собственные эксперименты обладают даже перед
теми же самыми (по содержанию)
опытами, но только произведенными природой.
Хотя оно имеет не меньшую важность,
однако оно далеко не в такой степени
чувствуется и признается.
Когда какое-либо явление мы можем
произвести искусственно, мы можем как бы
взять его к себе домой и наблюдать
среди таких обстоятельств, с которыми мы
вполне знакомы во всех других
отношениях. Если мы желаем знать, каковы
следствия причины А, и если мы в состоянии
произвести А при помощи имеющихся в
нашем распоряжении средств, то мы
можем вообще определить по собственному
усмотрению (насколько это совместимо с
природой явления А) ту совокупность
обстоятельств, которая должна сопровождать
явление в нашем опыте. Отсюда, раз мы
в точности знаем одновременное
состояние всякой другой вещи, находящейся в
области влияния А, нам остается только
наблюдать, какое изменение произойдет в
этом состоянии вследствие присутствия А.
Так, например, при помощи
электрической машины мы можем произвести, при
наличии известных обстоятельств, те
явления, которые природа предъявляет нам
в большем масштабе — в виде молнии и
грома, Этим путем мы можем сравнить то
знание следствий и законов
электрического действия, какое люди могли получить
при помощи простого наблюдения
грозы, с тем, какое они приобрели и могут
надеяться приобрести при помощи
электрических и гальванических опытов.
Пример этот тем более поразителен, что в
настоящее время мы имеем основание
считать электричество наиболее
распространенным и всеобщим из всех
естественных явлений (кроме теплоты). Поэтому
с первого взгляда можно было бы пред-

306
Книга III. Индукция
положить, что для изучения этого явления
мы всего менее нуждаемся в
искусственных способах его произведения. Между
тем на деле оказывается совсем
противоположное: без электрической машины, без
лейденской банки и без вольтова столба
мы, вероятно, и не подозревали бы
существования электричества, как одного из
великих деятелей природы. И те немногие
электрические явления, которые мы
могли бы знать без опытов с этими
приборами, мы продолжали бы считать либо
явлениями сверхъестественными, либо
известного рода аномалиями и
странностями в строе Вселенной.
Когда нам удалось изолировать
исследуемое явление, обставив его известными
нам обстоятельствами, мы можем
производить дальнейшие изменения в этих
обстоятельствах — до какого угодно предела,
и притом изменения именно такого
рода, какие, по нашему мнению, наиболее
пригодны для выяснения законов данного
явления. Вводя в эксперимент одно
вполне определенное обстоятельство за
другим, мы удостоверяемся относительно
того, каким образом влияет на это явление
неограниченное разнообразие возможных
обстоятельств. Так, химики, получив в
чистом виде то или другое вновь открытое
вещество (т. е. уверившись в отсутствии
в данной массе его всего, что может
препятствовать его деятельности или
видоизменять ее), вводят последовательно
различные другие вещества для того, чтобы
определить, не входит ли данное
вещество с ними в соединение, не разлагает ли
их — и притом, с каким именно
результатом. Они прилагают к нему также
теплоту, электричество, давление и проч. для
выяснения того, что именно произойдет
с ним под влиянием каждого из этих
обстоятельств.
Но если произвести явление не в
наших силах, и если нам приходится
отыскивать такие случаи, где его производит сама
природа, то наша задача получает в
значительной степени иной характер.
В этом случае, вместо того, чтобы
самим выбирать, какие обстоятельства
будут в эксперименте сопутствовать явлению,
нам приходится открывать, какие ему
сопутствуют в действительности; а это почти
невозможно узнать сколько-нибудь точно
и полно, раз мы выйдем из области
простейших и наиболее доступных для нас
случаев. В качестве примера такого
явления, которое мы не можем произвести
искусственным путем, возьмем хоть
человеческий дух. Природа производит много
душ; но вследствие того, что мы не в
силах произвести их искусственным путем,
мы замечаем, что в каждом случае
развития человеческого духа, в каждом его
воздействии на другие вещи, это
развитие или воздействие окружено и
затемнено множеством неуловимых обстоятельств,
делающих почти невозможным
применение обычных опытных методов. До какой
степени это верно, мы поймем, если
примем во внимание между прочим то, что
всякий раз, как природа производит
человеческий дух, она производит в тесной
связи с ним и тело, т. е. известную
обширную совокупность физических фактов,
которые, быть может, даже в двух случаях
никогда не бывают вполне сходны друг с
другом и большая часть которых совершенно
недоступна нашим средствам
исследования (кроме одного строения, которое мы
можем в грубых чертах рассмотреть —
после того как оно уже перестало
действовать). Если бы, вместо человеческого ума,
мы предположили предметом
исследования человеческое общество или
государство, то встретили бы здесь те же самые
затруднения, только в еще более сильной
степени.
Таким образом, мы можем уже
подметить то заключение, которое, как мне
кажется, станет нам совершенно
очевидным в дальнейшем ходе нашего
исследования: а именно, что в науках, имеющих
дело с такими явлениями, над которыми
искусственные опыты, или эксперименты,
либо невозможны (как в астрономии),
либо могут быть произведены лишь в очень
ограниченной степени (как в психологии,
общественных науках и даже в
физиологии), — что во всех этих науках индукция
из прямого опыта встречается с
затруднениями, в большинстве случаев непре-

Глава VII. Наблюдение и опыт (эксперимент)
307
« »долимыми. Отсюда следует, что методы
них наук (если хотят, чтобы они
достигни какого-нибудь результата) должны быть
и значительной степени, если не главным
образом, дедуктивными. Это уже
известно нам относительно первой из упомя-
иугых нами наук, астрономии. И то
обстоятельство, что это положение вообще
не признают истинным относительно
других из указанных наук, является, вероятно,
одной из причин их слабого развития.
54. Если в одной области прямого
исследования явлений так называемое
«чистое наблюдение» сопряжено со столь
значительными неудобствами, сравнительно
с искусственным опытом, то в другой
области преимущество всецело находится на
стороне именно наблюдения.
Так как индуктивное исследование
имеет своей целью определение того, какие
причины связаны с какими следствиями,
то мы можем начать это изыскание с
любого конца пути, ведущего от одного из этих
пунктов к другому: мы можем изучать или
следствия данной причины, или же
причины данного следствия. Так, например,
тот факт, что свет делает черным
хлористое серебро, мог быть открыт или при
помощи опытов над светом — опытов,
выясняющих, какое действие оказывает он
на различные вещества, или же при
помощи наблюдения, показывающего, что
частицы этого хлористого соединения часто
становятся черными, и дальнейшего
исследования обстоятельств такого явления.
Точно так же, действие яда кураре
могло стать известным либо путем введения
этого яда в организм животных, либо
путем исследования того, почему
постоянно оказываются смертельными те раны,
которые гвианские индийцы наносят
своими стрелами. Уже из простого
изложения этих примеров, помимо всяких
теоретических рассуждений, ясно, что
искусственный опыт приложим лишь к первому
из двух указанных способов исследования.
Мы можем взять причину и стараться
найти путем эксперимента, что именно она
произведет; но мы не может взять
следствие и посредством эксперимента
определить, какой причиной оно может быть
произведено. Мы можем лишь выжидать,
пока не увидим его произведенным
природой или пока нам не удастся произвести
его случайно.
Это обстоятельство не имело бы
большого значения, если бы от нашего выбора
всегда зависело, с которого именно из двух
концов данного отношения
последовательности начнем мы наши исследования. Но
мы редко имеем в этом отношении
свободу выбора. Так как мы можем переходить
лишь от известного к неизвестному, то мы
принуждены начинать с того конца,
относительно которого мы наиболее
осведомлены. Если нам ближе знаком деятель, чем
его следствия, то мы поджидаем или сами
производим случаи действия этого деятеля
при доступных нам изменениях в
обстоятельствах и затем наблюдаем результат.
Если, напротив, для нас темны те условия,
от которых зависит явление, и нам
знакомо само явление, то мы должны начинать
наше исследование со следствия. Так,
если нам бросился в глаза факт почернения
хлористого серебра и если мы
совершенно не подозреваем причины этого, то нам
остается только прибегнуть к сравнению
тех случаев, где этот факт имел место, пока
путем такого сравнения мы не найдем, что
во всех в них это вещество подвергалось
воздействию света. Точно так же, если бы
мы ничего не знали о стрелах индийцев,
кроме факта их гибельного действия, то
лишь случай мог бы обратить наше
внимание на опыты над кураре; при
правильном же ходе исследования мы могли бы
только изучать или стараться заметить, что
делали индийцы со стрелами в каждом
отдельном случае.
Когда ничто не наводит нас на
причину и мы вынуждены отправляться от
следствия и прилагать правило об изменении
обстоятельств к последующим, а не
предыдущим, — в таких случаях мы всегда
лишаемся помощи со стороны
искусственного опыта. Мы не можем по своему
желанию подобрать последующие, как мы
можем это сделать с предыдущими — при
любых обстоятельствах, совместимых с их
природой. Нет средств производить след-

308
Книга III. Индукция
ствия иначе, как через посредство их
причин; между тем, согласно предположению,
причины рассматриваемого следствия нам
неизвестны. У нас нет поэтому другого
способа, кроме изучения следствия в тех
случаях, когда оно представляется само
собою. Если природа предъявляет нам
случаи, достаточно разнообразные по своим
обстоятельствам и если мы в состоянии
открыть (среди ли ближайших или
отдаленных предыдущих) нечто такое, что бывает
налицо всякий раз, как имеет место данное
следствие как бы ни были разнообразны
все другие обстоятельства, и чего
никогда не бывает налицо, раз этого следствия
нет, то мы можем, при помощи
простого наблюдения и без всякого
эксперимента, открыть действительно существующее
в природе единообразие.
Но хотя такой случай, конечно, всего
благоприятнее для наук чистого
наблюдения — в противоположность наукам,
допускающим искусственный опыт, — тем не
менее, на самом деле именно здесь яснее
всего видно внутреннее несовершенство
непосредственной индукции, когда она не
основана на эксперименте. Положим,
путем сравнения случаев, где проявляется
известное следствие, мы отыскали такое
предыдущее, которое, по-видимому (а может
быть, и на самом деле) неизменно связано
с этим следствием. И все-таки мы не
докажем, что это предыдущее есть
причина, пока не обернем процесса и не
произведем данного следствия при помощи
этого предыдущего. Если мы можем
произвести предыдущее искусственным путем
и если при этом получится
рассматриваемое следствие, то индукция будет полной:
найденное предыдущее есть
действительно причина этого следствия1. Но в таком
случае к доказательству посредством
простого наблюдения мы прибавим
доказательство посредством эксперимента. Пока
мы не сделали этого, мы доказали только
неизменное предшествование в пределах
нашего опыта, а не безусловное
предшествование, или причинную связь. Пока мы,
действительно произведя при известных
нам обстоятельствах предыдущее и
получив вслед за этим последующее, не
показали, что данное предыдущее есть
действительно то условие, от которого
зависит данное последующее, — до тех пор
доказанное между ними единообразие
последовательности может (как мы видели)
вовсе не быть случаем причинной
связи (такова, например, последовательность
дня и ночи). Как предыдущее, так и
последующее могуг быть последовательными
проявлениями действия какой-либо одной
скрытой причины. Короче говоря, одно
наблюдение, без эксперимента (предполагая
при этом отсутствие помощи со стороны
дедукции) может устанавливать
последовательности и сосуществования, но не может
доказать причинной связи.
Чтобы проверить эти замечания на
современном состоянии наук, нам надо
только обратить внимание на естественную
историю. В зоологии, например, существует
огромное число установленных
единообразий — частью сосуществования, частью
последовательности, единообразий, из
которых для многих мы не знаем ни
одного исключения, несмотря на
значительные изменения в сопутствующих им
обстоятельствах. Однако предыдущие здесь
по большей части такого рода, что мы
не можем произвести их искусственным
путем, а если и можем, то лишь
воспроизведя тот самый процесс, при помощи
которого производит их природа. А так
как этот процесс составляет для нас тайну,
главнейшие из обстоятельств которой нам
не только неизвестны, но и недоступны
нашему наблюдению, то нам и не удается
получить здесь предыдущие при известных
нам условиях. Что же оказывается в
результате? То, что во всем этом обширном
предмете, дающем такое большое и
разнообразное поле для наблюдений, мы достигли
самых незначительных успехов в
установлении каких бы то ни было законов
причинной связи. Относительно большинства
явлений, встречаемых нами в соединении
друг с другом, мы не знаем здесь с
достоверностью, какое из них есть условие
(или служит причиной) и какое является
следствием, — да и служит ли еще вообще
какое-либо из них причиной или
следствием: не представляют ли они, скорее, сов-

Глава VII. Наблюдение и опыт (эксперимент)
309
мптных следствий таких причин, которые
м.im еще предстоит открыть, иначе говоря,
» ложных результатов законов, до сих пор
пцс неизвестных.
Хотя некоторые из предшествующих
ммсчаний, с точки зрения строгого поряд-
кл изложения, быть может, здесь и преж-
дгнрсменны, мне казалось, однако, что
несколько общих замечаний о разнице между
науками чистого наблюдения и науками
опыта и о том крайне невыгодном
положении, в какое в науках первой
группы неизбежно поставлено
непосредственное индуктивное исследование, — что
несколько таких общих замечаний составят
лучшее подготовление к изучению
методов прямой индукции. Такое
подготовление сделает излишним многое, о чем иначе
пришлось бы говорить, с некоторыми
неудобствами, среди самого этого изучения.
Теперь мы и приступим к рассмотрению
упомянутых методов.

Глава VIII
Четыре метода опытного исследования
§ 1. Простейших и наиболее очевидных
способов выделять из числа
предшествующих явлению или следующих за ним
обстоятельств те, с которыми это явление
действительно связано при помощи
неизменного закона, — таких способов два.
Один состоит в сопоставлении тех
отличных один от другого случаев, в которых
данное явление имеет место; другой —
в сравнении таких случаев, где это
явление присутствует, со сходными в других
отношениях случаями, где этого явления
тем не менее нет. Первый из этих
способов можно назвать «методом сходства»
{the Method of Agreement) второй —
«методом разницы» или «методом различия»
{the Method of Difference).
Здесь необходимо напомнить то, что
исследование законов явлений может быть
иногда исследованием причины
какого-либо данного следствия, иногда
исследованием следствий или свойств той или другой
данной причины. Мы рассмотрим
указанные методы в их приложении к обоим
порядкам исследования; из обоих же будем
брать и примеры.
В дальнейшем изложении предыдущие
мы будем обозначать большими буквами,
а соответствующие им последующие —
маленькими... Итак, положим, А есть
некоторый деятель или причина, и пусть задача
нашего исследования заключается в том,
чтобы установить, каковы следствия этой
причины. Если мы можем найти в
природе или сами произвести фактор А при
таких изменениях в прочих обстоятельствах,
чтобы все случаи имели общим лишь
одно обстоятельство: а именно — А, то
всякое следствие, которое оказывается
налицо во всех наших опытах, будет, очевидно,
следствием А. Положим, например, А
является в опыте в присутствии В и С, и
следствием оказывается аЬс\ положим также,
что затем опыт произведен над А вместе
с D и Е, но без В и С, и что теперь получено
следствие ade. Тогда мы можем рассуждать
таким образом: Ь и с не суть следствия
А, так как они не были произведены им
во втором опыте; но d и е также не
будут следствиями А, так как их не оказалось
в первом опыте. Настоящее следствие А
должно было быть налицо в обоих
случаях; а этому условию удовлетворяет лишь
одно обстоятельство а. Явление а не
может быть следствием В или С, так как оно
присутствовало там, где их не было; оно
не может быть и следствием D или Е, так
как было налицо там, где не было этих
последних. Поэтому а есть следствие А.
Положим, например, предыдущее (А)
есть соприкосновение какого-нибудь
щелочного вещества с тем или другим жиром.
Когда это сочетание испробовано при
нескольких таких изменениях в
обстоятельствах, которые сходны друг с другом
только в одном этом, то оказывается, что в
результате всегда получается жирное и
смывающее вещество, т. е. так называемое
«мыло». Отсюда и заключают, что соединение
жира со щелочью является причиной
образования мыла. Так исследуем мы
следствие данной причины при помощи
метода сходства.
Подобным же образом можем мы
исследовать и причину всякого данного
следствия. Положим, нам дано следствие а.
В таком случае, как это показано в
предшествующей главе, мы можем прибегнуть
лишь к наблюдению, а не к эксперименту.
Мы не можем произвести явления,
причина которого нам неизвестна, для того
чтобы заметить, каким образом оно возникло.
И если бы нам и удалось наугад
произвести это явление экспериментальным
путем, то это было бы чистой случайностью.
Но раз мы можем наблюдать а в двух раз-

Глава VIII. Четыре метода опытного исследования
311
'шчнмх соединениях: abc и ade, и если
мы »наем или можем найти, что
предыдущими обстоятельствами в одном случае
Пудут ABC, а в другом — ADE, то (на осно-
иинии такого же рассуждения, как и в
предшествующем примере) мы вправе
заключить, что предыдущее А связано с
последующим а каким-либо законом
причинной связи. Действительно, В и С не могут
быть причинами а, так как их нет во
втором случае; точно так же не могут быть
причинами а ни D, ни Е, так как они
отсутствуют в первом случае. Одно только
Л из всех пяти обстоятельств
оказывается среди предыдущих явлений а в обоих
примерах.
Положим, например, а (следствие)
есть кристаллизация. Мы сравниваем
случаи, в которых, как нам известно, тела
принимают кристаллическое строение, но
которые не имеют между собой сходства ни
н чем другом. Мы находим, что все они
имеют одно и, насколько мы можем
заметить, только одно общее предыдущее:
отложение твердого вещества из жидкого
состояния — из состояния
расплавленного или из раствора. Отсюда мы заключаем,
что неизменным предыдущим
кристаллизации вещества является отвердение его
из жидкого состояния.
Но в этом примере мы можем пойти
дальше и сказать, что такое отвердение
есть не только неизменное предыдущее,
но и причина или, по крайней мере,
ближайшее событие, дополняющее собой ряд
условий, составляющих причину. А
именно, открыв в этом случае предыдущее А, мы
в состоянии произвести его
искусственным путем; и если мы потом
действительно из опыта найдем, что за А следует а, мы
проверим результат нашей индукции.
Важность такого обратного доказательства
поразительным образом проявилась,
например, в следующем случае: сохраняя в
течение целых годов в спокойном состоянии
сосуд с водой, в которой были растворены
частицы кремнезема, один химик
(кажется, д-р Уолластон) получил, наконец,
кристаллы кварца. Не менее интересен и опыт
сэра Джэмса Холла, добывшего
искусственный мрамор охлаждением под огромным
давлением его расплавленных составных
частей. Эти два удивительных случая
показывают нам, какой свет может пролить
на самые таинственные процессы
природы искусно задуманное допрашивание ее.
Но если мы не можем искусственно
произвести явления А, то наше
заключение, что именно оно есть причина а,
останется под очень значительным сомнением.
Будучи неизменным предыдущим а, А
может не быть его безусловным предыдущим,
может предшествовать ему лишь так, как
день предшествует ночи и ночь дню.
Такая неопределенность вытекает из
невозможности для нас удостовериться в том,
что А есть единственное
непосредственное предыдущее, общее обоим случаям.
Если бы мы могли знать, что нами указаны
все неизменные предыдущие, то мы
имели бы основание быть уверенными в том,
что и безусловно неизменное предыдущее,
или причина, также должно находиться
где-нибудь среди них. К несчастью, едва ли
когда оказывается возможным установить
все предыдущие, раз явление нельзя
произвести искусственным путем. Правда, даже
и в этом последнем случае трудность
только облегчается, а не вовсе исчезает:
люди умели поднимать воду в насосах
задолго до того, как обратили внимание на то
обстоятельство, которое действительно
играет здесь активную роль, т. е. на
давление воздуха на свободную поверхность
воды. Однако сделать полный анализ
сочетаний, произведенных нами самими, все-
таки гораздо легче, чем анализировать всю
ту сложную массу действий, какую
природа может проявить в момент произведения
данного явления. Во всяком опыте с
электрической машиной мы можем, конечно,
просмотреть некоторые из существенных
обстоятельств; однако и в самом худшем
случае мы все-таки будем лучше знакомы
с обстоятельствами этого опыта, чем с
обстоятельствами грозы.
Только что разобранный нами способ
открытия и доказательства законов
природы опирается на следующую аксиому:
ни одно обстоятельство, которое можно
исключить без ущерба для явления или
которое может отсутствовать, несмотря на

312
Книга III. Индукция
присутствие этого явления, не связано с
ним причинной связью. Если после
такого исключения случайных обстоятельств
останется лишь одно обстоятельство, то
оно и будет искомой причиной; если же
останется несколько обстоятельств, то
причиной служат или все они, или некоторые
из них. То же, с надлежащими поправками,
mutatis mutandis, справедливо и при
отыскании следствия. Так как этот метод
заключается в сравнении различных случаев для
определения того, в чем они сходны, то
я и назвал его методом сходства1. В
качестве его руководящего принципа мы
можем принять следующее правило:
Первое правило
Если два или более случаев
подлежащего исследованию явления имеют общим
лишь одно обстоятельство, то это
обстоятельство — в котором только и
согласуются все эти случаи — есть причина
(или следствие) данного явления.
Оставляя пока в стороне метод
сходства, к которому мы очень скоро вернемся,
мы переходим теперь к еще более
могущественному орудию исследования
природы — к методу различия.
§ 2. Для метода сходства мы искали
такие случаи, которые совпадали бы в
данном обстоятельстве, различаясь во всех
других. Для приложения метода различия
нам нужны, напротив, два случая,
сходные друг с другом во всех других
отношениях, но различающееся между собой
фактом присутствия и отсутствия того
явления, которое мы желаем изучить. Если
наша цель — открыть следствия
некоторой причины, некоторого деятеля А, то
мы должны найти А в какой-нибудь
группе уже исследованных обстоятельств,
например в ABC, а затем, заметив имеющие
в этом случае место следствия, сравнить их
со следствиями остальных обстоятельств
ВС, действующих при отсутствии А. Если
следствием ABC будет abc, а следствием
ВС — be, то очевидно, что следствием А
будет а. Точно так же, если мы начнем с
другого конца, т. е. будем исследовать
причину следствия а, то мы должны будем взять,
например, случай abc, в котором это
следствие имеется налицо, и где предыдущими
были ABC, а затем отыскать другой
случай, где бы встретились остальные
обстоятельства be, без а. Если в этом последнем
случае предыдущими будут ВС, то это
покажет нам, что причиной а должно быть
А — одно или в связи с какими-либо
другими из имеющихся налицо обстоятельств.
Едва ли необходимо приводить
примеры того логического процесса, которому
мы обязаны почти всеми индуктивными
заключениями, совершаемыми в ранний
период жизни. Когда у человека
прострелено сердце, то мы узнаем, что человек
убит выстрелом, при помощи именно
этого метода: человек был полон жизни
непосредственно перед выстрелом, т. е. тогда,
когда все обстоятельства, кроме раны,
были те же самые.
В основе этого метода лежат,
очевидно, следующие аксиомы: всякое
предыдущее, которого нельзя исключить, не
уничтожив явления, есть причина или условие
этого явления; всякое последующее,
которое можно исключить одним только
исключением какого-либо одного из
предыдущих, есть следствие этого предыдущего.
Вместо сравнения различных случаев
явления — для нахождения того, в чем они
согласуются, этот метод сравнивает случай
присутствия явления со случаем его
отсутствия — для открытия того, в чем они
различны. Правило, или руководящий
принцип, метода различия можно
сформулировать следующим образом:
Второе правило
Если случай, в котором исследуемое
явление наступает, и случай, в котором
оно не наступает, сходны во всех
обстоятельствах, кроме одного, встречающегося
лишь в первом случае, то это
обстоятельство, в котором одном только и разнятся
эти два случая, есть следствие, или
причина, или необходимая часть причины
явления.
§ 3. Два изложенных метода имеют
много сходных черт, но также и много
различий. Оба они суть методы исключения. Тер-

Глава VIII. Четыре метода опытного исследования
313
мин этот (употребляемый в теории
уравнений для обозначения процесса, при
помощи которого удаляют один за другим
элементы какого-либо вопроса, так что
решение начинает зависеть от взаимных
отношений одних остающихся, не
исключенных элементов) весьма пригоден для
выражения процесса, аналогичного этому
алгебраическому приему — процесса,
который со времен Бэкона считается
основой экспериментального исследования.
Процесс этот состоит именно в
последовательном исключении различных
обстоятельств, сопровождающих явление в
любом данном примере; исключают их
затем, чтобы определить, какие из них могут
отсутствовать при наличии этого явления.
Метод сходства основывается на
следующем: все, что можно исключить, не
связано с данным явлением никаким законом.
Для метода же различия основанием
служит следующее положение: все, чего
нельзя исключить, связано с данным явлением
каким-либо законом.
Из этих двух методов метод различия
есть по преимуществу метод
искусственного опыта или эксперимента, тогда как
к методу сходства прибегают
преимущественно тогда, когда эксперимент
невозможен. Немного размышления достаточно
для того, чтобы доказать этот факт и
выяснить его причину.
Особенности метода различия
гораздо точнее определяют характер
требующихся для него сочетаний, чем как это
имеет место в методе сходства. Два
подлежащих сравнению случая должны быть
вполне сходны во всех обстоятельствах,
кроме одного того, исследование которого
составляет нашу цель: они должны
находиться в отношении ABC к ВС или в
отношении abc к be. Правда, нет нужды, чтобы
это сходство в обстоятельствах
простиралось и на такие, которые, как уже
известно, несущественны для результата. И
относительно большинства явлений самый
обыденный опыт сразу показывает нам,
что большая часть сосуществующих с
этими явлениями фактов Вселенной может
как присутствовать, так и отсутствовать,
не оказывая никакого влияния на данное
явление; иначе говоря, присутствие их
безразлично как в том случае, когда это
явление не происходит, так и в том, когда
оно случается. Но даже если ограничить
тождественность двух случаев ABC и ВС
только такими обстоятельствами, которые
неизвестны заранее как безразличные, то
и тогда окажется, что природа весьма
редко дает два случая, относительно которых
мы могли бы быть уверены, что они стоят
именно в таком отношении друг к
другу. Самопроизвольные процессы природы
вообще отличаются крайней сложностью
и неясностью; они происходят большей
частью или в столь подавляюще больших или
в столь неизмеримо малых размерах, что
значительная часть действительно
имеющих место фактов остается нам
неизвестной; но и тех, которые известны, так
много и они так разнообразны, что едва ли
бывают в точности сходны в каких-либо
двух случаях. Ввиду всего этого в природе
обыкновенно нельзя бывает найти
самопроизвольного опыта такого рода, какого
требует метод различия. Напротив, когда
мы осуществляем явление при помощи
искусственного опыта или эксперимента, то
мы почти непременно получаем два
требуемых этим методом случая, если
только процесс не продолжается очень долгое
время. До начала нашего эксперимента
существовало известное состояние
окружающих обстоятельств; это будет ВС. Затем
мы вводим А, — например, просто принося
некоторый предмет из другой части
комнаты, прежде чем могла произойти
какая-либо перемена в других элементах явления.
Коротко говоря (как замечает Конт), сама
природа эксперимента заключается во
введении в существовавшую до того момента
совокупность обстоятельств какой-нибудь
вполне определенной перемены. Мы
выбираем какое-либо прежнее состояние
вещей, с которым мы хорошо знакомы, так
что, по всей вероятности, в этом
состоянии не могло бы пройти незамеченным
ни одно непредвиденное изменение;
затем мы вводим как можно быстрее то
явление, которое желаем изучить. Это дает
нам в общем право питать полную
уверенность в том, что ранее существовавшее

314
Книга III. Индукция
состояние и состояние, нами
произведенное, различаются только фактом
присутствия или отсутствия изучаемого явления.
Если экспериментатор берет птицу из
клетки и мгновенно погружает ее в углекислый
газ, то он может быть вполне уверен
(особенно после одного или двух повторных
опытов) в том, что за это время не
произошло никакого другого обстоятельства,
способного вызвать задушение, кроме
перемены атмосферы воздуха на
атмосферу углекислого газа. Правда, в некоторых
такого рода случаях может остаться одно
сомнение: следствие может быть
произведено не самой переменой, а теми
средствами, которые пущены в ход для
произведения перемены. Однако это
последнее предположение вообще допускает
доказательную проверку при помощи других
опытов. Из сказанного видно, что
требованиям метода различия мы вообще в
состоянии удовлетворить при изучении тех
явлений, какие мы можем видоизменять
или контролировать по собственному
желанию. Но при самопроизвольных
процессах природы требования эти лишь редко
бывают выполнены.
Совершенно обратное имеет силу
относительно метода сходства. Здесь не
надо никаких специальных, никаких
особенных, определенных случаев. Им можно
исследовать всякие случаи, в которых мы
находим в природе то или другое явление;
раз группа таких случаев в чем-либо
сходна, то уже этот факт дает довольно
важное заключение. Правда, мы редко можем
быть уверены в том, что найденное
сходство есть единственное сходство-, но здесь
такая неизвестность не подрывает
заключения, как при методе различия: она не
затрагивает достоверности результата в
отведенных ему пределах. Сколько бы ни
осталось других, еще не установленных
неизменных предыдущих или последующих,
одно неизменное предыдущее или
последующее мы установили. Если за ABC, ADE,
AFG одинаково следует (между прочим) а,
то а есть неизменное последующее А.
Если abc, ade, afg имеют в числе своих
предыдущих А, то А связано, как
предыдущее, каким-либо неизменным законом с а.
Но для определения того, служит ли то или
другое неизменное предыдущее причиной
(или то или другое неизменное
последующее следствием), мы должны иметь, кроме
того, возможность сами произвести одно
из них при посредстве другого; или же
должны найти то, что одно только и
дает нам уверенность в том, что нечто
возникло: а именно, такой случай, в котором
следствие а начало бы существовать без
всякой другой перемены в предыдущих
обстоятельствах, кроме привхождения А.
Но если мы найдем такой случай, то наше
рассуждение пойдет уже по методу
различия, а не по методу сходства.
Отсюда ясно, что из методов
непосредственного опыта только метод
различия может давать нам достоверное знание
о причинах. Метод сходства ведет лишь
к «законам явлений» (как их называют
некоторые писатели; хотя это не точно, так
как законы причинной связи суть также
законы явлений), т. е. к таким
единообразиям, которые или вовсе не составляют
законов причинной связи, или в которых
вопрос о причинной связи должен пока
остаться открытым. Метод сходства
полезен, главным образом, потому, что
указывает, где прилагать метод различия (так,
в последнем примере сравнение ABC, ADE
и AFG показало, что А есть такое
предыдущее, над которым надо произвести опыт,
не вызывает ли оно а). Кроме того,
метод сходства приходится применять в
качестве менее сильного орудия еще в тех
случаях, когда метод различия
неприложим, что, как мы видели раньше,
вызывается вообще невозможностью
искусственного воспроизведения явлений. Вот
почему метод сходства, приложимый в
принципе в обоих случаях, есть по
преимуществу метод исследования таких вопросов,
относительно которых невозможен
искусственный опыт. Здесь этот метод является
вообще единственным орудием
непосредственного индуктивного исследования.
Напротив, в тех явлениях, которые мы
можем производить по собственному
усмотрению, более действительные результаты
дает метод различия: он устанавливает не
одни только «законы», а и причины.

DiaBa VIII. Четыре метода опытного исследования
315
VI. Есть, однако, много таких случаев, в
которых мы имеем полную возможность
произвести явление, но где между тем
метод различия или вовсе неприменим, или
же применим только после метода сход-
(тма. Это бывает тогда, когда тот фактор,
при помощи которого мы можем
произвести явление, состоит не из одного
только предыдущего, а из некоторого
сочетания предыдущих, которых мы не
имеем возможности отделить друг от друга
и ввести каждое отдельно. Так, например,
положим, мы исследуем причину
двойного преломления света. Мы можем
произнести это явление по своему произволу,
употребляя какое-либо одно из многих
веществ, которые, как нам известно,
преломляют свет именно таким образом. Но если,
нзяв одно из этих веществ (например,
исландский шпат), мы пожелаем определить,
от каких именно свойств исландского
шпата зависит это замечательное явление, то
мы не будем в состоянии
воспользоваться для этой цели методом различия, так
как не найдем другого вещества, вполне
сходного с исландским шпатом во всем,
кроме какого-либо одного свойства.
Следовательно, продолжать исследование можно
только по методу сходства. И
действительно, сравнивая (при помощи этого метода)
псе известные вещества, обладающие
свойством производить двойное преломление
света, установили, что все эти вещества
сходны в одном обстоятельстве: все они
имеют кристаллическое строение.
Отсюда (хотя обратное положение и не имеет
силы, т. е. не все кристаллические
вещества имеют свойство двойного
преломления) было сделано основательное
заключение, что между этими двумя
свойствами существует некоторая действительная
связь: или само кристаллическое строение,
или причина, его вызывающая, являются
одним из условий двойного преломления.
Указанным применением метода
сходства обусловливается особое
видоизменение этого метода, имеющее иногда
важное значение при исследовании природы.
В случаях, подобных приведенному выше,
где невозможно найти такую именно
пару примеров, какой требует наше второе
правило (т. е. примеров, сходных во всех
предыдущих, кроме А, или во всех
последующих, кроме а), мы можем, однако, быть
в состоянии, при помощи двойного
употребления метода сходства, открыть, чем
те случаи, где есть А или а, отличаются
от тех, где их нет.
Если мы сравним различные случаи,
где встречается а, и найдем, что для всех
их общим является обстоятельство А и
(насколько можно заметить) только оно
одно, то метод сходства засвидетельствует
нам, что между А и а существует
некоторая связь. Чтобы превратить ее в
доказанную причинную связь путем прямого
метода разницы, мы должны были бы иметь
возможность в каком-либо одном из этих
случаев (например, хоть в ABC) выделить
А и затем наблюдать, помешает ли этот
факт появлению а. Но положим (и это
часто бывает), что мы не в состоянии
произвести такого решающего эксперимента;
все-таки даже и в таких случаях польза
получается одинаковая, если мы каким бы
то ни было образом будем в состоянии
найти, каков был бы результат опыта,
если бы мы могли его действительно
произвести. Положим, далее, что если прежде
мы исследовали различные случаи, где а
встречалось, и нашли их сходными в том,
что они содержат А, то теперь мы
наблюдаем различные случаи, где а не
встречается, и находим их сходными в том, что
во всех в них нет А. Этим способом мы
устанавливаем — путем метода сходства —
такую же связь между отсутствием А и
отсутствием а, какую мы прежде установили
между их присутствием. Подобно тому как
прежде было показано, что всякий раз,
когда присутствует А, присутствует и а, так
теперь мы доказываем, что при удалении
А вместе с ним исчезает и а. Таким
образом, эти предложения: ABC — abc и ВС —
be дают нам те два случая
(положительный и отрицательный), каких требует
метод различия.
Такой метод можно назвать
«косвенным методом различия», или
«соединенным методом сходства и различия» (the
Indirect Method of Difference or the joint Method
of Agreement and Difference). Он состоит

316
Книга III. Индукция
в двойном приложении метода сходства,
причем оба доказательства независимы
одно от другого и друг друга подкрепляют.
Несмотря на это доказательность этого
метода не равна доказательности прямого
метода различия. Действительно, требования
метода различия не выполнены до тех пор,
пока мы не можем быть вполне уверены
либо в том, что случаи присутствия а не
сходны между собой ни в одном
предыдущем, кроме А, либо в том, что случаи
отсутствия а сходны в одном только отсутствии
А. Если бы такая уверенность была
возможна (а она никогда не бывает возможна), то
для нас не было бы нужды в соединенном
методе: тогда из двух рядов случаев
каждый в отдельности мог бы служить
достаточным доказательством причинной
связи. А потому этот «косвенный метод»
можно рассматривать лишь как значительное
расширение и усовершенствование
метода сходства: он не отличается той
особенной силой, какая присуща методу
различия. Правило для него можно выразить
следующим образом:
Третье правило
Если два или более случаев
возникновения явления имеют общим лишь одно
обстоятельство и два или более случаев
невозникновения того же явления имеют
общим только отсутствие того же
самого обстоятельства, то это
обстоятельство, в котором только и разнятся оба
ряда случаев, есть или следствие, или
причина, или необходимая часть причины
изучаемого явления.
Сейчас мы увидим, что соединенный
метод сходства и различия составляет
усовершенствование метода сходства еще и в
другом отношении, на которое мы пока не
обращали внимания: а именно, он
свободен от характеристического
несовершенства метода сходства — несовершенства,
сущность которого нам еще предстоит
указать. Но так как мы не можем
коснуться этого вопроса, не вводя в настоящее
длинное и трудное рассуждение
некоторого нового и усложняющего дело
элемента, то я отложу его рассмотрение до
одной из следующих глав и прямо перейду
к изложению двух других методов,
пополняющих собой совокупность тех средств,
какими обладает человечество в деле
исследования законов природы при помощи
прямого наблюдения и опыта.
§ 5. Первый из этих методов удачно
назван «методом остатков» {the Method of
Residues). Его принцип очень прост. Если
удалить или вычесть из явления все те его
части, причины которых известны из
прежних индукций, то в остатке получится
следствие тех предыдущих, которые остались
неисключенными или следствие которых
не было до тех пор определено в
количественном отношении.
Предположим, как и раньше, что мы
имеем предыдущие ABC, за которыми
следуют последующие аЪс, и что путем
прежних индукций (основанных, положим, на
методе различия) мы установили причины
некоторых из этих следствий или
следствия некоторых из этих причин:
например, узнали, что а есть следствие А, а Ъ
есть следствие В. Если вычесть сумму этих
следствий из всего явления, то останется
с, которое мы и можем теперь, без всяких
дальнейших опытов, признать следствием
С. Этот метод остатков представляет, в
сущности, некоторое особое видоизменение
метода различия. Если бы случай ABC —
abc можно было бы сравнить с одним
случаем AB — ab, то мы имели бы
доказательство того, что С есть причина с, по
обыкновенному методу различия. Но в
настоящем случае вместо одного цельного
явления AB нам пришлось изучить
отдельно причины А и В и на основании
следствий, производимых ими порознь,
вывести, какое следствие они должны
произвести в случае ABC, где они действуют вместе.
Следовательно, из двух случаев, требуемых
методом различия: одного
положительного, другого отрицательного, — случай
отрицательный, или случай отсутствия
данного явления, не дается здесь прямым
наблюдением или экспериментом, а получен
путем дедукции. Будучи одной из форм
метода различия, метод остатков отличается
такой же строгой достоверностью — если
только, конечно, во-первых, прежние ин-

Глава VIII. Четыре метода опытного исследования
317
дукции, посредством которых были
определены следствия А и В, были получены
111 >il помощи этого же непогрешимого
метода, а во-вторых, если мы уверены в том,
что С есть единственное предыдущее, с
которым можно связать остаточное явление
<\ единственный деятель, следствия
которого мы еще не высчитали и не вычли.
Л так как в этом мы никогда не можем
быть уверены, то доказательность метода
остатков никогда не может быть полной,
пока мы не будем в состоянии получить
(! искусственным путем и подвергнуть его
эксперименту отдельно, или пока то
следствие С, к предположению которого при-
иодит нас рассуждение по методу остатков,
не будет объяснено дедуктивным путем —
па основании уже известных законов.
Но даже и с этими ограничениями
метод остатков является одним из самых
важных орудий открытия, какие только
имеются в нашем распоряжении. Из всех
методов исследования законов природы этот
метод дает больше всего неожиданных
результатов, часто указывая нам такие
последовательности, в которых ни причина,
ни следствие не были достаточно заметны
}щя того, чтобы сами собой привлечь
внимание наблюдателей. Деятель С может быть
скрытым обстоятельством, и его, вероятно,
не заметили бы, если бы не стали искать
прямо его; а искать именно его не стали бы
до тех пор, пока не бросилась бы в
глаза недостаточность уже изученных причин
да объяснения всей совокупности
следствия. И с иногда до такой степени бывает
затемнено вследствие смешения саиб,
что оно вряд ли могло бы представиться
само собой, в качестве предмета для
отдельного изучения. В скором времени мы
приведем несколько замечательных
примеров приложения метода остатков.
Правило этого метода таково:
Четвертое правило
Если из явления вычесть ту его часть,
которая, как известно из прежних
индукций, есть следствие некоторых
определенных предыдущих, то остаток данного
явления должен быть следствием остальных
предыдущих.
§ 6. Остается группа таких законов,
которые нельзя установить ни по одному из тех
трех методов, которые я старался
охарактеризовать выше. Это — законы тех
постоянных причин, тех неуничтожимых
естественных деятелей, которых нельзя ни
исключить, ни изолировать: мы не можем
помешать их присутствию, но не в силах
устроить и так, чтобы были налицо только
они одни. И с первого взгляда может
показаться, что у нас нет никакого средства
отделять следствия таких деятелей от
следствия тех других явлений, от которых мы
не можем их реально отделить.
Относительно большинства постоянных причин
в действительности не существует
подобного затруднения: хотя мы и не можем
устранить их из группы сосуществующих
фактов, однако мы в состоянии выделить
их (поскольку они обнаруживают свое
влияние), просто производя опыты вне
пределов их влияния. Так, например,
соседство горы вызывает некоторые
неправильности в качании маятника; но мы
удаляем маятник на достаточное расстояние
от горы — и неправильности
прекращаются. На основании этих данных мы можем
определить, при помощи метода различия,
какая именно часть следствия приходится
на долю горы. Далее известного
расстояния от горы все происходит так, как
если гора не оказывает совершенно
никакого влияния; а отсюда мы на достаточном
основании заключаем, что она и на
самом деле не обнаруживает1 здесь никакого
влияния.
Таким образом, трудности в
определении следствий постоянных причин до сих
пор описанными методами встречаются
лишь в таких случаях, когда мы не можем
выйти из области влияния этих причин.
Маятник можно удалить из-под влияния
горы, но его нельзя удалить из-под влияния
Земли: нельзя ни Землю отделить от него,
ни его от Земли — для того чтобы узнать,
будут ли продолжаться его качания, если
устранить действие, оказываемое на него
Землей. На каком же основании
приписываем мы в таком случае качания маятника
влиянию Земли? Метод различия
неприложим, так как у нас не хватает одного

318
Книга III. Индукция
из двух нужных для него случаев — случая
отрицательного. Неприложим здесь и
метод сходства, так как — хотя относительно
всех маятников истинно то, что Земля
постоянно сосуществует с их качаниями, —
однако с таким же правом можно было бы
приписать это явление и Солнцу, которое
точно так же сосуществует во всех опытах
с исследуемым явлением. Очевидно, для
установления даже столь простого факта
причинной связи необходим еще какой-
либо метод, помимо уже изученных нами.
В качестве другого примера возьмем
явление теплоты. Независимо от всякой
гипотезы относительно подлинной природы
называемого этим именем деятеля, нам
достоверно известно, что мы не можем
лишить тело всей его теплоты. В такой же
степени достоверно и то, что никому не
удавалось еще наблюдать теплоту иначе, как
излучаемую тем или другим телом. Не
будучи, таким образом, в силах разделить
тело и теплоту, мы не можем и произвести
такого изменения в обстоятельствах,
какого требуют три предыдущие метода: мы
не можем установить при помощи этих
методов, какая именно часть совершающихся
в том или другом теле явлений приходится
на долю содержащейся в этом теле
теплоты. Если бы мы могли наблюдать тело с его
теплотой, а затем то же самое тело
вполне лишенным теплоты, то показать нам
следствия теплоты отдельно от следствий
собственно тела мог бы метод различия.
Если бы мы могли наблюдать теплоту при
обстоятельствах, сходных лишь в наличии
теплоты (так чтобы наши случаи не
характеризовались, кроме того, еще
присутствием какого бы то ни было тела), то
мы могли бы установить следствия
теплоты при помощи метода сходства, на
основании случая теплоты с телом и другого —
теплоты без тела. Или же мы могли бы
определить посредством метода различия,
какая часть следствия принадлежит телу,
а затем остальную его часть, зависящую
от теплоты, можно было бы определить
при помощи метода остатков. Но мы не
можем сделать ничего подобного; а без
этого приложение к решению нашей задачи
любого из трех методов будет
совершенно призрачным. Напрасно стали бы мы,
например, пытаться определить следствия
теплоты, вычитая из явлений,
обнаруживаемых телом, все то, что принадлежит
другим его свойствам. В действительности мы
никогда не имели возможности наблюдать
тела без присущей им в том или другом
количестве теплоты; а потому могло бы
оказаться, что зависящие от этой
теплоты следствия составляют часть тех самых
результатов, которые мы старались бы
выделить — с целью получить в остатке
следствия теплоты.
Если бы, поэтому, не было никаких
других методов опытного исследования,
кроме указанных трех, то мы не имели бы
возможности определить те следствия,
причиной которых служит теплота. Но в
нашем распоряжении есть еще одно
средство. Хотя мы не в состоянии
совершенно исключить предыдущее, тем не менее
мы или сами можем оказаться
способными произвести какое-либо видоизменение
в этом предыдущем, или же за нас
произведет его природа. Под
«видоизменением» мы разумеем здесь такую перемену
в предыдущем, которая не простирается
до его полного устранения. И вот, если
то или другое видоизменение
предыдущего А всегда вызывает перемену в
последующем а, причем другие последующие, бис,
остаются теми же самыми; или, наоборот,
если всякой перемене в а
предшествовало, как оказывается, какое-либо
видоизменение в А, причем не было заметно
никакого видоизменения ни в одном из других
предыдущих, — то мы можем смело
заключить, что а, всецело или отчасти, есть
следствие А или, по крайней мере,
соединено с ним какой-либо причинной связью.
Так, например, хотя теплоты мы не в
состоянии совершенно удалить из тела,
однако мы можем изменять ее количество,
либо увеличивая, либо уменьшая его.
Производя на самом деле такого рода
эксперименты, мы находим, при помощи уже
разобранных нами методов опыта и
наблюдения, что такое увеличение и
уменьшение количества теплоты вызывают
расширение и сжатие тела. Таким путем мы
и приходим к недоступному для нас дру-

Глава VIII. Четыре метода опытного исследования
319
гпми способами заключению, что одним
ici следствий теплоты является увеличение
измерений тела или, другими словами,
увеличение расстояний между его частицами.
Такое изменение вещи, которое не
простирается до полного ее уничтожения,
которое оставляет ее тем же, чем она была
и прежде, должно быть изменением либо
и количестве, либо в каком-нибудь из
изменчивых отношений ее к другим вещам —
отношений, из которых главным является
положение в пространстве. В последнем
примере видоизменение предыдущего
было изменением его количества. Но,
положим, вопрос будет в том, какое влияние
оказывает на поверхность Земли Луна. Мы
не в силах произвести опыта при
отсутствии Луны, а потому и не можем прямо
заметить, какие из земных явлений
прекращаются с уничтожением влияния Луны.
Но мы находим, что за всеми изменениями
и положенный Луны следуют
соответствующие изменения во времени и месте
приливов, что приливы постоянно происходят
либо в ближайших к Луне, либо в
наиболее от нее отдаленных частях Земли. Это
с полной очевидностью может доказать
нам, что Луна, всецело или отчасти, служит
причиной приливов и отливов. Что
изменения следствия соответствуют или
аналогичны изменениям его причины, это
бывает очень часто; так происходит и в
настоящем случае: по мере того как Луна
продвигается далее к востоку, к востоку же
продвигается и высшая точка прилива. Но это
условие не необходимо, как можно видеть
и из этого самого примера: кроме этой,
первой точки прилива, в каждое
мгновение есть другая такая же точка, место
которой диаметрально противоположно
первой и которая поэтому необходимо должна
двигаться к западу, по мере того как Луна,
сопровождаемая волнами прилива в
ближайшей к ней точке, продвигается к
востоку; между тем оба эти движения одинаково
суть следствия движения Луны2.
Подобным же образом доказывается и
тот факт, что причиной качаний
маятника является Земля. Качания эти
происходят между точками, находящимися на
равном расстоянии по обе стороны линии,
которая, будучи перпендикулярна к
Земле, передвигается в пространстве с каждым
изменением положения Земли как в
пространстве, так и относительно данного
предмета. Строго говоря, только при
помощи метода сопутствующих изменений
мы узнаем, что все земные тела
стремятся к Земле, а не к какой-либо
неизвестной неподвижной точке пространства,
лежащей в том же самом направлении, что
и Земля. Действительно каждые двадцать
четыре часа линия, проведенная от
предмета перпендикулярно к Земле,
последовательно совпадает, вследствие вращения
Земли, со всеми радиусами круга3, и в
течение шести месяцев этот круг
перемещается в пространстве приблизительно на
двести миллионов миль. Тем не менее, при
всех этих переменах в положении Земли
линия, по которой тела стремятся падать,
продолжает сохранять свое направление
по отношению к Земле. Это доказывает,
что земное тяготение направлено к
Земле, а не к какой-либо неподвижной точке
пространства, как это прежде думали
некоторые мыслители.
Метод, при помощи которого были
получены эти результаты, можно назвать
«методом сопутствующих изменений» {the
Method Concomitant Variations). Его
руководящее правило таково:
Пятое правило
Всякое явление, изменяющееся
определенным образом всякий раз, когда
некоторым особенным образом изменяется
другое явление, есть либо причина, либо
следствие этого явления, либо соединено с ним
какой-либо причинной связью.
Последняя оговорка прибавлена
потому, что, когда два явления сопровождают
друг друга в своих изменениях, то отсюда
вовсе еще не следует, чтобы одно из них
было причиной, а другое следствием. То же
самое может (и в действительности
должно) произойти и в том случае, если мы
предположим, что оба эти явления
представляют два различных следствия одной
и той же причины. При помощи одного
этого метода никогда нельзя установить,

320
Книга III. Индукция
которое из этих предположений
правильно, и единственным способом разрешить
сомнение будет здесь тот, на который мы
уже так часто обращали внимание выше:
надо попробовать, не можем ли мы
произвести один ряд изменений при помощи
другого. Так, например, повышая
температуру тела, мы увеличиваем его объем;
но, увеличивая объем тела, мы не только
не повышаем его температуры, но,
напротив (напр., при разрежении воздуха под
колоколом воздушного насоса),
обыкновенно понижаем ее. Следовательно,
теплота есть не следствие, а причина
увеличения объема. Если же не можем сами
произвести нужных изменений, то мы
должны постараться (хотя такие попытки
редко удаются) найти их в природе в каком-
либо таком случае, в котором
предшествующие обстоятельства были бы нам вполне
известны.
Едва ли надо прибавлять, что при
установлении единообразия в сопутствовании
изменений следствия изменениям
причины надо принимать те же самые
предосторожности, как и при всяком другом
установлении неизменной
последовательности. Мы должны стараться помешать
всякому изменению в других предыдущих в
течение всего того времени, пока будет
подвергаться требуемому ряду изменений
изучаемое предыдущее. Или, другими
словами, для того чтобы иметь право
заключить о причинной связи на основании
сопутствования изменений, само это
сопутствование их должно быть доказано при
помощи метода различия.
На первый взгляд можег показаться,
что метод сопутствующих изменений
предполагает некоторую новую аксиому,
новый закон причинной связи вообще: а
именно, что всякое изменение в
причине вызывает перемену в следствии.
Обыкновенно так и бывает; когда, например,
явление А служит причиной о, то всякое
изменение в количестве или в
каких-либо отношениях Л влечет за собой
законосообразное изменение и в количестве
или отношениях а. Возьмем
общеизвестный пример — тяготение. «Солнце
вызывает в Земле известное стремление к
движению» — здесь мы имеем перед собой
причину и следствие. Но стремление это
направлено к Солнцу, а потому изменяется
в направлении, по мере того как Солнце
меняет свое положение. Сверх того,
изменяется и сила этого стремления в
известном числовом соответствии с расстоянием
Солнца от Земли, т. е. в зависимости от
положения Солнца в некотором другом
отношении. Таким образом, мы видим здесь
неизменную связь не просто между
Солнцем и тяготением к нему Земли; с
количеством и направлением земного тяготения
неизменно связаны, как предыдущие,
кроме того, еще два из отношений Солнца —
его положение относительно Земли и его
расстояние от Земли. Причиной
тяготения Земли вообще является просто Солнце;
но причина ее тяготения с данной силой
и в данном направлении состоит в
существовании Солнца в данном направлении
и на данном расстоянии. И нет ничего
странного в том, что видоизмененная
причина, являющаяся на самом деле уже иной
причиной, произведет и другое следствие.
Хотя то положение, что изменение
причины вызывает изменение следствия, и
оказывается по большей части верным,
однако метод сопутствующих изменений не
предполагает такой аксиомы. Он требует
только обратного положения: «все, за
изменениями чего постоянно следуют
изменения следствия, должно быть причиной
этого следствия (или должно быть с этой
причиной связано)». Истинность этого
положения очевидна, так как изменения
данной вещи только в том случае могли бы
не иметь никакого влияния на изучаемое
нами следствие, если бы его не имела
сама вещь. Раз светила не имеют силы над
судьбами человечества, то в этом уже
подразумевается, что и сочетания и
противостояния различных светил также не могут
иметь подобной силы.
Хотя наиболее замечательные
приложения метода сопутствующих изменений
имели место в таких случаях, в которых
метод различия в его строгой форме был
неприложим, однако его применение не
ограничивается одними такими случаями. Часто
бывает полезно обратиться к нему после

DiaBa VIII. Четыре метода опытного исследования
321
метода различия — для того чтобы придать
еще больше точности выводу,
полученному посредством того метода: после того как
при помощи метода различия
установлено, что данный предмет производит то или
другое следствие, метод сопугствующих
изменений может быть с пользою применен
для определения того, каким именно
законом связаны с количеством (или с какими-
либо отношениями) причины количество
(или те или другие отношения) следствия.
§ 7. Наиболее широкое приложение
метод сопутствующих изменений имеет в тех
случаях, когда дело идет о количественных
изменениях причины. О таких
изменениях мы можем вообще смело утверждать,
что они связаны не просто с
изменениями, а с соответствующими изменениями
следствия. Положение, что большее
количество причины вызывает большее
количество следствия, представляет собой ко-
роллярий принципа из сложения причин;
а этот принцип является, как мы видели,
общим правилом причинности, тогда как
факты противоположного рода (где
причины, вступая в сочетание друг с другом,
изменяют свои свойства) составляют,
напротив, исключительные случаи. Положим,
что, когда А изменяется в количестве, а
также изменяет свое количество, и притом
таким образом, что мы можем выяснить
то числовое отношение, в каком перемены
А стоят к доступным нашему наблюдению
переменам а. Мы можем тогда, при
известных предосторожностях, смело заключить,
что то же самое числовое отношение будет
иметь силу и вне пределов нашего
наблюдения. Если, например, мы находим, что о
при удвоении А удваивается, а при
утроении или учетверении его утраивается или
учетверяется, то отсюда мы можем
заключить, что, если А уменьшится вдвое или
втрое, то и а уменьшится во столько же
раз, и наконец, что, если совсем
уничтожить А, то и а также вовсе уничтожится.
Таким образом, мы приходим к выводу, что
а есть всецело следствие А (или той же
самой причины, от которой зависит и А).
То же справедливо и относительно
всякого другого числового отношения, при
существовании которого А и а должны
исчезнуть одновременно: например, если
а пропорционально квадрату А. Если же,
с другой стороны, а не есть всецело
следствие А, а только изменяется параллельно
с изменениями А, то оно представляет
собой, вероятно, какую-нибудь
математическую функцию не одного А, но А и
чего-нибудь еще: перемены а могут быть,
например, такого рода, как если бы одна часть
его оставалась постоянной или изменялась
согласно какому-либо другому принципу,
а остальная часть изменялась бы в каком-
либо числовом соотношении с
изменениями А. В этом случае при уменьшении А а
стало бы приближаться не к нулю, а к
какому-либо другому пределу. И если ряд
изменений может указать нам, каков этот
предел (если он постоянен) или каков закон
его изменения (если он изменяется), то
найденный предел послужит точной
мерой того, какая именно часть а составляет
следствие некоторой другой, независимой
от А причины. Остальная же часть а будет
следствием самого А (или его причины).
Такие заключения надо делать,
однако, с известными предосторожностями. Во-
первых, уже для самой возможности их
требуется, очевидно, чтобы мы были
знакомы не только с изменениями, но и с
абсолютными количествами как А, так и о.
Если нам эти количества в точности не
известны, то мы не можем, разумеется,
определить и того числового отношения,
согласно которому они в действительности
изменяются. Поэтому ошибочно заключать
(как это иногда делают) — из того, что
увеличение теплоты расширяет тела, т. е.
увеличивает расстояние между их
частицами, — что расстояние это есть
всецело следствие теплоты и что, если бы мы
могли совершенно лишить тело его
теплоты, то частицы его стали бы
совершенно соприкасаться друг с другом. Это —
не законная индукция, а только догадка,
и притом чрезвычайно произвольная: мы
не знаем ни того, сколько теплоты
содержится в том или другом теле, ни того,
каково действительное расстояние между
каждыми двумя его частицами, а потому
не можем и решить, как уменьшается это

322
Книга III. Индукция
расстояние вслед за уменьшением
количества теплоты, т. е. согласно ли такому
числовому отношению, что оба эти
количества исчезнут одновременно.
Теперь возьмем, напротив, случай, в
котором абсолютные количества нам
известны, — например, тот, который имеется в
виду в первом законе движения: все
движущиеся тела продолжают двигаться по
прямой линии с равномерной скоростью, пока
на них не подействовала какая-либо
новая сила. Это положение находится в
явном противоречии с тем, что мы видим
на самом деле: все земные предметы,
находящееся в движении, постепенно
уменьшают скорость своего движения и,
наконец, останавливаются — и этот последний
факт древние, с их inductio per enumer-
ationem simplicem, считали даже законом.
Однако ведь всякое движущееся тело
встречает на пути различные препятствия:
трение, сопротивление воздуха и т.д.,
которые, как нам известно из ежедневного
опыта, могут уничтожать движение. Вследствие
этого явилась мысль о том, что и все
замедление в движении тела может оказаться
следствием этих же причин. Как проверить
это предположение? Если бы можно было
совершенно устранить эти препятствия, то
данный случай подошел бы под метод
различия. Но их нельзя устранить, их можно
только уменьшить, и потому здесь
оказался приложимым лишь метод
сопутствующих изменений. И когда его применили,
то оказалось, что всякое уменьшение
препятствий уменьшает и замедление
движения. А так как в данном случае (в
противоположность с явлениями теплоты) было
вполне известно количество предыдущего
и последующего, то оказалось возможным
высчитать с приблизительной точностью
как величину замедления, так и
величину замедляющих причин (или
сопротивлений) и затем решить, насколько обе эти
величины близки к полному
исчезновению. Оказалось, что следствие
уменьшается с такой же быстротой и в каждый
момент настолько же продвигается к
исчезновению, как и причина. Качание тяжести,
подвешенной в неподвижной точке и
немного выведенной из отвесного
положения, при обыкновенных обстоятельствах
длящееся всего несколько минут,
продолжалось в опытах Борда более тридцати
часов — вследствие того что трение в
точке привеса было уменьшено до пределов
возможного и, кроме того, тело
заставляли качаться в пространстве, по
возможности лишенном воздуха. Отсюда, не
колеблясь, можно было приписать все
замедление в движении влиянию препятствий.
А так как, вычтя это замедление из всего
явления, в остатке получили равномерную
скорость, то это и дало право установить
положение, известное под названием
«первого закона движения».
Заключение, что тот закон изменения,
которому количества подчиняются в
пределах нашего наблюдения, будет иметь
силу и вне этих пределов, недостоверен еще
в другом отношении. Прежде всего,
конечно, возможно, что за этими пределами
(а следовательно, при таких
обстоятельствах, относительно которых у нас нет
указаний прямого опыта) появится какая-
нибудь противодействующая причина:
какой-нибудь новый деятель или же какое-
нибудь новое свойство в уже известных
деятелях — свойство, не
обнаруживавшееся при обстоятельствах, доступных нашему
наблюдению. Этот элемент
недостоверности в значительной мере входит во все
вообще наши предсказания относительно
следствий — он не составляет
специальной особенности метода сопутствующих
изменений. Но та недостоверность, о
которой я хочу сказать сейчас,
характеристична именно для этого метода — особенно
в тех случаях, когда пределы области,
доступной нашему наблюдению, очень узки,
сравнительно с возможными
количественными изменениями данного явления. Все,
кто сколько-нибудь знаком с математикой,
знают, что даже весьма различные
законы изменения могут давать числовые
результаты, в узких пределах лишь немногим
отличающиеся друг от друга; и часто
разница между результатами совершенно
различных законов становится доступной
вычислению лишь при значительных
изменениях абсолютных величин. Когда поэтому
мы имеем возможность наблюдать лишь

Глава VIII. Четыре метода опытного исследования
323
небольшие (сравнительно с их возможной
иообще величиной) количественные
изменения предыдущих явлений, очень легко
быиаст ошибиться в числовом законе и не-
иерио вычислить, какие изменения
должны происходить вне доступных
наблюдению пределов. А такое неверное
вычисление лишает силы всякое основанное на
.лих изменениях заключение
относительно зависимости следствия от причины.
II примерах таких ошибок нет недостатка,
•Формулы, — говорит Джон Гершель4, —
им водившиеся (до весьма недавнего
времени) эмпирическим путем для
определения упругости пара, такие же формулы для
сопротивления жидкостей и т. п.» в тех
случаях, когда на них полагались за
пределами тех наблюдений, из которых они
были выведены, «почти никогда не
подтверждали воздвигнутых на них теоретических
построений».
При такой недостоверности нельзя
признавать основанными на полной
индукции заключения ни от сопутствующих
изменений о и А к существованию
неизменной и исключительной связи между
этими явлениями, ни к постоянству
числового отношения между их
изменениями — для всех случаев, когда величины
этих изменений гораздо больше или
меньше тех, какие мы имели возможность
наблюдать. И доказанным по вопросу о
причинной связи можно считать в подобном
случае лишь то положение, что между
двумя данными явлениями существует
некоторая связь, что А (или нечто, способное
оказать влияние на А) должно быть одно из
тех причин, которые в своей совокупности
определяют о. Но что отношение,
наблюденное нами между изменениями А и а,
окажется верным во всех случаях,
захватываемых крайними пределами наших
наблюдений, т. е. во всех случаях, не
переходящих того максимума и того минимума,
в которых, как показывает наблюдение,
закон имеет силу, — в этом мы можем быть
вполне уверены.
Эти четыре метода представляют
единственно возможные способы опытного
исследования, или прямой индукции a
posteriori, в ее отличии от дедукции. Во всяком
случае, я не знаю и не могу себе
вообразить других подобного рода способов.
Даже и из этих методов метод остатков
нельзя, как мы видели, считать независимым от
дедукции; тем не менее будет правильно
и его отнести к методам непосредственного
наблюдения и эксперимента, так как он
требует, кроме дедукции, еще и особых опытов.
Итак, указанные методы (с той
помощью, какую им может оказать дедукция)
дают человеческому уму возможность
устанавливать законы последовательности
явлений. Прежде чем перейти к изложению
некоторых обстоятельств, чрезвычайно
усложняющих и затрудняющих
употребление этих методов, полезно будет
иллюстрировать применение каждого из них
подходящими примерами,
заимствованными из действительно производившихся
исследований природы. Это и составит
предмет следующей главы.

Глава IX
Смешанные примеры четырех методов
§ 1. В качестве первого примера я возьму
интересное исследование одного из
наиболее выдающихся химиков — барона Ли-
биха. Целью его изысканий было
установить непосредственную причину смерти от
металлических ядов.
Мышьяковистая кислота и соли
свинца, висмута, меди, ртути, будучи введены в
организм животного (не в очень
маленьких дозах), прекращают его жизнь. Факты
этого рода давно уже были известны, в
качестве отдельных истин или обобщений
самого низшего порядка. Лишь Либиху
суждено было, искусным применением двух
первых из наших методов опытного
исследования, связать эти истины воедино при
помощи индукции высшего порядка: он
указал, какое именно свойство, общее всем
этим смертоносным веществам, служит
истинной причиной их гибельного действия.
Когда растворы этих веществ
приведены в достаточно близкое соприкосновение
со многими животными продуктами:
белком, молоком, мускульными волокнами,
животными перепонками, тогда кислота или
соль оставляют воду, в которой они
растворены, и входят в соединение с
животным веществом. Вследствие этого,
животное вещество теряет, как оказывается, свое
стремление к самопроизвольному
разложению и гниению2.
Наблюдение показывает также, что в
случаях смерти от этих ядов те части тела,
с которыми ядовитые вещества были
приведены в соприкосновение, не
подвергаются потом гниению.
Наконец, когда яд введен в количестве,
слишком незначительном для того чтобы
уничтожить жизнь, образуются струпья:
известные поверхностные участки тканей
разрушаются, а затем отбрасываются под
действием восстановительного процесса,
совершающегося в здоровых частях.
Эти три ряда случаев допускают
применение метода сходства. Во всех них
металлические соединения приводятся в
соприкосновение с веществами,
входящими в состав тела человека или животного.
Другого обстоятельства, которое было бы
общим для всех этих случаев, по-видимому,
нет. Остальные предыдущие различны и даже
противоположны друг другу, насколько
только они могут быть противоположны:
в одних случаях животные вещества,
подвергшиеся действию ядов, находятся в
живом состоянии (живые организмы), в
других лишь в состоянии организованном
(умерщвленные организмы), в третьих нет
даже и организации (отдельные куски
тканей). Между тем, что получается в
результате во всех этих случаях? —
Превращение органического вещества, вследствие
сочетания его с ядом, в химическое
соединение, обладающее столь значительной
устойчивостью, что оно может
сопротивляться последующему воздействию
обычных причин разложения. А так как
органическая жизнь (необходимое условие жизни
чувственной) состоит в постоянном
разложении и обратном синтезе различных
органов и тканей, то все, что лишает их
способности к такому разложению,
уничтожает этим самым и жизнь. Такое
умозаключение и проясняет нам ближайшую
причину смерти от этого рода ядов,
постольку эта причина может быть
установлена по методу сходства.
Подвергнем теперь наше заключение
проверке посредством метода различия.
Отправляясь от уже упомянутых случаев,
где предыдущим является наличие
некоторых веществ, образующих с тканями
соединения, неспособные к гниению (и тем
более, a fortiori, неспособные к
химическим процессам, составляющим жизнь), а
последующее есть смерть всего организма

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
325
ими какой-либо части его, — сравним с
этими случаями другие, возможно более с
ними сходные, но такие, в которых
указанного следствия нет налицо. Прежде
всего, «многие нерастворимые основные
соли мышьяковистой кислоты, как известно,
не ядовиты. Открытое Бунзеном вещество,
так называемый „алькарген", содержащий
очень значительное количество мышьяка,
по очень близко подходящий по своему
составу к сложным органическим
соединениям, содержащимся в телах животных,
не оказывает никакого вредного влияния
па организм». Такие вещества, будучи при-
педены каким-либо образом в
соприкосновение с тканями тела, не входят в
соединение с этими последними и потому
не останавливают их тенденции к
разложению. Таким образом, насколько можно
судить по этим случаям, следствие
отсутствует здесь в силу отсутствия как раз того
предыдущего, которое мы уже ранее имели
значительное основание считать его
ближайшей причиной.
Но этим еще не совсем выполнены
строгие требования метода различия: мы
не можем быть уверены в том, что
указанные неядовитые вещества сходны с
ядовитыми во всех свойствах, кроме одной
только способности входить в трудно
разложимые соединения с животными
тканями. И для того чтобы этот метод
оказался вполне приложимым, нам нужен такой
случай, где бы одному из этих именно
веществ (а не какому-либо другому)
обстоятельства помешали образовать
указанного рода соединение с тканями; если
затем смерть не воспоследует, то наша
задача решена. Подобного рода случаи и
дают нам противоядия металлическим ядам.
Так, например, при отравлении
мышьяковистой кислотой разрушительное действие
ее мгновенно останавливается от приема
водной окиси железа. А известно, что окись
эта входит в соединение с кислотой,
образуя сложное тело, которое, будучи
нерастворимым, не может оказывать
совершенно никакого действия на животные ткани.
Далее, сахар есть хорошо известное
противоядие при отравлениях солями меди;
сахар обращает эти соли либо в
металлическую медь, либо в красную закись
меди, а ни металлическая медь, ни ее закись
не входят в соединение с живой материей.
Болезнь, называемая «свинцовой коликой»,
столь часто встречающаяся на фабриках
белил, неизвестна там, где рабочие имеют
обыкновение пить, в качестве
предохранительного средства, лимонад из серной
кислоты (раствор сахара, подкисленный
серной кислотой): разведенная серная
кислота имеет свойство разлагать все
соединения свинца с органическим веществом
или препятствовать их образованию3.
Есть другого рода случаи, отвечающие
требованиям метода различия и в то же
время, на первый взгляд, как бы
противоречащие изложенной теории.
Растворимые соли серебра — например, его
азотнокислая соль (так называемый «ляпис»,
lapis infernalis, адский камень) —
оказывают такое же вяжущее и задерживающее
гниение действие на разлагающиеся
животные вещества, как сулема и наиболее
смертоносные металлические яды. Будучи
приведено в соприкосновение с внешней
поверхностью тела, азотнокислое
серебро оказывается сильным прижигающим:
оно лишает прижженную поверхность
всякой жизнедеятельности и превращает ее
в струп, сбрасываемый нижележащими
живыми тканями. Поэтому, казалось бы, что,
если теория Либиха верна, то
азотнокислая и другие соли серебра должны бы быть
ядовитыми при приеме в желудок.
Между тем их совершенно безопасно можно
принимать внутрь. Это кажущееся
исключение дает нам, однако, самое сильное
подтверждение, какое только получала когда-
либо рассматриваемая теория.
Азотнокислое серебро, несмотря на свои химические
свойства, не отравляет при введении его
в желудок: дело в том, что в желудочном
соке, как и во всех животных жидкостях,
есть поваренная соль; в нем имеется также
и свободная соляная кислота. Эти вещества
действуют как естественные противоядия,
входя в соединение с азотнокислой солью
серебра и, если количество ее не слишком
велико, немедленно превращая ее в
хлористое серебро. Это последнее вещество
весьма слабо растворимо, а потому и не мо-

326
Книга III. Индукция
жет соединяться с тканями; хотя, поскольку
оно растворимо, оно оказывает некоторое
медицинское воздействие, но уже
посредством процессов совершенно другого рода.
Все перечисленные явления
подсказывают нам в высокой степени
доказательную индукцию, иллюстрирующую два
простейших из наших четырех методов,
хотя и не достигающую всей той
достоверности, какую может дать метод
различия в его наиболее совершенном
применении. Действительно, не надо забывать
того, что положительный и отрицательный
случаи, каких требует строгое
применение этого метода, должны отличаться
только присутствием или отсутствием одного
единственного обстоятельства. В
предыдущем же доказательстве эти случаи
различаются присутствием и отсутствием не того
или другого отдельного обстоятельства,
а то того, то другого вещества. А так как
всякое вещество имеет бесчисленное
множество свойств, то нам неизвестно, какое
число действительных различий
заключается в том, что по названию и с виду
представляет собой всего лишь одно
различие. Можно представить себе, что
противоядие (например, окись железа)
противодействует яду благодаря какому-либо
другому из своих свойств, а не благодаря
своей способности образовывать с ним
нерастворимое соединение. А если это верно,
то рассматриваемая теория, поскольку она
опирается на этот случай, должна
потерять свою силу. Указанный источник
недостоверности, служащий серьезным
препятствием при всяких широких обобщениях
в химии, в настоящем случае, однако,
отличается едва ли не наименьшей силой,
какую он только может иметь: здесь мы
находим, что не одно только, а многие вещества
обладают способностью действовать в
качестве противоядий металлическим ядам,
и что все они сходны в свойстве
образовывать с ядами нерастворимые
соединения, причем, с другой стороны,
нельзя установить, чтобы они были сходны
в каком бы то ни было другом свойстве.
Таким образом, теория Либиха получает
всю ту доказательность, какую может дать
то, что мы назвали косвенным методом
различия, или соединенным методом
сходства и различия. Хотя доказательность его
никогда не будет в состоянии сравняться
с доказательностью метода различия в
собственном смысле слова, однако она может
в неопределенной степени приближаться
к этой последней.
§ 2. Положим, требуется установить4
закон так называемого индукционного, или
наведенного, электричества (иначе оно
называется «электричество через влияние») —
найти, при каких условиях тело,
наэлектризованное положительно или отрицательно,
дает начало противоположному
электрическому состоянию в каком-либо другом,
смежном с ним теле.
Наиболее обыкновенный случай
явления, подлежащего нашему исследованию,
заключается в следующем. Некоторое
пространство атмосферы вокруг кондукторов
электрической машины или какая-либо
проводящая поверхность, подвешенная в этой
атмосфере, оказываются
наэлектризованными противоположно электрическому
состоянию кондуктора: вблизи и вокруг
положительного кондуктора оказывается
отрицательное электричество, а вблизи и
вокруг отрицательного кондуктора —
электричество положительное. Бузинные
шарики, будучи приближены к тому или
другому из кондукторов, заряжаются
противоположным имеющемуся в данном
кондукторе электричеством: это электричество
они либо получают от наэлектризованной
уже атмосферы (вследствие ее
проводимости), либо подвергаются
непосредственному индукционному воздействию со
стороны кондуктора. Тогда шарики эти
начинают притягиваться кондуктором,
электрическое состояние которого
противоположно их собственному; точно так же, будучи
удалены от этого кондуктора с
сохранением имеющегося в них электрического
состояния, они будут притягиваться всяким
другим телом, заряженным
противоположным электричеством. Подобным же
образом, если к кондуктору достаточно близко
поднести руку, то она получит или отдаст
электрический заряд. Между тем у нас нет
никаких доказательств в пользу того, чтобы

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
327
мрнжснный кондуктор мог быть внезапно
1>й:1|>яжси иначе, как при приближении
тела, наряженного противоположным
электричеством. Таким образом, накопление
икчсгричества в изолированном
кондукторе электрической машины,
по-видимому, всегда сопровождается возбуждением
противоположного электричества в
окружающей атмосфере и во всяком другом
проводнике, находящемся вблизи первого.
II этом случае, по-видимому, нельзя
произнести одно электричество независимо от
другого.
Рассмотрим теперь все другие
доступные для нас случаи, сходные с сейчас при-
исденным в их последующем члене: а
именно, в развитии противоположного
электричества по соседству с
наэлектризованным телом. Один замечательный случай
такого рода мы имеем в лейденской
банке. Затем, после блестящих опытов Фара-
дся, вполне и окончательно установивших
тождество по существу между магнетизмом
и электричеством, мы можем указать еще
па магнит — как естественный, так и
электромагнит: ни в том, ни в другом
нельзя произвести отдельно один род
электричества или зарядить один полюс, не
зарядив другого полюса противоположным
электричеством. Мы не можем иметь
магнит с одним полюсом: если мы разломаем
естественный магнит на тысячу кусков, то
н каждом куске непременно будут
находиться два противоположно
наэлектризованных полюса. Точно так же в вольтовом
полбе мы не можем получить один ток
без тока, ему противоположного. В
обыкновенной электрической машине
стеклянный цилиндр или круг и трущая подушка
наэлектризовываются противоположным-
ми электричествами.
Из всех приведенных случаев
можно, по-видимому, вывести по методу
сходства некоторый общий закон. Случаи эти
охватывают собой все известные нам
способы, какими тело может быть заряжено
электричеством, и во всех в них
оказалось налицо в качестве сопровождающего
или последующего обстоятельства
возбуждение противоположного электрического
состояния в каком-либо другом теле или
телах. Отсюда следует, по-видимому, что
указанные два факта неизменно связаны
друг с другом и что возбуждение
электричества в каком-либо теле имеет одним
из своих необходимых условий
возможность одновременного возбуждения
противоположного электричества в
каком-либо соседнем теле.
Подобно тому как два
противоположных электричества могут быть
произведены лишь вместе, точно так же и
прекратиться они могут лишь вместе. Это можно
показать, приложив метод различия к
случаю с лейденской банкой. Едва ли здесь
надо напоминать, что в лейденской банке
электричество накапливается и
удерживается в значительном количестве благодаря
наличию двух проводящих поверхностей,
имеющих равное протяжение и
параллельных друг другу на всем этом
протяжении, с непроводящим веществом,
например стеклом, между ними. Когда одна
обкладка банки заряжена положительно, то
другая заряжена отрицательно; в силу
этого факта лейденская банка и послужила
нам выше примером для метода сходства.
И одну из обкладок банки нельзя
разрядить, если не может быть разряжена в то
же время и другая ее обкладка. Проводник,
приложенный к положительной стороне,
не может удалить никакой части
электричества, если и с противоположной
стороны нельзя сойти равному количеству
электричества; если одна обкладка вполне
изолирована, то разряд невозможен. Убывание
одного электричества должно идти pari
passu, параллельно с убыванием другого.
Столь явное указание на
существующий здесь закон можно подкрепить еще
при помощи метода сопутствующих
изменений. Лейденская банка способна
принять в себя гораздо больший заряд, чем
тот, который обычно можно собрать на
кондукторе электрической машины. В
лейденской банке принимающая наведенное
электричество металлическая поверхность
представляет из себя проводник, вполне
сходный с проводником, принимающим
первичный заряд. Поэтому эта поверхность
настолько же способна принять и удержать
одно электричество, насколько противо-

328
Книга III. Индукция
положная поверхность способна принять
и удержать другое электричество.
Напротив, в электрической машине соседним
телом, которое имеет быть заряжено
противоположным электричеством, служит
окружающая атмосфера или какое-либо
случайно приближенное к кондуктору тело.
А так как атмосфера и все такие тела
обыкновенно далеко уступают самому
кондуктору в способности к восприятию
электричества, то эта их ограниченная
способность полагает соответствующую границу
и способности кондуктора быть
заряжаемым. По мере того как в соседнем теле
увеличивается способность к развитию
противоположного электричества, становится
возможным и больший заряд. Этим
именно и объясняется, по-видимому,
значительное превосходство лейденской банки.
Дальнейшее и наиболее решительное
подтверждение указанного закона при
помощи метода различия заключается в
одном из опытов Фарадея, произведенных
им при его изысканиях относительно
наведенного электричества.
Так как обыкновенное полученное
машиной электричество и электричество
вольтова столба могут считаться для данной
цели тождественными, то Фарадей пожелал
определить, наведет ли вольтов ток,
идущий по проволоке, противоположный ток
в другой проволоке, идущей параллельно
первой и на близком расстоянии от нее, —
подобно тому как кондуктор
электрической машины развивает противоположное
электричество в соседнем с ним
проводнике. Этот случай сходен с прежде
рассмотренными во всех обстоятельствах, кроме
одного того, которому мы приписали
разбираемое следствие. Мы нашли в прежних
случаях, что всякий раз, как электричество
одного рода возбуждалось в одном теле,
в соседнем теле возбуждалось
электричество противоположного рода. В опыте
Фарадея такое необходимое
противоположение существует в пределах самой
проволоки. По самой сущности вольтова заряда,
два противоположных тока, необходимые
для существования друг друга, оба
совмещаются здесь в одной проволоке. Поэтому
здесь нет нужды помещать возле первой
проволоки другую, которая содержала бы
в себе другое электричество, как это
необходимо в лейденской банке, где должны
быть налицо и положительная, и
отрицательная поверхности. Возбуждающая
причина может производить, и действительно
производит, здесь все то действие, какое
обусловливается ее законами, независимо
от возбуждения электричества в соседнем
теле. И действительно, во второй
проволоке не получалось никакого
противоположного тока. Правда, было мгновенное
действие при замыкании и размыкании
вольтовой цепи; индукционное
электричество проявлялось тогда, когда две
проволоки приближали друг к другу и удаляли одну
от другой. Но это — явления особого рода.
Здесь не было наведенного электричества
в том смысле, в каком это говорится
относительно лейденской банки; здесь не
было непрерывного тока, идущего по одной
проволоке, в то время как
противоположный ток идет по соседней проволоке, —
а только такой случай и был бы
действительно параллельным тому, о котором идет
речь в нашем примере.
Таким образом, на основании
совокупного доказательства по методу
сходства, методу сопутствующих изменений
и наиболее строгой форме метода
различия можно заключить, что ни один из
двух родов электричества не может быть
возбужден без возбуждения равного
количества электричества другого,
противоположного рода, что оба электричества суть
следствия одной и той же причины, что
возможность одного из них есть условие
возможности другого и количество одного
есть непереходимая граница для
количества другого. Этот научный вывод имеет
значительный интерес сам по себе и
иллюстрирует собой указанные три метода
в их характерной и вместе с тем
удобопонятной форме5.
§ 3. Третий пример мы заимствуем из
произведения сэра Джона Гершеля Discourse on
the Study of Natural Philosophy6 —
произведения, богатого удачно подобранными
почти из всех областей естественных наук
пояснениями индуктивных процессов. Из

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
329
нсех известных мне сочинений только в
этом произведении сэра Д. Гершеля
намечены вполне сознательно четыре
индуктивных метода. Правда, и здесь они
охарактеризованы не с такой полнотой, как
это казалось мне желательным.
Заимствуемый нами сейчас пример Джон Гершель
называет «одним из прекраснейших, какие
только можно указать, образчиков
индуктивного опытного исследования, не
слишком широкого по своему объему». Это —
теория росы, впервые выставленная
покойным д-ром Уэлльсом, а теперь
получившая всеобщее признание у научных
авторитетов. То, что в дальнейшем заключено
в кавычки, дословно взято из сочинения
Гершеля 7.
Предположим, что тем явлением,
причину которого мы желали бы узнать,
будет роса. Прежде всего, мы должны точно
определить, что мы разумеем под «росой»,
что представляет из себя в
действительности тот факт, причину которого мы хотим
исследовать. «Мы должны отличить росу
от дождя и от влаги туманов и ограничить
приложение этого термина тем, что он
действительно обозначает: а именно,
самопроизвольным появлением влаги на
веществах, находящихся на открытом
воздухе, когда нет дождя или вообще не падает
видимой влаги». Это соответствует
предварительному процессу, который будет
охарактеризован в следующей Книге,
посвященной процессам, имеющим
вспомогательное значение для индукции8.
«Такого рода аналогичные одно
другому явления представляют: влага,
покрывающая холодный металл или камень,
когда мы подышим на него; жидкость,
появляющаяся в жаркую погоду на стакане
с только что взятой из колодца водой;
влага, показывающаяся на внутренней
стороне окон, когда внезапный дождь или град
охладят наружный воздух; жидкость,
стекающая со стен, когда после долгих
морозов наступает влажная оттепель».
Сравнивая эти случаи, мы находим, что во
всех в них есть исследуемое нами явление.
Между тем оказывается, что «все эти случаи
сходны в одном обстоятельстве: во всех
покрывающийся росою предмет холоден,
в сравнении с окружающим его воздухом».
Остается, впрочем, еще наиболее важный
случай — появление ночной росы:
существует ли и здесь указанное
обстоятельство? «Действительно ли покрывающиеся
росой предметы холоднее воздуха?
Конечно, нет, — могут, пожалуй сказать с
первого взгляда; что в этом случае сделало бы
предмет холодным? Однако опыт
произвести нетрудно: стоит только один
термометр приложить к покрывающемуся росой
предмету, а другой повесить немного
выше этого предмета — вне области его
влияния. Такой опыт был сделан: вопрос был
поставлен, и ответ неизменно оказывался
утвердительным. Всякий раз, когда предмет
покрывался росой, он был действительно
холоднее воздуха».
Таким образом, здесь имеет полное
приложение метод сходства,
устанавливающий факт неизменной связи между
появлением росы на той или другой
поверхности и холодным состоянием этой
поверхности, в сравнении с окружающим ее
воздухом. Но что является здесь
причиной и что следствием? или, быть может,
оба эти явления суть следствия
какого-либо третьего? Метод сходства не может дать
нам никакого ответа на этот вопрос — мы
должны обратиться к более
могущественному методу. «Мы должны собрать более
фактов или, что сводится к тому же,
попытаться изменять обстоятельства — так как
всякий случай, в котором обстоятельства
различны, есть новый факт. Особенно мы
должны обратить внимание на
противоположные или отрицательные случаи, т. е.
на такие, где росы не получается»:
сравнение между случаями присутствия росы и ее
отсутствия служит необходимым условием
для применения метода различия.
«Прежде всего оказывается, что на
полированных поверхностях металлов росы
не появляется, между тем как она в
большом изобилии появляется на стекле —
когда эти металлы и стекло обращены
своими поверхностями кверху; в некоторых
случаях росой покрывается и нижняя
поверхность горизонтально поставленной
пластинки стекла». Здесь мы имеем один
случай, где следствие имеет место, и другой,

330
Книга III. Индукция
где оно отсутствует. Но мы не можем пока
еще признать, как того требует правило
метода различия, что второй случай сходен
с первым во всех обстоятельствах, кроме
одного: различий между стеклом и
полированными металлами много, и
единственное, в чем мы можем пока быть уверены, —
это в том, что причина росы должна быть
в числе тех обстоятельств или признаков,
которыми стекло отличается от
полированных металлов. Вот если бы мы могли
быть уверены в том, что стекло и
различные другие вещества, на которых
отлагается роса, имеют общим только один
признак и что полированные металлы и другие
вещества, на которых роса не отлагается,
также не имеют ничего общего, кроме
одного обстоятельства — отсутствия у них
того же одного признака, который присущ
первой группе веществ, — тогда
требования метода различия были бы вполне
удовлетворены, и мы должны были бы
признать в этом признаке веществ причину
росы. Вот куда, значит, должно быть
направлено теперь наше исследование.
«Контраст случаев с полированными
металлами и полированным стеклом явно
показывает, что в изучаемом явлении
большую роль играет само вещество. Поэтому
будем возможно более разнообразить
исключительно только вещество, употребляя
полированные поверхности из различных
веществ. Этим путем мы получим
количественную шкалу. Наиболее сильно
покрытыми росой оказываются те из
полированных поверхностей, которые всего хуже
проводят теплоту, тогда как хорошие
проводники теплоты наименее покрываются
росой». Вопрос усложняется, и мы
должны прибегнуть к методу сопутствующих
изменений, так как никакой другой метод
в данном случае не применим: свойство
теплопроводности не может быть
исключено, так как все вещества в какой-нибудь
степени проводят теплоту. Отсюда
получается то заключение, что при равенстве
других условий (caeteris paribus)
отложение росы находится в каком-то
отношении к способности данного тела
сопротивляться прохождению теплоты, а потому
эта способность (или нечто с ней
связанное) должна быть по крайней мере
одной из причин, способствующих
отложению росы на поверхности.
«Но если, вместо полированных, мы
возьмем шероховатые поверхности, то в
некоторых случаях мы найдем нарушение
этого закона. Так, шероховатое железо,
особенно окрашенное или зачерненное,
покрывается росой скорее, нежели
лакированная бумага. Следовательно, здесь имеет
большое влияние и свойство поверхности.
Возьмем поэтому одно и то же вещество
при самых разнообразных состояниях его
поверхности (т. е. употребим метод
различия для установления сопутствования
изменений), и мы сейчас же получим другую
количественную шкалу. Оказывается, что
наиболее обильно покрываются росой те
поверхности, которые всего легче отдают
свою теплоту лучеиспусканием». Таким
образом, здесь мы имеем данные для
вторичного применения метода сопутствующих
изменений, который и в этом случае есть
единственно пригодный метод, так как все
вещества в той или иной степени лучеис-
пускают теплоту. Итак, мы получаем здесь
вывод, что caeteris paribus отложение росы
находится в некотором отношении также
и к способности лучеиспускать теплоту и
что сильная способность теплоиспускания
(или какая-либо причина, от которой эта
способность зависит) есть вторая из
причин, вызывающих отложение росы на
данном веществе.
«Когда установлено влияние вещества
и поверхности, мы переходим к
рассмотрению влияния строения. И в этом
отношении мы находим резкие различия, и
таким образом устанавливаем третью
количественную шкалу, показывающую, что
вещества компактного, плотного строения,
как, например, камни, металлы и т. п.,
неблагоприятны, а вещества неплотного
строения, как сукно, бархат, шерсть, гагачий
пух, хлопок и т. д., чрезвычайно
благоприятны для отложения росы». Здесь третий
раз применяется метод сопутствующих
изменений — притом, как и прежде, в
силу необходимости, так как ни одно
вещество не обладает абсолютно плотным или
абсолютно рыхлым строением. Итак, не-

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
331
плотность, рыхлость строения (или нечто,
»лужащее причиной этого качества)
сопя пляет еще одно обстоятельство, способ-
пиующее отложению росы. Но это
третье условие сводится к первому: а
именно, к способности сопротивляться
прохождению теплоты. Действительно, вещества
i неплотным строением «суть именно те,
которые наиболее пригодны для одежды, —
иначе говоря, для того чтобы препятство-
иать свободному переходу теплоты с кожи
и ноздух: внутри они остаются теплыми
даже и в том случае, если их наружные по-
иерхности очень холодны». Таким образом,
наша последняя индукция (сделанная на
основании нового ряда случаев), только
подкрепляет одну из прежних.
Таким образом, оказывается, что все
иесьма разнообразные случаи, в которых
отлагается много росы, сходны в том (и,
насколько мы можем наблюдать,
единственно только в том), что в них тела либо
быстро излучают теплоту, либо медленно
ее проводят. А эти два признака сходны
и одном том, что в силу их обоих тело
стремится терять со своей поверхности
теплоту быстрее, чем она может быть пополнена
изнутри. Напротив, все (тоже
чрезвычайно разнообразные) случаи, где росы вовсе
не образуется или образуется лишь очень
мало, сходны (насколько мы можем
наблюдать) только в том, что они не обладают
тем именно свойством, которым обладали
нее случаи первой группы. Таким образом,
мы, по-видимому, открыли
характеристическую разницу между веществами, на
которых роса появляется, и теми, на которых
она не появляется. Всем этим мы
выполнили требования того метода, который мы
назвали косвенным методом различия, или
соединенным методом сходства и
различия. Этот случай применения
«косвенного метода» и подготовка данных для него
при помощи методов сходства и
сопутствующих изменений представляют собой
самый важный из всех примеров индукций,
какие содержатся в цитируемом мной
интересном исследовании.
Мы могли бы теперь считать вопрос
о причинах отложения росы совсем
решенным, если бы у нас была полная
уверенность в том, что вещества, на которых
роса появляется, отличаются от веществ,
на которых она не появляется,
исключительно только свойством терять теплоту
с поверхности быстрее, чем потеря эта
может быть восстановлена изнутри. Но хотя
мы и не можем никогда иметь такой
полной уверенности, однако это не настолько
важно, как можно предположить сначала.
Во всяком случае, мы установили, что,
даже если бы существовало какое-либо
другое, незамеченное до сих пор свойство,
которое имеется у всех веществ,
покрывающихся росой, и отсутствует у всех веществ,
не покрывающихся ею, то все-таки это
другое свойство во всем этом огромном
количестве веществ присутствует и отсутствует
как раз там, где имеется налицо или
отсутствует свойство излучать теплоту лучше,
чем проводить ее. Такое широкое
совпадение дает нам веские основания
предполагать общность причины и вытекающую
отсюда неизменность сосуществования
указанных двух свойств. Таким образом, если
свойство лучше излучать теплоту, чем
проводить ее, и не составляет само по себе
причины, то почти наверное оно всегда
сопровождает причину; а потому для
целей предсказания будет, вероятно, вполне
возможно рассматривать его как
действительную причину.
Возвращаясь теперь к одной из
более ранних стадий приводимого
исследования, вспомним тот установленный
нами факт, что во всех случаях выпадения
росы поверхность того вещества, на
котором появляется роса, имеет более низкую
температуру, чем температура
окружающего воздуха. Но мы не были уверены в том,
служит ли эта низкая температура
причиной росы или же ее следствием. Теперь
мы можем разрешить это сомнение. Мы
нашли, что во всех случаях появления
росы покрывающиеся ею вещества
относятся к числу тех, которые — в силу своих
собственных свойств или законов, —
будучи выставлены на воздух ночью,
становятся холоднее окружающей их атмосферы.
Когда таким образом низкая температура
объяснена независимо от росы и притом
доказано, что между этими двумя явлени-

332
Книга III. Индукция
ями существует некоторая связь, то надо
признать, что роса зависит от низкой
температуры — другими словами, что низкая
температура есть причина росы.
Этот закон причинной связи,
установленный теперь уже на столь широком
основании, можно, однако, еще подтвердить по
крайней мере тремя способами.
Во-первых, путем дедукции из уже известных
законов водяного пара, рассеянного в
воздухе или каком-либо другом газе; и хотя
мы еще не дошли до «дедуктивного
метода», тем не менее мы постараемся не
пропустить здесь ничего, что необходимо
для полного понимания этого
исследования. Из прямого опыта известно, что при
каждом градусе температуры в
парообразном состоянии может оставаться лишь
некоторое ограниченное количество воды и
что этот максимум с понижением
температуры понижается. Отсюда дедуктивным
путем выводится, что, если воздух уже
содержит столько пара, сколько он в
состоянии содержать при данной температуре,
то всякое понижение этой температуры
заставит часть пара сгуститься и
обратиться в воду. Далее, при помощи дедукции
из законов теплоты мы знаем, что
соприкосновение воздуха с телом более низкой
температуры необходимо понизит
температуру того слоя воздуха, который
непосредственно прилегает к поверхности тела;
тогда этот слой выделит часть своей воды,
которая, в силу общих законов
притяжения или сцепления, пристанет к
поверхности тела, образуя тем самым росу. Это
дедуктивное доказательство имеет, как мы
увидим, то преимущество, что оно сразу
доказывает и причинную связь, и
сосуществование. Сверх того, оно представляет
ту еще выгоду, что оно объясняет в то же
время и исключения, т. е. те случаи, когда
роса не отлагается, хотя тело и холоднее
воздуха. А именно, такое явление
необходимо будет иметь место во всех случаях,
когда в воздухе, при данной его
температуре, водяного пара слишком мало; в таких
случаях, даже будучи несколько охлажден
от соприкосновения с более холодным
телом, воздух все еще продолжает содержать
в себе весь тот пар, какой содержался в нем
и раньше. Так, в очень сухое лето не
бывает рос, а в очень сухую зиму — инея. Таким
образом, мы имеем здесь еще новое
условие образования росы — условие, которое
не могли открыть наши прежние методы и
которое так и могло бы остаться
ненайденным, если бы не возникла мысль вывести
следствие из ранее известных свойств тех
агентов, присутствие которых в
рассматриваемом явлении было уже установлено.
Второе подтверждение теории дает
непосредственный эксперимент по методу
различия. Охлаждая поверхность того или
другого тела, мы можем в каждом случае
найти некоторую температуру (более или
менее низкую, сравнительно с
температурой окружающего воздуха, — в
зависимости от степени его влажности), при
которой начнет отлагаться роса. Таким
образом, и по этому способу причинная связь
доказывается непосредственно. Правда, мы
можем сделать опыт лишь в
незначительных размерах; но мы имеем полное
основание заключить, что факт, производимый
нами экспериментальным путем,
обусловит то же самое следствие и в том случае,
если он будет происходить в великой
лаборатории природы.
Наконец, у нас есть возможность
проверить полученный результат и на
широкой арене, в крупных размерах. Данный
случай принадлежит, как мы это указали,
к тем редким случаям, когда природа
дает нам опыт в том именно виде, в каком
мы производим его сами: а именно, вводя
в прежнее состояние вещей единственное
и вполне определенное новое
обстоятельство и предъявляя следствие столь быстро,
что не остается времени ни для какого
другого существенного изменения в
прежних обстоятельствах. «Наблюдения
показывают, что роса никогда не отлагается
в изобилии на предметах, в значительной
степени укрытых сверху, и совсем не
отлагается в облачные ночи. Но если
облака разойдутся, хотя бы на несколько
минут, и оставят открытый просвет,
тотчас же начинается отложение росы,
которое постепенно становится все обильнее...
Образовавшаяся в такие светлые
промежутки роса часто даже опять испаряется,

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
ЪЪЪ
м /ni небо вновь покроется густой пеле-
шni оГ)лаков»>. Таким образом, мы получа-
• м :1дссь полное доказательство того, что
иыплдснис или невыпадение росы зави-
» и г от того, будет ли в каждом отдельном
• мучле небо непрерывно (хотя бы отча-
• ш) безоблачным или же нет. Известно
/ыжт, что присутствие облаков, как и всех
иообще тел, отделенных от предмета
одной лишь упругой средой, поднимает или
поддерживает поверхностную температуру
мого предмета, сообщая ему свою теп-
»юту лучеиспусканием. Отсюда мы прямо
можем заключить, что исчезновение обла-
м>11 должно охладить поверхность предме-
u '\ Таким образом, в этом случае природа
производит определенными и заранее из-
игпными средствами некоторую перемену
и предыдущем — и тотчас соответственным
образом изменяется и последующее;
поручается естественный, устроенный самой
природой эксперимент, удовлетворяющий
требованиям метода различия10.
Множественное доказательство,
оказавшееся возможным для теории росы, служит
мрким примером того, какую полную
уверенность может дать индуктивное
доказательство законов причинной связи в таких
случаях, когда неизменная
последовательность совершенно незаметна для
поверхностного взгляда.
5 4. Замечательные физиологические
изыскания д-ра Броун-Секара
представляют блестящие примеры приложения
индуктивных методов к тому классу исследо-
ианий, где — по причинам, которые
скоро будут указаны, — непосредственная
индукция производится при некоторых
особенных затрудняющих и неблагоприятных
условиях. Как один из наиболее удобных
примеров, я возьму его исследование (в
Proceedings of the Royal Society, 16 мая 1861 г.)
06 отношении между раздражимостью му-
i кулов, трупным окоченением и гниением.
Броун-Секар устанавливает в своем
исследовании следующий закон: «Чем выше
степень мускульной раздражимости в
момент смерти, тем позже наступает трупное
окоченение и тем дольше оно
продолжается, а также тем позже появляется
гниение и тем медленнее оно развивается».
С первого взгляда можно предположить,
что здесь надо применять метод
сопутствующих изменений. Однако это только
так кажется — и именно потому, что то
заключение, которое нужно удостоверить,
само есть здесь факт сопутствующих
изменений. На самом же деле, для установления
этого факта можно обратиться к любому
из методов; и оказывается, что, хотя
четвертый метод и имел в действительности
применение в данном исследовании,
однако лишь в качестве подчиненного
средства. Вот те доказательства, на основании
которых устанавливает свой закон Броун-
Секар.
1. Парализованные мускулы
отличаются большей раздражимостью, чем
мускулы здоровые. В то же время
парализованные мускулы подвергаются трупному
окоченению позже здоровых, окоченение
у них длится дольше, гниение наступает
позже и происходит медленнее.
Оба эти предложения нужно было
доказать опытным путем, и доказывающими
их экспериментами наука также обязана
Броун-Секару. Первое положение: что
парализованные мускулы отличаются
большей раздражимостью, чем мускулы
здоровые, — он установил несколькими
способами, всего же решительнее «сравнением
продолжительности раздражимости в
парализованном мускуле и в
соответствующем здоровом мускуле противоположной
стороны, причем оба мускула
подвергались одинаковому раздражению». Он
«часто находил при подобных опытах, что
парализованный мускул оставался
раздражимым вдвое, втрое, даже вчетверо
дольше, чем мускул здоровый». Здесь мы
имеем случай индукции по методу различия.
Предполагается, что обе однородные
конечности животного не различаются
между собой ничем существенным для данного
случая, кроме паралича, присутствию или
отсутствию которого и надо поэтому
приписать разницу в раздражимости мускулов.
Очевидно, такое предположение о полном
сходстве конечностей во всех
существенных обстоятельствах, кроме одного, не
может быть признано вполне правильным

334
Книга III. Индукция
ни в одной паре опытов, так как, например,
любая из пары ног всякого данного
животного случайно может находиться в очень
разнообразных патологических условиях.
Но если (не говоря, конечно, о стараниях
исключить всякое такое различие) опыт
был повторен над различными
животными достаточное число раз, для того
чтобы исключить предположение о
присутствии у всех них какого-либо
нормального явления, — тогда условия метода
различия надо считать в достаточной степени
выполненными.
Точно таким же образом, каким было
доказано, что парализованные мускулы
отличаются большей раздражимостью, Бро-
ун-Секар доказал также и соответствующее
предложение относительно трупного
окоченения и гниения. Перерезав корешки
седалищного нерва, а также
соответствующую половину спинного мозга и
произведя этим паралич в одной из задних
конечностей животного, причем другая
конечность оставалась здоровой, он
находил, что в парализованной ноге не только
мускульная раздражимость длилась
гораздо дольше, но что окоченение наступало
в ней позже и оканчивалось позже, равно
как позже началось и менее быстро, чем
на здоровой стороне, продвигалось и
гниение. Это обыкновенный случай метода
различия, не требующий пояснений.
Дальнейшее и весьма важное подтверждение
было получено также при помощи этого
метода. Когда животное убивали не вскоре
после перерезки нерва, а месяц спустя, то
следствие получалось обратное:
окоченение в парализованных мускулах наступало
скорее и длилось меньше, чем в
здоровых. И в течение этого промежутка
времени парализованные мускулы,
находившиеся все время в состоянии покоя,
утрачивали и значительную часть своей
раздражимости и становились уже не более, а менее
раздражимы, чем мускулы здоровой
стороны. Здесь мы имеем ABC, abc и ВС, be
метода различия. Одно предыдущее —
увеличившаяся раздражимость — изменилось;
другие обстоятельства остались те же
самые — и следствия не получается. Сверх
того, когда явилось новое предыдущее,
противоположное изменившемуся, оно
вызвало за собой и противоположное
последующее. Этот случай имеет особое
значение: он доказывает, что замедление и
продление окоченения зависят не
непосредственно от паралича, который был налицо
в обоих случаях, а от одного из следствий
паралича: а именно, от увеличения
раздражимости, так как эти явления
прекращались, когда прекращалась она, и
переходили на обратную сторону, когда переходила
туда она.
2. Понижение температуры в мускулах
перед смертью увеличивает их
раздражимость; но оно в то же время замедляет
и трупное окоченение и гниение.
Оба эти положения впервые были
установлены самим Броун-Секаром при
помощи опытов, удовлетворяющих условиям
метода различия. В этом исследовании нет
ничего такого, что требовало бы
специального анализа.
3. Мускульное упражнение, если оно
продолжается до истощения, уменьшает
мускульную раздражимость. Эта хорошо
известная истина зависит от наиболее общих
законов мускульной деятельности и
доказывается постоянно имеющими место
опытами (по методу различия). Так,
наблюдения показывают, что если утомленный
рогатый скот убить прежде, чем он успеет
оправиться от утомления, то его труп
окоченевает и загнивает в удивительно
короткое время. Подобный же факт наблюдался
и относительно затравленных на охоте
животных, относительно петухов, убитых во
время или вскоре после боя, а также солдат,
павших на поле битвы. Эти случаи не
похожи один на другой ни в одном
обстоятельстве, связанном непосредственно с
явлениями в мускулах, кроме того, что во всех них
мускулы только что были изнурены
упражнением. Поэтому, согласно правилу
метода сходства, можно заключить, что между
указанными двумя фактами существует
какая-то связь. Правда, метод сходства, как
было разъяснено, не может доказывать на-
личния причинной связи. Однако уже
известно, что настоящий случай есть случай
причинной связи, так как достоверно, что
состояние тела после смерти должно так

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
335
it/in иначе зависеть от его состояния в
момент смерти. Мы вправе, таким образом,
мюпочить, что единственным обстоятель-
iiiioM, в котором все данные случаи
сходны, является та часть предыдущего,
которая служит причиной именно изучаемого
и л м и последующего.
4. Чем лучше питание мускулов, тем
нише их раздражимость. Этот факт также
основывается на общих законах
физиологии, опирающихся на многие
общеизвестные приложения метода различия. И
оказывается, что у тех из умерших случайно
или насильственной смертью, мускулы
которых были при жизни в хорошем
состоянии питания, мускульная раздражимость
продолжается долгое время после смерти,
окоченение наступает поздно и
сохраняется долго, при отсутствии явлений гниения.
Напротив, в случаях болезни, когда
питание упало задолго до смерти, имеются
налицо обратные явления. Здесь выполнены,
таким образом, условия соединенного
метода сходства и различия: случаи поздно
наступающего и долго продолжающегося
окоченения сходны лишь в том, что им
предшествует хорошее состояние питания
мускулов, случаи же быстрого и
кратковременного окоченения сходны лишь в том,
что им предшествует низкое состояние
питания мускулов. Таким образом,
индуктивным путем доказана связь между степенью
питания, с одной стороны, и медленным
наступлением и продолжительностью
окоченения — с другой.
5. Судороги, как и изнурительное
упражнение (только в еще большей степени),
уменьшают мускульную раздражимость.
И вот, если смерть следует за сильными
и продолжительными судорогами, как при
столбняке, водобоязни, в некоторых
случаях холеры и при отравлениях
известными ядами, то окоченение наступает очень
быстро и продолжается очень короткое
нремя, уступая место гниению. Это
другой пример метода сходства, имеющий
тот же самый характер, как и № 3.
6. Тот ряд случаев, который мы
ставим последним, отличается более сложным
характером и требует более подробного
анализа.
Давно уже замечали, что в некоторых
случаях смерти от молнии трупного
окоченения либо вовсе не бывает, либо оно
продолжается чрезвычайно короткое
время, проходя совсем незаметно, и что в этих
случаях гниение наступает очень скоро.
В других случаях, напротив, появляется
обычное трупное окоченение. Для
объяснения такой разницы в следствии
необходима какая-либо разница в причине. Но
смерть от молнии может быть
результатом: 1) обмирания вследствие страха,
либо вследствие прямого или отраженного
влияния молнии на блуждающий нерв11;
2) кровоизлияния в самом мозгу или на его
периферии либо в легких, перикардии и
т. п.; 3) сотрясения или какого-либо
другого изменения в мозгу. Ни у одного из этих
явлений мы не знаем каких-либо таких
свойств, которыми можно было бы
объяснить полное или почти полное отсутствие
трупного окоченения. Но причиной
смерти здесь может быть также и то, что
молния производит «сильную судорогу
каждого мускула в теле» — судорогу,
которая, если она отличается достаточным
напряжением, произведет (как известно) то,
что «мускульная раздражимость
прекратится почти разом». Если обобщение Бро-
ун-Секара есть действительный закон, то
это будет закон тех именно случаев, в
которых окоченение длится так мало, что
вовсе ускользает от внимания
наблюдателя. В тех же случаях, где окоченение
обыкновенно имеет место, удар молнии
действует одним из вышеперечисленных
способов. Но как можно было бы
проверить это предположение? Конечно,
опытами — однако не над молнией, которой
нельзя распоряжаться по своему
произволу, а над тем же естественным фактором
в его доступной для нас форме: а
именно, в форме искусственно
производимого гальванизма. Броун-Секар
гальванизировал все тело животного
непосредственно после смерти. Гальванизм не может
действовать ни одним из тех способов,
какими может влиять удар молнии, кроме
только одного: произведения мускульных
судорог. Если поэтому после
гальванизации трупов продолжительность окочене-

336
Книга III. Индукция
ния сильно сократится, а гниение в
значительной степени ускорится, то мы будем
иметь основание приписать эти же самые
следствия, когда их произведет молния,
тому именно из ее свойств, которое является
общим у нее с гальванизмом, а не тем
свойствам, которые у гальванизма и
молнии различны. Именно указанные явления
и наблюдались Броун-Секаром.
Гальванические опыты он производил с
разрядами весьма различной силы, и чем
сильнее был разряд, тем короче оказывалась
продолжительность окоченения и тем
скорее наступало и быстрее совершалось
гниение. В опыте, где разряд был всего
сильнее и мускульная раздражимость была
поэтому уничтожена всего быстрее,
окоченение длилось всего пятнадцать минут.
Таким образом, оказалось возможным по
методу сопутствующих изменений вывести,
что продолжительность окоченения
мускулов зависит от степени их раздражимости
и что если разряд будет настолько сильнее
самого сильного разряда из
употребленных Броун-Секаром, насколько удар
молнии должен быть сильнее всякого
электрического удара, какой мы можем
произвести искусственным путем, то и
продолжительность окоченения должна сократиться
в соответствующем отношении и, может
быть, даже совершенно исчезнуть. Раз мы
пришли к такому заключению, факт
электрического разряда — как естественного,
так и искусственного — становится
случаем соответствия между раздражимостью
мускула и продолжительностью
окоченения и присоединяется ко всем подобным,
уже ранее известным случаям.
Все вышеизложенные факты
суммированы автором в следующем положении:
«Если степень мускульной раздражимости
в момент смерти была значительна —
вследствие ли хорошего состояния питания, как
у лиц, умирающих в полном здоровье от
случайной причины, или вследствие
покоя, как в случаях паралича, или под
влиянием холода, — то во всех таких случаях
трупное окоченение наступает поздно и
длится очень долго, а гниение появляется
поздно и продвигается медленно»;
напротив, «если степень мускульной
раздражимости во время смерти была невелика —
вследствие дурного состояния питания,
либо вследствие истощения от чрезмерного
упражнения, либо от судорог, вызванных
болезнью или ядом, — то трупное
окоченение наступает и прекращается скоро, и
гниение появляется и продвигается
быстро». Эти факты дают, во всей их полноте,
условия, нужные для соединенного метода
сходства и различия. Раннее и короткое
окоченение имеет место в случаях,
согласующихся в одном лишь обстоятельстве:
низком состоянии мускульной
раздражимости. Окоченение начинается поздно и
продолжается долго в случаях,
согласующихся лишь в противоположном
обстоятельстве: высокой и более
обыкновенного продолжительной мускульной
раздражимости. Отсюда следует, что существует
связь (и именно причинная зависимость)
между степенью посмертной мускульной
раздражимости, с одной стороны, и
степенью продолжительности трупного
окоченения — с другой.
Приведенное исследование наглядно
выясняет значение и силу «соединенного
метода». Недостаток этого метода
заключается, как мы уже видели, именно в том,
что, подобно методу сходства,
усовершенствованной формой которого он является,
он не может доказывать причинной связи.
Но в настоящем случае (как и на одной из
ступеней того доказательства, которое
вело к установлению данного заключения)
наличие причинной связи уже доказана,
так как никогда не могло быть сомнения в
том, что окоченение и следующее за ним
гниение обусловливаются фактом смерти.
Наблюдения и опыты, на которых это
заключение основывается, слишком
общеизвестны, чтобы нуждаться в анализе, и идут
по методу различия. Таким образом, раз не
остается сомнения в том, что
действительной причиной всего ряда последующих
явлений служит именно их общее
предыдущее — смерть, то всякое сопровождающее
смерть обстоятельство, за всеми
изменениями которого, как можно показать,
следуют изменения в изучаемом следствии,
должно быть специфической чертой факта
смерти: следствие должно зависеть имей

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
ЪЪ1
мо от этого обстоятельства. Степень му-
< кульной раздражимости в момент
смерти именно и удовлетворяет этому усло-
ипк). Единственный вопрос, который
может здесь возникнуть, состоит в том, за-
ИИП1Т ли здесь рассматриваемое следствие
ог самой раздражимости или же от чего-
п\\(ю постоянно сопровождающего
раздражимость. Вопрос этот решается тем, что,
как оказывается на фактах, следствие
получается постоянно — все равно, какой бы
причиной ни вызывалась сильная или
слабая раздражимость. Поэтому следствие это
пс может зависеть ни от причин
раздражимости, ни от других следствий,
вызываемых этими причинами и столь же
разнообразных, как сами эти причины; оно
может зависеть исключительно от
раздражимости.
§ 5. Последние два примера должны
были дать всякому, кто проследил их с
надлежащим вниманием, столь ясное
представление о пользе и практическом
применении трех из общего числа (четырех)
методов опытного исследования, что всякое
дальнейшее пояснение их становится
излишним. Что касается четвертого метода —
метода остатков, не нашедшего себе
места ни в одном из приведенных выше
исследований, то несколько примеров его —
с предпосланными, в качестве введения
к ним, заметками — я заимствую у сэра
Джона Гершеля.
«В действительности, наука — в ее со-
прсменном, развитом состоянии —
движется вперед, главным образом, при
помощи этого именно метода. Большинство
я млений, представляемых природой, очень
сложны — и вот, когда точно
определены и вычтены следствия всех известных
причин, остаточные факты то и дело
дают совершенно новые явления, ведущие
к чрезвычайно важным заключениям.
Например, много раз подряд
повторившееся возвращение кометы,
предсказанное профессором Энке, и достаточное
согласие ее вычисленного (для каждого
мл периодов ее видимости) положения с ее
наблюдавшимся в соответствующее время
положением, могли бы заставить нас
признать, что ее тяготение к Солнцу и
планетам есть единственная и достаточная
причина всех явлений ее движения по
орбите. Но когда следствие этой причины
было точно высчитано и вычтено из
действительно наблюдавшегося движения, то
за всем тем оказалось некоторое
остаточное явление, которого никогда не
удалось бы установить другим путем. Оно
состояло в несколько преждевременном
возвращении кометы, т. е. в некотором
уменьшении ее периодического времени. Этого
нельзя было объяснить тяготением, а
потому нужно было искать другую причину.
Такая преждевременность могла быть
вызвана сопротивлением среды, рассеянной
в небесных пространствах; а так как были
и другие основания признать такую среду
за vera causa», т. е. за действительно
существующее предыдущее, «то
преждевременность эта и была приписана такому
сопротивлению» 12.
«Араго, подвесив магнитную стрелку
на шелковой нитке и приведя ее в
колебание, заметил, что она гораздо скорее
приходит в состояние покоя, если ее
подвесить над медной пластинкой, чем если
под ней подобной пластинки нет. В
обоих случаях были две verae causae
(предыдущие, существование которых известно),
вследствие которых стрелка должна
была, наконец, остановиться: сопротивление
воздуха, которое замедляет и в конце
концов уничтожает все происходящие в его
среде движения, и отсутствие в шелковой
нитке полной подвижности. Но следствия
этих причин были в точности известны из
наблюдений, сделанных в отсутствие меди.
Когда они были высчитаны и вычтены, то
получилось некоторое остаточное явление:
факт, что замедляющее влияние оказывала
сама медь. А этот факт, будучи раз
установлен, быстро повел к знакомству с
совершенно новым и неожиданным классом
отношений». Этот пример относится, однако,
не к методу остатков, а к методу различия,
так как указанный закон установлен
прямым сравнением результатов, полученных
при двух опытах, различающихся друг от
друга лишь присутствием или отсутствием
медной пластинки. Чтобы сделать этот слу-

338
Книга III. Индукция
чай примером метода остатков, следствие
сопротивления воздуха и следствие
упругости шелка надо было вычислить a priori
из законов, установленных при помощи
особых, ранее сделанных опытов.
Неожиданные и особенно
поразительные подтверждения индуктивных законов
часто получаются в форме остаточных
явлений при исследованиях, не имеющих
ничего общего с теми, какие дали начало
этим индукциям. Прекрасным примером
этого может служить неожиданное
подтверждение закона о развитии в упругих
жидкостях теплоты вследствие сжимания —
подтверждение со стороны явлений звука.
Исследование причины звука повело к
таким заключениям относительно способа
его распространения, на основании
которых можно было точно вычислить его
скорость в воздухе. Вычисления были
произведены; но — хотя при сравнении с
действительностью оказалось согласие,
указывавшее на то, что причина и способ
распространения звука указаны в общем
правильно, — однако эта теория не объясняла
всей скорости звука. Надлежало объяснить
еще некоторую остаточную скорость,
которая долгое время сильно затрудняла
исследователей в области динамики. Наконец,
Лаплас напал на счастливую мысль, что
скорость эта могла получиться вследствие
теплоты, развивающейся в силу сжатия,
которое необходимо имеет место при
каждом колебании, производящем звук.
Были сделаны точные вычисления, и в
результате получили одновременно и полное
объяснение остаточного явления, и
поразительное подтверждение общего закона
развития теплоты от сжатия при
обстоятельствах, недоступных для
искусственного воспроизведения.
«В химии много элементов было
открыто при исследованиях остаточных
явлений. Так, Арфведсон открыл литий,
заметив излишек в весе сернокислой соли,
полученной из небольшого количества
вещества, которое он в составе анализируемого
им минерала (петалита) принимал за
магнезию. На основании того же принципа
можно утверждать, что небольшие
концентрированные остатки после химических
процессов °, осуществляемых в огромных
размерах в промышленных заведениях,
почти наверное скрывают в себе новые
химические вещества. Таким именно способом,
т. е. посредством исследования побочных
продуктов, были открыты йод, бром, селен
и новые металлы, сопровождавшие
платину в опытах Уолластона и Теннанта.
Счастливой была мысль Глаубера исследовать то,
что выбрасывали все другие»14.
«Почти все величайшие открытия в
астрономии, — говорит тот же самый
автор 15, — получились в результате
рассмотрения остаточных явлений
количественного или числового характера... Таким
именно образом получилось, в виде
остаточного явления, великое открытие
предварения (или „прецессии") равноденствий, так
как возвращение времен года не вполне
объяснялось одним возвращением
Солнца на то же самое видимое место среди
неподвижных звезд. Точно так же
аберрация и нутация получились в качестве
остаточных явлений: это — та часть
изменений в видимых положениях
неподвижных звезд, которая не объяснялась
прецессией. Далее, собственные движения звезд
представляют ту часть их видимых
движений, которая остается необъясненной
после точного вычисления следствий
прецессии, нутации и аберрации1б.
Наибольшее приближение к совершенству, какое
допускают человеческие теории,
заключается в уменьшении, насколько возможно,
этого остатка, этого caput mortuum
наблюдения, как его можно назвать, — в сведении
его, если возможно, к нулю: либо должно
оказаться, что мы что-нибудь упустили при
вычислении следствий известных нам
причин, либо мы должны рассматривать
данный остаток как некоторый новый факт,
восходя, согласно принципу индуктивной
философии, от следствия к его причине
или причинам».
Взаимные влияния Земли и планет
друг на друга, нарушающие правильность
движений этих тел, впервые были
обнаружены также в виде остаточных явлений -
из разницы между наблюденными
местами этих тел и теми местами, какие были
вычислены для всех них исключительно

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
339
ни основании их тяготения к Солнцу. Это
несовпадение именно и заставило
астрономов признать, что закон тяготения
существует между всеми телами без
исключения, а потому и между всеми
частицами материи. Сначала же они были
склонны думать, что сила тяготения действует
лишь между всякой планетой (или
спутником) и тем центральным телом, к
системе которого данная планета (или
спутник) принадлежит.Точно также в геологии
сторонники теории катастроф (все равно,
правильно их мнение или ложно)17 осно-
мынают эту теорию на том соображении,
что, по исчислении следствий всех
действующих в настоящее время причин, в со-
нременном сгроении Земли остается
значительное количество фактов,
доказывающих существование в более ранние
периоды либо других сил, либо тех же самых сил,
но с гораздо большею степенью
интенсивности. Приведем еще один пример.
Некоторые утверждают (хотя никто не мог ука-
ипъ ни одного реального основания для
доказательства такого утверждения), что
одни люди, один пол, одна человеческая
риса отличаются от других каким-то
врожденным и необъяснимым превосходством
и умственных способностях. Это
положение можно было бы доказать, лишь
вычтя из наблюдаемых на самом деле
различий в умственных способностях все то, что
может быть, на основании известных
законов, отнесено как к уже установленным
различиям в физической организации, так
и к разнице в тех внешних
обстоятельствах, в какие были поставлены до
настоящего времени объекты сравнения. То, чего
нельзя было бы объяснить при помощи
:ггих причин, составило бы остаточное
явление; это остаточное явление — и только
оно одно — и могло бы послужить
доказательством существования такого
основного различия и мерой его величины. Но
защитники таких мнений не запаслись
этими логическими условиями,
необходимыми для установления их теории.
Из этих примеров стало, можно наде-
нться, достаточно ясным значение метода
остатков. А так как три остальных метода
были вполне разъяснены приведенными
раньше примерами, то мы можем
закончить здесь наше изложение четырех
методов в их приложении к исследованию
более простых и более элементарных
сочетаний явлений.
§ 6. Д-р Юэль дал очень
неблагоприятный отзыв о полезности четырех методов,
а также о пригодности примеров, при
помощи которых я пытался пояснить их. Вот
его слова18:
«Эти методы, очевидно, вызывают
против себя замечание, что они принимают
за данное то самое, что всего труднее
сделать: сведение явлений к предлагаемым
здесь формулам. Когда мы имеем перед
собой ряд сложных фактов (каковы,
например, те, с которыми имели дело
упомянутые мной выше исследования: а именно,
планетные пути, падение тел, преломление
лучей, движения небесных тел,
химические соединения) и хотим открыть
управляющий какой-либо из этих групп явлений
закон природы или, если угодно, ту черту,
в которой все данные факты сходны, — то
где должны мы искать наши А, В, С и о, 6, с?
Природа не дает нам случаев в этой форме;
как нам привести их к ней? Вы говорите:
когда мы находим сочетание ABC с abc и
ABD с abd, то мы можем вывести наше
заключение. Положим; но когда и где можем
мы найти такие сочетания? Даже теперь,
когда открытие сделано, кто укажет нам,
какие элементы в только что
перечисленных случаях суть ABC и abc? Кто скажет
нам, случаи каких именно из методов
исследования представляли эти
действительно имевшие место и плодотворные
исследования? Кто проведет эти формулы чрез
всю историю наук, как эти последние
развивались на самом деле? Кто покажет нам,
что эти четыре метода содействовали
возникновению наук или что указание этих
формул пролило какой-либо свет на
процесс их развития?»
Юэль в своем сочинении
прибавляет, что методы не были нами приложены
к «значительному количеству выдающихся
и несомненных открытий, которые шли бы
через всю историю науки». А это
следовало бы сделать для того, чтобы за методами

340
Книга III. Индукция
можно было признать то «преимущество»
(которое Юэль приписывает своему
собственному методу), что это — именно те
методы, «при помощи которых
действительно были сделаны все великие
открытия в науке»19.
Эти возражения против правил
индукции поразительно сходны с тем, что
приводили за последнее столетие столь же
талантливые люди, как и д-р Юэль, против
обычных, общепризнанных правил
дедуктивного умозаключения. Писатели,
высказывавшиеся против аристотелевской
логики, говорили о силлогизме то же самое,
что Юэль говорит об индуктивных
методах: а именно, что силлогизм «принимает
за данное то самое, что всего труднее
сделать: приведение доказательства к
предлагаемым формулам». Главная трудность,
говорили они, заключается в том, чтобы
получить силлогизм, а не в суждении об его
правильности, раз он получен. В этом
отношении как указанные писатели, так и
Юэль вполне правы. В обоих случаях
главнейшее затруднение заключается,
во-первых, в том, чтобы получить
доказательство, а затем — в том, чтобы привести
его к форме, удостоверяющей его
правильность. Но если мы попытаемся свести
доказательство, не зная сами, к чему именно,
то наша попытка будет, вероятно, не
особенно успешна, Труднее решить
геометрическую задачу, чем судить о том,
правильно ли предложенное решение ее. Однако,
если бы люди не были в состоянии
судить о решении, когда оно найдено, то они
имели бы мало шансов и найти его. Точно
так же нельзя утверждать, будто суждение
о найденной уже индукции не
представляет никаких затруднений, будто для него
излишни какие бы то ни было
вспомогательные средства и орудия: ошибочные
индукции, ложные умозаключения из
опыта столь же обычны, как и правильные,
а по некоторым вопросам даже гораздо
более обычны. Задача индуктивной
логики заключается в указании таких правил
и образцов (какими силлогизм и его
правила служат для умозаключения из общих
положений), с которыми индуктивные
доводы необходимо должны сообразоваться,
для того чтобы быть доказательными. Вот
то значение, на какое претендуют
четыре метода и какое, как я думаю, признают
за ними все экспериментаторы, все
исследователи, применявшие их задолго до того,
как возникла мысль возвести эту их
практику на степень теории.
Противники силлогизма
предупредили Юэля также и в другой части его довода.
Они говорили, что ни одно открытие не
было сделано при помощи силлогизма; и
Юэль говорит (или — по-видимому,
говорит), что ни одно открытие не было
сделано при помощи четырех методов
индукции. На такое возражение против
силлогизма архиепископ Уэтли весьма удачно
ответил, что если оно вообще справедливо,
то оно справедливо против всего вообще
дедуктивного процесса, так как все, что не
может быть приведено к силлогизму, не
есть умозаключение. Точно так же, если
довод Юэля вообще справедлив, он
должен быть справедлив против всех вообще
умозаключений из опыта. Говоря, что ни
одно открытие не было сделано при
помощи четырех методов, Юэль тем самым
утверждает, что ни одно открытие не было
сделано при помощи наблюдения и опыта:
если же какие-либо открытия были
сделаны таким путем, то, конечно, при помощи
процессов, приводимых к тому или
другому из этих методов.
Этим различием между нашими
взглядами объясняется и недовольство Юэля
моими примерами. Подбирая их, я не имел
в виду удовлетворить тех, кого надо еще
убеждать в том, что наблюдение и опыт
служат способами приобретения познания.
Я должен сознаться, что при выборе их
думал только о пояснении и об
облегчении понимания методов при помощи
конкретных примеров. Если бы моей целью
было оправдать самые процессы как
средства исследования, то мне незачем бы
было идти так далеко, брать неясные и
сложные случаи. В качестве примера истины,
установленной по методу сходства, я мог
бы взять предложение «собаки лают». Эта
собака, та собака и всякая другая собака
соответствуют ABC, ADE, AFG. «Быть собакой»
соответствует здесь А; лаянию соответству-

Глава IX. Смешанные примеры четырех методов
341
re а. В качестве истины, полученной
путем метода различия, достаточно было бы
принести положение «огонь жжет». Пока
м не коснулся огня, я не получал и ожога;
тто — ВС; я касаюсь огня и получаю ожог:
по - ABC и оВС.
Такие обыденные экспериментальные
процессы Юэль не считает за индукции.
Но они совершенно однородны с теми
процессами, какие, даже с его точки
зрении, полагают основание зданию науки.
Напрасно пытается он избегнуть этого
заключения, устанавливая самые
произвольные ограничения выбору примеров
индукций. Так, он говорит, что примеры эти не
должны быть случаями, подлежащими еще
шору20, ни один из них не должен
принадлежать ни к области наук о духе и
общественных21, ни к области обыденного
наблюдения и практической жизни22.
Заимствовать их можно, по его мнению,
исключительно из числа тех обобщений, при
помощи которых научные мыслители
достигли великих и широких законов есте-
сгпенных явлений. Однако в таких
сложных исследованиях редко оказывается
возможным идти далее самых первых ша-
иж, не прибегая к дедукции и к
временной помощи гипотез, как я сам, вместе
( Юэлем, утверждал против чисто
эмпирической школы. А так как, ввиду этого
соображения, такого рода случаи
неудобно было брать для пояснения принципов
чистого наблюдения и опыта и они
поэтому отсутствуют в моем изложении, то Юэль
и пришел к ошибочному заключению,
будто опытные методы не имеют никакого
значения для научного исследования. Он
»абывает, что если бы эти методы не дали
первых обобщений, то не было бы и
материала для приложения его собственного
понятия об индукции.
Нетрудно, однако, ответить на
приглашение д-ра Юэля указать, примерами
каких именно из четырех методов служат
некоторые важные случаи научного
исследования. Установление «планетных путей»,
поскольку в этом процессе вообще
имела место индукция23, подходит подметод
сходства. Закон «падения тел», по
которому тела проходят расстояния,
пропорциональные квадратам времен, в
действительности был выведен из первого закона
движения; но те опыты, посредством
которых он был проверен и при помощи
которых он мог бы быть и открыт,
давали возможность применения метода
сходства; а кажущееся уклонение от этого
закона, обусловленное сопротивлением
воздуха, было объяснено при помощи опытов
in vacuo (в пустом пространстве), при
которых был применен метод различия.
Закон «преломления лучей» (постоянное для
всякого преломляющего вещества
отношение между синусом угла падения и синусом
угла преломления) был установлен путем
прямого измерения, — следовательно, при
помощи метода сходства. «Космические
движения» были определены при помощи
весьма сложных процессов мышления, где
главное значение имела дедукция; в
установлении эмпирических законов этих
движений играли значительную роль
методы сходства и сопутствующих изменений.
Каждый без исключения случай
«химического анализа» представляет собой яркий
пример метода различия. Всякий, кто
знаком с этими вопросами — в том числе
и сам д-р Юэль, — без малейшего
затруднения может указать в приведенных
случаях «элементы ABC и abc».
Если когда-либо открытия делались
путем наблюдения и опыта без всякой
помощи дедукции, то наши четыре метода
суть методы открытия. Но даже если бы
они и не были методами открытия, все же
было бы верно, что это — единственные
методы доказательства; а раз это так, то
к ним можно свести также и результаты
дедукции. Великие обобщения, впервые
появляющиеся в виде гипотез, должны быть
в конце концов доказаны, и
действительно доказываются (как будет выяснено
впоследствии) при помощи этих четырех
методов. И в самом деле, ведь главный
предмет логики составляет именно
доказательство как таковое. Правда, такое
различение не может рассчитывать на
благоприятный прием со стороны Юэля, так как
особенность его системы состоит в том,
что он для индукций не считает нужным
доказательство. Если после принятия той

342
Книга III. Индукция
или другой гипотезы и тщательного
сопоставления ее с фактами не окажется ничего
несогласного с ней, т. е. если опыт не
опровергнет ее, то для Юэля этого
достаточно — по крайней мере, до тех пор, пока не
явится другая, более простая, но столь же
согласная с опытом гипотеза. Если в этом
видеть индукцию, то, конечно, четыре
метода совершенно излишни. Но такое
воззрение кажется мне полным
непониманием сущности доказательства в области
естественных наук.
Потребность для индукции в
проверке, подобной той, какой для
умозаключения служит силлогизм, настолько сильно
дает себя знать на практике, что даже
выдающиеся представители естествознания,
как скоро они покидают ту почву, где
имеют дело с фактами и где им не
приходится судить на основании одних аргументов,
без колебания высказывают заключения,
противоречащие самым элементарным
понятиям индуктивной логики. Что же
касается образованных людей вообще, то
сомнительно, чтобы они и теперь умели
лучше судить о том, хороша или дурна
индукция, чем до Бэкона. Улучшение
результатов мышления лишь редко простиралось
и на сами процессы мышления; а если и
касалось какого-либо из них, то лишь
процесса исследования, а не процесса
доказательства. Бесспорно, многие законы
природы были открыты таким путем, что
сначала строили гипотезы, а затем находили,
что факты соответствуют этим гипотезам;
и много заблуждений было отвергнуто под
влиянием ознакомления с фактами,
которые оказывались противоречащими этим
заблуждениям, а не потому, чтобы
начинали считать ошибочным самый способ
мышления, повлекший за собой эти
заблуждения, — не потому, что его
признали неправильным независимо от фактов,
которые опровергли то или другое
отдельное заключение. Поэтому именно — хотя
относительно многих предметов у
человечества выработались практически
верные мысли — мыслительная сила все-таки
остается столь же слабой, как и прежде;
и во всех тех вопросах, где факты,
которые могли бы опровергнуть заключение,
недоступны (например, в том, что касается
невидимого мира и даже, как мы видели
недавно, видимого мира планетных
пространств), люди с самыми большими
научными познаниями рассуждают столь же
неудовлетворительно, как и круглые
невежды. Действительно, хотя они сделали много
здравых индукций, однако эти последние
не познакомили их (а д-р Юэль и не видит
нужды в подобном ознакомлении) с
принципами индуктивного доказательства.

Главах
Множественность причин
и смешение следствий (действий)
$ I. В предыдущем изложении тех
четырех методов наблюдения и опыта, к
которым мы прибегаем, чтобы открыть среди
множества сосуществующих явлений след-
iTiiiic какой-либо одной причины или
причину того или другого следствия, мы
должны были прежде всего, в целях
упрощении, предположить, что этот
аналитический процесс не сопряжен ни с какими
другими затруднениями, кроме тех, какие
нытекают из самой его сущности.
Поэтому мы, с одной стороны, принимали, что
каждое следствие связано исключительно
с одной только причиной, а с другой —
не обращали внимания на то, что оно
может смешиваться и входить в соединение
с другими существующими одновременно
с ним следствиями. Мы предполагали, что
uhede — та или другая совокупность
существующих в известный момент явлений —
состоит из различных между собой
фактов а, Ь, с, d и е, для каждого из
которых надлежит искать одну и только одну
причину: нужно было только выделить эту
одну причину из множества предыдущих
обстоятельств — А, В, С, D и Е. Правда,
причина могла быть не простой: она
могла состоять из целого ряда условий; но мы
псегда предполагали существование
одного только ряда условий для всякого
данного следствия.
Если бы так было на самом деле, то
исследовать законы природы было бы
сравнительно легко. Но наше предположение
ни в одной из своих частей не отвечает
действительности. Во-первых, неверно, что
то или другое явление всегда производится
одной и той же причиной: следствие а
может получаться иногда от А, а иногда от В.
Во-вторых, может быть и обратное:
следствия различных причин могут оказаться
не разнородными, а однородными и не
отделяться друг от друга никакой
определенной границей: А и В могут производить
не о и Ь, а различные части следствия о.
Запутанность и трудность исследования
законов явлений чрезвычайно
увеличивается из-за необходимости обращать
внимание на эти два обстоятельства: смешение
следствий и множественность причин. Мы
остановимся сначала на последнем
обстоятельстве как на более простом.
Итак, неверно, будто каждое
единичное следствие должно быть связано с
одной только причиной, с одним рядом
условий, будто всякое явление может быть
произведено лишь одним путем. Часто
существует несколько независимых друг от
друга способов, при помощи которых можно
вызвать одно и то же явление. Один факт
может быть последующим в нескольких
неизменных последовательностях; он
может с одинаковым единообразием
следовать за каждым из этих предыдущих (или
совокупностей предыдущих). Много
причин могут производить механическое
движение; много может быть причин
некоторых видов ощущений; от многих причин
может происходить смерть. Данное
следствие на самом деле произошло от такой-
то причины: но оно свободно могло быть
вызвано и помимо этой причины1.
§ 2. Одним из главных следствий
множественности причин является
недостоверность первого из индуктивных методов —
метода сходства. Для пояснения этого
метода мы предполагали наличие двух
случаев: ABC, за которым следует abc, и ADE,
за которым следует ade. На основании
таких случаев можно было бы, по-видимому,
заключить, что А есть неизменно преды-

344
Книга III. Индукция
дущее а и даже что оно есть
безусловное, неизменное предыдущее, т. е.
причина. Но для этого мы должны были бы быть
уверены в том, что нет никакого другого
общего обоим случаям предыдущего.
Чтобы устранить это затруднение,
предположим, что положительно установлено, что
другого общего обоим случаям
предыдущего, кроме А, нет. И тем не менее, с
того момента как мы допустим возможность
множественности причин, наше
заключение теряет свою силу, — потому что оно
содержит в себе скрытое предположение,
что а в обоих случаях было
произведено одной и той же причиной. Но если
для а возможны две причины, то этими
причинами могут быть, например, С и Е:
С может быть причиной а в первом
случае, Е — в последнем, так что окажется, что
А не имеет влияния на следствие ни в том,
ни в другом из этих случаев.
Положим, например, мы сравниваем
обстоятельства воспитания и жизненную
историю двух великих артистов или
философов, или двух особенно
эгоистических или, наоборот, великодушных
характеров, — и оказывается, что та или другая
пара согласуется лишь в одном
обстоятельстве. Будет ли отсюда следовать, что
именно это обстоятельство было причиной
того качества, которым мы
характеризовали обоих этих индивидуумов? Вовсе нет:
причины, обусловливающие тот или
другой тип характера, очень многочисленны,
и два лица могут быть вполне сходными
по своему характеру, хотя бы в их прежней
жизни не было ни одной сходной черты.
Вот в чем, следовательно, состоит то
специфическое несовершенство метода
сходства, от которого свободен метод
различия. Действительно, если мы имеем два
случая ABC и ВС, причем ВС
обусловливает 6с, а присоединение А превращает
следствие в abc, то следует признать
достоверным, что — по крайней мере в данном
случае — А было причиной а (или
необходимою частью его причины), хотя бы
причина его в других случаях и была
совершенно другая. Таким образом,
множественность причин не только не
уменьшает достоверности метода различия, но даже
не делает необходимым большего числа
наблюдений или опытов: двух случаев —
одного положительного, другого
отрицательного — по-прежнему достаточно для
самой полной и строгой индукции.
Но не так обстоит дело с методом
сходства. Заключения по этому методу не
имеют действительного значения, если число
сравниваемых случаев невелико; они могут
служить только намеками, могут повести
либо к опытам, которые дадут возможность
приложить метод различия, либо к
умозаключениям, которые позволят объяснить
и проверить их дедуктивным путем.
Вывод по методу сходства приобретает
сколько-нибудь значительную самостоятельную
ценность лишь тогда, когда случаи,
несмотря на неопределенное увеличение их
числа и видоизменение их характера, все же
продолжают давать тот же самый
результат. Положим, мы имеем лишь два случая
ABC и ADC; хотя в них нет другого
общего им предыдущего, кроме А, однако (ввиду
того, что следствие может быть
произведено различными причинами) вывод может
дать самое большее — слабую вероятность
в пользу А: здесь может быть причинная
связь, но почти в такой же степени
вероятно, что здесь было простое совпадение.
Однако, чем чаще повторяем мы
наблюдения, видоизменяя обстоятельства
явления, тем ближе продвигаемся к
разрешению этого сомнения. Действительно, если
мы произведем опыты над AFG, АНК и т. д.,
в которых нет других сходных черт,
кроме наличия обстоятельства А, и если мы
найдем, что а входит в состав следствия
во всех этих случаях, то мы должны
предположить одно из двух; либо а имеет своей
причиной А, либо оно имеет столько же
различных причин, сколько нами взято
случаев. Следовательно, при всяком
увеличении числа случаев усиливается и
вероятность в пользу А. Исследователь (конечно,
если ему представится к тому удобный
случай) не преминет удалить А из какого-либо
из этих сочетаний — например, из АНК —
и, произведя опыт отдельно над НК,
призвать на помощь методу сходства метод
различия. Только при помощи метода
различия может быть установлено, что А есть

Глава X. Множественность причин и смешение следствий 345
причина о, но что А есть либо причина а,
ч|!(■><> другое следствие какой-либо новой,
»хпцсй ему с о причины, — это может быть
« несомненностью доказано и при
помощи метода сходства, лишь бы случаев взято
г«ыло значительное количество и они бы-
'III достаточно разнообразны.
До какого же предела надо увеличи-
ii.ni, число случаев, несходных между со-
finii ни в каком другом предыдущем, кроме
Л, дли того чтобы предположение о
множественности причин можно было счесть
и достаточной степени опровергнутым и
чтобы заключение «а связано с А»
освоении лось от присущего ему несовершен-
i тиа и стало несомненно достоверным? Мы
не можем уклониться от ответа на такой
ионрос; но обсуждение его относится к так
называемой «теории вероятностей»,
которая составит предмет одной из следующих
глав. Однако и теперь можно видеть, что
после достаточного числа случаев
заключение достигает некоторой практической
достоверности и что поэтому присущее
методу сходства несовершенство не делает
его еще совсем непригодным. Все эти
соображения указывают нам лишь, во-пер-
иых, на некоторый новый источник
слабости метода сходства в сравнении с
другими методами исследования и на
некоторые новые основания, почему мы
никогда не должны довольствоваться
результатами, полученными при помощи этого
метода, не стараясь подкрепить их —
прямо ли методом различия или же
посредством дедукции их из какого-либо закона
или законов, установленных уже ранее при
помощи этого могущественного метода. Во-
нторых, эти соображения дают нам пра-
нпльное понятие о том, какую ценность
имеет в индуктивном исследовании
простое число случаев. Множественность
причин есть единственное основание того,
почему вообще имеет какое-либо значение
количество случаев само по себе.
Ненаучные исследователи обнаруживают
стремление слишком полагаться на число
случаев, не анализируя их самих, не вникая
достаточно в их природу и не определяя
того, какие обстоятельства этими
случаями исключаются и какие не
исключаются. Большинство людей держатся своих
заключений с уверенностью,
пропорциональной просто массе, размерам того
опыта, на котором эти заключения,
по-видимому, основываются; при этом они не
принимают во внимание того, что
увеличение числа случаев одного и того же
рода (т. е. отличающихся друг от друга
только такими чертами, которые уже
признаны несущественными) решительно
ничего не прибавляет в смысле доказательства
заключения. Один единственный случай,
раз он исключает какое-либо предыдущее,
бывшее налицо во всех других случаях,
имеет больше ценности, нежели огромное
количество случаев — просто с точки
зрения их числа. Необходимо, без сомнения,
удостовериться путем повторного
наблюдения или опыта, не сделано ли
какой-либо ошибки в наблюдении отдельных
фактов. Пока мы не удостоверились в этом,
мы не должны видоизменять
обстоятельства, и нас нельзя упрекнуть в излишней
добросовестности, если мы будем
повторять без всякого изменения один и тот же
опыт или наблюдение. Но раз мы
удостоверились в точности нашего наблюдения
или опыта, — дальнейшее увеличение
числа таких случаев, где нет исключения
каких-либо новых обстоятельств, становится
совершенно бесполезным, лишь бы число
уже имеющихся случаев было достаточно
велико для того, чтобы исключить
предположение о множественности причин.
Здесь важно отметить, что то особое
видоизменение метода сходства, до
некоторой степени похожее на метод различия,
которое я назвал «соединенным методом
сходства и различия», свободно от
вышеуказанного несовершенства.
Действительно, «при соединенном методе»
предполагается не только то, что те случаи, где о
есть, сходны между собой лишь в факте
присутствия А, но также и то, что случаи,
где о нет, сходны лишь в факте
отсутствия А. Но если это так, то А должно быть
не только причиной о, но и его
единственно возможной причиной: если бы причина
о была другая (например, В), то в тех
случаях, где о нет, вместе с А должно было бы
отсутствовать и В, и положение, что эти

346
Книга III. Индукция
случаи сходны лишь в факте отсутствия А,
было бы неверно. Вот в чем состоит,
следовательно, огромное преимущество
«соединенного метода» над простым методом
сходства. Правда, может показаться, что
преимущество это свойственно не
столько «соединенному методу» в его целом,
сколько одной из его двух посылок
(если можно употребить здесь такое
название) — его отрицательной посылке: метод
сходства в приложении к отрицательным
случаям, т. е. к таким, где явление не имеет
места, свободен от несовершенства,
присущего ему при положительных случаях...
На этом основании можно было бы
предположить, что отрицательная посылка
может одна составлять простой случай
метода сходства и не требует присоединения
к ней положительной посылки. Однако,
хотя это верно в принципе, тем не менее
прилагать метод сходства к одним
только отрицательным случаям, помимо
положительных, совершенно невозможно:
область отрицания несравненно труднее
исчерпать, чем область утверждения.
Положим, например, вопрос идет об
определении причины прозрачности тел. На
какой успех может мы рассчитывать, если
мы приступим прямо к исследованию
того, в чем сходны все очень различные
между собой непрозрачные вещества? Гораздо
скорее можно надеяться уловить
какую-либо черту сходства между сравнительно
немногочисленными и определенными
классами прозрачных предметов. А раз такая
черта найдена, мы вполне естественно
должны прийти к исследованию того, не
составляет ли отсутствие этого одного
обстоятельства именно той черты, в какой
окажутся сходными все непрозрачные
вещества.
Поэтому «соединенный метод сходства
и различия», или «косвенный метод
различия», как я его иначе назвал (так как,
подобно методу различия в собственном
смысле, он прибегает к установлению того,
каким образом и в чем случаи присутствия
явления отличаются от случаев его
отсутствия), есть — после прямого метода
различия — наиболее могущественное из орудий
индуктивного исследования. И в науках
чистого наблюдения, где помощь со стороны
эксперимента незначительна или ее вовсе
нет, метод этот, так хорошо
иллюстрируемый исследованием причины росы,
является главным орудием, поскольку дело
касается прямой работы над опытными
данными.
§ 3. До сих пор мы говорили о
множественности причин лишь как о
возможном предположении, которое, пока оно
не устранено, делает наши индукции
недостоверными; при этом мы
рассматривали лишь то, какими средствами можем мы
опровергнуть предположение об этой
множественности там, где ее на самом деле нет.
Но мы должны рассмотреть ее также и как
факт, который действительно встречается
в природе и который наши индуктивные
методы должны отмечать и устанавливать
всякий раз, как он встретится... Для
этого, однако, нет нужды ни в каком особом
методе. Хотя бы данное следствие
действительно могло быть произведено двумя или
более причинами, процесс нахождения их
нисколько не отличается от того
процесса, при помощи которого мы открываем
единичные причины. Прежде всего,
множественные причины могут быть
открываемы в качестве отдельных
последовательностей — на основании отдельных рядов
случаев. Так, один ряд наблюдений или
опытов показывает, что причиной теплоты
является солнце, другой — что источником
ее служит трение, третий открывает такой
источник в механическом ударе,
четвертый — в электричестве, пятый — в
химическом действии. Иногда же
множественность причин может обнаружиться, когда
мы будем сопоставлять некоторое число
случаев, тщетно пытаясь найти
какое-либо обстоятельство, в котором все они
были бы сходны между собой. Мы найдем
тогда возможным во всех случаях, где
встречается данное следствие, отыскать какое-
либо общее им всем обстоятельство. Мы
найдем, что можно исключить все
предыдущие, что ни одно из них не присутствует
во всех без исключения взятых нами
случаях, ни одно не является необходимым
для возникновения рассматриваемого на-

Глава X. Множественность причин и смешение следствий
Ъ*Л
ми следствия. При ближайшем
исследовании окажется, однако, что, хотя ни одно
и I них не присутствует всегда, тем не
менее псстда присутствует либо одно, либо
другое из некоторого числа их. Если при
дальнейшем анализе мы можем открыть
it »тих нескольких предыдущих какой-ли-
г>о общий всем им элемент, то мы
поручаем иногда возможность дойти таким
образом до какой-либо одной причины,
которая и будет настоящим действующим
« »бпоятельством во всех них. Так,
например, теперь думают, что при произведении
геи лоты путем трения, удара, химическо-
m действия и проч. конечный источник —
иди и и тот же. Но если (как это
постоянно случается) мы не можем сделать этого
дальнейшего шага, то все эти предыдущие
должны быть признаны пока отдельными
причинами, из которых каждая сама по
себе достаточна для произведения данного
следствия.
Этим мы заканчиваем наши заметки
о множественности причин и переходим
к еще более своеобразному и сложному
пилению смешения следствий и
столкновении причин друг с другом. От него
именно зависят, главным образом, сложность
и трудность изучения природы, и в
борьбе с ним четыре единственно возможные
метода прямого индуктивного
исследования путем наблюдения и опыта
оказываются по большей части, как мы сейчас
увидим, совершенно бессильными. Только
дедукция в состоянии распугать усложнения,
происходящие из этого источника; роль
же четырех методов ограничивается почти
исключительно доставлением посылок для
дедукций и проверкой этих последних.
5 4. Совместное действие двух или более
причин — причем каждая не производит
сиоего собственного следствия в
отдельности, а все сталкиваются друг с другом,
изаимно изменяя следствия одни других, —
происходит, как уже было показано, двумя
различными путями. В одном случае,
примером которого служит совокупное
действие нескольких сил в механике,
отдельные следствия всех причин продолжают
иметь место; они только соединяются друг
с другом, сливаясь в одном общем целом.
Во втором случае, как при химическом
действии, отдельные следствия
совершенно исчезают, заменяясь явлениями совсем
другого характера, управляющимися
другими законами.
Из этих двух случаев первый
встречается гораздо чаще, и он именно по
большей части и не поддается нашим опытным
методам. Второй же, более
исключительный случай — по самой своей сущности —
подлежит их ведению. Когда законы
первоначальных фактов совершенно перестают
действовать и получаются явления совсем
другого порядка, сравнительно с теми,
какие обусловливались этими законами
(когда, например, два газообразных вещества:
водород и кислород, соединяясь, теряют
свои специфические свойства и дают
вещество, называемое водой), — в таких
случаях это новое явление может быть
подвергнуто опытному исследованию,
подобно всякому другому явлению. При этом те
элементы, которые, как говорится,
составляют его, можно считать просто его
факторами, или теми условиями, от которых
оно зависит, иначе говоря, причиной его.
Следствия такого нового явления —
свойства воды, например, — так же легко
найти при помощи опыта, как и следствия
всякой другой причины. Но открыть
причину этого явления, т. е. то особое
сочетание факторов, в результате которого оно
получается, часто бывает довольно
трудно. Прежде всего, начало и действительное
возникновение явления по большей части
недоступны для нашего наблюдения. Если
бы мы не могли узнать состава воды ранее
знакомства с теми случаями, где она
действительно получалась из кислорода и
водорода, то мы принуждены были бы ждать,
пока кому-нибудь не пришла бы случайно
в голову мысль пропустить электрическую
искру чрез смесь этих двух газов или
ввести в такую смесь зажженную бумажку —
просто из желания узнать, что из этого
выйдет. Сверх того, многие вещества,
допуская анализ, не могут быть
восстановлены, синтезированы никакими известными
в настоящее время искусственными
средствами. Далее, даже если бы мы могли уста-

348
Книга III. Индукция
новить, при помощи метода сходства, что
при образовании воды присутствуют как
кислород, так и водород, то и тогда
никакие опыты над кислородом и водородом
в отдельности, никакое знание их свойств
не дали бы нам возможности вывести
дедуктивным путем, что эти вещества
произведут именно воду. Для этого нужен
особый опыт над соединением обоих этих
элементов.
Ввиду таких затруднений,
познаниями о причинах этого рода следствий мы,
собственно говоря, должны были бы
вообще быть обязаны не исследованиям,
предпринимаемым специально с этой целью:
познания эти могли бы получаться либо
случайно, либо вследствие постепенного
возрастания числа опытов над
различными сочетаниями, в какие может входить
обусловливающий данное следствие
фактор. Так и было бы на самом деле, если
бы следствия этого рода не обладали
одной особенностью: они часто, при
некотором особом сочетании обстоятельств,
снова воспроизводят свои причины. Если
вода получается в результате
соприкосновения водорода с кислородом всякий раз,
когда это соприкосновение станет
достаточно полным и близким, то, с другой
стороны, стоит воду поставить в известные
обстоятельства, и из нее снова получатся
водород и кислород: новые законы сразу
прекращают свое действие, и факторы
снова появляются в отдельности — с теми
своими особенными свойствами, какими они
обладали до соединения. Так называемый
«химический анализ» и представляет
собой именно процесс отыскивания причин
явления среди его следствий или, вернее,
среди следствий, производимых
действием на него каких-либо других причин.
Лавуазье, нагревая ртуть до высокой
температуры в замкнутом сосуде,
содержащем воздух, нашел, что ртуть
увеличивалась в весе и становилась веществом,
которое называлось тогда «красным
осадком»; в то же время воздух, как оказывалось
при исследовании его после опыта, терял
часть своего веса и становился
неспособным поддерживать жизнь и горение. Когда
красный осадок подвергался
дальнейшему нагреванию, он снова становился
ртутью и выделял газ, поддерживавший жизнь
и пламя. Таким образом, ртуть и газ —
факторы, дававшие своим соединением
красный осадок, — снова появлялись в качестве
его следствий, при воздействии на него
теплоты. Точно так же, разлагая воду при
помощи железных опилок, мы
производим два следствия — ржавчину и водород;
но ржавчина, как уже известно из опытов
над сложными веществами, есть следствие
соединения железа с кислородом: железо
мы доставили сами, кислород же должен
был получиться из воды. Поэтому в
результате вода исчезает, а на место ее
появляются водород и кислород; иными
словами, первоначальные законы этих
газообразных факторов, устраненные новыми
законами («свойствами воды»), снова
явились на сцену, и причины воды
оказываются среди ее следствий.
Когда два явления, между законами
или свойствами которых,
рассматриваемыми в самих себе, нельзя указать никакой
связи, находятся в указанной взаимной
причинной зависимости, так что каждое
из них в свой черед может быть получено
из другого и каждое, производя другое,
само перестает существовать (как вода
происходит из кислорода и водорода, а
кислород и водород обратно получаются из
воды), то такая причинная зависимость двух
явлений, из которых каждое
порождается разрушением другого, есть собственно
превращение (transformation). Идея
химического соединения есть идея
превращения, но превращения неполного, так как
мы все-таки признаем, что кислород и
водород присутствуют в воде, как кислород
и водород, и могли бы быть нами открыты
в ней, если бы наши чувства были в
достаточной степени остры. Такое
предположение (а это не более, как предположение)
основано единственно на том факте, что
вес воды есть сумма весов двух ее
составных частей. Если бы это обстоятельство
не говорило против полного исчезновения
(при образовании сложного тела) законов
отдельных составных частей, если бы
соединяющиеся факторы в этом одном
отношении не сохраняли своих собственных

Глава X. Множественность причин и смешение следствий
349
мконои и не производили совокупного ре-
lyiiiTUTa, равного сумме их отдельных ре-
lyjiiiTaTOB, то мы никогда, вероятно, не со-
• i лиили бы себе понятия о «химическом
• «»единении». Так как тогда превращение
гнило бы полным, то в факте получения
поды из водорода и кислорода и, обратно,
иодорода и кислорода из воды мы виде-
ми бы одно сплошное превращение.
В тех случаях, где гетеропатическое
i ледствие (как мы назвали его в одной из
прежних глав)2 есть лишь превращение
по причины или, другими словами, где два
пиления обоюдно находятся в отношениях
причины и следствия и взаимно преврати-
мы друг в друга, задача нахождения
причины сводится к гораздо более простой
задаче нахождения следствия, и такого рода
исследование может производиться путем
прямого опыта. Но есть и другие случаи ге-
тсропатических следствий, в которых этот
способ исследования неприложим.
Возьмем, например, гетеропатические законы
душевной деятельности — ту часть явлений
нашей духовной природы, которая
аналогична скорее химическим, чем
динамическим явлениям. Так, сложная страсть
образуется под влиянием совместного дей-
сгвия отдельных элементарных
побуждений, сложная эмоция — из нескольких
простых удовольствий или страданий,
которых она является результатом, не
будучи, однако, их совокупностью и не
являясь в каком бы то ни было отношении
однородной с ними. В этих случаях
следствие обусловливается своими факторами;
но факторы эти не могут быть снова
получены из следствия, как юноша может пре-
иратиться в старика, но старик не может
превратиться обратно в юношу. Мы не
можем определить, из каких простых чувство-
наний получается то или другое из
сложных состояний нашего духа, — так, как
мы определяем составные части
химически сложного тела, т. е. заставляя его
обратно выделять из себя эти составные
части. Поэтому мы можем открывать такие
лакомы лишь путем медленного изучения
самых простых чувствований,
синтетически убеждаясь затем (при помощи опыта
над различными сочетаниями, в какие
могут входить эти чувствования) в том, что
именно они в состоянии произвести при
своем взаимном воздействии друг на друга.
§ 5. Можно было бы предположить, что
другой (и, по-видимому, более простой)
вид взаимодействия причин: когда
каждая причина продолжает производить свое
собственное следствие, согласно с теми же
самыми законами, какие управляют ею в ее
отдельном существовании, — должен
представлять для индуктивного исследования
менее затруднений, чем тот вид,
рассмотрение которого мы только что закончили.
Между тем мы встречаем здесь, поскольку
дело касается прямой индукции (без
помощи дедукции), несравненно большие
затруднения. Когда одновременное действие
причин дает начало новому следствию, не
имеющему никакого отношения к
отдельным следствиям этих причин, то
получающееся в результате явление выступает
перед нами в незамаскированном виде; оно
обращает на себя наше внимание своей
оригинальностью, и ничто не мешаег нам
заметить его присутствие или отсутствие
среди известного числа окружающих
явлений. Поэтому его легко бывает подвести
под правила индукции, если только
оказывается возможным получить такие случаи,
каких требуют эти правила; и если такие
случаи не наблюдаются и нет в то же
время средств произвести их искусственным
пугем, то это составляет действительное
и единственное затруднение в подобного
рода исследованиях — затруднение не
логическое, а в некотором смысле
физическое. Иначе обстоит дело относительно
того, что в одной из предыдущих глав было
названо «сложением причин». Здесь
следствия причин не прекращаются и не
дают места другим следствиям; они не
перестают, таким образом, входить в состав
подлежащего исследованию явления, они
продолжают существовать, но только
смешиваются с однородными и тесно с ними
связанными следствиями других причин,
затемняясь ими. Это уже не о, 6, с, d, е,
существующие друг подле друга и
доступные наблюдению, как прежде, в
отдельности. Теперь перед нами +а, —о, xji b, —b, 26

350
Книга III. Индукция
и т.д. Некоторые из этих элементов
уничтожают друг друга, многие другие
неразличимы между собой: они исчезают в
общей сумме, так что между получающимся
результатом и произведшими его
причинами часто бывает непреодолимо трудно
наблюсти какое бы то ни было
определенное отношение.
Общая идея сложения причин
заключается, как мы видели, в том, что, хотя
два или более закона сталкиваются друг
с другом и, по-видимому, уничтожают или
видоизменяют действие друг друга, однако
в действительности все они
выполняются, так что их совместное следствие есть
точная сумма следствий этих причин,
взятых в отдельности. Возьмем
общеизвестный случай равновесия тела под
влиянием двух равных и противоположных одна
другой сил. Одна из сил, действуя в
отдельности, подвинула бы тело в данное время
на известное расстояние к западу; другая,
действуя в отдельности, подвинула бы его
на совершенно такое же расстояние к
востоку. Результат получается такой же, как
если бы тело сначала было подвинуто к
западу настолько, насколько его могла бы
подвинуть одна сила, а затем назад к востоку
настолько, насколько его могла бы
подвинуть другая сила, т. е. как раз на то же
самое расстояние, как и первая. В конце
концов тело должно занимать то же место,
в каком оно находилось первоначально.
Все законы причинной связи
подлежат такого рода противодействию и
кажущемуся уничтожению при столкновении
с другими законами, следствие которых
либо прямо противоположно их
собственному, либо более или менее с ним
несовместимо. Поэтому почти со всяким
законом бывает, что во многих случаях, где
он в действительности имеет полную силу,
на первый взгляд его действие
совершенно незаметно. Это мы видим и в только
что приведенном примере: «сила» в
механике обозначает не более и не менее, как
причину движения, и между тем —
суммой следствий двух причин движения
может оказаться покой. Точно так же тело,
влекомое двумя силами по направлениям,
образующим угол, движется по
диагонали. Положение, что движение по
диагонали есть сумма двух движений по двум
другим линиям, кажется парадоксальным.
Однако движение есть лишь перемена
места, и во всякий момент тело находится
на том самом месте, где оно было бы, если
бы силы действовали попеременно, вместо
того чтобы действовать в один и тот же
момент (разница только та, что,
предполагая действующими последовательно две
силы, на самом деле действующие
одновременно, мы должны, конечно, принять
для их действия двойной промежуток
времени). Очевидно поэтому, что каждая сила
в течение каждого момента проявила все
свойственное ей действие, и
следовательно можно считать, что видоизменяющее
влияние, какое, как говорится, одна из двух
одновременно действующих сил оказывает
на другую, оказывается в действительности
не на самый процесс действия причины,
а на ее следствие, имеющее место по
окончании этого действия. Для всех целей
предсказания, вычисления и объяснения
совокупного действия причин можно считать,
что причины, следствия которых
смешиваются между собой, произвели каждая свои
собственные следствия одновременно друг
с другом и что все эти следствия видимым
образом сосуществовали.
Так как законы причин
выполняются в одинаковой степени, как тогда, когда
причины эти, как говорится, встречают
себе противодействие со стороны
противоположных причин, так и тогда, когда они
могут проявлять свое действие без всякой
помехи, то мы должны стараться
выражать эти законы в таких терминах,
которые не противоречили бы утверждению,
что эти законы выполняются и в первого
рода случаях. Положим, например, в
качестве закона природы выставляется
положение, что тело, к которому приложена
сила, движется в направлении этой силы
со скоростью, прямо пропорциональной
силе и обратно пропорциональной
собственной массе тела. Между тем в
действительности не только некоторые тела после
приложения к ним силы не движутся
совсем, но и те, которые движутся (по
крайней мере, в пределах нашей Земли), уже

Глава X. Множественность причин и смешение следствий
351
с самого начала замедляются в своем
движении под действием тяжести и других
противодействующих сил, а в конце
концов и совершенно останавливаются.
Отсюда ясно, что наше общее положение,
хотя оно и было бы верным при
известной гипотезе, не выразит, однако, фактов,
как они имеют место на самом деле. Чтобы
согласовать формулу закона с
действительностью, мы должны сказать не «предмет
движется», а «предмет стремится
двигаться» в указанном направлении и с
указанной скоростью. Правда, мы можем
ограничить нашу формулу другим путем, сказав,
что тело будет двигаться таким образом
в том случае, если ему не будет
препятствовать (или поскольку ему не будет
препятствовать) та или другая
противодействующая причина. Но тело движется
сообразно этим законам не только тогда, когда
не встречает подобного препятствия: оно
стремится двигаться таким образом и при
наличии препятствия; оно и в этом случае
проявляет в первоначальном направлении
ту же самую энергию, то же самое
количество движения, как если бы его первое
стремление не встретило себе помехи; оно
и здесь производит совершенно
одинаковое количество следствия. Это верно даже
в том случае, когда сила оставляет тело
в его прежнем состоянии — в состоянии
абсолютного покоя: когда, например, мы
пытаемся поднять тело весом в три
тонны силой, равной одной тонне,
действительно, если бы в тот момент, когда мы
прилагаем эту силу, ветер, вода или
какой-либо другой деятель дали нам
добавочную силу величиной хоть
сколько-нибудь больше двух тонн, то тело было бы
поднято. Это доказывает, что
приложенная нами сила сполна проявила свое
действие, нейтрализуя соответствующую часть
тяжести тела, вполне преодолеть которую
она, однако, не могла. И если, приложив
к предмету силу в одну тонну,
действующую в направлении, противоположном
направлению тяжести, предмет этот
положить на весы и свесить, то окажется, что он
потерял из своего веса как раз одну тонну
или, другими словами, что он давит вниз
с силой, равной лишь разности двух сил.
Эти факты правильно выражаются
термином стремление. Так как все законы
причинной связи подлежат
противодействию, то их надо выражать в словах,
утверждающих только стремления, а не
действительно осуществляющиеся следствия. В тех
из наук, изучающих причинную связь,
которые обладают точной терминологией3,
есть специальные слова, обозначающие
стремление к тому частному следствию,
с которым имеет дело данная наука. Так,
в механике давление есть синоним
стремления к движению, и силы
рассматриваются там не как причиняющие
действительное движение, а как производящие
давление. Такие усовершенствования в
терминологии были бы весьма полезны и в других
отделах науки.
Привычка пренебрегать этой
необходимостью в точном выражении законов
природы породила весьма
распространенный предрассудок, будто все общие
истины имеют исключения. Отсюда произошло
много совершенно незаслуженного
недоверия к научным заключениям со стороны
людей, недостаточно образованных и
развитых. Грубые обобщения, подсказываемые
обыденным наблюдением, обыкновенно
имеют исключения; но научные принципы
(или, другими словами, законы причинной
связи) не имеют их. «То, что считается
исключением из принципа» (приводим
слова, сказанные по другому случаю), «всегда
есть какой-либо другой, особый принцип,
присоединяющийся к первому, какая-либо
другая сила, ударяющая4 в первую силу
и изменяющая ее направление. Здесь нет,
с одной стороны, закона, а с другой —
исключения из него, — так чтобы закон
действовал в девяносто девяти случаях, а
исключение в одном. Туг мы имеем два
закона, из которых каждый может действовать
во всех ста случаях и которые своим
совокупным действием дают известное общее
следствие. Если та сила, которая, как
менее заметная из двух, называется
отклоняющей силой, в каком-либо одном случае
превосходит другую силу настолько, что
делает этот случай тем, что в обыденном
языке называется исключением, — то та же
самая сила, вероятно, действует в качестве

352
Книга III. Индукция
видоизменяющей причины и во многих
других случаях, которых никто не назовет
исключениями».
«Так, если бы было установлено, в
качестве закона природы, что все тяжелые
тела падают на землю, тогда, вероятно,
сказали бы, что сопротивление атмосферы,
не дающее упасть воздушному шару, делает
этот шар исключением из такого мнимого
закона природы. Но действительный закон
состоит в том, что все тяжелые тела
стремятся падать; а из этого закона нет
исключений, — ему повшгуются даже Солнце
и Луна, которые, как это известно
всякому астроному, стремятся к Земле с силой,
вполне равной той, с какой Земля
стремится к ним. В частном случае с воздушным
шаром можно было бы, при неправильном
понимании закона тяготения, сказать, что
сопротивление атмосферы пересиливает
этот закон; но это влияние атмосферы в
такой же степени имеет место и во всяком
другом случае: не удерживая от падения
другие тела, оно замедляет, однако,
падение их всех. Правило и так называемое
„исключение" не делят между собой
случаев: и то, и другое суть широкие правила,
простирающиеся на все случаи. Называть
один из этих действующих
одновременно принципов „исключением" из
другого значит поверхностно понимать дело, —
это противоречит истинным принципам
терминологии (nomenclature) и
классификации. Нельзя следствие совершенно
того же рода, порождаемое той же самой
причиной, относить к различным
категориям только потому, что в одном случае
существует, а в другом не существует
другая, преодолевающая его причина»5.
§ 6. Теперь нам надо рассмотреть, по
какому методу должно изучать эти сложные
следствия, состоящие из следствий
многих причин; надо указать, какие есть у нас
средства для того, чтобы каждое следствие
отнести к породившему его стечению
причин и определить условия его повторения,
т. е. те обстоятельства, при которых можно
надеяться вновь его встретить. Условия
явления, возникающего от сложения причин,
можно исследовать либо путем дедукции,
либо путем опыта.
Очевидно, что такого рода случаи —
по самой сущности своей — подлежат
дедуктивному исследованию. Законы
подобных явлений представляют собой
результаты законов тех отдельных причин, от
сочетания которых эти явления зависят; а
потому их можно вывести из этих законов
отдельных причин. Это — так называемый
априорный метод. Другой, апостериорный
метод подчиняется правилам опытного
исследования: рассматривая как одну
причину всю совокупность тех причин, в
результате совместного действия которых
получается данное явление, он старается
определить эти причины обыкновенным
способом — сравнением случаев. Этот второй
метод имеет два вида. Если он просто
сопоставляет случаи изучаемого следствия,
то это — метод чистого наблюдения. Если
же он оперирует над причинами,
испытывая различные сочетания их в надежде
натолкнуться в конце концов на то
именно сочетание, которое произведет данное
следствие, то это будет
экспериментальный метод (a method of experiment).
Для того чтобы полнее выяснить
сущность каждого из этих трех методов и
определить, какой из них заслуживает
предпочтения, полезно будет «облечь их в
обстоятельства» (согласно любимому
правилу лорда-канцлера Эльдона — правилу,
которое часто подвергалось насмешкам со
стороны философов, но которому более
глубокая философия не откажет в своей
санкции). Мы возьмем для этой цели такой
случай, относительно которого до сих пор
не достигнуто никаких особенных успехов
ни по одному из указанных трех методов
и который тем более поэтому пригоден
для выяснения связанных с ними
затруднений. Итак, пусть предметом исследования
будут условия здоровья и болезни
человеческого тела или (для большей
простоты) условия выздоровления от какой-либо
данной болезни. Чтобы еще более сузить
вопрос, ограничим его для первого раза
исследованием того, служит или не служит
то или другое средство (ртуть, например)

Глава X. Множественность причин и смешение следствий 353
лекарством от какой-либо определенной
болезни.
Дедуктивный метод должен был бы
отправляться от уже известных свойств
ртути и уже установленных законов
человеческого тела: умозаключая от этих свойств
и законов, он должен был бы стараться
открыть, будет ли ртуть при введении ее в
тело, пораженное данной болезнью,
содействовать восстановлению здоровья
больного. Изучая вопрос экспериментальным
методом, исследователь просто стал бы
вводить ртуть в больной организм в возможно
большем числе случаев, отмечая возраст,
пол, темперамент и другие особенности
телесного сложения пациентов, форму или
разновидность болезни и степень ее
развития в каждом отдельном случае, и т.д.;
при этом он отмечал бы, в каких случаях
применение ртути действует благотворно
и какими обстоятельствами это действие
в отдельных случаях сопровождается.
Метод простого наблюдения заключался бы
либо в сравнении друг с другом
отдельных случаев выздоровления с целью
определить, сходны ли все они в том, что в них
применялась ртуть, либо в сопоставлении
случаев выздоровления со случаями
невыздоровления — для установления того,
в чем различны исходы тех случаев,
которые, будучи сходны во всех других
отношениях, несходны лишь в факте применения
или неприменения ртути.
§ 7. Чтобы последний из трех
указанных способов исследования был
приложим в данном случае, этого никто
серьезно не утверждал; относительно столь
запутанных вопросов никогда еще не
удавалось получать этим путем сколько-нибудь
ценных заключений. Самое большее, что
мог бы дать этот способ, это — смутное
общее впечатление в пользу или против
благотворного действия ртути, впечатление,
которое может не иметь никакого
значения в смысле руководства на практике,
если оно не будет подтверждено по какому-
либо из двух других методов. Это,
однако, вовсе не значит, чтобы те результаты,
которых можно достигнуть по этому
методу, не были бы чрезвычайно ценными,
если бы только их можно было получить.
Если бы ртуть применялась во всех
случаях выздоровления из значительного числа
подвергнутых наблюдению случаев
болезни, то мы смело могли бы сделать
обобщение из этих данных и получили бы
заключение, имеющее действительную
ценность. Однако здесь обычно нельзя бывает
надеяться получить такое основание для
обобщения. Причина этого — в том, что
составляет, как мы уже указали,
характеристическое несовершенство метода
сходства: в множественности причин. Даже
если предположить, что ртуть действует в
смысле излечения данной болезни, все-
таки существует столько других —
естественных и искусственных — причин,
действующих в том же направлении, что
наверное можно отыскать значительное
число таких случаев выздоровления, где ртуть
не применялась. Правда, ртуть можно
попробовать применять во всех случаях
болезни; но тогда она будет попадаться также
и в случаях невыздоровления.
Когда следствие получается в
результате соединения многих причин, то роль,
какую каждая из них играет в
произведении этого следствия, должна быть,
вообще говоря, невелика. В таких случаях
следствие не может в своем присутствии
или отсутствии (а еще того менее в
своих изменениях) хотя бы приблизительно
соответствовать какой-либо одной из этих
причин. Выздоровлению от болезни в
каждом отдельном случае должно
содействовать много влияний. Ртуть может быть,
конечно, одним из них. Но самый факт
существования многих других подобных
влияний необходимо обусловливает то, что
пациент часто не выздоравливает,
несмотря на применение ртути, вследствие
отсутствия других содействующих влияний;
часто же, наоборот, он выздоравливает без
применения ртути, так как другие
благоприятные влияния оказываются
достаточно сильными и без нее. Поэтому, с одной
стороны, случаи выздоровления не будут
сходны в факте применения ртути, а с
другой — и случаи невыздоровления не будут
сходиться в факте ее неприменения.
Много-много, если, на основании многочис-

354
Книга III. Индукция
ленных и точных клинических указаний
и тому подобных источников, мы будем
в состоянии установить, что при
применении ртути несколько больше процент
выздоровлений и несколько меньше
процент невыздоровлений, чем тогда, когда
она не применяется, — результат очень
второстепенного значения, даже в качестве
практического указания, и совершенно
ничего не дающий для теории
рассматриваемого вопроса6.
§ 8. Признав, таким образом,
неприложимость метода простого наблюдения к
определению условий тех следствий,
которые зависят от многих одновременно
действующих причин, мы рассмотрим
теперь, можно ли ожидать чего-либо
большего от другой разновидности
апостериорного метода. Эта вторая разновидность
его состоит прямо в экспериментировании
над различными сочетаниями причин —
как произведенных искусственным путем,
так и отысканных в природе, а затем в
наблюдении следствий этих сочетаний. Так,
например, мы можем испытывать действие
ртути при возможно большем
разнообразии в обстоятельствах. Этот метод
отличается от только что разобранного нами
тем, что в нем наше внимание обращается
непосредственно на причины или
факторы, а не на следствие, т. е. выздоровление
от болезни. А так как, по общему правилу,
следствия причин гораздо более доступны
для изучения, чем причины следствий, то
естественно полагать, что этот метод имеет
гораздо больше шансов на успех, нежели
метод простого наблюдения.
Рассматриваемый нами сейчас метод
называется «эмпирическим методом»
(Empirical Method) 7 и для надлежащей его
оценки мы должны предположить, что он имеет
вполне, а не отчасти только эмпирический
характер. Мы должны исключить из
него все, что указывает не на
экспериментальный, а на дедуктивный процесс. Если,
например, мы испытываем действие
ртути на здорового человека, для того чтобы
установить общие законы ее влияния на
человеческое тело, и затем умозаключаем
на основании этих законов, какое именно
действие окажет ртуть на людей,
пораженных той или другой болезнью, то такой
метод может быть вполне целесообразным,
— но это будет уже дедукция.
Экспериментальный метод не выводит законов
сложных явлений из более простых законов,
обусловливающих возникновение этих
явлений; он прямо производит опыты над
этими сложными явлениями. Мы должны
вовсе отрешиться от того, что мы знаем об
этих более простых стремлениях — о тех
modi operandi (способах действия) ртути,
о которых мы знаем выводным путем.
Наши опыты должны иметь целью получение
прямого ответа на специальный вопрос:
обнаруживает или не обнаруживает ртуть
тенденцию излечивать данную болезнь?
Посмотрим теперь, в какой степени
этот случай допускает соблюдение тех
правил экспериментального исследования,
какие оказалось необходимым применять в
других случаях. При всяком опыте,
имеющем целью установить действие того или
другого фактора, мы соблюдаем, если
только это вообще возможно, известные
предосторожности. Во-первых, этот фактор мы
вводим в ряд точно установленных
нами обстоятельств. Едва ли надо говорить,
что это условие совершенно
невыполнимо в тех случаях, где мы имеем дело с
явлениями жизни, что мы далеко не
знаем всех предшествующих обстоятельств,
когда дело идет о введении ртути в
живой организм. Однако, хотя в
большинстве случаев это затруднение бывает
непреодолимо, иногда оно не имеет места:
бывают такие стечения причин, когда мы
все-таки в точности знаем, с чем мы
имеем дело. Сверх того, это затруднение
может быть ослаблено достаточно большим
числом опытов, произведенных при таких
обстоятельствах, которые сделали бы
невероятным, чтобы во всех этих опытах
существовала еще какая-нибудь неизвестная
причина... Однако, устранив это
препятствие, мы встречаемся с другим, еще более
значительным. А именно, в других
случаях, намереваясь произвести эксперимент,
мы не удовлетворяемся тем, что в
исследуемом явлении нет обстоятельств, присуг-
ствие которых нам неизвестно: мы требуем

Глава X. Множественность причин и смешение следствий
355
nur, чтобы ни одно из известных нам об-
поятельств не имело следствий, могущих
( мсшиваться со следствиями тех факторов,
с иоиства которых мы желаем изучить. Мы
употребляем все усилия к тому, чтобы
исключить все причины, способные
соединяться с изучаемой нами; если же
необходимость вынуждает нас допустить
подобные причины, то мы стараемся сделать для
себя возможным вычисление и
определение их влияния — так чтобы, после
вычитания их следствия, следствие изучаемой
причины могло предстать перед нами в
качестве остаточного явления.
Между тем в тех случаях, какие мы
теперь рассматриваем, указанные
предосторожности неприложимы. Так как в
наших опытах ртуть применялась при
неопределенном (или хотя бы даже и при
определенном) количестве других оказы-
ианших влияние обстоятельств, то уже
самый факт влияния этих обстоятельств
указывает на то, что они затемняют действие
ртуги и мешают нам узнать, имеет ли она
иообще какое-либо влияние или нет. Если
М1>1 уже ранее не узнали, что именно и в
какой степени надо приписать всякому
другому обстоятельству (т. е. если мы не
предполагаем решенной ту самую задачу,
средства для решения которой мы рассматри-
нлем), то мы не вправе сказать, что всего
следствия не произвели эти другие
обстоятельства, независимо от ртути или даже
попреки ей. Таким образом, обыкновенный
процесс метода различия — сравнение
состояния вещей после опыта с состоянием
их перед опытом — оказывается
совершенно непригодным в случаях смешения
следствий: во время перехода от одного
состояния к другому действовали также и
другие причины, помимо той, следствие
которой мы стараемся определить. Что
касается другого способа пользования методом
различия: а именно, сравнения не того же
самого случая в два различные периода
иремени, а различных случаев, то здесь он
совсем невозможен. Сомнительно, чтобы
и области столь сложных явлений могли
нетретиться два случая, сходные во всем,
кроме одного обстоятельства. Если же
такие два случая и встретились бы, то мы
не были бы в состоянии узнать, что между
ними существует такое точное сходство.
Поэтому в столь сложных случаях не
может быть речи ни о чем подобном
научному применению экспериментального
метода. Вообще, даже в самом
благоприятном случае, путем последовательного ряда
опытов мы можем установить в таких
случаях лишь то, что за известной причиной
весьма часто наступает известное
следствие. В самом деле, в любом из этих
сложных явлений часть, определяемая каждым
из влияющих факторов, бывает
обыкновенно, как мы заметили раньше,
незначительна. Между тем, для того чтобы даже
действительно оказываемое той или
другой причиной стремление не заглушалось
другими стремлениями почти во всех
случаях, где оно имеет место, эта причина
должна быть более сильной, чем
большинство других (действующих вместе с ней)
причин. Иногда, действительно, причины
оказываются сильнее всех тех, с
противодействием которых они обыкновенно
сталкиваются; поэтому и есть в медицине
истины, в достаточной степени
подтверждающиеся путем прямых опытов.
Наиболее известны из них те, которые
касаются действенности лекарств,
считающихся специфическими средствами
против отдельных болезней: «хинина,
зимовника (colchicum), лимонного сока, рыбьего
жира»8 и немногих других веществ.
Правда, даже и эти средства не всегда
достигают цели; однако они оказываются
целебными в столь значительном числе случаев
и вопреки столь сильным препятствиям,
что их стремление восстановлять
здоровье при тех болезнях, против которых они
прописываются, можно признать
экспериментальной истиной9.
Если экспериментальный метод так
мало может сделать в медицине для
определения условий следствия, возникающего
от сочетания многих причин, то еще менее
приложим он к явлениям более сложным,
сравнительно даже с физиологическими:
а именно, к явлениям общественной и
исторической жизни. В этой области
множественность причин почти беспредельна,
и следствия по большей части неотделимо

356
Книга III. Индукция
переплетены друг с другом. К довершению
затруднений, большинство исследований
в общественных науках касаются
возникновения следствий чрезвычайно
широкого характера, каковы: общественное благо,
общественная безопасность, общественная
нравственность, и т. п. Усиление или
ослабление следствий в этой области
подлежит прямому или косвенному воздействию
со стороны почти каждого из фактов
человеческой общественности, со стороны чуть
не всякого случающегося в обществе
происшествия. Общераспространенное
мнение, что настоящими методами
исследования вопросов общественной жизни
являются методы бэконовской индукции, что
истинным руководителем служит здесь не
умозаключение из общих положений, а
специальный опыт, — воззрение это со
временем будут приводить как один из самых
несомненных признаков низкого развития
спекулятивных способностей в ту эпоху,
когда подобное воззрение могло
пользоваться признанием. Ничего не может быть
потешнее тех пародий на
экспериментальное умозаключение, какие встречаются не
только в обыденных рассуждениях, но и в
серьезных трактатах, — раз дело идет о
жизни народов. «Как же, спрашивают,
например, может быть плохим то или другое
учреждение, когда при нем страна
процветала?.. Как могли такие-то и такие-то
причины способствовать благосостоянию
страны, когда другая страна процветала и
без них?» Всякого, кто пользуется такого
рода доводами, не имея при этом
намерения вводить в обман, следовало бы
отсылать к изучению элементов какой-либо
из более легких естественных наук. Такие
мудрецы не замечают факта
множественности причин в тех самых случаях,
когда этот факт наиболее бросается в глаза.
В этой области так мало можно
заключать на основании сопоставления какого
угодно числа отдельных случаев, что здесь
едва ли стоит даже жалеть о той
невозможности искусственных опытов, которая
в других случаях оказывается столь
неблагоприятной для прямого индуктивного
исследования. В самом деле, даже если бы
мы могли производить эксперимент над
целым народом или над всей человеческой
расой со столь же легким сердцем, как Ма-
жанди производил свои опыты над
собаками и кроликами, то и тогда нам не
удалось бы произвести двух случаев,
тождественных во всех отношениях, кроме
присутствия или отсутствия какого-либо
одного определенного обстоятельства.
Больше всего приближается в обществоведении
к «эксперименту» в философском
смысле введение в жизнь нации какого-либо
нового действующего элемента путем той
или другой специальной и определенной
правительственной меры: например, путем
обнародования или отмены какого-либо
отдельного закона. Но там, где действует
так много факторов, необходимо
некоторое время, для того чтобы сделалось ясным
то влияние, какое оказывает на явления
национальной жизни новая причина, А так
как причины, действующие на столь
обширной арене, не только до
бесконечности многочисленны, но и постоянно
изменяются, то почти наверное можно сказать,
что — прежде чем следствие новой
причины станет достаточно заметным для того,
чтобы стать предметом индукции, —
изменится так много других влияющих
обстоятельств, что эксперимент потеряет всякое
значение10.
Итак, оказывается, что из трех
возможных методов изучения явлений,
зависящих от сложения нескольких причин,
два — по самой сущности дела —
недействительны и непригодны. Остается один
третий метод, рассматривающий причины
отдельно друг от друга и выводящий их
совокупное следствие в виде
равнодействующей различных стремлений,
производящих это следствие, — короче, дедуктивный,
или априорный метод. Для более
подробного рассмотрения этого умственного
процесса требуется отдельная глава.

Глава XI
Дедуктивный метод
§ 1. Тот способ исследования, который
(:«а неприложимостью прямых методов
наблюдения и эксперимента) остается
главным источником наших теперешних и
возможных впредь знаний в области усло-
ний и законов повторения более сложных
иплений, называется (при самом общем
его обозначении) «дедуктивным методом».
Он состоит из трех процессов: во-первых,
из прямой индукции, во-вторых, из
дедукции, и в-третьих, из проверки.
Я называю первый шаг в этого рода
исследовании «индуктивным процессом»
потому, что в основе всего должна лежать
прямая индукция. Правда, во многих
отдельных исследованиях место индукции
может занимать какая-либо прежняя
дедукция; но посылки этой прежней
дедукции должны иметь свое начало опять-таки
м индукции.
Задача дедуктивного метода состоит в
том, чтобы найти закон того или другого
следствия на основании законов тех
различных стремлений, совокупным
результатом которых это следствие является. Таким
образом, прежде всего необходимо знать
(иконы этих стремлений — законы
каждой из действующих вместе причин; это,
и спою очередь, предполагает либо
некоторый прежний процесс наблюдения или
»кеперимента над каждой причиной в
отдельности, либо же прежнюю дедукцию,
которая также должна в своих конечных
посылках зависеть от наблюдения или
эксперимента. Так, если предметом исследо-
и.ишн служат общественные или историче-
t кие явления, то посылками дедуктивного
процесса должны служить законы тех
примни, которыми определяются этого рода
пиления. А такими причинами служат че-
монеческие действия, а также те внешние
обстоятельства, под влиянием которых
находится люди и которые определяют
положение человека на земле. Следовательно,
дедуктивный метод — в приложении к
общественным явлениям — должен прежде
всего исследовать (или предположить уже
исследованными) законы человеческой
деятельности и те свойства внешних вещей,
которыми обусловливаются действия
человеческих существ в обществе. Некоторые
из этих общих истин естественно будут
добыты путем наблюдения и эксперимента,
другие — путем дедукции: сложные
законы человеческой деятельности, например,
могут быть выведены из более простых;
но простые или элементарные ее законы
всегда и необходимо будут получаться при
помощи прямого индуктивного процесса.
Итак, установление законов каждой
отдельной причины, участвующей в
произведении данного следствия, есть первое
условие для применения дедуктивного
метода. Узнать, какие именно причины
должны быть таким образом изучены, иногда
бывает трудно, иногда нет. В только что
упомянутом случае, например, это первое
условие легко выполнимо. Что
общественные явления зависят от действий и
духовных состояний человеческих существ —
это положение никогда не могло вызвать
никаких сомнений, как бы ни было
несовершенно знание того, какими именно
законами управляются духовные состояния
и действия людей и какие последствия для
общества естественно вытекают из этих
законов. Точно так же, после того как
достигли известного развития естественные
науки, не могло быть никакого сомнения
и относительно того, где искать законы,
от которых зависят явления жизни: стало
ясно, что такими законами должны
служить механические и химические законы
твердых и жидких веществ, составляющих
организованное тело и ту среду, в которой
оно живет, а также специальные законы

358
Книга III. Индукция
жизни различных тканей, входящих в
состав организма. В других случаях, в
действительности значительно более простых,
было гораздо менее ясно, куда надо
обратиться в поисках за причинами; так было,
например, с небесными явлениями. До тех
пор пока, сочетая законы некоторых
причин, не нашли, что эти законы
объясняют все факты, известные из наблюдений
над небесными движениями, и приводят
к всегда оправдывающимся
предсказаниям, — до тех пор люди и не подозревали,
что причины этих явлений лежат именно
здесь. Но будем ли мы в состоянии
поставить вопрос ранее или же только после
того, как у нас явится возможность
ответить на него, — во всяком случае, ответ
на него должен быть дан: законы причин
должны быть установлены прежде, чем мы
приступим к выводу из них условий
рассматриваемого следствия.
Эти законы устанавливаются и могут
быть устанавливаемы только путем уже
разобранного нами четвероякого метода
экспериментального исследования. Здесь
надо сделать только несколько замечаний
относительно приложения его к случаям
сложения причин.
Ясно, что мы не можем надеяться
найти закон того или другого «стремления»
посредством индукции из таких случаев, где
это стремление встречает себе
противодействие. Законов движения никогда
нельзя было бы открыть посредством
наблюдений над телами, находящимися в
состоянии покоя под влиянием равновесия
противоположных сил. Даже там, где
стремление не встречает себе противодействия в
обыкновенном смысле этого слова, а
только видоизменяется, смешиваясь в своих
следствиях со следствиями какого-либо
другого стремления или стремлений, — даже
там условия для выяснения закона этого
стремления надо признать
неблагоприятными. Закон, что всякое движущееся тело
стремится продолжать движение по
прямой линии, едва ли мог бы быть открыт
путем индукции на основании тех
случаев, где движение, под влиянием
сложения с действием некоторой ускоряющей
силы, совершается по кривой. Хотя в
такого рода случаях и приходит на помощь
метод сопутствующих изменений, однако
принципы правильного опытного
исследования требуют, чтобы закон каждого из
стремлений был изучен, если это
возможно, на таких случаях, где данное
стремление действует либо одно, либо в сочетании
только с такими факторами, действие
которых может быть вычислено и объяснено
на основании наших прежних познаний.
Поэтому в тех случаях (к сожалению,
очень многочисленных и важных), где
причины нельзя отделить одну от другой и
наблюдать порознь, очень трудно положить
достаточно прочное индуктивное
основание для дедуктивного метода. Эта
трудность всего сильнее дает себя знать в
области физиологических явлений: здесь
редко бывает возможно выделить различные
факторы, образующие своей
совокупностью организованное тело, — выделить так,
чтобы не уничтожить тех самых явлений,
исследование которых составляет нашу
цель:
«Настигая жизнь в недрах творений,
вскрываемых нашим ножом,
Мы теряем ее в тот самый момент,
как ее открываем».
По этой причине я склоняюсь к мысли,
что физиология (при всех великих и
быстрых успехах, какие она оказывает в
настоящее время) имеет дело с более
значительными естественными трудностями и будет
в состоянии достигнуть в конце концов
меньшего совершенства, чем даже
общественные науки, так как изучение законов
и действий единичной человеческой
души возможно с гораздо меньшей степенью
несовершенства, чем изучение законов
одного органа или ткани человеческого тела,
помимо других его органов или тканей.
Справедливо было замечено, что
патологические факты (или, попросту
говоря, болезни) в разнообразии своих форм
и степеней представляют в области
физиологического исследования наиболее
ценную замену экспериментов в собственном
смысле этого слова. Факты эти часто
указывают нам на то или другое определенное
расстройство в каком-либо одном органе

Глава XI. Дедуктивный метод
359
или какой-либо функции органа, причем
остальные органы и функции, по крайней
мерс сначала, — остаются незатронутыми.
Иринда, при постоянном взаимодействии,
существующем между всеми частями
органического целого, не может быть
продолжительного расстройства какой-либо
одной функции без того, чтобы в конце
концов оно не распространилось и на многие
другие функции; а раз случилось это
последнее, эксперимент, по большей части,
теряет свое научное значение. Все
зависит от наблюдения ранних стадий болезни,
которые, к несчастью, неизбежно бывают
наименее резко выражены. Если, однако,
органы и функции, сначала не
подвергшиеся расстройству, начнут потом
подвергаться ему в определенном порядке, то это
может пролить некоторый свет на то,
какое влияние один орган оказывает на
другой. При этом мы получаем иногда ряд
следствий, которые с известной долей
уверенности можем отнести к
первоначальному местному расстройству; но для
этого необходимо знать, что первоначальное
расстройство было местным. Если же это
было так называемое
«конституциональное» расстройство или если мы не
знаем того, в какой именно части животного
организма оно началось или в чем
настоящая сущность хотя бы и
локализированного нами расстройства, то мы не в
состоянии определить, какое из расстройств
было причиной и какое следствием, какие
из них были произведены одни другими
и какие — непосредственным (хотя, быть
может, и более поздним) действием
первоначальной причины.
Помимо естественных патологических
случаев мы можем производить
патологические факты и искусственно — можем
делать эксперименты (даже в обычном
смысле этого термина), подвергая живое
существо действию того или другого внешнего
агента: вводя, например, ртуть (как в
нашем прежнем случае), или перерезая нерв
для определения функций различных
частей нервной системы. Так как подобные
опыты имеют целью не прямое решение
того или другого практического вопроса,
а открытие общих законов, из которых
потом можно было бы дедуцировать условия
того или другого, в частности, следствия, —
то самыми подходящими будут такие
случаи, обстоятельства которых можно всего
отчетливее установить; а такими бывают
вообще не те случаи, где преследуется
какая-либо практическая цель. Опыты
всего лучше производить не над
болезненным состоянием, которое по своей
сущности изменчиво, а над здоровым,
сравнительно устойчивым состоянием. В
первом действуют необычные факторы,
результатов которых никак нельзя
предсказать; во втором, напротив, как надо думать,
течение обычных физиологических
явлений совершалось бы в общем
беспрепятственно, если бы мы не ввели нарушающей
его причины.
Если мы прибавим к нашему
перечню еще метод сопутствующих изменений,
который иногда оказывается приложимым
(хотя и его применение столь же
затруднено здесь специальными особенностями
таких исследований), то это и будут все
наши индуктивные способы установления
законов отдельных причин в тех
случаях, когда мы не можем действительно
изолировать эти причины для опыта.
Недостаточность этих средств настолько
бросается в глаза, что никто не может
удивляться отсталому состоянию такой науки,
как физиология, где на самом деле наше
знание причин настолько несовершенно,
что мы не можем объяснить и без
специального опыта не могли бы
предсказать многих фактов, удостоверяемых
самым обыденным наблюдением. К счастью,
мы гораздо лучше знакомы с
эмпирическими законами этого рода явлений, т. е.
с такими единообразиями, относительно
которых мы не можем пока решить,
представляют ли они собой случаи причинной
связи или только следствия ее. Не
только тот порядок, в каком
последовательно проходят явления органической
жизни, начиная с самого первого ее
зачатка и вплоть до смерти, оказывается
единообразным и доступным весьма
точному определению; но при помощи
широкого применения метода сопутствующих
изменений ко всем фактам сравнительной

360
Книга III. Индукция
анатомии и физиологии удалось с
значительной точностью определить и характер
органического строения (the cbamcteristic
organic structuré), соответствующего
каждому классу функций. Однако мы
совершенно не знаем того, составляют ли эти
органические условия все, а во многих
случаях даже и того, являются ли они вообще
условиями или же это — только побочные
следствия какой-либо общей причины.
Вероятно, этого мы никогда и не узнаем, если
только нам не удастся синтетически
образовать организованное тело и затем
испробовать, будет ли оно жить.
При столь неблагоприятных условиях
приступаем мы в этого рода случаях к
начальной, т. е. индуктивной, стадии
дедуктивного метода в его приложении к
сложным явлениям. Но, к счастью, обычно дело
обстоит не так плохо. Вообще говоря,
законы причин, от которых зависит следствие,
можно находить либо посредством
индукции от сравнительно простых случаев,
либо, в худшем случае, при помощи дедукции
из полученных таким путем законов более
простых причин. Под простыми случаями
мы разумеем, конечно, такие, когда
действие каждой причины не смешивается и
не сталкивается (по крайней мере в
сколько-нибудь значительной степени) с
другими причинами, законы которых
неизвестны. И только тогда, когда индукция,
доставившая посылки для дедуктивного метода,
основана на таких именно случаях, —
только тогда и давало блестящие результаты
приложение этого метода к установлению
законов сложных следствий.
§ 2. Когда законы причин установлены и
удовлетворительно выполнена первая часть
рассматриваемого нами теперь важного
логического процесса, исследователь
приступает ко второй его части: к определению
(на основании найденных законов
причин) того, какое именно следствие
произойдет под влиянием того или другого
сочетания этих причин. Это — процесс
«вычисления» в очень широком смысле
этого термина, весьма часто предполагающий
и процессы вычисления в самом узком
значении этого слова. Здесь мы имеем
дедукцию, или умозаключение из общих
положений (ratiocination), и в тех случаях,
когда мы в совершенстве знаем причины
и их точные числовые законы, в число
посылок умозаключения из общих
положений войдут и теоремы науки о числах
во всем ее громадном объеме. Для
вычисления того или другого следствия,
числовой закон которого мы уже знаем, нам
часто приходится прибегать к самым
высоким истинам математики. Однако даже
и при помощи этих высших истин мы
лишь немного можем приблизиться к
своей цели. Так, даже в столь простом случае,
как задача о трех телах, тяготеющих друг
к другу с силой, прямо
пропорциональной их массе и обратно
пропорциональной квадратам их расстояний друг от друга,
все средства вычисления привели до сих
пор лишь к приблизительному общему
решению. В случае немного более сложном
(но все-таки одном из простейших,
какие встречаются на практике) — а
именно, в случае движения метательного
снаряда, все причины, влияющие на быстроту
и расстояние полета, например,
пушечного ядра, могут быть нам известны и
доступны определению. Сила пороха, угол
поднятия, плотность воздуха, сила и
направление ветра — все это может быть вычислено.
И все-таки одной из труднейших
математических задач остается сочетать все эти
условия так, чтобы можно было
определить, какое именно следствие получится в
результате их совместного действия.
Там, где следствия происходят в
пространстве и предполагают движение и
протяжение (как, например, в механике,
оптике, акустике и астрономии), входят в
качестве посылок еще теоремы геометрии. Но
по мере усложнения случаев, по мере того
как следствия начинают зависеть от столь
многих и столь изменчивых причин, что
не остается места ни для определенных
чисел, ни для прямых линий и
правильных кривых (как в явлениях
физиологических, не говоря уже о духовных и
общественных), числовые и пространственные
законы, если только они вообще прило-
жимы в данном случае, могут применяться
лишь при столь обширной совокупности

Глава XI. Дедуктивный метод
361
инлсний, что при ней детальная точность
становится несущественной. Хотя законы
эти играют заметную роль в наиболее
поразительных исследованиях природы
посредством дедуктивного метода (как,
например, в ньютоновой теории небесных
движений), однако они вовсе не
составляют необходимой части всякого
подобного процесса. Существенно для этого
процесса лишь умозаключение от общего
закона к частному случаю, т. е.
определение (на основании обстоятельств
данного частного случая) того, каков именно
должен быть в нем результат — для того
чтобы данный закон был выполнен. Так,
если бы в опыте Торричелли был заранее
известен тот факт, что воздух имеет вес, то
было бы легко без всяких числовых
данных вывести из общего закона равновесия,
что столб ртути остановится в трубке
тогда, когда он как раз уравновесит столб
атмосферы с равным диаметром, так как
иначе равновесия не будет.
Путем таких умозаключений из
отдельных законов причин мы можем до
известной степени ответить на следующие
вопросы: какое следствие получится при
известном сочетании причин? при
наличии какого сочетания причин могло
произойти данное следствие? В первом случае
мы определяем, какое следствие получится
при том или другом сложном сочетании
обстоятельств, отдельные элементы
которого нам известны; во втором мы
узнаем, согласно какому закону, т. е. при
каких предыдущих (или условиях)
получится данное сложное следствие.
§ 3. Но (можно здесь спросить) разве
нельзя с одинаковой силой выставить и
против дедуктивного метода те самые
доводы, на основании которых были
признаны непригодными для исследования
законов сложных явлений методы прямого
наблюдения и эксперимента? Если в каждом
отдельном случае сталкивается и
сочетается так много факторов, что мы часто
не знаем даже их числа, то как можем мы
быть уверены в том, что в нашем
априорном вычислении приняты во внимание все
факторы того или другого явления? Какое
вообще число их должны мы знать
непременно? Не может ли случиться, что мы
упустили из виду те или другие из числа уже
известных нам? Но если и все они
приняты во внимание, то насколько
основательно притязание суммировать следствия
многих причин, если мы не знаем
точного числового закона каждой из них
(чего в большинстве случаев действительно
и не бывает)? Но даже если мы эти законы
знаем, то и тогда само вычисление,
кроме простейших случаев, оказывается
совершенно недоступным средствам
математической науки со всеми ее новейшими
приобретениями.
Возражения эти имеют
действительную силу, и против них ничего нельзя было
бы сказать, если бы не было критерия, при
помощи которого мы можем, пользуясь
дедуктивным методом, судить, сделано ли
нами какое-либо из указанных выше
упущений или нет. Между тем такой критерий
существует, и его приложение, под именем
«проверки», составляет третью
существенную составную часть дедуктивного метода,
без которой результаты этого метода мало
чем отличались бы от простых
предположений. Для того чтобы можно было
положиться на общие заключения, получаемые
путем дедукции, нужно, чтобы заключения
эти, при тщательном сопоставлении их с
результатами прямого наблюдения, всякий
раз оказывались с ними согласными. Если
при сравнении этих заключений с опытом
последний подтверждает их, то мы можем
смело доверять им и в других случаях,
относительно которых мы еще не имеем
специального опыта. Если же наши дедукции
повели к заключению, что при известном
сочетании причин в результате должно
получиться такое-то следствие, — то во всех
случаях, где можно показать наличие
такого сочетания, но где, тем не менее,
этого следствия не получилось, мы должны
быть в состоянии показать, что именно
его предотвратило (или, по крайней мере,
дать какое-либо вероятное предположение
относительно этого); если же мы не можем
сделать этого, то наша теория
несовершенна, и на нее еще нельзя положиться. Точно
так же проверка не будет полной и тогда,

362
Книга III. Индукция
если некоторые из тех случаев, в которых
теория подтверждается наблюдением, не
обладают по крайней мере такой же
сложностью, какая отличает другие случаи, к
объяснению которых эта теория могла бы
быть применена.
Когда прямое наблюдение и
сопоставление случаев дали какие-либо
эмпирические законы относительно того или
другого следствия (будут ли эти законы верны
во всех наблюдавшихся случаях или же
только в большинстве их), то самой
действительной проверкой теории было бы
то, если бы, исходя из нее, можно было
дедуктивно прийти к найденным
эмпирическим законам, т. е. если бы оказалось,
что эти полные или неполные
единообразия между явлениями объясняются
законами данных причин, что они
возможны только при том предположении, что
явления действительно вызываются
именно этими причинами. Так, существенным
условием всякой истинной теории
относительно причин небесных движений
совершенно правильно считали то, чтобы она
дедуктивно приводила к законам Кеплера;
это условие и выполнила теория Ньютона.
Поэтому для облегчения проверки
теорий, полученных дедуктивным путем,
важно установление по методу сходства
возможно большего числа эмпирических
законов явлений. Сверх того, важно также,
чтобы сами явления были описаны
возможно подробнее и точнее, чтобы на
основании наблюдения отдельных частностей
было подыскано возможно более простое
и правильное выражение для
соответствующего целого. Таким образом, например,
ряд наблюденных положении планеты был
выражен сначала кругом, затем системой
эпициклов и наконец — эллипсом.
Следует заметить, что сложные
случаи, непригодные для открытия простых
законов, на которые мы в конце концов
разлагаем явления, дают, однако, при
проверке этого анализа добавочные
доказательства этих законов. Хотя мы не
могли бы вывести закона из сложных
случаев, тем не менее, когда закон,
полученный иным путем, оказывается в согласии
с тем или другим сложным случаем, этот
случай становится новым опытом над этим
законом и служит для подтверждения
того, открытию чего он не мог
способствовать. Это представляет собой новое
испытание принципа при другом ряде
обстоятельств — испытание, служащее иногда для
выделения какого-либо обстоятельства,
которое не было исключено раньше и
исключение которого могло бы потребовать
от нас такого опыта, какого мы не в
состоянии произвести. Чрезвычайно наглядно
проявилось это в приведенном выше
умозаключении, которым было установлено,
что разница между наблюденной и
вычисленной скоростями звука есть результат
теплоты, развиваемой сгущением,
имеющим место при каждом звуковом
колебании. Это послужило испытанием, при
новых обстоятельствах, закона развития
теплоты от сжатия — испытанием, которое
существенным образом содействовало
признанию всеобщности этого закона. Точно
так же вообще признают, что всякий закон
природы выигрывает в своей
достоверности, если оказывается, что он объясняет тот
или другой сложный случай, о связи
которого с ним раньше не подозревали. Этому
соображению исследователи обыкновенно
придают, скорее, слишком много значения.
Дедуктивному методу с его тремя
составными частями: индукцией, дедукцией
и проверкой — человеческий ум обязан
наиболее блестящими успехами в
исследовании природы. Ему мы обязаны всеми
теориями, подводящими обширные и
сложные явления под небольшое число
простых законов, которых — если их
рассматривать как законы этих великих
явлений — никогда нельзя было бы открыть
из непосредственного изучения этих
явлений. Некоторое понятие об услугах,
оказанных нам этим методом, мы можем
составить себе по истории вопроса о
небесных движениях — вопроса из числа
простейших между более важными
примерами сложения причин, так как (кроме
немногих случаев, не имеющих
первостепенного значения) можно без
существенной неточности считать каждое небесное
тело находящимся в каждый момент под
влиянием притяжения не более, как двух

Глава XI. Дедуктивный метод
363
mi Солнца и какой-либо планеты или
»иутика. Прибавив к этому обратное
воздействие со стороны самого тела и
силу собственного движения тела,
действующую » направлении касательной, мы
помучим всего четыре фактора, от
одновременного действия которых зависит
движение тела. Это число, без сомнения,
гораздо меньше числа факторов,
определяющих или видоизменяющих всякое
другое из крупных явлений природы. И тем
не менее разве могли бы мы когда-нибудь
установить, сочетание каких именно сил
обусловливает движения Земли и планет,
если бы мы просто сравнивали орбиты
или скорости различных планет либо
различные скорости или положения одной
м той же планеты? Несмотря на то что эти
диижения совершаются с такой
правильностью, какую очень редко можно найти
среди следствий одновременно
действующих причин, и хотя периодическое
повторение совершенно того же самого
следствия служит положительным
доказательством периодического возвращения всех
вообще имеющих в данном случае место
сочетаний причин — тем не менее мы
не узнали бы, что это за причины, если
бы, к счастью, существование на нашей
собственной планете совершенно таких же
факторов не позволило нам производить
опытов над самими причинами при
простых обстоятельствах. Так как далее мы
будем иметь случай анализировать это
важное применение дедуктивного метода, то
мы не будем здесь останавливаться на нем
и перейдем к тому вторичному (secondary)
приложению названного метода, которое
служит не для доказательства законов
явлений, а для объяснения их.

Глава XII
Объяснение законов природы
§ 1. Дедуктивный процесс, при помощи
которого мы выводим закон следствия из
законов причин, одновременное действие
которых дает начало этому следствию,
может служить либо для открытия закона,
либо для объяснения закона уже открытого.
Слово объяснение встречается так часто и
занимает такое важное место в
философии, что мы ничего не потеряем, если
потратим здесь несколько времени на
установление его значения.
«Объяснением» единичного факта
признают указание его причины, т. е.
установление того закона или тех законов
причинной связи, частным случаем которого
или которых является этот факт. Так,
пожар объяснен, раз доказано, что он
возник от искры, упавшей на кучу
горючего материала. Подобным же образом
всякий закон, всякое единообразие в природе
считают объясненным, раз указан другой
закон (или законы), по отношению к
которому (или которым) первый закон
является лишь частным случаем и из которого
(или которых) его можно было бы
дедуцировать.
§ 2. Есть три различных ряда
обстоятельств, при которых законы причинной
связи могут быть объясняемы из других
законов, или, как часто также выражаются,
«разлагаемы» на другие законы.
Во-первых, случай смешения законов,
производящих совокупное следствие,
равное сумме следствий отдельно взятых
причин. Этот случай обстоятельно разобран
нами выше. Закон сложного следствия
объясняется разложением его на отдельные
законы обусловливающих это следствие
причин. Так, закон движения той или
другой планеты сводится к закону
тангенциальной силы, стремящейся привести
планету в равномерное движение по
касательной, и к закону центростремительной
силы, имеющей тенденцию производить
ускоряющееся движение по направлению
к Солнцу: действительное движение
представляет собой соединение этих двух
тенденций.
Здесь необходимо заметить еще
следующее: при таком разложении закона
сложного следствия оказывается, что он
состоит не из одних только законов,
входящих в его состав, — закон сложного
следствия разлагается на законы
отдельных причин и на факт их
сосуществования. И та, и другая из этих частей
одинаково существенны — все равно, будет ли
нашей целью открытие закона
какого-либо данного следствия или только
объяснение такого закона. Для того чтобы вывести
законы небесных движений, мы должны
знать не только закон инерции и закон
силы тяготения, но и факт существования
обоих этих стремлений в небесных
пространствах и даже их относительную
величину. Сложные законы причинной связи
разлагаются, таким образом, на элементы
двух различных родов: во-первых, на более
простые законы причинной связи, и во-
вторых (пользуясь удачным выражением
д-ра Чэльмерса), на «размещения»
{collocations). Под «размещениями» разумеется
здесь факт существования тех или других
факторов или сил в известных
обстоятельствах места и времени. Впоследствии мы
будем иметь случай возвратиться к
этому различению и рассмотреть его с
такой подробностью, которая может
освободить нас от необходимости посвящать
ему больше внимания теперь. Итак,
первый случай объяснения законов
причинной связи — это тот, когда закон того или
другого следствия разлагается на
различные стремления, результатом которых оно
является, и на законы этих стремлений.

Глава XII. Объяснение законов природы
365
§ 3. Второй случай объяснения законов
причинной связи мы имеем тогда, когда
между тем, что казалось причиной, и тем,
что считали ее следствием, дальнейшее
наблюдение открывает некоторое
посредствующее звено — какой-либо факт,
обусловливаемый прежним предыдущим и, в свою
очередь, служащий причиной того, что
прежде было последующим. Тогда то, что
прежде считалось непосредственной
причиной, становится причиной лишь
отдаленной, действующей через посредство
нового, промежуточного явления. А считали
причиной С; но впоследствии оказалось,
что А служит причиной лишь В, а уже В
есть причина С. Например, люди знали,
что прикосновение к внешнему предмету
причиняет ощущение. Впоследствии
было открыто, что после прикосновения к
предмету и ранее появления в нас
ощущения происходит некоторое изменение
и той (называемой нервом) нити, которая
идет от наших внешних органов к мозгу.
Поэтому прикосновение к предмету стало
лишь отдаленной причиной ощущения —
не причиной в собственном смысле
слова, а лишь причиной причины;
действительной же причиной ощущения явилась
теперь перемена в состоянии нерва.
Дальнейший опыт может не только дать нам
более глубокое, чем теперь, знание
сущности этой перемены; он может также
вставить еще какое нибудь звено: может быть,
например, что и между прикосновением
предмета к нашим органам и переменой в
состоянии нерва также происходит какое-
нибудь явление — положим, электрическое
или же другое, совершенно не похожее
на следствия всех до сих пор известных
факторов. До настоящего времени,
однако, такого посредствующего звена не
найдено, и прикосновение к предмету надо
считать пока ближайшей причиной
возбуждения нерва. Таким образом, факт
следования осязательного ощущения за
прикосновением к предмету не составляет
конечного закона; этот факт, как говорится,
«разлагается» (или «разрешается») на два
другие закона: на закон, что
прикосновение к предмету производит возбуждение
нерва, и на закон, что возбуждение нерва
производит ощущение.
Возьмем другой пример: сильные
кислоты разъедают или делают черными
органические соединения. Это — случай
причинной связи, но лишь отдаленной. Его
надо называть «объясненным», как только
будет указано какое-либо посредствующее
звено: как только будет доказано, что
некоторые химические элементы
органического тела отделяются от остальных его
элементов и входят в соединение с
кислотой. Тогда кислота становится причиной
такого расщепления элементов, а уже это
последнее — причиной потери телом
органического строения и часто
обугливания его. Точно так же хлор извлекает
красящие вещества (откуда его белящее
действие) и обеззараживает воздух. Этот закон
разлагается на два следующие: первый —
хлор имеет сильное сродство с
«основаниями» всякого рода, особенно с
металлическими основаниями и с водородом;
второй — так как эти «основания» составляют
существенные элементы красящих веществ
и заразных начал, то хлор имеет
способность разлагать и разрушать эти вещества
и начала.
§ 4. Важно заметить, что, когда тот или
иной факт последовательности явлений
разлагается таким образом на другие
законы, то эти последние бывают всегда общее,
чем сам этот факт последовательности.
Закон, что за А следует С, менее общ, чем
оба закона, связывающие — один В с С,
другой А с В. Для выяснения этого
достаточно очень простых соображений.
Все законы причинной связи
подлежат противодействию или уничтожению в
своих результатах, раз не выполнено
какое-либо из отрицательных условий;
поэтому, стремление В производить С может
быть парализовано. Закон, что А
производит В, одинаково выполняется, будет ли
за В следовать С или нет; закон же, что А
производит С при помощи В,
выполняется, конечно, только в тех случаях, когда С
действительно следует за В, и потому этот
закон менее общ, чем закон, что А произ-

366
Книга III. Индукция
водит В. Но он менее общ и в сравнении с
законом, что В производит С.
Действительно, В может иметь другие причины, кроме
А; а так как А производит С только при
помощи В, В же производит С всегда: все
равно, будет ли оно само произведено А или
чем-нибудь иным, — то второй закон
обнимает большее число случаев, покрывает
как бы большее пространство, чем первый.
Так, в нашем прежнем примере закон,
что прикосновние к предмету причиняет
перемену в состоянии нерва, более общ,
чем закон, что прикосновение к предмету
причиняет ощущение: насколько нам
известно, перемена в состоянии нерва под
влиянием внешнего прикосновения может
иметь место и тогда, когда вследствие
противодействия какой-либо другой
причины — например, сильного душевного
возбуждения — ощущения не бывает; так, в
сражении иногда получают раны, совсем
не чувствуя этого. С другой стороны, и
закон, что перемена в состоянии нерва
производит ощущение, также более общ, чем
закон, что прикосновение к предмету
производит ощущение: ощущение следует за
переменой в нерве и тогда, когда эта
перемена произведена не прикосновением
к предмету, а какой-либо другой причиной.
Так, хорошо известно, что лица,
потерявшие тот или другой член тела, чувствуют
то самое ощущение, какое они привыкли
называть болью в этом члене.
Те законы более непосредственной
последовательности, на которые разлагается
закон какой-либо отдаленной
последовательности, отличаются не только большей
общностью, сравнительно с этим
последним, но и имеют (что составляет следствие
или, скорее, один из признаков этой их
большей общности) также большую
достоверность: меньше шансов, что в конце
концов окажутся случаи, говорящие
против их всеобщности. Раз показано, что
последовательность А и С не
непосредственна, что она зависит от какого-либо
промежуточного явления, то сколь бы
постоянной и неизменной эта последовательность
до сих пор ни оказывалась, ее нарушение
будет более возможно, чем нарушение
каждой из более непосредственных
последовательностей: А — В и В — С. Стремление
А производить С может быть
парализовано всем, что способно парализовать как
стремление А производить В, так и
стремление В производить С. Поэтому оно вдвое
доступнее нарушению, чем каждое из этих
более элементарных стремлений, а потому
вдвое вероятнее и ошибочность
обобщения, что за А всегда следует С. То же
справедливо и относительно обратного
обобщения: что А всегда предшествует С и
причиняет его. Это обобщение будет
ошибочным не только в том случае, если
окажется другой способ возникновения самого С
(т. е. помимо В), но также и в том, если
существует второй способ произведения В,
являющегося в нашей последовательности
непосредственным предшествующим С.
Разложение одного обобщения на два
других не только свидетельствует о
возможных ограничениях этого обобщения
(от которых свободны обе его составные
части), но и показывает также, где надо
искать этих ограничений. Как скоро мы
знаем, что между А и С есть
промежуточное звено — В, то мы знаем также и то, что
случаи, когда за А не следует С (если
таковые есть), всего вероятнее можно будет
найти, изучая либо следствия, либо
условия явления В.
Итак, при втором из трех способов
разложения одних законов на другие, эти
другие законы имеют более общий
характер; они распространяются на
большее число случаев, и притом ограничению
со стороны последующего опыта подлежат
в меньшей степени, сравнительно с
объясняемыми законами. Они ближе к
безусловности, отменяются меньшим числом
сочетаний обстоятельств и более
приближаются ко всеобщей, существующей в
природе, истине. Еще более очевидна верность
этих замечаний по отношению к первому
из трех способов разложения. Когда закон
того или другого следствия совокупно
действующих причин разлагается на
отдельные законы этих причин, то из самой сути
дела вытекает, что закон этого следствия
менее общ, чем закон любой из этих
причин: первый имеет силу лишь при
сочетании этих причин, между тем как закон каж-

Глава XII. Объяснение законов природы
367
дои из соединяющихся причин сохраняет
(нок) силу как в этом случае, так и тогда,
когда данная причина действует отдельно
от остальных. Ясно также, что сложный
закон подлежит более частому нарушению,
( решительно с любым из тех более
простых законов, результатом которых он
служит: всякая случайность, парализующая
какой-либо из этих законов, устраняет и за-
иисящую от него часть следствия,
парализуя тем весь сложный закон — так же, как
простой ржавчины на какой-либо
некрупной части большой машины часто
достаточно для того, чтобы совершенно
устранить следствие, которое должно бы
было получиться от совокупного действия
иссх частей машины. Закон следствия того
или другого сочетания причин всегда
подчинен всей совокупности отрицательных
условий, связанных с действием каждой
из этих причин в отдельности.
Есть еще другая и столь же важная
причина, почему закон сложного следствия
должен быть менее общим, чем законы
причин, производящих это следствие. А
именно, часто бывает, что одни и те же
причины, действуя по тем же самым законам
и различаясь лишь количественно —
пропорцией каждой из них в сочетании,
производят следствия, различающиеся не
только по количеству, но и по качеству.
Центростремительная и тангенциальная силы,
сочетаясь между собой в тех пропорциях,
какие имеют место у всех планет и
спутников нашей Солнечной системы, дают
начало движению по эллипсу. Доказано, что,
если бы это отношение слегка изменилось,
то и движение происходило бы по кругу,
параболе или гиперболе (таким именно
движением и обладают, вероятно,
некоторые кометы). И тем не менее закон
параболического движения разлагался бы как
раз на те же самые простые законы, на
какие разлагается и закон эллиптического
движения: а именно — на закон
постоянства прямолинейного движения и на
закон тяготения. Если бы поэтому с
течением времени появилось какое-либо
обстоятельство, которое, не уничтожая законов
ни одной из этих сил, только изменило бы
их отношение друг к другу (например, удар
какого-либо твердого тела или даже
накапливающееся действие сопротивления той
среды, в которой, как должны были
предположить астрономы, совершаются
движения небесных тел), — тогда эллиптическое
движение могло бы измениться в
движение по какому-либо другому коническому
сечению, и сложный закон, что планетные
движения происходят по эллипсам,
утратил бы свою всеобщность. Однако
всеобщности более простых законов, на которые
этот сложный закон разлагается, такого
рода открытие вовсе бы не повредило.
Короче говоря, закон каждой из действующих
одновременно причин остается тем же
самым, как бы ни изменились их
размещения; но закон их совокупного следствия
изменяется при каждом новом размещении.
Нет нужды далее останавливаться на
доказательстве того, насколько элементарные
законы общее всякого из тех сложных
законов, которые из них составляются.
§ 5. Кроме двух изложенных, есть еще
третий вид разложения законов одних
на другие; очевидно, что и здесь те
законы, на которые разлагаются другие, будут
общее этих последних. Этот третий способ
есть так называемое подведение одного
закона под другой, или (что то же)
соединение нескольких законов в один более
общий закон, обнимающий их все.
Наиболее блестящим примером этого процесса
было сведение земной тяжести и
центральной силы Солнечной системы к общему
закону тяготения. Было доказано, что
Земля и другие планеты стремятся к Солнцу;
что земные тела стремятся к Земле, это
было известно с самых давних времен. Эти
два явления были сходны друг с другом,
и для подведения их обоих под один
закон необходимо было только доказать, что,
будучи одинаковыми по качеству, они
подчиняются одним и тем же законам и по
отношению к количеству. Впервые это было
доказано относительно Луны, сходство
которой с земными предметами заключалось
не только в том, что она стремится к
некоторому центру, но и в том, что этим
центром служит Земля. Когда было
установлено, что стремление Луны к Земле из-

368
Книга III. Индукция
меняется обратно пропорционально
квадрату расстояния, то отсюда путем
прямого вычисления вывели, что, если бы Луна
была столь же близка к Земле, как
земные предметы, и если бы была устранена
ее тангенциальная сила, то Луна упала бы
на Землю со скоростью стольких же
футов в секунду, как и земные предметы,
падающие на Землю в силу своей тяжести.
Отсюда неизбежен был вывод, что и
Луна стремится к Земле в силу своего веса
и что эти два явления (стремление Луны
и земных предметов к Земле), не только
сходные по качеству, но (при одинаковых
обстоятельствах) тождественные и по
количеству — суть случаи одного и того же
закона причинной связи. Далее, что
стремление Луны к Земле, а Земли и планет —
к Солнцу представляют случаи одного и
того же закона причинной связи, это было
уже ранее известно. Таким образом, закон
всех этих стремлений был признан
тождественным с законом земной тяжести, и оба
эти закона были подведены под один
общий закон — закон тяготения.
Подобным же образом в недавнее
время были подведены под законы
электричества законы магнитных явлений. Таким
именно путем получаются обыкновенно
наиболее общие законы природы: мы
доходим до них последовательным рядом
ступеней. Действительно, для того чтобы
посредством правильной индукции получить
законы, сохраняющее свою силу при таком
громадном разнообразии обстоятельств и
настолько общие, что они не зависят ни от
каких доступных нашему наблюдению
различий в пространстве и времени, — для
этого по большей части нужно много
отдельных рядов опытов или наблюдений,
произведенных в разное время и
разными лицами. Сначала устанавливается
одна часть закона, затем — другая... Один
ряд наблюдений показывает нам, что
данный закон имеет силу при некоторого
рода условиях, другой ряд — что он имеет
силу при других условиях, и т.д.
Соединяя в одно эти наблюдения, мы находим,
что он имеет силу при гораздо более
общих условиях или даже обладает
всеобщим характером. В этом случае общий
закон есть в буквальном смысле «сумма»
всех частных законов; он сводится к
признанию одной и той же
последовательности явлений в различных рядах случаев,
и его можно рассматривать просто как
шаг в процессе так называемого
«исключения». Стремление тел друг к другу»
называемое нами теперь тяжестью, впервые
наблюдалось только на земной поверхности,
где оно проявлялось лишь в виде
стремления всех тел к Земле и могло поэтому
быть приписано какому-нибудь
специфическому свойству Земли: здесь не было
«исключено» одно обстоятельство — близость
Земли. Для исключения этого
обстоятельства нужен был новый ряд случаев в
других частях Вселенной. Сами мы не могли
произвести таких случаев, и хотя природа
создала их для нас, однако мы были
поставлены в условия, весьма
неблагоприятные для их наблюдения. Выполнение этих
наблюдений естественно выпало на долю
не тех лиц, которые изучали земные
явления, так как наблюдения эти
представляли большой интерес в то время, когда
мысль об объяснении небесных явлений
земными законами считалась смешением
двух безусловно различных вещей. Когда,
однако, небесные движения были точно
исследованы и когда были выполнены
дедуктивные процессы, показавшие, что
законы этих движений и законы земной
тяжести соответствуют друг другу, то эти
наблюдения над небесной областью как раз
и дали ряд случаев, «исключивший»
обстоятельство близости к Земле. Они доказали,
что и в первом случае — в случае с
земными предметами — причиной движения
или давления в направлении Земли была
не Земля, как таковая, а одно
обстоятельство, общее этому случаю с явлениями
небесных движений: а именно, присутствие
некоторого большого тела в пределах
известного расстояния.
§ 6. Итак, есть три способа объяснения
законов причинной связи, или, что то же
самое, сведения их к другим законам. Пер
вый — когда закон какого-либо следствии
соединенных причин разлагается на от
дельные законы этих причин и на факт их

Глава XII. Объяснение законов природы
369
• пчетания. Второй — когда закон, связы-
М.110ЩПЙ какие-либо два несмежные между
< « »(»ом звена причинной цепи, разлагается
и,! законы, связующие каждое из этих зве-
iii.cu со звеньями, промежуточными между
ними. В обоих этих случаях один закон
« иодится к двум и более другим. При тре-
и.см же виде объяснения два или более
Li конов сводятся к одному: раз доказано,
•по данный закон выполняется в
нескольких различных классах явлений, мы
решаем, что то, что истинно в каждом из этих
классов случаев, будет истинно и при
некотором более широком предположении,
совмещающем в себе то, что обще всем
ним классам явлений. Здесь можно
заметить, что этот последний процесс свободен
от всех недостоверностей, присущих
индукции по методу сходства, так как здесь
мам пет нужды распространять результат
умозаключения на какой-либо новый
разряд случаев — сверх тех, сравнение
которых дало этот результат.
Во всех этих трех процессах одни
законы сводятся, как мы видели, к другим,
(*)олсс общим — к законам, обнимающим
нес случаи, подходившие под прежние
законы и, сверх того, еще другие. Но при
перцы х двух видах объяснения законы,
получающиеся от разложения, бывают в то же
время и более достоверны — другими
сломами, более всеобщи, чем законы
разлагаемые. Действительно, эти последние, как
оказывается, сами суть не законы
природы, которые всегда отличаются
всеобщей истинностью, а лишь результаты
законов природы, истинные лишь условно
и /ум большинства случаев. Никакой
подобной разницы нет в третьем случае, так
как здесь частные законы в
действительности выражают собой как раз то же самое,
что и общий закон, и всякое исключение
из первых будет вместе с тем
исключением и из последнего.
Все эти три процесса расширяют
область дедукгивного знания, так как законы,
таким образом разложенные, впредь
можно дедуктивно выводить из тех законов,
к которым они были сведены. Как уже
было замечено, тот же самый дедуктивный
процесс, которым доказывается тот или
другой закон или факт причинной связи
(когда этот закон или факт еще не
установлен), служит и для его объяснения (когда
он уже установлен).
Слово «объяснение» употребляется здесь
в его философском смысле. То, что обычно
называется «объяснением одного закона
природы при помощи другого», есть лишь
подстановка одной тайны на место
другой: оно нисколько не уничтожает
таинственности общего строя природы.
Ответить на вопрос: почему? по отношению к
более широким законам, мы в такой же
степени бессильны, как и по отношению
к законам частным. На место тайны,
которая продолжает удивлять, объяснение толь^
ко подставляет другую, которая вошла уже
в обиход и перестала казаться тайной.
Таково содержание понятия «объяснение»,
как оно понимается в обыденной речи.
Процесс же, с которым мы имеем дело
здесь, часто ведет к совершенно
обратному: он сводит то явление, с которым мы
освоились, к такому, относительно
которого мы до того времени знали мало или
даже вовсе ничего не знали. Так,
например, общеизвестный факт падения
тяжелых тел на землю был сведен ко всеобщему
тяготению, или стремлению всех частиц
материи друг к другу. Поэтому
постоянно надо иметь в виду, что, когда в науке
говорится об объяснении того или
другого явления, то под «объяснением»
разумеют (или должны разуметь) либо
указание на какое-нибудь не непременно
более знакомое, а только более общее
явление, частный случай которого составляет
данное явление, либо указание на те или
другие законы причинной связи, которые
обусловливают данное явление своим
совокупным или последовательным
действием и из которых поэтому его условия
могут быть дедуктивно выведены. Каждый
такой шаг приближает нас к ответу на тот
вопрос, который был поставлен в одной
из предыдущих глав и который заключает
в себе всю проблему исследования
природы, — а именно, на вопрос: каково должно
быть минимальное число и каковы именно
должны быть те предположения, из
которых существующий строй природы можно

370
Книга III. Индукция
было бы дедуктивно вывести? Каковы те
общие предложения, из наименьшего чис
ла которых можно вывести все
существующие в природе единообразия?
Законы, таким образом объясненные
или разложенные, иногда называют еще
обоснованными (accounted for). Но такое
выражение не точно, если ему придают
больше значения, чем сколько было
указано выше. У людей, не привыкших к
точному мышлению, часто бывает смутное
представление, что общие законы служат
причинами законов частных: что, например,
закон всеобщего тяготения «причиняет»
явление падения тел на землю. Но
утверждать это значило бы злоупотреблять
словом «причина»: земная тяжесть не есть
следствие всеобщего тяготения, а частный
случай его, т. е. один класс тех явлений,
в которых проявляется этот общий закон.
«Обосновать» закон природы значит (и
может значить) лишь указать другие, более
общие законы, а также те размещения, из
которых одних, без всякого добавочного
предположения, вытекает тот или другой
частный закон.

Глава XIII
Смешанные примеры объяснения
законов природы
5 !. Наиболее поразительный в истории
и луки пример объяснения законов
причинной связи и других единообразий
последовательности в известном разряде
явлений — объяснения посредством
приведения к более простым и более общим
-иконам — представляет великое
обобщение Ньютона. Мы уже так много говорили
nf> этом типическом случае, что здесь
достаточно будет обратить внимание на то,
как много и до какой степени различных
ici блюденных частных единообразий
объяснило это обобщение, сделав их
частными случаями или следствиями одного
только закона, имеющего всеобщий характер.
Простой факт стремления каждой частицы
материи ко всякой другой ее частице —
стремления, изменяющегося обратно
пропорционально квадрату расстояния, объ-
мгпяет и падение тел на землю, и
вращение планет и спутников, и движения комет
(насколько они нам известны), и все
единообразия, наблюдаемые в этой области
пилений: эллиптические орбиты и
уклонения от точных эллипсов, отношения
между расстоянием планет от Солнца и
временем их обращения, предварение
равноденствий, явления приливов и отливов и
значительное количество других, менее
важных астрономических истин.
В предыдущей главе было упомянуто
также об объяснении магнитных явлений
ici законов электричества: специальные
законы магнетизма были дедуктивно
выведены из наблюденных законов
электрического действия, частным случаем которых
их с тех пор и стали считать. Не столь
полон сам по себе, но еще более богат
последствиями тот случай «объяснения»,
который послужил отправным пунктом для
действительно научного изучения
физиологии. Это — начатое Биша и продол-
женное последующими биологами
сведение свойств органов тела к элементарным
свойствам тех тканей, из которых эти
органы анатомически состоят.
Другой поразительней пример
представляет собой обобщение Дальтона,
известное обыкновенно под именем
«атомической теории». Уже с самого начала
точных химических наблюдений было
известно, что всякие два тела химически
соединяются между собой только в том или
другом определенном числе пропорций. Но
эти пропорции для каждого отдельного
случая выражали ранее в процентах:
говорили, что в 100 (весовых) частях
сложного тела заключается столько-то частей
каждого из входящих в его состав
элементов (например, 35 с дробью частей одного
элемента и 64 с дробью части другого).
При таком способе обозначения нельзя
было видеть никакой связи между тем
отношением, в каком данный элемент
соединяется с одним веществом, и тем, в
каком он соединяется с другими веществами.
Великое открытие Дальтона заключалось
в том, что он указал возможность
установить для каждого вещества некоторую
весовую единицу, обладающую следующим
свойством: если предположить, что
данное вещество входит во все свои
соединения пропорционально этой единице или
одному из ее простейших кратных
количеств, то это объясняло все отношения,
выражавшиеся прежде в процентах. Так,
если принять за единицу водорода
число 1, а за единицу кислорода число 8, то
соединение одной единицы водорода с
одной единицей кислорода дает именно то
весовое отношение между этими двумя
веществами, какое нам известно в воде *.
Соединение одной единицы водорода с
двумя такими единицами кислорода дает то

372
Книга III. Индукция
отношение, какое существует в другом
соединении тех же двух элементов,
называемом перекисью водорода. Соединения же
водорода и кислорода со всеми другими
веществами будут согласовываться с
предположением, что эти элементы входят в
соединения в количествах одной, двух или
трех таких (т. е. выражаемых числами 1
и 8) единиц, а другие вещества — в
количестве одной, двух или трех единиц,
выражаемых другими числами,
соответствующими каждому из этих веществ. В
результате получается таблица
«эквивалентных чисел», или так называемых «атомных
весов» всех элементарных веществ,
содержащая в себе и научно объясняющая все
отношения, в каких каждое — как
элементарное, так и сложное — вещество
оказывается способным входить в химическое
соединение со всяким другим веществом.
§ 2. Несколько интересных случаев
объяснения давно известных единообразий
вновь установленными законами можно
найти в исследованиях проф. Греэма
(Graham). Этот выдающийся химик первый
обратил внимание на то, что все вещества
можно разделить на два различные класса,
которые он назвал кристаллоидами и
коллоидами, или, скорее, что материя может
существовать в двух состояниях:
кристаллическом и коллоидном (так как многие
вещества могут быть в обоих этих
состояниях). Когда вещество находится в
коллоидном состоянии, его чувственные
свойства очень отличны от свойств того же
вещества в кристаллическом состоянии или
же в таком, при котором кристаллизация
легко наступает. Коллоиды крайне трудно и
медленно переходят в кристаллическое
состояние и оказываются чрезвычайно
инертными во всех обыкновенных химических
отношениях. Соединяясь с водой,
вещества, находящиеся в коллоидном
состоянии, почти всегда становятся более или
менее клейкими или студенистыми. Наиболее
характерными примерами таких веществ
служат некоторые животные и
растительные вещества, особенно желатина, белок,
крахмал, камеди, леденец, танин и
некоторые другие. Среди коллоидов
неорганического происхождения наиболее известны
водная кремневая кислота и водный
глинозем, а также другие металлические
перекиси класса алюминия (of the aluminous
class).
Оказалось, что коллоидные вещества,
будучи легко проницаемы для воды и для
растворов кристаллических веществ,
весьма слабо проницаемы одни для других.
Это и дало возможность проф. Греэму
ввести в высшей степени действительный
способ (названный «диализом») для
отделения кристаллоидов, содержащихся в той
или другой жидкой смеси. Для этого такая
смесь пропускается сквозь тонкую стенку
коллоидной материи, вовсе не
пропускающую коллоидов или пропускающую их
лишь в весьма незначительном
количестве. Это свойство коллоидов позволило
Греэму объяснить ряд отдельных
результатов наблюдения, остававшихся до того
времени необъясненными. Так, например,
«растворимые кристаллоиды всегда
имеют вполне определенный вкус,
растворимые же коллоиды чрезвычайно безвкусны».
Но этого и надо было ожидать: так как
чувствующие окончания вкусовых нервов
«покрыты, вероятно, коллоидной
перепонкой», непроницаемой для других
коллоидов, то введенный в рот коллоид никогда,
значит, не достигает этих нервов. Точно
так же «наблюдение показало, что
растительная камедь не переваривается в
желудке; стенки этого органа диализуют
растворимую пищу, поглощая кристаллоиды
и останавливая все коллоиды». Один из
таинственных процессов, сопровождающих
пищеварение: а именно, выделение
стенками желудка свободной соляной
кислоты — получает, благодаря тому же закону,
вероятное гипотетическое объяснение.
Наконец, и известные из наблюдений
явления осмоса (прохождение жидкостей
наружу и внутрь сквозь животные
перепонки) в значительной степени объясняются
тем фактом, что перепонки эти коллоидны.
По той же причине содержащиеся в
животном теле вода и растворы солей
легко и быстро проходят сквозь перепонки,
между тем как вещества, прямо пригодные
для питания и отличающиеся по большей

Глава XIII. Смешанные примеры объяснения законов природы Ъ1Ъ
части коллоидным характером,
задерживаются этими перепонками2.
Присущее соли свойство предохранять
животные вещества от гниения сведены
Либихом к двум более общим законам: к
сильному поглощению солью воды и к
необходимости воды для гниения.
Промежуточное явление, служащее
посредствующим звеном между отдаленной причиной
и следствием, здесь можно не только
вынести, но и прямо наблюдать: всем
известен факт, что посоленное мясо выделяет
рассол.
Второй из тех двух факторов (как их
можно назвать), на которые был разложен
предыдущий закон: а именно,
необходимость воды для гниения — в свою очередь,
дает новый пример разложения законов.
Только что упомянутый закон доказывается
но методу различия, так как мясо, если его
совершенно высушить и хранить в сухой
атмосфере, не загнивает, как мы это видим
на примере высушенных съестных
примасов и на человеческих трупах в очень
сухих климатах. Дедуктивное объяснение
итого закона вытекает из положений Либи-
ха. Гниение животных и других азотистых
тел есть химический процесс, посредством
которого они постепенно переходят в
газообразные вещества, главным образом —
и углекислоту и аммиак. Но для
превращения содержащегося в животном
веществе углерода в углекислоту нужен
кислород, а для превращения азота в аммиак
нужен водород: эти именно элементы и
входят в состав воды. Чрезвычайную быстроту
гниения азотистых веществ, сравнительно
с медленным разрушением безазотистых
тел (каковы древесина и т. п. вещества),
происходящим от действия одного
кислорода, Либих объясняет на основании того
общего закона, что вещества гораздо легче
разлагаются, когда действуют два
химических сродства на два из их элементов, чем
когда действует только одно сродство.
§ 3. Возьмем, далее, из числа многих
важных свойств нервной системы, впервые
открытых или ярко иллюстрированных
д-ром Броун-Секаром, рефлекторное
влияние нервной системы на питание и
выделение. Под рефлекторным влиянием
нервной системы разумеется воздействие
одной ее части на другую, совершающееся
либо без всякого посредствующего
воздействия на мозг и, следовательно, помимо
сознания, либо, хотя и проходящее через
мозг, но во всяком случае действующее
независимо от воли. Есть много опытов,
доказывающих, что раздражение того или
другого нерва в одной части тела может
оказать сильное влияние в другой его
части. Так, пища, введенная в желудок через
разрез в пищеводе, вызывает, тем не менее,
выделение слюны; введенная в кишки
теплая вода и различные другие раздражения
нижней части пищеварительного канала
вызывают, как оказывается, выделение
желудочного сока, и т.д. Когда, таким
образом, существование рефлекторного
действия доказано, оно становится
объяснением значительного количества явлений,
на первый взгляд совершенно не
подчиняющихся никакому закону. Я приведу
несколько таких явлений, указанных Броун-
Секаром в его «Лекциях о нервной системе».
Раздражая глаз или слизистую
оболочку носа, можно вызвать слезы.
Количество выделений глаза и носа
увеличивается, если подвергнуть другие
части тела действию холода.
Воспаление глаза, особенно если оно
травматического происхождения, очень
часто вызывает такое же состояние и в
другом глазу, который можно, однако,
вылечить, перерезав соединяющий их нерв.
Потеря зрения бывает иногда
следствием невралгии; теперь известно, что зрение
сразу возвращается, например, после
удаления гнилого зуба.
Иногда даже на здоровом глазу
появляется катаракт вследствие катаракта на
другом глазу, или невралгии, или же
повреждения лобного нерва.
Хорошо известно, что раздражение
того или другого из нервных окончаний
(напр., когда пьют очень холодную воду,
или в случае удара в область живота, а
также и при других внезапных раздражениях
брюшного симпатического нерва)
причиняет внезапную остановку сердца и
вследствие этого смерть. Между тем этот нерв

374
Книга III. Индукция
можно раздражать сколько угодно, не
останавливая этим деятельности сердца, если
только предварительно перерезать
соединяющие нервные пути.
Ожог обширной поверхности тела
оказывает необыкновенное влияние на
внутренние органы, вызывая сильное
воспаление тканей брюшной, грудной или
головной полости; такое воспаление является
одной из самых частых причин смерти
после таких повреждений.
Паралич и анестезия одной части
тела бывают иногда следствием невралгии в
другой его части; точно так же
мускульная атрофия вызывается иногда
невралгией, даже при отсутствии всякого паралича.
Повреждение нерва иногда
сопровождается столбняком; Броун-Секар считает
весьма вероятным, что водобоязнь есть
явление подобного же характера.
Болезненные изменения в питании
головного и спинного мозга,
обусловливающие эпилепсию, пляску св. Вита, истерию
и другие болезни, могут быть результатом
повреждения какого-нибудь из нервных
окончаний в отдаленных местах тела:
например, червями или мочевыми камнями,
опухолями, гнилыми костями, а в иных
случаях даже очень легкими раздражениями
кожи.
§4. Из этих и им подобных примеров
мы можем видеть, что в тех случаях, когда
открыт тот или другой ранее неизвестный
закон природы или когда опыт пролил
новый свет на уже известный закон, весьма
важно бывает исследовать все те сочетания
обстоятельств, где есть налицо условия,
необходимые для приведения этого закона
в действие. Такое исследование дает
богатые результаты в смысле доказательства
частных законов, которых ранее и не
подозревали, и объяснения других законов,
уже найденных эмпирическим путем.
Так, например, Фарадей открыл при
помощи эксперимента, что в
естественном магните можно развить
гальваническое электричество, если привести в
движение под прямыми углами к этому
магниту какое-либо проводящее тело;
заключение это он нашел справедливым по
отношению не только к небольшим
магнитам, но и к тому огромному магниту,
какой представляет собой Земля. Когда
таким образом экспериментально
установлен закон, что электричество
возбуждается от движения проводника под прямыми
углами к полюсам магнита, мы можем
поискать других случаев, где имеются в
наличии эти самые условия. Везде, где тот
или другой проводник движется или
вращается под прямыми углами к магнитным
полюсам Земли, мы можем ожидать
развития электричества. В северных странах,
где направление магнитной оси почти
перпендикулярно к горизонту, электричество
должно получаться при всех
горизонтальных движениях проводников, например,
при вращении горизонтально
поставленных металлических колес. Подобным же
образом, и все бегущие горизонтально
потоки должны развивать там электрический
ток, который циркулирует вокруг них.
Такое насыщение воздуха северных стран
электричеством и служит, может быть,
одной из причин северного сияния. В
экваториальных странах, напротив,
гальванический ток должен вызываться
вращением вертикальных колес, расположенных
параллельно экватору, а потому там
естественное электричество должно
развиваться в водопадах.
Возьмем другой пример. Доказано
(главным образом, изысканиями проф. Тре-
эма), что газы имеют сильное стремление
проникать сквозь животные позвонки и
рассеиваться в ограничиваемых такими
перепонками пространствах, несмотря на
присутствие в этих пространствах других
газов. Исходя из этого общего закона и
обозревая те разнообразные случаи, когда
газы прикасаются к такого рода перепонкам,
мы можем доказать или объяснить
следующие более частные законы: 1) Если тело
человека или животного окружено тем или
другим газом, не содержащимся внутри
этого тела, то оно быстро поглощает этот
газ; так бывает, например, с газами,
образующимися из гниющих веществ, чем и
объясняется малярия3. 2) Углекислый газ
шипучих напитков, развиваясь в желудке,
проходит сквозь его стенки и быстро разно-

Глава XIII. Смешанные примеры объяснения законов природы 375
сится по организму. 3) Перейдя в желудок,
алкоголь обращается в пары и с большой
быстротой распространяется по
организму (что, в связи с большой способностью
л л короля к горению, или, другими
словами, к быстрому соединению с кислородом,
и объясняет, быть может, факт, что
непосредственно после принятия внутрь
содержащих спирт жидкостей по телу
развивается теплота). 4) При всяком состоянии
тела, когда внутри его образуются особого
рода газы, эти газы должны быстро
выходить из тела через всю его поверхность;
отсюда происходить та быстрота, с какой
при некоторых болезнях заражается
окружающая больных атмосфера. 5) Шиение
ппутренних частей трупа должно
происходить с такой же быстротой, как и
гниение его внешних частей, так как
газообразные продукты быстро выходят наружу.
()) Легочная перепонка и стенки
кровеносных сосудов, отделяющие кровь от воздуха,
не препятствуют обмену в легких
кислорода и углекислоты, но скорее
благоприятствуют ему. Необходимо, однако, чтобы
и крови находилось вещество, с которым
кислород воздуха мог бы непосредственно
соединиться; иначе, вместо того, чтобы
переходить в кровь, он распространялся бы
но всему организму. Необходимо также,
чтобы в крови было вещество, с которым
могла бы соединяться углекислота, по мере
ее образования в капиллярах; иначе она
»место того, чтобы выдыхаться легкими,
ныходила бы из тела во всех его точках.
§ 5. Возьмем теперь дедукцию, которая
объясняет и тем самым подкрепляет
эмпирическое обобщение, что содовые
порошки ослабляют организм человека.
Порошки эти, представляя из себя смесь
виннокаменной кислоты с двууглекислым
натром (содой), освобождающим
углекислому, должны входить в желудок в виде вин-
покаменнокислого натра. Но нейтральные
шшно-каменнокислые, лимонокислые и
уксуснокислые соли щелочных металлов,
переходя в организм, изменяются, как оказы-
иастся, в углекислые соли. Для
превращения виннокаменнокислой соли в
углекислую нужно добавочное количество
кислорода; это должно уменьшать то количество
кислорода, которое иначе было бы
ассимилировано кровью; а от количества
кислорода в крови зависит отчасти энергия
деятельности человеческого организма.
Таких случаев, когда новые теории
согласуются с прежними эмпирическими
наблюдениями и объясняют их, можно
указать бесчисленное множество. Так, все
верные наблюдения опытных людей над
человеческим характером и поведением
представляют из себя частные законы,
объясняемые общими законами человеческой
души и сводимые к этим последним. Точно
так же те эмпирические обобщения, на
которых обыкновенно основываются
практические приемы в ремеслах и искусствах,
постоянно, с одной стороны,
оправдываются и подтверждаются, а с другой —
исправляются и совершенствуются, по
мере того как становятся известными те
более простые научные законы, от которых
зависит целесообразность этих приемов.
Значение севооборота, различных
удобрений и других приемов
усовершенствованного земледелия впервые на наших глазах
было сведено (Дэви, Либихом и другими)
на известные уже ранее законы
химического и органического действия. Приемы
врачебного искусства еще и теперь носят
по большей части эмпирический
характер: об их пригодности в каждом
отдельном случае заключают на основании
специального и в высшей степени
ненадежного опытного обобщения. Но по мере
того как наука открывает простые
(химические и физиологические) законы, все
более обнаруживаются и промежуточные
звенья в рядах явлений, а также те более
общие законы, от которых эти явления
зависят. Соответственно этому, с одной
стороны, старые приемы либо покидаются,
либо их пригодность (поскольку они
оказываются действительно пригодными)
объясняется, а с другой — постоянно
придумываются и вводятся в употребление
лучшие приемы, основанные на знании
более непосредственных причин4. Даже
многие геометрические истины были сначала
обобщениями из опыта и только потом
были выведены из первых принципов. Пло-

376
Книга III. Индукция
щадь под аркой циклоиды была, как
говорят, найдена сначала путем измерения —
точнее, путем взвешивания пластинки
картона, имевшей форму циклоиды, и
сравнения ее веса с весом пластинки такого же
картона, имевшей определенные размеры.
§ 6. К предыдущим примерам, взятым из
области естественных наук, мы
присоединим здесь еще пример из области
психологии. В числе простых законов душевной
деятельности есть следующий:
представления, связанные с удовольствием или
страданием, ассоциируются между собой
сравнительно легко и крепко; иначе говоря,
уже после сравнительно небольшого
числа повторений, связь между ними бывает
довольно прочной. Это —
экспериментальный закон, основанный на методе
различия. Путем дедукции из него могут быть
доказаны и объяснены многие более
частные законы, существующие, как
показывает опыт, в отдельных областях душевных
явлений: например, та легкость и
быстрота, с какими возбуждаются мысли,
связанные с нашими страстями или с более
дорогими для нас интересами, и та прочность, с
какой удерживаются в нашей памяти
факты, имеющие отношение к этим страстям
и интересам; живость тех воспоминаний,
какие мы сохраняем о мельчайших
обстоятельствах, связанных с тем или другим
сильно повлиявшим на нас предметом или
происшествием, о тех моментах времени
и местностях, в которых мы были либо
очень счастливы, либо очень несчастны.
Этим же законом объясняется и тот ужас,
с каким мы смотрим на хотя бы
совершенно случайное орудие того или
другого поразившего нас происшествия или на
то место, где это происшествие
совершилось, а также и удовольствие,
доставляемое нам тем, что напоминает о
минувшей радости. Все это имеет место
пропорционально чувствительности каждой
данной души и обусловленной ею силе
страдания или удовольствия, породивших ту
или другую ассоциацию. Талантливый
автор биографии д-ра Пристли,
появившейся в одном из ежемесячных изданий5,
высказал мысль, что один и тот же
элементарный закон нашей психической жизни,
если его настоящим образом проследить,
может объяснить много разнообразных и
необъяснимых без него психических
явлений, особенно же некоторые из основных
различий в характерах и умственных
дарованиях людей. Ассоциации бывают двух
родов: либо между одновременными, либо
между последовательными впечатлениями.
Влияние закона, ставящего прочность
ассоциаций в прямую зависимость от
приятного или тяжелого характера впечатлений,
с особенной силой должно сказываться на
ассоциациях одновременных впечатлений.
И вот на основании этого-то факта
упомянутый нами автор и замечает, что у людей
с сильной врожденной чувствительностью
должны, вероятно, преобладать
ассоциации одновременных впечатлений;
вследствие этого они будут представлять себе
вещи в картинах, в конкретных образах, с
большим количеством признаков и
сопровождающих обстоятельств, — психический
навык, называемый обыкновенно
воображением и составляющий одну из
особенностей живописца и поэта. Напротив, лица
с более умеренной восприимчивостью к
удовольствию и страданию будут склонны
ассоциировать факты преимущественно в
порядке их последовательности, и если
такие лица обладают умственной силой, то
они будут посвящать себя скорее истории
или науке, нежели творческому искусству.
Автор настоящего сочинения в другом
месте попытался развить дальше это
интересное рассуждение и исследовать, до какой
степени оно может объяснять особенности
поэтического дарования6. Во всяком
случае, этот пример может заменить собой
много других — в смысле доказательства
того, какая обширная область открыта для
дедуктивного исследования в важной и до
сих пор столь несовершенной науке о духе.
§ 7. Обилие приведенных здесь
примеров нахождения и объяснения частных
законов явлений путем дедукции их из более
простых и более общих законов вызвано
желанием дать ясную характеристику и
надлежащим образом показать важность
дедуктивного метода, который, при насто

Глава XIII. Смешанные примеры объяснения законов природы 377
ящем положении знания, необходимо
должен и впредь сохранить за собой
первенствующее значение при научном
исследовании. В философии мирно и
постепенно происходит переворот, обратный тому,
с которым связано имя Фр. Бэкона. Этот
великий человек изменил дедуктивный
метод наук в опытный; теперь же мы видим
быстрое возвращение от опытного метода
к дедуктивному. Только дедукции,
отвергнутые Бэконом, основывались на
поспешно выхваченных или произвольно
принятых посылках: принципы
устанавливали не при помощи правильных методов
опытного исследования, выводов не
подвергали той проверке путем
специального опыта, которая составляет необходимый
элемент рационального дедуктивного
метода. Прежний дедуктивный метод
отличается от того, который я старался
охарактеризовать здесь, так, как аристотелевская
физика отличается от ньютоновой теории
небесных движений.
Ошибочно было бы, однако, думать,
будто те великие обобщения, из которых
со временем будут, вероятно, дедуктивно
выведены производные истины более
отсталых наук (так, как истины астрономии
выведены из общих положений
ньютоновой теории), — будто все эти
обобщения или хотя бы только большинство их
окажутся непременно среди тех, которые
известны и признаны за истины теперь.
Мы можем быть уверены в том, что
многие из наиболее общих законов
природы до сих пор остаются для нас
совершенною тайной и что многие другие
законы, долженствующие впоследствии
получить столь же общее значение — если
и известны вообще, — то лишь, как
законы или свойства того или другого
ограниченного класса явлений. С ними будет
то же, что и с электричеством, которое
теперь признано одним из наиболее
всеобщих деятелей в природе, а некогда было
известно лишь как любопытное свойство
некоторых веществ, состоявшее в том, что,
если их потереть, то они начинают
сначала притягивать, а затем отталкивать
легкие тела. Если теориям теплоты,
сцепления, кристаллизации и химического
действия суждено (в чем едва ли можно
сомневаться) стать дедуктивными, то
истины, которые тогда будут считать
принципами, основаниями этих наук, если бы их
высказать теперь, показались бы,
вероятно, такой же новостью7, какой был
закон тяготения для современников
Ньютона. Быть может, они будут даже
большей новостью, так как закон Ньютона был
все-таки лишь расширением закона
тяжести, т. е. обобщения, давно уже
известного и обнимавшего довольно значительное
количество явлений природы. А для тех,
столь же широких и общих законов,
которых нам еще приходится ждать, не всегда,
быть может, окажется столь же
значительный фундамент.
Эти общие истины, без сомнения,
появятся сперва в виде гипотез — гипотез,
не доказанных и на первое время не
допускающих доказательства; их будут
принимать в качестве посылок с целью
вывести из них те или другие уже известные
законы конкретных явлений. Но это их
состояние не может быть окончательным.
Для того чтобы гипотеза могла быть
принята в качестве одной из истин природы,
а не только технического
вспомогательного средства для человеческого
воображения, она должна быть способной
выдержать испытание по правилам строгой
индукции и должна действительно
подвергнуться такому испытанию. Когда же это
будет сделано, и сделано успешно, — мы
получим посылки, по отношению к
которым все другие положения данной науки
будут с тех пор играть роль заключений,
и наука, при помощи новой и
неожиданной индукции, станет дедуктивной.

Глава XIV
Границы объяснения законов природы.
Гипотезы
В таких случаях индуктивный и дедуктивный методы исследования
идут, можно сказать, рука об руку, и каждый из них проверяет
заключения другого. Такое сочетание опыта и теории
представляет собой бесконечно более могущественное орудие, сравнительно
с каждым из этих методов, взятым в отдельности. Это состояние
в каждой отрасли науки является, быть может, самым интересным
из всех: изучение его обещает очень много.
Sir John Herschel
Discourse on the Study of Natural Philosophy
§ 1. Предшествующие соображения
повели нас к признанию двух различных
родов законов, или наблюдаемых в
природе единообразий: это — коренные,
конечные, или основные, законы, с одной
стороны, и такие положения, которые
можно назвать «производными законами», —
с другой. Производные законы — это те,
которые можно вывести из других, более
общих законов: они могут быть сведены
к этим последним одним из указанных
нами выше способов. Конечные же
законы не подлежат ни такому
дедуцированию, ни такому сведению. Мы не уверены
в том, что какие-либо из известных нам
теперь единообразий суть конечные
законы; но мы знаем, что конечные законы
должны существовать и что всякое
сведение производного закона на более общие
приближает нас к этим конечным законам.
Так как единообразия, бывшие ранее
известными как конечные, постоянно
оказываются производными, сводимыми на
более общие законы, так как, другими
словами, мы постоянно находим объяснение
последовательностей, раньше известных
нам лишь просто, в качестве фактов, — то
возникает интересный вопрос, имеет ли
такого рода философский процесс какие-
либо неизбежные границы или же его
можно продолжать до тех пор, пока все
единообразные последовательности в природе
не будут сведены к какому-либо одному
всеобщему закону. На первый взгляд, в
таком сведении и заключается та конечная
цель, к которой стремится индукция при
помощи дедуктивного метода,
основывающегося на наблюдении и опыте. В эпоху
детства философии такого рода
предположения имели всеобщее распространение;
тогда думали, что вовсе не стоит
заниматься умозрениями, задающимися менее
блестящей целью. А так как в настоящее время
мысль о сведении всех явлений к одному
всеобщему закону, по-видимому,
подтверждается характером наиболее
замечательных приобретений новейшей науки, то
даже и теперь часто появляются мыслители,
думающие, что они или уже решили эту
задачу, или указали способы, при помощи
которых ее можно будег решить со
временем. Но даже и в тех случаях, когда
не заявляют таких широких притязаний,
часто по отношению к отдельным
классам явлений дают или ищут решения,
подразумевающие такого рода представление
о сущности объяснения, с которым вполне
вяжется мысль об объяснении всех
решительно явлений при помощи какой-либо
одной причины или одного закона.

Глава XIV. Границы объяснения законов природы. Гипотезы 379
Ç 2. Поэтому уместно будет заметить, что
число конечных законов природы,
вероятно, не может быть меньше числа разрядов
ощущений или других чувственных
состояний нашей природы (я разумею
ощущений или чувственных состояний,
отличимых друг от друга по качеству, а не
только по количеству или сгепени).
Существует, например, некоторое своеобразное, sui
generis, явление, называемое цветом; наше
сознание свидетельствует, что оно не есть
особая степень какого-либо другого
явления: теплоты, запаха, движения, что оно
но своей сущности не сходно ни с какими
другими явлениями. Отсюда следует, что
существуют конечные законы цвета, что,
хотя явления цвета и могут допускать
объяснение, однако их никогда нельзя будет
объяснить из одних только законов
теплоты или запаха или только из законов
движения: как бы далеко ни шло
объяснение в нем все-таки останется тот или
другой закон цвета. Я вовсе не хочу этим
сказать, чтобы нельзя было найти
какого-либо другого явления (того или другого
химического или механического действия,
например), которое бы неизменно
предшествовало всякому явлению цвета и
служило бы его причиной; я хочу сказать
только то, что, хотя установление такого
неизменного предшествующего сильно
расширило бы наше знание природы, однако оно
не объяснило бы нам того, каким образом
и почему движение или химическое
действие вообще может производить
ощущение цвета. Как бы тщательно ни
исследовали мы явлений, какое бы число скрытых
звеньев мы ни открыли в цепи причинной
связи, заканчивающейся данным цветом,
последнее звено все-таки будет законом
цвета, а не законом движения или
какого бы то ни было другого явления. И это
замечание имеет силу не только по
отношению к цвету вообще, в противоположность
всякому другому из крупных классов
ощущений: оно приложимо и ко всякому
отдельному цвету, противополагаемому
другим цветам. Белый цвет никак нельзя
объяснить исключительно на основании
законов возникновения красного цвета:
неизбежным элементом всякого объяснения
белого цвета должно служить положение, что
ощущение белизны производится тем или
иным особым предшествующим явлением.
Таким образом, идеальной границей
объяснения физических явлений (к
которой, как и к другим идеальным границам,
мы постоянно стремимся, без надежды
когда-либо вполне достичь ее) будет
положение, что каждый класс наших
ощущений или других состояний сознания
имеет лишь один вид причины: что,
например, при восприятии белого цвета
всегда имеется какое-либо одно условие или
ряд условий и что наличие этого
условия или условий всегда вызывает в нас
это ощущение. Пока известно несколько
способов возникновения того или
другого явления (например, несколько
различных веществ, которые обладают свойством
белизны, но между которыми мы не
можем заметить никакого другого сходства),
до тех пор нет ничего невозможного в том,
что один из этих способов будет сведен
к другому или что все они будут
сведены к какому-нибудь одному, более общему,
теперь еще неизвестному. Но этим и
заканчивается возможное для нас
упрощение. В конце концов и этот единственный
способ возникновения явления может
оказаться не окончательным: между
предполагаемой причиной и следствием
впоследствии могут быть открыты еще другие
звенья. Однако дальнейшее объяснение
возможно лишь при помощи указания какого-
либо другого, неизвестного до сих пор
закона, — а от этого число конечных законов
не уменьшится.
В каких же случаях наука имела всего
более успеха в деле объяснения явлений
путем сведения их сложных законов к
законам более простым и более общим? —
До сих пор это ей удавалось
преимущественно в случаях распространения
различных явлений в пространстве и прежде
всего и главным образом в случае
наиболее широкого и важного из всех
фактов этого рода: а именно, механического
движения. Этого как раз и можно было
ожидать, принимая во внимание
установленные здесь принципы. Движение есть
не только одно из наиболее всеобщих яв-

380
Книга III. Индукция
лений; оно, кроме того (как и можно было
ожидать на основании его всеобщности),
принадлежит к тем явлениям, которые —
по-видимому, по крайней мере —
производятся наибольшим числом различных
способов. Между тем само оно для наших
ощущений всегда остается одним и тем же
во всех отношениях, кроме степени.
Разница в продолжительности или быстроте
есть, очевидно, разница лишь в степени;
различие же направлений в пространстве,
которое одно только и имеет вид
качественного различия, совершенно
исчезает, поскольку дело касается наших
ощущений, — стоит нам только изменить
наше собственное положение. В самом
деле, одни и те же движения, в зависимости
от нашего положения, кажутся нам
происходящими во всевозможных
направлениях; и обратно, движения в совершенно
различных направлениях —
происходящими в одном и том же направлении. Далее,
движение по прямой линии и движение
по кривой различаются только тем, что
первое есть движение по одному и тому же
направлению, а второе — такое движение,
направление которого с каждым
моментом изменяется. Таким образом, с точки
зрения установленных мной принципов,
не будет нелепостью предположить, что
всякое движение может быть произведено
одним и тем же способом, причиной
одного и того же рода. Поэтому-то
величайшие успехи естественных наук и состояли
в разложении одного наблюденного
закона произведения движения на законы
других известных способов его произведения
или в сведении законов нескольких таких
способов к одному, более общему.
Примерами могут служить: подведение падения
тел на землю и движения планет под один
закон взаимного притяжения всех частиц
материи; сведение движений, причину
которых ранее видели в магнетизме, на
электричество; сведение движения жидкостей
в направлениях боковом или даже
противоположном направлении тяжести — на
тяжесть, и т. п. Есть много различных причин
движения, до сих пор не сведенных друг
на друга: тяготение, теплота, химическое
действие, нервное действие и т. д. И
увенчаются ли успехом усилия современного
поколения ученых свести все эти способы
произведения движения к одному или же
нет, во всяком случае, попытка такого
сведения вполне законна. На самом деле,
хотя все эти причины производят в других
отношениях существенно различные
впечатления и потому не могут быть
сведены одна на другую, однако вполне
возможно, что (поскольку все они
производят движение) непосредственное
предыдущее движение везде будет одно и то же.
Нет также ничего невозможного и в новой
теории, гласящей, что непосредственным
предыдущим всех этих факторов
являются, быть может, различные виды
молекулярного движения.
Нам нет нужды останавливаться здесь
на других случаях: например, на
распространении в пространстве света, звука,
теплоты, электричества и проч., — или на
каких-либо других явлениях, которые
оказалось возможным объяснить посредством
сведения их наблюденных законов к
законам более общим. Сказанного достаточно
для выяснения разницы между
призрачным объяснением и разложением законов
и таким, выполнение которого
составляет великую задачу науки. Достаточно ясно
также и то, какого именно рода элементы
должны получиться в результате
разложения, если оно вообще возможно1.
§ 3. Ввиду того, что едва ли какой-либо
из принципов правильного метода
философского мышления может считаться
обеспеченным от ошибок с двух
противоположных сторон, я должен предостеречь
здесь и против другого недоразумения,
совершенно противоположного
предыдущему. Конт — в числе других случаев, в
которых он с некоторой резкостью осуждает
всякую попытку объяснять явления,
«очевидно первоначальные» (разумея здесь, по-
видимому, только то, что всякое отдельное
явление должно иметь по крайней мере
один особый и потому необъяснимый
закон) — назвал попытку объяснить
присущий каждому веществу цвет («la conleur
élémentaire propre à chaque substance»)
лишенной по самой сущности своей всякого

Глава XIV. Границы объяснения законов природы. Гипотезы 381
реального основания. «Никто, — говорит
им, — и наше время не пытается
объяснять удельный вес каждого вещества или
каждой ткани. Почему же иначе должно
обстоять дело относительно специфического
циста, понятие о котором, без сомнения,
не менее первоначально?»2
Но хотя, как замечает Конт в другом
месте, цвет всегда останется чем-то
отличным от веса или звука, тем не менее
различия в цвете могут следовать и
соответствовать тем или другим различиям в весе,
н звуке или в каком-либо другом явлении,
не менее веса и звука отличном от самого
циста. Вопросы о том, что такое вещь и от
чего она зависит, суть два различные
вопроса, и хотя определить условия того или
другого элементарного явления не значит
еще глубже проникнуть в природу этого
пиления, однако это не должно мешать
попыткам найти такие условия. Те
соображения, на основании которых запрещается
стремление свести различия в цвете к
какому-либо общему принципу, имели бы
одинаковую силу и против подобной же
попытки по отношению к различиям в звуке.
Между тем эти последние имеют, как
оказалось, своим непосредственным
предыдущим и своей причиной некоторые
доступные определению различия в колебаниях
упругих тел, — хотя, без сомнения, звук в
такой же степени, как и цвет, отличается от
мелкого движения частиц, как
колебательного, так и всякого другого. Относительно
различных цветов, можно здесь прибавить,
есть сильные положительные указания в
пользу того, что они не составляют
конечных свойств веществ и зависят от условий,
и которые можно поставить все вещества:
ист ни одного вещества, которое не могло
бы принять почти всякого цвета — в
зависимости от того, какого рода свет на него
направлен; точно так же почти всякая
перемена в характере сочетания частиц
любого вещества сопровождается
изменениями в его цвете и вообще в его оптических
свойствах.
Слабую сторону попыток объяснить
цвета колебаниями жидкости составляет
на самом деле не то, что такие
попытки сами по себе не имеют философского
значения, а то, что существование
жидкости и факт ее колебательного движения
не доказываются, а принимаются
исключительно в виду легкости, с какой, как
полагают, ими объясняются явления. Это
замечание приводит нас к важному вопросу
об истинном значении научных гипотез —
к вопросу, на связь которого с
объяснением явлений природы и с необходимыми
границами этого объяснения нет нужды
указывать.
§4. Шпотеза есть предположение,
которое мы делаем (без настоящего
доказательства или с явно недостаточным
доказательством) в целях вывести из него
заключения, согласующиеся с фактами, которые
мы знаем за действительно существующие.
При этом мы полагаем, что, если из
гипотезы вытекают такие положения, которые
уже признаны за истинные, то и сама она
необходимо — или, по крайней мере,
вероятно — есть истина. Если гипотеза касается
причины или способа произведения того
или другого явления, то она будет
объяснять такие факты, какие окажется
возможным из нее вывести. Такое именно
объяснение и составляет цель многих, если
не большинства, гипотез. «Объяснить» —
в научном значении этого слова — значит
свести какое-либо единообразие, не
представляющее из себя закона причинной
связи, к тем законам причинной связи, из
которых оно вытекает, или разложить тот
или другой сложный закон причинной
связи на те более простые и более общие
законы, из которых он может быть
выведен дедуктивным путем. Если же из числа
известных нам законов нет
удовлетворяющих этому требований, то мы можем
выдумать или вообразить такие, которые будут
ему удовлетворять. Это и значит построить
гипотезу.
Так как гипотеза есть лишь
предположение, то для гипотез нет других границ,
кроме пределов человеческого
воображения: при объяснении следствия мы
можем, если захотим, вообразить причину
совершенно неизвестного рода,
действующую по совершенно вымышленному
закону. Однако подобные гипотезы совсем

382
Книга III. Индукция
не отличались бы вероятностью, присущей
гипотезам, связанным аналогией с уже
известными законами природы; сверх того,
они не соответствовали бы и той цели, для
которой изобретаются обыкновенно
произвольные гипотезы. Цель эта заключается
в том, чтобы дать воображению
возможность представить себе неясное явление
в знакомом освещении. По этим-то
причинам в истории науки нет, вероятно, ни
одной гипотезы, в которой были бы
вымышлены и сам фактор, и закон его
деятельности. Всегда либо явление, указываемое в
качестве причины, имеет реальный
характер, а предполагается лишь закон, по
которому оно действует, либо причина
бывает вымышленной и предполагается, что
она действует согласно законам, сходным
с законами какого-либо известного класса
явлений. Примером гипотез первого
рода могут служить различные
предположения относительно закона центральной
силы планет, какие делали ранее открытия
ее истинного закона (по которому эта
сила изменяется обратно пропорционально
квадрату расстояния); но и этот
последний закон сначала представился Ньютону
в виде гипотезы и лишь потом был
проверен, — когда оказалось, что он ведет
дедуктивным путем к законам Кеплера.
Гипотезы второго рода мы видим, например,
в вихрях Декарта, которые были
вымышлены, но предполагались
повинующимися уже известным законам вращательного
движения, а также в двух гипотезах
относительно природы света, из которых одна
приписывает световые явления жидкости,
испускаемой всеми светящимися телами,
другая же (всеми теперь принятая)
объясняет эти явления колебательными
движениями частиц эфира, наполняющего все
пространство. У нас нет доказательств
существования ни той, ни другой жидкости,
кроме того, что они объясняют
некоторые из явлений, для объяснения которых
они предназначены; но обе они, как
предполагается, производят свои следствия
согласно с уже известными нам законами:
с обычными законами непрерывного
перемещения — в одном случае, а в
другом — с законами распространения
волнообразного движения в частицах упругой
жидкости.
Согласно предыдущим замечаниям,
гипотезы изобретают для того, чтобы
получить возможность раньше приложить к
явлениям дедуктивный метод. Но3 процесс
открытия причин явления при помощи
дедуктивного метода должен состоять из трех
частей: индукции, дедуктивного
умозаключения и проверки. Индукция (место
которой могут, однако, занимать какие-либо
из прежних дедукций) устанавливает
законы причин; умозаключение вычисляет
на основании этих законов, какое действие
окажут причины при том особом
сочетании их, какое имеется в рассматриваемом
случае; проверка сравнивает это
вычисленное следствие с действительными
явлениями. Ни одна из названных трех частей
процесса не может быть опущена. В
дедукции, доказывающей тождественность
тяжести с центральной силой Солнечной
системы, имеются все эти части. Во-первых,
на основании движений Луны
доказывается, что Земля притягивает ее с силой,
обратно пропорциональной квадрату
расстояния. Это заключение (хотя оно
отчасти и зависит от прежних дедукций)
соответствует первой, чисто индуктивной
стадии — установлению закона причины. Во-
вторых, на основании этого закона и
прежде добытых сведений о среднем
расстоянии Луны от Земли и о действительной
величине ее уклонения от касательной
линии, определяется, с какой скоростью
притяжение Земли заставило бы упасть на нее
Луну, если бы последняя находилась от
Земли не дальше земных тел и не более
их подвергалась действию других,
внешних сил; это — стадия вторая,
умозаключение. Наконец, при сравнении
вычисленной скорости с наблюденной, т. е. с той,
с какой падают на земную поверхность
все тяжелые тела исключительно в силу
своей тяжести (шестнадцать футов в
первую секунду, сорок восемь во вторую и т. д.,
в отношении нечетных чисел: 1, 3, 5), их
величины оказались совпадающими.
Указанный здесь порядок стадий — не тот,
в каком процесс шел на самом деле; но это
их правильный логический порядок, как

Глава XIV. Границы объяснения законов природы. Гипотезы 383
иктлвных частей доказательства того
положения, что то самое притяжение
Земли, которое обусловливает движение Луны,
in.i:ii)inacT и падение тяжелых тел на
Земли», — доказательства, законченного таким
пПразом во всех своих частях.
1ипотетический метод опускает пер-
иую из трех стадий — индукцию, устанав-
;итающую закон, и ограничивается
другими двумя процессами — дедукцией и
попер кой; закон же, из которого дедуктивно
и m водятся следствия, не доказывается, а
предполагается.
Такой прием, очевидно, может быть
:мконным при одном лишь
предположении: а именно, если характер случая таков,
что конечная стадия, проверка, получит
значение и удовлетворит всем условиям
полной индукции. Нам нужна уверенность
и том, что принятый нами гипотетически
:i;ikoh истинен; если он ведет
дедуктивном путем к истинным результатам, то мы
получим эту уверенность, раз случай
таков, что к истинному результату не может
нести ложный закон, и раз никакой
другой закон, кроме предположенного нами,
не будет в состоянии дедуктивно привести
к этим самым заключениям. И это усло-
иис часто бывает выполнено. Так,
например, в только что приведенном нами пол-
пом образчике дедукции первоначальная
большая посылка умозаключения — закон
притягивательной силы — была получена
именно таким способом, т.е. посредством
правильного применения гипотетического
метода. Ньютон начал с предположения,
что сила, в каждое мгновение
отклоняющая планету от ее прямолинейного
движения и заставляющая ее описывать кривую
вокруг Солнца, имеет направление прямо
к Солнцу. Затем он доказал, что, если это
гак, то планета в равные времена должна
описывать равные площади, — факт,
известный нам из первого закона Кеплера;
наконец, он показал, что, если бы данная
сила действовала в каком бы то ни было
другом направлении, то планета в равные
времена не описывала бы равных
площадей. Когда таким образом было
установлено, что никакая другая гипотеза не
была бы согласна с фактами, предположение
было доказано: гипотеза стала
индуктивной истиной. Но Ньютон при помощи
такого гипотетического процесса определил
не только направление отклоняющей
силы: к совершенно такому же приему
прибег он и для определения закона, которому
подчиняется изменение количества этой
силы. Предположив, что сила эта обратно
пропорциональна квадрату расстояния, он
показал, что из этого предположения
можно вывести остальные два закона Кеплера,
и в заключение нашел, что всякий другой
закон изменения силы дал бы результаты,
несовместимые с этими законами, а
потому несовместные и с действительными
движениями планет, правильно
выраженными, как было известно, в Кеплеровых
законах.
Я сказал, что в этом случае проверка
удовлетворяет условиям индукции... Но
какого рода индукции? Рассмотрев ее, мы
находим, что она подходит под правило
метода различия. Мы имеем два случая —
ABC, abc и ВС, Ьс\ А обозначает
центральную силу; ABC — планеты при наличии
центральной силы; ВС — планеты при
отсутствии центральной силы. Планеты с
центральной силой дают а — площади,
пропорциональные временам; планеты без
центральной силы дают be (ряд движений)
без а или с чем-либо иным, вместо а.
Перед нами метод различия во всей его
строгости. Правда, два случая, требуемые этим
методом, добыты здесь не путем опыта,
а путем дедукции; но разница эта не
имеет значения. Не важно то, откуда мы
почерпнули нашу уверенность в том, что ABC
произведет аЪс> а ВС — только be;
достаточно того, что мы имеем эту уверенность.
В настоящем случае дедуктивный процесс
доставил Ньютону те же факты, которых
ему пришлось бы искать путем опыта,
если бы это допускала природа случая.
Таким образом, вполне возможно и на
самом деле весьма часто случается, что
положение, бывшее гипотезой в начале
исследования, становится доказанным
законом природы еще ранее окончания этого
исследования. Но для того чтобы это
имело место, мы должны быть в состоянии
получить — путем ли дедукции, или пу-

384
Книга III. Индукция
тем опыта — оба случая, требуемые
методом различия. Благодаря возможности для
нас вывести из гипотезы известные нам
факты, мы получаем лишь положительный
случай — ABC, abc. Но для нас в такой же
степени необходимо получить (как
получил в своем исследовании Ньютон) еще
отрицательный случай — ВС, be, показав,
что ни одно предыдущее, кроме
предположенного в гипотезе, не произведет с ВС
явления а.
Такой уверенности, по моему мнению,
не может быть в том случае, если в
гипотезе предположена причина неизвестная,
созданная воображением исключительно для
объяснения а. Но когда мы хотим только
точно выразить закон уже установленной
причины или из числа нескольких
однородных факторов (один из которых, .как
уже известно, является причиной)
выделить тот именно, который в
действительности представляет из себя причину, —
тогда мы можем получить отрицательный
случай. Примером исследования второго
рода могло бы служить определение того,
какое именно из тел Солнечной системы
обусловливает своим притяжением ту или
другую неправильность в орбите или в
периодическом времени какого-либо
спутника или кометы. Исследование Ньютона
было случаем первого рода. Если бы уже
ранее не было известно, что
прямолинейному движению планет препятствует какая-то
сила, направленная внутрь их орбит
(причем, однако, направление ее в точности
не было известно) или если бы не
было известно, что сила эта увеличивается
в такой-то пропорции по мере
уменьшения расстояния и уменьшается по мере его
увеличения, — то доводы Ньютона не
доказывали бы его заключения. Но так как
эти факты были уже удостоверены, то
число допустимых предположений
ограничивалось различными возможными
направлениями линии и различными
возможными числовыми отношениями между
изменениями расстояния и изменениями при-
тягивательной силы. А относительно этих
элементов легко было показать, что
различные предположения не могут повести
к тождественным последствиям.
Поэтому, при помощи
гипотетического метода Ньютон не мог бы совершить
своего второго великого научного шага:
не мог бы отождествить земной тяжести
с центральной силой Солнечной системы.
Когда закон притяжения Луны был доказан
на основании данных, представляемых
самой Луной, Ньютон, найдя, что этот закон
согласуется и с явлениями земной
тяжести, был вправе признать его законом
также и этих последних явлений. Но если бы
он не имел никаких данных
относительно Луны, то он не мог бы предположить,
что Луна притягивается к Земле с силой,
обратно пропорциональной квадрату
расстояния — предположить это на том
только основании, что такое отношение
дало бы ему возможность объяснить земную
тяжесть: не имея данных относительно
Луны, он не был бы в состоянии доказать, что
наблюденный закон падения тяжелых тел
на Землю может быть обусловлен только
силой, простирающей свое влияние на
Луну и обратно пропорциональной квадрату
расстояния.
Таким образом, условием собственно
научной гипотезы является, по-видимому,
то, чтобы она не была обречена
навсегда оставаться гипотезой, чтобы ее
можно было либо доказать, либо
опровергнуть сравнением ее с наблюденными
фактами. Это условие выполнено, когда уже
известно, что следствие зависит именно
от предположенной причины, и когда
гипотеза касается только точного
характера этой зависимости — закона изменения
следствия в соответствии с изменениями
в количестве или в отношениях причины.
Сюда можно отнести еще те гипотезы, где
предположение делается не относительно
причинной связи, а только относительно
закона соответствия между фактами,
сопровождающими друг друга в своих
изменениях, хотя бы эти факты и не
стояли между собой в отношении причины
и следствия. Таковы были различные
ошибочные гипотезы, построенные Кеплером
касательно закона преломления света. Уже
ранее было известно, что направление
линии преломления меняется при каждой
перемене в направлении линии падения;

Глава XIV. Границы объяснения законов природы. Гипотезы 385
по закон этого изменения не был известен,
т. с. не было известно, какие именно
перемены в направлении одной линии соот-
истствуют различным переменам в
направлении другой. В этом случае всякий
другой закон, кроме истинного, должен был
понести к ложным результатам. Наконец,
иода же мы должны отнести все
гипотетические способы простого представления,
пли описания явлений. Такова, например,
гипотеза древних астрономов о круговом
движении небесных тел; таковы
различные гипотезы об эксцентриках,
деферентах и эпициклах, присоединявшиеся к
указанной первоначальной гипотезе; таковы
девятнадцать построенных и оставленных
Кеплером ошибочных гипотез касательно
формы планетных орбит, а также и то
учение, на котором он в конце концов
остановился и согласно которому эти орбиты
представляют собой эллипсы. Это
положение, подобно остальным, оставалось
только гипотезой, пока оно не было проверено
фактами.
Во всех этих случаях проверка служит
доказательством: если предположение
находится в согласии с явлениями, то нет
нужды ни в каком другом доказательстве
его. Но для того чтобы это было так и в том
случае, когда гипотеза касается причинной
связи, предположенная причина, по моему
мнению, не только должна быть реальным
явлением — чем-нибудь, действительно
существующим в природе, — но и должно
быть известно, что она оказывает (или, по
крайней мере, способна оказывать) то или
иное влияние на рассматриваемое
следствие. Во всяком же другом случае то
обстоятельство, что мы можем из
гипотезы дедуцировать действительно
существующие явления, не служит еще достаточным
доказательством ее истинности.
Так, значит, в научной гипотезе
никогда нельзя предполагать причину, а можно
только приписывать предполагаемый
закон уже известной причине? - Я не
утверждаю этого. Я говорю только, что лишь
в последнем случае гипотеза может быть
признана истинной просто на том
основании, что она объясняет явления. В
первом случае она может быть весьма
полезной тем, что она наметит ход
исследования, в результате которого есть надежда
получить действительное доказательство.
Но для этой цели, как справедливо заметил
Конт, необходимо, чтобы указываемая
гипотезой причина была такого рода, чтобы
она допускала другое доказательство.
Философское значение высказанного
Ньютоном и столь часто вызывавшего
одобрение со стороны последующих мыслителей
принципа состоит, по-видимому, именно
в том, что указываемая для того или
другого явления причина должна не только
объяснять это явление, но и быть vera
causa (истинной причиной). Правда,
Ньютон не выяснил вполне определенно, что
он разумеет под vera causa, и д-ру Юэ-
лю, отвергающему всякое подобное
ограничение свободы строить гипотезы,
нетрудно было показать4, что его понятие
о такой причине не отличается ни
точностью, ни последовательностью, что,
например, его световая теория
представляет из себя яркий пример нарушения его
собственного правила. Нет, конечно,
необходимости, чтобы указываемая
причина была уже известна, — иначе, нам
пришлось бы отказаться от наиболее удобных
для нас случаев познакомится с новыми
причинами. Но в приведенном выше
принципе верно то, что, хотя причина эта
может и не быть известной раньше, однако
мы должны иметь возможность
познакомиться с ней впоследствии: ее
существование должно стать доступно нашему
восприятию, а ее связь с приписываемым ей
следствием должна доказываться
независимо от этого. Гипотеза, намечая наблюдения
и опыты, указывает нам путь к такому
доказательству, если оно действительно
возможно для нас; а пока его нет, гипотеза
должна считаться лишь за более или
менее вероятное предположение.
§ 5. Эта функция гипотез делает их,
однако, безусловно необходимыми для науки.
Говоря hypotheses nonfingo («я не
измышляю гипотез»), Ньютон не хотел сказать,
что он отказывается от той помощи,
какую оказывает исследованию
предположительное утверждение того, что он надеялся

386
Книга III. Индукция
доказать впоследствии. Без таких
предположений наука никогда не могла бы
достигнуть своего современного состояния:
это — необходимые ступени при переходе
к чему-либо более достоверному, и почти
все, что составляет теперь теорию, было
некогда гипотезой. Даже в чисто
экспериментальной науке необходим некоторый
мотив для того, чтобы остановиться на
одном опыте предпочтительно перед другим.
И хотя, отвлеченно говоря, все
произведенные до сих пор опыты и могли быть
совершены без всякого предварительного
предположения относительно их
результата — из простого желания узнать, что
получится при известных обстоятельствах,
однако в действительности все эти темные,
тонкие, часто запутанные и скучные
опыты, пролившие наиболее света на общий
строй природы, едва ли были бы
предприняты теми людьми и в то время, кем и когда
они были произведены, если бы не имели
в виду, что от этих опытов зависит
принятие или непринятие того или другого
общего учения или теории, только
предположенных, но еще не доказанных. А если это
справедливо даже относительно чисто
экспериментального исследования, то
превращение экспериментальных истин в
дедуктивные еще менее могло обойтись без
значительной временной помощи со стороны
гипотез. Процесс открытия правильности
в какой-либо сложной и на первый взгляд
беспорядочной цепи фактов необходимо
имеет характер ряда попыток: мы
начинаем с какого-нибудь предположения
(хотя бы и ложного), для того чтобы
посмотреть, какие следствия будут из него
вытекать; а наблюдая то, насколько эти
следствия отличаются от действительных
явлений, мы узнаем, какие поправки надо
сделать в нашем предположении. Всего
лучше начинать с простейшего
предположения — с того, которое согласуется с более
очевидными фактами, так как следствия
такого предположения всего легче
проследить. Затем в эту грубую гипотезу вносят
грубые же поправки, и процесс повторяют
снова; сравнение выводимых из
исправленной гипотезы следствий с
наблюденными фактами дает указание для
дальнейшего исправления и т.д., пока дедуцируемые
результаты не будут в конце концов
поставлены в согласие с фактами. «Если тот
или другой факт еще мало нами понят или
закон нам еще не известен, то мы строим
относительно них гипотезу, возможно
более согласующуюся со всей совокупностью
уже имеющихся у нас данных; наука,
получив таким образом возможность свободно
двигаться вперед, всегда приводит, в
конце концов, к новым доступным
наблюдению следствиям, которые окончательно
подтверждают или отвергают наше первое
предположение». Ни индукция, ни
дедукция не дали бы нам возможности понять
даже простейших явлений, «если бы мы
не начинали часто с предварения
результатов, делая временные, сначала в существе
своем гадательные, предположения
относительно некоторых из тех самых понятий,
которая составляют конечную цель нашего
исследования»5. Пусть читатель
постарается уловить, каким образом он сам
распутывается в сложной массе доказательств:
пусть, например, заметит, как выделяет он
подлинную историю того или другого
события из облекающих ее сбивчивых
показаний одного или многих свидетелей. Он
найдет, что его ум не охватывает сразу
всех разнородных данных и не пытается
связать их вместе: на основании
немногих частностей он создает первую, грубую
теорию относительно возникновения этих
фактов, а затем последовательно
рассматривает другие показания с целью
определить, можно ли согласить с ними эту
предварительную теорию, или же (для
того чтобы она стала им соответствовать)
в нее следует внести какие-либо
изменения или дополнения. Таким приемом,
который справедливо сравнивали с
методами приближения в математике, мы при
помощи гипотез получаем негипотетическис
заключения6.
§ 6. С духом метода вполне согласно та
кое предварительное принятие гипотезы,
касающейся не только закона уже
известной нам причины, но и существования са
мой причины. Возможно, полезно и часто
даже необходимо бывает начинать с по

Глава XIV. Границы объяснения законов природы. Гипотезы 387
ириса о том, какая причина могла
произнести то или другое следствие, — для то-
и> чтобы узнать, где искать доказательств
mm, действительно ли эта причина про-
имела данное следствие. Вихри Декарта
Пыли бы вполне законной гипотезой, ес-
'1п бы мы могли надеяться найти когда-
либо такой способ исследования, который
для бы нам возможность подвергнуть дей-
11 нитсльность вихрей, как факта природы,
доказательной проверке при помощи
наблюдения. Недостаток этой гипотезы
заключался в том, что она не могла указать
ни одного такого процесса исследования,
который мог бы превратить ее из гипоте-
11.1 н доказанный факт. Она была доступна
дли опровержения — как со стороны
недостаточного соответствия ее тем явлениям,
для объяснения которых она
предназначалась, так (что и случилось на самом деле)
и со стороны какого-либо постороннего
для нее факта. «Свободное прохождение
комет сквозь пространство, где должны
были крутиться эти вихри, убедило
людей в том, что подобных вихрей не
существует»)7. Но и в том случае, если бы
нельзя было найти подобного прямого
доказательства ложности этой гипотезы, она
была бы все-таки неправильной (false), так
как у нас не могло быть прямого
доказательства ее истинности.
Господствующая гипотеза о
светоносном эфире, в других отношениях не
чуждая аналогии с гипотезой Декарта, по
сущности своей не вполне исключает
возможность прямого доказательства. Как
хорошо известно, разница между
вычисленными и наблюденными временами
периодического возвращения кометы Энке
повела к предположению, что пространство
заполнено средой, способной оказывать
сопротивление движению. Если бы с
течением времени эта догадка нашла себе
подтверждение в постепенном накоплении
подобных же разниц между результатами
иычисления и наблюдения относительно
других тел Солнечной системы, то
светоносный эфир значительно
приблизился бы к положению vera causa, «истинной
причины», так как было бы установлено
существование великого космического
деятеля, обладающего некоторыми из
предполагаемых гипотезой признаков. Но и тогда
все-таки осталось бы много затруднений,
число которых, как мне кажется, должно
было бы даже увеличиться при
отождествлении эфира с сопротивляющейся средой.
В настоящее время, однако,
рассматриваемое предположение можно считать не
более, как догадкой: существование эфира
все еще основывается на возможности
вывести из его предположенных законов
значительное число действительных явлений;
а такого доказательства я не могу
признать убедительным, так как относительно
подобного рода гипотезы у нас не может
быть уверенности в том, что, если эта
гипотеза ложна, то она должна вести к
результатам, несогласным с фактами
действительности.
Поэтому большинство трезвых и
осторожных мыслителей соглашаются, что
подобного рода гипотезу нельзя считать
истинной на том только основании, что она
объясняет все известные явления: этому
условию в достаточной степени
удовлетворяют иногда две противоречащие
одна другой гипотезы. В то же время
существует, вероятно, и много других столь же
возможных гипотез, которые не
возникают в нашем уме только потому, что в
нашем опыте нет ничего им
аналогичного... Однако существует мнение, что
гипотеза такого характера вправе
рассчитывать на более благоприятный прием,
если, объясняя все ранее известные факты,
она, кроме того, позволила предусмотреть
и предсказать другие акты, проверенные
впоследствии на опыте. Так, теория,
признающая причиной света волнообразное
движение, позволила предсказать, что
результатом встречи двух световых лучей
может быть темнота, что и было затем
подтверждено опытом. Подобные
предсказания и их исполнение способны
производить сильное впечатление на несведущих
лиц, вера которых в науку основывается
исключительно на таких совпадениях
между научными пророчествами и их
последующим исполнением. Но странно, когда
такому совпадению придают
сколько-нибудь важное значение люди, обладающие

388
Книга III. Индукция
научным образованием. Если законы
распространения света настолько совпадают
с законами колебания упругой жидкости,
насколько это необходимо для того,
чтобы сделать гипотезу правильным
выражением всех (или большинства известных
в данное время) явлений, то нет
ничего странного в том, что они сходны друг
с другом и еще в одном отношении.
Хотя бы представилось и двадцать таких
совпадений, все они все-таки еще не
доказали бы реальности волнообразно
движущегося эфира: из них не следовало бы,
что световые явления подчиняются
законам упругих жидкостей. Эти совпадения
свидетельствовали бы нам — самое
большее — о том, что световыми явлениями
управляют законы, отчасти тождественные
с законами упругих жидкостей; но такое
заключение (можем мы заметить)
достоверно уже на основании того факта, что
рассматриваемая гипотеза могла
продержаться хотя бы самое короткое время8.
Даже при нашем несовершенном знании
природы можно указать такие случаи,
когда факторы, которые мы имеем полное
основание считать совершенно
различными, производят свои действия (или
некоторые из своих действий) по тождественным
законам. Так, например, закон обратной
пропорциональности квадратам
расстояний служит мерой напряжения не только
тяготения, но (как думают) также и
силы света и теплоты, распространяющихся
из того или другого центра. Между тем
никто не считает этой тождественности
доказательством того, что указанные три вида
явлений производятся сходными
механическими факторами.
Согласно мнению д-ра Юэля,
совпадение предсказанных на основании
гипотезы результатов с наблюденными
впоследствии фактами имеет значение полного
доказательства этой гипотезы. «Если я
списываю длинный ряд букв, из которых
полдюжины последних закрыты, и если я
закрытые буквы отгадываю верно (как это
оказывается, когда я их потом открою),
то это должно быть результатом того, что
я разобрал смысл надписи. Если не
предположить такого основания для моей догадки,
то нелепо было бы сказать, что — так
как я списал все буквы, которые мог
видеть, — то нет ничего странного в том,
что я отгадал и те, которых не мог
видеть»9. Если кто-нибудь, исследовав
большую часть длинной надписи, может
истолковать буквы таким образом, что
надпись получает разумное значение на
каком-либо языке, то это дает значительную
вероятность предположению, что данное
истолкование правильно. Но я не думаю,
чтобы эта вероятность сильно увеличилась
от того, что разбирающий надпись в
состоянии отгадать немногие остающиеся
буквы, не видя их. Мы, естественно, могли бы
ожидать (если сущность вопроса
исключает случайность), что даже ошибочное
истолкование, раз оно согласуется со всеми
видимыми частями надписи, будет
согласовываться также и с ее незначительной
остальной частью. Так было бы, например,
в том случае, если бы надпись была
намеренно составлена таким образом, что
допускала бы двоякий смысл. Я согласен
с тем, что нахождение смысла незакрытых
букв слишком важно для того, чтобы быть
чисто случайным, — иначе пример
Юэля не годился бы. Никто не предполагает,
чтобы согласие световых явлений с
теорией волнообразного движения зависело
просто от случая. Оно должно корениться
в действительной тождественности
некоторых из законов волнообразного
движения с некоторыми из законов света. А раз
такая тождественность существует, вполне
разумно предположить, что ее следствия
не ограничиваются теми явлениями,
которые впервые подали мысль к
отождествлению, ни даже теми, которые были
известны в момент этого отождествления.
Однако из того, что некоторые законы
света совпадают с законами
волнообразного движения, не следует еще, чтобы при
световых явлениях действительно имело
место какое-либо волнообразное
движение, — точно так же, как из того, что
некоторые (хотя и не столь многие) из тех же
самых законов света совпадают с законами
прямолинейного движения частиц, не
следовало, чтобы в световых явлениях имело
место действительное истечение частиц.

DiaBa XIV. Границы объяснения законов природы. Гипотезы 389
Даже гипотеза о световых волнах не
объясняет несх световых явлений. Естественные
циста предметов, сложная природа
солнечного луча, поглощение света, его химиче-
• кос и жизненное действие при этой
гипотезе остаются столь же таинственными,
какими были и до нее. Притом некоторые
in »тих фактов — по крайней мере, по-
иидимому — более примиримы с теорией
истечения, чем с теорией Юнга и
Френели. Кто знает, не появится ли со временем
какая-либо третья, обнимающая все эти
имения, гипотеза, которая настолько же
опередит теорию волнообразного
движения, насколько эта последняя опередила
теорию Ньютона и его последователей?
На утверждение, что условию
объяснить все известные явления часто одина-
коно хорошо удовлетворяют две
противоречащие одна другой гипотезы, д-р Юэль
подражает, что он не знает «в истории
науки пи одного подобного случая, в котором
пиления были бы сколько-нибудь
многочисленны и сложны»10. Подобное
утверждение со стороны писателя, столь
детально знакомого с историей науки, как д-р
Юэль, имело бы большой вес, если бы
несколькими страницами раньше он не
попирался сам опровергнуть свои
собственные слова11, указывая на то, что даже
отброшенные научные гипотезы всегда или
почти всегда могли подвергнуться таким
иидоизменениям, которые сделали бы их
правильным выражением явлений.
Гипотеза вихрей, говорит он нам, была рядом
последовательных видоизменений приведена
к совпадению в своих результатах с
теорией Ньютона и с фактами. Правда, вихри
не объясняли всех явлений, которые
оказалась в конце концов способной
объяснить теория Ньютона (как, например,
прецессию равноденствий); но в то же время
ни та, ни другая сторона и не относила
♦того явления к числу фактов, подлежащих
объяснению одной из этих гипотез. А все
факты, принимавшиеся здесь во внимание
(мы можем положиться в этом на
авторитет д-ра Юэля), в одинаковой степени
согласуются как с картезианской
гипотезой - в ее окончательно усовершенство-
IIUHHOM виде, так и с гипотезой Ньютона.
Но, как мне кажется, нельзя признать
веским доводом в пользу принятия
одной гипотезы того обстоятельства, что мы
не в состоянии вообразить себе
какой-либо другой, которая давала бы объяснение
тем же фактам. Нет необходимости
предполагать, что правильное объяснение мы
можем составить себе уже на основании
одного того опыта, какой есть у нас
теперь. Правда, среди теперь известных нам
естественных деятелей колебания упругой
жидкости могут быть единственным
фактором, законы которого имеют близкое
сходство с законами света. Но мы не
можем сказать, чтобы, помимо рассеянного
в пространстве упругого эфира, не
было никакой другой неизвестной причины,
которая могла бы производить следствия,
тождественные в некоторых отношениях
со следствиями волнообразного движения
такого эфира. Предположение, что не
может существовать никакой другой
подобной причины, кажется мне до крайности
бездоказательным. Рискуя навлечь на себя
упрек в недостатке скромности, я не могу,
однако, не выразить своего удивления тем
фактом, что философ, обладающий
такими способностями и познаниями, как д-р
Юэль, написал солидный трактат по
философии индукции, в котором не признает
абсолютно никакого другого способа
индукции, кроме следующего: надо пробовать
одну гипотезу за другой, пока не найдем
такой, которая будет соответствовать
явлениям. Когда же такая гипотеза будет
найдена, она должна, по мнению Юэля, быть
признана истинной, с тем единственным
ограничением, что — если при новом
исследовании окажется, что она
предполагает больше того, что нужно для объяснения
явлений — то этот излишек нужно будет
отбросить. Все это Юэль утверждает, не
делая ни малейшего различия между такими
случаями, где можно заранее знать, что
две различные гипотезы не могут вести
к одинаковому результату, и теми, в
которых область предположений, одинаково
согласных с явлениями, насколько нам
известно, бесконечна12.
Тем не менее я не согласен с Контом
в его осуждении тех, кто тратит свои силы

390 Книга III. Индукция
на детальное приложение таких гипотез
к объяснению установленных фактов:
надо только не упускать из виду, что они
могут доказать не истинность гипотезы,
а (самое большое) лишь возможность ее
истинности. Гипотеза эфира имеет весьма
большое право на такое исследование —
право, в значительной степени
упроченное за ней с тех пор, как было показано,
что гипотеза эта может дать механическое
объяснение не только света, но и
теплоты. В самом деле, рассматриваемая
теория имеет менее гипотетический
характер в своем приложении к теплоте, чем
в той области явлений, для которой она
была построена первоначально. Наши
чувства доказывают нам существование
молекулярного движения между частицами
всех нагретых тел, между тем как по
отношению к свету опыт не дает нам ничего
подобного. Таким образом, когда солнце
сообщает свою теплоту земле через
пустое, по-видимому, пространство, то здесь
цепь причинно связанных явлений — как
в своем исходном пункте, так и при
конце — состоит из молекулярного движения.
Пшотеза только делает это движение
непрерывным, распространяя его и на
середину этой цепи явлений. Нам известно,
что движение в одном теле может
сообщаться другому телу, смежному с первым;
гипотетическая упругая жидкость,
занимающая пространство между солнцем и
землей, и дает нам такое тело. Этим
пополняется единственное недостающее условие
для передачи движения, и такое
пополнение возможно лишь при помощи
предположения той или другой промежуточной
среды. И тем не менее предположение это
есть все же, самое большее, лишь
вероятная догадка, а не доказанная истина: у нас
нет доказательств того, чтобы для
сообщения движения одним телом другому
была абсолютно необходима их смежность.
Смежность — по крайней мере,
доступная для наших чувств — не всегда
имеется налицо в тех случаях, где движение
производит движение. Так, например,
силы, обнимаемые термином «притяжение»,
особенно же величайшая из всех —
тяготение, производят движение без всякой
видимой смежности: когда движется та или
другая планета, то и ее далекие спутники
движутся вместе с ней. Солнце, имеющее,
как известно, свое самостоятельное
движение в пространстве, увлекает за собой
в этом движении и всю Солнечную
систему. Но даже и в том случае, если бы мы
могли признать доказательными
геометрические рассуждения (поразительно
напоминающие те, какими картезианцы
защищали свои вихри), при помощи которых
пытались показать, чти движения эфира
могут дать объяснение самому тяготению, то
и тогда была бы доказана лишь возможная
истинность этого объяснения, а не
ложность всякого другого.
§ 7. Прежде чем покончить с гипотезами,
я должен отвергнуть предположение, будто
я отрицаю научное значение за
некоторыми отделами исследования природы,
которые я признаю строго индуктивными, хотя
они и находятся еще в младенческом
состоянии. Есть большая разница между
введением новых факторов для объяснения
целых классов явлений, с одной стороны,
и основанными на известных нам уже
законах предположениями относительно
того, какие именно прежние сочетания
известных ранее факторов могли дать начало
тем или другим отдельным явлениям — с
другой. Умозаключения второго рода
представляют из себя законный процесс; при
помощи их мы, на основании того или
другого наблюденного следствия,
заключаем, что когда-то раньше существовала
причина, сходная с той, которая, как нам
известно, производит данное следствие во
всех тех случаях, где мы на
действительном опыте знакомимся с его
возникновением. Такова, например, задача
геологических исследований, в которых столь же
мало чего-либо нелогического и
призрачного, как и в судебном следствии, также
имеющем целью открытие какого-либо ранее
случившегося происшествия путем
умозаключения из его еще продолжающих
существовать следствий. Желая установить,
насильственной или естественной смертью
умер тот или другой человек, мы обращаем
внимание на состояние его трупа, на при-

Глава XIV. Границы объяснения законов природы. Гипотезы 391
• утггвие или отсутствие знаков борьбы на
и'млс или на соседних предметах, на
пятил крови, на следы предполагаемых убийц
и т.д.; пользуясь таким способом едино-
иГфлзиями, установленными совершенной
{perfect) индукцией без всякой примеси
гипотезы, мы и можем решить поставленный
иопрос. Точно таким же образом, если на
и л шей планете или внутри ее мы
находим массы, вполне сходные с теми,
какие осаждаются из воды или получаются
от охлаждения расплавленной огнем
материи, — мы вправе сделать заключение,
•по таково и было действительное
происхождение этих масс. Если же эти массы,
будучи однородными со следствиями,
производимыми этими деятелями теперь,
отличаются от них во много раз большими
размерами, то мы можем разумно и без
псякой гипотезы заключить, что причины
их либо обладали ранее большей степенью
интенсивности, либо действовали в
течение огромного периода времени. Дальше
»того не пытался идти ни один
авторитетный геолог — со времени возникновения
современной, просвещенной школы
геологического мышления.
Конечно, при многих геологических
исследованиях случается, что — хотя явления
приписываются уже известным вообще
агентам и законам — однако неизвестно
бывает, действовали ли эти агенты в
данном частном случае. Когда мы
умозаключаем относительно вулканического
происхождения трапа или гранита, мы не можем
иметь прямого доказательства в пользу
того, что эти вещества действительно под-
пергались действию сильного жара. Но то
же самое можно было бы сказать и
относительно всех судебных следствий, осно-
нанных на косвенных доказательствах. Мы
можем заключить, что человек убит,
хотя бы у нас и не было свидетельства оче-
нидцев о том, что на месте смерти этого
человека было лицо, имевшее намерение
убить его. По большей части бывает
достаточно доказательства того, что никакая
другая причина не могла произвести тех
следствий, наличие которых доказано.
Знаменитая теория Лапласа
относительно происхождения Земли и планет
имеет, по сущности своей, столь же
индуктивный характер, как и новейшие
геологические исследования. По этой теории
атмосфера Солнца простиралась
первоначально до теперешних границ Солнечной
системы; затем, путем постепенного
охлаждения, она сократилась до ее теперешних
размеров. Но так как, по общим
принципам механики, вращение Солнца и
окружающей его атмосферы должно было
постоянно ускоряться по мере уменьшения его
объема, то увеличившаяся вследствие
более быстрого вращения центробежная
сила, перевешивая действие тяготения,
должна была заставить Солнце
последовательно отделить кольца газообразной
материи, которые, согласно предположению,
вследствие охлаждения сгустились и
стали планетами. Эта теория не вводит
никакого нового предполагаемого вещества
и не приписывает никакого нового
свойства или закона уже известному веществу.
Одни известные уже нам законы материи
дают право предположить, что тело,
постоянно выделяющее столь значительное
количество теплоты, как Солнце, должно
было постепенно охлаждаться и — по
мере охлаждения — сжиматься. Если поэтому
мы из теперешнего состояния нашего
светила хотим вывести его состояние в давно
минувшее время, то нам необходимо
предположить, что его атмосфера простиралась
гораздо дальше, чем теперь, и мы вправе
полагать, что она простиралась на такое
пространство, на котором мы имеем
возможность проследить те следствия, какие
она могла естественно оставить за собой
при своем отступлении и какими являются
планеты. Раз сделаны такие
предположения, то из известных уже нам законов
вытекает, что Солнце могло последовательно
оставлять за собой отдельные пояса
своей атмосферы; что эти последние должны
были продолжать вращаться вокруг
Солнца с той же самой скоростью, с какой они
вращались, когда составляли с ним одно
целое; что, наконец, они задолго раньше
самого Солнца должны были охладиться
до всякой данной температуры, а
следовательно и до той, при которой большая
часть составлявшей их газообразной мате-

392
Книга III. Индукция
рии должна была стать жидкой или
твердой. Затем известный закон тяготения
должен был заставить их скопиться в массы,
которые должны были принять именно ту
форму, какая принадлежит в
действительности нашим планетам. Далее, массы эти
должны были приобрести вращательное
движение вокруг своей собственной оси
и в таком состоянии должны были
вращаться (так действительно и вращаются
планеты) вокруг Солнца, в том же
направлении, в каком вращается оно само, только
с меньшей скоростью, так как их вращение
имеет то же самое периодическое время,
какое имело вращение Солнца, когда
атмосфера последнего простиралась до
занимаемого данной планетой места. Таким
образом, в теории Лапласа, строго
говоря, нет ничего гипотетического: она
служит примером законного умозаключения
от существующего теперь следствия к
возможной прежней причине —
умозаключения, согласного с известными нам
законами этой причины. Поэтому, как я уже
сказал, теория Лапласа по своему
характеру подобна теориям геологов, — только
она значительно уступает им в
доказательности. Действительно, даже если бы можно
было доказать (чего пока не доказано), что
условия, необходимые для отделения
последовательных колец, должны были иметь
место, то и тогда в предположении о том,
что законы, которым природа подчиняется
теперь, тождественны с существовавшими
при возникновении Солнечной системы,
заключалась бы гораздо большая
возможность ошибки, чем в принимаемом
геологами положении, что эти законы
сохранили свою силу в течение немногих
переворотов и превращений, каким подверглось
одно только тело из числа входящих в
состав Солнечной системы.

Глава XV
Прогрессивные следствия
(или нарастание следствий)
и непрерывное действие причин
§ 1. В последних четырех главах мы
наметили в общих чертах учение о
происхождении производных законов из законов
конечных. В настоящей главе мы
остановимся на одном особом случае
происхождения одних законов из других; случай
этот настолько общий и настолько
важный, что подвергнуть его особому
исследованию не только полезно, но и
необходимо. Это тот случай, когда сложное
явление возникает от действия простого закона
путем непрерывного присоединения
следствия к самому себе.
Некоторые явления — например,
некоторые телесные ощущения — по
сущности своей мгновенны: их существование
может продолжаться лишь в том случае,
если продолжается существование
произведшей их причины. Но большинство
явлений по своей природе постоянны: начав
свое существование, они продолжали бы
его вечно (если, конечно, этому не
воспрепятствует какая-либо причина,
имеющая стремление их изменить или
уничтожить). Таковы, например, все те факты или
явления, которые мы называем «телами».
Вода, раз она произведена, не обратится
сама собой обратно в водород и
кислород: такая перемена потребует
какого-либо нового агента, имеющего силу
разложить это сложное тело. Таковы, далее,
положения в пространстве и движения тел.
Ни один предмет, находящийся в покое,
не изменяет своего положения без влияния
каких-либо внешних по отношению к нему
условий; и обратно, находясь в движении,
ни один предмет не возвращается к
состоянию покоя и не изменяет ни
направления, ни скорости своего движения, если он
не подвергнется действию каких-либо
новых, внешних для него условий. Поэтому
постоянно случается, что временная
причина дает начало постоянному следствию.
Соприкосновение железа с влажным
воздухом, если оно продолжается несколько
часов, производит ржавчину, которая
может сохраняться в течение целых
столетий. Точно так же метательная сила,
выбрасывающая в пространство пушечное ядро,
производит движение, которое
продолжалось бы вечно, если бы оно не встречало
себе противодействия со стороны какой-
либо другой силы.
Между двумя приведенными сейчас
примерами есть некоторая разница, и ее
не мешает выяснить. В первом случае (где
произведено вещество, а не движение
вещества) ржавчина сохраняется вечно и без
изменения, если не проявит своего
действия какая-либо новая причина; а потому
о бывшем сто лет тому назад
соприкосновении железа с воздухом мы можем
говорить все-таки как о ближайшей причине
ржавчины, существующей с того времени
до сих пор. Но когда следствием
является движение, которое само есть перемена,
то мы должны пользоваться другими
выражениями. Постоянство следствия здесь
есть лишь постоянство ряда перемен.
Второй фут, дюйм или миля движения есть
не просто продолжение во времени
первого фута, дюйма или мили; это — другой
факт, который следует за первым и
может быть в некоторых отношениях
весьма с ним несходен, так как, проходя его,
тело находится в другой точке
пространства. Таким образом, первоначальная
метательная сила, приведшая тело в
движение, есть отдаленная причина всего этого
движения, как бы долго оно ни продол-

394
Книга III. Индукция
жалось; ближайшей же причиной эта сила
служит лишь для того движения, которое
имело место в первое мгновение.
Движение в каждое следующее мгновение
имеет свою ближайшую причину в движении
предшествующего мгновения, и во всякий
данный момент движение зависит от этого
именно движения, а не от первоначальной
движущей причины. В самом деле,
положим, что тело проходит сквозь какую-либо
сопротивляющуюся среду, которая отчасти
противодействует следствию
первоначального толчка и замедляет движение. Едва ли
надо повторять, что при этом
противодействии закон данного толчка выполняется
столь же строго, как и в том случае, если бы
тело продолжало двигаться со своей
первоначальной скоростью. А между тем, здесь
движение не имеет уже этой скорости, так
как оно является соединением следствий
двух действующих в противоположных
направлениях причин, а не простым,
единичным следствием одной причины. От
какой же причины зависит тело в своем
дальнейшем движении? От первоначальной ли
причины движения, или же от
действительного движения, происходившего в
предыдущее мгновение? — Очевидно, от
последнего, так как, если предмет выходит из
сопротивляющейся среды, то он продолжает
двигаться уже не со своей первоначальной,
а с замедленной скоростью. Если
движение раз уменьшилось, уменьшается и все
последующее движение: следствие
изменяется, потому что изменилась та причина,
от которой оно действительно зависит, —
его ближайшая, действительная причина.
Математики признают этот принцип,
упоминая среди причин, определяющих
движение какого-либо тела в каждое данное
мгновение, силу, порожденную прежним
движением. Такое выражение не имело бы
смысла, если бы эта «сила» означала
только посредствующее звено между причиной
и следствием. На самом же деле оно
обозначает лишь само прежнее движение,
если его понимать как причину
дальнейшего движения. Поэтому, желая быть вполне
точными в выражениях, мы должны
рассматривать каждое звено в
последовательном ряде движений как следствие
предшествующего ему звена. Но если, для
удобства речи, мы говорим обо всем этом
ряде как об одном следствии, то мы
должны понимать его как следствие
первоначальной, давшей первый толчок
причины — как постоянное следствие,
произведенное мгновенной причиной и
обладающее свойством вечно продолжаться само
собой.
Предположим теперь, что
первоначальный агент или причина оказывает не
мгновенное, а постоянное действие. Всякое
следствие, возникшее в каждый данный момент,
должно (если оно не встретит себе
противодействия со стороны какой-либо новой
причины) существовать постоянно — даже
в том случае, если его причина исчезнет.
Но если причина не уничтожается, если
она продолжает существовать и
действовать, то она постепенно начинает
производить все большее и большее количество
следствия; вместо однообразного следствия
мы имеем тогда прогрессивный ряд
следствий, порождаемых накапливающимся
влиянием постоянной причины. Так,
вследствие соприкосновения железа с воздухом
часть его обращается в ржавчину. Если бы
причина прекратила свое действие, то уже
произведенное количество следствия
осталось бы постоянным: к нему не
прибавилось бы никакого дальнейшего следствия.
Но если причина, т. е. влияние
влажного воздуха, продолжает свое
существование, то ржавчиной становится все большая
и большая часть железа, пока, наконец, все
оно не превратится в красный порошок.
Тогда одно из условий появления
ржавчины: а именно, присутствие неокисленного
железа — исчезает, и всякое дальнейшее
увеличение количества следствия станет
невозможным. Точно то же имеет место
и с падением тел на Землю. Земля
заставляет тела падать на нее; иначе говоря,
существование Земли в то или другое данное
мгновение заставляет лишенное опоры
тело двигаться к ней в следующее мгновение.
Если бы Земля уничтожилась, то
произведенное уже количество следствия
продолжало бы существовать: предмет
продолжал бы двигаться в том же направлении
со своей приобретенной скоростью, пока

Глава XV. Прогрессивные следствия (или нарастание следствий) ЪЭЪ
он не был бы остановлен каким-либо
телом или отклонен от своего пути какой-ли-
Оо другой силой. Но так как Земля не
уничтожается, то во второе мгновение она
продолжает производить следствие,
сходное и равновеликое со следствием,
произведенным в первое мгновение, и в
результате соединения этих двух следствий
получается ускорение движения. А так как
:>тот процесс повторяется в каждое
следующее мгновение, то уже одно постоянство
причины, без всякого усиления ее,
обусловливает увеличение следствия,
прогрессирующее постоянно до тех пор, пока
продолжают существовать все отрицательные
п положительные условия этого следствия.
Ясно, что это просто частный случай
сложения причин. Причину,
продолжающую свое действие, строго говоря, следует
рассматривать как некоторое число
вполне сходных между собой и
последовательно вводимых причин, производящих
своим сочетанием ту сумму следствий, какую
они произвели бы по частям, если бы
действовали в отдельности. Прогрессирующее
превращение железа в ржавчину есть
собственно сумма следствий, последовательно
производимых многими частицами
воздуха на соответствующие частицы железа.
Непрерывное действие Земли на падающее
тело имеет такое же значение, как если бы
последовательно на тело действовал ряд
сил, из которых каждая стремилась бы
производить некоторое постоянное
количество движения. Таким образом, движение
тела в каждое данное мгновение есть сумма
следствий силы, приложенной в
предшествующее мгновение, и ранее
приобретенного движения. В каждое мгновение новое
следствие, ближайшей причиной которого
служит тяжесть, присоединяется к тому, для
которого тяжесть была отдаленной
причиной; или — то же самое другими словами —
следствие, обусловленное влиянием Земли
в только что истекшее мгновение,
присоединяется к сумме следствий, отдаленными
причинами которых были влияния,
оказанные Землей во все прежние мгновения
со времени начала движения. Таким
образом, данный случай подходит под принцип
совместного действия причин,
обусловливающего следствие, равное сумме их
отдельных следствий. Но так как причины
начинают действовать не все сразу, а одна
за другой, и так как следствие в каждое
мгновение есть сумма следствий только
тех причин, которые начали свое действие
ранее этого мгновения, то результат
получает вид восходящего ряда, каждый из
членов которого больше предшествующего.
Таким образом, мы имеем здесь
прогрессирующее следствие, обусловливающееся
непрерывным действием причины.
Так как непрерывность причины
влияет здесь на следствие только в смысле
увеличения его количества и так как это
увеличение совершается по
определенному закону (равные количества в равные
времена), то результат его можно
вычислить математически. В самом деле, так как
в этом случае имеют место бесконечно
малые приращения, то он относится как
раз к тем, для которых было изобретено
дифференциальное исчисление. Вопросы
о том, какое следствие получится от
непрерывного прибавления данной причины
к самой себе и какое количество причины
произведет в этом случае то или другое
количество следствия, относятся,
очевидно, к области математики и потому
подлежат дедуктивному исследованию. Если,
как мы видели, в случаях сложения
причин иногда бывает применим
какой-либо другой метод, кроме дедуктивного, то в
случае непрерывного сложения причины
с ее собственными прежними следствиями
преимущество перед другими подлежит
дедуктивному методу, так как неподдающееся
анализу смешение следствий друг с другом
и с причинами должно сделать здесь
экспериментальные методы еще более
неприменимыми, чем во всяком другом случае.
§ 2. Теперь мы обратимся к несколько
более сложному проявлению того же самого
принципа: а именно, к тем случаям, где
причина не только непрерывно
действует, но, кроме того, подвергается еще
прогрессирующему изменению в тех из своих
черт, от которых зависит следствие. В этом
случае, как и в прежнем, следствие в его
целом накапливается путем непрерывно-

396
Книга III. Индукция
го прибавления новых следствий к
раньше произведенным; только здесь
прибавляются уже не равные количества в
равные времена: количества не равны, и
даже качество их может быть различно.
Если изменение постоянной причины имеет
прогрессирующий характер, то следствие
подвергается двойному ряду перемен —
частью от накопления действия причины,
частью же от перемен в ее действии.
Следствие останется прогрессивным; однако это
будет обусловливаться не одной
непрерывностью причины, но также и
прогрессивным изменением ее самой.
Общеизвестный пример этого
представляет собой повышение температуры
в течение лета, т. е. по мере
приближения солнца к вертикальному положению и
увеличения числа часов его пребывания
над горизонтом. Этот случай даст
весьма интересный пример двойного влияния
на следствие: со стороны непрерывности
причины и со стороны ее
прогрессирующего изменения. Как только солнце
достаточно приблизилось к зениту и остается
над горизонтом достаточно долго для
того, чтобы сообщить Земле в течение
суток больше теплоты, чем сколько ее может
отнять противодействующая причина
(лучеиспускание Земли), — так уже простая
непрерывность причины должна вызвать
прогрессивное увеличение следствия,
даже если бы солнце не приближалось
более к зениту и дни не становились
длиннее. Но, помимо этой непрерывности, в
условиях действия причины (в ряде
дневных положений солнца) происходит
перемена, стремящаяся еще более увеличить
количество следствия. После летнего
солнцестояния прогрессивное изменение
причины начинает совершаться в
противоположном направлении — и между тем
некоторое время накапливающееся влияние
простой непрерывности причины
пересиливает значение перемен в этой причине,
и температура продолжает повышаться.
Точно так же движение всякой
планеты есть прогрессивное следствие,
производимое постоянными и в то же время
непрерывно изменяющимися причинами.
Орбита планеты (если оставить в стороне
пертурбации) определяется двумя
причинами: во-первых, действием центрального
тела — постоянной причины, которая
попеременно увеличивается и уменьшается, в
зависимости от расстояния планеты от ее
перигелия, и которая в каждой точке
меняет свое направление; во-вторых,
стремлением планеты продолжать свое движение в
прежнем направлении и с ранее
приобретенной скоростью. Эта последняя сила
также изменяется, увеличиваясь с
приближением планеты к ее перигелию, так как при
этом ее скорость возрастает, и
уменьшаясь с удалением ее от перигелия. Действие
этой силы, как и действие центральной
силы, отклоняя планету в каждой точке от ее
прежнего направления, изменяет линию,
по которой она стремится продолжать свое
движение. Во всякое мгновение движение
определяется количеством и
направлением (в предшествующее мгновение)
движения планеты и действия Солнца. Если мы
и говорим о всем вращении планеты как
о едином явлении (что часто бывает
удобно, так как вращение это периодически
повторяется и подобно самому себе), то
это явление представляет собой все-таки
прогрессивное следствие двух постоянных
и прогрессивных причин: центральной
силы и приобретенного движения. Так как в
данном случае причины эти отличаются
особой, так называемой «периодической»
прогрессивностью, то и следствие
необходимо должно иметь такой же характер: раз
повторяются в правильном порядке
присоединяющиеся одно к другому количества,
то с такой же правильностью должны
повторяться и их суммы.
Приведенный пример заслуживает
внимания еще в одном отношении. Хотя сами
причины здесь постоянны и не зависят ни
от каких известных нам условий, однако на
самом деле перемены в количествах и
отношениях причин обусловливаются здесь
периодическими переменами в
следствиях. Когда причины в том виде, как они
существуют в данный момент, произвели
известное движение, то это движение, само
становясь причиной, начинает оказывать
обратное действие на причины и
производит в них перемену. Изменяя расстояние

DiaBa XV. Прогрессивные следствия (или нарастание следствий) 397
и направление центрального тела
относительно планеты, а также направление и
количество тангенциальной силы,
движение это изменяет и элементы,
определяющие собой движение в
непосредственно следующее за данным мгновение.
Такое изменение обусловливает некоторую
разницу между последующим движением
и движением предыдущим; а эта разница,
оказывая, в свою очередь, новое
воздействие на причины, вносит в следующий
момент движения новую перемену и т.д.
Надо иметь в виду что первоначальное
сочетание причин могло быть таково, что
этот ряд действий, видоизменяемых
противодействиями, не стал бы повторяться
периодически. Действие Солнца и сила,
первоначально вызвавшая движение,
могли быть в таком отношении друг к дру-
iy, что противодействие следствия стало
бы все более и более изменять причины,
никогда не возвращая их к тому
положению, в каком они находились в какой-либо
прежний момент. В таком случае планета
двигалась бы по параболе или гиперболе —
кривым не замкнутым, не
возвращающимся в себя самих. Но количества двух
указанных сил были первоначально таковы,
что теперь последовательные реакции со
стороны следствия каждый раз, по
прошествии известного времени, снова приводят
причины в их прежнее положение. С этого
момента все изменения периодически
повторяются в том же самом порядке, и это
повторение должно продолжаться до тех
пор, пока существуют и не встречают
себе противодействия имеющие здесь место
причины.
§ 3. Во всех случаях прогрессивных
следствий — обусловливающихся накоплением
как неизменяющихся, так и
изменяющихся элементов — существует некоторое
единообразие последовательности не только
между причиной и следствием, но и между
первыми и последующими фазисами
следствия. Факт, что тело, падающее in vacuo (в
пустом пространстве), проходит в первую
секунду шестнадцать футов, во вторую —
сорок восемь и т.д. в отношении
нечетных чисел, в такой же степени
представляет собой единообразную
последовательность, как и тот факт, что лишенное
опоры тело падает. Последовательность весны
и лета столь же правильна и неизменна,
как и последовательность между
приближением к Солнцу и весной; однако вёсны
мы не считаем причиной лета. Очевидно,
что оба эти явления суть
последовательные действия теплоты, сообщаемой
Солнцем Земле, и что, рассматриваемая просто
в себе самой, весна могла бы
продолжаться вечно, не имея ни малейшего
стремления произвести лето. Как мы уже часто
замечали, термин «причина» прилагается
не к условному, а к безусловному,
неизменному предыдущему. Такое явление,
после которого не получилось бы данного
следствия, если бы не было какого-либо
другого предыдущего, и которое, при
наличии такого предыдущего, было бы не
нужно для возникновения следствия, — не
есть причина, как бы неизменна ни была
в действительности последовательность.
Таким именно путем образуется
большинство тех единообразий
последовательности, которые не представляют собой
случаев причинной связи. Если явление все
более и более увеличивается, либо
периодически увеличивается и уменьшается,
либо постоянно и непрерывно изменяется
по какому-нибудь единообразному
правилу или закону последовательности — то
это не заставляет еще нас предполагать,
что всякие два последовательных члена
такого рода находятся между собой в
отношении причины и следствия. Мы
предполагаем обратное, в надежде открыть, что
весь этот ряд обусловливается либо
непрерывным действием неизменных причин,
либо такими причинами, которые сами
непрерывно изменяются соответственным
образом. Деревцо, величиной в полдюйма,
вырастает до высоты ста футов;
некоторые деревья и обычно достигали бы
такой высоты, если бы этому не мешали
какие-либо противодействующие причины;
тем не менее мы не называем ростка
причиной вполне выросшего дерева. Он
служит, конечно, неизменным предыдущим,
и наше знание того, от каких именно
других предыдущих зависит данная последо-

398
Книга III. Индукция
вательность, весьма несовершенна. Но мы
убеждены в том, что эта
последовательность зависит от чего-нибудь, так как и
однородность между этими предыдущим и
последующим (полное сходство ростка с
деревом во всех отношениях, кроме
величины) и постепенность вырастания, столь
сходная с прогрессивным накоплением
следствия от долговременного действия
какой-либо одной причины, — все это не
оставляет сомнения в том, что росток и
дерево суть два члена некоторого ряда, первый
член которого еще не отыскан.
Заключение это находит себе дальнейшее
подтверждение в том, что мы можем посредством
строгой индукции доказать зависимость
вырастания дерева и даже поддержания
самого его существования от непрерывного
повторения известных процессов питания:
от поднятия в растении сока, от
поглощений и выделений, происходящих в
листьях, и проч. И те же самые опыты
доказали бы нам, вероятно, что вырастание
дерева есть сумма накапливающихся
следствий этих непрерывных процессов,
хотя мы, за отсутствием «в достаточной
степени микроскопического глаза» (sußcient-
ly microscopic eyes) неспособны правильно
и в подробностях наблюдать, в чем
именно указанные следствия заключаются.
Подобное предположение вовсе не
отрицает ни возможности того, что
следствие во время своего развития
подвергается многим другим изменениям —
помимо изменений в количестве, ни того,
что иногда, по-видимому, весьма заметно
изменяется сам характер его. Это может
иметь место либо потому, что неизвестная
причина состоит из нескольких элементов
или агентов, действия которых,
накапливаясь по различным законам, сочетаются
в различных отношениях в разные
периоды существования органического
существа, или же потому, что в известные
моменты развития следствия привходят или
вырабатываются какие-либо новые
причины или факторы, законы которых
смешиваются с законами первоначального агента.

Глава XVI
Эмпирические законы
§ 1. Ученые называют «эмпирическими
законами» те единообразия, на существо-
нание которых указывает наблюдение или
опыт, но которых исследователи не
решаются распространять на случаи, более или
менее значительно отличающиеся от
действительно наблюдавшихся, — не
решаются вследствие того, что не видят основания,
почему должен существовать подобный
закон. Таким образом, в понятие
«эмпирического закона» входит то, что это — не
конечный закон, что, если он вообще
истинен, то его истинность может и должна
получить себе объяснение. Это производный
закон, происхождение которого еще
неизвестно. Дать эмпирическому закону
объяснение, ответить на указанный выше
вопрос: почему! — значит указать те
законы, из которых вытекает данный закон, —
те конечные причины, от которых он
зависит. Если же мы узнаем эти причины,
мы узнаем вместе с тем и пределы нашего
закона, узнаем и то, при каких условиях
должно прекратиться его действие.
Периодичность затмений, как ее
первоначально установили долговременными
наблюдениями астрономы Древнего
Востока, оставалась эмпирическим законом,
пока она не была объяснена из общих
законов небесных движений. Приведу
несколько эмпирических законов, еще не
сведенных пока к тем более простым законам,
из которых они вытекают... Местные
законы морских приливов и отливов в
различных точках земной поверхности; связь
известных состояний погоды с известным
внешним видом неба; кажущиеся
исключения из той почти всеобщей истины, что
тела расширяются при повышении их
температуры; закон, что как животные, так и
растения совершенствуются от скрещивания
пород; закон, что газы обладают сильным
стремлением проникать сквозь животные
перепонки; закон, что вещества,
содержащие очень значительный процент азота
(например, синильная кислота и морфий),
представляют собой сильные яды; закон,
что при сплавлении различных металлов
сплав отличается большей твердостью, чем
его составные части; закон, что число
атомов 1 кислоты, нужное для нейтрализации
одного атома основания, равно числу
атомов кислорода в этом основании; закон,
что растворимость веществ друг в друге
зависит2 (по крайней мере, частью) от
одинаковости их элементов...
Итак, эмпирический закон есть
наблюденное единообразие, сводимое, как можно
думать, к более простым законам, но еще
не сведенное к ним. Установление
эмпирических законов явлений часто
задолго предшествует объяснению этих законов
дедуктивным методом, и проверка
дедукции состоит обыкновенно именно в
сравнении ее результатов с раньше
установленными эмпирическими законами.
§ 2. Из ограниченного числа конечных
законов причинной связи с
необходимостью вытекает значительное количество
производных единообразий — как
последовательности, так и сосуществования.
Некоторые из этих единообразий суть
законы последовательности или
сосуществования между различными следствиями одной
и той же причины: примеры их мы видели
в предшествующей главе. Другие суть
законы последовательности между
следствиями и их отдаленными причинами; они
сводятся на законы, связующие каждое
звено этой цепи с его ближайшей
причиной. В случаях третьего рода, когда
причины действуют совокупно и их следствия
соединяются между собой, законы этих
причин определяют основной закон
следствия, которое в этом случае зависит от

400
Книга III. Индукция
сосуществования этих причин. Наконец,
порядок последовательности или
сосуществования следствий необходимо зависит
от их причин. А именно, если это —
следствия одной и той же причины, то он
зависит от отдельных законов этих причин
и от обстоятельств, определяющих их
сосуществование. Если мы станем исследовать
далее, когда и каким образом будут
сосуществовать эти причины, мы найдем, что
это, в свою очередь, зависит от их
причин. Таким образом, мы можем
прослеживать явления все глубже и глубже, пока
отдельные ряды следствий либо сойдутся
в какой-нибудь одной точке (так что вся
совокупность их окажется, наконец, в
зависимости от какой-либо общей причины),
либо пока они не закончатся в нескольких
точках, чем будет доказано, что данный
порядок или связь явлений есть
результат сочетания нескольких первых причин
или естественных деятелей. Так, например,
те последовательности и сосуществования
между небесными движениями, которые
сформулированы в законах Кеплера,
произошли от сосуществования двух первых
причин: Солнца и сообщенного каждой
планете первоначального толчка, или
метательной силы3. И законы Кеплера
сводятся к законам этих причин и к факту их
сосуществования.
Таким образом, производные законы
зависят не просто от тех конечных
законов, к которым их можно свести, — они
зависят по большей части еще от
некоторого конечного факта: а именно, от формы
сосуществования некоторых из составных
начал Вселенной. Конечные законы
причинной связи могли бы остаться теми же,
каковы они теперь, и тем не менее
производные законы могли бы быть совершенно
другие, — если бы причины
сосуществовали в других количественных пропорциях
или если бы была какая-нибудь разница
в тех из их отношений, которые оказывают
влияние на следствия. Если бы, например,
притяжение Солнца и первоначальная
метательная сила находились в каком-либо
другом количественном отношении друг
к другу, чем в каком они находятся на
самом деле (а мы не знаем никаких
оснований, почему бы этого не могло быть),
то производные законы небесных
движений могли бы быть совершенно иными,
чем теперь. Существующие в настоящее
время отношения между этими двумя
факторами должны производить правильные
эллиптические движения; всякие же
другие отношения между ними произвели бы
или эллипсы иного вида, или же
круговые, параболические либо
гиперболические (но во всяком случае правильные)
движения. Правильность их
обусловливается тем, что следствия каждого из
названных факторов накапливаются но
известному единообразному закону, а два
правильных ряда количеств, при сложении их
соответствующих членов, должны дать также
правильный ряд, каковы бы ни были сами
эти количества.
§ 3. Тот остаток, который получается при
разложении какого-либо производного
закона и представляет собой не закон
причинной связи, а некоторое размещение
причин, сам не может быть сведен ни к
какому закону. Как мы заметили раньше4,
в распределении первичных естественных
деятелей во Вселенной нельзя подметить
никакого единообразия, никакой нормы,
никакого принципа или правила.
Вещества, из которых состоит земля, а также
распространенные во Вселенной силы не
находятся между собой ни в каком
постоянном отношении. Одно вещество
встречается в большем изобилии, чем другие;
одна сила проявляется на большем
пространстве, чем другие, — и мы не можем
открыть в этом отношении никакой
системы в строе Вселенной. Мы не только не
знаем никакого основании, почему
притяжение Солнца и тангенциальная сила
существуют именно в теперешнем своем
отношении друг к другу, но мы не
можем даже проследить никакого совпадения
между этим отношением и теми, в каких
переплетаются одна с другой во Вселенной
прочие элементарные силы. В сочетании
самих причин заметна крайняя
беспорядочность, совмещающаяся с самой строгой
правильностью в их отношениях к
следствиям. В самом деле, когда каждый дея-

Глава XVI. Эмпирические законы
401
iniii проявляет свои действия по какому-
'1м Сю единообразному закону, то даже
самое причудливое сочетание должно давать
начало чему-либо правильному —
подобии тому как в калейдоскопе всякое случай-
нос расположение разноцветных
стеклянных кусочков, вследствие законов
отражении, обусловливает ту или другую
красимую, правильную фигуру.
VI. Все эти соображения объясняют то,
почему научные исследователи
обыкновенно придают эмпирическим законам лишь
ограниченное значение.
Производный закон, всецело
сводимый на действие какой-либо одной
причины, будет столь же общей истиной, как
и .чаконы самой этой причины, т. е.,
значит, будет истинным всегда, кроме тех
случаем», где та или другая
противодействующая причина уничтожит какое-либо одно
hi тех следствий нашей причины, от
которых этот производный закон зависит.
Но когда производный закон является
результатом не различных следствий одной
причины, а следствий нескольких причин,
тогда у нас не может быть уверенности
и том, что он будет истинным при
всяком изменении в способе
сосуществовании этих причин или тех первичных есте-
пиенных деятелей, от которых в конечном
анализе данные причины зависят.
Положение, что каменноугольные пласты лежат
исключительно на известного рода
наслоениях (будучи истинным, поскольку про-
стирается наше наблюдение, для Земли),
пс может быть распространено на Луну
ими на другие планеты (если допустить,
что и там существует каменный уголь): мы
иг можем быть уверены в том, что пер-
|нтачальное строение всякой другой
планеты должно было наслоить пласты в том
гамом порядке, в каком они отлагались
на темном шаре. В этом случае
производный закон зависит не только от законов,
по и от известного размещения; а
размещение нельзя свести ни к какому закону.
Сущность производного закона, еще
не епеденного к его элементам — иначе
шпоря, закона эмпирического — в том
и состоит, что мы не знаем, является ли
он результатом различных следствий
одной причины, или же следствий
различных причин. Мы не можем сказать,
зависит ли он всецело от законов, или же
частью от законов, а частью от размещений.
Если он зависит от того или другого
размещения, то он будет истинным во всех
случаях, где будет налицо это
размещение. Но так как (в том случае, если
закон зависит от размещения) мы
находимся в полном неведении относительно
сущности этого размещения, то мы не можем
с уверенностью распространить наш закон
за пределы того времени и того
пространства, внутри которых истинность его была
засвидетельствована опытом. Так как
внутри этих пределов закон постоянно
оказывался истинным, то мы имеем
доказательство того, что размещения, от которых он
зависит (каковы бы они ни были),
действительно существуют в этих пределах.
Но так как мы еще не знаем того правила
или принципа, которому подчиняются эти
размещения, то мы не можем — из того,
что данное размещение существует
внутри известных пределов пространства или
времени, — заключить, что оно будет
существовать и за этими пределами. Таким
образом, эмпирические законы можно
признавать истинными только в тех пределах
времени и пространства, в которых
истинность их была доказана наблюдением, —
притом, не просто в этих пределах
времени и пространства, а в пределах
времени, пространства и обстоятельств. В
самом деле, так как значение
эмпирического закона в том именно и состоит, что
мы не знаем тех конечных законов
причинной связи, от которых он зависит, то
без действительного опыта мы не можем
предсказать, каким образом или до какой
степени повлияет на него введение того
или другого нового обстоятельства.
§ 5. Но каким образом можем мы узнать,
что то или другое установленное опытом
единообразие есть лишь эмпирический
закон? Раз мы не в состоянии свести его
к каким-либо другим законам, то как
можем мы узнать, что это — не конечный
закон причинной связи?

402
Книга III. Индукция
Я отвечу на это, что ни одно
обобщение не идет далее эмпирического закона,
если оно основывается только на таком
доказательстве, какое может дать метод
сходства. Действительно, мы видели уже, что
при помощи одного этого метода мы
никогда не доходим до причины. Самое
большее, что может дать метод сходства, это —
установить, какая совокупность
обстоятельств обща всем тем случаям, где данное
явление имеет место. А такая совокупность
заключает в себе не только причину
нашего явления, но и все обстоятельства,
связанные с ним какими-либо производными
единообразиями, — будут ли это
совместные следствия тон же самой причины, или
же следствия какой-либо другой причины,
сосуществовавшей с действительной
причиной изучаемого нами явления во всех
случаях, какие нам удалось наблюдать.
Метод сходства не дает нам средств
определить, какие из этих единообразий суть
законы причинной связи, а какие — просто
производные законы, порождаемые этими
законами причинной связи и тем или
другим размещением причин. Ни одно из них
не может поэтому претендовать быть чем-
либо иным, кроме как таким производным
законом, происхождение которого не
выяснено; другими словами, это и будут
эмпирические законы. Так надо смотреть на
все, что дает метод сходства (т. е.,
следовательно, почти на все истины, получаемые
путем простого наблюдения, без участия
эксперимента) — до тех пор, пока его
результаты либо не найдут себе
подтверждения со стороны метода различия, либо не
будут получены дедуктивно, т. е., другими
словами, объяснены a priori.
Такие эмпирические законы могут
иметь большую или меньшую ценность,
в зависимости от того, есть ли основание
предполагать, что они сводимы к одним
только законам, или же к законам и
размещениям вместе. Те последовательности,
какие мы по методу сходства
наблюдаем в процессе образования и дальнейшей
жизни животного или растения, суть не
более, как эмпирические законы. Но хотя
в этих последовательностях предыдущие
могут и не быть причинами последующих,
однако как те, так и другие в общем, без
сомнения, являются последовательными
фазисами некоторого прогрессивного
следствия — фазисами, происходящими от
одной общей причины, а потому
независимыми от размещений. С другой стороны,
единообразия, замечаемые в порядке
наслоений земли, представляют собой
гораздо более слабые эмпирические законы, так
как не только это — не законы причинной
связи, но у нас нет даже основания думать,
чтобы они зависали от какой-либо общей
причины. Все признаки заставляют думать,
что эти единообразия зависят от особого
размещения естественных деятелей,
которое существовало некогда на земном шаре,
но на основании которого нельзя сделать
никакого вывода относительно
размещения, существующего теперь или
существовавшего прежде в какой-либо другой части
Вселенной.
§ 6. Наше определение эмпирического
закона обнимает собой не только те
единообразия, о которых не известно,
представляют ли они собой законы причинной
связи, но также и те, которые
представляют из себя такие законы, — только
относительно которых есть основание думать,
что это — не конечные законы. Здесь
будет уместно поэтому рассмотреть, по
каким признакам можем мы — даже в том
случае, когда наблюденное единообразие
есть закон причинной связи, — сказать, что
это — не конечный, а производный закон.
Первый признак — это наличие
данных, указывающих, что между предыдущим
а и последующим Ь есть некоторое
промежуточное звено: то или другое явление,
о существовании которого мы можем
догадываться, хотя бы несовершенство наших
чувств или инструментов не позволяло нам
установить его точную природу и законы.
Раз существует подобное явление (его
можно обозначить буквой ж), отсюда следует,
что, даже если о и есть причина 6, то лишь
отдаленная причина, и что закон «а есть
причина 6» можно свести, по крайней
мере, к двум законам: «а есть причина х* и «ж
есть причина Ьк Это очень частый случай,
так как естественные процессы соверша-

Глава XVI. Эмпирические законы
403
ются по большей части в частицах столь
мелких размеров, что многие из после-
до нательных стадий этих процессов либо
понес не заметны, либо воспринимаются
несьма неотчетливо.
Возьмем, например, законы химиче-
i кого соединения веществ — хотя бы тот
факт, что в результате соединения
водорода с кислородом получается вода. Видеть
Miii можем лишь то, что, если названные
дна газа смешаны в известной пропорции
к если эта смесь подвергнута действию
теплоты или электричества, то
происходит взрыв, газы исчезают и получается
пода. Не может быть сомнения ни в
существовании такого закона, ни в том, что
:яо — закон причинной связи. Но
между предыдущим (газом в состоянии
механической смеси, подвергнутой действию
теплоты или электричества) и
последующим (образованием воды) должен иметь
место некоторый промежуточный,
невидимый для нас процесс. Действительно, если
мы возьмем какую бы то ни было часть
воды и произведем ее анализ, то мы найдем,
что она всегда содержит водород и
кислород, притом всегда в одной и той же
пропорции: а именно, две трети (по
объему) водорода и одну треть кислорода. Это
истинно относительно каждой капли,
истинно и относительно самого малейшего
количества воды, какое могут нам
обнаружить наши инструменты. А так как и
мельчайшая доступная восприятию частица
воды содержит оба эти вещества, то в каждой
такой доле пространства
соприкасающиеся молекулы водорода и кислорода
должны быть еще меньше этой частицы: они
должны быть между собой в более
близком соприкосновении, чем когда
названные газы были в состоянии механической
смеси, так как (не говоря уже о других
основаниях) вода занимает гораздо
меньше пространства, чем произведшие ее га-
:1ы. Но мы не можем видеть этого
соприкосновения мельчайших частиц, а потому
не можем и наблюдать, какими
обстоятельствами оно сопровождается или по каким
законам оно производит свои следствия.
Образование воды, т. е. ощутимых явлений,
характеризующих это сложное тело, может
быть очень отдаленным следствием таких
законов. Здесь может быть бесчисленное
количество промежуточных звеньев; а в
существовании по крайней мере нескольких
таких звеньев мы даже прямо уверены. Так
как вполне доказано, что всякому
молекулярному превращению в ощутимых
свойствах вещества предшествуют те или
другие молекулярные явления, то мы не
можем сомневаться в том, что законы
химического действия, как они известны в
настоящее время, суть не конечные, а
производные законы. В этом не может быть
сомнения, как бы мало ни знали мы о
природе законов молекулярного действия,
дающих начало химическим законам, и
хотя бы нам суждено было навсегда остаться
в неведении относительно этого.
Подобным же образом, все процессы
растительной жизни, происходящие как в
собственно растительном, так и в
животном теле, суть процессы молекулярные.
Питание есть присоединение одних частиц
к другим; иногда оно ведет только к замене
отделившихся и извергнутых частиц,
иногда же вызывает увеличение объема или
веса, совершающееся с такой
постепенностью, что оно становится заметным лишь
после значительного промежутка времени.
Различные органы выделяют из крови при
помощи особых сосудов жидкости,
составные части которых должны были
находиться в крови, но которые совершенно
отличаются от нее как по физическим
свойствам, так и по химическому составу. Таким
образом, здесь мы имеем массу
неизвестных нам звеньев, и не может быть
сомнения в том, что законы явлений
растительной или органической жизни суть законы
производные, зависящие от свойств
молекул и тех элементов тканей, которые
являются сравнительно простыми
сочетаниями молекул.
Итак, первым признаком,
позволяющим заключить, что данный закон
причинной связи, хотя он еще и не разложен,
есть, тем не менее, закон производный,
является для нас всякое указание на то,
что между предыдущим и последующим
есть некоторое промежуточное звено или
звенья. Второй такой признак имеем мы,

404
Книга III. Индукция
когда предыдущее есть чрезвычайно
сложное явление, а потому есть вероятность,
что его следствия — отчасти, по крайней
мере — представляют из себя соединение
следствий его различных составных
элементов: нам известно уже, что случаи,
когда следствие всей совокупности причин
не слагается из следствий ее составных
частей, имеют исключительный характер,
тогда как сложение причин есть гораздо
более обыкновенное явление.
Мы поясним это двумя примерами, из
которых в одном предыдущем будет сумма
многих однородных, а в другом —
многих разнородных частей. Вес тела
слагается из весов его мельчайших частиц, —
истина, которой астрономы дают самое
общее выражение, говоря, что тяготение
тел друг к другу, при равных
расстояниях, пропорционально количеству
заключающейся в этих телах материи.
Поэтому все возможные истинные предложения
относительно тяготения суть законы
производные: конечный закон, к которому все
они сводятся, состоит в том, что каждая
частица материи притягивает всякую
другую ее частицу. В качестве второго
примера мы можем взять какую-либо из
последовательностей, наблюдавшихся в области
метеорологии; так, за уменьшением
давления атмосферы (на которое указывает
падение барометра) следует дождь. Здесь
предыдущее есть сложное явление,
слагающееся из разнородных элементов, так как
столб атмосферы над всяким данным
местом состоит из двух частей: из столба
воздуха и смешанного с ним столба водяного
пара. Поэтому та перемена в этом
сложном столбе, на которую указывает
падение барометра и за которой следует дождь,
должна быть переменой либо в
воздушном, либо в водяном столбе, либо в них
обоих вместе. На основании этого, даже
при отсутствии всяких других указаний,
мы можем сделать разумное
предположение, что, так как в предыдущем
неизменно присутствуют оба указанные элемента,
то интересующая нас последовательность
есть, вероятно, не конечный закон, а
результат законов этих двух деятелей. Такое
предположение будет опровергнуто лишь
в том случае, если мы настолько хорошо
ознакомимся с законами обоих этих
агентов, что будем в состоянии
положительно сказать, что эти законы сами по себе
не могут производить наблюдаемого нами
результата.
Известно лишь немного таких
последовательностей, который обусловливались
бы весьма сложными предыдущими и тем
не менее не объяснялись бы из более
простых законов или относительно которых
не было бы сделано весьма вероятного
предположения, что они также могут быть
объяснены таким путем (т. е. посредством
установления наличия некоторых еще не
выясненных промежуточных звеньев
причинной связи). Поэтому есть большая
вероятность, что все последовательности со
сложными предыдущими допускают такое
разложение и что конечные законы во всех
подобных случаях сравнительно просты.
Если бы даже не было других, уже
упомянутых оснований думать, что законы
органической природы сводимы к более простым
законам, то почти достаточным
основанием для такого заключения было бы одно
то обстоятельство, что в большинстве
последовательностей, имеющих место в этой
области, и предыдущие отличаются столь
значительной сложностью.
§ 7. Выше мы уже отметили два класса
эмпирических законов: во-первых, те,
которые известны за законы причинной
связи, но относительно которых
предполагается, что они сводимы к более простым
законам; а во-вторых, такие, о которых
совершенно не известно, суть ли они законы
причинной связи. Эти два разряда
эмпирических законов сходны в том, что оба
они подлежат объяснению путем
дедукции, а также в том, что они оба пригодны
для проверки подобной дедукции, так как
представляют собой опыт, с которым
должно сравнивать результаты дедукции. Они
сходны далее в том, что, пока они не
объяснены и не связаны с производящими
их конечными законами, они не
достигают той высшей степени достоверности,
какая доступна для законов. Раньше было
показано, что производные законы при-

DiaBa XVI. Эмпирические законы
405
чинной связи, представляющие собой
соединение более простых законов, не
только, по самой природе своей, менее общи,
по даже менее достоверны, чем
составляющие их более простые законы, так что
их нельзя признавать всеобщими
истинами в такой же степени, как эти простые
законы. Однако ненадежность этого класса
маконов ничтожна в сравнении с той,
какая присуща единообразиям,
относительно которых совершенно неизвестно,
чтобы они были законами причинной связи.
11ока такие единообразия не подвергнуты
разложению, мы не в состоянии сказать,
от скольких размещений и скольких
законов зависит их истинность: мы никогда
не можем поэтому сколько-нибудь
уверенно распространять их на такие случаи, где
опыт не показал нам наличия
необходимого для них размещения причин, каково бы
оно ни было. Только этому классу законов
принадлежит во всем объеме то свойство,
которое философы признают
обыкновенно характерным для эмпирических
законов: а именно, свойство ненадежности вне
тех пределов времени, пространства и
обстоятельств, в которых имел место опыт.
Это именно и суть «эмпирические законы»
в строгом смысле, и, употребляя впредь
это название, я буду обыкновенно (кроме
мест, где контекст ясно укажет на
противное) обозначать им только те
единообразия (как последовательности, так и
сосуществования), относительно которых не
известно, чтобы они были законами
причинной связи.

Глава XVII
Случайность и ее исключение
§ 1. Итак, эмпирическими законами мы
считаем только те из наблюдаемых
единообразий, относительно которых вопрос
о том, представляют ли они собой законы
причинной связи, должен остаться
открытым до тех пор, пока они не получат себе
дедуктивного объяснения или пока не
окажется возможным приложить к тому
вопросу, которого касается закон, метод
различия. В предыдущей главе было показано,
что, пока то или другое единообразие мы
не исключили (одним из указанных сейчас
способов) из числа эмпирических законов,
пока мы не ввели его в класс законов
причинной связи или доказанных результатов
таких законов, — до тех пор его нельзя
сколько-нибудь уверенно считать
истинным вне тех местных и других пределов,
в которых истинность его была доказана
действительным наблюдением. Нам
остается рассмотреть, каким образом можем
мы получить уверенность в истинности
такого единообразия даже и в этих
пределах, — остается исследовать, как далеко
должен простираться опыт для того, чтобы
обобщение, обоснованное исключительно
по методу сходства, могло считаться
установленным, даже только в качестве
эмпирического закона. В одной из прежних
глав, излагая методы прямой индукции, мы
поставили этот вопрос, но отложили его
рассмотрение1; теперь настало время
заняться его разрешением.
Мы нашли в методе сходства тот
недостаток, что он не доказывает причинной
связи, а потому может служить только для
установления эмпирических законов. Но
мы заметили также, что и помимо этого
недостатка он отличается еще одним
характеристическим несовершенством,
имеющим тенденцию делать недостоверными
даже и те заключения, для доказательства
которых он сам по себе пригоден.
Несовершенство это вытекает из факта
множественности причин. Хотя два или
более случаев присутствия явления а
могут не иметь другого общего предыдущего,
кроме А, это не доказывает, однако, что
существовует какая-либо связь между о и
А: а может иметь много причин, и в
различных случаях его могло произвести не
то, в чем данные случаи сходны, а какие-
либо из тех элементов, которыми они
различаются. Тем не менее, как мы заметили,
по мере увеличения числа случаев,
указывающих на А как на предыдущее, эта
характеристическая недостоверность метода
сходства уменьшается, и существование
того или другого закона, связующего А и а,
становится более достоверным. Теперь
надо определить, насколько обширным
должен быть опыт для того, чтобы такую
достоверность можно было считать
практически достигнутой и чтобы связь между А
и а мы были вправе признать за
эмпирический закон.
Вопрос этот можно в более
привычных терминах выразить так: после какого
количества и какого именно рода случаев
получаем мы право заключить, что
наблюденное между двумя явлениями совпадение
не случайно?
Для понимания логики индукции
чрезвычайно важно составить себе ясное
представление о том, что обозначается
термином «случайность» и как происходят на
самом деле те явления, которые в обыденной
речи приписываются этому отвлеченному
понятию.
§ 2. Под «случайностью» обыкновенно
понимают прямую противоположность
закону; все, чего (как полагают) нельзя
приписать никакому закону, относится на
долю случайности. Достоверно, однако, что
все происходящее есть результат того или

Глава XVII. Случайность и ее исключение
407
другого закона — следствие не тех, так дру-
П1Х причин, и может быть предсказано, раз
мы знаем, что данные причины имеются
налицо, и раз мы знаем их законы. Если
м открываю колоду карт на известной
карте, то это есть следствие положения этой
карты в колоде. Положение же ее в колоде
было следствием либо того, каким образом
карты были перетасованы, либо того, в
каком порядке они выходили при последней
игре, а это, в свою очередь, — следствия
других, более ранних причин. Рассуждая
отвлеченно, если бы мы обладали точным
знанием этих причин, мы могли бы
предсказать все следствия на каждой из
указанных стадий.
«Случайное» событие можно
охарактеризовать как такое совпадение, которое
не дает нам права заключить о каком-
либо единообразии; это — явление,
имеющее место при известных
обстоятельствах, но не дающее нам основания
заключить, что оно вновь произойдет при
наличии тех же обстоятельств. Однако,
вглядываясь ближе, мы найдем, что в этом
определении имеется в виду лишь
неполное перечисление обстоятельств. Каков бы
ни был факт, но раз он однажды случился,
мы можем быть уверены, что он
случится и опять, если повторятся все те же
самые обстоятельства. Нет даже нужды,
чтобы они повторились все сполна: данное
явление неизменно следует за некоторой
определенной частью этих обстоятельств.
С большинством же их у него нет
никакой постоянной связи: и вот соединение
его с обстоятельствами этого последнего
рода и есть то, что называют
«следствием случайности», соединением только
«случайным». В каждом отдельном случае эти
♦случайные» соединения фактов
представляют следствия известных причин и
следовательно законов; но это — следствия
различных причин, притом причин, не
связанных одна с другой никаким законом.
Неправильно поэтому говорить, что то
или другое явление происходит случайно.
Мы имеем право сказать лишь так: два или
более явления соединены случайно; они
сосуществуют или следуют друг за другом,
только благодаря случайности. Это будет
значить, что отношение между ними вовсе
не зависит от причинной связи: они не
связаны друг с другом как причина и
следствие, и в то же время не составляют
следствий ни одной и той же причины, ни
причин, связанных между собой каким-либо
законом сосуществования, ни даже того же
самого размещения первых причин.
Если бы случайное совпадение
никогда более не наступало, то мы имели бы
признак, по которому легко было бы
отличить такое совпадение от совпадений,
происходящих в силу того или другого
закона. Пока совпадение было замечено только
один раз и если у нас нет никаких более
общих законов, из которых его можно
было бы вывести, — мы не были бы в
состоянии отличить такое совпадение от
случайного; но стоило бы ему повториться, и мы
узнали бы, что соединенные таким
образом явления должны быть так или иначе
связаны чрез посредство своих причин.
Однако такого признака не
существует. Совпадение может постоянно
повторяться и, несмотря на то, все-таки быть
лишь случайным. Мало того, наши
познания относительно строя природы не
позволяют нам сомневаться в том, что всякое
случайное совпадение будет от времени
до времени повторяться, пока будут
существовать или повторяться те явления,
между которыми оно наблюдалось. Поэтому
неоднократное или даже частое
повторение одного и того же совпадения не
доказывает еще, чтобы это совпадение
было результатом какого-либо закона, чтобы
оно не было случайным или, как
обыкновенно говорят, «следствием случайности».
Тем не менее, когда мы не можем
ни вывести то или другое совпадение из
известных нам законов, ни доказать
опытным путем, что оно само есть случай
причинной связи, то его частая повторяемость
служит для нас единственным
доказательством того, что оно есть результат
некоторого закона. Здесь имеется в виду, однако,
не абсолютная частота его повторения.
Вопрос не в том, происходит ли данное
совпадение часто или редко (в обыкновенном
смысле этих терминов), а в том,
происходит ли оно чаще, чем это можно объяснить

408
Книга III. Индукция
случайностью, — чаще, чем этого было бы
разумно ожидать относительно
случайного совпадения. Нам предстоит поэтому
решить, какая степень частоты совпадения
может найти себе объяснение в
случайности. На этот же вопрос не может быть
общего ответа: мы можем установить только
принцип, которым должен здесь
определяться ответ; сам же ответ будет различен
для каждого отдельного случая.
Положим, одно из явлений (А)
существует постоянно, а другое явление (В)
встречается лишь иногда. Отсюда следует,
что всякий случай явления В будет
случаем совпадения его с А, причем, однако,
совпадение это останется случайным: оно
не будет указывать ни на какую связь
между этими явлениями. Неподвижные звезды
существовали постоянно, с самого начала
человеческого опыта, и все явления, когда-
либо подвергшиеся человеческому
наблюдению, сосуществовали с ними. Тем не
менее такое совпадение, будучи столь же
неизменным, как и совпадение между любым
из этих явлений и его собственной
причиной, не доказывает, чтобы звезды
были причиной этих явлений или были так
или иначе связаны с ними. Следовательно,
даже самое постоянное совпадение, какое
только может существовать (притом, с
точки зрения простого числа повторений,
далеко превосходящее большинство
совпадений, доказывающих законы), здесь не
доказывает никакого закона... Почему? —
Потому, что неподвижные звезды, существуя
постоянно, должны сосуществовать со
всяким другим явлением — все равно, будет ли
оно соединено с ними причинной связью
или нет. Как бы ни было велико здесь
единообразие, оно не может, в случае наличия
причинной связи, быть больше того, какое
будет и в случае ее отсутствия.
Предположим, с другой стороны, что
мы исследуем вопрос о том, существует ли
какая-либо связь между дождем и тем или
другим определенным ветром. Дождь, как
нам известно, может идти при всяком
ветре. Поэтому, если искомая связь и
существует, то она не может быть настоящим
законом; и тем не менее дождь все-таки
может быть причинно связан с каким-либо
отдельным ветром. А именно, хотя дождь
и ветер не могут быть следствиями одной
и той же причины (иначе они
сосуществовали бы постоянно), тем не менее у них
могут быть некоторые общие причины:
тогда, поскольку тот и другой производятся
этими общими причинами, они
окажутся сосуществующими в силу законов этих
причин. Как же можем мы удостовериться
в существовании этих причин? Очевидно,
посредством наблюдения того, не чаще ли
бывает дождь при каком-либо одном
ветре, чем при всяком другом. Этого,
однако, недостаточно: может случиться, что
какой-нибудь один ветер дует вообще чаще
прочих; тогда его более частое совпадение
с дождливой погодой может иметь место
и в том случае, если у него не будет
никакой связи с причинами дождя (лишь бы
он не был связан с причинами,
противодействующими дождю). В Англии
западные ветры дуют в году в течение почти
вдвое большего количества времени, чем
восточные. Если поэтому дождь идет при
западном ветре только вдвое чаще, чем
при восточном, то мы не имеем
никакого основания заключить, чтобы в основе
этого совпадения лежал какой-либо закон
природы. Если при западном ветре дождь
идет более чем в два раза чаще, то мы
можем быть уверены в том, что здесь играет
роль какой-нибудь закон: либо в природе
существует некоторая причина,
стремящаяся в нашем климате одновременно
производить как дождь, так и западный ветер,
либо сам западный ветер имеет
известное стремление приносить дождь. Но если
при западном ветре дождь идет менее чем
в два раза чаще, то мы можем сделать
прямо противоположный вывод: одно из этих
явлений — не только не причина и не
связано с причинами другого, но даже должно
быть связано или с
противодействующими ему причинами, или с отсутствием
какой-либо производящей его причины.
Хотя в таком случае дождь все-таки может
при западном ветре идти гораздо большее
число раз (в году), чем при восточном,
однако это не только не докажет какой-
либо связи между рассматриваемыми
явлениями, но даже послужит доказательством

Глава XVII. Случайность и ее исключение
409
связи между дождем и восточным ветром,
с которым дождь менее близко связан, если
судить только по количеству совпадений.
Итак, мы имеем здесь два примера: в
одном самая частая повторяемость
совпадения, какая только возможна, при
отсутствии хотя бы одного противоположного
случая, не доказывает наличия какого-либо
закона; в другом гораздо менее частая
повторяемость, даже при еще более частом
несовпадении, доказывает наличия
некоторого закона. В обоих случаях принцип
остается тот же самый: как там, так и здесь
мы рассматриваем, насколько часто
встречаются сами по себе совпадающие явления
(каждое в отдельности) и насколько часто
должно повторяться поэтому и само
совпадение их (если предположить, что
между этими явлениями нет никакой связи,
но нет и несовместимости, т. е., что ни
одно из них не связано с причинами,
стремящимися предотвращать другое). Если мы
находим, что совпадение повторяется
чаще, чем можно объяснить этим способом,
то мы заключаем, что одно из явлений
может при известных обстоятельствах
вызывать другое или что существует некоторая
причина, способная вызывать оба эти
явления; в последнем же случае мы должны
заключить, что одно из них (или причина
одного из них) противодействует
возникновению другого. Таким образом, из
наблюдаемого числа совпадений мы должны
отнять то количество совпадений, какое
может быть следствием случайности, т. е.
простой повторяемости явлений —
каждого в отдельности. Если при этом
получится остаток, то этот остаточный факт
будет доказывать существование некоторого
закона.
Степень повторяемости явлений
можно установить лишь в определенных
пределах пространства и времени. Она
зависит от количества и распределения
первичных естественных деятелей; а
относительно этого количества и распределения
мы ничего не можем знать вне границ
человеческого наблюдения: здесь нельзя
проследить никакого закона, никакой
правильности, которая давала бы нам
возможность вывести неизвестное из известного.
Но для нашей теперешней цели в этом
нет никакого неудобства, так как наш
вопрос ограничивается здесь теми же
самыми пределами, как и данные, служащие для
его разрешения. Совпадения встречались в
известные времена в известных местах, и
мы можем вычислить, насколько часто
случайность должна была производить такие
совпадения для этих мест и времен. Если
поэтому наблюдение показывает нам, что
А существует в одном случае из каждых
двух, а В — в одном из каждых трех, то —
при отсутствии как связи, так и
совместимости между этими явлениями или между
какими-либо из их причин — А и В
будут попадаться вместе, т. е. будут
сосуществовать, в одном случае из каждых шести.
Действительно, А будет существовать в трех
случаях из шести, и В (существующее в
одном случае из каждых трех, независимо от
присутствия или отсутствия А) будет
существовать в одном случае из этих трех
случаев присутствия А. Таким образом, из
всего числа случаев в двух будет
существовать А без В, в одном В — без А, в в двух не
будет ни А, ни В, наконец, в одном случае
из этих шести будут присутствовать, как
А, так и В. Если, поэтому, в
действительности окажется, что А и В сосуществуют
чаще, чем в одном случае из шести, и
следовательно, что А сосуществует без В реже,
чем в двух случаях из трех, а В без А реже,
чем один раз из трех, — то должна
сосуществовать какая-либо причина, стремящаяся
связывать А с В.
Обобщая полученный результат, мы
можем сказать, что, если А встречается в
случаях присутствия В чаще, чем в случаях
его отсутствия, то В также должно
встречаться чаще в случаях присутствия А, чем в
случаях его отсутствия, и значит, А и В так
или иначе соединены причинной связью.
И если бы мы могли добраться до причин
этих двух явлений, то мы рано или поздно
нашли бы какую-либо причину или
причины, общие им обоим. Если бы при этом мы
были в состоянии определить, что это за
причины, то мы могли бы построить
обобщение, которое было бы истинным без
ограничений в пространстве и времени.
А пока мы не в состоянии этого сделать,

410
Книга III. Индукция
факт связи между двумя нашими
явлениями остается эмпирическим законом.
§ 3. Мы рассмотрели, каким образом
можно определить, представляет ли то или
другое соединение явлений результат
случайности или же результат некоторого
закона. Для полноты теории случайности нам
необходимо теперь рассмотреть те
следствия, которые являются отчасти
результатом случайности, отчасти же —
результатом закона или, иными словами, в которых
следствия случайных соединений причин
обыкновенно смешаны в один результат
со следствиями какой-нибудь постоянной
причины.
Это — случай сложения причин, и
особенность его заключается в том, что,
вместо правильного смешения следствий двух
или более причин, мы имеем здесь
одну постоянную причину, которая
производит следствие, подвергающееся
последовательному видоизменению под влиянием
ряда переменных причин. Так,
постепенное приближение солнца к вертикальному
(относительно данного места) положению
в течение лета стремится постоянно
повышать здесь температуру. Но с этим
следствием постоянной причины
смешиваются следствия многих переменных причин:
ветров, облаков, испарения, электричества
и т. п., так что температура всякого
данного дня зависит частью от этих
преходящих причин и только отчасти от
указанной выше постоянной причины. Когда
следствие постоянной причины всегда
сопровождается и затемняется следствиями
переменных причин, тогда нельзя бывает
установить закон этой постоянной
причины обыкновенным образом, т. е. выделяя
ее из числа всех других причин и
наблюдая вне связи с этими последними.
Отсюда возникает необходимость в некотором
добавочном правиле экспериментального
исследования.
Когда действие какой-либо причины
А сталкивается не постоянно с одной и той
же, а с различными в разное время
причинами, и когда эти последние причины
имеют место настолько часто или
настолько неопределенны, что мы не можем
произвести опыта с исключением их всех
(хотя и можем видоизменять их), — тогда нам
приходится устанавливать, какое следствие
дадут все эти переменные причины,
взятые вместе. Доя этого мы делаем
возможно большее количество опытов, оставляя
А без изменения. Естественно, что
результаты этих опытов будут различны, так как
неопределенные, изменяющиеся причины
в каждом опыте различны. Может
оказаться, что результаты не имеют
прогрессивного характера, что они колеблются около
известной точки, так что в одном опыте
результат будет несколько больше, а в
другом — несколько меньше, в одном он
пойдет несколько дальше в таком-то
направлении, а в другом — в направлении
противоположном; арифметическая средняя при
этом не будет изменяться, и
многочисленные опыты (производимые при
возможно большем разнообразии в
обстоятельствах) будут приводить в среднем к
одному и тому же результату, — раз их будет
произведено достаточно большое
количество. В таком случае этот средний
результат, или арифметическая средняя, должна
будет составлять в каждом опыте ту его
часть, которая обязана своим
происхождением причине А; это и есть то следствие,
которое получилось бы, если бы А
могло действовать отдельно от других
причин. Остальная же, переменная часть его
есть следствие случайности, т. е. тех
причин, сосуществование которых с А имело
лишь случайный характер. Правильность
индукции будет здесь доказана, если
никакое дальнейшее увеличение числа опытов,
из которых извлечен наш средний
результат, не будет уже вносить в него
существенных изменений.
Такого рода «исключение» — не той
или другой определенной причины, а
множества преходящих, неуловимых причин —
можно назвать «исключением
случайности». Мы имеем дело с таким
исключением всякий раз, когда повторяем тот или
другой опыт — с целью освободиться,
путем сопоставления различных результатов,
от неправильных выводов, неизбежных в
каждом отдельном опыте. Когда нет ни
одной такой постоянной причины, кото-

Глава XVII. Случайность и ее исключение
411
рая стремилась бы вызывать уклонения
м каком-либо одном направлении, тогда
опыт дает нам право предположить, что
при известном числе экспериментов
неправильности в одном направлении
должны будут уравновеситься
неправильностями в направлении противоположном.
Поэтому мы делаем опыты до тех пор, пока
при дальнейшем повторении всякая
перемена в арифметической средней всех
результатов не будет входить в пределы
неправильности, допустимой той степенью
точности, какой требует поставленная
нами цель2.
§ 4. До сих пор мы предполагали, что
следствие постоянной причины А играет
настолько значительную и заметную роль
и общем результате, что в ее
существовании нельзя сомневаться. Таким образом,
единственной целью процесса
исключения служило установление того, насколько
велико может быть следствие этой
причины, каков ее точный закон.
Встречаются, однако, и такие случаи, где следствие
постоянной причины настолько
незначительно, в сравнении со следствиями
некоторых из тех переменных причин, с
которыми оно случайно связано, что само по
себе оно ускользает от внимания, и само
существование какого-либо следствия,
обусловленного постоянной причиной,
впервые открывает нам тот процесс, который
обыкновенно служит лишь для
определения величины таких следствий. Этот
случай индукции можно описать следующим
образом. Положим, нам известно, что то
или другое следствие определяется
главным образом переменными причинами,
но неизвестно, не определяется ли оно
ими и всецело. Если оно ими всецело
обусловливается, то — при достаточном числе
случаев — следствия этих причин должны
будут исключить друг друга. Положим, в
нашем случае этот нет, а напротив — после
большого количества опытов, когда
дальнейшее увеличение их числа уже не
изменяет среднего результата, — оказывается,
что этот средний результат есть не нуль,
а какое-либо количество, около которого
(хотя оно и незначительно в сравнении со
следствием во всем его целом) следствие
постоянно колеблется и которое служит
средним пунктом для этого колебания. Мы
можем тогда заключить, что здесь мы
имеем следствие какой-либо постоянной
причины, которую можно надеяться отыскать
при помощи одного из рассмотренных уже
методов. Процесс этот можно назвать
открытием остаточного явления путем
исключения следствий случайности.
Таким именно образом можно открыть,
например, поддельность игральных костей.
Разумеется, кости эти никогда не
бывают подделаны столь неискусно, чтобы при
бросании их всегда выходили одни и те же
числа очков, — тогда обман обнаружился
бы немедленно. Поддельность (постоянная
причина) смешивается с причинами
переменными, определяющими, какое именно
число очков выпадет в каждом отдельном
случае. Если кости не подделаны и
выпадающее число очков зависит
исключительно от переменных причин, то эти
последние, при достаточном количестве случаев,
должны уравновесить друг друга и при
бросании не будет выпадать
преимущественно одно какое-либо число очков.
Если поэтому — после столь большого числа
опытов, что никакое дальнейшее
умножение их не оказывает уже существенного
влияния на средний результат, — мы
находим преобладание какого-нибудь
одного числа очков, то мы можем с
уверенностью заключить о существовании
некоторой постоянной причины, действующей
в пользу этого числа: т. е., другими
словами, о поддельности костей, и притом даже
о точных размерах этой поддельности.
Подобным же образом, так называемое
«суточное» колебание барометра, очень
незначительное в сравнении с теми его
колебаниями, какие вызываются переменами
в состоянии атмосферы, было открыто
посредством сравнения средней высоты
барометра в различные часы дня. Когда
такое сравнение было произведено,
оказалась небольшая разница, которая в
среднем была постоянна, как бы ни
изменялись абсолютные величины показаний
барометра, и которая поэтому должна была
быть следствием какой-либо постоянной

412
Книга III. Индукция
причины. Впоследствии было
установлено дедуктивным путем, что причиной этой
служит разрежение воздуха,
обусловливаемое происходящим в течение дня
повышением температуры.
§ 5. После этих общих замечаний о
природе случайности мы можем теперь
рассмотреть, каким образом получается
уверенность в том, что совпадение двух явлений,
наблюдавшееся известное количество раз,
не случайно, а обусловливается некоторой
причинной связью и поэтому должно
считаться одним из единообразий природы:
а именно (пока это соединение не
объяснено a priori) эмпирическим законом.
Предположим самый простой случай:
явление В никогда не наблюдалось иначе,
как в соединении с А. Даже тут вероятность
существования связи между А и В будет
измеряться не всем числом случаев, в
которых они оказались вместе, а лишь
излишком этого числа над тем числом
совпадений между ними, какое обязано своим
происхождением абсолютной
повторяемости А. Если, например, А существует всегда,
а потому сосуществует со всяким без
исключения явлением, то никакое число
случаев его сосуществования с В не может
доказать связи между ними, как мы это и
видели на примере неподвижных звезд. Если
А встречается настолько часто, что
присутствие его можно предположить в половине
всех случаев, а потому и в половине
случаев присутствия В, то лишь излишек над
этой половиной мог бы быть признан
доказательством сосуществования
какой-либо связи между А и В.
К вопросу о том, сколько именно
совпадений можно, при выводе средней
величины из значительного количества
опытов, относить к одной случайности, —
присоединяется еще другой вопрос: а
именно, насколько значительного уклонения от
среднего можно ожидать от действия
одной случайности, когда число взятых
случаев меньше, чем это требуется для
получения надлежащего среднего вывода? — Нам
следует рассмотреть не только то, каким
оказывается в конце концов общий
результат случайностей, но также и то, каковы
крайние пределы тех уклонений от этого
общего результата, которых можно бывает
ожидать в результате какого-либо
меньшего количества опытов.
Рассмотрение последнего вопроса, а
также дальнейшее исследование первого
принадлежат уже той части математики, которая
называется учением о случайностях, или —
более громко — «теорией вероятностей».

Глава XVIII
Исчисление случайностей
§ 1. «Вероятность, — говорит Лаплас *, —
епязана частью с нашим неведением,
частью — с нашим знанием. Мы знаем, что
из числа трех или более фактов или
событий должно случиться одно, и притом
только одно; но у нас нет никаких
данных, которые заставляли бы нас думать,
что преимущественно перед другими
случится именно то, а не другое из них. Ввиду
такой неопределенности мы и не можем
с уверенностью высказаться относительно
того, какое именно из этих событий
будет иметь место на самом деле. Можно
только с уверенностью сказать, что
каждое произвольно взятое из этих событий
не наступит, так как мы имеем несколько
одинаковых возможностей против его
наступления и только одну в пользу его.
Теория случайностей состоит в том, что
нес факты одного и того же рода сводятся к
известному числу случаев, одинаково
возможных (т. е. таких, относительно
существования которых мы должны
высказаться одинаково неопределенно), а затем
определяется число случаев, благоприятных для
того события, вероятность которого хотят
определить. Отношение этого последнего
числа к числу всех возможных случаев
служит мерой вероятности, которая
выражается, таким образом, дробью, имеющей
своим числителем число случаев,
благоприятных для данного события, а
знаменателем — число всех возможных случаев».
Следовательно, по Лапласу, для
вычисления случайностей необходимы две вещи:
ио-первых, мы должны знать, что из
нескольких событий какое-либо одно
должно случиться непременно, — притом не
более, чем одно; а во-вторых, мы не
должны знать, не должны иметь никакого осно-
нлния ожидать, что одно из этих событий
случится преимущественно перед другим.
Но этому поводу замечали, что двух
названных условий недостаточно и что
Лаплас в общем теоретическом изложении
упустил из виду необходимую часть того
основания, на котором зиждется учение о
случайности. Говорили, что, для того
чтобы иметь право назвать два события
одинаково вероятными, для нас недостаточно
знания, что то или другое из них
должно случиться, и отсутствия оснований для
предположения относительно того,
которое именно из них случится. Опыт должен
показать еще, что оба эти события
встречаются одинаково часто. Почему,
подбрасывая вверх монету в полпенса, мы считаем
одинаково вероятным и то, что она упадет
вверх «орлом», и то, что она ляжет
«решкой»? Потому, что, как нам известно, при
сколько-нибудь значительном числе
бросаний как «орел», так и «решка» выпадают
почти одинаково часто, и чем большее
количество раз мы бросаем монету, тем это
равенство становится совершеннее. Узнать
это мы можем либо при помощи
специального эксперимента, либо на основании
наших ежедневных наблюдений над
событиями, имеющими такой же в общем
характер, либо, наконец, дедуктивным путем
— посредством умозаключения из законов
механики, имеющих место в случае
симметрического тела, на которое действуют
силы, неопределенно видоизменяющиеся
в количестве и направлении. Одним
словом, мы можем знать это либо из изучения
самого этого явления, либо на основании
нашего общего знания о природе. Но тем
или иным путем мы должны знать это
прежде, чем получим право называть эти два
события одинаково вероятными; и если бы
мы не знали этого, то, ставя за одну из
сторон сумму, одинаковую со ставкой
противника, мы в такой же степени поступали
бы наугад, как и в том случае, если бы
наша ставка была больше его ставки.

414
Книга III. Индукция
Такого воззрения держался и я в
первом издании этого сочинения. Но
впоследствии я убедился, что теория случайностей,
как ее понимает Лаплас и вообще
математики, не заключает в себе того основного
заблуждения, какое я ей приписывал.
Мы должны помнить, что вероятность
того или другого события не есть качество
самого этого события, а лишь название
для той степени основательности, с какой
мы или кто-нибудь другой можем его
ожидать. Вероятность данного события, как
она представляется одному лицу, отлична
от вероятности того же самого события
для другого лица или даже для того же
самого лица, раз оно получит новые данные
относительно этого события. Вероятность
для меня того, что тот или другой человек,
относительно которого я не знаю ничего,
кроме его имени, умрет в течение
настоящего года, совершенно меняется, если мне
затем скажут, что этот человек находится
в последнем периоде чахотки. Однако это
новое сведение не влечет за собой никакой
перемены ни в самом событии, ни в тех
причинах, от которых оно зависит. Само
по себе всякое происшествие достоверно, а
не вероятно: если бы мы знали все, то нам
было бы положительно известно, случится
оно или не случится. Вероятность же его
для нас обозначает ту степень
основательности, с какой наши наличные сведения
дают нам право ожидать, что данное
событие будет иметь место в действительности.
Принимая это во внимание, надо, как
мне кажется, допустить, что даже и в том
случае, когда у нас нет совершенно
никаких сведений, которыми мы могли бы
руководиться в наших ожиданиях, кроме
знания того, что все случающееся
должно представлять собой одну из известного
числа возможностей, — даже и тогда мы
можем все-таки составить разумное
суждение о том, что одно какое-либо
предположение более вероятно для нас, чем другое.
Если притом с имеющим случиться
происшествием у нас связан какой-либо интерес,
то мы всего лучше позаботимся об этом
интересе, если будем поступать согласно
с тем суждением, какое мы таким образом
можем себе составить.
§ 2. Положим, нам надо вынуть один шар
из ящика, относительно которого мы
знаем только то, что в нем содержатся
исключительно черные и белые шары. Нам
известно, что шар, который мы вынем, будет
либо черным, либо белым; но мы не имеем
никакого основания ожидать скорее
черного шара, чем белого, или скорее белого,
чем черного. И если нам приходится
выбирать между этими цветами, чтобы
поставить какую-либо сумму на один из них, то,
с точки зрения благоразумия, совершенно
безразлично, на каком цвете мы
остановимся; мы должны здесь действовать
совершенно так, как если бы нам заранее было
известно, что в ящике находится равное
количество черных и белых шаров. Но
хотя в этом случае мы можем поступить и так,
и иначе, однако наше поведение может
вовсе не основываться на предположении,
что в ящике действительно находится
равное количество шаров того и другого
цвета. Напротив, мы могли бы даже иметь
достоверные сведения, что в ящике 99 шаров
одного цвета и только один шар другого.
И все-таки, если нам не скажут, какого
цвета один шар и какого — девяносто девять,
то и белый, и черный шары будут для нас
одинаково вероятными; у нас не будет
никакого основания ставить скорее на один
цвет, чем на другой: выбор между ними
будет безразличен, другими словами,
будет иметь одинаково случайный характер.
Но предположим, что в ящике
находятся шары не двух, а трех цветов: белого,
черного и красного, и что нам
совершенно неизвестно числовое отношение между
этими группами. У нас не может быть тогда
никакого основания ожидать шара одного
цвета предпочтительно перед обоими
другими, и если бы нам пришлось держать
пари, то для нас было бы одинаково
безразлично, на какой цвет поставить — на
красный, белый или черный. Но было ли бы для
нас безразлично держать пари за какой-
нибудь один цвет — например, белый —
или против него? Конечно, нет. Из того
уже факта, что черный и красный цвета,
каждый в отдельности, столь же вероятны
для нас, как и белый, следует, что два эти
цвета вместе должны быть вдвое вероятнее

Глава XVIII. Исчисление случайностей
415
белого. В этом случае мы ожидали бы
скорее небелого шара, чем белого, и притом
настолько, что поставили бы на не-белого
дна против одного. Правда, мы могли бы
у:шать, что в ящике больше белых шаров,
чем черных и красных вместе; в таком
случае мы увидели бы, что наше пари
немы годно для нас. Но, с другой стороны, мы
могли бы узнать и то, что в ящике больше
красных шаров, чем черных и белых, или
больше черных шаров, чем белых и
красных, — и тогда более близкое
ознакомление с числом шаров показало бы нам, что
наше пари выгоднее, чем мы думали. При
существующем же состоянии нашего
знания разумная вероятность против белого
шара равна двум шансам против одного,
и такая вероятность может быть положена
и основу нашего поведения. Ни один здра-
номыслящий человек не поставил бы
равного со своим противников заклада в
пользу белого цвета против черного и
красного; но выставить такой заклад против
одного черного или одного красного не
было бы неблагоразумно.
Таким образом, обычная теория
исчисления случайностей оказывается
состоятельной. Даже в том случае, когда нам
неизвестно ничего, кроме числа взаимно
друг друга исключающих возможностей, и
когда мы находимся в полном неведении
относительно их сравнительной
повторяемости, — даже и тогда мы можем иметь
основания (и притом численно
определимые), которые заставят нас руководиться
скорее одним предположением, чем
другим. В этом и заключается смысл
вероятности.
§ 3. Принцип, на котором основывается
и таком случае наш выбор, достаточно ясен,
»то — тот очевидный принцип, что,
когда все случаи какого-либо рода
распределены между несколькими видами, то не-
нозможно, чтобы каждый из этих видов
содержал большинство всех случаев рода;
напротив, должно существовать
большинство против каждого отдельного вида,
кроме (самое большее) одного. И если какой-
либо один вид обнимает больше случаев,
чем сколько получится, если разделить все
случаи на общее число видов, то на долю
всех других видов вместе должно прийтись
меньше, чем сколько пришлось бы при
равномерном распределении случаев. Если
допустить эту аксиому и принять, что у нас
нет никакого основания сказать, что один
какой-нибудь вид имеет больше, чем
другие, шансов выйти за пределы среднего
количества, то отсюда следует, что мы не
можем разумно предположить этого ни об
одном виде. Между тем подобное
предположение мы сделаем, раз поставим на какой-
либо вид такую ставку, которую ставка
противника будет превышать в меньшее
число раз, чем сколько есть остальных видов.
Следовательно, даже в том крайнем случае
исчисления вероятностей, где
совершенно не играет роли знакомство с
условиями данного факта, логическим основанием
исчисления служит все-таки наше знание
(какое мы имеем в данный момент) тех
законов, от которых зависит повторяемость
различных случаев. Только в данном случае
знание это ограничивается положениями,
которые, будучи всеобщими и имея
значение аксиом, не требуют изучения данного
вопроса или каких-либо соображений,
вытекающих из его специфической, особой
природы.
Но кроме таких случаев (каковы
основанные на случайности игры), самая цель
которых требует неведения, а не знания,
я не могу представить себе ни одного
случая, в котором мы могли бы
удовлетвориться подобной (т. е. основанной на
абсолютном минимуме знания того, что будет
иметь место) оценкой случайностей. Ясно,
что в случае с цветными шарами
самого слабого основания для предположения
того, что белых шаров в действительности
больше, чем шаров каждого из двух других
цветов, было бы достаточно для того,
чтобы подорвать все вычисления, какие мы
делали раньше, при полном безразличии
шансов цветов. Этот новый элемент
сделал бы нас более осведомленными,
благодаря чему вероятности стали бы для нас
другими, сравнительно с теми, какими они
были раньше; и при оценке этих новых
вероятностей нам надлежало бы
руководствоваться совершенно другим рядом дан-

416
Книга III. Индукция
ных, основанных уже не на простом
подсчете возможных предположений, а на
специальном знании фактов. Мы всегда
должны были бы стараться получить такие
данные, и их можно было бы добыть при
всех исследованиях, раз только эти
исследования не касаются вопросов,
лежащих вне области как наших
познавательных способностей, так и наших
практических целей. Если иногда эти данные
бывают не особенно ценны, все-таки лучше
иметь хотя их, чем не иметь вовсе никаких
сведений2.
Очевидно затем, что даже в том
случае, когда вероятности обусловливаются
наблюдением и опытом, самое небольшое
усиление данных (путем лучших
наблюдений или более полного исследования
специальных обстоятельств разбираемого
случая) имеет больше значения, чем самое
детальное исчисление вероятностей,
основанных на данных в их прежнем, менее
совершенном состоянии. Пренебрежение
этим очевидным соображением дало
начало тем неудачным приложениям
исчисления вероятностей, которые сделали это
исчисление настоящим позором
математики. Достаточно упомянуть о приложении
его к установлению достоверности
свидетелей и правильности вердиктов,
выносимых присяжными. Что касается
достоверности свидетелей, то здравый смысл
говорит, что для всех людей (или даже для
известного класса их) нельзя отыскать какой-
либо общей средней их правдивости и
других качеств, необходимых для истинности
их показаний. Но даже если бы это и
было возможно, то применение этой средней
для такой цели, как оценка свидетельских
показаний, указывает на неправильное
понимание значения средних величин: такие
величины могут, правда, предохранять
заинтересованных лиц против
неправильного взгляда на общий результат
значительного количества случаев, но они имеют
чрезвычайно малую ценность в качестве
оснований для ожидания в каждом
отдельном случае, — если только мы не имеем
дела с таким вопросом, где значительное
большинство отдельных случаев не
особенно расходится со средней
арифметической величиной. Для определения
достоверности того или другого свидетеля люди,
обладающие здравым смыслом, не станут
применять столь грубый прием (хотя бы
он даже и допускал проверку), как
установление того отношения между числом
истинных и ложных показаний, какое, как
можно предположить, имело место в
течение жизни данного свидетеля: они будут
опираться в своих заключениях на то,
насколько его показания согласны между
собой, каково его поведение при
перекрестном допросе и в каком отношении стоит
дело к его собственным интересам, каковы
его пристрастия и его умственные
способности.
Подобным же образом, относительно
присяжных, а также других трибуналов
некоторые математики (исходя из того
положения, что приговор каждого судьи или
присяжного имеет, хотя бы и немногим,
но все-таки больше шансов быть
справедливым, чем несправедливым) заключили,
что существующая для известного числа
лиц возможность сойтись на
неправильном вердикте уменьшается по мере
увеличения самого числа лиц, так что,
стоит только сделать число судей
достаточно большим, — и правильность приговора
может стать почти несомненной. Я не
буду уже ничего говорить о том, что здесь
не обращается внимания на то влияние,
какое будет иметь на нравственное
состояние судей увеличение их числа: на
возможное при этом уничтожение личной
ответственности каждого из них и ослабление
тех умственных усилий, которые каждый
из них прилагает к делу. Я укажу только
на ошибку — умозаключать от
охватывающей широкое поле средней нормы к таким
случаям, которые необходимо должны
значительно отличаться от всякой средней.
Может быть и справедливо, что во
всяком процессе мнение каждого из судей
чаще правильно, чем ошибочно; но при
этом забывают, что во всех случаях, кроме
простейших, т. е. во всех таких, где
действительно имеет большое значение
вопрос о качестве трибунала, имеется налицо
вероятность обратного положения. Сверх
того, если причина ошибки — будет ли

Глава XVIII. Исчисление случайностей
417
она корениться в сложности случая или в
каком-нибудь обычном предрассудке
либо психологическом недостатке — оказала
снос действие на одного судью, то в
высшей степени вероятно, что она таким же
образом повлияет и на других судей (или,
по крайней мере, на большинство их), так
что, по мере увеличения их числа,
будет становиться вероятнее не правильное,
а ошибочное решение.
Такие ошибки часто и совершают те,
кто, познакомившись с формулами,
даваемыми алгеброй для оценки случайностей
при предположениях сложного характера,
предпочитают вычислять с помощью этих
формул вероятности, как они
существуют для лица, наполовину осведомленного
с делом, нежели искать лучших сведений.
Прежде чем применять учение о
случайностях для какой-либо научной цели,
надо установить основание для оценки
случайностей, т. е. собрать возможно больше
положительных сведений, под которыми
мы разумеем здесь указания относительно
того, насколько часто повторяются в
действительности одни события
сравнительно с другими. Таким образом, для целей
настоящего сочинения можно
предположить, что заключения относительно
вероятности того или другого факта
основываются на нашем знании пропорции
между теми случаями, где факты этого рода
встречаются, и теми, где они не
встречаются. Знание же это мы либо получаем
путем специального опыта, либо выводим
из того, что мы знаем о наличии в
данном случае причин, стремящихся
производить рассматриваемый факт, и из
сопоставления их с причинами, стремящимися
предотвратить его.
Такое исчисление случайностей
основано на индукции, и для того чтобы это
исчисление было правильным, лежащая в
основе его индукция должна быть также
правильной. Процесс этот будет все-таки
индукцией, хотя здесь будет
доказываться не то, что событие встречается во всех
случаях того или другого рода, но лишь
то, что на данное число таких случаев
оно встречается приблизительно столько-
то раз. Дробь, которой пользуются
математики для обозначения вероятности того
или другого события, есть отношение
между этими двумя числами: между числом
случаев, где данное событие имеет место,
и общим количеством всех случаев — как
тех, где это событие встречается, так и тех,
где оно не встречается. При игре в
орлянку вопрос идет о том, какая сторона
монеты выпадет, и вероятность выпадения
оборотной стороны равна половине, так
как, если мы бросаем монету достаточно
часто, то оборотная ее сторона выпадает
приблизительно один раз на каждые два
бросания. При бросании игральной кости
вероятность выпадения одного очка равна
одной шестой; мы заключаем это не
просто потому, что всего возможных
выпадений шесть и из них на долю одного очка
приходится одно, и не только потому еще,
что у нас нет никаких оснований ожидать,
чтобы выпала скорее одна сторона кости,
чем другая (хотя я и признал такое
основание достаточным за неимением
лучшего), — а потому, что мы действительно
знаем, путем умозаключения или путем опыта,
что на сотню или миллион бросаний
одно очко выпадает приблизительно в одной
шестой из всего этого числа случаев, т. е.
приблизительно один раз из шести.
§4. Я сказал «путем умозаключения или
путем опыта», разумея под «опытом»
специальный опыт. Но при оценке
вероятностей не безразлично, на котором из этих
двух источников основывается наша
уверенность. Вероятность событий,
вычисленная лишь на основании того, насколько
часто они повторялись в прежнем опыте,
дает менее надежную основу для
руководства на практике, чем вероятность их,
выведенная на основании столь же точного
знания того, насколько часто встречаются
их причины.
Обобщение, согласно которому то или
другое происшествие встречается в десяти
из каждых ста случаев данного рода, есть
столь же реальная индукция, как и
обобщение, которое удостоверяло бы, что это
происшествие встречается во всех случаях.
Но когда мы доходим до заключения,
просто подсчитывая случаи, имевшие место в

418
Книга III. Индукция
действительном опыте, и сравнивая число
случаев присутствия А с числом случаев его
отсутствия, то мы имеем здесь лишь
доказательство по методу сходства, и
заключение наше есть не более, как эмпирический
закон. Мы можем сделать шаг дальше, если
мы в состоянии добраться до причин, от
которых зависит появление и непоявление
А, и оценить, насколько часто
встречаются причины, благоприятные появлению А,
и причины, ему неблагоприятные. Это
будут уже данные высшего порядка, и в них
найдет себе поправку или подтверждение
закон, полученный при помощи
простого числового сравнения утвердительных и
отрицательных случаев: во всяком случае,
мы будем иметь тогда более правильное
мерило вероятности, чем то, какое дало
нам простое числовое сравнение. Верно
было замечено, что в такого рода
примерах, какими обыкновенно поясняют
учение о случайностях: а именно, в примере
ящика с шарами, оценка вероятностей
подкрепляется фактами причинной связи —
более сильными, чем специальный опыт.
«На каком основании, если в ящике
содержится девять черных шаров и один белый,
ожидаем мы черного шара в девять раз
увереннее, чем белого (или, иначе говоря,
ожидаем, что будем вынимать черный шар
в девять раз чаще: степень повторяемости
и служит именно мерой напряженности
ожидания)? Очевидно, мы основываемся
здесь на том, что пространственные
условия данного случая в девять раз
благоприятнее для черного шара: на девять мест, где
рука может встретить черный шар,
приходится лишь одно такое, в котором она
может найти белый. Совершенно на том
же основании, например, мы не надеемся
отыскать в толпе своего приятеля: условия,
от которых зависит наша встреча,
слишком многочисленны и трудно
осуществимы. Это основание, разумеется, имело бы
другое значение, если бы белые шары
отличались меньшим объемом, чем черные-,
тогда и вероятность не осталась бы той
же самой: большой шар имел бы гораздо
больше шансов попасться под руку»3.
В самом деле, очевидно, что, раз
причинная связь признана за всеобщий закон,
то только этот закон может служить
разумным основанием для нашего ожидания.
Для того, кто признает, что всякое событие
зависит от причин, то обстоятельство, что
известная вещь однажды случилась,
является основанием ожидать ее повторения
только потому, что это доказывает
действительное или возможное
существование причины, способной произвести эту
вещь4. Частое повторение того или
другого события, не связанное ни с какой
догадкой относительно его причины, может дать
начало только индукции per enwnerationem
simplicem («посредством простого
перечисления»), и полученные таким путем
ненадежные выводы теряют всякое значение,
как только появляется на сцену принцип
причинной связи.
Однако, несмотря на то что, с
отвлеченной точки зрения, оценка
вероятности, основанная на причинах, имеет
большую ценность, все-таки почти всегда, когда
случайность допускает оценку, достаточно
точную для того, чтобы ее числовое
выражение могло иметь какое-либо
практическое значение, числовые данные
получаются не из знания причин, а из опыта
над самими событиями, о которых идет
вопрос. Вероятность продолжительности
жизни в различные возрасты или в
различных климатах; шансы на выздоровление
от той или другой болезни, на рождение
ребенка мужского или женского пола;
вероятность уничтожения домов или
другого имущества огнем, гибели корабля в том
или другом путешествии — все это
выводится на основании скорбных листов,
госпитальных отчетов, записей о
рождениях, о кораблекрушениях и проч., т. е.
на основании наблюденной
повторяемости не причин, а следствий. Это
объясняется тем обстоятельством, что во всех
названных классах фактов причины либо
вовсе недоступны для прямого наблюдения,
либо не могут быть наблюдаемы с
необходимой точностью, так что у нас нет других
средств судить об их повторяемости,
кроме эмпирического закона, который мы
выводим на основании повторяемости
следствий. Тем не менее вывод все-таки зависит
здесь лишь от причинной связи. Мы умо-

Глава XVIII. Исчисление случайностей
419
заключаем от одного следствия к другому,
подобному, проходя через причину. Если
лаиедующий какой-либо страховой
конторой заключает на основании своих таблиц,
что из ста живущих теперь лиц известного
нозраста семидесяти лет достигнут в
среднем пятеро, то его заключение будет пра-
пильно не просто потому, что таков был
процент доживавших до
семидесятилетнего возраста в прежние времена, но потому,
что этот факт указывает на существование
(для данного места и времени)
соответствующего отношения между причинами,
продолжающими жизнь до семидесяти лет,
и причинами, стремящимися положить ей
(юлее ранний конец5.
§ 5. На основании изложенных выше
принципов легко доказать ту теорему
теории вероятностей, на которой
основывается приложение этой теории к
исследованиям, устанавливающим действительность
того или другого события или отдельного
факта. Обыкновенно факты
доказываются некоторыми из их следствий, так что
исследование сводится здесь к
установлению того, какой причине всего вероятнее
надо приписать то или другое данное
следствие. При таких изысканиях
применяется шестой принцип Лапласа (в его Essai
l'hilisophique sur les Probabilités), который
он назвал «основным принципом того
отдела анализа случайностей, который
касается восхождения от событий к их
причинам»6.
Положим, нам дано для объяснения
какое-нибудь такое следствие, которое
может быть произведено несколькими
причинами, причем относительно наличия в
данном случае которой-либо одной из этих
причин нам ничего неизвестно.
Вероятность того, что следствие произведено
любой в отдельности из этих причин, равна
предшествующей вероятности (antecedent
probability) этой причины1', умноженной
на вероятность того, что причина эта
и тех случаях, когда она существует,
проводила данное следствие.
Пусть M будет следствие, а А и В —
дне причины, каждая из которых могла
произвести его. Для определения
степени вероятности того, что оно
произведено той, а не другой из этих причин, нам
надо установить, существование которой
из них наиболее вероятно в данном
случае, а затем то, которой из них, раз она
здесь действительно существовала, с
наибольшей вероятностью можно приписать
следствие М: искомая вероятность будет
произведением этих двух вероятностей.
Случай I. Пусть обе причины будут
одинаковы во втором отношении, т. е. пусть
А и В предполагаются одинаково
вероятными (или одинаково достоверными) в
качестве причин М. Но пусть само
существование А вдвое вероятнее, чем
существование В; положим, например, что А
встречается вдвое чаще В. Тогда будет вдвое
вероятнее, что в данном случае существовало
A, что именно оно было той причиной,
которая произвела М.
Действительно, если А встречается в
природе вдвое чаще В, то на каждые 300
случаев, где существовало либо А, либо
B, А должно было существовать 200 раз,
а В — 100. Но либо А, либо В должно
существовать всякий раз, когда происходит М;
следовательно, из 300 случаев наличия M
200 раз производящей его причиной было
А, а В — только 100 раз, т. е. в
отношении 2 к 1. Таким образом, если причины
одинаковы по своей способности
производить следствие, то вероятность того, что
в настоящем случае оно произведено той,
а не другой из них, выражается
отношением их предшествующих вероятностей.
Случай II. Сделаем обратное
предположение: положим, что причины
встречаются одинаково часто, что их
существование одинаково вероятно, но вероятность
того, что каждая из них произведет М,
не одинакова; например, А из трех
случаев своего присутствия производит
следствие М, положим, дважды, между тем как
В из трех случаев, когда оно имеется
налицо, производит его лишь раз. Так как обе
причины встречаются одинаково часто, то
на каждые шесть случаев, где существует
либо та, либо другая из них, А существует
три раза и В также три. А из своих трех
случаев производит M два раза; В в своих трех
случаях производит M один раз. Таким об-

420
Книга III. Индукция
разом, на все шесть случаев M
производится лишь три раза, а из этих трех оно
дважды производится посредством А и только
один раз — посредством В. Следовательно,
когда предшествующие вероятности
причин равны, шансы в пользу того, что
данное следствие произведено той, а не
другой из них, выражаются отношением тех
вероятностей, с какой каждая из них, в
случае своего существования, должна
произвести данное следствие.
Случай III. Третий случай, в
котором причины различны в обоих
отношениях, решается на основании
предыдущих. Действительно, когда какое-нибудь
количество находится в такой
зависимости от двух других, что при постоянстве
одного из них оно бывает
пропорционально другому, то оно необходимо должно
быть в общем пропорционально
произведению этих двух количеств, так как
произведение есть единственная их функция,
подчиняющаяся такому закону изменения.
Таким образом, вероятность того, что M
произведено той, а не другой причиной,
равна предшествующей вероятности этой
причины, умноженной на вероятность
того, что данная причина, когда она
существует, производит M. А это и требовалось
доказать.
Мы можем доказать третий случай еще
и тем способом, каким мы доказывали
первый и второй. Пусть А встречается вдвое
чаще В, и пусть в то же время
вероятность того, что — в случае своего
существования — причины эти произведут М,
не одинакова для них: пусть А
производить М, положим, два раза, а В три раза
из каждых четырех. Предшествующая
вероятность А относится к предшествующей
вероятности В, как 2 к 1; вероятности
того, что А и В произведут М, относится как
2 к 3; произведение этих отношений дает
отношение 4 к 3. Это и будет отношением
вероятностей А и В в качестве
производящей причины в данном случае.
Действительно, так как А встречается вдвое чаще
В, то из двенадцати случаев наличия той
или другой из этих причин А существует
в 8, а В — в 4 случаях. Но из своих
восьми случаев А, по предположению,
производит M лишь в 4, тогда как В из
своих четырех случаев производит M в 3.
Таким образом, из двенадцати случаев M
производится всего-навсего лишь в семи;
а из этих семи в четырех случаях оно
производится посредством А, в трех —
посредством В. Отсюда вероятности того, что
оно произведено А и что оно произведено
В, относятся, как 4 к 3, что и
выражается дробями 4/7 и 3/7. Это и надо было
доказать.
§ 6. Нам остается теперь рассмотреть
приложимость учения о случайностях к тому
специальному вопросу, которым мы
занимались в предшествующей главе: а именно,
к вопросу о том, как различать совпадения,
имеющие случайный характер, от
совпадений, являющихся результатом того или
другого закона, т. е. от таких, где факты,
сопровождающие друг друга или
следующие друг за другом, так или иначе связаны
между собой посредством причинной
зависимости.
Учение о случайности указывает нам
средства, с помощью которых мы, зная
среднее число совпадений, каких можно
ожидать между явлениями, связанными
лишь случайно, можем определить,
насколько часто будет встречаться то или другое
обусловленное случайностью уклонение от
этого среднего числа. Если вероятность
какого-либо случайного совпадения, взятого
отдельно, равна 1/т, то вероятность
того, что это совпадение повторится п раз
подряд, равна 1/тп. Так, например, при
одном бросании игральной кости
вероятность выпадения одного очка равна 1/6;
если же мы возьмем вероятность
выпадения одного очка два раза подряд, то она
будет равна уже единице, деленной на
квадрат шести, т. е. 1/36. В самом деле, одно
очко выпадет при первом бросании один
раз из шести, т. е., значит, шесть раз из
тридцати шести; а из этих шести раз
выпадения одного очка (из числа 36
бросаний первого круга) при вторичном
бросании кости одно очко выпадет опять
только один раз, что и составит всего-навсего
один раз на тридцать шесть. Случайность
выпадения одного и того же числа очков

Глава XVIII. Исчисление случайностей
421
три раза подряд равна, на основании
подобного же рассуждения, 1/63, т.е. 1/216,
другими словами, при значительном
числе бросаний такое выпадение случится в
среднем лишь однажды на двести
шестнадцать бросаний.
Таким образом, у нас есть правило,
но которому мы можем установить
вероятность случайного характера любого
данного ряда совпадений, раз только мы в
состоянии правильно измерить вероятность
каждого отдельного совпадения. Если бы
мы были в состоянии одинаково точно
выразить вероятность того, что этот же ряд
совпадений возникает в силу причинной
связи, то нам оставалось бы только
сравнить найденные числа. Но это исполнимо
лишь в редких случаях. Посмотрим, в
какой степени можно приблизиться на
практике к необходимой здесь точности.
Вопрос этот относится к числу тех,
которые решаются при помощи только что
доказанного шестого положения Лапласа.
Данный факт, т. е. ряд совпадений, может
обусловливаться либо каким-нибудь
случайным соединением причин, либо тем
или другим законом природы. Поэтому
вероятность для каждой причины того, что
данный факт произведен именно ею,
равна предшествующей вероятности этой
причины, умноженной на вероятность того,
что, существуя, она производит данное
следствие. Но если соответствующее
сочетание случайностей будет налицо, а
также если соответствующий закон
природы действителен, то рассматриваемый ряд
совпадений должен получиться
непременно. Следовательно, вероятности того, что
совпадения эти произведены той или
другой из указанных причин, равны
предшествующим вероятностям этих причин.
Одна из этих вероятностей: предшествующая
вероятность того сочетания простых
случайностей, которое может произвести
данный результат, — доступна
количественному определению. Предшествующая же
вероятность другого предположения может
допускать более или менее точную оценку,
в зависимости от характера вопроса.
В некоторых случаях совпадение
(предполагая, что оно вообще есть результат
причинной связи) должно быть результатом
какой-либо определенной причины; так,
например, повторное выпадение одного
очка, если оно не случайно, должно
объясняться подделкой кости. В подобных
случаях мы, может быть, будем в состоянии
построить ту или другую догадку
относительно предшествующей вероятности
такого обстоятельства — догадку,
основанную на характере участников игры или
на каком-либо другом подобном признаке,
хотя оценка этой вероятности с какой бы
то ни было числовой точностью
невозможна. Но так как противоположная
вероятность — вероятность случайного
происхождения нашего совпадения —
быстро уменьшается с каждым новым опытом,
то скоро наступает момент, когда шансы
в пользу поддельности кости, как бы они
ни были малы сами по себе, должны стать
больше, чем шансы в пользу случайного
совпадения. На этом именно основании,
если в нашей власти повторять опыт,
можно бывает вообще без большого колебания
прийти на практике к тому или другому
решению.
В других случаях совпадение имеет
такой характер, что его нельзя объяснить
никакой уже известной причиной, и связь
между двумя явлениями, если она
обусловливается причинной зависимостью,
должны быть результатом какого-либо
неизвестного до сих пор закона природы.
Этого случая мы уже коснулись в предыдущей
главе. Ясно, что, хотя бы вероятность
случайного совпадения и была в этом случае
определена, но противоположное
предположение о существовании какого-либо
неоткрытого еще закона природы не
допускает даже приблизительной оценки. Для
получения нужных в этом случае данных
необходимо было бы знать, какая часть
всех встречающихся в природе отдельных
последовательностей или сосуществований
является результатом законов, а какая
представляет собой лишь случайные
совпадения. Так как очевидно, что мы не можем
построить никакой правдоподобной
догадки относительно этого, а тем менее
численно определить эти части, то мы не
можем и надеяться на точную оценку срав-

422
Книга III. Индукция
нительной величины названных
вероятностей. Но мы уверены в том, что
открытие какого-либо нового закона природы,
какого-либо-неизвестного ранее
постоянства связи между явлениями — факт
довольно обыкновенный. Если поэтому
число случаев, где наблюдается известное
совпадение, сильно превышает то, какое в
среднем должно получиться от простого
стечения случайностей, — превышает
настолько, что происхождение подобного
количества совпадений от случайности было
бы фактом крайне необыкновенным, то
мы имеем основание заключить, что
данное совпадение есть следствие причинной
связи и может быть признано за
эмпирический закон (подлежащий
исправлению со стороны дальнейшего опыта). Идти
дальше этого в смысле точности мы не
можем; да в большинстве случаев, для
разрешения практических сомнений, большей
точности и не требуется8.

Глава XIX
Распространение производных законов
на смежные случаи
§ 1. Нам часто приходилось указывать на
меньшую общность производных законов,
сравнительно с теми конечными законами,
из которых они происходят. Эта меньшая
общность, затрагивающая не только объем
положений, но и степень их достоверности
внутри этого объема, всего более замет-
па на тех единообразиях сосуществования
и последовательности, которые имеют
место между следствиями, зависящими в
конце концов от различных первых причин.
Такие единообразия должны иметь место
лишь там, где существует то же самое
размещение этих первых причин. Если же это
размещение изменяется, то — хотя бы
законы остались теми же самыми — в
результате может получиться, и обыкновенно
получается, совершенно иной ряд
производных единообразий.
Даже тогда, когда производное
единообразие наблюдается между различными
следствиями одной и той же причины,
даже и в таком случае оно будет непременно
менее общим, нежели закон самой
причины. Если а и Ь сопровождают друг друга
или следуют друг за другом, как следствия
причины А, то отсюда вовсе еще нельзя
заключить, чтобы А было единственной
причиной, способной их производить, или
(если окажется другая причина а,
например В) чтобы эта причина должна была
производить также и Ь. Таким образом,
соединение а и 6 может не иметь
всеобщего характера; оно может встречаться
лишь в тех случаях, где а имеет своей
причиной А. Когда же а обусловливается не А,
а какой-либо другой причиной, тогда а и
Ь могут не встречаться вместе. За днем,
например, в нашем опыте всегда следует
ночь; но день не есть причина ночи: оба
эти явления суть последовательные
следствия одной и той же причины —
периодического нахождения зрителя внутри и вне
земной тени, обусловливаемого
вращением Земли и способностью Солнца светить.
Но если бы день зависел не от этих
условий, а от какой-либо другой причины или
ряда причин, то за ним не последовала бы
(или, по крайней мере, могла бы не
последовать) ночь. Так, пожалуй, и бывает, —
например, на поверхности самого Солнца.
Наконец, даже в том случае, если
производное единообразие само есть закон
причинной связи (происшедший от
сочетания нескольких причин), и тогда оно
все-таки не вполне независимо от
размещений. Так, если появится какая-либо
причина, способная всецело или отчасти
предотвратить следствие той или другой из
соединенных причин, то следствие не
будет уже более согласоваться с
производным законом. Поэтому, в то время как
каждый конечный или коренной закон может
быть отменен лишь одним рядом
противодействующих причин, производный закон
может быть парализуем несколькими
такими рядами. Возможность же появления
таких противодействующих причин,
которые не коренятся ни в одном из условий,
входящих в состав самого закона, зависит
от первоначальных размещений.
Правда, как мы уже заметили
раньше, законы причинной связи — как
конечные, так и производные — в большинстве
случаев выполняются даже и при
наличии противодействия: причина
производит свое следствие, хотя бы это следствие
и уничтожалось чем-либо иным.
Следовательно, то обстоятельство, что следствие
может быть предотвращаемо, вовсе не
составляет возражения против всеобщности
законов причинной связи. Но это обсто-

424
Книга III. Индукция
ятельство совершенно подрывает
всеобщность тех последовательностей или
сосуществований между следствиями, из
которых состоит большая часть производных
законов, вытекающих из законов
причинной связи. Закон того или другого
сочетания причин может давать начало
известному взаимному отношению между
следствиями; так, например, сочетание
одного солнца с вращением какого-либо
непрозрачного тела вокруг своей оси
вызывает на всей поверхности этого
непрозрачного тела смену дня и ночи. И если
мы предположим, что одна из
соединенных причин встречает себе
противодействие (напр., что вращение
прекращается или что солнце потухает или что
появляется еще другое солнце), то это
нисколько не будет противоречить
истинности нашего частного закона причинной
связи: остается все-таки истинным, что
одно солнце, если оно будет освещать
какое-либо непрозрачное вращающееся
тело, будет попеременно производить на нем
день и ночь; но раз у нас не будет
подобного сочетания солнца и непрозрачного
тела, то и производное единообразие -
последовательность между днем и ночью
на данной планете — уже не будет
истинным. Таким образом, те производные
единообразия, которые не составляют
законов причинной связи, всегда более или
менее обусловливаются размещениями
(кроме тех редких случаев, когда они зависят
от одной причины, а не от сочетания
причин). Поэтому таким единообразиям
присущ характеристический недостаток
эмпирических законов: они допустимы лишь
там, где опыт показал наличие
размещений, нужных для проявления данного
закона, т. е. в тех условиях времени и места,
в каких они установлены действительным
наблюдением.
§ 2. Принцип этот, если его выразить в
общих терминах, кажется ясным и
бесспорным; между тем, многие из
обыденных рассуждений, истинность которых не
вызывает спора, несогласны с ним — по
крайней мере, по-видимому. На каких
основаниях, можно спросить, ожидаем мы, что
солнце взойдет завтра? Завтрашний день
лежит вне пределов времени,
охватываемых нашими наблюдениями. Наблюдения
эти простираются на несколько прошлых
тысячелетий, но они не касаются будущего.
Между тем мы с уверенностью заключаем,
что солнце взойдет завтра, и никто не
сомневается в нашем праве делать подобное
заключение. Посмотрим, на что же
опирается эта уверенность.
В рассматриваемом примере мы
знаем те причины, от которых зависит
производное единообразие. Причины эти:
Солнце, которое излучает свет, и вращающаяся
вокруг своей оси Земля, освещаемая
Солнцем, но не пропускающая сквозь себя его
света. Так как тот факт, что это -
действительные причины, а не просто следствия
какой-либо общей причины,
доказывается совершенной индукцией, то уничтожить
производный закон могли бы только такие
обстоятельства, которые уничтожили бы
или парализовали бы одну из этих причин.
Пока эти причины существуют и не
встречают себе противодействия,
рассматриваемое следствие будет также продолжаться.
Если они будут существовать и не встретят
себе противодействия завтра, то и солнце
также взойдет завтра.
Так как эти причины, т. е. светящее
Солнце и вращающаяся Земля, будут
существовать до тех пор, пока что-либо не
положит им конца, то все зависит от того,
насколько вероятно их уничтожение или
парализование. Мы уже из простого
наблюдения (не говоря об умозаключении
относительно их прежнего существования
в течение тысяч веков) знаем, что
явления эти продолжаются, скажем, пять
тысяч лет. За это время не оказалось ни
одной причины, которая была бы в
состоянии сколько-нибудь заметно уменьшить
их или оказать сколько-нибудь заметное
противодействие их следствию. Таким
образом, вероятность того, что солнце
может не взойти завтра, равна вероятности
того, что некоторая причина, не дававшая
о себе ни малейшего признака в течение
пяти тысяч лет, будет существовать завтра
с такой степенью напряженности, что она
либо вовсе уничтожит Солнце или Землю,

Глава XIX. Распространение производных законов
425
солнечный свет или земное вращение,
либо произведет какой-либо огромный
перепорот в следствиях этих причин.
Но если подобная причина будет
существовать завтра или вообще в будущем,
то какая-либо (ближайшая или
отдаленная) причина этой причины должна
существовать уже и теперь и должна была
существовать в продолжение всех этих
пяти тысяч лет. Если, следовательно, солнце
не взойдет завтра, то это произойдешь
потому, что существовала некоторая
причина, следствия которой, не достигнув
сколько-нибудь заметной величины в течение
пяти тысяч лет, в один день станут
достаточными для уничтоженья нашего
единообразия. Так как эта причина в течение
столь долгого промежутка времени
оставалась неизвестной находившимся на Земле
наблюдателям, то она должна быть (если
только это — единичный фактор) либо
таким явлением, следствия которого
развиваются постепенно и очень медленно,
либо таким, который существовал в
пространствах, лежащих вне области нашего
наблюдения, и только теперь должен
появиться в известной нам части Вселенной.
Но все причины, о которых
свидетельствует наш опыт, действуют по законам,
несовместимым с предположением о
возможности вырасти в один день до огромных
размеров их следствиям,
накапливавшимся столь медленно, что их вовсе нельзя
было заметить в течение пяти тысяч лет.
Ни один математический закон
пропорциональности между следствием и
количеством (или отношениями) его причины
не мог бы обусловить столь странных
результатов. Внезапное развитие такого
следствия, на которое прежде вовсе не было
указания, всегда обусловливается
сочетанием нескольких причин, ранее не
сталкивавшихся друг с другом. Но если в
рассматриваемом случае суждено произойти
такому внезапному соединению причин,
то либо сами эти причины, либо их
причины должны были существовать в течение
всех пяти тысяч лет; а то обстоятельство,
что за этот период времени они ни
разу не вступили в соединение,
показывает, насколько редкая вещь такое
соединение. Следовательно, мы имеем
основанное на строгой индукции право считать
предположение о том, что условия
восхода солнца будут существовать и завтра,
настолько вероятным, что его вероятность
нельзя отличить от достоверности.
§ 3. Но распространять таким образом за
пределы наблюдения производные законы
(не законы причинной связи) можно лишь
на случаи смежные. Если бы вместо
завтрашнего дня мы взяли день, имеющий
быть через двадцать тысяч лет, то наши
индукции были бы совершенно лишены
доказательности. В том, что какая-либо
причина не производит, в борьбе с весьма
могущественными причинами, никакого
заметного следствия в течение пяти тысяч лет,
но произведет очень значительные
следствия через двадцать тысяч лет, нет
ничего несогласного с тем, что мы знаем
относительно причин. Нам известно много
факторов, следствия которых не достигают
заметной величины за короткий
промежуток времени, а между тем становятся
значительными, накапливаясь в течение
гораздо более долгого времени.
Сверх того, если принять во внимание
несметное количество небесных тел, их
огромные расстояния друг от друга и
быстроту движения тех из них, о которых
известно, что они движутся, то мы нисколько
не погрешим против опыта, предположив,
что, быть может, по направлению к Земле
движется какое-либо тело (или Земля
движется по направленно к нему), в область
влияния которого мы не вошли в течение
пяти тысяч лет, но которое в
последующие двадцать тысяч лет, проявит по
отношению к нам самые необыкновенные
действия. Кроме того, предотвратить
восход солнца может не только
накапливающееся следствие одной причины, но
также и какое-либо новое сочетание причин;
благоприятные для этого сочетания
случайности могут не произвести его ни разу
в пять тысяч лет, но произведут его в
двадцать тысяч лет. Таким образом,
индукции, дающие нам право ожидать в будущем
тех или других событий, все более теряют
свою доказательность, чем далее идем мы

426
Книга III. Индукция
в будущее, пока, наконец, они не станут
уже вовсе ничтожными.
Выше мы принимали, что вероятность
завтрашнего восхода солнца вытекает из
действительных законов, т. е. из законов
тех причин, от которых на самом деле
зависит данное единообразие. Посмотрим
теперь, как обстояло бы дело, если бы это
единообразие было известно лишь в
качестве эмпирического закона, т. е. если бы
мы не знали, что периодическое
появление дневного света зависит от света
Солнца и от вращения Земли (или движения
Солнца). Мы могли бы и тогда
распространить этот эмпирический закон на
смежные по времени случаи, хотя и не на столь
большой период времени, о каком мы
имеем право говорить теперь. Из того, что
рассматриваемые следствия пять тысяч лет
оставались без изменения и пребывали
в точности в том же самом сочетании, мы
могли бы заключить, что те неизвестные
причины, от которых это соединение
зависит, в течение всего этого периода времени
не уменьшались и не подвергались
противодействию. Поэтому наши заключения
были бы здесь те же самые, как в
предыдущем случае; только теперь мы знали бы
одно то, что в течение пяти тысяч лет
не случилось ничего, что могло бы
заметным образом нарушить наше следствие,
тогда как, зная причины, мы обладаем еще
уверенностью в том, что в течение этого
периода и в самих причинах нельзя было
заметить никакой перемены, которая, при
известном усилении или известной
продолжительности своего действия, могла бы
уничтожить данное следствие.
К этому надо прибавить еще, что в том
случае, когда мы знаем причины явления,
мы можем быть в состоянии судить о том,
существует ли какая-либо причина,
способная им противодействовать; между тем,
пока они нам неизвестны, мы можем быть
уверены лишь в том, что, если бы мы их
знали, то могли бы предсказать их
уничтожение действительно существующими
причинами. Не встающий с одра дикарь,
никогда не видавший Ниагарского
водопада, но живущий настолько близко от
него, чтобы слышать производимый им шум,
мог бы вообразить, что звук, который он
слышит, будет продолжаться вечно. Но
если бы ему было известно, что звук этот
есть следствие падения воды с
постепенно размываемого скалистого уступа, то он
знал бы также и то, что через
доступное определению число веков этого
звука не будет более слышно. Таким образом,
чем меньше мы знаем те причины, от
которых зависит данный эмпирический закон,
тем слабее должна быть и наша
уверенность в том, что закон этот будет и впредь
сохранять свою силу, и чем далее
заглядываем мы в будущее, тем менее
невероятным становится предположение о том,
что подвергнется уничтожению или
противодействию какая-либо из причин,
сосуществование которых дает начало
производному единообразию. При всяком
увеличении рассматриваемого периода
времени усиливается и вероятность
подобного события, так как то обстоятельство,
что такое уничтожение причины не имело
места до сих пор, становится все
меньшей гарантией того, что оно не
наступит в течение этого большего периода
времени. Если, поэтому, всякий
производный закон, не касающийся причинной
связи, можно с уверенностью, равной
достоверности, распространять лишь на случаи,
смежные (или почти смежные) по
времени с действительно нами
наблюдавшимися, то это еще гораздо более справедливо
относительно чисто эмпирических
законов. К счастью, в практической жизни нам
почти всегда приходится распространять
их лишь на такие, более или менее
смежные случаи.
Что касается условий пространства, то
может показаться, что здесь чисто
эмпирически закон нельзя распространить
даже на смежные случаи, что мы не можем
быть уверены в его истинности ни для
какого места, где он не был
действительно наблюдаем. Долговременное
существование той или другой причины в прошлом
служит гарантией ее существования в
будущем, если не появится чего-либо
способного положить ей конец; но
существование причины в одном или нескольких
местах не является еще порукой ее суще-

Глава XIX. Распространение производных законов
427
сгнования в каком бы то ни было
другом месте, так как в размещениях первых
причин нет никакого единообразия. Когда
поэтому эмпирический закон
распространяют за те пределы пространства,
внутри которых истинность его подтверждена
наблюдением, это должно быть основано
па предположении о том, что те случаи,
па которые его распространяют,
находятся в сфере действия тех же самых
(индивидуально) деятелей. Если мы
открываем новую планету внутри известных нам
границ Солнечной системы (или даже
хотя бы и вне этих границ, но раз связь ее
с Солнечной системой доказывается
фактом ее вращения вокруг Солнца), то мы
можем с большой вероятностью
заключить, что эта планета вращается вокруг
своей оси. Все известные планеты
имеют такое вращение, и это единообразие
указывает на некоторую общую причину,
предшествовавшую по времени первым
записям астрономических наблюдений.
Хотя о сущности этой причины можно
только догадываться, однако, если это (в чем
нет ничего невероятного и что
предполагает Лаплас в своей гипотезе) не просто
однородная, а та же самая причина
(например, толчок, сообщенный разом всем
телам), то относительно подобной
причины, как она действует на крайних точках
занимаемого Солнцем и планетами
пространства, можно предположить, что, при
отсутствии препятствия со стороны какой-
либо противодействующей причины, она
оказывает свое действие и во всякой
промежуточной точке, а также, вероятно, и
несколько далее этих крайних пределов.
Следовательно, по всей вероятности, она
оказала свое действие и на предположенную
нами вновь открытую планету.
Таким образом, когда есть
какая-либо вероятность того, что следствия, всегда
встречаемые вместе, имеют тождественное
(а не просто сходное) происхождение, то
мы можем с той же степенью вероятности
распространить эмпирический закон их
соединения и на все точки пространства
между крайними границами, внутри
которых это соединение наблюдалось
(возможно, однако, и существование
противодействующих причин в какой-либо
части обнимаемой названными границами
области). Еще смелее можем мы
распространить наше обобщение тогда, когда мы
имеем дело не с чисто эмпирическим
законом — когда явления, которые мы
находили соединенными друг с другом,
представляют следствия действительно
существующих причин, из законов которых можно
вывести соединение их следствий. В этом
случае мы можем распространить наше
производное единообразие на более
обширное пространство и в то же время
сделать меньшую уступку в пользу
вероятности противодействующих причин.
Первое возможно для нас потому, что,
вместо тех пространственных границ, в
которых мы наблюдали самый факт, мы можем
взять крайние границы известного
действия причин этого факта. Так, мы
знаем, что последовательность дня и ночи
истинна для всех тел Солнечной системы,
кроме самого Солнца; но мы знаем это
только потому, что нам известны
причины такой последовательности. Если бы они
не были нам известны, то мы не могли бы
распространить этой последовательности
за пределы области земной и лунной
орбит, для которой истинность этой
последовательности доказана прямым
наблюдением. Что же касается вероятности
противодействующих причин, то мы видели уже,
что она в тем большей степени уменьшает
нашу уверенность, чем меньше мы
осведомлены о причинах, от которых данные
явления зависят. Следовательно, в обоих
отношениях такой производный закон,
который мы можем разложить, допускает
более широкое распространение на смежные
по пространству случаи, сравнительно с
законом чисто эмпирическим.

Глава XX
Аналогия
§ 1. Словом «аналогия», когда им
называют форму умозаключения, обозначают
обыкновенно такого рода аргументы,
относительно которых предполагают, что они
по существу своему индуктивны, но не
имеют значения полной индукции. Нет,
однако, слова, которое употребляли бы с
большей неопределенностью или в более
различных смыслах. Иногда «аналогиями»
называют такие аргументы, которые могут
служить примерами самой строгой
индукции. Архиепископ Уэтли, например, следуя
Фергюсону и другим писателям,
определяет аналогию согласно тому
первоначальному значению этого термина, какое
было дано ему математиками: а именно, как
сходство отношений. В этом смысле
аналогией будет, когда страну, основавшую
колонию, называют метрополией
(страной-матерью) этой колонии, так как это
выражение означает, что колонии стоят в том же
самом отношении к основавшей их
стране, в каком дети стоят к своей матери.
Если теперь из этого сходства отношений
делают какой-либо вывод: например,
если заключают, что колонии должны
питать к своей метрополии повиновение или
любовь, — то это будет называться
«умозаключением по аналогии». Точно так же,
если в пользу того положения, что для
нации всего благодетельнее правление
избранного народом собрания, приводят тот
общеизвестный факт, что делами других
ассоциаций, преследующих общественные
цели (например, акционерных обществ),
всего лучше может заведывать избранный
заинтересованными лицами комитет, — то
мы имеем здесь также аргумент,
основанный на аналогии в вышеуказанном
смысле этого слова; действительно,
основанием для него служит не то, чтобы нация
была подобна акционерному обществу или
чтобы парламент был подобен совету
директоров, а то, что парламент стоит в
таком же отношении к нации, в каком совет
директоров — к акционерному обществу.
Такого рода аргументы вовсе не
отличаются непременно какой-либо низшей
степенью доказательности. Подобно другим
аргументам, основанным на сходстве, они
могут иногда не иметь никакого значения,
но в других случаях могут представлять
совершенную и доказательную индукцию.
Иногда можно бывает доказать, что то
обстоятельство, в котором сходны взятые два
случая, есть обстоятельство существенное,
т. е. такое, от которого зависят все те
следствия, какие надо принять в расчет в
данном частном случае. В последнем из
приведенных примеров сходство касается
отношения; fundamentum relationis (основание
отношения) состоит здесь в том, что
небольшое сравнительно число лиц заведует
такими делами, в которых, кроме них,
заинтересовано еще гораздо большее число
лиц. И вот могут утверждать, что именно
это обстоятельство, общее обоим взятым
случаям (и различные следствия, из него
проистекающие), и играет главную роль
в определении всех следствий,
образующих своей совокупностью то, что мы
называем хорошим или дурным управлением.
Если защитники этого положения могут
обосновать его, то их аргумент
приобретает силу строгой индукции; если же они
не в силах сделать этого, то о них
говорят, что им «не удалось» доказать
аналогии между данными двумя фактами, — чем
предполагается, что, когда аналогию
можно доказать, то основанное на ней
доказательство должно стать неопровержимым.
§ 2. Однако в общем более принято
называть «доказательством по аналогии»
аргументы, основанные не специально на
сходстве отношений, а на всякого рода

1лава XX. Аналогия
429
сходстве, — лишь бы эти аргументы были
слабее строгой, или совершенной,
индукции. В этом смысле «умозаключения по
аналогии» можно привести к следующей
формуле: две вещи сходны одна с другой
и одном или более отношениях; такое-то
положение истинно относительно одной
и:) них; следовательно, оно истинно и
относительно другой. При такой формуле мы
не видим ничего, что заставляло бы нас
отличать аналогию от индукции:
формула эта пригодна для всякого
основанного на опыте умозаключения. Как в самой
строгой индукции, так и в самой слабой
аналогии мы из того, что А сходно в
одном или более свойствах с В, заключаем,
что оно сходно с В и в некотором
другом свойстве. Разница здесь в том, что при
полной индукции бывает предварительно
доказана, путем надлежащего сравнения
случаев, наличие какого-либо
неизменного соединения между первым свойством
или свойствами и последним свойством;
между тем при так называемом
«умозаключении по аналогии» никакого
подобного соединения установлено не бывает.
Мам не представлялось случаев для
применения к делу метода различия или
хотя бы даже только метода сходства-, но мы
заключаем (и в этом все значение, какое
может иметь аргумент по аналогии), что
факт m, истинность которого
относительно А известна, с большей вероятностью
можно предположить истинным
относительно В в том случае, если В согласуется
с А в каких-либо из своих свойств (хотя бы
между m и этими свойствами не было
известно никакой связи), чем в том случае,
если между В и какой-либо другой вещью,
наличие у которой признака m известна,
нельзя проследить совершенно никакого
сходства.
Это умозаключение требует, конечно,
того, чтобы свойства, общие А с В, не были
известны как связанные с m; но в то же
время не должно быть известно и того,
что они не связаны с т. Если — при
помощи ли процесса исключения, или же
посредством дедукции из прежде нам
известных законов рассматриваемых свойств —
мы можем заключить, что эти свойства
не имеют никакого отношения к m, то
доказательство по аналогии теряет всякую
силу. Для него нужно предположение, что
m есть следствие, действительно
зависящее от какого-то свойства А, но от какого
именно, — неизвестно. Мы не можем
указать ни одного из свойств А, которое
было бы причиной m или было бы связано
с ним каким-либо законом. Отбрасывая все
те свойства А, которые, как нам известно,
не имеют никакого отношения к m, мы
получаем в остатке несколько свойств, между
которыми мы не в состоянии сделать
выбора; из этих свойств В обладает одним
или более. Это последнее обстоятельство
мы и рассматриваем как более или менее
сильное основание для того, чтобы
заключить по аналогии, что В обладает и
свойством т.
Нет сомнения, что всякое такое
сходство, которое можно указать между В и А,
усиливает в некоторой степени вероятность
заключения — в сравнении с той, какая
существовала бы, если бы такого сходства
не было. Если бы В было сходно с А во всех
своих основных свойствах, то присутствие
у него признака m было бы достоверным,
а не вероятным; поэтому всякое сходство,
какое можно доказать между А и В,
составляет новый шаг в направлении к такой
достоверности. Раз А и В сходны в каком-
либо основном свойстве, то будет
существовать сходство и во всех производных
от этого основного свойства, в числе
которых может быть и т. Если же сходство
касается какого-нибудь производного
свойства, то есть основание ожидать сходств
также и в том основном свойстве, от
которого это производное зависит, и в других
производных свойствах, зависящих от
того же самого основного. Всякое сходство,
существование которого может быть
доказано, дает нам право ожидать
неопределенного числа других сходств; поэтому
и то в частности сходство, о котором идет
речь, чаще можно отыскать между вещами,
известными за сходные, чем между такими,
между которыми нам не известно
никакого сходства.
Так, например, я мог бы заключить о
вероятном существовании на Луне живых

430
Книга III. Индукция
существ — на том основании, что такие
существа встречаются на земле, в
океане и в воздухе; это было бы
умозаключение по аналогии. Факт наличия живых
существ принимается здесь не за основное
свойство, а (как это и разумно
предполагать) за следствие других свойств,
зависящее поэтому для Земли от каких-то из ее
свойств, как части Вселенной, но от каких
именно, — неизвестно. Теперь Луна сходна
с Землей в том, что это — твердое,
непрозрачное, почти сферическое тело,
имеющее или имевшее, по-видимому,
действующие вулканы; она получает от Солнца
теплоту и свет почти в том же количестве, как
и наша планета; она вращается вокруг
своей оси, состоит из веществ, имеющих вес,
и подчиняется всем законам, вытекающим
из этого свойства. Никто, думаю я, не
станет отрицать того, что, если бы в этом
заключалось все, что мы знали бы о Луне,
то эти пункты сходства ее с Землей
сделали бы существование на ней живых
существ более вероятным, чем если бы этих
сходств не было, — хотя бесполезно
было бы пытаться определить степень их
значения для доказательства этого положения.
Если, однако, всякое доказанное между
В и А сходство в таком отношении, о
котором не известно, чтобы оно было
несущественно для m, дает некоторое
новое основание предполагать присутствие
у В признака m, то, с другой стороны,
ясно, что всякое несходство, которое
можно доказать между В и А, представляет
такого же рода вероятность в
противоположном направлении. Правда, нередко
бывает, что различные основные свойства
дают в некоторых частных случаях одно
и то же производное; но, говоря вообще,
надо признать достоверным, что вещи,
различающиеся в своих основных свойствах,
будут, по меньшей мере, в такой же степени
различаться и в своих производных
свойствах, и что неизвестные различия
между ними, взятые во всем их целом, будут
стоять в том или ином определенном
отношении к уже известным различиям их.
Вследствие этого факты, известные нам
за сходные, и те, которые известны нам,
как различные у А и В, вступят между собой
в борьбу, и от того, за которой стороной
надо будет признать перевес, будет
зависеть вероятность аналогии в пользу или
против наличия у В качества т. Так, Луна
сходна с Землей в указанных выше
обстоятельствах; но она отличается от Земли
меньшими размерами, более неровной и,
по-видимому, везде вулканической
поверхностью, отсутствием — по крайней мере,
на ближайшей к нам стороне —
атмосферы, достаточной для преломления света,
отсутствием облаков, а потому (как
отсюда заключают) и воды. Эти различия, если
их рассматривать только как таковые,
могли бы, пожалуй, уравновесить указанные
выше сходства, так что аналогия не
говорила бы ни за, ни против. Но если принять
во внимание то, что некоторые из неимею-
щихся у Луны обстоятельств принадлежат
к таким, которые на Земле являются
необходимыми условиями животной жизни, то
мы можем заключить из этого, что, если
жизнь на Луне (во всяком случае, на ее
ближайшей к нам стороне) действительно
существует, то она должна быть
следствием причин, совершенно отличных от тех,
какие обусловливают ее на Земле,
должна явиться поэтому результатом различия
между Луной и Землей, а не сходств
между ними. С этой точки зрения, все
существующие между Луной и Землей сходства
становятся указаниями против, а не в
пользу существования на Луне живых существ.
Раз жизнь не может существовать там в той
форме, в какой она существует на Земле,
то чем больше сходство между миром
Луны и миром Земли в других отношениях,
тем меньше у нас основания думать, чтобы
на Луне могли иметь место явления жизни.
Есть, однако, в Солнечной системе
другие тела, гораздо более близко похожие на
Землю: они обладают атмосферой,
облаками, а следовательно, также и водой (или
какой-либо аналогичной ей жидкостью)
и имеют даже сильные признаки
присутствия снегов в своих полярных областях.
В то же время возможно, что, по крайней
мере в некоторых частях этих планет,
температура (в общем значительно
отличающаяся от земной) не выходит за те
пределы, в каких она держится в некоторых

Глава XX. Аналогия
431
обитаемых областях нашей планеты. С
другой стороны, различия касаются, главным
образом, среднего количества света и
теплоты, скорости вращения, плотности веще-
п'иа планеты, интенсивности силы тяжести
м тому подобных обстоятельств
второстепенного значения. Поэтому относительно
таких планет аргумент по аналогии дает
решительный перевес в пользу того, что
они сходны с Землей во всех ее
производных свойствах, к каковым относится и
существование живых существ. Но принимая
по внимание огромное количество тех их
свойств, о которых мы совершенно ничего
не знаем, сравнительно с теми немногими,
какие нам известны, мы можем придавать
лишь ничтожное значение всяким
соображениям о дальнейших сходствах, так как
и этом случае известные элементы
образуют лишь очень незначительную часть —
п сравнении с элементами неизвестными.
Помимо столкновения между
аналогией и различиями, может оказаться
также столкновение между противоречащими
одна другой аналогиями. В некоторых из
своих обстоятельств новый случай может
оказаться сходным со случаями наличия
факта га, в других же — с такими,
относительно которых известно отсутствие этого
факта. У амбры некоторые свойства общи
ей с растительными, а другие — с
минеральными продуктами. Картина
неизвестного происхождения в некоторых из
своих отличительных признаках может быть
сходна с ранее известными
произведениями такого-то мастера, зато в других может
иметь поразительное сходство с
произведениями какого-либо другого художника.
Ваза может представлять некоторые
аналогии с произведениями искусства
этрусского и египетского. Само собой
разумеется, мы предполагаем при этом, что у нее
нет ни одного такого качества, которое
мы на основании строгой индукции
должны были бы счесть за решающий признак
той или другой из названных отраслей
искусства.
§ 3. Таким образом, ценность
доказательства по аналогии (т. е. умозаключения
относительно одного сходства на
основании других, при отсутствии какой-либо
доказанной связи между ними) зависит
от количества черт, признанных
сходными, — сравнительно, во-первых, с
количеством установленных черт различия, а
затем — с размерами области еще не
исследованных свойств. Отсюда следует, что,
когда сходство очень велико, когда различий
установлено очень мало, а наше
знакомство с предметом довольно полно, тогда
доказательство по аналогии может весьма
близко подходить по своей силе к
настоящей индукции. Если после
многочисленных наблюдений над В мы находим, что
оно сходно с А в девяти из десяти своих
известных свойств, то мы можем с
вероятностью девяти против одного заключить,
что оно будет обладать и всяким из
производных от А свойств. Если мы
открываем, например, неизвестное раньше
животное или растение, в большинстве
наблюдаемых нами свойств близко сходное
с каким-либо известным и
отличающееся от него лишь немногими свойствами,
то у нас будет разумное основание
ожидать, что в остальных, не
наблюдавшихся нами свойствах, мы найдем у него как
общее сходство со свойствами ранее нам
известного животного или растения, так
и различие, пропорциональное величине
наблюденной между ними разницы.
Итак, оказывается, что умозаключения
по аналогии имеют сколько-нибудь
значительную ценность только тогда, когда мы
умозаключаем к смежном}7 случаю —
смежному не (как у нас было выше) в
пространстве или времени, а в обстоятельствах.
Когда мы имеем дело со следствиями,
причины которых нам не вполне известны
или вовсе неизвестны, когда, следовательно,
наблюденная последовательность имеет
значение лишь эмпирического закона, —
в таких случаях условия,
сосуществовавшие с данным следствием всякий раз, как
оно имело место, часто бывают очень
многочисленны. Положим теперь, что
представляется новый случай, в котором эти
условия налицо не все, но все-таки
значительно большая часть их, так что недостает
только какого-либо одного или немногих.
Если мы заключим тогда, что данное след-

432
Книга III. Индукция
ствие будет иметь место, несмотря на такое
недостаточно полное сходство этого
случая с наблюдавшимися ранее, то
заключение это, хотя оно и будет только
аналогией, может обладать, тем не менее, высокой
степенью вероятности. Едва ли
необходимо прибавлять, что, как бы значительна
ни была эта вероятность, ни один
компетентный исследователь природы, раз
окажется возможной полная индукция, не
удовлетворится аналогией: он будет считать ее
просто лишь указанием того направления,
в каком надо будет производить
дальнейшие, более решительные изыскания.
В этом последнем и состоит главная
научная ценность рассуждений по
аналогии. Само по себе, одно доказательство
по аналогии дает большую степень
вероятности, как мы видели, только тогда,
когда сходство очень близко и обширно;
но как бы слаба ни была аналогия, она
может иметь чрезвычайно большое значение,
подсказывая нам опыты или наблюдения,
ведущие к более положительным
заключениям. Когда факторы и их следствия
недоступны для дальнейшего наблюдения или
опыта, как в уже указанных рассуждениях
относительно Луны и планет, в таких
случаях подобные легковесные вероятности
могут служить только интересной темой
для приятной игры воображения. Но даже
и самый легкий намек, если он заставит
талантливого человека подумать о
каком-либо опыте или дает основание предпочесть
один эксперимент другому, может оказать
огромное благодеяние науке.
На этом основании, хотя я и не могу
принять за положительную истину ни
одной из тех научных гипотез, которые не
допускают окончательной проверки путем
действительной индукции (каковы,
например, две теории света: теория истечения,
господствовавшая в прошлом столетии, и
теория волнообразного колебания,
господствующая теперь), тем не менее я не
согласен с теми, кто считает такие гипотезы
заслуживающими полного пренебрежения.
Гертли верно заметил (и с этим согласился
даже такой мыслитель, как Дёгальд
Стюарт, державшийся мнений, в общем прямо
противоположных мнениям Гертли), что
«всякая гипотеза, настолько
правдоподобная, чтобы дать объяснение
значительному числу фактов, помогает нам приводить
эти факты в надлежащий порядок,
освещает новые факты и ставит expérimenta cruets
(„перекрестные опыты") для будущих
исследователей»1. Если какая-либо гипотеза,
объясняя известные факты, в то же
время повела к предсказанию других фактов,
ранее не известных и подтвердившихся
впоследствии на опыте, то законы
исследуемого явления должны быть, по
крайней мере, весьма сходны с законами того
класса явлений, которым уподобляет
данное явление эта гипотеза. А так как
вероятно, что идущая столь далеко
аналогия может идти и еще дальше, то ничто
не может, по-видимому, скорее натолкнуть
на эксперименты, способные пролить свет
на действительные свойства данного
явления, чем если мы станем прослеживать
такого рода гипотезу. Но для этой цели
нам нет никакой необходимости
принимать эту гипотезу за научную истину.
Напротив, такое заблуждение и в этом
случае, как во всяком другом, может
послужить препятствием прогрессу
действительного знания: оно может заставить
исследователей произвольно ограничить свои
изыскания той гипотезой, которая
пользуется наибольшим признанием в данное
время, вместо того чтобы отыскивать
всякого рода явления, законы которых в
каком-либо отношении аналогичны законам
рассматриваемого явления, и производить
все опыты, могущие способствовать
открытию таких дальнейших аналогий,
которые могут дать нам указания в этом
направлении.

Глава XXI
Доказательство закона
всеобщей причинной связи
§ 1. Мы закончили теперь наш обзор
логических процессов, служащих для
установления и проверки законов (или
единообразий) последовательности явлений
и тех единообразий их сосуществований,
которые зависят от законов их
последовательности. В начале этого обзора мы
признали, а в его дальнейшем развитии имели
возможность ближе увидеть, что в
основе всех этих логических процессов лежит
закон всеобщей причинной связи.
Состоятельность всех индуктивных методов
зависит от предположения, что всякое событие
или начало всякого явления должно иметь
какую-либо причину, какое-либо
предыдущее, за которым оно неизменно и
безусловно следует. Для метода сходства это
очевидно: метод этот прямо основывается
на предположении, что мы отыскали
истинную причину, как скоро мы опровергли
всякую другую. Это в одинаковой степени
справедливо и относительно метода
различия. Этот метод дает нам право вывести
общий закон на основании двух случаев:
в одном за А, существующим рядом со
множеством других обстоятельств, следует В;
в другом А устранено, все другие
обстоятельства остаются те же, но В не
получается. Что же этим доказывается? — Этим
доказывается, что в данном частном
случае В не могло иметь никакой другой
причины, кроме А; заключить же отсюда, что
А вообще есть причина, т. е. что и в других
случаях за А последует В, можно только
при предположении, что В должно иметь
вообще какую-либо причину, что среди его
предыдущих в каждом случае должно
находиться такое, которое обладает
способностью производить его и в других случаях.
Допустив это, мы видим, что в
рассматриваемом случае этим предыдущим не может
быть никакое другое обстоятельство, кро-
28 Заказ 1606
ме А; но положение, что «если им не может
быть ничто другое, кроме А, то им должно
быть А», не доказывается (по крайней
мере, приведенными фактами), а
принимается как данное. Не стоит тратить время,
доказывая, что то же самое истинно и
относительно других индуктивных методов.
Все они предполагают всеобщность
закона причинной связи.
Но основательно ли такое
предположение? Без сомнения (могут сказать),
большинство явлений связаны, в качестве
следствий, с теми или другими предыдущими,
или причинами: т. е. явления эти никогда
не возникают, если им не предшествует
какой-либо определенный факт. Но уже
то обстоятельство, что иногда
необходимо бывает прибегать к сложным
индуктивным процессам, указывает на
существование случаев, где такая правильная
последовательность не ясна для нас без помощи
особых приемов. Если поэтому сами
процессы, подводящие такие случаи под одну
категорию с остальными, требуют от нас
признания всеобщности того самого
закона, частными случаями которого они,
на первый взгляд, являются, то не будет ли
это petitio principiïi Можем ли мы
доказывать какое-либо положение при помощи
аргумента, принимающего за данное то
самое положение, которое доказывается?
Если же наше положение доказано не
таким путем, то на каком же доказательстве
оно тогда основывается?
Из этого затруднения (которому я
намеренно дал самое определенное, какое
только возможно, выражение) та школа
метафизиков, которая долго
господствовала в Англии, выходит с помощью легкого
изворота. А именно, метафизики эти
утверждают, что всеобщность причинной связи
есть такая истина, в которой мы не можем

434
Книга III. Индукция
сомневаться, что уверенность в ней
инстинктивна, что это — один из законов
нашей способности питать уверенность
(believing faculti). В доказательство своего
мнения они ссылаются на то (да ни на что
другое они и не могут сослаться), что
никто не сомневается в этой всеобщности.
На этом основании они относят ее к
числу тех (довольно многочисленных у них)
положений, которые могут иметь против
себя логические доводы и, быть может,
не допускают логического доказательства,
но которые обладают авторитетом более
высоким, чем авторитет логики, и
составляют настолько существенную
принадлежность человеческого ума, что даже люди,
отрицающие их в теории, своим обычным
поведением показывают, насколько мало
имеют на них влияния их же собственные
умозаключения.
Входить здесь в оценку этого вопроса
с психологической точки зрения не
соответствовало бы моей цели. Но я должен
высказаться против самого способа
доказывать истинность того или другого
внешнего факта расположением человеческого
ума (как бы сильно или обще оно ни было)
питать уверенность в этом факте:
уверенность не есть доказательство и не
исключает необходимости доказательства. Я знаю,
что спрашивать доказательства для такого
положения, в котором мы, согласно
предположению, инстинктивно уверены,
значит навлекать на себя обвинение в
отрицании авторитета человеческого духа —
отрицании, которое, конечно, никогда не
может быть состоятельным, потому что
духовные процессы служат нам единственным
орудием самого суждения. А так как под
словом «доказательство» понимается нечто
такое, что, будучи предъявлено уму,
сообщает ему уверенность, то требование
доказательств там, где уверенность обеспечена
самими законами ума, считают
апелляцией к уму на ум же... Однако такое
понимание сущности доказательства кажется мне
ошибочным. Под «доказательством» мы
разумеем далеко не все то, чем
вызывается уверенность. Уверенность порождается
и многими другими вещами, помимо
доказательства. Часто достаточно бывает
прочной ассоциации идей, чтобы вызвать
настолько сильную уверенность, что ее
нельзя будет поколебать ни опытом, ни
аргументом. Доказательством служит не то,
чему ум действительно подчиняется или
вынужден подчиняться, а то, чему он должен
подчиниться, — то, при подчинении чему
его уверенность становится в соответствие
с фактами. Не может быть апелляции на
духовные состояния вообще; но мы можем
апеллировать на одну способность
человеческого духа к другой — на способность
суждения к тем способностям, посредством
которых познается факт: к способностям
ощущения и сознания1. Законной такую
апелляцию считают во всех случаях, где
люди признают, что их суждения должны
быть согласны с фактами. Говорить, что
уверенности достаточно для ее
собственного оправдания, значит делать мнение
проверкой мнения, значит отрицать
существование всякого внешнего (outward)
критерия, с которым мнение должно
согласоваться для того, чтобы быть истинным.
Мы называем один способ образования
мнений правильным, а другой
неправильным потому, что один стремится, а
другой не стремится поставить мнение (the
opinion) в согласие с фактом (the fact) —
дать людям уверенность в том, что
действительно (really) существует, и ожидание
того, что действительно случится. Но
простое расположение к уверенности, хотя бы
оно было и инстинктивным, не служит еще
гарантией истинности того, чего эта
уверенность касается. Правда, если бы
уверенность доходила в каком-либо случае
до непреодолимой неизбежности думать
данным образом, то не было бы никакой
пользы апеллировать на нее, так как не
было бы возможности изменить ее. Но даже
и такая уверенность не доказывала бы
истинности своего объекта; из нее
следовало бы только то, что существует
неизбежная необходимость, заставляющая людей
быть уверенными в таких вещах, которые
могут и не быть истинными, — что,
другими словами, могут встречаться такие
случаи, где наши чувства или сознание, если
к ним можно в данном случае обратиться,
будут удостоверять одну вещь, а наш разум

Глава XXI. Доказательство закона всеобщей причинной связи 435
Лудст уверен в другой... Однако в
действительности никакой подобной неизбежной
необходимости нет. Нет ни одного
такого положения, о котором можно было бы
утнерждать, что всякий человеческий ум
должен питать в нем вечную и
непреложную уверенность. Во многих из тех
положений, относительно которых это с
полной смелостью утверждают, сомневалось
многое множество человеческих существ.
Существует бесчисленное количество
вещей, всякое сомнение в которых считали
невозможным, — и между тем нельзя
отыскать двух таких поколений, для которых
перечень этих вещей был бы одинаков.
Один век или народ слепо уверен в том,
что другому кажется невероятным и
непостижимым; один человек не имеет и следа
той уверенности, которую другой считает
безусловно присущей человеческой
природе. Ни одна из таких, предполагаемых
инстинктивными, уверенностей не
является действительно неизбежной. Во власти
каждого человека воспитать в себе такие
навыки мышления, которые поставили бы
его вне зависимости от подобных
уверенностей. Привычка к философскому
анализу (самое верное действие которой
состоит в том, что она дает духу возможность
повелевать законами чисто пассивной
части его собственной природы, вместо того,
чтобы повиноваться им) — привычка эта,
показывая нам, что, если идеи о
каких-либо вещах связаны в нашем уме, то отсюда
еще не следует, чтобы эти вещи
необходимо были связаны и в действительности,
может разрушать бесчисленные ассоциации,
деспотически господствующие над
неразвитым и рано напитавшимся
предрассудками умом. Такое действие этой
привычки распространяется даже и на те
ассоциации, которые указанная мной школа
признает врожденными и
инстинктивными. Я убежден, что всякий, привыкший
к отвлечению и анализу, без малейшего
затруднения — если он хорошенько над
этим поработает — будет в состоянии
(когда воображение его приучится иметь дело
с таким представлением) представить
себе, что, например, в одной какой-нибудь
из тех многих сфер, на которые звездная
астрономия разделяет теперь Вселенную,
явления сменяют друг друга беспорядочно,
без всякого определенного закона. К
тому же ни в нашем опыте, ни в нашей
психической природе нет ничего такого, что
давало бы достаточное (или хотя бы
вообще какое-либо) основание думать, будто
этого нигде не бывает.
Положим (а это вполне возможно
вообразить), что теперешнему строю
Вселенной настал конец и что место его заступил
хаос, в котором нет никакой определенной
последовательности событий и прошлое
не служит ручательством за будущее. Если
бы при этом чудесным образом осталось в
живых какое-либо человеческое существо,
которое было бы, таким образом,
свидетелем происшедшего переворота, то оно,
конечно, скоро перестало бы иметь
уверенность во всяком единообразии, так как
самих единообразий уже не существовало
бы более. Допуская это, мы признаем, что
уверенность в единообразии либо вовсе не
инстинктивна, либо есть такой инстинкт,
который, подобно всем другим, может
отступить перед приобретенным знанием.
Но нет нужды рассуждать о том, что
могло бы быть, раз мы имеем
положительное и достоверное знание того, что
было. С фактической стороны, само
утверждение, будто люди всегда были
уверены в том, что все последовательности
событий единообразны и подчинены
законам, лишено всякого основания. Греческие
философы, не исключая даже Аристотеля,
признавали в числе естественных
деятелей «случайность» и «самопроизвольность»
(töxtq и то auTOfiàxov); другими словами,
они были уверены в том, что —
поскольку они признавали эти начала — не было
гарантии в том, что прошлое было
сходно с самим собой или что будущее будет
сходно с прошлым. Даже и теперь добрая
половина философов, включая сюда тех
самых метафизиков, которые всего
сильнее стоят за инстинктивный характер
нацией уверенности в единообразии
природы, считают один важный класс явлений —
хотения — исключением из этого
единообразия — исключением, не повинующимся
никакому определенному закону2.

436
Книга III. Индукция
§ 2. Как было замечено выше3, наша
уверенность в том, что закон причинной
связи всеобщ и обнимает всю природу,
сама есть случай индукции, притом отнюдь
не из числа самых ранних, какие мог
сделать кто-либо из нас или все
человечество вообще. Мы доходим до этого
всеобщего закона путем обобщения многих
законов меньшей общности. И мы никогда
не имели бы понятия о причинной
связи (в философском значении этого
термина), как об условии всех явлений, если бы
мы не познакомились раньше со
многими случаями причинной связи — другими
словами, со многими частными
единообразиями последовательности. Более
очевидные из частных единообразий
подают нам мысль, свидетельствуют об общем
единообразии; а это общее единообразие,
раз оно установлено, дает нам
возможность доказать остальные частные
единообразия, входящие в его состав. Но так как
все строгие процессы индукции
предполагают это общее единообразие, то наше
знание тех частных единообразий, из
которых мы впервые вывели общее
единообразие, не имеет, конечно, начала в
строгой индукции; оно обязано своим
происхождением беспорядочному и
ненадежному способу индукции per enumemtionem
simplicem; и сам закон всеобщей
причинной связи, построенный на основании
полученных таким путем результатов, имеет
лишь такое (нелучшее) основание.
Таким образом, оказывается, что
индукция per enumemtionem simplicem не только
не есть какой-то недозволенный логический
процесс, но что она представляет собой в
действительности единственно возможный
вид индукции, так как даже логическая
ценность, или состоятельность более
совершенного процесса зависит от закона, который
сам добыт этим безыскусственным
способом... Но не обнаруживаем ли мы
непоследовательности, противополагая
неточность одного метода строгости другого,
тогда как этот второй метод обязан своим
основанием первому, более неточному?
Эта непоследовательность — только
кажущаяся. Само собой разумеется, если бы
♦индукция при помощи простого
перечисления», была совершенно несостоятельным
процессом, то не был бы состоятельным
и ни один основанный на ней процесс, —
подобно тому как мы не могли бы
полагаться на телескопы, если бы не доверяли
своим собственным глазам. Будучи
процессом состоятельным, такая индукция только
погрешима, притом погрешима в весьма
различной степени. Если, поэтому, вместо
более доступных ошибкам форм
процесса мы можем употреблять прием,
основанный на том же самом процессе в его
менее погрешимой форме, то мы
достигаем этим весьма существенного
усовершенствования. А в этом именно и заключается
значение научной индукции.
Заключение из опыта должно быть
признано недостоверным, если оно не
находит себе подтверждения в последующем
опыте. Согласно с этим критерием,
«индукция при помощи простого перечисления»
— другими словами, обобщение того или
другого факта просто на основании
отсутствия в нашем опыте противоречащих
случаев — дает вообще сомнительное и
ненадежное основание для уверенности: при
дальнейшем опыте такие обобщения то и
дело оказываются ложными. И тем не
менее эта индукция все-таки дает некоторую
уверенность, во многих случаях
достаточную для руководства в обыденной жизни.
Нелепо было бы сказать, что те
обобщения, к которым люди пришли в самом
начале своего опыта (каковы, например,
такие суждения, как «пища питает», «огонь
жжет», «вода потопляет»), — недостойны
доверия4. Результаты первоначальной,
ненаучной индукции обладают различными
степенями достоверности, и от такого
различия (как замечено в четвертой главе
этой Книги) зависят правила
усовершенствования индуктивного процесса.
Усовершенствование это заключается в
исправлении одного из таких безыскусственных
обобщений при помощи другого. Как уже
было указано, это — все, что может сделать
искусство, Проверять обобщения,
показывая, что они либо вытекают из
какой-либо более строгой индукции, из
какого-либо обобщения, основывающегося на более
широком опытном основании, либо про-

Глава XXI. Доказательство закона всеобщей причинной связи 437
тшюречат такой индукции, — в этом альфа
и омега индуктивной логики.
5 3. Степень ненадежности метода про-
(того перечисления стоит в обратном
отношении к широте обобщения. Метод этот
ненадежен и недостаточен как раз
постольку, поскольку объект наблюдения имеет
специфический характер и ограничен по
своему объему. С расширением сферы
наблюдения этот ненаучный метод становится
нее менее и менее погрешимым, и
наиболее всеобщие истины — как, например,
:i;ikoh причинной связи и принципы науки
о числе и геометрии — вполне
доказываются по одному этому методу, да и не
допускают никакого другого доказательства.
Относительно всех тех обобщений, о
которых мы сейчас говорили (а именно,
единообразий, зависящих от причинной
енязи), истинность только что
сделанного замечания с очевидностью вытекает из
принципов, установленных в предыдущих
главах. Если на основании того, что то или
другое совпадение наблюдалось известное
число раз и что мы не знаем ни одного
противоположного случая, мы сразу
признаем этот факт всеобщей истиной или
законом природы, не проверяя его при
помощи какого-либо из четырех методов
индукции и не выводя его из других
известных нам законов, — то мы сделаем,
нообще говоря, грубую ошибку. Однако мы
имеем полное право считать такое
совпадение эмпирическим законом, истинным
и известных пределах времени,
пространства и обстоятельств, — лишь бы число
наблюденных совпадений было больше
того, какое можно с вероятностью
приписать случайности. Основанием, почему мы
не распространяем такого закона за
указанные пределы, является то, что
истинность его внутри этих пределов зависит,
быть может, от размещений, относительно
наличия которых в каком-либо месте
нельзя заключать на основании существования
их в другом месте; кроме того, истинность
его может зависеть от случайного
отсутствия противодействующих факторов,
которые могут появиться во всякий другой
момент времени или при малейшей
перемене в обстоятельствах. Если мы
поэтому предположим объект того или другого
обобщения настолько распространенным,
встречающимся столь часто, что не будет
такого времени, пространства и сочетания
обстоятельств, в которых это обобщение
не должно было бы оказаться либо
истинным, либо ложным, и раз оно всегда будет
оказываться истинным, то, значит,
истинность его зависит только от таких
размещений, которые существуют во все
времена и во всех местах, а потому и
отменено оно может быть только такими
противодействующими факторами, которые
никогда в действительности не встречаются.
Следовательно, здесь мы будем иметь
эмпирический закон, совпадающий своими
пределами (коэкстенсивный) со всем
человеческим опытом; различие между
эмпирическим законом и законом природы
здесь исчезает, и наше обобщение
получает место среди наиболее прочно
установленных и в то же время наиболее широких
истин, какие только возможны в науке.
Но самое широкое по своему
содержанию из всех обобщений, удостоверяемых
опытом и касающихся последовательности
и сосуществований между явлениями, есть
закон причинной связи. По всеобщности,
а потому (если справедливы
предшествующие замечания) и по достоверности он
занимает первое место среди всех
наблюдавшихся единообразий. И если мы
обратим внимание не на то, в чем люди
имели основание быть уверенными в
эпоху младенчества знания, а на то, в чем
можно быть разумно уверенным теперь —
при настоящем, более развитом его
состоянии, то мы найдем себя вправе считать
этот основной закон (хотя сам он получен
при помощи индукции из частных
законов причинной связи) не менее, а
напротив, более достоверным, чем любой из тех
законов, из которых он был выведен. Он
придает им столько же доказательности,
сколько сам получает от них.
Действительно, нет, вероятно, ни одного даже из
наилучшим образом установленных законов
причинной связи, который не
подвергался бы иногда противодействию и из
которого поэтому не было бы кажущихся

438
Книга III. Индукция
исключений. Исключения эти необходимо
и естественно должны были бы поколебать
доверие ко всеобщности этих законов,
если бы не индуктивные процессы,
основанные на рассматриваемом всеобщем
законе, которые дают нам возможность
приписать такие исключения влиянию
противодействующих причин, примирив их
этим путем с теми законами, с
которыми они стоят в кажущемся противоречии.
Сверх того, вследствие невнимания к
какому-либо существенному обстоятельству —
в формулы частных законов могут
вкрасться ошибки, и вместо истинного
положения получится тогда такое, которое будет
ложно в качестве всеобщего закона, хотя
во всех наблюдавшихся до сих пор случаях
будет вести к тому же самому результату,
к какому повел бы и такой всеобщий
закон. Из закона же причинной связи мы,
напротив, не знаем ни одного
исключения, и даже те исключения, которые
ограничивают или, по-видимому, уничтожают
те или другие частные законы, не только
не противоречат этому всеобщему закону,
но еще подтверждают его: во всех
достаточно доступных для нашего наблюдения
случаях мы в состоянии объяснить
разницу либо отсутствием той или другой
причины, бывшей налицо в прежних случаях,
либо присутствием какой-нибудь
причины, обыкновенно не имевшей там места.
Ввиду того что закон причинной
связи обладает, таким образом,
достоверностью, он может сообщать ее и всем другим
выводимым из него индуктивным
положениям. Можно считать, что в этом законе
находят себе окончательное
подтверждение более узкие индукции, так как из числа
их нет ни одной, которая не становилась
бы более достоверной, раз мы получаем
возможность связать ее с более широкой
индукцией и показать, что ее нельзя
отрицать, не отрицая вместе с тем и закона,
по которому все, что начинает
существовать, имеет свою причину. Это
оправдывает нашу кажущуюся непоследовательность,
которая состоит в том, что мы признаем
«индукцию через простое перечисление»
пригодной для доказательства общей
истины, служащей основанием научной
индукции, и в то же время отказываемся
полагаться на такую индукцию в случаях
более узких обобщений. Я вполне допускаю,
что обобщение было бы, в более
очевидных единообразиях явлений, возможно и в
том случае, если бы закон причинной
связи был вовсе неизвестен. И хотя во всех
таких случаях обобщение было бы более
или менее (а в некоторых даже
чрезвычайно) ненадежно, все-таки и оно могло
бы гарантировать известную степень
вероятности. Но нам нет нужды определять,
насколько велика могла бы быть эта
вероятность: она никогда не может
достигнуть той степени достоверности, какую то
или другое положение приобретает в том
случае, если, по применении к нему
четырех методов, предположение об его
ложности оказывается несовместимым с законом
причинной связи. Таким образом, мы
имеем логическое право — и условия научной
индукции вынуждают нас к этому —
пренебречь вероятностями,
основывающимися на раннем, грубом методе обобщения, и
считать всякое менее широкое обобщение
доказанным лишь постольку, постольку его
подтверждает закон причинной связи, и
вероятным лишь постольку, поскольку
разумно будет ожидать для него такого
подтверждения.
§ 4. Утверждение, что наши индуктивные
процессы предполагают закон причинной
связи, а в то же время сам закон
причинной связи есть частный случай
индукции, является парадоксом только с
точки зрения старой теории умозаключения,
по которой в силлогизме общая истина,
или большая посылка, служит
действительным доказательством частных истин,
выводимых из нее в заключении.
Согласно же тому учению, которого в
настоящем трактате5 держались мы, большая
посылка не доказывает заключения; она
сама основывается на том же
доказательстве, на какое опирается и заключение.
Что лорд Пальмерстон смертен, это
доказывается не тем, что «все люди смертны»;
вывести как эту общую истину, так и
указанный частный факт (притом с
совершенно одинаковой степенью уверенности)

Глава XXI. Доказательство закона всеобщей причинной связи 439
мам позволяет наш прежний опыт
относительно смертности людей. Смертность
лорда Пальмерстона есть вывод не из факта
смертности всех людей, а из того
опыта, который доказывает смертность всех
людей: единичное утверждение будет
правильным выводом из опыта, раз общая
истина есть также правильный вывод из него.
Такое отношение между нашими общими
утверждениями и подходящими под них
частными случаями оказывается
одинаково справедливым и для
рассматриваемого нами теперь более широкого
обобщения. Всякий новый факт причинной связи,
установленный путем индукции, надо
признать установленным правильно, раз
против него нельзя сделать никаких других
возражений, кроме тех, которые приложи-
мы и к общей истине, что всякое событие
имеет свою причину. Здесь предел
достоверности вывода, полученного путем
умозаключения. Когда мы установили, что
истинность или ложность данного
заключения зависит от решения вопроса об общем
единообразии законов природы, раз мы
признали, что в заключении этом можно
сомневаться только в том случае, если мы
усомнимся в том, действительно ли
каждый факт имеет причину, — то мы
сделали все, что было возможно, для придания
достоверности нашему заключению. Мы
будем иметь самую сильную уверенность
в истинности того или другого
предположения относительно причины данного
явления, раз мы докажем, что это явление
либо зависит от указываемой нами
причины, либо вовсе не имеет никакой причины.
Последнее предположение (что
явление вовсе не имеет причины) могло бы
быть допустимо на очень ранней
ступени нашего знакомства с природой. Но при
теперешнем состоянии знаний
человечества, как мы имели уже возможность
видеть, то обобщение, которым
устанавливается закон всеобщей причинной связи,
стало уже более строгой и надежной
индукцией — индукцией, заслуживающей
большего доверия, чем любое из
подчиненных ему обобщений. Мы можем даже, как
мне кажется, пойти дальше: можем
смотреть на достоверность этой великой
индукции не как на относительную только, а как
на полную (с точки зрения всех
практических целей) достоверность.
Я приведу здесь те соображения,
которые придают, по моему мнению, этот
характер полноты и убедительности
доказательству того, что закон
единообразия последовательности распространяется
на все явления без исключения. А именно,
во-первых, мы непосредственно знаем
теперь этот закон за истинный относительно
подавляющего большинства явлений; мы
не знаем ни одного явления, для которого
он не был бы истинным: самое большее,
что можно сказать, это — что
относительно некоторых явлений мы не можем
утверждать его истинности на положительном
основании прямого доказательства. В то же
время одно явление за другим, по мере
ближайшего ознакомления с ними,
постоянно переходят из этого последнего
разряда в первый. И даже во всех тех
случаях, где этот переход еще не
совершился, такое отсутствие прямого
доказательства объясняется либо редкостью или
неясностью явлений, либо недостаточностью
наших средств наблюдения, либо
логическими трудностями, обусловливающимися
сложностью тех обстоятельств, при
которых эти явления происходят: поэтому-то
в подобных случаях и кажется
невероятным, чтобы мы могли лучше ознакомиться
с их условиями, чем мы знакомы с
ними теперь, — хотя на самом деле эти
явления столько же строго зависят от
своих условий, как и все остальные.
Однако есть и другие соображения, еще более
подтверждающие наше заключение. Хотя
и есть такие явления, возникновение и
изменения которых нам никак не удается
свести к какому-либо закону, однако даже
относительно подобных явлений мы
находим, что они (или участвующее в них
предметы) в некоторых случаях
повинуются известным нам законам природы.
Ветер, например, — этот образец
непостоянства и прихотливости — в некоторых
случаях, как оказывается, повинуется (с
таким же постоянством, как и вообще
любое явление в природе) закону стремления
жидкостей распределяться таким образом,

440
Книга III. Индукция
чтобы давление на все стороны каждой
из их частиц было одинаково: таковы
пассатные ветры и муссоны. Прежде можно
было предполагать, что молния не
подчиняется никаким законам; но как
только была установлена ее тождественность
с электричеством, стало ясно, что в
некоторых из своих проявлений она должна
повиноваться действию некоторых
определенных причин. И я не думаю, чтобы
теперь во всем нашем опыте
относительно природы — по крайней мере, в
пределах Солнечной системы — существовал
какой-либо предмет или событие,
относительно которых не было бы установлено
путем прямого наблюдения, что они
следуют своим особым законам, или не было бы
доказано, что они близко сходны с
такими предметами или событиями, которые —
в своих более нам привычных
проявлениях или при более ограниченном
масштабе — повинуются определенным законам.
Невозможность же для нас проследить эти
законы при более значительном
масштабе и в более неясных случаях объясняется
многочисленностью и сложностью
видоизменяющих причин или их
недоступностью для наблюдения.
Таким образом, с расширением
опыта рассеялось то сомнение, какое должна
была вызывать всеобщность закона
причинной связи в ту эпоху, когда
существовали явления, казавшиеся явлениями sui
generis — такими, которые не имеют
общих законов ни с каким из других классов
явлений и для которых в то же время не
установлено и специальных законов. Но
уже и ранее того, как явились
достаточные основания для признания этого
великого обобщения достоверным, им
можно было разумно пользоваться в качестве
вероятности самого высшего порядка, как
им и пользовались на самом деле. В
деле доказательства, как и во всем прочем,
мы не нуждаемся в абсолютном, да и не
можем достигнуть его. Даже относительно
самых крепких убеждений наших
справедливо, что мы должны держать свой ум
готовым к восприятию противоречащих им
фактов, и что мы только в том случае
получаем право с полным доверием полагаться
на свои убеждения, если нами приняты
все предосторожности и между тем нам
все-таки не попадается ни одного такого
противоречащего случая. Все, что
оказалось истинным в бесчисленном
количестве случаев и ни в одном, несмотря на
надлежащее исследование, не оказывалось
ложным, — все это мы смело можем
считать всеобщим до тех пор, пока не
окажется какого-либо несомненного исключения
(если природа данного случая такова, что
действительное исключение едва ли могло
бы ускользнуть от нашего внимания). Раз
решительно всякое явление, какое только
мы могли изучить достаточно хорошо для
того, чтобы ответить на вопрос об его
причине, имело причину, за которой оно
неизменно следовало, то разумнее
предположить, что невозможность для нас указать
причины других явлений
обусловливается нашим неведением, чем признать
существование явлений, не имеющих причин,
— тем более, что такими явлениями
оказываются как раз те, которых мы не могли
до сих пор как следует изучить.
Надо заметить, однако, что такое
доверие к нашим заключениям теряет
основания, раз обстоятельства нам неизвестны
и лежат за пределами возможного для нас
опыта. Относительно отдаленных звездных
пространств, где явления могут быть
совершенно несходны с теми, которые
известны нам, столь же безрассудно было бы
утверждать с уверенностью как то, что там
господствует рассматриваемый общий
закон, так и то, что там имеют силу те
частные законы, которые, как оказалось,
имеют всеобщее значение для нашей
планеты. Единообразие последовательности
событий, иначе называемое «законом
причинной связи», надо признать не законом
Вселенной, а законом только той ее части,
которая доступна нашим средствам
достоверного наблюдения (причем его можно в
известной мере распространять и на
смежные случаи). Распространять же его дальше
значило бы делать бездоказательное
предположение, которому напрасно было бы
стараться приписать какую-либо
вероятность, так как здесь нет никакого опытного
основания для оценки ее степени 6.

Глава XXII
Единообразия сосуществования,
не зависящие от причинной связи
§ 1. Порядок явлений во времени может
быть либо последовательным, либо
одновременным; поэтому и единообразия их
возникновения бывают либо единообразиями
последовательности, либо единообразиями
сосуществования. Все единообразия
последовательности подходят под закон
причинной связи и под его следствия. Всякое
явление имеет свою причину, за которой
оно неизменно следует; отсюда
проистекают другие неизменные
последовательности между сменяющими друг друга фазами
одного и того же следствия, а также такими
следствиями, которые зависят от причин,
неизменно следующих друг за другом.
Точно таким же образом, наряду с
этими производными единообразиями
последовательности, возникает значительное
число единообразий сосуществования. Со-
четанные следствия одной и той же
причины естественно сосуществуют друг с
другом. Прилив в одной точке земной
поверхности и прилив в точке,
диаметрально противоположной первой, суть
единообразно повторяющиеся, одновременные
следствия воздействия на воды океана
совместного притяжения Солнца и Луны.
Подобным же образом затмение Солнца для
нас и затмение Земли для зрителя с Луны
суть неизменно сосуществующие явления,
и их сосуществование точно так же можно
вывести из законов их возникновения.
Здесь сам собой возникает вопрос,
нельзя ли объяснить таким образом все
единообразия сосуществования между
явлениями. Нет сомнения, что
сосуществования между теми явлениями, которые сами
суть следствия, необходимо должны
зависеть от причин этих явлений. Если явления
эти суть непосредственные или
отдаленные следствия одной и той же причины,
то они могут сосуществовать только в
силу каких-либо законов или свойств этой
причины. Если же это — следствия
различных причин, то они могут
сосуществовать лишь благодаря сосуществованию их
причин, и раз единообразно сосуществуют
следствия, то это доказывает, что и данные
причины также единообразно
сосуществуют—в пределах нашего наблюдения.
§ 2. Но эти же самые соображения
побуждают нас признать, что должен быть
один класс сосуществований, который не
может зависеть от причинной связи: это —
сосуществования между конечными
свойствами вещей, между теми их
свойствами, которые, служа причинами всех
явлений, сами не причиняются никакими
явлениями и причину которых можно
было бы искать поэтому лишь путем
восхождения к началу всех вещей. Между
этими конечными свойствами имеют место
не только сосуществования, но и
единообразия сосуществования. Можно составить,
и действительно составляют, общие
предложения, утверждающие, что всякий раз,
как мы находим такие-то свойства, вместе
с ними мы находим и некоторые другие
свойства. Мы воспринимаем какой-нибудь
предмет — положим, воду. Мы признаем
его за воду, разумеется, на основании
некоторых его свойств. Признав же в нем
воду, мы получаем право утверждать
относительно него бесчисленное количество
других свойств, на что мы не имели бы права,
если бы не было некоторой общей
истины, некоторого закона или единообразия
природы: а именно, что свойства,
позволяющие нам отождествить данное вещество
с водой, всегда встречаются в соединении
с этими другими свойствами.

442
Книга III. Индукция
Выше1 мы довольно подробно
выяснили, что мы разумеем под «разрядами»
(Kinds) предметов: это — такие классы,
которые отличаются друг от друга не тем
или другим ограниченным и
определенным числом признаков, а некоторым
неопределенным и неизвестным их числом.
К сказанному там мы должны теперь
прибавить, что всяким предложением, в
котором что-либо утверждается
относительно какого-либо «разряда», мы утверждаем
то или другое единообразие
сосуществования. Так как о «разрядах» мы не знаем
ничего, кроме их свойств, то разряд для
нас есть ряд свойств, с помощью которых
мы его узнаем и которых, конечно,
должно быть достаточное количество для того,
чтобы его можно было отличить от
всякого другого разряда2. Таким образом,
утверждая что-либо относительно «разряда», мы
утверждаем, что нечто единообразно
сосуществует с теми свойствами, которые
служат нам для распознавания этого
разряда; в этом — единственный смысл нашего
утверждения.
Таким образом, к единообразиям
сосуществования, имеющим место в
природе, можно причислить все свойства
«разрядов». Однако они не всецело, а лишь
отчасти не зависят от причинной связи.
Некоторые из них суть конечные свойства,
другие — производные; для одних нельзя
указать никакой причины, другие же явно
зависят от причин. Так, чистый кислород
есть разряд, и одним из его самых
несомненных свойств служит его газообразная
форма; но свойство это имеет своей
причиной присутствие известного количества
скрытой теплоты, и если бы эту теплоту
можно было удалить из него (как это
сделал в своих опытах по отношению к
стольким газам Фарадей), тогда газообразная
форма, без сомнения, исчезла бы вместе
со многими другими признаками,
зависящими от этого свойства или имеющими
в нем свою причину.
Есть значительные основания
предполагать, что специфические свойства всех
веществ, представляющих собой в
химическом отношении сложные тела (и
могущих поэтому считаться продуктами
соприкосновения веществ, отличных от них
самих по «разряду»), являются
следствиями некоторых свойств их элементов, хотя
до сих пор мало удалось сделать для
выяснения какого-либо неизменного
отношения между последними и первыми. Еще
основательнее будет такое предположение
в том случае, когда сам предмет (как в
органических существах) представляет собой
не первичный фактор, а следствие, само
существование которого зависит от той
или другой причины или причин. Таким
образом, единственными разрядами, часть
свойств которых можно с уверенностью
признать конечными, являются те, которые
называются в химии «простыми
веществами», или «элементарными естественными
деятелями». Конечные свойства этих
веществ, вероятно, гораздо многочисленнее,
чем сколько мы их знаем теперь; ибо
всякое успешное сведение свойств сложного
тела к более простым законам ведет
обыкновенно к признанию за его элементами
новых свойств, отличных от всех раньше
за ними известных. Объяснение законов
небесных движений сопровождалось
установлением ранее неизвестного
конечного свойства: взаимного притяжения
между всеми телами; объяснение — насколько
оно подвинулось в настоящее время —
законов кристаллизации, химического
сродства, электричества, магнетизма и проч.
указывает на различные полярности,
присущие, в конечном анализе, тем частицам,
из которых состоят тела; относительные
атомные веса различных разрядов тел
были определены путем сведения
единообразий, наблюдавшихся в тех отношениях,
в каких эти вещества соединяются
между собой, к более общим законам и т.д.
Таким образом, хотя сведение сложного
единообразия к более простым и более
элементарным законам как будто
клонится к уменьшению числа конечных свойств
(и действительно многие свойства
исключает из числа конечных), однако (ввиду
того, что результат такого упрощения
состоит в отнесении все большего
количества различных следствий на долю тех же
самых деятелей), чем дальше мы
продвигаемся в этом направлении, тем большее

Глава XXII. Единообразия сосуществования
443
число различных свойств принуждены мы
признавать в одном и том же предмете;
имеете с тем сосуществования этих свойств
приходится относить к конечным общим
фактам природы.
$ У Итак, предложения, утверждающие
единообразия сосуществования между свой-
е rua ми, бывают только двух родов —
сообразно с тем, зависят ли эти свойства от
причин или не зависят. Если данные
свойства стоят в такой зависимости, то
предложение, утверждающее их сосуществование,
есть производный закон сосуществования
между следствиями; и пока он не сведен
к обусловливающим его законам
причинной связи, это будет эмпирический закон,
подлежащий проверке на основании тех
принципов индукции, к которым такие
законы приводятся. Если же, напротив,
данные свойства не зависят от причин, т.е.
если это — конечные свойства, то (раз они
действительно неизменно сосуществуют)
нее они должны быть конечными
свойствами одного и того же разряда, и
только сосуществование таких свойств можно
признать особого рода законом природы.
Утверждая, что все вороны черны или
что все негры имеют курчавые волосы, мы
утверждаем известное единообразие
сосуществования. Мы утверждаем, что
свойства черного цвета или свойство
обладания курчавыми волосами неизменно
сосуществуют с теми свойствами, которые в
обыденной речи или в принимаемой нами
научной классификации положены в
основание класса «ворон» или класса «негр».
Теперь, если предположить, что черный цвет
есть конечное свойство черных предметов
или что курчавые волосы составляют
конечное свойство обладающих ими живых
существ, т. е. если предположить, что
свойства эти не обусловливаются никакой
причиной, что они не связаны никаким
законом с предыдущими явлениями, — то (если
действительно все вороны черны и все
негры курчавы) это должны быть конечные
свойства разрядов ворон и негр или какого-
либо другого разряда, обнимающего собой
эти разряды. Если же, напротив, черный
цвет или курчавые волосы суть следствия,
зависящие от каких-либо причин, то
приведенные общие предложения явно будут
эмпирическими законами, и к ним
можно будет без изменения приложить все,
что уже было сказано относительно этого
класса обобщений.
Но, как мы уже видели,
относительно всех сложных тел (говоря коротко,
относительно всех вещей, кроме
элементарных веществ и первичных сил природы)
можно предположить, что их свойства
действительно зависят от причин, и ни в
одном случае нельзя положительно отвергать
такой зависимости. Поэтому мы
поступили бы неосновательно, приписав тому или
другому обобщению по вопросу о
сосуществовании свойств такую степень
достоверности, на какую оно не имело бы права
в том случае, если бы свойства эти
оказались результатом причин. Обобщение,
касающееся сосуществования или,
другими словами, свойств разрядов, может быть
конечной истиной, но может быть также
и истиной лишь производной; а так как
в последнем случае оно будет одним из тех
производных законов, которые не
представляют из себя законов причинной связи
и не сведены еще к обусловливающим их
законам причинной связи, то оно не может
обладать более высокой степенью
доказательности, чем какая присуща
эмпирическим законам.
§4. Это заключение можно подтвердить
рассмотрением одного важного
недостатка, не позволяющего прилагать к
конечным единообразиям сосуществования ту
систему строго научной индукции, какая
приложима, как мы видели, к
единообразиям последовательности явлений. Здесь нет
основы для подобной системы, нет такой
общей аксиомы, которая стояла бы к
единообразиям сосуществования в таком
отношении, в каком закон причинной связи
стоит к единообразиям
последовательности. Индуктивные методы, служащие для
установления причин и следствий,
основаны на том принципе, что все, что
имеет начало, должно иметь и причину, —
что в числе обстоятельств, действительно
существовавших при начале явления, не-

444
Книга III. Индукция
пременно должно было быть какое-либо
сочетание, за которым рассматриваемое
следствие безусловно следует и при
повторении которого оно непременно должно
само повториться. Но при исследовании
того, составляет ли то или другое
свойство (например, черный цвет) всеобщую
принадлежность известного разряда
(например, воронов), нет места ни для
какого предположения, аналогичного закону
причинной связи. Мы не уверены
заранее в том, что с данным свойством нечто
должно постоянно сосуществовать, т. е. что
свойство это должно иметь некоторое
неизменное сосуществующее — подобно
тому как всякое событие должно иметь какое-
либо неизменное предыдущее. Если мы
чувствуем боль, это значит, что мы
находимся в каких-нибудь таких
обстоятельствах, при точном повторении которых мы
всегда будем чувствовать боль. Но если
наше сознание говорит нам о черном цвете,
то отсюда вовсе не следует, чтобы перед
нами было и еще нечто такое, что
постоянно сопровождает черный цвет;
поэтому здесь нет места для процесса
исключения — ни по методу сходства, ни по
методу различия, ни по методу сопутствующих
изменений (представляющего собой лишь
видоизменение одного из первых двух
методов). Мы не можем заключить, что
воспринимаемый нами черный цвет воронов
должен быть их неизменным свойством, —
на том только основании, что мы не видим
ничего другого, чему можно было бы
приписать это неизменное свойство. Поэтому
истинность таких предложений, как «все
вороны черны», нам приходится
исследовать при столь неблагоприятных условиях,
как если бы мы были вынуждены, исследуя
причинную связь, допустить, в качестве
одной из возможностей, что следствие в
данном частном случае могло возникнуть
совершенно без всякой причины.
Это важное различие и было, как мне
кажется, упущено из виду Бэконом, — и в
этом главная ошибка его воззрений на
индуктивную философию. Он думал, что
принцип исключения — это великое
логическое орудие, введение которого во
всеобщее употребление составляет его
огромную заслугу, — в том же смысле и столь же
неограниченно приложим к исследованию
сосуществований, как и к исследованию
последовательностей явлений. Он думал,
по-видимому, что, как всякое событие
имеет ту или другую причину, то или другое
неизменное предыдущее, так и всякое
свойство предмета имеет некоторое
неизменное сосуществующее, названное им
«формой» этого свойства. И в качестве
примеров для приложения и пояснения своего
метода он выбирал преимущественно
исследования именно таких «форм», пытаясь
определить, в чем еще сходны все
предметы, сходные в каком-либо одном общем
свойстве: например, в твердости или
мягкости, сухости или влажности, теплоте или
холоде. Конечно, подобные исследования
не могли дать никаких результатов.
Предметы редко бывают сходны в таких
обстоятельствах, каких искал Бэкон:
обыкновенно они совпадают в одном том свойстве,
которое послужило поводом для
исследования, и больше ни в чем. С другой
стороны, при таком исследовании значительная
часть тех свойств, которые всего вероятнее
считать конечными, должна оказаться
присущей многим различным разрядам вещей,
несходным между собой ни в чем другом.
Что же касается тех свойств, которые,
будучи следствиями причин, допускают то или
другое объяснение, то они обыкновенно
не имеют никакого отношения к конечным
сходствам или различиям в самих
предметах, а зависят от каких-нибудь внешних
обстоятельств, под влиянием которых все
без исключения предметы способны
проявлять такие свойства. Это особенно
заметно на любимых предметах научных
исследований Бэкона: теплоте и холоде, а также
плотности и мягкости, твердости и
жидком состоянии и на многих других легко
бросающихся в глаза качествах.
Итак, за отсутствием какого-либо
всеобщего закона сосуществования,
подобного всеобщему закону причинной связи,
управляющему последовательностью, мы
вынуждены вернуться здесь к ненаучной
индукции древних — к индукции per
enumerations simplicem ubi non reperitur instan-
tia contradictoria. Основанием, почему мы

Отава XXII. Единообразия сосуществования
445
уОсждены в черном цвете всех воронов,
• лужит просто то, что мы часто видели
много черных воронов и слышали о
таковых и что нам не известно ни одного
случая, где бы ворон был другого цвета.
Теперь остается рассмотреть, как далеко
может идти доказательность такого осно-
11,1 иии и каким образом можем мы
измерит!» ее силу в каждом отдельном случае.
§ 5. Иногда бывает, что уже простое
изменение словесной постановки вопроса,
ничего в действительности не
прибавляющее к высказанному положению,
составляет значительный шаг к решению этого
иопроса. Так, мне кажется, обстоит дело
и в данном случае. Та степень
достоверности обобщения, какую дает одно
полное сходство всего прошлого наблюдения
(и том объеме, в каком оно имело место
и действительности), есть, другими
сломами, степень невероятности того, чтобы
исключения, если они существуют, могли
остаться незамеченными. Основательность
унеренности в том, что все вороны
черны, измеряется невероятностью того,
чтобы до настоящего времени могли
существовать вороны какого-либо другого
цвета, оставаясь нам неизвестными. Поставим
иопрос в этой последней форме и
посмотрим, что разумеем мы, предполагая
возможность сосуществования нечерных
воронов, и при каких условиях будем мы
иправе считать такое предположение
невероятным.
Если действительно существуют нечер-
пые вороны, то должно иметь место одно
из двух: либо черный цвет всех до сих пор
наблюдавшихся воронов был как бы
случайным признаком, не связанным ни с
каким разрядовым, или видовым отличием;
либо (если это — разрядовое свойство)
нечерные вороны должны быть новым
разрядом — разрядом, который до сих пор
упускали из виду, хотя он и подходил под
то самое общее описание, какое до сих пор
давали воронам. Истинность первого
предположения была бы доказана, если бы нам
удалось случайно открыть среди черных
воронов белого или если бы оказалось, что
черные вороны обращаются иногда в
белых. Второе предположение нашло бы себе
доказательство в том случае, если бы в
Австралии или в Центральной Африке был
открыт вид или порода белых либо серых
воронов.
§ 6. В первом из указанных двух
предположений необходимо подразумевается,
что цвет зависит от некоторой причины.
Если черный цвет у воронов, у которых он
наблюдался, не есть свойство «разряда»,
если он может быть налицо и отсутствовать
без всякой разницы в свойствах
предмета вообще, то это — не конечный факт,
присущий индивидуумам, как таковым: он
наверное зависит от какой-либо причины.
Есть, без сомнения, много свойств,
различных для разных индивидуумов одного и
того же разряда, даже если это infima species,
т. е. низший разряд (низший вид,
наименьший естественный класс). Некоторые
породы цветов могут быть как белыми, так и
красными, не различаясь между собой ни в
каком другом отношении. Но свойства эти
не принадлежат к коренным, конечным:
они зависят от причин. Поскольку
свойства вещи присущи ее собственной
природе, а не возникают под влиянием какой-
либо внешней по отношению к ней
причины, они всегда будут одни и те же для
всякого данного разряда. Возьмем, например,
все простые вещества и элементарные
силы — то единственное, относительно чего
нам достоверно известно, что здесь
некоторые, по крайней мере, свойства должны
быть признаны конечными. Цвет
обыкновенно считается наиболее изменчивым из
всех свойств; однако, если сера иногда
бывает желтой, а иногда белой и вообще
изменяется в своем цвете, то это имеет место
лишь постольку, поскольку цвет является
следствием некоторой внешней причины:
поскольку он зависит, например, от
характера падающего на вещество света, от
механического распределения частиц (после,
например, плавления) и т. д. Мы не видим,
чтобы при одной и той же температуре
железо было иногда жидким, а иногда
твердым; чтобы золото иногда было ковким, а
иногда хрупким; чтобы водород иногда
соединялся с кислородом, а иногда нет и т.д.

446
Книга III. Индукция
Если вместо простых веществ мы возьмем
какие-либо из их соединений (например,
воду, известь или серную кислоту), то и в
их свойствах мы найдем такое же
постоянство. В каждом отдельном случае свойства
варьируют у механических смесей
(каковы, например, атмосферный воздух или
горная порода), которые состоят из
разнородных веществ и не составляют — ни
сами по себе, ни вместе с другими —
действительного разряда3, и у органических
существ. В самом деле, изменчивость этих
последних очень значительна. Животные
одного и того же вида и породы,
человеческие существа одного и того же возраста,
пола и страны совершенно не похожи друг
на друга — например, лицом и фигурой.
Но организованные существа (вследствие
крайней сложности управляющих ими
законов) изменчивы в большей степени, т. е.
доступны влиянию более многочисленных
и разнообразных причин, чем какие бы то
ни было другие явления, и притом сами
имеют начало, а потому и причину.
Вследствие этого есть основание думать, что ни
одно из их свойств не является конечным,
что все они производны и
обусловливаются причинной связью. Предположение это
подтверждается тем фактом, что свойства,
различные для разных индивидуумов,
вместе с тем изменяются обыкновенно и у
одного и того же индивидуума в разные
времена; а такое изменение, подобно всякому
другому событию, предполагает известную
причину и, следовательно, указывает на
зависимость данных свойств от причинной
связи.
Если черный цвет является случайным
признаком воронов и может изменяться,
причем «разряд» будет оставаться тем же
самым, то присутствие или отсутствие
этого цвета, бесспорно, не составляет
конечного факта: оно должно быть следствием
какой-либо неизвестной причины. А раз
это так, полное единообразие опыта
относительно черного цвета всех воронов
является доказательством существования
некоторой общей причины и придает
обобщению значение эмпирического закона.
Так как в сторону положительного
ответа указывают бесчисленные случаи, а
отрицательных случаев до сих пор не
было найдено ни одного, то причины
этого свойства должны существовать везде —
в тех пределах, какие охвачены
наблюдением, и значит, рассматриваемое
положение можно признать всеобщим для этих
пределов и допустить распространение его
на смежные случаи.
§ 7. Если же данное свойство в тех
случаях, где оно открыто наблюдением, не
обусловлено никакой причиной, то это — раз-
рядовое свойство, и тогда наше
обобщение может быть подорвано только
открытием какого-либо нового разряда
воронов. Впрочем, предположение, что в
природе существует какой-либо особый
разряд, не открытый еще до сих пор,
оправдывалось настолько часто, что его совсем
нельзя считать невероятным. У нас нет
ничего, что делало бы законной попытку
ограничить число существующих в
природе разрядов вещей. Невероятным открытие
нового вида было бы лишь в таких
местностях, которые было основание считать
уже вполне исследованными: но и эта
невероятность зависит от степени
очевидности разницы между вновь открытым
разрядом и всеми остальными, так как даже
и в наиболее изученных местностях
исследователи все еще постоянно находят новые
разряды минералов, растений и даже
животных, которых они раньше или вовсе
не замечали, или смешивали с уже
известными видами. Это соображение, как и
приведенное выше, показывает, что
наблюденное единообразие сосуществования,
будучи эмпирическим законом, может иметь
силу лишь в области действительного
наблюдения, и притом наблюдения
настолько точного, насколько того требует
характер данного случая. Поэтому-то (как мы
уже замечали в одной из предыдущих глав
этой Книги) нам и приходится так
часто по первому требованию отказываться
от такого рода обобщений. Если бы
какой-либо достоверный свидетель заявил,
что он видел белого ворона, и
обстоятельства давали бы вероятное объяснение тому,
почему такие вороны должны были
раньше оставаться неизвестными, то мы от-

Отава XXII. Единообразия сосуществования
447
неслись бы к такому заявлению с полным
доверием.
Оказывается, таким образом, что
наблюдаемые в сосуществовании явлений
единообразия — как те, которые у нас есть
основание считать конечными, так и те,
которые обусловливаются еще не
найденными законами причинной связи, —
можно считать лишь эмпирическими
законами: их можно предполагать истинными
лишь в тех пределах времени,
пространства и обстоятельств, какие охвачены
наблюдениями, или же в строго с ними
смежных случаях.
§ 8. В предыдущей главе мы видели, что
существует такая степень общности, при
которой эмпирические законы
становятся столь же достоверными, как и законы
природы, или, вернее, при которой
исчезает всякое различие между эмпирическими
законами и законами природы. По мере
того как эмпирические законы
приближаются к этому, т. е. по мере того как
они становятся более общими, они
приобретают и большую достоверность: мы
с большим основанием можем
рассчитывать на их всеобщность. Действительно,
прежде всего, если эмпирический закон
обусловливается причинной связью (чего
мы никогда не можем с уверенностью
отрицать даже относительно тех
единообразий, которым посвящена эта глава), то
чем он общее, тем, значит, больше та
область, где имеют место необходимые для
него размещения и где нет причин,
способных оказать противодействие тем
неизвестным причинам, от которых этот
эмпирический закон зависит. Сказать, что
то или другое свойство есть неизменный
признак некоторого весьма
ограниченного класса предметов, значит сказать, что
оно неизменно сопровождает некоторую
весьма многочисленную и сложную
группу отличительных свойств. Такой факт
(если только в данном случае вообще играет
роль причинная связь) доказывал бы
наличие сочетания многих причин и
потому возможность частого противодействия,
между тем как сравнительно узкие
пределы наблюдения не давали бы
возможности предсказать, в какой степени эти
неизвестные противодействующие причины
распространены в природе. Напротив,
если обобщение оказалось правильным
относительно очень значительной доли всех
без исключения вещей, то это уже служит
доказательством того, что над ним не
имеет силы почти ни одна из существующих
в природе причин, что его могут
поколебать лишь весьма немногие перемены в
сочетаниях причин, так как большая часть
их возможных сочетаний должна была уже
существовать в том или другом из тех
случаев, где наше обобщение оказалось
истинным. Таким образом, если
эмпирический закон есть результат причинной
связи, то чем он общее, тем больше можно
на него положиться. Но даже и в том
случае, если он есть не результат причинной
связи, а какое-либо коренное
сосуществование, все-таки чем он общее, тем
большая сумма опыта лежит в его основании
и тем больше поэтому вероятность того,
что, если бы были исключения, то
некоторые из них должны были бы уже попасться
в числе наблюдавшихся случаев.
Поэтому для того чтобы установить
исключение из более общего
эмпирического закона, требуется гораздо больше
данных, чем для доказательства
исключения из более частного эмпирического
закона. Мы легко могли бы поверить тому,
что может существовать какой-нибудь
новый разряд воронов или какой-нибудь
новый разряд птиц, сходных с воронами в тех
свойствах, которые до сих пор считались
отличительными признаками разряда
«ворон», Но для того чтобы убедить нас в
существовании разряда воронов,
обладающего свойствами, отличными от
признанных всеобщими для целого класса «птиц»,
нужно было бы более сильное
доказательство; оно должно было бы быть еще
сильнее, если бы эти свойства
противоречили свойствам, признанным всеобщими для
класса животных. Эти соображения
согласуются и с тем способом суждения, какой
рекомендуется здравым смыслом и
общепринят на практике: люди с тем большим
недоверием относятся ко всяким новым
сведениям о природе, чем общее тот опыт,

448
Книга III. Индукция
с которым эти сведения находятся в
видимом противоречии.
§ 9. Можно вообразить себе далее, что
такого рода свойства пойдут в разрез с
каким-либо признанным за всеобщее
свойством всей материи. В таком случае
невероятность этих свойств была бы
наибольшей; однако и тогда она не
доходила бы все-таки до безусловности. Нам
известны лишь два свойства, общих всей
материи; другими словами, нам известно
лишь одно единообразие сосуществования
свойств, обнимающее собой всю
физическую природу: а именно, все, оказывающее
сопротивление движению, имеет вес, или,
употребляя выражение проф. Бэна,
инерция и тяжесть сосуществуют во всей
материи и количественно пропорциональны
друг другу. Свойства эти, как верно
замечает Бэн, не подразумевают друг друга: на
основании одного из них мы не могли бы,
опираясь на причинную связь,
предположить существования другого. Но именно
по этой самой причине мы никогда и не
можем быть уверены в том, что не
окажется такого разряда, который обладает
одним из этих свойств без другого.
Таким разрядом может оказаться, например,
гипотетический эфир, если он
существует. Наши чувства не в состоянии открыть в
нем ни сопротивления, ни тяжести; но если
когда-либо будет доказано существование
сопротивляющейся среды (на основании,
например, изменений во временах
вращения периодических комет, а также явлений
света и теплоты), то из одного этого, без
всяких других доказательств, опрометчиво
было бы заключить, что такая среда
должна иметь вес.
Действительно, даже более широкие
обобщения, охватывающие обширные
разряды, заключающие в себе много
разнообразных низших видов (infirme species),
суть только эмпирические законы,
основывающиеся лишь на индукции при помощи
простого перечисления, а не на
каком-либо процессе исключения, совершенно не-
приложимом в такого рода случаях.
Подобные обобщения должны поэтому
опираться на исследование всех, а не части
только обнимаемых ими infimae species.
Раз не играет роли причинная связь, мы
не можем из того, что то или другое
положение истинно относительно известного
числа вещей, сходных между собой лишь
в том, что это все — животные, заключить
об его истинности относительно всех
животных. Правда, если что-либо истинно
относительно видов, различающихся между
собой больше, чем каждый из них
отличается от какого-либо третьего вида
(особенно если этот третий вид по большинству
из своих известных свойств занимает
положение между двумя первыми видами),
то существует некоторая вероятность, что
то же будет истинно и относительно
такого промежуточного вида. Действительно,
часто (хотя отнюдь не всегда)
оказывается, что в свойствах различных разрядов
есть некоторого рода параллелизм и что
степень их несходства в одном
отношении в известной степени соразмерна с их
несходством в других отношениях. Мы
видим такой параллелизм в свойствах
различных металлов; в свойствах серы,
фосфора и углерода; в свойствах хлора, йода
и брома; в естественных порядках
растений и животных и проч. Но такое сходство
допускает бесчисленные аномалии и
исключения, если только, конечно, оно само
не есть аномалия и исключение из
порядка природы.
Поэтому всеобщие предложения
относительно свойств высших разрядов, не
основанные на доказанной или
предполагаемой причинной связи, можно
утверждать только после особого исследования
всякого отдельного подразряда, входящего
в данный высший разряд. Но даже и
тогда мы должны быть готовы отказаться
от такого обобщения, как только
появится какая-либо новая аномалия, чего (в том
случае, если данное единообразие не
обусловливается причинной связью) никогда
нельзя считать особенно невероятным
даже по отношению к наиболее общим из
таких эмпирических законов. Так, все общие
предложения, какие исследователи
пытались установить относительно простых
веществ или тех или других групп их (а
такие попытки делались часто), — все эти

DiaBa XXII. Единообразия сосуществования
449
предложения, с расширением опыта, либо
( пиершенно теряли всякое значение, либо
оказывались ошибочными. Таким образом,
каждое простое вещество остается со сво-
«й особенной группой свойств, сохраняя
известный параллелизм лишь с
немногими другими, наиболее с ним сходными
разрядами. Правда, относительно
организованных существ мы имеем массу
положений, признанных всеобще-истинными
для высших родов, и для многих из них
открытие в будущем какого-либо
исключения должно считаться крайне
невероятным. Но положения эти, как уже было
замечено, касаются тех свойств, которые
у нас есть полное основание считать
зависящими от причинной связи4.
Итак, единообразия сосуществования -
не только в тех случаях, когда они
вытекают из законов последовательности, но и
тогда, когда они представляют из себя
конечные истины, — надо, с логической
точки зрения, отнесли к эмпирическим
законам; а потому они во всех отношениях
подчиняются тем же самым правилам, как
и те необъясненные единообразия,
относительно которых известно, что они
зависят от причинной связи5.

Глава XXIII
Приблизительные обобщения
и вероятное доказательство
§ 1. Исследуя природу индуктивного
процесса, мы не должны ограничиваться
такими обобщениями из опыта, которые
претендуют на всеобщую истинность.
Существует класс заведомо не всеобщих
индуктивных истин, выражаемых в форме таких
суждений, которые, хотя и не утверждают
того, чтобы сказуемое всегда было истинно
относительно подлежащего, тем не менее
имеют чрезвычайно большую важность как
обобщения. Значительная часть области
индуктивного знания состоит не из
всеобщих истин, а из приближений к подобным
истинам; и когда то или другое заключение
называют основанным на «вероятном
доказательстве», в таких случаях его
посылками являются обыкновенно именно такого
рода обобщения.
Как всякий достоверный вывод
относительно отдельного случая предполагает,
что у нас есть основание для общего
предложения, имеющего форму «всякое А есть
В», так и всякий вероятный вывод
предполагает, что у нас есть основание для
предложения типа «большинство А суть В».
Степень вероятности такого
умозаключения определяется отношением между
числом тех из существующих в природе
случаев, которые стоят в согласии с данным
обобщением, и числом случаев,
противоречащих этому обобщению.
§ 2. Предложения типа «большинство А
суть В» имеют очень различное значение
в науке и в практической жизни. Для
научного исследователя они важны, главным
образом, как материал и ступень к
получению всеобщих истин. Настоящее
назначение науки состоит в установлении этих
последних: ее дело не кончено, если она
останавливается на таком предложении, как
«большинство А суть В», не указав для этого
большинства каких-либо общих
характеристических признаков, по которым его
можно было бы отличить от
меньшинства. Независимо от меньшей точности
таких несовершенных обобщений и
меньшей уверенности, с какой на них
можно положиться в отдельных случаях, ясно,
что в сравнении с полными
обобщениями они почти бесполезны для
дедуктивного открытия дальнейших истин. Правда,
сопоставляя предложение «большинство А
суть В» с каким-либо общим
предложением, например «все В суть С», мы
можем прийти к заключению, что
«большинство А суть С». Но если и второе
обобщение имеет также приблизительный
характер (или даже если такой характер имеет
одна лишь посылка, но посылка большая),
тогда вообще нельзя бывает вывести
никакого положительного заключения. Когда
большая посылка есть «большинство В суть
D», тогда — если даже меньшая посылка
имеет форму «все А суть В» — мы все-таки
не можем вывести, что большинство А суть
D (или хотя бы заключить с известной
долей достоверности, что некоторые А суть
D): хотя большая часть класса В и обладает
признаком D, однако весь подкласс А
может принадлежать к его меньшей части1,
Хотя в науке приблизительные
обобщения могут (помимо своего значения в
качестве ступеней к чему-нибудь лучшему)
играть лишь незначительную роль, зато в
практической жизни они часто
представляют из себя все, чем мы должны
руководствоваться в своем поведении. Даже когда
наука действительно определила всеобщие
законы того или другого явления, — тогда
не только действие этих законов
обыкновенно бывает сопряжено со слишком
большим количеством условий для того, чтобы
ими можно было пользоваться в обыден-

Глава XXIII. Приблизительные обобщения и вероятное доказательство 451
ном употреблении, но и представляющие-
1Н мам в жизни случаи слишком сложны,
л паши решения должны быть слишком
быстры, чтобы можно было ждать, пока
существование того или другого явления
пс будет доказано на основании тех
данных, какие установила в качестве
всеобщих признаков этого явления наука.
Нерешительность и медленность в
действиях, вызываемые отсутствием вполне
убедительного доказательства, на основании
которого можно было бы действовать, — этот
недостаток присущ иногда научным умам,
и наличие его делает их неспособными
разрешать практические затруднения.
Поэтому, если мы хотим иметь успех в своих
действиях, мы должны судить на
основании таких указаний, которые, не будучи в
общем ошибочными, иногда могут,
однако, приводить нас к ошибкам; в то же
время, конечно, мы должны, насколько
возможно, дополнять недостаточную
убедительность таких указаний, отыскивая
другие, подкрепляющие их. Таким образом,
индуктивные принципы, имеющие дело с
приблизительными обобщениями,
составляют не менее важный предмет
исследования, чем правила для получения
всеобщих истин, и мы должны были бы
посвятить им почти столько же внимания, как и
этим последним, если бы принципы эти не
были простыми королляриями, выводами
из принципов, уже рассмотренных нами
выше.
§ 3. Есть два рода случаев, в которых мы
принуждены бываем руководствоваться
несовершенными обобщениями типа
«большинство А суть В». Во-первых, это
имеет место, когда у нас нет других
обобщений, когда мы оказались не в состоянии
пойти дальше в нашем исследовании
законов явлений. Таковы следующие
предложения: большинство лиц с темными
глазами имеют темные волосы; большинство
источников содержит минеральные
вещества; большинство пластовых формаций
заключает в себе ископаемые остатки
животных. Значение этого класса обобщений
не особенно велико: хотя часто мы не
видим никакого основания, почему то, что
истинно относительно большинства
членов того или другого класса, не истинно
относительно остальных его членов, и
хотя мы в то же время не можем дать
этому большинству никакой такой общей
характеристики, которая отличила бы его от
меньшинства, однако, если мы согласны
удовлетвориться менее общими
положениями и разбить класс А на подклассы,
то обыкновенно мы бываем в состоянии
получить ряд вполне истинных
предложений. Мы не знаем, почему в большинстве
случаев дерево бывает легче воды, и не
можем указать никакого общего свойства,
отличающего такое дерево, которое легче
воды, от дерева, которое тяжелее ее. Но нам
точно известно, какие виды дерева
обладают первым свойством и какие отличаются
вторым. Если же мы встречаемся с деревом,
не соответствующим ни одному из
известных нам видов (единственный случай, где
наше прежнее знание имеет для нас
значение приблизительного обобщения), то
мы можем обыкновенно произвести
специальный опыт, представляющий из себя
более надежное орудие.
Однако часто предложение
«большинство А суть В» бывает не конечным
пределом нашего научного знания: только в
данном частном случае неудобно бывает
приложить к делу более обширные
сведения. Мы можем хорошо знать, какие
обстоятельства отличают часть А, обладающую
признаком В, от той его части, у которой
этого признака нет; но у нас может не
быть средств или времени для
исследования того, существуют ли эти
обстоятельства в данном единичном случае или нет.
В таком положении находимся мы
обыкновенно при исследовании так
называемых «нравственных вопросов», т. е. таких,
где имеется в виду предсказание
человеческих действий. Для того чтобы мы имели
возможность высказать какое-либо
всеобщее утверждение относительно действий
тех или других групп или разрядов
людей, люди должны быть
классифицированы на основании их духовной культуры и
привычек, т. е. по таким обстоятельствам,
которые редко бывают вполне известны в
отдельных случаях; притом те классы, ко-

452
Книга III. Индукция
торые будут основаны на таких различиях,
никогда не могут стоять в точном
соответствии с теми, на какие люди делятся в
социальном отношении. Все предложения,
какие можно построить относительно
действий людей, принимая обыкновенную их
классификацию или классифицируя их
согласно с какими-либо внешними
указаниями, имеют лишь приблизительный
характер. Мы можем сказать только так:
«большинство лиц известного возраста,
профессии, страны или общественного
положения обладают такими-то и такими
качествами» или «большинство лиц, находясь в
известных обстоятельствах, поступают
таким-то образом». При этом часто нельзя
сказать, чтобы мы не знали, от каких
причин зависят данные качества или какого
рода люди поступают данным образом: но
у нас редко бывает возможность узнать,
находилось ли то или другое отдельное
лицо под влиянием таких именно причин
или принадлежит ли данное лицо к людям
такого именно рода. Мы могли бы,
конечно, заменить приблизительные обобщения
предложениями, имеющими значение
всеобщих истин; но такие предложения едва
ли когда были бы приложи мы на практике:
мы были бы уверены в своих больших
посылках, но у нас не было бы возможности
получить требуемые меньшие посылки; а
потому мы и вынуждены выводить свои
заключения из более грубых и менее
надежных указаний.
§ 4. Если мы перейдем теперь к вопросу
о том, что следует считать достаточным
доказательством приблизительного
обобщения, то для нас не может быть никакого
затруднения дать на него ответ; он будет
таков: если такое обобщение вообще
допустимо, оно допустимо лишь в качестве
эмпирического закона. Предложения типа
«все А суть В» не всегда представляют собой
законы причинной связи или конечные
единообразия сосуществования;
предложения же типа «большинство А суть В»
никогда не могут быть такими законами или
единообразиями. Предложения,
оказывавшиеся до сих пор истинными в каждом
наблюдавшемся случае, могут, тем не
менее, и не быть непременно результатами
законов причинной связи или конечных
единообразий и в таком случае могут быть,
как нам уже известно, ошибочными вне
тех пределов, в которых они
действительно наблюдались. Еще очевиднее должно
быть это относительно предложений,
которые истинны только в большинстве
наблюдавшихся случаев.
Однако степень достоверности
предложения «большинство А суть В» бывает
различна, в зависимости от того, обнимает
ли такое приблизительное обобщение все
наше знание относительно данного
предмета или не все. Предположим сначала,
что мы имеем дело со случаем первого
рода. Нам известно только, что большинство
А суть В; но мы не знаем, ни почему это
так, ни в каком отношении те А, которые
суть В, отличаются от тех, которые не суть
В. Каким же образом узнали мы, что
большинство А суть В? Точно таким же, каким
мы могли бы, при случае, установить и
общую истину «все А суть В». Мы
собрали известное число случаев, достаточное
для исключения случайности, и после
этого сравнили число утвердительных случаев
с числом отрицательных. Результат этого
процесса, подобно другим неразложенным
производным законам, можно считать
достоверным лишь в пределах не только
пространства и времени, но также и
обстоятельств, при которых истинность его
засвидетельствована действительным
наблюдением. В самом деле, так как
предполагается, что мы находимся в неведении
относительно причин, делающих данное
положение истинным, то мы не в состоянии
сказать, каким образом могло бы повлиять
на него какое-либо новое обстоятельство.
Положение «большинство судей
неподкупны», вероятно, оказалось бы истинным
относительно англичан, французов, немцев,
северо-американцев и т.д.; но если бы,
основываясь на одном этом, мы
распространили такое утверждение на восточные
народы, то мы переступили бы пределы
не только тех мест, но и тех обстоятельств,
для которых данный факт подтвержден
наблюдением, и допустили бы столь
большую возможность отсутствия обусловлива-

Глава XXIII. Приблизительные обобщения и вероятное доказательство 453
ющих наше явление причин (или
присутствия причин противодействующих), что
рассматриваемое приблизительное
обобщение могло бы сделаться несостоятельным.
Второй случай мы имеем, когда
приблизительное положение не есть
конечный предел нашего научного знания,
когда оно служит только наиболее удобной
для его практического применения
формой: здесь мы знаем не только то, что
большинство А обладает признаком В, но также
и причины В или какие-либо свойства,
которыми часть А, обладающая этим
признаком, отличается от той его части, которая
им не обладает. В этом случае мы
находимся в несколько более благоприятном
положении, сравнительно с первым случаем.
Здесь у нас есть два способа определить,
истинно ли то, что большинство А суть В:
прямой способ, какой мы видели раньше,
и косвенный — исследование того, можно
ли данное положение вывести из
причины В или из какого-либо отличительного
признака В. Пусть, например, вопрос идет
о том, умеет ли большинство шотландцев
читать. У нас может не быть ни
собственных наблюдений, ни свидетельства других
лиц относительно такого числа
шотландцев, какого было бы достаточно для
установления нужного нам факта. Но если мы
примем во внимание, что причиной
грамотности является обучение, то нам
представится другой способ решения вопроса:
мы можем посмотреть, посещало ли
большинство шотландцев такие школы, в
которых действительно выучиваются читать.
Из двух указанных способов иногда
бывает более пригоден один, иногда другой.
В некоторых случаях то широкое и
разнообразное наблюдение, какое
необходимо для установления эмпирического
закона, удобнее произнести над
повторяемостью следствия, в других же — над
повторяемостью причин или каких-либо
побочных признаков. Обыкновенно ни тот,
ни другой способ не допускают столь
удовлетворительной индукции, какой можно
было бы желать, и заключение находит
себе основание в обоих них вместе. Так, мы
можем о грамотности большинства
шотландцев заключить и на том основании,
что, насколько простираются наши
сведения, большинство шотландцев посещало
школу и большинство шотландских школ
действительно выучивают читать, и в то же
время на основании того, что большинство
шотландцев, которых мы знали лично или
по слухам, умело читать, — хотя из этих
двух рядов наблюдений ни один в
отдельности не мог бы удовлетворить
требованиям общности и разнообразия.
Хотя приблизительное обобщение в
большинстве случаев может быть
необходимо для нашего руководства даже тогда,
когда нам известна причина или
какой-либо определенный признак того свойства,
которое стоит у нас сказуемым, - едва ли,
однако, надо говорить, что во всех
случаях, где мы действительно признаем
существование такой причины или признака,
мы всегда можем заменить сомнительное
указание достоверным. Свидетель
высказывает, например, то или другое
утверждение, и вопрос состоит в том, верить ему
или нет. Если мы оставим без внимания
все индивидуальные обстоятельства
данного случая, то мы можем руководиться
лишь тем приблизительным обобщением,
что истина есть более обычное явление,
чем ложь, или, другими словами, что
большинство людей в большинстве случаев
говорят истину. Но если мы обратимся к тем
обстоятельствам, в каких случаи, где
люди говорят истину, отличаются от случаев,
где они говорят ложь, то мы найдем
указания, например, на следующее: свидетель
есть либо честный, либо нечестный
человек; он либо способен, либо неспособен
к точному наблюдению; он либо
заинтересован, либо незаинтересован в
разбираемом деле. Далее, относительно частоты
повторения этих возможностей мы не только
можем быть в состоянии получить другие
приблизительные обобщения, но можем
также знать, какая именно из них
имела место в данном случае. Заинтересован
свидетель в деле или нет, - это, быть
может, известно нам непосредственно.
Относительно же других двух обстоятельств
мы можем судить косвенным путем, через
посредство признаков: например, на
основании поведения свидетеля в каком-либо

454
Книга III. Индукция
прежнем случае или на основании его
репутации, — которая, будучи очень
ненадежным признаком, дает, однако,
приблизительное обобщение (например, в такой
форме: «большинство лиц, которых
считают честными люди, часто имевшие с ними
дело, действительно честны»), более
близкое ко всеобщей истине, чем то
приблизительное обобщение, с которого мы начали:
а именно, «большинство людей в
большинстве случаев говорит правду».
Так как, по-видимому, излишне будет
останавливаться дольше на вопросе о
доказательстве приблизительных обобщений,
то мы перейдем к не менее важному
предмету — к тем предосторожностям, какие
надо соблюдать при заключении от таких
не вполне всеобщих предложений к
частным случаям.
§ 5. Поскольку дело касается прямого
приложения приблизительного обобщения к
отдельному случаю, вопрос этот не
представляет никакой трудности. Если
предложение «большинство А суть В» было
установлено в качестве эмпирического
закона, при помощи правильной индукции,
то мы можем заключить, что всякое
отдельное А есть В, с вероятностью,
пропорциональной преобладанию числа
положительных случаев над числом
исключений. Если оказалось возможным
достигнуть числовой точности в данных, то
такую же степень точности можно придать
и исчислению вероятности ошибки в
заключении. Если можно установить в
качестве эмпирического закона, что из
каждых десяти А девять суть В, то
вероятность ошибочности предположения, что
то или другое А, индивидуально нам
неизвестное, есть В, будет равна одному шансу
из десяти. Но это заключение имеет силу,
конечно, только в тех пределах времени,
пространства и обстоятельств, какие
охвачены наблюдением, и потому его нельзя
считать достоверным для такого
подкласса или разновидности А (или для какого-
либо ряда внешних обстоятельств,
сопровождающих А), которые не вошли в
средний вывод. К этому надо прибавить, что
предложением «девять из каждых десяти
А суть В» мы можем руководиться лишь
в тех случаях, относительно которых нам
известна только их принадлежность к
классу А. В самом деле, если мы знаем о каком-
либо отдельном случае г не только то, что
он принадлежит к классу А, но и то, к
какому виду или разновидности А он
относится, то, вообще говоря, мы сделаем ошибку,
если приложим к г средний вывод,
полученный для всего рода, — вывод, от
которого, по всей вероятности, существенно
должен отличаться средний вывод,
соответствующий одному только этому виду.
Точно так же и в том случае, когда г, хотя
оно и не будет относиться к
какому-либо особому подклассу, будет, однако, как
нам известно, находиться под влиянием
тех или других особых обстоятельств: и
тогда предположение, основанное на
числовых отношениях в целом роде, ввело бы
нас, вероятно, только в ошибки. Общий
средний вывод пригоден лишь для таких
случаев, относительно которых
неизвестно и нельзя предполагать, чтобы они чем-
либо отличались от средних случаев.
Поэтому такие средние выводы обыкновенно
имеют мало значения для практической
жизни, за исключением тех случаев, где
играют роль большие числа. Таблицы
вероятностей жизни пригодны для
страховых обществ; но они имеют очень мало
цены для человека, который пожелал бы
определил вероятность жизни своей
собственной или какого-либо другого,
интересующего его индивидуума: почти
каждая жизнь бывает либо дольше, либо
короче средней жизни. Такие средние
выводы можно рассматривать лишь как
первый член в некотором ряде приближений,
последующие члены которого получаются
при помощи оценки обстоятельств
данного частного случая.
§ 6. От приложения к отдельным случаям
одного приблизительного обобщения мы
переходим к совместному приложению к
одному и тому же случаю двух или более
таких обобщений.
Когда суждение, прилагаемое к
отдельному случаю, основано на двух
приблизительные обобщениях, то эти последние

Глава XXIII. Приблизительные обобщения и вероятное доказательство 455
Moiyr влиять на результат двумя
различными способами. В одном случае каждое
ici двух предложений в отдельности
приложимо к рассматриваемому вопросу, и их
(оиместным применением к этому вопросу
мы хотим сообщить заключению двойную
псроятность, основывающуюся на двух
отдельных предложениях. Это можно назвать
•соединением двух вероятностей при
помощи сложения»; в результате здесь
получается вероятность, превосходящая
каждую из прежних. Второй случай имеем мы,
когда непосредственно приложимо к
вопросу лишь одно из предложений, а
второе приложимо к нему в силу приложения
первого. Это — «соединение двух
вероятностей при помощи умозаключения, или
дедукции»; в результате здесь получается
меньшая вероятность сравнительно с
каждой из прежних. Тип первого
доказательства таков: большинство А суть В;
большинство С суть В; эта вещь есть как А,
так и С; следовательно, она есть, вероятно,
и В. Тип второго: большинство А суть В;
большинство С суть А; это — С;
следовательно, это есть, вероятно, в то же время
и А, а потому, вероятно, и В. С первым
процессом мы имеем дело, когда доказы-
наем какой-либо факт на основании
свидетельства двух лиц, не стоящих друг с
другом ни в каком отношении; со вторым —
тогда, когда мы приводим свидетельство
одного лица в том, что он слышал, как
утверждало данный факт другое лицо.
Точно так же, первым способом пользуемся
мы, когда заключаем о виновности
обвиняемого на основании того, что он после
преступления скрылся и что его одежда
была запачкана в крови; второй способ мы
применяем тогда, когда заключаем о
виновности обвиняемого на том основании,
что он мыл или уничтожил свою
одежду, — обстоятельство, делающее вероятным
присутствие на ней следов крови. Вместо
двух звеньев, как в приведенных примерах,
можно предположить цепи любой длины.
Цепь первого рода Бентан назвал2
«самоусиливающейся» (self-corrobomtwè), а цепь
второго рода — «самоослабляющейся (self-
infirmativé) цепью доказательства».
Когда приблизительные обобщения
«соединены посредством сложения», то мы
можем, на основании теории
вероятностей, изложенной в одной из предыдущих
глав, вывести, насколько каждое из них
усиливает вероятность заключения,
основанного на них всех.
Если в среднем два из каждых трех
А и три из каждых четырех С суть В, то
вероятность того, что нечто, представляющее
из себя как А, так и С, есть В, будет более
чем два на три или чем три на четыре.
Согласно предположению, из каждых
двенадцати вещей, которые суть А, все, за
исключением четырех, будут в то же время
и В; если же все эти двенадцать вещей,
а следовательно и последние четыре,
имеют в то же время признак С, то отсюда надо
заключить, что и из этих четырех три будут
В. Таким образом, из двенадцати вещей,
которые суть как А, так и С, одиннадцать суть
В. Изложим это доказательство в другой
форме: вещь, которая есть как А, так и С,
но которая не есть В, попадается лишь в
одной трети класса А и лишь в одной
четверти класса С; но так как эта четверть С
распределена безразлично между всеми А, то
лишь третья часть ее (т. е. одна
двенадцатая всего числа С) принадлежит к той
трети А; следовательно, вещь, которая не есть
В, встречается лишь один раз среди
двенадцати вещей, которые суть одновременно
и А, и С. В терминах теории вероятностей
доказательство это получит такое
выражение3: вероятность того, что А не есть В,
равна 1/3; вероятность того, что С не есть
В, равна 1/4; отсюда, если вещь есть
одновременно и А, и С, то вероятность того,
что она не есть В, равна 1/3-1/4, т.е. 1/12.
При этом расчете предполагается,
конечно, что вероятности, обусловливаемые
А и С, не зависят друг от друга. А и С не
должны быть связаны между собой таким
образом, чтобы вещь, принадлежащая к
одному классу, в силу этого принадлежала бы
и к другому (или хотя бы имела больше
шансов принадлежать к нему). Иначе
может случиться, что те не-В, которые суть С,
окажутся (в большей своей части или даже
все) тождественными с теми не-В, которые

456
Книга III. Индукция
суть А: а в этом случае вероятность, как
она обусловливается А и С вместе, будет
не больше вероятности, обусловливаемой
одним А.
Когда приблизительные обобщения
соединены между собой вторым способом,
т. е. при помощи дедукции, то степень
вероятности вывода не увеличивается, а
уменьшается с присоединением каждого нового
обобщения. Из двух таких предложений,
как «большинство А суть В» и
♦большинство В суть С», мы не можем с
достоверностью заключить даже того, чтобы хоть
одно только А было С: все те А, которые
так или иначе входят в класс В, могут
оказаться принадлежащими к тем В, которые
не суть С. Однако два рассматриваемых
предложения дают некоторую доступную
исчислению вероятность тому положению,
что какое-либо данное А есть С, — лишь бы
то среднее количество, на котором
основано второе предложение, было взято в
надлежащем соответствии с первым
предложением, т. е. лишь бы предложение
♦большинство В суть С» было установлено таким
способом, который не оставлял бы
никакого сомнения в том, что соответствующая
вероятность надлежащим образом
распределена среди тех В, которые суть в то же
время и А. В самом деле, хотя те В, которые
суть кумогут все принадлежать к
меньшинству класса В, однако они могут также
принадлежать все к большинству этого класса,
и одну из этих возможностей надо
противопоставить другой. В общем,
правильной мерой вероятности, основывающейся
на двух этих предложениях, взятых
вместе, будет служить та вероятность, какую
дает одно предложение, деленная на
вероятность другого. Если из десяти шведов
девять белокуры, а из девяти жителей
Стокгольма восемь суть шведы, то основанная
на этих двух предложениях вероятность
того, что тот или другой из жителей
Стокгольма белокур, будет равна восьми из
десяти, — хотя вполне возможно и то, что
все шведское население Стокгольма
окажется принадлежащим к той десятой доле
шведов, которая имеет темные волосы.
Если известно, что посылки истинны
не относительно большинства только, а
относительно почти всех предметов, о
которых в них идет речь, то бывает
возможно несколько раз присоединить таким
образом одно предложение к другому,
прежде чем мы дойдем до такого
заключения, которого нельзя предположить
истинным даже относительно большинства.
Погрешность заключения в таких случаях
будет равна сумме погрешностей, присущих
всем посылкам. Пусть предложение
♦большинство А суть В» истинно в девяти
случаях из десяти, а предложение ♦большинство
В суть С» — в восьми случаях из девяти;
тогда одно из десяти А (то, которое не есть В)
не будет С, а из тех девяти А, которые суть
В, лишь восемь будут С; таким образом, те
А, которые суть С, составят лишь восемь
девятых девяти десятых (9/10 х 8/9), т.е.
8/10, или 4/5 всех А. Прибавим теперь
новое предложение: ♦большинство С суть D»
и положим, что оно истинно в семи
случаях из восьми; тогда число тех А, которые
суть D, будет равно лишь 7/8 от 9/8 от
10/9, т. е. 7/10 всех А. Таким образом,
вероятность здесь постепенно все более и
более уменьшается. Однако тот опыт, на
котором основаны наши приблизительные
обобщения, так редко подвергается
точному числовому определению и так редко
допускает его, что вообще мы никаким
образом не в состоянии измерить,
насколько уменьшается вероятность при каждом
новом умозаключении, и должны
довольствоваться одним тем соображением, что
она уменьшается с каждым вновь
вводимым предложением и что заключение
теряет всякую силу уже после весьма
немногих таких посылок (если только посылки
эти не очень приближаются ко всеобщей
истинности). Слух о слухе или такой довод,
предполагаемая доказательность которого
основана не на непосредственных
признаках, а на признаках признаков, становится
совершенно непригодным уже после очень
небольшого числа переходов.
§ 7. Есть, однако, два случая, где
умозаключения, основанные на
приблизительных обобщениях, могут идти как угодно
далеко, сохраняя такую же достоверность
и строгую научность, как если бы они

Глава XXIII. Приблизительные обобщения и вероятное доказательство 457
состояли из всеобщих законов природы.
По случаи эти представляют собой такого
рода исключения, про которые принято
говорить, что они доказывают правило:
н них приблизительные обобщения в
такой же степени пригодны для целей
силлогизма, как если бы это были полные
обобщения, — потому что их можно
превращать в совершенно равнозначащие
полные обобщения.
Во-первых, это справедливо
относительно тех приблизительных обобщений,
приблизительностью которых мы
довольствуемся не потому, чтобы мы не могли,
а потому лишь, что для нас неудобно
построить более строгое обобщение. Если
нам известны те признаки, какими
случаи, согласующееся с данным
обобщением, отличаются от случаев, являющихся
исключениями из него, то мы можем на
место приблизительного обобщения
поставить предложение общее, сопроводив его
известной оговоркой. К такого рода
обобщениям относится, например,
предложение: «большинство людей, обладающих
неограниченной властью, злоупотребляют
ею*, которое может быть превращено в
следующее предложение: «все люди,
обладающие неограниченной властью,
злоупотребляют ею, если только они не
отличаются необычайной силой суждения и
честностью намерений*. Такое предложение,
сопровождаемое ограничением или
оговоркой, можно считать уже не
приблизительным, а общим. Из какого бы числа
звеньев ни состояло умозаключение,
предложение это, сохраняя свою силу вплоть
до заключения, будет служить точным
указанием того, насколько данное
заключение далеко от всеобщей истинности.
Если в дальнейшей аргументами мы будем
вводить другие приблизительные
обобщения, из которых каждое точно так же будет
выражено в форме всеобщего
предложения с каким-либо условием, то сумма всех
этих условий окажется, в конце концов,
суммой всех тех исключений, каким
будет подлежать заключение. Присоединим,
например, к только что указанному
предложению следующее: «все абсолютные
монархи обладают неограниченной властью,
если только по своему положению они
не имеют нужды в активной поддержке
со стороны своих подданных (каково
было положение, например, королевы
Елизаветы, Фридриха II Прусского и др.)».
Сопоставляя эти два предложения, мы
можем вывести из них всеобщее заключение,
которое будет обусловлено обоими
предложениями, заключающимися в посылках:
«все абсолютные монархи злоупотребляют
своей властью, если только по своему
положению они не имеют нужды в активной
поддержке со стороны своих подданных
или если они не отличаются
необыкновенной силой суждения и честностью
намерений». Вопрос о том, с какой
быстротой накапливаются в посылках
исключения, не представляет важности, если мы
в состоянии указанным выше образом
отмечать всякое уклонение и вести им счет
по мере возрастания их числа.
Во-вторых, иногда приблизительные
обобщения имеют для науки значение
всеобщих истин, хотя мы даже не отмечаем
тех условий, при каких предложения эти
оказываются в отдельных случаях
ложными. Это имеет место при тех
исследованиях, которые касаются свойств не
индивидуумов, а большого числа их. Среди
таких исследований на пером месте
стоит «политика», или наука о человеческом
обществе. Наука эта занимается главным
образом деятельностью не отдельных
индивидуумов, а масс, — судьбами не
единичных лиц, а обществ. Поэтому для
государственного человека обыкновенно
достаточно бывает знать, каким образом
действует или каким воздействиям
подвергается большинство членов общества: его
соображения и практические меры почти
исключительно касаются тех случаев, где
воздействие простирается сразу на все
общество или на какую-либо значительную
часть его и где, следовательно, поступки
или чувства большинства определяют
поступки или чувства всего общества. Он
может вполне удовлетвориться
приблизительными обобщениями относительно
человеческой природы, так как
приблизительно истинное о всех индивидуумах
абсолютно истинно о массах. Даже в том слу-

458
Книга III. Индукция
чае, когда его выводы касаются действия
отдельных лиц: когда, например, он
умозаключает о монархах или других
единоличных правителях, — и тогда (раз он имеет
в виду неопределенный период времени,
охватывающий неопределенный ряд таких
индивидуумов) он должен умозаключать
и действовать, в общем, таким образом, как
если бы истинное относительно
большинства лиц было истинно относительно всех.
Приведенные выше соображения
относительно двух родов приблизительных
обобщений в достаточной степени
опровергают обычное ошибочное мнение,
будто рассуждения об обществе и
правительстве, как основанные только на
вероятном доказательстве, должны уступать в
достоверности и научной точности
заключениям так называемых «точных» наук,
будто такие рассуждения дают менее
надежную опору для практической
деятельности. Есть достаточно оснований, по
которым нравственные науки должны
уступать, по крайней мере, более совершенным
из наук естественных: законы более
сложных явлений нельзя разгадать с такой же
полнотой, а сами явления —
предсказывать с такой же уверенностью. Но хотя
мы и не можем установить здесь такого
количества истин, как в науках
естественных, у нас нет, однако, никакого основания
считать те истины, какие мы могли
установить, заслуживающими меньшего
доверия или обладающими меньшей
научностью. Впрочем, этот вопрос я изложу более
систематически в заключительной Книге,
до которой мы и отложим его дальнейшее
рассмотрение.

Глава XXIV
Остальные законы природы
§ 1. В Книге I мы нашли, что все
утверждения, какие могут облекаться в
словесную форму, выражают какую-либо одну
или более из пяти вещей: существование,
порядок в пространстве, порядок во
времени, причинную связь и сходство1. Так
как причинная связь, с нашей точки
зрения, не отличается коренным образом от
порядка во времени, то эти пять видов
возможных утверждений сводятся к четырем.
До сих пор предметом настоящей Книги
были предложения, утверждающие
порядок во времени — в той или другой из
его форм: либо в форме сосуществования,
либо в форме последовательности. Теперь
мы закончили изучение того, на чем
основываются такие предложения, и процессов
исследования, служащих для их
установления и доказательства, — в том объеме, в
каком это требовалось для целей
настоящего сочинения. Нам остается решить те
же самые вопросы относительно
остальных трех рубрик фактов, т. е. относительно
существования, порядка в пространстве и
сходства.
Что касается первого из них, то о нем
надо сказать лишь очень немногое.
«Существование» вообще есть предмет не
нашей науки, а метафизики. Вопрос о том,
какие вещи можно признать
действительно существующими независимо от наших
чувственных или других впечатлений2 и,
сообразно с тем, какое значение
придаем мы термину «существование»,
«сказывая» его о вещах, — вопрос этот связан
с рассмотрением «вещей в себе», от
которого мы по возможности
воздерживались во всем настоящем сочинении.
Существование, поскольку им занимается
логика, имеет отношение лишь к явлениям —
к действительным или возможным
состояниям внешнего или внутреннего сознания
(нашего или других людей). Состояния
сознания {feelings) чувствующих существ или
возможности таких состояний сознания —
вот единственные вещи, существование
которых может быть предметом логической
индукции, так как только их
существование может быть предметом опыта в
отдельных случаях.
Правда, мы говорим о вещи, что она
существует, также и в тех случаях, когда
ее нет перед нами и когда она,
следовательно, не подлежит и не может
подлежать восприятию. Но даже и тогда
существование ее есть только другое
выражение для нашего убеждения в том, что
она была бы воспринята нами при
известном предположении: а именно, если бы мы
находились в надлежащих обстоятельствах
времени и места и обладали надлежащим
совершенством органов. Моя уверенность
в существовании китайского императора
есть просто моя уверенность в том, что,
если бы я перенесся в императорский дворец
или какое-либо другое место в Пекине, то
я увидел бы такое лицо. Моя уверенность
в прошлом существовании Юлия Цезаря
есть уверенность в том, что я увидел бы
его, если бы я присутствовал при Фарсаль-
ской битве или был в известный момент
в помещении сената в Риме. Моя
уверенность в существовании звезд за крайними
пределами моего зрения (хотя бы и
усиленного наиболее мощными телескопами,
какие только были до сих пор
изобретены) есть, говоря философски, уверенность
в том, что я мог бы увидеть эти звезды при
существовании еще более
усовершенствованных телескопов, или в том, что звезды
эти могут служить предметами
восприятия для существ, которые менее удалены
от них по пространству или превосходят
меня своими способностями восприятия.
Таким образом, существование того
или другого явления означает просто либо

460
Книга III. Индукция
действительное восприятие этого явления,
либо наше умозаключение относительно
возможности его восприятия. Когда
явление доступно действительному
наблюдению, мы убеждаемся в его существовании
при помощи этого действительного
наблюдения; когда же явление недоступно
такому наблюдению и его называют
поэтому ♦отсутствующим», тогда мы
умозаключаем об его существовали на
основании признаков, т. е. путем
доказательства. Но что может служить такого рода
доказательством? — Другие явления,
связанные с данным явлением (это
устанавливается при помощи индукции) либо
последовательностью, либо
сосуществованием. Таким образом, о простом
существовании отдельного явления, не
воспринимаемого непосредственно, мы умозаключаем
на основании того или другого
индуктивного закона последовательности или
сосуществования; а потому его нельзя привести
ни к каким особым индуктивным
принципам. Мы доказываем существование такой
(не воспринимаемой) вещи, доказывая то,
что она связана последовательностью или
сосуществованием с какой-либо известной
нам вещью.
Что касается общих предложений
этого рода, т. е. общих предложений,
утверждающих простой факт существования, то
они отличаются одной особенностью,
делающей очень легким логическое
истолкование их. Это — такие обобщения, для
доказательства которых достаточно одного
отдельного случая. Существование
привидений, единорогов или морских змей
было бы вполне установлено, если бы можно
было положительно удостоверить, что
подобная вещь встретилась хотя бы раз.
Всякое явление, случившееся однажды, может
случиться опять; вопрос заключается здесь
лишь в том, при каких условиях оно
случается.
Итак, поскольку дело касается
простого существования, индуктивная логика
не встречает никаких особых затруднений,
и мы можем перейти к остальным двум
из тех обширных классов, между которыми
мы распределили факты: к сходству и к
порядку в пространстве.
§ 2. Сходство и несходство (за
исключением тех случаев, где они получают
названия «равенства» и «неравенства»)
редко бывают объектами научного
исследования. Предполагается, что они
воспринимаются непосредственным усмотрением,
интуитивно, что это — результаты простого
приложения наших чувств или
направления нашего внимания на два предмета
сразу или в непосредственной
последовательности. Такое (действительное или
возможное) одновременное приложение
способности восприятия к двум подлежащим
сравнению вещам необходимо должно
представлять конечную инстанцию во всех
случаях, где оно возможно на практике.
Но по большей части оно оказывается
невозможным: предметы нельзя бывает
привести в такое близкое соседство друг с
другом, чтобы в уме непосредственно
возникало ощущение их сходства (по крайней
мере, полное ощущение его). Мы можем
только сравнивать каждый из предметов
с каким-либо третьим, который можно
переносить от одной из них к другому. Сверх
того, даже и в тех случаях, когда
предметы можно привести в непосредственное
соприкосновение, мы лишь
несовершенно будем знать их сходство или различие,
если не сравним их в подробностях —
каждую часть одного предмета с
соответствующей частью другого. Пока этого не
сделано, часто кажутся до неразличимости
похожими одна на другую вещи, очень
несходные в действительности. Две линии
очень неравной длины могут показаться
почти равными, если их направления
различны; но стоит сделать их
параллельными, расположив на одном уровне их более
далекие от нас концы, - и их
неравенство становится объектом
непосредственного восприятия: для этого стоит
посмотреть на их ближние концы.
Таким образом, установление сходства
или различия двух явлений и того, в чем
именно они сходны или различны, не
всегда бывает столь легко, как это может
показаться с первого взгляда. Когда эти два
явления нельзя поставить рядом или
привести в столь близкое соприкосновение,
чтобы наблюдатель был в состоянии по-

Глава XXIV. Остальные законы природы
461
дробно сравнить их отдельные части, он
должен прибегать к косвенным способам:
к умозаключению и общим
предложением. Когда мы не в состоянии сблизить две
прямые линии для решения вопроса об их
равенстве, то мы обращаемся к
физической помощи линейки, прилагая ее
сначала к одной линии, а затем к другой,
и к логической помощи общего
предложения — формулы: «вещи, равные одной
и той же вещи, равны между собой».
Сравнивание двух вещей чрез посредство
третьей, применяемое при невозможности их
непосредственного сравнения, есть
целесообразный научный процесс для
установления сходств и различий и представляет
собой все, что может дать в этом
отношении логика.
Слишком широкое значение, какое
придавал этому соображению Локк, заставило
его в самом умозаключении видеть просто
сравнение двух идей чрез посредство
третьей, а в знании — восприятие сходства
или несходства двух идей. Школа Конди-
льяка слепо приняла эти положения, без
тех ограничений и различений, какими их
тщательно обставил их знаменитый автор.
В тех случаях, когда отыскивается
совпадение или несовпадение (или, иначе,
сходство или несходство) каких-либо двух
вещей, как это имеет место, в частности, в
науках о количестве и протяжении, — тот
косвенный процесс, при помощи
которого мы вынуждены отыскивать решение,
если оно недоступно для прямого
восприятия, действительно состоит в сравнении
этих двух вещей чрез посредство третьей.
Но это верно далеко не относительно всех
исследований. Знание того, что тела
падают на землю, есть восприятие не того или
другого сходства или несходства, а
некоторого ряда физических явлений; это —
некоторая последовательность ощущений.
Локковы определения знания и
умозаключения приложимы лишь к нашим знаниям
и умозаключениям относительно сходств.
Но и при таком ограничении его
положения будут не вполне правильны, так как
сравнение касается здесь не идей двух
явлений, как утверждает он, а самих явлений.
Мы уже указывали на эту ошибку3 и
объясняли ее не вполне правильным
пониманием того, что имеет место в математике, где
действительно очень часто сравниваются
одни идеи, помимо всех данных внешних
чувств; но это происходит лишь потому,
что в математике сравнение идей
совершенно равносильно сравнению самих
явлений. Когда, как мы это видим
относительно чисел, линий и фигур, наша идея
о предмете есть точное изображение этого
предмета в нужных нам отношениях, тогда
мы можем, конечно, из такого
изображения узнать все то, что мы могли бы узнать
путем прямого созерцания самого
предмета, каким он существовал в тот момент,
который отразился в нашей идее. Никакое
простое созерцание пороха никогда не
показало бы нам, что он взорвется от искры,
а следовательно, этого не показало бы нам
и созерцание идеи пороха. Между тем уже
простое созерцание прямой линии
показывает, что она не может замыкать
пространства; поэтому и созерцание ее идеи
должно показывать то же самое. Таким
образом, то, что имеет место в математике,
не может быть аргументом в пользу
положения, что сравнивание касаегся только
идей. Это — всегда косвенное или прямое
сравнивание явлений.
В тех случаях, когда мы совершенно
не можем подвергнуть явления
непосредственному усмотрению (или не можем
сделать этого с достаточной степенью
точности) и когда мы вынуждены судить об их
сходстве при помощи умозаключения из
других, более доступных для наблюдения
сходств или несходств, - в таких
случаях, как и при всякой силлогизации, нам
нужны, разумеется, обобщения или
формулы, приложимые к данному вопросу: мы
должны умозаключать на основании
законов природы, т. е. тех единообразий, какие
можно наблюдать в фактах сходства или
несходства.
§ 3. Самые широкие из таких законов или
единообразий — это те, которые нам дает
математика: аксиомы относительно
равенства, неравенства и пропорциональности,
а также различные теоремы, на них
основанные. И это — единственные законы

462
Книга III. Индукция
сходства, которые следует и которые можно
рассмотреть отдельно. Правда,
существует бесчисленное множество других теорем,
утверждающих сходства между явлениями;
такова, например, теорема, что угол
отражения света равен углу его падения
(равенство есть лишь полное сходство по
величине), или теорема, что небесные
тела описывают равные площади в равные
времена и что периоды их вращения
пропорциональны (другой вид сходства)
полуторным степеням их расстояний от
центра силы. Эти и тому подобные положения
утверждают сходства того же самого рода,
как и те, которые утверждаются в теоремах
математики. Различие состоит в том, что
математические предложения истинны
относительно всех явлений без исключения
или, по крайней мере, безотносительно к
происхождению этих явлений, между тем
как только что указанные истины касаются
лишь отдельных видов явлений,
возникающих некоторым особенным образом.
Поэтому равенства, пропорциональности и
другие сходства, существующие между
такими явлениями, необходимо должны
либо вытекать из закона происхождения этих
явлений (из обусловливающего их закона
причинной связи), либо быть
тождественными с этим законом. Равенство площадей,
описываемых планетами в равные
времена, вытекает из законов причин и, пока
происхождение этого равенства не было
выяснено, оно оставалось эмпирическим
законом. Равенство углов отражения и
падения тождественно с законом причины:
причиной служит здесь падение
светового луча на отражающую поверхность, и
рассматриваемое равенство есть именно
тот закон, согласно с которым эта
причина производит свои следствия. Таким
образом, этот класс единообразий сходства
между явлениями неотделим — ни в
действительности, ни в мысли — от законов
происхождения этих явлений, и приложи-
мые здесь индуктивные принципы не
отличаются от тех, о которых мы говорили в
предшествующих главах настоящей Книги.
Иначе обстоит дело с
математическими истинами. Законы равенства и
неравенства между различными частями
пространства или числами не имеют никакой связи
с законами причинности. Положение, что
угол отражения равен углу падения
указывает на способ действия некоторой
специфической причины; но положение, что
две прямые линии, пересекаясь, образуют
равные вертикальные углы, истинно
относительно всех таких линий и углов,
какая бы причина их ни произвела.
Положение, что квадраты периодических времен
планет пропорциональны кубам их
расстояний от Солнца, есть некоторое
единообразие, вытекающее из законов
причин (или сил), обусловливающих
планетные движения; положение же, что квадрат
того или другого числа в четыре раза
больше квадрата половины этого числа,
истинно независимо от какой бы то ни было
причины этого числа. Поэтому
единственные законы сходства, которые нам надо
рассмотреть независимо от законов
причинной связи, относятся к области
математики.
§ 4. То же самое очевидно и
относительно последней из наших пяти категорий —
порядка в пространстве.
Пространственный порядок следствий той или другой
причины (как и все остальное в этих
следствиях) есть результат законов этой
причины. Пространственный же порядок
причин (или, как мы его назвали, их
«размещение») в каждом отдельном случае
представляет собой (как и их сходство) конечный
факт, для которого нельзя указать никаких
законов или единообразий. Остальные
общие предложения относительно порядка
в пространстве (которые в то же время
одни только из такого рода предложений
не имеют никакого отношения к
причинной связи) суть некоторые из
геометрических истин. Это — те законы, благодаря
которым мы можем, на основании
пространственного порядка некоторых точек,
линий или поверхностей, вывести
пространственный порядок других точек, линий или
поверхностей, связанных с первыми
каким-либо известным нам образом, —
вывести совершенно независимо от
специфической природы этих точек, линий или
поверхностей во всех отношениях, кроме

Глава XXIV. Остальные законы природы
463
их положения или величины, а также
независимо и от физической причины,
которой они могут быть обязаны своим
происхождением в данном частном случае.
Таким образом, оказывается, что
математика есть единственная отрасль науки,
методы которой нам остается еще
исследовать; причем исследованию этому мы
должны посвятить тем меньшее количество
времени, что мы уже значительно
подвинули его в Книге II. Там мы узнали, что
непосредственно индуктивных
математических истин немного: это, во-первых,
аксиомы, а во-вторых, некоторые
предложения относительно существования, скрыто
подразумевающиеся в большинстве так
называемых «определений». Мы привели при
этом казавшиеся нам убедительными
доводы в пользу того, что эти первичные
посылки, из которых выводятся
остальные истины математики, представляют
собой (несмотря на всю кажущуюся
очевидность противоположного мнения)
результаты наблюдения и опыта — короче
говоря, основаны на свидетельстве наших
чувств. Что вещи, равные одной и той же
вещи, равны между собой; что две прямые
линии, раз пересекшись, все более и
более расходятся между собой, — это истины
индуктивные; они, как и закон всеобщей
причинной связи, основываются, правда,
лишь на индукции per enumerationem sim-
plicem — на том факте, что они постоянно
оказывались истинными и ни разу не
оказались ложными. Но в одной из
последних глав мы уже видели, что такое
основание имеет значение самого полного
доказательства по отношению к закону,
отличающемуся столь совершенной
всеобщностью, как закон причинной связи; и это
даже еще более очевидно по отношению
к тем общим предложениям, которые
занимают наше внимание в настоящее
время. В самом деле, так как для восприятия
истинности этих предложений в каждом
отдельном случае требуется лишь простой
акт усмотрения предметов в
соответствующем положении, то здесь никогда не
могло быть даже таких случаев, которые
являлись бы (не говорю уже
действительными, но хотя бы) кажущимися
исключениями (как это в течение долгого времени
имело место относительно закона
причинной связи). Непреложность этих истин
была признана с самого начала
теоретического мышления, и так как ум
человеческий чрезвычайно часто имеет с ними
дело и уже не в состоянии теперь
представлять себе предметы повинующимися
какому-либо другому закону, то их
обыкновенно считали и до сих пор считают
истинами, признаваемыми в силу их собственной
очевидности (или инстинктивно).
§ 5. Тот факт, что огромное количество
математических истин (притом эту область
в настоящее время столь же мало можно
признать исчерпанной, как и когда-либо
прежде) вытекает из столь небольшого
числа элементарных законов, — факт этот
требует, по-видимому, некоторого объяснения.
С первого взгляда непонятно, каким
образом может существовать такое бесконечное
разнообразие истинных предложений на
столь, казалось бы, ограниченной основе.
Начнем с науки о числе.
Элементарными, или конечными истинами этой
науки служат обычные аксиомы относительно
равенства, а именно: «вещи, равные
одной и той же вещи, равны между собой» и
«от прибавления равных величин к равным
получаются равные суммы» (никаких
других аксиом не требуется)4, а затем
определения различных чисел. Подобно другим
определениям, и эти состоят из двух
вещей: из объяснения названия и из
утверждения факта, причем лишь это последнее
может составить первый принцип, или
посылку науки. Факт, утверждаемый в
определении числа, есть факт физический. Все
числа — два, три, четыре и т.д. —
означают какие бы то ни было физические
явления и обозначают некоторое
физическое свойство этих явлений. Так,
например, «два» означает все пары вещей,
двенадцать — все дюжины вещей, соозначая
то, что делает данные группы вещей
парами или дюжинами. Элемент же этот есть
нечто физическое, так как нельзя
отрицать, что два яблока физически отличимы
от трех яблок, две лошади — от одной
лошади и т. д.: нельзя отрицать того, что эти

464
Книга III. Индукция
явления различны по своим видимым и
осязаемым свойствам. Я не берусь решать,
в чем заключается тут разница;
достаточно того, что здесь есть разница, с которой
нас могут познакомить наши чувства. При
этом, хотя сто две лошади не так легко
отличить от ста трех, как две лошади от
трех, хотя в большинстве случаев чувства
не воспринимают никакой разницы, —
однако предметы можно разместить таким
образом, что разница между ними будет
доступна восприятию; иначе мы никогда
не различили бы их и не обозначили бы
их различными наименованиями. Вес
бесспорно есть некоторое физическое
свойство вещей; тем не менее небольшие
различия между большими тяжестями в
большинстве случаев столь же незаметны для
наших чувств, как и небольшие различия
между большими числами: они становятся
очевидными лишь тогда, когда мы
поместим два предмета в некоторое особое
положение: а именно, на противоположные
чашки чувствительных весов.
В чем же состоит, стало быть, соозна-
чение числового наименования? Конечно,
в том или другом свойстве того
агломерата вещей, которому мы придаем такое
наименование; и свойством этим служит
тот особый способ, каким данный
агломерат сложен из своих частей (и может быть
на них разложен). Я постараюсь сделать
это более понятным, приведя несколько
пояснений.
Когда мы называем известную
совокупность предметов двумя, тремя или
четырьмя, то это — не абстрактные два, три
или четыре; это — две, три или четыре
вещи того или другого особого рода: камни,
лошади, дюймы, весовые фунты. Название
числа соозначает здесь тот способ, каким
надо соединить отдельные предметы
данного рода для того, чтобы произвести наш
особый агрегат. Если агрегат этот состоит
из камней и мы называем его двумя, то
это название подразумевает, что для
составления такого агрегата один камень
надо прибавить еще к одному камню. Если
мы называем его тремя, то для
составления его надо либо положить в одно
место один камень, еще один и еще один,
либо один камень присоединить к уже
существующему агрегату того рода, который
мы называем двумя. Агрегат, который мы
называем четырьмя, имеет еще большее
число специфических для него способов
образования. Здесь мы можем либо
положить вместе один камень, еще один, еще
один и еще один, либо соединить два
агрегата того рода, который носит
наименование двух, либо прибавить один камень к
агрегату того рода, который носит
наименование трех. Всякое последующее число
в этом восходящем ряду можно получить
из соединения меньших чисел все более
и более разнообразными способами.
Даже если составлять числа всегда только из
двух частей, то и тогда всякое число можно
будет образовать (а следовательно, и
разделить) столькими же способами, сколько
есть чисел, меньших данного; если же мы
будет брать три, четыре и более частей,
получится еще большее разнообразие. Другие
способы образования того же самого
агрегата состоят не в соединении меньших, а в
расчленении больших агрегатов. Так, три
камня можно получить, отнимая один
камень от агрегата из четырех камней; два
камня мы получаем, разделяя такой же
агрегат на две равные части и т.д.
Всякое арифметическое предложение,
всякий результат арифметического
действия есть не что иное, как один из способов
образования того или другого числа. Оно
утверждает, что некоторый агрегат можно
получить, соединяя некоторые другие
агрегаты или отнимая некоторые части того
или другого агрегата, и что,
следовательно, мы можем снова, при помощи
обратного процесса, получить из него эти
агрегаты.
Так, говоря, что куб 12 есть 1728, мы
утверждаем следующее: если, имея
достаточное количество камней или
каких-либо других предметов, мы соединяем их в
особого рода совокупности или агрегаты,
носящие название двенадцати; если, потом
мы соединим эти дюжины опять в такие же
группы; и если, наконец, мы сложим
двенадцать таких более обширных групп, —
то образуется тот агрегат, который мы
называем 1728 и который (берем наиболее

Глава XXIV. Остальные законы природы
465
обычный способ его образования)
можно получить соединением группы, назы-
насмой тысячью камней, с группой,
намываемой семьюстами камнями, затем, с
группой, называемой двадцатью камнями,
и наконец, с группой, называемой
восемью камнями.
Обратное предложение: «кубический
корень 1728 есть 12» утверждает, что этот
больший агрегат можно снова разложить
на те двенадцать дюжин кучек из
двенадцати камней каждая, из которых он состоит.
Способов образования всякого
числа существует бесчисленное множество; но
если мы знаем один способ образования
каждого данного числа, то все остальные
можем определить дедуктивно. Если мы
знаем, что а образуется из Ь и с, Ь —
из d и е, с — из d и / и т. д., пока
мы не включим всех чисел избранного
нами ряда (надо только, чтобы для каждого
числа был указан действительно особый
способ образования, который не
возвращал бы нас обратно к прежним числам,
а вводил какое-либо новое число), тогда
мы имеем ряд предложений, на
основании которых можем умозаключать ко всем
другим способам образования этих чисел
друг из друга. Установив цепь
индуктивных истин, связующих все числа данного
ряда, мы можем определить способ, каким
каждое из этих чисел образуется из
каждого другого, — просто переходя от одного
из членов цепи к другому. Так, если нам
известны, положим, лишь следующие
способы образования: 6 = 4 + 2,4 = 7-3,
7 = 5 4- 2, 5 = 9 - 4, то мы можем
определить, как 6 образуется из 9. Действительно,
6 = 44-2 = 7-3 + 2 = 5 + 2-3 + 2 =
= 9-4+2-3+2. Следовательно, 6 можно
получить из 9, отнимая 4 и 3 и прибавляя
2 и 2. Если нам, сверх того, известно, что
2 + 2 = 4, то мы получаем 6 из 9 более
простым способом: прямо отнимая 3.
Таким образом, для определения всех
различных способов образования
каждого числа достаточно знать один из этих
способов. А так как ум всего легче
усваивает и удерживает однообразные и
потому простые вещи, то, очевидно, выгоднее
избрать такой способ составления,
который был бы одинаков для всех чисел:
выгоднее установить соозначение названий
чисел на основании какого-либо одного
единообразного принципа. Этим
преимуществом и обладает тот способ, при
помощи которого построена наша теперешняя
номенклатура чисел. Сверх того, он еще
удачно указывает на два из способов
образования всякого числа. А именно, с
одной стороны, всякое число является здесь
образованным посредством прибавления
одной единицы к ближайшему из
меньших чисел и на такой способ
образования числа указывает его место в ряду
других чисел. С другой стороны, всякое число
является здесь образованным посредством
сложения известного числа единиц,
меньшего десяти, и известного числа агрегатов,
из которых каждый равен одной из
последовательных степеней десяти; этот способ
образования числа находит себе
выражение как в названии числа, так и в его
обозначении посредством цифр.
Типом дедуктивной науки делает
арифметику удобство применения в ней столь
широкого закона, как «суммы равных
равны», или (выражая тот же самый принцип
в его менее обычной, но более
характерной форме) «все, что слагается из частей,
слагается из частей этих частей». Истина
эта, очевидная для наших чувств во всех
случаях, когда к их свидетельству можно
прибегнуть, и настолько общая, что она
простирается на всю природу, охватывая
все виды явлений (так как все они
допускают счисление), должна считаться
индуктивной истиной (или законом природы)
самого высшего порядка. Всякое
арифметическое действие есть приложение этого
закона или других, выводимых из этого;
на него мы опираемся при всех наших
вычислениях. Наша уверенность в том, что
пять и два составляют семь, основана
(помимо определений названных чисел) на
этом индуктивном законе. Мы приходим
к такой уверенности (как это известно
всякому, кто помнит, каким образом он
впервые дошел до нее), прибавляя к 5 по
одной единице: 5 + 1 =6; следовательно,
5 + 1 + 1=6 + 1 = 7; 2 = 1 + 1,
следовательно, 5 + 2 = 5 + 1 + 1=7.

466
Книга III. Индукция
§ 6. Как ни бесконечно количество тех
истинных предложений, какие можно
построить относительно отдельных чисел,
все-таки на основании одних этих
предложений нельзя составить себе надлежащего
представления о том, насколько широки
истины, входящие в состав науки о числе.
Такие предложения, о каких мы
говорили сейчас, наименее общи из всех истин,
касающихся чисел. Правда, даже и они
распространяются на всю природу:
свойства числа «четыре» истинны
относительно всех предметов, делимых на четыре
равные части, а такое деление (в
действительности или в идее) допускают все предметы.
Но те предложения, из которых состоит
алгебра, истинны уже не относительно того
или другого отдельного числа, а
относительно всех чисел, т. е. не только
относительно всех вещей, допускающих какое-
либо особое деление, а относительно всех
вещей, какие вообще могут быть делимы
и следовательно обозначаемы каким бы то
ни было числом.
Так как у различных чисел не может
быть совершенно одинаковым ни один из
способов их образования, то будет
некоторого рода парадоксом сказать, что все
предложения, какие можно составить
относительно чисел, касаются способов
образования этих чисел из других чисел, и
в то же время — что существуют
предложения, истинные относительно всех
чисел. Но этот самый парадокс ведет нас к
настоящему принципу обобщения свойств
чисел. Два различных числа нельзя
образовать одним и тем же приемом из одних
и тех же чисел, но их можно образовать
одним и тем же приемом из различных
чисел; так, девять образуется из трех, если
умножить это последнее число само на
себя: при помощи такого же процесса
шестнадцать образуется из четырех. Таким
образом возникает классификация способов
образования, или (употребляя принятое у
математиков выражение) классификация
функций. Всякое число, с точки зрения его
составления из какого-либо другого
числа, называется «функцией» этого
последнего; поэтому функций столько же родов,
сколько есть способов образования чисел.
Простые функции немногочисленны, так
как большинство функций образуется
либо путем сочетания отдельных действий,
образующих простые функции, либо
путем последовательных повторений какого-
либо одного из этих действий. Простые
функции какого-либо числа х все
сводятся к следующим формам:
х 4- а, х — а, а • ж, х /а,
ха, yfx, loga я,
a также к этим самым выражениям,
только измененным перестановкой х на место
а и а на место я, если такая
перестановка меняет результат. Сюда, быть может,
надо прибавить еще sin х и aresin х. Все
другие функции х образуются
подстановкой какой-либо одной или более простых
функций на место х или а и
выполнением над ними тех же самых элементарных
действий.
Для того чтобы составлять общие
умозаключения относительно функций, нам
нужна номенклатура, которая дала бы нам
возможность выражать всякие два числа
при помощи таких названий, которые, не
определяя того, что это за числа,
указывали бы, какую функцию другого
представляет каждое из них, т. е., иными
словами, выясняли бы способ образования их
друг из друга. Для этого и служит та
система общих выражений, которая называется
«алгебраическим обозначением».
Выражения о и о2 + За означают: первое —
любое число, второе — число, образованное
из первого некоторым особым приемом.
Выражения о, 6, п и (о 4- Ь)п означают
любые три числа и еще четвертое,
известным способом из них образованное.
Общую проблему алгебраического
счисления можно выразить следующим
образом: если F будет функция данного
числа, то найти, какой функцией будет F от
какой угодно другой функции этого же
числа. Так, например, двучлен о 4- Ь есть
функция двух его частей: о и Ь\ части эти,
в свою очередь, суть функции двучлена
а 4- Ь\ выражение (о 4- Ь)п есть известная
функция этого двучлена; какой оно будет
функцией от о и Ь, т. е. двух частей этого

Глава XXIV. Остальные законы природы
467
днучлена? Ответом на этот вопрос служит
теорема бинома. Формула
„ П ï yi,(n~1)^n-2>,2 ,
-а H—а о-\ а о + ...
1 1-2
и т.д. показывает, каким образом можно
получить число, получающееся от
умножения а+Ь самого на себя п раз — без этого
умножения, непосредственно из a, b и п.
Такой же характер имеют и все вообще
теоремы науки о числе. Они утверждают
тождество результатов при различных
способах образования. Они устанавливают, что
некоторый способ составления числа из х
и некоторый способ составления его из
известной функции х дают одно и то же
число.
Сверх этих общих теорем и формул,
остальное содержание алгебры состоит в
решении уравнений. Но решение
уравнения есть также некоторая теорема. Если
мы имеем уравнение
х2 + ах = Ьу
то решение этого уравнения (а именно,
х = - х/г а ± л/УАа2 + Ь) есть общее
предложение, которое можно считать ответом
на такой вопрос: если b есть известная
функция от х и а (именно х2 + ах)> то
какой функцией от b и а будет ж? Таким
образом, решение уравнений есть лишь
особый вид выраженной выше общей
проблемы. Проблема эта такова: дана
некоторая функция; какую функцию представляет
она от какой-либо другой функции? При
решении уравнений вопрос идет о том,
какой функцией от одной из своих
собственных функций является данное число.
Такова задача и цель алгебраического
счисления. Что же касается его приемов,
то всякому известен их вполне
дедуктивный характер. Доказывая ту или другую
алгебраическую теорему или решая какое-
либо уравнение, мы переходим от datum
(данного) к quaesitum (искомому) путем
чистой силлогизации, причем
единственными посылками, какие мы вводим сверх
первоначальных предположений, служат
уже упомянутые основные аксиомы: что
«вещи, равные одной и той же вещи,
равны между собой» и что «суммы равных
вещей равны». На каждом шагу в течение
доказательства или счисления мы
прилагаем либо ту или другую из этих истин, либо
истины, из них выводимые: например, что
разности, произведения и т.д. равных
чисел равны между собой.
Не соответствовало бы рамкам
нашего трактата, да и не было бы необходимо
для поставленной в нем цели идти дальше
в анализе алгебраических истин и
приемов; сверх того, в этом представляется тем
меньше нужды, что такой анализ в весьма
значительной степени выполнен уже
другими писателями. Алгебра Пикока и
Doctrine of Limits д-ра Юэля дают весьма много
интересного в этом отношении. Глубокие
трактаты настоящего
математика-философа, профессора де-Моргана, должны
были бы служить предметом изучения для
всякого, кто желает усвоить себе
доказательства математических истин и смысл
более сложных процессов счисления.
Точно так же, рассуждения Конта в его Cours de
Philosophie Positive, посвященные
философии высших отделов математики,
принадлежат к числу тех многих ценных вкладов,
какими философия обязана этому
выдающемуся мыслителю.
§ 7. Если крайняя общность законов
числа и их малая доступность не столько для
ощущения (sense), сколько для
зрительного и осязательного воображения несколько
затрудняют усилия абстрактного
мышления представить себе эти законы
действительными физическими истинами,
получаемыми путем наблюдения, то по
отношению к законам протяжения подобной
трудности не существует. Факты,
выражаемые в этих законах, отличаются
особенной доступностью для наших чувств и
возбуждают в воображении чрезвычайно
ясные образы. Что геометрия есть в строгом
смысле естественная наука, — это,
бесспорно, люди признавали бы во все времена,
если бы не было заблуждений,
обусловливаемых двумя обстоятельствами. Одно из
них — это то уже отмеченное
характеристическое свойство геометрических истин,

468
Книга III. Индукция
что их можно столь же успешно
почерпнуть из созерцания наших идей или
умственных изображений предметов, как и
из созерцания самих предметов. Другое
обстоятельство состоит в том дедуктивном
характере геометрических истин, который
одно время считали коренным отличием
этого рода истин от истин наук
естественных, причем последние, как
основывающиеся лишь на вероятном доказательстве,
казались по сущности своей
недостоверными и неточными. С прогрессом знания
стало, однако, очевидно, что наука о
природе, в своих более разработанных
отраслях, есть совершенно такая же дедуктивная
наука, как и геометрия. Дедукция
содержания каждой такой науки из немногих
сравнительно простых принципов
оказалась далеко не столь невозможной, как это
думали раньше. Представление же о
высшей достоверности геометрии есть
заблуждение, коренящееся в том старом
предрассудке, что те умственные (ideal) данные,
из которых мы умозаключаем в этой
науке, ошибочно принимают за особый класс
реальностей, между тем как
соответствующие умственные данные дедуктивных
естественных наук считают за то, что они есть
на самом деле: за гипотезы.
Всякая теорема геометрии есть закон
внешней природы и может быть
установлена путем обобщения наблюдений и
опытов, которые в этом случае сводятся к
сравнению и измерению. Но на практике
оказалось возможным, а потому и
желательным, выводить эти истины при помощи
умозаключений из небольшого числа
общих законов природы, достоверность и
всеобщность которых очевидны для
самого поверхностного наблюдателя: они и
служат первыми принципами и конечными
посылками этой науки. К этим общим
законам надо отнести также и те два,
которые, как мы отметили выше, являются
в то же время и конечными
принципами науки о числе и которые приложимы
ко всякого рода количествам: а именно,
«суммы равных равны» и «вещи, равные
одной и той же вещи, равны между собой».
Для того чтобы сильнее подчеркнуть
неисчерпаемое количество следствий,
вытекающих из второго положения, его можно
выразить в следующей форме: «то, что
равно какой-либо одной из некоторого числа
равных величин, равно и всякой другой
из них». К этим двум законам равенства
надо прибавить для геометрии еще третий:
а именно, «линии, поверхности и тела,
которые можно так приложить друг к другу,
что они совпадут, равны». Некоторые
писатели утверждали, что этот закон природы
есть просто определение слова, — что
выражение «равные величины» именно и
обозначает такие величины, которые можно
приложить одну к другой таким образом,
что они совпадут. Я не могу согласиться
с этим мнением. Сущность равенства двух
геометрических величин не может
коренным образом отличаться от сущности
равенства двух весов, двух степеней
теплоты или двух периодов времени; однако
ни в одном из этих случаев не было бы
пригодно приведенное выше определение
равенства: ни одну из этих вещей нельзя
так приложить к другой, чтобы они
совпадали, — а между тем мы вполне понимаем,
что хотим сказать, называя их равными.
Вещи равны по величине, как и по весу,
тогда, когда мы чувствуем, что они вполне
сходны в том признаке, на основании
которого мы их сравниваем. Приложение же
предметов друг к другу в одном случае
и помещение их на две чашки весов в
другом — это лишь различные способы
приведения их в такое положение, при котором
наши чувства могут заметить такие
уклонения от точного сходства, которые иначе
ускользнули бы от нашего внимания.
Остальными, помимо названных трех
общих принципов (или аксиом),
посылками геометрии служат так называемые
определения, т. е. предложения,
утверждающие реальное существование различных
предметов, в них обозначенных, и вместе
с тем какое-либо свойство каждого из этих
предметов. В некоторых случаях в
определении указывается более одного свойства;
но собственно необходимо для
определения одно. Мы принимаем, что в природе
существуют такие вещи, как прямые линии,
и что каждые две из них, выйдя из одной
и той же точки, беспредельно все более и

Глава XXIV. Остальные законы природы
469
более расходятся между собой. Это
предположение (обнимающее собой аксиому
Кнклида, что две прямые линии не могут
заключать пространства, и идущее далее
:*той аксиомы) столь же необходимо и в
геометрии и столь же очевидно (т. е. осно-
нывается на столь же простом,
привычном и всеобщем наблюдении), как и
всякая другая аксиома. Мы принимаем также,
что прямые линии расходятся между
собой в различной степени, иными словами
— что существуют такие вещи, как углы,
и что они могут быть равными или
неравными. Мы принимаем, что существует
такая вещь, как круг, и что все его
радиусы равны; что существуют такие вещи, как
эллипсы, и что суммы фокусных
расстояний для каждой точки эллипса равны; что
существуют такие вещи, как параллельные
линии, и что эти линии везде находятся
друг от друга на равном расстоянии5.
§ 8. Не одному любопытству, но и
научному интересу удовлетворяет вопрос о том,
какая именно особенность физических
истин, подлежащих ведению геометрии,
позволяет все их выводить из столь
незначительного числа первоначальных
посылок: почему, исходя из какого-либо
одного характеристического свойства всякого
разряда явлений и пользуясь, кроме этого
свойства, всего только двумя или тремя
общими истинами относительно равенства,
можем мы переходить от признака к
признаку, пока не получим большого
количества производных истин, по-видимому,
совершенно несходных с теми, с которых
мы начали?
Объясняется этот замечательный факт,
по-видимому, следующими
обстоятельствами. Во-первых, все вопросы о положении
и фигуре можно свести к вопросам о
величине. Мы определим положение и фигуру
всякого предмета, если определим
положение достаточного числа его точек;
положение же всякой точки можно определить
на основании величины трех
прямоугольных координат, т.е. перпендикуляров,
опущенных из этой точки на три произвольно
взятые под прямыми углами друг к
другу плоскости. Путем превращения всех
вопросов о качестве в вопросы о количестве
геометрия и сводится к одной
единственной проблеме — к измерению величин,
т. е. к определению существующих между
ними равенств. Но в силу одной из общих
аксиом, всякое равенство, раз оно
установлено, служит доказательством стольких
других равенств, сколько существует
других вещей, равных той или другой из двух
данных равных величин; в силу другой
из этих аксиом, всякое установленное
равенство служит доказательством равенств
стольких пар величин, сколько их
можно получить при помощи многочисленных
действий, сводящихся к прибавлению
равных величин к себе самим или к другим
равным величинам. Принимая во
внимание эти соображения, мы перестаем
удивляться тому, что, чем более та или другая
наука имеет дело в равенством, тем в
большем изобилии могут применяться в ней
признаки признаков, и что науки о числе
и протяжении, имеющие дело почти
исключительно с равенством, должны быть
наиболее выводными (или дедуктивными)
из всех наук.
Сверх того, в числе главных законов
науки о пространстве или протяжении есть
два или три необыкновенно пригодных
для того, чтобы сделать одно положение
или величину признаком другого
положения или величины и тем в сильной
степени способствовать дедуктивному
характеру этой науки. Прежде всего, величины
замкнутых пространств — как
поверхностей, так и объемов — вполне
определяются величиной линий и углов,
ограничивающих эти пространства. Далее, длина
всякой линии — как прямой, так и кривой —
измеряется (при наличии некоторых
других данных) опирающимся на нее углом
и vice versa (обратно). Наконец, угол,
образуемый всякими двумя прямыми
линиями у недоступной точки, измеряется
углами, какие каждая из этих линий образует
с некоторой произвольно нами взятой
третьей прямой линией. Основываясь на этих
общих законах, измерение каких бы то
ни было линий, углов и пространств
можно производить при помощи измерения
одной только прямой линии и достаточ-

470
Книга III. Индукция
ного числа углов, как действительно и
поступают при тригонометрической съемке
плана той или другой местности.
Возможность такого измерения влечет за собой
много выгод, так как точное измерение
длинных прямых линий всегда бывает
затруднительно, часто даже невозможно;
измерять же точно углы весьма легко. Три
приведенных выше обобщения дают нам
столь легкие способы косвенного
измерения величин (указывая такие известные
нам линии и углы, которые служат
признаками величины неизвестных линий и
углов, а потому и замыкаемых ими
пространств), что легко понять, каким образом
на основании немногих данных мы можем
найти величину неопределенного
множества линий, углов и пространств, которые
нам нелегко было бы или вовсе нельзя
было бы измерить более непосредственным
способом.
§ 9. Таковы те замечания, которые я
считал необходимым сделать здесь
относительно законов природы, составляющих
специальный предмет наук о числе и
протяжении. Всем известно, какую огромную
роль играют эти законы в придании
дедуктивного характера другим отделам
естественных наук. И в этом нет ничего
удивительного, если принять во внимание, что
все причины действуют согласно с
математическими законами. Следствие всегда
зависит (или представляет собой ту или
другую функцию) от количества деятеля,
а обыкновенно также и от его
положения. Мы не можем поэтому умозаключать
относительно причинной связи, не вводя
на каждом шагу соображений о количестве
и протяжении; если при этом природа
явлений позволяет нам добыть достаточно
точные числовые данные, то законы
количества становятся могущественным
орудием для исчисления будущего следствия или
прежней причины. Что и во всех других
науках (как это имеет место в геометрии)
вопросы о качестве едва ли когда бывают
вполне независимы от вопросов о
количестве, — это можно видеть на самых
обыденных явлениях. Когда, например, на
палитре живописца смешано несколько
красок, цвет смеси всецело определяется
относительным количеством каждой из них.
В настоящем случае я должен
ограничиться сделанным намеком на те общие
причины, в силу которых математические
принципы и процессы получают такое
господствующее значение в дедуктивных
науках, допускающих точные числовые
данные. Читателя, который пожелал бы ближе
познакомиться с этим предметом, я
отсылаю к первым двум томам
систематического сочинения О. Конта.
В том же сочинении, особенно в его
третьем томе, мы находим обстоятельный
разбор вопроса о границах приложения
математических принципов к разработке
других наук. Принципы эти явно неприло-
жимы в тех случаях, когда причины, от
которых зависит тот или другой класс
явлений, настолько мало доступы нашему
наблюдению, что мы не можем при помощи
соответствующей индукции определить их
числовых законов. Они неприложимы
также и тогда, когда причины настолько
многочисленны и так перепутаны между
собой, что, даже если предположить их
законы известными, то и тогда вычисление их
совокупного следствия превзошло бы
ресурсы математики в ее теперешнем или
вероятном будущем состоянии. Они
неприложимы, наконец, и тогда, когда сами
причины находятся в состоянии
непрерывного колебания, как в физиологии, а еще
более (если только это вообще
возможно) в общественных науках.
Математическое решение физических вопросов
становится все более и более трудным и
несовершенным, по мере того как вопросы
эти теряют свой абстрактный и
гипотетический характер и приближаются к той
сложности, какую мы находим в
действительной природе. Ввиду этого, вне сферы
явлений астрономических и
представляющих с ними наиболее близкую аналогию,
математической точности можно
достигнуть обыкновенно лишь «в ущерб
реальности исследования». Да и в области
астрономии, «несмотря на удивительную
простоту ее математических элементов, наш
слабый ум оказывается неспособным
разобраться как следует в обусловливающих

Глава XXIV. Остальные законы природы
471
астрономические явления логических
сочетаниях законов, как только мы
попытаемся одновременно рассматривать более
двух или трех существенных влияний»6.
Замечательный пример этого
представляет проблема о трех телах, на которую мы
уже не раз ссылались: для полного
решения столь простого сравнительно вопроса
оказались тщетными усилия наиболее
глубоких математиков. Этот факт дает нам
возможность представить себе, насколько
призрачна была бы надежда на
успешное приложение математических
принципов к явлениям, зависящим от
взаимодействия бесчисленного количества
мельчайших материальных частиц, каковы
явления химические, а еще более
физиологические. По сходным с этими причинам
принципы математики остаются неприло-
жимыми к еще более сложным
исследованиям, предметом которых служат явления
общественной и политической жизни.
Значение математического
образования в качестве подготовки к этим
наиболее трудным исследованиям заключается
в применении не математических
положений, а математического метода.
Математика всегда останется наиболее
совершенным типом дедуктивного метода вообще,
и приложение математики к дедуктивным
отделам естественных наук представляет
собой единственную школу, где философы
с успехом могут научиться наиболее
трудной и важной части своего искусства —
употреблению законов более простых
явлений для объяснения и предсказания
законов явлений более сложных. Этих
соображений вполне достаточно для того,
чтобы видеть в математической дисциплине
необходимую основу действительного
научного воспитания и (согласно с
изречением, принадлежащим — согласно старому,
но недостоверному преданию — Платону)
считать человека, который ауеб)цетрг)тос
Боте («не изучал геометрии»), лишенным
одного из наиболее существенных условий
для успешного занятия высшими отделами
философии.

Глава XXV
Основания отрицания
§ 1. В двадцати четырех предыдущих
главах был рассмотрен (насколько это
позволяли пределы сочинения и способности
автора) метод нахождения общих истин
или тех общих предложений, к которым
можно относиться с «уверенностью», а
также сущность того доказательства, на
котором эти истины основываются. Но
результатом рассмотрения доказательства не
всегда бывает уверенность или хотя бы
воздержание от суждения, а иногда и
отрицание {disbelief). Поэтому философия
индукции и опытного исследования будет
неполна, если мы не изложим оснований не
одной только уверенности, а и отрицания.
Этому именно вопросу мы и посвятим
настоящую, заключительную главу.
Под «отрицанием» здесь надо
понимать не простое отсутствие уверенности.
Основанием для воздержания от
уверенности служит простое отсутствие или
недостаточность доказательства; вопрос же
о том, какое доказательство недостаточно,
мы рассмотрели тем самым, что
разобрали, какое доказательство достаточно. Под
«отрицанием» мы разумеем здесь не то
состояние ума, при котором мы не
составляем себе никакого мнения относительно
того или другого предмета, а то, при
котором мы вполне убеждены в ошибочности
данного мнения, — так что даже в том
случае, если бы в пользу этого мнения
были приведены весьма, по-видимому,
сильные доказательства (основанные на
свидетельстве других лиц или же на наших
собственных предполагаемых
восприятиях), то и тогда мы были бы уверены в том,
что свидетели сказали ложь или что они
(либо мы сами, если имело место
непосредственное восприятие) ошиблись.
Никто, вероятно, не станет оспаривать
существования подобных случаев.
Утверждения, в пользу которых есть много
положительных доказательств, часто вызывают
отрицание в силу того, что называют их
«невероятностью» или «невозможностью».
Вашему рассмотрению подлежит вопрос
о том, что именно значат в данном случае
эти слова, а также то, насколько и при
каких обстоятельствах выражаемые ими
особенности служат достаточным основанием
для отрицания.
§ 2. Прежде всего надо заметить, что
обоснования, приводимые в пользу того
или другого утверждения, которое, тем не
менее, отвергают по причине его
невозможности или невероятности, никогда не
достигают значения полного доказательства.
Они всегда бывают основаны на
каком-либо приблизительном обобщении.
Известный факт могут утверждать сто
свидетелей; но обобщение, что все, что утверждает
сотня свидетелей, истинно, имеет
слишком много исключений, для того чтобы
быть всеобщим. Нам самим может
казаться, что мы действительно видели данный
факт; но положение «мы в самом деле
видели то, что считаем увиденным» отнюдь
не есть всеобщая истина — наши органы
могут находиться в болезненном
состоянии или же мы можем усвоить данный
факт путем умозаключения, а затем
вообразить, что получили его посредством
восприятия. Поэтому, так как
доказательства на положительной стороне никогда
не идут дальше приблизительного
обобщения, то все будет зависеть от того, каковы
доказательства на стороне отрицания.
Если доказательства эти также
основываются на приблизительном обобщении, то нам
надо будет сравнить две противоположные
вероятности. Если приблизительные
обобщения, ведущие к утвердительному ответу,
оказываются в своей совокупности менее
сильными — другими словами, менее близ-

Глава XXV. Основания отрицания
Л1Ъ
кими ко всеобщности, чем
приблизительные обобщения в пользу отрицательного
решения вопроса, то предложение
называется «невероятным» (improbable) и пока
должно быть отвергнуто. Если же
утверждаемый факт противоречит не тому или
другому числу приблизительных
обобщений, а полному обобщению, основанному
на строгой индукции, то он называется
«невозможным» и должен быть отвергнут
окончательно.
Этот последний принцип, как он ни
прост и ясен с виду, возбудил горячий спор
при попытке применить его к вопросу о
достоверности чудес. Знаменитое учение
Юма, признающее недостоверным все то,
что противоречит опыту или несогласно
с законами природы, есть просто весьма
ясное и безобидное положение о
недостоверности всего, что противоречит полной
индукции. То обстоятельство, что
подобное правило могли считать опасной
ересью или принимать за великую и глубокую
истину, плохо рекомендует состояние
философского мышления относительно этого
рода вопросов.
Но (могут спросить) нет ли
противоречия в самой постановке этого принципа?
Согласно этой теории, мы не должны
относиться с уверенностью к тому, что
противоречит какой-либо совершенной индукции.
Но для полноты индукции существенно
необходимо, чтобы она не противоречила
никакому известному факту. Не будет ли
в таком случае petitio principii сказать, что
данный факт должен быть отвергнут
потому, что противополагаемая ему индукция
совершенна? Как можем мы назвать
индукцию совершенной, раз имеются
противоположные ей факты, опирающееся на
достоверные доказательства?
Я отвечу, что право на это мы имеем
всякий раз, когда нам дают его научные
правила индукции, т. е. всякий раз, когда
индукция может быть совершенной. Мы
имеем это право, например, в тех
случаях причинной связи, где был
произведен experimentum crucis. Если от
прибавления предыдущего А к такому ряду
предыдущих, который ни в чем не изменился
во всех других отношениях, получается
следствие В, раньше не существовавшее,
то А — в этом случае, по крайней мере, —
есть причина В или необходимая часть его
причины; если же, при повторном
введении А во многие совершенно различные
между собой ряды предыдущих, В все-таки
получается во всех случаях, то А есть
полная причина В. Если такого рода
наблюдения или опыты повторялись настолько
часто и столь многими лицами, что нельзя
предполагать ошибки со стороны
наблюдателей, то мы имеем установленный закон
природы; и пока мы признаем этот закон,
до тех пор мы должны отрицательно
относиться к утверждению, что в том или
другом частном случае А имело место без
В, при отсутствии всякой
противодействующей причины. Такому утверждению
нельзя доверять, пока у нас нет в руках
доказательств, которых было бы достаточно
для ниспровержения данного закона.
Общие истины: «все, имеющее начало,
имеет и причину» и «при существовании
одних и тех же причин (без всяких других)
получаются те же самые следствия»
основаны на самом сильном индуктивном
доказательстве, какое только возможно.
Положение об истинности того, что
утверждается хотя бы и целой толпой
уважаемых свидетелей, есть лишь
приблизительное обобщение. Даже если вообразить, что
мы действительно видели или чувствовали
факт, противоречащий данному закону, то
и тогда надо считаться с тем, что
человеческому зрению доступен только ряд ви-
димостей, на основании которых
действительную природу явления мы узнаем лишь
путем вывода, а в этом выводе
обыкновенно играют большую роль
приблизительные обобщения. Если поэтому мы решаем
признавать истинным тот или другой
закон, то никакое количество доказательств
не будет в состоянии убедить нас в
каком-либо событии, противоречащем
этому закону. Правда, если приводимые
доказательства делают более вероятным то,
что лежащий в основании закона ряд
наблюдений и опытов произведен неточно
или истолкован неправильно, чем то, что
рассматриваемые доказательства ложны, —
тогда мы можем поверить этим доказатель-

474
Книга III. Индукция
ствам: но в таком случае мы должны
отказаться от закона. А так как закон этот
был принят на основании того, что
казалось полной индукцией, то и отвергнуть
его можно лишь на основании
равносильных доказательств: а именно, доказав, что
он идет в разрез не с тем или другим
числом приблизительных обобщений, а с
каким-либо другим, притом лучше
установленным законом природы. Такой крайний
случай столкновения между двумя
предполагаемыми законами природы никогда,
вероятно, не встречался на самом деле там,
где при установлении обоих законов
были приняты во внимание правила
научной индукции; но если бы такой случай
представился, он должен был бы повести
к полному отвержению одного из
предполагаемых законов. Он служил бы
доказательством того, что в логическом
процессе, послужившем для установления одного
из этих законов, должна заключаться
какая-либо погрешность; а если это так, то
предполагаемая общая истина вовсе не есть
истина. Мы не можем, допуская какое-либо
предложение в качестве закона природы,
в то же время признавать факт,
находящийся с ним в реальном противоречии.
Мы должны либо отрицать указываемый
факт, либо признать, что ошиблись,
допустив данный закон.
Но для того чтобы какой-либо факт
находился в противоречии с тем или
другим законом причинной связи,
утверждение должно состоять не просто в том, что
причина существовала, не вызвав своего
следствия (это было бы вполне обычное
явление), а в том, что следствия не
получилось, несмотря на отсутствие всякой
причины, способной его предотвратить.
Между тем при указании на чудо утверждение
имеет как раз противоположный характер.
Оно заключается в том, что следствие
было парализовано не при отсутствии
противодействующей причины, а благодаря
такой причине: а именно, благодаря
прямому вмешательству воли существа,
имеющего власть над природой, — и
особенно такого существа, воля которого, как
признают, сообщила всем причинам
силу производить их следствия, так что волю
эту вполне можно предполагать
способной и противодействовать этим причинам.
Чудо (как справедливо заметил Броун)2
не есть противоречие закону причины и
следствия; это — новое следствие,
появление которого объясняется введением
новой причины. Раз такая причина
имеется налицо, относительно ее пригодности
не может быть никакого сомнения, и
единственная предварительная (antecedent)
невероятность, какую можно приписать чуду,
есть невероятность существования какой-
либо подобной причины.
Таким образом, все, что доказал Юм
(и надо признать, что это он доказал),
состоит в следующем: никакие
доказательства (по крайней мере, при настоящем
несовершенном состоянии наших знаний
об естественных факторах, при котором
всегда можно думать, что какое-либо из
физических предыдущих ускользнуло от
нашего внимания) не могут доказать чуда
тому, кто раньше не верил в существо или
существа, обладающие сверхъестественной
силой, или кто считает несомненным, что
характер признаваемого им существа не
вяжется с тем, чтобы это существо нашло
нужным проявить свое вмешательство в
данном частном случае.
Если мы уже ранее не верили в
существование сверхъестественных факторов,
то их не докажет нам никакое чудо. Само
чудо, рассматриваемое лишь как
необычайный факт, может быть достаточно
удостоверено нашими чувствами или
свидетельством других лиц. Но никогда нельзя
доказать, что это — чудо: всегда остается
возможной еще другая гипотеза: а именно,
что данный факт есть результат какой-либо
неизвестной естественной причины. Для
такой гипотезы нельзя найти столь
полного опровержения, чтобы не оставалось
ничего другого, как только допустить
существование и вмешательство
сверхъестественного существа. С другой стороны,
люди, уже верящие в подобное существо,
могут выбирать между двумя гипотезами:
между сверхъестественным и неизвестным
естественным факторами, и им приходится
обсуждать вопрос о том, какая из этих двух
гипотез наиболее вероятна в данном част-

Глава XXV. Основания отрицания
475
пом случае. При составлении такого
суждения важным элементом вопроса должно
быть соответствие результата с законами
предполагаемого деятеля, т. е. с характером
божества, как мы его себе представляем.
При наших современных знаниях
относительно общего единообразия в жизни
природы, религия, идя по следам науки, была
вынуждена признать, что жизнью
Вселенной в ее целом управляют общие законы,
а не отдельные вмешательства в каждом
частном случае. У всякого, кто держится
такого мнения, есть общее предубеждение
против всякого предположения о
божественном факторе, действующем не через
посредство общих законов: т. е., другими
словами, для него в каждом чуде
заключается некоторая предварительная
невероятность, для преодоления которой нужна
необыкновенно сильная предварительная
вероятность, вытекающая из специальных
обстоятельств данного случая.
§ 3. Из сказанного ясно, что утверждение
об уничтожении действия той или другой
причины — действия, связанного с ней
вполне установленным законом
причинной связи, должно быть отвергнуто или
принято, в зависимости от вероятности
или невероятности существования в
данном случае какой-либо адекватной
противодействующей причины. Оценка этой
вероятности не труднее оценки других
вероятностей. Относительно всех известных
причин, способных противодействовать
данным причинам, мы обыкновенно
заранее знаем, насколько часто (или редко)
они встречаются, и на основании этого
знания мы можем заключить о
предварительной невероятности присутствия их
в каком-либо частном случае. При этом
ни по отношению к известным, ни по
отношению к неизвестным причинам нам
нет нужды высказываться о вероятности их
существования в природе; нам надо
обсудить лишь вероятность их существования
в то время и в том месте, к каким относится
то событие, о котором идет речь. Поэтому,
раз обстоятельства данного случая нам
вообще известны, мы р»дко бываем лишены
возможности судить, насколько вероятно
то, что подобная причина существовала
в указываемое время и в указываемом
месте, не проявляя своего присутствия
какими-либо другими признаками или (при
неизвестной причине) не проявив вообще
до сих пор своего существования в каком-
либо другом случае. Согласно с тем, что
оказывается более невероятным, т.е. что
противоречит приблизительному
обобщению высшего порядка: подобное ли
предположение, или же ложность
свидетельства, — мы принимаем или отвергаем это
свидетельство, и притом с большей или
меньшей степенью убеждения, в
зависимости от перевеса одной невероятности
над другой — по крайней мере, до тех пор,
пока мы не исследуем вопроса ближе.
До сих пор мы говорили о случаях,
когда утверждаемый факт противоречит (или
кажется противоречащим) тому или
другому действительному закону причинной
связи. Но чаще, быть может,
встречаются такие случаи, когда он противоречит
тем единообразиям простого
сосуществования, зависимость которых от
причинной связи не доказана, т. е., иными
словами, свойствам разрядов. С такими именно
единообразиями, главным образом, и идут
обыкновенно в разрез чудесные рассказы
путешественников: например, о хвостатых
или крылатых людях или о летающих
рыбах (пока существование таких рыб не
было подтверждено опытом); такую же роль
играет и лед в известном анекдоте о
голландских путешественниках и сиамском
короле3. Такого рода факты (т. е. о которых
раньше никто не слыхал, но которых ни
один известный закон причинной связи
не дал бы права объявить невозможными)
Юм называет не противоречащими
опыту, а просто несогласными с ним. Бентам
в своем трактате «О доказательстве»
называет их фактами, несогласными in specie
(в виде), в отличие от фактов,
несогласных in toto (в целом) или в степени.
В этого рода случаях утверждается
существование некоторого нового разряда,
что само по себе не представляет ничего
невероятного и должно быть отвергнуто
лишь в том случае, если предположение,
что та или другая разновидность предмета,

476
Книга III. Индукция
существующая при указанных местных и
временных условиях, могла не быть
открыта раньше, менее вероятно, чем
ошибка или ложь со стороны свидетелей.
Сообразно с этим, если подобные утверждения
исходят от достоверных лиц и касаются
неисследованных мест, мы их не отрицаем,
а — самое большее — считаем
требующими подтверждения со стороны
последующих наблюдателей. Это замечание теряет
свою силу в том случае, если приводимые
свойства предполагаемого нового разряда
идут в разрез с известными свойствами
какого-либо более широкого, обнимающего
первый разряда, — другими словами, если
некоторые свойства нового разряда
оказываются без других свойств, относительно
которых всегда было известно, что они
сопровождают первые. Таковы, например,
люди Плиния4 и все виды животных,
обладающее, как уверяют, строением,
отличным от того, какое всегда оказывалось
сосуществующим с животной жизнью. Об
отношении к подобным случаям надо лишь
немного прибавить к тому, что было
сказано в двадцать второй главе. А именно,
если есть сильные основания предполагать,
что те единообразия сосуществования,
которые может подорвать приводимый факт,
являются результатом причинной связи, то
противоречащий им факт должен быть
отвергнут — по крайней мере, до тех пор,
пока он не будет проверен дальнейшим
исследованием. Когда эти основания
получают значение возможной
достоверности (amounts to a virtual certainty), как это
имеет место относительно общего
строения организованных существ, то
единственным вопросом, требующим
рассмотрения, является вопрос о том, не
подлежат ли эти столь мало еще понятные
явления противодействию со стороны каких-
либо неизвестных до сих пор причин или
не могут ли эти явления возникать каким-
либо другим путем, при котором
получался бы другой ряд производных
единообразий. Когда (как это мы видим на
примерах летающей рыбы или утконоса) то
обобщение, из которого приводимый факт
должен быть исключением, имеет очень
специальный и ограниченный характер,
тогда ни одно из только что указанных
предположений нельзя считать очень
невероятным; и при сообщениях о
подобного рода аномалиях обыкновенно
благоразумно бывает воздерживаться до поры
до времени от суждения, ожидая
дальнейших исследований, которые не преминут
подтвердить это сообщение, если оно
истинно. Когда же такое обобщение
отличается очень широким характером, обнимая
большое число разнообразных
наблюдений и простираясь на значительную
область природы, тогда — по причинам,
которые мы вполне выяснили, — подобного
рода эмпирический закон приближается
по своей достоверности к
удостоверенному закону причинной связи, и всякое
исключение из него можно допустить не
иначе, как на основании какого-либо закона
причинной связи, доказанного путем еще
более полной индукции.
Как мы уже видели, те единообразия в
строе природы, у которых нет признаков
того, что они представляют собой
результаты причинной связи, можно тем с
большей уверенностью считать всеобщими
истинами, чем эти единообразия общее. Те из
них, которые истинны относительно всех
вещей без исключения или, по крайней
мере, совершенно не зависят от разрядовых
различий: а именно, законы числа и
протяжений, к которым мы можем прибавить
еще сам закон причинной связи, — суть,
вероятно, единственные такого рода
единообразия, всякое исключение из которых
совершенно и безусловно невероятно.
Согласно с этим, слово «невозможность» (по
крайней мере, «полная невозможность»),
обыкновенно применяется, по-видимому,
лишь к таким утверждениям, относительно
которых предполагается, что они
противоречат указанным сейчас законам или
каким-либо другим законам, близким к этим
последним по своей общности. Что же
касается нарушений остальных законов
(например, частных законов причинной
связи), то те, кто стремится к точности
выражений, называют их «неверными при
обстоятельствах данного случая», т.е.
возможными только при наличии какой-либо
причины, которой не было налицо в дан-

Глава XXV. Основания отрицания
477
пом частном случае5. Все утверждения, не
стоящие в противоречии ни с одним из
приведенных действительно общих
законов, всякий осторожный человек признает
место только невероятными, притом
невероятными не в самой высокой степени, —
:ia исключением тех случаев, когда время
и место, к которым относят данный факт,
делают почти достоверным то, что, если
бы указываемая аномалия действительно
существовала, то она не могла бы
укрыться от внимания других наблюдателей. Во
всех же остальных случаях благоразумный
исследователь воздерживается от
окончательного суждения, — лишь бы
свидетельство в пользу аномалии, при тщательном
его рассмотрении, не заключало в себе
подозрительных элементов.
Но если предполагаемой аномалии в
действительности не существует, то
свидетельство о ней едва ли когда бывает
в состоянии выдержать такое испытание.
В тех записанных случаях, когда
значительное число свидетелей, пользующихся
хорошей репутацией и обладающих
научными познаниями, удостоверило
истинность чего-либо такого, что потом
оказалось ложным, почти всегда имелись
обстоятельства, которые могли сделать
передаваемый факт недостоверным в
глазах проницательного наблюдателя,
который приложил бы надлежащие старания
к выяснению вопроса. В такого рода
случаях впечатление, произведенное на чувства
или умы лиц, выставляемых свидетелями,
обыкновенно можно бывает объяснить
теми или другими обманчивыми видимо-
стями: либо играло роль какое-либо
повальное заблуждение,
распространившееся, благодаря заразительному влиянию
общественного сознания; либо был затронут
какой-либо сильный интерес: религиозное
рвение, партийное чувство, тщеславие или,
по крайней мере, страсть к чудесному (у
людей, сильно к этому склонных). Если
кажущейся силы свидетельства нельзя
объяснить наличием ни одного из этих или
подобных этим обстоятельств; если
утверждение не стоит в противоречии ни с
теми всеобщими законами, для которых мы
не знаем ни противодействующих причин,
ни аномалий, ни с обобщениями,
близкими к этим законам по своей широте;
если его допущение сводится всего
только к признанию существования той или
другой неизвестной причины или какого-
либо нового, несводимого на прежние
разряда, — если все это имеет место при
обстоятельствах, которые не настолько еще
исследованы, чтобы не было вероятным в
будущем выяснение того, что сейчас еще
неизвестно, — то осторожный человек не
примет, но и не отвергнет свидетельства,
а подождет для него подтверждения в
других случаях и из других, независимых от
приводимых в данном случае источников.
Так должен был бы поступить и сиамский
король, когда голландские
путешественники передавали ему о существовании льда.
Но невежественный человек настолько же
упорен в своем недоверии, насколько
неразумен в своей доверчивости. Он
отвергает все, что не подходит под его узкий
опыт, кроме того, что льстит его
наклонностям; в противном же случае он готов
слепо поверить всякой басне.
§ 4. Теперь я остановлюсь на одном
весьма важном недоразумении относительно
принципов рассматриваемого вопроса —
недоразумении, в которое впали
некоторые из писателей, выступивших против
Essay on Miracles Юма, а еще ранее того
епископ Бётлер. Недоразумение это
коренилось в их стремлении уничтожить то,
что казалось им страшным орудием для
нападения на христианскую религию. Оно
внесло совершенную путаницу в учение
об «основаниях отрицания»; состоит оно
в том, что упускают из виду различие
между тем, что можно назвать
«невероятностью ранее факта», и тем, что можно
назвать «невероятностью после факта», или
(так как, по замечанию м-ра Венна,
различие между прошлым и будущим не имеет
существенного значения) между
невероятностью того, чтобы была справедлива та
или другая догадка, и невероятностью
какого-либо факта, на который ссылаются,
как на имевший место в действительности.
Многие события совершенно
невероятны для нас до тех пор, пока они не про-

478
Книга III. Индукция
изойдут в действительности, или прежде
чем мы получим известие о том, что они
произошли; между тем после такого
известия они не вызывают уже в нас
никакого сомнения, так как не противоречат
никакой, хотя бы даже приблизительной,
индукции. При бросании вполне
правильной игральной кости шансы против
выпадения одного очка равны пяти на один,
т. е., значит, одно очко выпадет в среднем
лишь один раз из шести. Но это не дает
нам никакого основания отвергнуть
сообщение достоверного свидетеля о том, что
в каком-либо данном случае выпало
одно очко: хотя очко выпадает лишь один
раз на шесть, однако какое-нибудь число
очков (хотя оно и выпадает лишь один
раз из шести) должно было выпасть, раз
кость была вообще брошена. Таким
образом, невероятность (или, другими
словами, необычайность того или другого
факта) не дает еще основания отвергать его,
если по природе случая непременно
должен был произойти либо этот факт, либо
какой-нибудь другой, одинаково
невероятный, т. е. одинаково необычайный. Мало
того: если бы даже все другие пять сторон
кости были двойки или тройки, то и
тогда все-таки выпадение одного очка при
каком-либо данном бросании нисколько
не противоречило бы опыту (одно очко
и тогда выпадало бы в среднем один раз
из каждых шести бросаний). Если бы мы
отвергли все факты, против которых
имеется предварительная вероятность, то мы
едва ли бы чему-либо вообще могли
поверить. Нам сообщают, что вчера умер А. В.
За момент до этого сообщения шансы
против смерти А. В. в указанный день могли
равняться десяти тысячам против одного;
но так как он непременно должен был
умереть в то или другое время и так как,
умирая, он необходимо должен был умереть
в какой-либо день, то — хотя перевес всех
вообще шансов против каждого
отдельного дня очень велик — однако опыт не дает
основания не доверять человеку, который
сообщил бы, что смерть эта произошла
в такой-то день.
Тем не менее д-р Кэмпбелл и другие
считали полным ответом на положение
Юма (о недостоверности того, что
противоречит единообразным показаниям
опыта) то соображение, что мы не отвергаем
вещей, строго соответствующих
единообразному характеру опыта, только на том
основании, что против них говорит
вероятность: мы не отвергаем факта лишь в
силу того, что то сочетание причин, от
которого он зависит, встречается лишь
однажды на известное число раз. Очевидно,
все, что — как показывает наблюдение или
как можно доказать на основании законов
природы — происходит в известной части
(как бы мала она ни была) всего числа
возможных случаев, не противоречит опыту,
хотя мы вправе отвергать такого рода
факты, если какое-либо другое предположение
относительно рассматриваемого вопроса
заключает в себе в общем меньше
уклонения от обычного хода событий. Между тем,
исходя из такого соображения,
талантливые писатели пришли к необыкновенному
заключению, что никогда не должно
отвергать того, что утверждается
достойными доверия свидетельствами.
§ 5. Мы рассмотрели два вида событий,
обыкновенно называемых «невероятными»
(improbable). Одни не представляют
ничего необычайного; хотя огромное
большинство шансов против них, однако они
невероятны лишь до тех пор, пока не получат
себе подтверждения. Другие противоречат
тем или другим признанным законам
природы и остаются недостоверными,
несмотря ни на какие свидетельства, разве только
эти последние способны поколебать
нашу уверенность в самом законе. Но между
этими двумя классами событий существует
еще промежуточный класс, обнимающий
то, что обыкновенно называют
«совпадениями», т. е., другими словами, такие
сочетания случайностей, которые
представляют какую-нибудь своеобразную и
неожиданную правильность, уподобляющую их
в этом отношении результатам законов.
Может, например, случиться, что в
лотерее при тысяче билетов, номера
выигрышных билетов выйдут как раз в порядке так
называемых «натуральных чисел»: 1, 2, 3
и т.д. Нам надо рассмотреть принципы до-

Глава XXV. Основания отрицания
479
казательства, приложимые в таких случаях;
надо решить вопрос о том, есть ли между
совпадениями и обыкновенными
событиями какая-либо разница в силе свидетельств
или других указаний, необходимых для
того, чтобы сделать эти совпадения и
события вероятными.
Нет сомнения, что с точки зрения
всякого рационального принципа
вероятности, такого совпадения можно ожидать
совершенно столь же часто, как и
всякого другого ряда чисел. Точно так же, при
вполне верных игральных костях,
шестерка, при тысяче или миллионе бросаний,
может выпасть дважды, трижды или
любое число раз подряд, совершенно так же,
как и при всяком другом, заранее
установленном их числе, и ни один
рассудительный игрок не поставит против одного
ряда большего заклада, чем против другого.
Несмотря на это, существует общее
предрасположение считать, что один из этих
рядов гораздо более невероятен, чем
другой, и требует для своей вероятности
гораздо более сильных доказательств.
Влияние этого предрасположения настолько
велико, что привело некоторых мыслителей
к заключению, будто природа правильные
сочетания производит с большей
трудностью, чем неправильные, т. е., другими
словами, будто существует некоторое общее
стремление вещей, некоторый закон,
препятствующий появлению правильных
сочетаний или, по крайней мере, столь же
частому их появлению, какое заметно по
отношению к другим сочетаниям. Среди
таких мыслителей можно указать на Да-
ламбера, который в одном опыте о
вероятностях, находящемся в пятом томе его
Mélanges, утверждает, что правильные
сочетания, будучи, по математической теории,
столь же вероятными, как и всякие другие,
физически менее вероятны. Он ссылается
на здравый смысл, т. е., другими словами,
на обыденные впечатления, говоря: если
при повторном бросании костей в нашем
присутствии каждый раз выходят
шестерки, то не будем ли мы уже раньше, чем
число бросаний достигнет десяти (не
говоря уже о тысячах миллионов), готовы
с самым решительном убеждением
утверждать, что кости поддельны?
Обычное и естественное впечатление
говорит в пользу Даламбера: правильный
ряд показался бы гораздо более
невероятным, чем неправильный. Но это
впечатление объясняется, как мне кажется, просто
тем, что едва ли кому-нибудь встречалось
когда-либо одно из таких необычайных
совпадений; и причина этого заключается
просто в том, что ничей опыт не
простирается даже на приблизительно столь
огромное число случаев, чтобы среди них можно
было ожидать этого или какого-либо
другого данного сочетания явлений. Так как
вероятность выпадения шести очков при
одном бросании двух костей равна 1/36,
то вероятность десятикратного подряд
выпадения шестерки равна 1, деленной на 36
в десятой степени; другими словами,
такого совпадения можно ожидать лишь один
раз на 3 656158 440 062 976 опытов, —
число, настолько огромное, что ни у одного
игрока опыт не простирается даже на
миллионную часть его. Однако, если вместо
десятикратного выпадения шестерки мы
возьмем какой-либо другой определенный
ряд из десяти чисел, то выпадение
этого ряда в опыте всякого отдельного лица
будет невероятно совершенно в такой же
степени. Между тем оно не кажется
одинаково невероятным — потому что никто
не мог бы припомнить, встречалось ли оно
ему или нет, и потому что мы
сравниваем мысленно не десятикратное выпадение
шестерки с тем или другим определенным
рядом чисел, а все правильные ряды,
взятые вместе, со всеми неправильными,
также взятыми вместе.
Мнение Даламбера, что, если бы на
наших глазах шестерка выпала несколько раз
подряд, то мы приписали бы это не
случайности, а поддельности костей,
безусловно справедливо. Но факт этот вытекает
из совершенно другого принципа: если
мы пришли к этому выводу, то не потому,
чтобы это происшествие было
невероятно само по себе, а на основании
сравнительной вероятности, с какой его можно
приписать той или другой причине, ко-

480
Книга III. Индукция
гда уже известно, что оно случилось. Giy-
чайное появление правильного ряда
нисколько не менее вероятно, чем
появление ряда неправильного; но относительно
правильного ряда гораздо более, чем
относительно неправильного, вероятно, что
он произведен намеренно или какой-либо
общей причиной, влияющей посредством
устройства костей. В качестве случайного
сочетания одно и то же событие
повторяется столь же часто и нисколько не чаще,
чем всякий другой ряд событий; общие же
причины при одних и тех же
обстоятельствах всегда воспроизводят одно и то же
событие. Здравый смысл и наука
одинаково говорят нам, что, при равенстве всех
прочих условий, мы должны приписывать
следствие скорее такой причине, наличие
которой сделала бы его весьма вероятным,
чем такой, при которой оно было бы
весьма невероятным. Согласно шестой теореме
Лапласа, которую мы рассмотрели в
одной из предыдущих глав, вероятность
наличия некоторой более сильной,
постоянной причины (поддельности костей) уже
после весьма небольшого числа бросаний
должна далеко превзойти всякую
предварительную вероятность, какая могла быть
против существования этой причины.
Даламбер должен был бы поставить
вопрос иначе. Ему следовало
предположить, что мы сами прежде испробовали
кости и на основании обширного опыта
убедились в их правильности.
Затем другое лицо испытывает их в
наше отсутствие и уверяет нас, что у него
десять раз подряд выпадала шестерка.
Достоверно такое утверждение или нет? Здесь
следствием, которое надо объяснить,
является не само событие, а тот факт, что
его утверждает свидетель. Факт этот может
быть вызван или тем, что происшествие
действительно имело место, или же какой-
либо другой причиной, и оценке нашей
подлежит сравнительная вероятность этих
двух предположений.
Если бы свидетель утверждал, что у
него выпал какой-либо другой ряд чисел,
то, предполагая, что он человек
правдивый, достаточно наблюдательный и что,
по его словам, он обратил особое
внимание на рассматриваемый факт, мы
поверили бы ему. Действительное десятикратное
выпадение шести очков совершенно так же
вероятно, как и выпадение всякого другого
ряда. Поэтому, если подобное утверждение
менее достоверно, чем другое, то причина
этого должна заключаться не в том, чтобы
истинность его была менее вероятна, чем
истинность другого, а в том, что ложность
его более вероятна, чем ложность другого.
Для объяснения того, почему
относительно так называемого «совпадения»
ложное утверждение должно встречаться чаще,
чем относительно обыкновенного
сочетания, мы имеем одну очевидную причину:
совпадение возбуждает удивление, — оно
удовлетворяет любви к чудесному; а
потому побуждения ко лжи, среди которых
одним из наиболее частых является
желание изумить, с большей силой действуют
в пользу таких утверждений, чем в пользу
других. В такой же степени мы имеем,
очевидно, больше оснований не верит
совпадению, сравнительно с сообщением о
факте, который сам по себе не более вероятен,
но который не покажется нам
замечательным, если нам сообщат о нем. Есть, однако,
случаи, когда основанная на таком
соображении вероятность бывает направлена
в другую сторону. Есть свидетели,
которые — чем необычайнее может показаться
событие, тем больше стремятся проверить
его при помощи самого тщательного
наблюдения, прежде чем решатся сами ему
поверить, а тем более — прежде чем станут
передавать его другим.
§ 6. Однако «совпадения» должны быть
недостоверными и независимо от
вероятности того, что сообщение ложно, —
вероятности, обусловливаемой самой
сущностью каждого отдельного утверждения: уже
просто на общем основании возможной
погрешимости свидетельства, совпадение
должно быть, по мнению Лапласа,
недостоверным, раз оно доказывается
свидетельством только такой силы, при которой
мы были бы вправе поверить
обыкновенному сочетанию событий. Для правильной
оценки доводов Лапласа необходимо
пояснить их его же собственным примером.

Глава XXV. Основания отрицания
481
Положим, говорит Лаплас, мы имеем
ящик с тысячей билетов, из которых был
ныиут только один. Если какой-либо оче-
пидец утверждает, что вынулся билет № 79,
то — хотя против этого номера 999 шансов
из 1000 — однако такое показание не
становится вследствие этого менее
достоверным: его достоверность равна
предварительной вероятности в пользу правдивости
свидетеля. Но если в ящике было 999
черных шаров и только один белый, и
свидетель утверждаете, что вынут был белый, то
случай этот, по Лапласу, имеет совсем иной
характер: достоверность утверждения
составляет здесь лишь небольшую часть
достоверности, какая имелась в прежнем
случае. Причина разницы заключается в
следующем.
Сама сущность случая требует, чтобы
свидетель, о котором мы говорим,
принадлежал к такого рода людям,
достоверность которых была бы ниже
несомненности. Предположим, например, что
достоверность свидетеля в рассматриваемом
случае равна 9/ю, т. е. что из каждых десяти
сообщений, какие этот свидетель делает,
в среднем девять оказываются верными,
а одно неверным. Предположим теперь,
что число сделанных тиражей было
достаточно для исчерпания всех возможных
сочетаний и что при каждом из них наш
свидетель давал показание. При всех этих
тиражах в одном случае из каждых десяти
заявление свидетеля будет в
действительности ложным. Но при тысяче билетов
такие ложные заявления будут распределены
безразлично между всеми числами и из тех
999 случаев, где № 79 не был вынут, этот
№ будет показан свидетелем лишь в одном
случае. Напротив, при тысяче шаров
(относительно каждого из которых постоянно
заявляется, «черный» он или «белый»),
если бы был вынут не белый шар и было
сделано относительно этого случая
ложное заявление, то это ложное заявление
должно было бы заключаться в указании
на белый шар; а так как, по предложению,
ложное заявление имеет место один раз
на каждые десять, то белый шар должен
был бы быть ложно заявлен в одной
десятой части всех случаев, где он не был
вынут, т. е. в одной десятой части 999 случаев
из каждой тысячи. Таким образом,
фактически белый шар будет выходить в среднем
совершенно столь же часто, как и № 79;
заявлен же он может быть (не будучи вынут
в действительности) в 999 раз чаще, чем
№ 79; поэтому заявление для своей
достоверности требует здесь гораздо большей
силы свидетельства6.
Для состоятельности этого аргумента
необходимо, конечно, предположить, что
сделанные свидетелем заявления служат
средними образчиками его обычной
правдивости и точности или, по крайней мере,
что они в случае с черными и белыми
шарами не более и не менее правдивы
и точны, как и в случае с тысячей
билетов. Между тем такого предположения
мы сделать не вправе. Ошибка гораздо
менее вероятна у лица, которому
приходится беречься лишь против одной формы
заблуждения, чем у лица, которому
пришлось бы избегать 999 различных
заблуждений. Так, в избранном примере
свидетель, который мог бы ошибаться один раз
из десяти при сообщении числа,
вынутого в лотерее, не ошибся бы, быть может,
ни одного раза из тысячи, если бы ему
было поручено наблюдать только то, какой
шар вынут: черный или белый. Поэтому
довод Лапласа погрешает даже в приложении
к его собственному примеру. Еще менее
можно согласиться с тем, что пример этот
вполне представляет собой все случаи
совпадений. Лаплас задумал его при том
предположении, что — хотя черный шар
соответствует 999 различным возможностям,
а белый лишь одной — однако у свидетеля
нет никакого мотива заявить о черном
шаре скорее, чем о белом. Свидетель не
знает, что в ящике 999 черных шаров и лишь
один белый; а если и знает это, то Лаплас
позаботился сделать все 999 черных
шаров неразличимо сходными друг с другом,
так что едва ли здесь возможна
какая-либо такая причина для лжи или ошибки,
которая, действуя в пользу которого-либо
из этих 999 шаров, не действовала бы
таким же образом и в том случае, если бы
в ящике был всего один черный шар.
Изменим это предположение, — и весь аргу-

482
Книга III. Индукция
мент потеряет свою силу. Пусть, например,
шары перенумерованы, и пусть на белом
шаре стоит № 79. Что касается цвета
шаров, то здесь имеются налицо только две
вещи, которые свидетель может утверждать
(под влиянием ли интереса, или
приснившегося ему сна, или представившейся
галлюцинации), или из которых ему
приходится выбирать, если он отвечает наобум:
а именно, черный и белый цвет. Но что
касается написанных на шарах номеров,
то их тысяча; а потому, если интерес или
ошибка свидетеля окажется в связи с
числами, то, хотя бы его утверждение касалось
лишь цвета, — случай этот становится уже
вполне сходным со случаем тысячи
билетов. Или, вместо шаров, возьмем лотерею
с тысячей билетов и только одним
выигрышем и предположим, что мы купили № 79;
будучи заинтересованы в одном этом
номере, мы спрашиваем свидетеля не о том,
какое число было вынуто, а о том,
было ли это 79 или какое-нибудь другое
число. Здесь мы имеем только два случая, как
и в примере Лапласа; и между тем Лаплас,
конечно, не сказал бы, что, если бы
свидетель, отвечая нам, назвал число 79, то это
утверждение было бы в громадной
степени менее вероятно, чем если бы он дал
тот же ответ на тот же вопрос, только
заданный в другой форме. Пусть, например
(возьмем случай, предположенный самим
Лапласом), он поставил на одну из
возможностей значительную сумму и
думает, что, заявляя об осуществлении
именно этой возможности, он поднимает свой
кредит; он мог с одинаковой вероятностью
поставить заклад на любой из 999
номеров, выставленных на черных шарах, и
поскольку вероятность лжи зависит от этой
причины, шансы в пользу ложного
заявления о черном шаре будут в 999 раз больше
шансов ложного заявления о белом.
Точно так же, предположим, что в
полку из 1000 человек, из которых 999
англичан и один француз, убит один человек,
и нам неизвестно, кто именно. Я задаю
этот вопрос и получаю от свидетеля
ответ, что убит француз, факт этот не
только столь же невероятен a priori, но и сам
по себе представляет столь же
необычайное обстоятельство, столь же
замечательное совпадение, как и вынутие белого
шара; тем не менее мы поверили бы
сообщению с такой же готовностью, как если
бы нам сказали, что убит Джон Томпсон.
В самом деле, хотя 999 англичан все
одинаковы в тех отношениях, в каких они
отличаются от француза, их нельзя,
однако, подобно 999 черным шарам, признать
совершенно сходными во всех других
отношениях; будучи все различными, они
допускают столько же шансов в пользу
интереса или заблуждения, как если бы все
они принадлежали к различным нациям,
так что, если в ответе заключалась ложь
или ошибка, то это неправильное
сообщение могло коснуться любого Джонса или
Томпсона с такой же вероятностью, как и
француза.
Пример совпадения, выбранный Да-
ламбером: а именно, десятикратное
последовательное выпадение шести очков при
бросании пары костей, принадлежит
скорее именно к этого рода случаям, чем
к тем, к которым относится пример
Лапласа. Совпадение здесь гораздо более
замечательно, так как встречается гораздо
реже, чем вынутие белого шара. Но хотя
невероятность его действительного
наступления больше, однако нельзя установить
с такой же очевидностью высшую
вероятность в пользу ложного заявления о нем.
Заявление: «черный» представляло 999
случаев, но свидетель мог не знать этого; а
если и знал, то эти 999 случаев совершенно
сходны между собой, так что в
действительности здесь существует лишь один ряд
возможных причин лживости,
соответствующий всему этому числу случаев.
Заявление «шесть очков не выпало десять раз
сряду» выражает, как это известно и
свидетелю, огромное множество случайностей,
и так как все они несходны между собой,
то каждой из них может соответствовать
особый и новый ряд причин ложности
показания.
Таким образом, мне кажется, что
учение Лапласа не может ни относительно
каких совпадений быть строго истинным,
а к большинству их и совершенно не-
приложимо. Для определения того, требует

Глава XXV. Основания отрицания
483
ли какое-либо совпадение для своей
достоверности больших доказательств, чем
обыкновенное событие, или нет, мы
должны, как мне кажется, в каждом отдельном
случае обращаться к первым принципам
и определять, насколько вероятно то, что
данное показание было бы дано в этом
случае, если предположить, что
утверждаемый им факт ложен.
Этими замечаниями мы заканчиваем
рассмотрение оснований отрицания, а
вместе с этим и то изложение логики
индукции, какое допускают пределы настоящего
сочинения и какое в силах дать автор.

Книга IV
ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ
ДЛЯ ИНДУКЦИИ ПРОЦЕССЫ
Ясными и раздельными (или отчетливыми) идеями называют
привычные и часто употребляющиеся в живой речи термины.
Однако я имею основание думать, что все, кто ими пользуется,
не вполне их понимают И может быть, только изредка человек
дает себе труд рассмотреть их, с целью узнать, что именно он
сам и другие люди под ними понимают Поэтому в большинстве
случаев вместо «ясный* и «отчетливый» я ставил
«определенный» (determinate or determined), как выражение, более способное
привести мысль читателя к моему пониманию этого предмета.
Локк. Опыт о человеческом разуме.
Письмо к читателю
Правильный метод может быть только один; это —
естественный метод. Этим именем называется такое
распределение предметов, в котором существа одного и того же рода
стоят ближе друг к другу, чем существа различных родов, роды
одного и того же порядка ближе один к другому, чем роды
различных порядков и m д. Этот метод есть идеал, к которому
должна стремиться естественная история, так как очевидно,
что, если бы его достигли, то получили бы точное и полное
изображение всей природы.
Cuvier. Règne animal. Introduction
Основной теорией естественного метода, в собственном смысле
этого термина, управляют два великих философских понятия:
а именно, образование естественных групп и их иерархическая
последовательность.
Comte. Cours de Philosophie Positive.
42-me leçon

Глава I
Наблюдение и описание
§ 1. Те исследования, которыми мы
занимались в двух предшествующих Книгах,
привели нас, по-видимому, к
удовлетворительному решению главной проблемы
логики — согласно установленному мной
понятию об этой науке. Мы нашли, что тот
умственный процесс, которым занимается
логика: а именно, процесс удостоверения
истин при помощи доказательства, есть
всегда (даже в тех случаях, когда внешние
признаки указывают на какую-либо другую
теорию, на какое-либо другое понимание
его) процесс индукции. Мы выделили
различные виды индукции и составили себе
ясное понятие о тех принципах, с
которыми она должна согласоваться для того,
чтобы привести нас к надежным результатам.
Однако наше изучение индукции еще
не заканчивается установлением правил
для ее выполнения. Надо сказать кое-что
еще и о тех умственных операциях,
которые либо необходимо предполагаются
во всякой индукции, либо служат орудием
для более трудных и сложных
индуктивных процессов. Настоящая Книга и будет
посвящена рассмотрению этих
вспомогательных процессов; а из их числа мы
обратим наше внимание прежде всего на те,
которые являются необходимыми
подготовительными ступенями ко всякой
решительно индукции.
Так как индукция есть просто
распространение на тот или другой класс случаев
того, что наблюдалось как истинное, в
некоторых отдельных случаях этого класса,
то первое место среди вспомогательных
для индукции процессов принадлежит
наблюдению. Однако здесь не место излагать
правила для выработки хороших
наблюдателей; да эти правила и не входят в
область логики: они составляют часть
искусства воспитания ума. Мы будем иметь дело
с наблюдением только постольку,
поскольку оно связано с собственной проблемой
логики — с оценкой очевидности, или
доказательства. Мы рассмотрим не то, как
и что надо наблюдать, а то, при каких
условиях наблюдение надо считать надежным
и что именно необходимо для того, чтобы
факт (предположив, что мы его
наблюдали) можно было безошибочно признать
истинным.
§ 2. Ответ (по крайней мере,
предварительный) на этот вопрос — очень прост.
Единственное условие состоит в том,
чтобы то, что считают за наблюденное,
действительно было наблюдено, чтобы это
было наблюдение, а не умозаключение.
В каждом из актов нашей
воспринимающей способности наблюдение и
умозаключение тесно между собой связаны, и то,
что мы называем «наблюдением»,
представляет из себя обычно некоторый
сложный результат, из которого иногда только
одна десятая действительно наблюдается,
а остальные девять десятых представляют
собой умозаключения.
Положим, например, я утверждаю, что
я слышу человеческий голос. В
обыкновенной речи это так бы и назвали прямым
восприятием, а между тем, восприятием
в действительности является здесь лишь
то, что я слышу звук. Что этот звук есть
тот или другой голос и что этот голос есть
голос именно человека — это не
восприятие, а умозаключение. Далее, положим,
я утверждаю, что я сегодня утром, в такой-
то час, видел моего брата. Предложение
такого содержания скорее всякого
другого можно в популярной речи признать
за непосредственное свидетельство чувств;
а между тем, на самом деле это далеко
не так. Я видел только некоторую
окрашенную поверхность, или, скорее, имел тот ряд
зрительных ощущений, который обычно

Глава I. Наблюдение и описание
487
производится окрашенными
поверхностями; а уже из этих ощущений (как из
признаков, установленных в качестве таковых
предыдущим опытом), я заключил, что
видел моего брата. Я мог иметь совершенно
подобное ощущение, хотя бы моего брата
вовсе передо мной не было: я мог видеть
какого-либо другого человека, так
похожего на него по внешности, что на том
расстоянии и с той степенью внимания, при
которых я имел восприятие, я мог принять
его за моего брата; или я мог заснуть, и мне
могло присниться, что я его видел; или же
у меня могло быть нервное расстройство,
и его образ мог явиться передо мной в
галлюцинации наяву. И действительно,
многие под влиянием одной из этих причин
пришли к убеждению в том, что они
видели хорошо им знакомых умерших или
далеко уехавших людей. И вот, если бы какое-
либо из этих предположений оказалось
справедливым, то утверждение, что я видел
моего брата, было бы ошибочным. Однако,
во всяком случае, объект прямого
восприятия, т. е. зрительные ощущения, были бы
реальны. Только умозаключение было бы
здесь неверно обосновано: я приписал бы
эти ощущения не той причине, от которой
они в действительности зависят.
Можно было бы привести и разобрать
таким же образом бесчисленное
количество примеров того, что называется в
обыденной речи «обманами чувств». Ни в
одном из таких случаев нет собственно
обмана или ошибки чувств; все это —
ошибочные умозаключения из показаний чувств.
Когда я смотрю сквозь граненое стекло
на свечу, я вижу нечто такое, что кажется
мне дюжиной свечей, а не одной; и если
бы действительные обстоятельства случая
были здесь искусно скрыты, то я мог бы
предположить, что и на самом деле
передо мной находится это число свечей:
получился бы так называемый «оптический
обман». Такой обман в действительности и
имеет место в калейдоскопе: когда я
смотрю в трубку, я вижу не то, что там есть
на самом деле, т. е. то или другое
случайное расположение цветных кусочков,
— мне представляется, что эта
комбинация симметрически расположена
несколько раз вокруг некоторой точки. Обман
происходит, конечно, от того, что я получил
те самые впечатления, какие я получил бы
в том случае, если бы такая комбинация
представилась мне в действительности.
Если я скрещиваю два пальца и прикасаюсь
к тому или другому маленькому предмету,
например, к какому-нибудь шарику,
такими точками скрещенных пальцев, которые
обыкновенно не прикасаются
одновременно к одному и тому же предмету, то я с
трудом могу (при закрытых глазах)
отделаться от убеждения в том, что я имею дело
с одним шариком, а не с двумя. Но
обманывается в этом случае не мое осязание —
точно так же, как в предыдущем случае
было обмануто не мое зрение: заблуждается
(в течение долгого времени или же
только на одно мгновение) мое суждение. Мои
чувства дают мне только ощущения, — а
они правильны. Получая эти (или им
подобные) ощущения только тогда, когда
перед моими воспринимающими органами
находится некоторое определенное
сочетание внешних предметов, я привык
мгновенно, как только я испытаю эти
ощущения, умозаключать о существовании этого
самого сочетания внешних вещей. И эта
привычка стала столь могущественной, что
умозаключение, выполняемое с быстротой
и уверенностью инстинкта, я смешиваю
с интуитивными восприятиями. Если это
умозаключение оказывается правильным,
я не сознаю того, чтобы оно могло когда-
нибудь требовать доказательства; но даже
и тогда, когда я знаю, что оно
неправильно, я не могу без значительного усилия
удержаться от него, не сделать его. И для
того чтобы заметить, что это — не
инстинкт, а приобретенная привычка, я
должен подумать о том медленном
процессе, посредством которого я выучился
судить глазом о многих вещах, которые я
теперь, по-видимому, прямо воспринимаю
зрением, а также и о том
противоположном процессе, который должны выполнить
люди, учащиеся рисовать: они с трудом и
усилиями должны освободиться от
приобретенных восприятий и снова выучиться
видеть вещи так, как они представляются
глазу.

488
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
Легко было бы подобрать еще много
примеров этого, если бы стоило
распространяться о предмете, о котором так
много говорится в различных популярных
сочинениях. Уже из приведенных примеров
видно, что те единичные факты, на
основании которых мы вырабатываем наши
индуктивные обобщения, едва ли могут когда-
либо быть добыты одним наблюдением.
Наблюдению подлежат лишь те ощущения,
при помощи которых мы воспринимаем
предметы; но те суждения или
предложения, которыми мы пользуемся в науке или
в обыденной жизни, по большей части
касаются самих предметов. В каждом акте,
который мы называем «наблюдением», есть
по меньшей мере одно умозаключение:
от ощущений — к присутствию
соответствующего им предмета, от признаков —
к целому явлению. Отсюда, наряду с
другими следствиями, вытекает кажущийся
парадокс: что общее предложение,
составленное на основании частных, часто бывает
достовернее каждого из тех частных, из
которых оно индуктивно выведено.
Действительно, в каждое из этих частных (или,
скорее, единичных) предложений
входило умозаключение от чувственного
впечатления к обусловившему это впечатление
внешнему факту. Это умозаключение
могло быть ошибочным в каком-либо одном
случае; но оно не может быть ошибочным
во всех случаях, раз только их число
будет достаточно для исключения
случайности. Таким образом, заключение, т. е. общее
предложение, может заслуживать
большего доверия, сравнительно с каждой из его
индуктивных посылок.
Итак, логика наблюдения состоит
просто в правильном отличении (среди того,
что дает наблюдение) действительно
воспринятого от того, что было
умозаключением из этого воспринятая. Все, что входит
здесь в умозаключение, подпадает под те
правила индукции, которые мы уже
изучали, и не требует сейчас никаких
дальнейших замечаний. Сейчас же нам
надо заняться вопросом о том, что
именно останется, если мы отнимем все,
обязанное своим происхождением
умозаключению. Останутся, во-первых, наши
собственные состояния сознания: а именно,
внешние состояния сознания, или
ощущения, и внутренние состояния сознания —
мысли, духовные волнения, хотения.
Останется ли что-нибудь еще или же все
остальное представляет собой умозаключение из
этого (т. е. способен ли дух
непосредственно воспринимать или усматривать
что-нибудь, кроме своих собственных
сознательных состояний), — это проблема
метафизики, и мы не будем ее здесь обсуждать.
Однако, помимо всех тех вопросов,
относительно которых несогласны метафизики,
остается справедливым, что для большей
части целей нам нужно провести
различие между ощущениями или другими
состояниями сознания — как нашего
собственного, так и других людей — и
умозаключениями из этих духовных состояний.
Вот и все, что, по-видимому, необходимо
сказать относительно теории наблюдения
в настоящем сочинении.
§ 3. Если даже в самом простом
наблюдении (или в том, что считают простым
наблюдением) значительная часть
состоит не из наблюдения, а из чего-то
другого, то уже в самом простом описании
наблюдения утверждается и всегда должно
утверждаться гораздо больше того, что
содержится в самом восприятии. Мы не
можем описать факта, не захватив кое-чего
большего, чем этот факт.
Воспринимаются только индивидуальные вещи; но
«описать» любую из них значит утверждать ту
или другую связь между ней и всякой
другой вещью, означаемую или соозначаемую
каждым из употребленных в описании
терминов. Возьмем пример, проще которого
нельзя ничего себе представить: я имею
некоторое световое ощущение и стараюсь
описать его словами: «я вижу нечто белое».
Говоря так, я не только заявляю о моем
ощущении, — я в то же время
классифицирую его. Я утверждаю некоторое сходство
между видимой мной вещью и всеми теми,
которые я и другие люди привыкли
называть «белыми». Я утверждаю, что она
походит на них тем признаком, в котором они
сходны друг с другом, — тем, на котором
основано их обозначение этим именем.

Глава I. Наблюдение и описание
489
»то — не просто один из способов
описания наблюдения, а единственный способ
его. И если я хочу записать мое
наблюдение для собственного пользования в
будущем или опубликовать его во всеобщее
сведение, то я должен утверждать сходство
между тем, что я наблюдал, и чем-либо
другим. Описание состоит именно в
установлении сходства или сходств.
Таким образом, мы видим
невозможность выразить словами какой бы то ни
было результат наблюдения, не выполнив
процесса, обладающего теми признаками,
которые д-р Юэль считает
характеристическими для индукции. Здесь вводится всегда
нечто такое, что не заключалось в самом
наблюдении, — некоторое понятие, или
представление (conception), общее
данному явлению с теми, с которыми мы его
сравниваем. И о наблюдении нельзя
сказать ничего, не сказавши чего-либо еще
помимо этого наблюдения, не отождествив
его с другими явлениями, ранее
наблюдавшимися и классифицированными. Но это
отождествление предмета, это признание
его обладающим известными
отличительными свойствами, никогда не смешивали
с индукцией. Этот процесс предшествует
индукции, доставляет ей материал; это —
восприятие сходств, получаемое
посредством сравнения.
Эти сходства не всегда
воспринимаются непосредственно — простым
сравнением наблюдаемого предмета с какими-
либо другими существующими
предметами или с нашими воспоминаниями об
отсутствующих предметах: часто они
устанавливаются посредством промежуточных
признаков, т. е. дедуктивно. Положим,
описывая тот или другой новый вид
животных, я говорю, что длина его от
передней части головы до конца хвоста равна
10 футам. Я удостоверился в этом не
глазомером: у меня была линейка в 2 фута,
и я прикладывал ее к предмету, т.е., что
называется, «измерил его». Это действие
не вполне механическое, а отчасти также
и математическое; в него входят 2
предложения: «пять раз два будет десять» и
«вещи, равные одной и той же, равны между
собой». Следовательно, тот факт, что
животное имеет длину 10 футов, есть не
непосредственное восприятие, а заключение
некоторого рассуждения, для которого
наблюдение предмета дало только меньшую
посылку. Тем не менее этот процесс также
называют «наблюдением», или
«описанием» животного, а не «индукцией»
относительно него.
Перейдем теперь сразу от очень
простого к очень сложному примеру.
Положим, я утверждаю, что Земля
шарообразна. Мое утверждение основано не на
непосредственном восприятии, так как
фигура Земли ему недоступна (однако,
надо заметить, что утверждение не было бы
истинным, если бы нельзя было
вообразить обстоятельств, при которых
истинность его могла бы быть воспринята
непосредственно). Что Земля шарообразна,
об этом мы умозаключаем на основании
некоторых признаков — например, того,
что тень, отбрасываемая Землей на Луну,
имеет вид круга, что на море или на
широкой равнине горизонт представляет
собой круг (а оба эти признака
совместимы только с шарообразной формой
Земли). Далее, я утверждаю, что Земля есть,
в частности, такое шарообразное тело,
которое называют «сплюснутым сфероидом»,
так как измерениями по направлению
меридиана найдено, что на поверхности
Земли дуга, стягивающая всякий данный угол
при ее центре, уменьшается по мере
удаления от экватора и приближения к
полюсам. Но оба эти предложения: что Земля
шарообразна и что она есть сплюснутый
сфероид — утверждают некоторый
единичный факт, доступный по своей природе
чувственному восприятию (если
предположить соответствующие органы восприятия
и надлежащее положение); и не
воспринимается в действительности этот факт
только потому, что этих органов и
соответствующего положения нет налицо. Это
отождествление Земли сначала с шаром, а затем
со сплюснутым сфероидом —
отождествление, которое мы назвали бы (в том случае,
если бы этот факт мы прямо видели)
описанием фигуры Земли, — мы в полном
праве назвать так и тогда, когда мы его
не видим, а о нем умозаключаем. Но ни од-

490
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
ного из этих утверждений мы не вправе
назвать «индукцией» из фактов, касающихся
Земли: это — не общее предложение,
выведенное из частных фактов, а частные
факты, дедуцированные из общих
предложений. Это — дедуктивное заключение
из посылок, добытых посредством
индукции; но из этих посылок некоторые были
получены не при помощи наблюдений над
Землей и не имели к этой последней
никакого специального отношения.
Если, таким образом, истина
относительно вида Земли не есть индукция, то
почему могло бы быть индукцией то или
другое утверждение касательно вида
орбиты Земли? Эти два случая различаются
только тем, что форма орбиты не была,
подобно форме самой Земли, выведена
посредством умозаключения из фактов,
служивших признаками эллиптичности, а
была получена при помощи смелого
предположения, что путь Земли представляет
собой эллипс; впоследствии же, при
исследовании, было найдено, что наблюдения
согласуются с этой гипотезой. Напротив,
по мнению д-ра Юэля, этот процесс
угадывания и проверки не только представляет
собой индукцию, но даже в этом и состоит
вся индукция: о ней ничего, кроме этого,
и сказать нельзя.
Что Юэль неправ в этом последнем
своем утверждении, это достаточно, я
надеюсь, доказано всей предыдущей Книгой
настоящего сочинения; а что тот процесс,
которым была установлена эллиптичность
планетных орбит, вовсе не есть
индукция, — это я старался показать во второй
главе этой же Книги1. Однако теперь мы
подготовлены к тому, чтобы глубже
вникнуть в этот вопрос, чем это было возможно
на той, предварительной ступени нашего
исследования: теперь мы можем показать
не только то, от чего этот процесс надо
отличать, но и то, что именно он собой
представляет.
§4. Мы уже заметили во второй главе,
что предложение «Земля движется по
эллипсу» — поскольку оно служит только для
соединения, или связывания
действительных наблюдений (т. е. поскольку оно
утверждает только то, что наблюдавшиеся
положения Земли можно представить
столькими же точками на периферии
воображаемого эллипса) — есть не индукция, а
описание. Это предложение есть индукция
только постольку, поскольку оно утверждает,
что те промежуточные положения,
которых мы прямо не наблюдали, должны
оказаться соответствующими остальным
точкам периферии того же самого эллипса.
И хотя эта реальная индукция — одно,
а описание — нечто другое, однако мы
находимся в очень различных условиях для
составления этой индукции — раньше, чем
мы составили это описание, и после
того. Действительно, описание это, подобно
всем другим описаниям, содержит
утверждение некоторого сходства между
описываемым явлением и чем-либо другим;
и указывая, на что похож ряд
наблюдавшихся положений планеты, оно указывает
и нечто такое, в чем сходны сами эти
положения. Если ряд положений соответствует
стольким же точкам эллипса, то сами эти
положения сходны в том, что они
расположены на этом эллипсе. Таким образом,
благодаря тому же процессу, который дал нам
описание, мы получили и данные для
индукции по методу сходства. Принимая ряд
наблюденных положений Земли за
следствия, а ее движения — за причину этих
положений, мы найдем, что эти следствия,
т. е. эти положения, сходны в том
обстоятельстве, что они расположены на
эллипсе. Отсюда мы заключаем, что и остальные
следствия (т.е. ненаблюдавшиеся
положения планеты) сходны в том же самом
обстоятельстве и что закон движения Земли
есть движение по эллипсу.
Таким образом, «связывание (или кол-
лигация) фактов посредством гипотезы»,
или, как предпочитает выражаться д-р
Юэль, «посредством понятий (conceptions)»,
есть не индукция, как он полагает, а один
из вспомогательных для индукции
процессов. Всякая индукция предполагает, что
мы предварительно сравнили надлежащее
число отдельных случаев и установили, в
каких обстоятельствах они сходны.
«Связывание фактов» и есть не что иное, как
этот предварительный процесс. Когда Ken-

DiaBa I. Наблюдение и описание
491
лер, после тщетных попыток связать
наблюденные положения планеты
различными гипотезами круговых движений,
попробовал в конце концов предположение об
эллипсе и нашел, что оно соответствует
явлениям, — он старался в сущности
(сначала безуспешно, а потом с успехом) найти
то обстоятельство, в котором были
сходны все наблюдавшиеся положения
планеты. И когда он подобным же образом
связал другой ряд наблюденных фактов —
периодические времена различных
планет (предположив, что квадраты времен
пропорциональны кубам расстояний), он
просто установил то свойство, в котором
были сходны периодические времена всех
планет.
Таким образом, все, что истинно и идет
к делу в учении Юэля о «понятиях», можно
было бы вполне выразить более
привычным термином «гипотеза». И так как его
«коллигация фактов посредством
подходящих понятий» есть просто обычный
процесс нахождения (посредством сравнения)
того, в чем явления сходны или различны,
то я охотно ограничился бы этими
более понятными выражениями и до конца
воздержался бы от идеологических споров,
как я от них воздерживался до сих пор;
механизм нашего мышления я считаю чем-
то отличным от тех принципов и правил,
по которым надо оценивать достоверность
результатов мышления, — чем-то не
имеющим к ним отношения. Однако, так как
сочинение с такими большими
притязаниями — и надо также сказать, со столь
большими действительными заслугами —
основало всю теорию индукции на таких
идеологических соображениях, то и
последующим писателям оказывается
необходимым подтвердить свои учения всем тем,
что им может дать этот психологический2
анализ. Это и составит предмет следующей
главы.

Глава II
Отвлечение, или образование понятий
§ 1. Психологическое {metaphysical)
исследование природы и образования так
называемых «отвлеченных идей» или,
другими словами, понятий, соответствующих в
духе классам предметов и общим именам,
не относится к логике, и наша задача не
требует, чтобы мы останавливались здесь
на этом исследовании. Нам важен лишь
общепризнанный факт, что такие
понятия {notions or conceptions) действительно
существуют. Дух может представлять себе
множество индивидуальных вещей как
одну совокупность, один класс; общие имена
действительно вызывают в нашем уме
некоторые идеи, или умственные образы; без
этого мы не могли бы употреблять имена
с пониманием их значения. Образуется ли
идея, вызываемая общим именем, из тех
черт, в которых сходны все индивидуумы,
означаемые данным именем, и больше ни
из чего (как учили Локк, Броун и
концептуалисты); или же это — идея той или
другой отдельной вещи с ее
индивидуальными свойствами, только сопровождаемая
мыслью о том, что эти свойства не
присущи классу (как учат Беркли, Бэли2 и
современные номиналисты); или же (как
доказывает м-р Джеймс Милль) идея класса
есть идея собрания особей, относящихся
к этому классу; или, наконец, она
подходит иногда под одно, а иногда под другое
из этих определений, смотря по
случайными обстоятельствам, — во всяком
случае несомненно, что некоторая идея или
умственный образ {mental conception)
возбуждается в нашем духе всякий раз, как
мы слышим общее имя или сами
употребляем его с сознанием его значения. Эта
идея, которую можно, если угодно, назвать
«общей идеей», представляет в нашем
духе весь класс вещей, к которому это имя
приложимо, и всякий раз, как мы
думаем или рассуждаем об этом классе, мы
думаем или рассуждаем именно
посредством такой идеи. И способность нашего
духа произвольно обращать внимание на
одну часть того, что в нем во всякий
данный момент содержится, пренебрегая всем
остальным, позволяет нам охранять наши
рассуждения и заключения относительно
классов от всех тех идей или умственных
образов, которые в действительности (или,
по крайней мере, как мы в этом уверены)
не общи всему классу3.
Итак, существует то, что мы называем
«общими понятиями», — такие понятия,
при помощи которых мы можем мыслить
общим образом. И когда мы из ряда
явлений составляем класс, т. е. когда мы
сравниваем их одно с другим, с целью
установить, в чем они сходны, то в этом
умственном процессе участвует некоторое общее
понятие. А поскольку такое сравнение есть
необходимая предварительная стадия
индукции, постольку справедливо, что
индукция не может совершаться без общих
понятий.
§ 2. Но отсюда не следует, чтобы эти
общие понятия существовали в духе раньше
сравнения. Нет такого психологического
закона, чтобы, сравнивая вещи одну с
другой и замечая их сходство, мы просто
признавали существующим во внешнем мире
что-либо такое, что уже ранее было в
нашем духе. Понятие пришло к нам
первоначально в виде результата такого
сравнения: оно было получено, говоря
языком психологии {in metaphysical phrasé),
посредством отвлечения от
индивидуальных вещей. Эти вещи мы восприняли или
о них думали, может быть, раньше; но
возможно также, что мы их воспринимаем
или думаем о них и в этот самый момент.
Когда Кеплер сравнил наблюденные места
планеты Марс и нашел их сходными в том,

Глава II. Отвлечение, или образование понятий
493
что все они суть точки на периферии
некоторого эллипса, он приложил общее
понятие {conception), уже ранее бывшее в его
уме и возникшее из его прежнего опыта.
Но так бывает отнюдь не всегда. Сравнивая
несколько предметов и находя их
сходными в признаке белизны или сравнивая
различные виды жвачных животных и
замечая, что все они двукопытные, мы как раз
настолько же имеем общие понятия,
насколько их имел и Кеплер; мы имеем здесь
понятия некоторой «белой вещи» и
«парнокопытного животного». Но никто не
предполагает, чтобы мы непременно имели эти
понятия раньше и только накладывали бы
{superinduce) их, по выражению д-ра Юэля,
на факты. Действительно, в таких простых
случаях всякий видит, что источником
понятия может быть как раз самый наш акт
сравнения, заканчивающийся
связыванием фактов при помощи понятия. Если бы
мы никогда ранее не видали ни одного
белого предмета или парнокопытного
животного, то мы в этот самый момент и тем же
самым умственным актом сразу и
образовали бы эту идею, и употребили бы ее
для связывания наблюденных явлений.
Напротив, Кеплер действительно должен был
привнести идею и наложить ее на
факты; он не мог вывести ее из них, и
если бы у него ранее не было этой идеи, то
он не был бы в состоянии и приобрести
ее путем сравнения положений планеты.
Но эта невозможность была чисто
случайной: идею эллипса можно было столь же
удобно извлечь и из планетных путей, как
и из всех других вещей, если бы только
планетные пути не были невидимыми.
Если бы планета оставляла за собой видимый
след и мы находились бы в таком месте,
чтобы могли видеть его под надлежащим
углом, мы могли бы впервые отвлечь нашу
идею эллипса из планетных орбит.
Действительно, всякое представление или
понятие, которым можно связать ряд фактов,
может быть впервые добыто из этих
самых фактов. Представление есть
представление о чем-либо: а то, чего оно есть
представление, находится в действительности,
в фактах и может быть, при некоторых
особых обстоятельствах или при
некотором расширении наших теперешних
воспринимающих способностей, в этих
фактах открыто. И это не только всегда
возможно само по себе, но и
действительно имеет место почти во всех тех
случаях, в которых образование правильного
понятия представляет сколько-нибудь
значительные трудности. Действительно,
если бы нам не требовалось никакого
нового понятия, если бы для нашей цели было
пригодно одно из уже ранее известных
человечеству, то почти каждому человеку
могло бы самостоятельно прийти в
голову правильное понятие — по крайней
мере, в тех случаях, когда дело идет о ряде
таких явлений, связать которые
старается весь ученый мир. И заслугой
Кеплера были те точные, терпеливые и
трудные вычисления, при помощи которых он
сравнивал результаты, вытекавшие из его
различных догадок, с наблюдениями Тихо
Браге. Само же угадывание эллипса
представляло собой очень небольшую заслугу;
удивительно только, как его люди не
угадали раньше. Да они, вероятно, и угадали бы
его, если бы не было упорного априорного
предрассудка, будто небесные тела
должны двигаться если не по одному кругу, то
по тем или другими сочетаниям кругов.
Действительно трудными являются те
случаи, в которых представление или
понятие, долженствующее внести свет и
порядок в темные и спутанные явления,
приходится искать среди тех самых явлений,
которые это представление должно
впоследствии упорядочить. Почему, по
мнению самого д-ра Юэля, не удалось открыть
законов механики (т. е. законов
равновесия и передачи движения) древним?
Потому, что у них вовсе не было — или, по
крайней мере, не было отчетливых — идей
или представлений о давлении и
сопротивлении, о моменте и о силах, производящих
равномерное и ускоренное движение. А
откуда могли бы они добыть эти идеи, как
не из самых же фактов равновесия и
движения? Точно так же позднее развитие
некоторых из физических наук (например,
оптики, учения об электричестве и
магнетизме, высших обобщений химии) он
приписывает тому, что у человечества не было

494
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
«идеи полярности», т. е. идеи о
противоположности свойств при противоположных
направлениях. Но что могло бы внушить
здесь эту идею, если бы при изучении в
отдельности некоторых из этих отраслей
знания не было доказано, что в каждой из
этих областей (по крайней мере, в
некоторых фактах каждой ив них)
обнаруживается любопытное явление противоположных
свойств при противоположных
направлениях? Поверхностный взгляд открыл это
свойство только в двух случаях:
относительно магнита и относительно
наэлектризованных тел; но и здесь понятие
полярности было затемнено наличием
материальных полюсов, т. е. определенных точек в
самом теле — точек, которым эти
противоположные свойства казались присущими,
как таковым. Первое сравнение и
отвлечение привело только к такому
представлению о полюсах; и если бы, например, в
химических явлениях или в оптике также
было что-либо соответствующее такому
понятию, то эта трудность, являющаяся теперь
столь большой, оказалась бы крайне
незначительной. Неясность обусловливалась
тем фактом, что полярности в химии и
оптике были, хотя и одного рода, но разных
видов с полярностями в электричестве и
магнетизме. Поэтому для отождествления
одних явлений с другими было
необходимо сравнить одну полярность без
полюсов (например, вроде поляризации света)
с другой, обладающей (кажущимися)
полюсами, какую мы видим в магните, а
затем установить, что эти полярности,
будучи различны во многих других
отношениях, сходны одной своей чертой: а именно,
противоположностью свойств,
обнаруживаемых при противоположных
направлениях. И вот на основании результатов
такого сравнения в умах ученых и
образовалось это новое общее понятие: между ним
и первым смутным сознанием аналогии
некоторых из явлений света с некоторыми
из явлений электричества и магнетизма
лежит большое расстояние, пройденное
трудами и более или менее проницательными
догадками многих выдающихся умов.
Итак, понятия {conceptions),
употребляемые нами для связывания и
упорядочения фактов, развиваются в уме не
сами собой, а даются ему извне. Они
получаются всегда только посредством
сравнения и отвлечения и в наиболее
важных и многочисленных случаях
добываются посредством отвлечения от тех
самых явлений, которые они должны
связывать. Однако я вовсе не хочу этим
отрицать ни того, что правильное выполнение
этого процесса отвлечения часто бывает
очень трудно, ни того, что успех
индуктивного процесса во многих случаях
зависит преимущественно от того искусства,
с каким мы его выполняем. Бэкон был
совершенно прав, видя одно из главных
препятствий для правильности индукций
в неверности образованных общих
понятий {notiones fernere a rebus abstmctae). Д-р
Юэль прибавляет к этому, что, если плохое
отвлечение делает плохой и индукцию, то
для правильного выполнения индукции мы
должны обладать правильными
отвлечениями: наши общие понятия должны быть
«ясны» и должны «соответствовать»
предмету, о котором идет речь.
§ 3. Стараясь показать, в чем состоит
действительная трудность настоящего
вопроса и как ее преодолеть, я должен один раз
навсегда попросить читателя помнить
следующее: хотя, обсуждая воззрения
противоположной философской школы, я
согласен принять ее терминологию и говорить
о «связывании фактов понятиями»,
однако это техническое выражение обозначает
не больше и не меньше того, что обычно
называют «сравнением фактов друг и
другом и установлением того, в чем они
между собой сходны». Притом это выражение
не имеет преимущества даже и
психологической {metaphysical) правильности.
Факты не связываются, разве в чисто
метафорическом смысле этого термина. Можно
связать идеи о фактах (т. е. заставить себя
подумать о них вместе); но такое же
следствие может вызвать и всякая случайная
ассоциация. То, что имеет место в
действительности, более философски
выражается, по моему мнению, обычным термином
«сравнение», а не выражениями
«связывать» {to connect) или «накладывать» {to su-

Глава II. Отвлечение, или образование понятий
495
/wrinducé). Действительно, как само общее
понятие получается посредством
сравнения частных явлений, так, будучи образо-
иано, оно и к другим явлениям
прилагается опять-таки посредством сравнения. Мы
сравниваем явления одно с другим с
целью составить понятие, а затем
сравниваем эти и другие явления с понятиями. Так,
например, понятие «животного» мы
обракуем, сравнивая различных животных;
видя затем существо, похожее на животное,
мы сравниваем его с нашим общим
понятием о животном, и раз оно с ним сходно,
мы включаем это существо в класс
животных. Понятие становится, таким образом,
образчиком для сравнения.
Стоит только рассмотреть сущность
сравнения, и мы убедимся в том, что —
где предметов больше двух, а еще более,
где их бесчисленное множество, — там
необходимым условием сравнения
является известного рода тип. Когда нам нужно
привести в порядок и классифицировать
по сходствам и различиям большое
число предметов, мы не пробуем, как попало,
сравнивать их все со всеми. Мы знаем, что
дух может одновременно обращать
внимание, не утруждая себя, только на две вещи,
и потому мы выбираем один из
сравниваемых предметов — случайно ли, или же
потому, что этот предмет обладает особенно
резко выраженной какой-либо из важных
черт; затем, выбирая его образчиком, мы
сравниваем его с одним предметом за
другим. Если мы найдем второй предмет,
обладающий бросающимся в глаза сходством
с первым, так что мы должны отнести их
к одному и тому же классу, тогда тотчас же
возникают вопросы, в каких частностях
сходны они между собой? И обратить
внимание на эти частности значит положить
первую ступень отвлечению, дающему
начало тому или другому общему понятию.
Обратив затем внимание на какой-либо
третий предмет, мы естественно
спрашиваем себя не просто о том, сходен ли
этот третий предмет с первым, а о том,
не сходен ли он с ним в тех же самых
обстоятельствах, в которых с ним сходен
второй, — другими словами, не сходен ли
он с общим понятием, полученным путем
отвлечения от первого и второго. Таким
образом, мы видим, что общие понятия,
как только они образовались,
обнаруживают стремление стать типами и заместить
в этом качестве все единичные
предметы, исполнявшие это назначение при
наших прежних сравнениях. Мы, может быть,
найдем, что с этим первым общим
понятием сходно лишь небольшое количество
других предметов и что нам надо
отказаться от этого понятия и, снова начав
с единичных случаев, образовать при
помощи новых процессов сравнения другое
общее понятие. Иногда оказывается
пригодным то же самое понятие, если только
отбросить в нем те или другие
частности. Так, например, обстояло дело в том
случае, на который мы ссылались
раньше: ученые от понятия о полюсах перешли
к общему понятию о противоположности
свойств при противоположных
направлениях. Точно так же те островитяне Тихого
океана, у которых понятие о четвероногом
было отвлечено от свиней (как
единственных виденных ими животных этого рода),
сравнив впоследствии это понятие с
другими четвероногими, отбросили некоторые
из его признаков и пришли к тому
более общему понятию, какое ассоциируют
с этим термином европейцы.
В этих коротких заметках
содержится, по моему мнению, все, что есть
основательного в учении, утверждающем, что
те понятия, которыми дух упорядочивает
и объединяет явления, должны быть
доставлены самим духом, и что правильные
понятия мы находим путем ряда попыток,
пробуя то одно, то другое из понятий до
тех пор, пока не достигнем цели. Понятие
дается духом не ранее того, как оно
будет дано духу; дают его иногда
посторонние факты, чаще же те самые, которые мы
пытаемся упорядочить посредством этого
понятия. Однако совершенно верно, что,
пытаясь упорядочить факты, мы, где бы ни
начали, никогда не можем сделать трех
шагов, не образовав того или другого, более
или менее раздельного и точного, общего
понятия; и это общее понятие становится
той нитью, которую мы тотчас же
начинаем прослеживать на остальных фактах,

496
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
или, скорее, тем мерилом, с которым мы
их начинаем с этого времени сравнивать.
Если мы не удовлетворяемся теми
сходствами, которые мы находим между
явлениями, сравнивая их с этим типом или с
каким-либо еще более общим понятием,
образованным из этого типа путем
дальнейшего отвлечения, — мы меняем дорогу
и ищем других сходств: мы снова начинаем
сравнения из другого отправного пункта и
таким образом составляем ряд отличных
одно от другого общих понятий. Это и есть
тот процесс попыток, о котором говорит
д-р Юэль и который довольно
естественно подсказал теорию, что понятие дается
самим духом. Действительно, те понятия,
которые одно за другим пробует дух,
либо были уже у него выработаны прежним
опытом, либо образовались на первой же
ступени данного акта сравнения; таким
образом, в дальнейшей части этого процесса
понятие представляется уже чем-то
сравниваемым с явлениями, а не развившимся
из них.
§ 4. Если сказанное выше правильно
изображает роль общих понятий в том акте
сравнения, который необходимо
предшествует индукции, то мы можем теперь
перевести на наш собственный способ
выражения то, что разумеет д-р Юэль, когда
говорит, что понятия — для того чтобы
быть годными для индукции — должны
быть «ясными» и «соответствующими»
(appropriate).
Раз понятие соответствует
какому-либо действительному сходству между
явлениями, раз сравнение ряда предметов
заставило нас классифицировать их по их
действительным сходствам и различиям, —
тогда то понятие, руководясь которым мы
произвели такое сравнение, не может быть
«несоответствующим» для той или другой
цели. Его «соответствие» зависит от той
цели, какую мы имеем в виду в каждом
данном случае. Как только мы
установили при помощи сравнения то или другое
сходство, т. е. что-нибудь такое, что
может быть общим сказуемым для целого
ряда предметов, — мы получили
основание, на которое может опереться
индуктивный процесс. Однако сходства эти или
те дальнейшие следствия, к которым
ведут эти сходства, могут иметь очень
различное значение. Так, например, если мы
сравниваем животных только по их
цвету, соединяя вместе одноцветных, то мы
образуем правильные общие понятия
«белого животного», «черного животного» и
т.д. Если бы нам надо было построить
индукцию относительно причин окраски
животных, то такое сравнение было бы
настоящей и необходимой подготовкой для
этой индукции; но оно не приблизило бы
нас к знанию законов каких бы то ни было
других свойств животных. Но если бы мы
сгали сравнивать и классифицировать их
по строению их скелета (вместе с Кювье)
или (с Блэнвилем) по качеству их
наружных покровов, — их сходства и различия
в этих отношениях имели бы не только
гораздо больше значения сами по себе,
но являлись бы, кроме того, признаками
сходств и различий во многих других
важных подробностях строения и образа
жизни животных. Поэтому, если бы нам надо
было изучить строение и нравы животных,
то для этой цели понятия, образованные
на основании последних сравнений,
были бы гораздо более «соответственными»,
чем группировка животных по цвету. И под
«соответствием» понятий нельзя понимать
ничего другого, кроме этого.
Когда д-р Юэль говорит, что древние
(или схоластики, а также те или другие
из современных исследователей) не были
в состоянии открыть настоящего закона
того или другого явления потому, что они
прилагали к нему «несоответствующие»
понятия, то это может значить только то, что,
сравнивая различные случаи данного
явления для установления того, в чем они
сходны, они упускали из виду важные пункты
сходства и останавливались либо на
мнимых и в действительности
несуществующих, либо, если и на действительных, то
на сравнительно ничтожных и не
связанных с тем явлением, закон которого они
отыскивали.
Так, Аристотель, рассуждая о движении,
замечает, что некоторые движения
происходят, по-видимому, самопроизвольно: тела

Глава II. Отвлечение, или образование понятий
497
надают на землю, пламя стремится кверху,
пузырьки воздуха в воде также
поднимаются и т. д. Эти движения он назвал
«естественными». Напротив, другие движения
не только никогда не имеют места без
инешнего толчка, но даже и тогда, когда
такой толчок произошел, стремятся
самопроизвольно прекратить свое движение.
Эти движения, в отличие от первых, он
назвал «насильственными». Сравнивая
далее «естественные» движения друг с другом,
Аристотель нашел их, как ему показалось,
сходными в одном обстоятельстве: а
именно, тела, которые движутся (или кажутся
движущимися) самопроизвольно,
движутся по направлению к своему
настоящему, или собственному месту, под которым
он разумел то, откуда тело первоначально
пришло или где имеется в природе
значительное количество данного вещества.
В других же случаях тела (как, например,
когда они поднимаются в воздухе)
движутся, напротив, от их настоящего места. Это
понятие о теле, движущемся по
направлению к своему настоящему месту, надо
по справедливости признать
«несоответствующим», так как, — хотя оно и
выражает некоторое обстоятельство,
действительно имеющее место в некоторых из
наиболее привычных движений, кажущихся
самопроизвольными, — однако, прежде
всего, не имеет места во многих других
подобных движениях: например, в движении
Земли и планет; затем даже и там, где оно
есть налицо, движение, при ближайшем
рассмотрении, должно оказаться
несамопроизвольным (так, например, когда
воздух поднимается в воде, он поднимается
не вследствие своей природы: его
толкает тяжесть лежащей на нем воды), и
наконец, во многих случаях самопроизвольные
движения происходят в направлении
противоположном тому, которое теория
считает настоящим местом данного тела
(например, когда с озера поднимается туман,
т. е. когда испаряется вода). Таким образом,
сходство, выбранное Аристотелем в
качестве принципа классификации, не
охватывало всех случаев того явления,
которое он должен был изучить, т. е.
самопроизвольного движения; в то же время
оно обнимало и случаи отсутствия этого
явления — случаи движения не
самопроизвольного. Таким образом, это понятие
было «несоответственным». Однако мы
можем прибавить, что в данном случае не
было бы соответственным ни одно понятие:
нет ни одной сходной черты между всеми
случаями самопроизвольного и
кажущегося самопроизвольным движения, и только
между ними одними. Их нельзя подвести
под один закон; это — случай
множественности причин4.
§ 5. Покончив с первым из поставленных
д-ром Юэлем условий; а именно, чтобы
понятия были соответствующими, мы
перейдем теперь ко второму, чтобы они
были ясными, и посмотрим, что под этим
разумеется. Если понятие не
соответствует никакому действительному сходству, то
оно хуже, чем «неясно»: оно вовсе непри-
ложимо к данному случаю. Поэтому мы
должны предположить между явлениями,
которые мы пытаемся связать при помощи
понятий, действительное сходство, а также
должны предположить, что наше понятие
есть понятие именно об этом сходстве.
Тогда для ясности понятия требуется
только то, чтобы мы в точности знали, в чем
именно состоит это сходство, чтобы мы
его тщательно наблюдали и в точности
запомнили. Мы не скажем, что имеем
ясное понятие о сходстве ряда предметов,
если у нас есть только некоторое общее
сознание или чувство их сходства, если мы
не анализировали этого их сходства, не
заметили, в чем оно состоит, и не
запечатлели в нашей памяти точного воспоминания
о сходных чертах. Этот недостаток
ясности, или, как его можно иначе назвать, эта
неопределенность общего понятия, может
происходить или оттого, что у нас нет
точного знания о самих предметах, или же
оттого, что мы просто не сопоставили их, как
следует. Таким образом, можно не иметь
ясной идеи о корабле либо потому, что
человек его никогда не видел, либо потому,
что он лишь немного припоминает из
виденного, да и то слабо. Или же он будет
прекрасно знать и помнить много
кораблей разных родов, между прочим и фрега-

498
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
тов, — и все-таки у него может быть лишь
смутная идея фрегата, так как он никогда
не слыхал и сам не сравнивал фрегатов
с другими кораблями достаточно
тщательно, для того чтобы заметить и запомнить
то, чем фрегат отличается от других родов
кораблей.
Однако для того чтобы иметь ясные
идеи, необходимо знать все общие
свойства вещей, относимых нами к одному
классу. Это должно сделать наше понятие
о классе не только ясным, но и полным.
Для ясности достаточно, если мы никогда
не соединяем в один класс вещей, не зная
в точности, почему именно так делаем, т. е.
не установив точно, какие сходства
намерены мы включить в наше понятие; а также
если, установив таким образом наше
понятие, мы никогда не отступаем от него,
никогда не включаем в класс ничего, что
не обладает этими общими свойствами,
и не исключаем из него ничего, что ими
обладает. «Ясное» понятие значит
определенное понятие — такое, которое не
колеблется, которое не обозначает сегодня
одно, а завтра другое, которое всегда
остается неизменным, кроме тех случаев, когда
мы сами сознательно что-нибудь
прибавляем или в чем-нибудь изменяем его —
вследствие прогресса в наших знаниях или
исправления той или другой ошибки.
Человек с ясными идеями — это тот, кто
всегда знает, на основании каких свойств
образованы его классы, какие признаки со-
означаются употребляемыми им общими
именами.
Поэтому главное, что требуется для
ясности понятий, — это привычка к
внимательному наблюдению, обширный опыт
и память, схватывающая и удерживающая
точный образ наблюдаемого. И поскольку
человек привык точно наблюдать и
тщательно сравнивать того или другого
рода явления и верно запоминать
результаты сравнения и наблюдения, постольку его
понятия об этого рода явлениях будут
ясны, — причем необходимо еще, чтобы он
имел привычку (обусловливающуюся,
конечно, только что перечисленными
духовными способностями) никогда не
употреблять общих имен без точного соозначения.
Как ясность наших понятий зависит
преимущественно от способности
тщательно и точно наблюдать и сравнивать,
так соответствие понятий — или, скорее
вероятность того, что мы в каждом
отдельном случае нападем на
соответствующее понятие — зависит преимущественно
от активности этих способностей. Тот,
кто при достаточных природных
способностях приобрел привычку точно
наблюдать и сравнивать явления, заметит гораздо
больше сходств, и притом гораздо скорее,
чем другие люда, так что у него будет
гораздо больше шансов заметить во всякий
данный момент и то сходство, от которого
зависят важные последствия.
§ 6. Правильное понимание той части
процесса исследования истины, которую
мы изучаем в настоящей главе,
настолько важно, что я считаю нужным еще раз
сформулировать в несколько другой
форме полученные нами результаты.
Мы не можем устанавливать общие,
т. е. приложимые к целым классам,
истины, не образовав классов таким
образом, чтобы относительно их можно было
утверждать общие истины. При
образовании всякого класса мы имеем некоторое
понятие о нем, как о классе, т. е. о
некоторых обстоятельствах, как о характерных
для него и отличающих входящие в
него предметы от всех остальных. Когда мы
в точности знаем эти обстоятельства, мы
имеем ясную идею (или понятие) об этом
классе и о содержании обозначающего его
общего имени. Первое условие обладания
этой ясной идеей — это то, чтобы данный
класс был действительно классом, чтобы
он соответствовал тому или другому
отличию, чтобы входящие в него предметы
были действительно сходны между собой
в некоторых частностях и в этих же
самых частностях отличались от всех
других вещей. Не имеет ясных идей тот, кто
обыкновенно соединяет вместе под одним
общим именем вещи, не имеющие
никаких общих свойств или же не имеющие
таких свойств, которыми не обладали бы
также и другие вещи; не имеет ясных идей
и тот, кто (хотя и правильно классифици-

Глава II. Отвлечение, или образование понятий
499
руст вещи, руководясь в этом примером
других людей) не в состоянии
сформулировать самому себе тех общих свойств,
на основании которых производит свою
правильную классификацию.
Однако от классификации требуется
не только то, чтобы классы в ней были
реальными классами, чтобы они были
установлены при помощи правильного умст-
нснного процесса: из способов
классификации одни бывают полезнее других для
целей как теоретических, так и
практических. Поэтому наши классификации будут
совершенны только в том случае, если
соединяемые нами вещи не просто сходны
друг с другом в чем-либо, отличающем их
от всех остальных вещей, но сходны между
собой и отличны от других вещей
именно в тех обстоятельствах, которые имеют
первостепенное значение для нашей
цели (теоретической ли, или практической)
и которые входят в решаемую нами задачу.
Другими словами, наши понятия, хотя бы
они и были ясны, будут соответствовать
нашей цели только в том случае, если
влагаемые нами в них свойства будут
помогать нам в достижении нашей цели, т. е.
либо будут глубоко проникать в природу
вещей (если наша цель — понять вещь),
либо будут самым тесным образом
связаны с исследуемым нами свойством этих
вещей.
Таким образом, мы не можем
заранее составлять правильных общих
понятий. Что составленное нами понятие есть
именно то, в котором мы нуждались, это
мы можем узнать, выполнив то, для чего
нам это понятие было нужно, т. е.
только вполне выяснив себе общий характер
изучаемых нами явлений (или условий
того или другого отдельного свойства их).
Те же общие понятия, которые
построены без этого полного знания,
представляют собой Бэконовы notiones temere a rebus
abstractae. Однако по пути к чему-нибудь
лучшему нам приходится постоянно
образовывать и такие недозрелые понятия;
препятствием прогрессу знаний они
являются лишь в том случае, если мы на них
успокаиваемся. Если мы привыкли
неправильно классифицировать вещи, соединяя
их либо в такие группы, которые в
действительности не составляют классов, так как
не обладают никакими отличительными
чертами сходства (отсутствие ясных идей),
либо в такие классы, относительно
которых нельзя сказать ничего важного для
вашей цели (отсутствие соответствующих
идей), — и если, в уверенности, что
именно эти плохо составленные классы
санкционированы самой природой, мы
отказываемся заменить их другими и не
можем или не хотим построить общих
понятий из каких-либо других элементов, —
в таких случаях действительно наступает
все то зло, какое Бэкон приписывает
своим notiones temere abstractae. Так именно
и рассуждали древние в физике, так
рассуждает в морали и политике и весь мир —
вплоть до настоящего времени.
Таким образом, по моему мнению,
было бы неточно сказать, что образование
соответствующих понятий является
условием, предшествующим обобщению. Дух
делает попытки построить понятие в
течение всего процесса сравнения явлений
друг с другом в целях обобщения; и только
такое, являющееся результатом ряда
попыток понятие будет касаться действительно
важных сходств между явлениями. По мере
того как мы приобретаем больше знаний
о самих явлениях и об условиях, от
которых зависят их важные свойства, наши
воззрения, естественно, изменяются, и
таким образом, по мере наших изучений, мы
продвигаемся от менее «соответствующих»
к более «соответствующим» общим
понятиям.
Мы не должны забывать в то же время
и того, что действительно важное сходство
не всегда может быть открыто простым
сравнением тех самых явлений, о которых
идет речь, без помощи того или
другого предварительно составленного понятия;
так это и есть в случае с планетными
орбитами, на который мы часто ссылались.
Отыскивание сходства в ряде явлений
на самом деле очень сходно с
отыскиванием потерянной или спрятанной вещи.
Сначала мы ставим себя в такое положение,
с которого мы могли бы обозреть
местность. Мы оглядываемся кругом, — и если

500
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
замечаем предмет, то дело кончено. Если
же нет, то мы умственно спрашиваем себя,
где могла бы быть спрятана эта вещь, —
чтобы быть в состоянии искать ее там; так
поступаем мы и далее до тех пор, пока
не угадаем того места, где она
действительно находится. И здесь нам также нужно
некоторое предварительное понятие —
некоторые сведения об этих местах. Оба эти
процесса аналогичны: как найти
потерянную вещь, так и отыскать общее свойство
мы сначала пробуем, не прибегая к
помощи какого-либо уже ранее составленного
понятия, или, другими словами, той или
другой гипотезы. Когда нам это не
удается, мы вызываем в своем воображении ту
или другую гипотезу о возможном месте
нахождения данного предмета или о
возможной черте сходства и затем смотрим,
соответствует ли действительность нашему
предположению.
Для таких случаев мало привычки к
точному наблюдению и сравнению. Здесь
нужен ум, богатый ранее составленными
общими понятиями из области, имеющей
родство с предметом данного
исследования. Многое зависит также от естественной
силы и приобретенной культуры того, что
называется «научным воображением», —
способности образовывать из известных
элементов новые комбинации, никогда не
виданные в природе, хотя и не
противоречащие никаким из известных законов.
Однако все эти разнообразные
умственные навыки, те цели, которым эти
навыки служат, и способы развития и
усовершенствования этих навыков — все это
относится уже к искусству воспитания; а эта
область — гораздо шире логики и не
входит, как я уже сказал, в план настоящего
сочинения. Поэтому я имею право кончить
здесь настоящую главу.

Глава III
Называние как вспомогательный
для индукции процесс
§1. В план настоящего сочинения не
входит детальное рассмотрение вопроса о
важности языка в качестве средства сношения
между людьми — в целях обмена
чувствами или сообщения сведений. Наша
задача допускает только беглое указание на то
чрезвычайно важное свойство имен, от
которого зависит в конце концов их
значение в качестве орудий ума, — на их
способность образовывать и укреплять связи,
или ассоциации, между нашими идеями.
Об этом один даровитый мыслитель
(профессор Бэн) пишет следующее:
«Имена суть чувственные впечатления
и, в качестве таковых, они очень прочно
запечатлеваются в духе, а также легче всех
других духовных состояний
припоминаются и удерживаются в уме. Потому-то
к ним и привязываются все более
мимолетные объекты мышления и чувства, и
такие состояния сознания, которые,
миновав, могли бы исчезнуть навсегда, теперь,
вследствие их связи с языком, постоянно
остаются у нас под руками. Мысли сами
по себе постоянно ускользают из поля
непосредственного умственного созерцания;
имена же удерживают их при нас, и
произнесение имени мгновенно
восстанавливает их. Слова — это стражи, хранители
всякого духовного состояния,
запечатлевающегося слабее их. Все приобретения
человеческого знания, все новые обобщения
люди закрепляют и распространяют, даже
непреднамеренно, посредством слов.
Ребенок, изучая слова родного языка, узнает,
что вещи, которые он мог бы счесть
различными, в существенных пунктах
тождественны. Без всякого формального
обучения язык, употребляемый нами с детства,
преподает нам всю популярную
философию современной нам эпохи. Он
заставляет нас наблюдать и изучать вещи, на
которые мы без этого не обратили бы
внимания; он дает нам готовые классификации,
соединяющие вместе предметы, имеющие
между собой наибольшее сходство в
целом, — поскольку эти сходства были
известны прежним поколениям. Количество
общих имен в языке и степень общности
этих имен служат показателем знаний
эпохи и того умственного капитала, который
достается по наследству каждому,
родившемуся в эту эпоху».
Однако нам надо здесь заняться не
ролью имен вообще, а только тем, каким
образом и до какой степени они
являются непосредственными пособиями при
исследовании истины, т. е., другими словами,
в процессе индукции.
§ 2. Наблюдение и отвлечение —
процессы, которыми мы занимались в двух
предыдущих главах, — составляют
необходимые условия индукции: без них ее не
может быть, некоторые мыслители думали,
что и называние составляет столь же
необходимое условие индукции; доказывали,
что язык есть не только, согласно
обычному выражению, одно из этих орудий
мысли, но что это — единственное орудие ее:
имена (или что-нибудь им равнозначное —
какого-нибудь рода искусственные знаки)
необходимы для мышления; без них не
может быть умозаключения, а следовательно,
и индукции. Но если сущность
умозаключения была правильно выяснена в
предыдущих частях настоящего сочинения, то
это мнение надо признать
преувеличением, хотя, правда, преувеличением важной
истины. Если умозаключение совершается
от частного к частному, если оно
состоит в признании одного факта признаком

502
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
другого (или признаком признака
другого), то для умозаключения не требуется
ничего, кроме впечатлений и ассоциаций;
ассоциация же составляет тот закон,
благодаря которому один из этих двух фактов
восстанавливает в уме идею другого *.
Очевидно, что для этих духовных явлений —
так же, как для уверенности или
ожидания, следующего за ними и указывающего,
что существует или готово возникнуть то,
признак чего мы восприняли, — нет нужды
в языке. А между тем, такое умозаключение
об одном единичном факте на основании
другого есть уже индукция. К такого
рода индукции способны и животные; так
именно совершают почти все свои
индукции люди необразованные; так
поступаем и мы все в тех случаях, когда
привычность опыта заставляет вас умозаключать
сразу, без всякого активного исследования
с нашей стороны, и где уверенность или
ожидание следуют за намеком на
доказательство с быстротой и уверенностью
инстинкта2.
§ 3. Но хотя индуктивное
умозаключение и возможно без знаков, однако без
их помощи оно никогда не ушло бы
много дальше только что описанных
простейших случаев, составляющих, по всей
вероятности, предел умозаключений тех
животных, у которых нет условного языка.
Без помощи языка или чего-либо ему
равнозначного можно выводить только такие
умозаключения из опыта, для которых нет
нужды в общих предложениях. Между тем,
хотя, строго говоря, мы можем на
основании прежнего опыта умозаключать к
новым индивидуальным случаям и без
посредства общих предложений, однако без
них мы редко могли бы запомнить наш
прежний опыт и едва ли когда-либо
помнили бы, на какие умозаключения этот
опыт дает нам право. Разделение
индуктивного процесса на две части, из
которых первая устанавливает признаки того
или другого факта, а вторая удостоверяет,
существуют ли эти признаки в данном
новом случае, — такое деление естественно
и в научных целях неизбежно. И
действительно, в большинстве случаев такое
деление необходимо уже вследствие разницы
во времени. Тот опыт, которым мы должны
руководиться в наших суждениях, может
быть опытом других людей, и лишь
незначительная часть его может быть
сообщена нам каким-либо другим путем, кроме
языка. Когда же это — наш собственный
опыт, то по большей части это опыт давно
прошедший; а потому, если бы мы не
запоминали его при помощи искусственных
знаков, то лишь небольшая часть его
(кроме тех случаев, когда в состав его
входили бы резкие ощущения, сильные
чувствования или предметы нашего ежедневного
и ежечасного опыта) удержалась бы в
памяти. Едва ли надо прибавлять, что без той
искусственной памяти, которая
обусловливается словами, было бы невозможно
сделать ни одного шага в тех случаях, когда
индуктивное умозаключение хоть сколько-
нибудь сложнее самых прямых и
очевидных рассуждений, - например, когда оно
требует каких-либо наблюдений или
опытов при разнообразных обстоятельствах
и сравнения этих наблюдений и опытов
друг с другом. Если бы у нас не было
слов, то мы стали бы всякий раз ожидать В
за А, раз мы часто раньше видели А и В
в непосредственном и очевидном
соединении. Но найти связь между ними, если она
не очевидна, или определить,
действительно ли она постоянна или только случайна,
а следовательно, также и то, есть ли
основание ожидать В при том или другом
сочетании обстоятельств, — это процесс
слишком сложный для того, чтобы его можно
было выполнить без помощи какого-либо
средства, которое сделало бы точными
наши воспоминания о наших собственных
духовных процессах. Такое средство и
дает нам язык. Когда мы призвали на помощь
это орудие, трудность сводится к тому,
чтобы сделать точными наши представления
о значении слов. Раз это обеспечено, мы
можем с точностью запомнить все
происходящее в нашем уме, тщательно излагая
все это словами и сохраняя эти слова в
написанном виде или в памяти.
Значение называния (и в частности
общих имен) в индукции можно
формулировать следующим образом. Каждое ин-

Глава III. Называние как вспомогательный для индукции процесс 503
дуктивное умозаключение, которое
вообще состоятельно, состоятельно для
целого класса случаев. Для того чтобы пра-
нильность умозаключения была
засвидетельствована чем-нибудь большим, нежели
простое сопоставление двух идей, нужны
опыт и сравнение, в которых должен быть
принят во внимание весь данный класс
случаев, а затем должно быть найдено и
удостоверено то или другое единообразие
строя природы, так как такое
единообразие требуется для оправдания
умозаключения даже к одному единичному случаю.
Такое единообразие может быть установлено
раз навсегда; и если, будучи установлено,
оно может быть припоминаемо, то затем
оно будет служить формулой для всех тех
умозаключений к отдельным случаям, на
какие дает право прежний опыт. Но
обеспечить припоминание этого единообразия
или хотя бы сделать возможным
сохранение в своей памяти значительного числа
таких единообразий можно, только
запечатлев их какими-либо постоянными
знаками. А эти знаки, будучи по самой
сущности дела знаками не того или другого
индивидуального факта, а какого-либо
единообразия, т. е. того или другого
неопределенного количества сходных друг с другом
фактов, будут знаками общими: общими
понятиями (или универсалиями), общими
именами и общими предложениями.
§ 4. Здесь я не могу не указать на ошибку
некоторых выдающихся мыслителей,
высказавших мнение, будто мотивом
употребления общих имен служит факт
бесконечной множественности индивидуальных
предметов — факт, делающий
невозможным обозначение каждого предмета
особым именем и заставляющий нас
придавать одно название многим предметам.
Это — слишком узкий взгляд на
значение общих имен. Даже если бы и было
особое имя для каждого отдельного
предмета, то и тогда мы настолько же
нуждались бы в общих именах, как и теперь. Без
них мы не могли бы ни выразить
результата отдельного сравнения, ни отметить
какого-либо из существующих в природе
единообразий, и едва ли были бы в
лучшем положении относительно индукции,
чем если бы вовсе не имели никаких имен.
С одними индивидуальными (или
единичными или, другими словами,
собственными) именами мы могли бы, произнося то
или другое имя, внушить идею предмета,
но не могли бы утверждать ни одного
предложения, — кроме разве тех (не
имеющих значения) предложений, которые
образуются посредством сказывания одного
собственного имени относительно
другого. Только при помощи общих имен можем
мы сообщить то или другое сведение,
приложить, в качестве сказуемого, тот или
другой признак даже к единичной особи, а тем
более к классу. Строго говоря, мы
могли бы обойтись без всех общих имен,
кроме отвлеченных имен признаков; все наши
предложения могли бы иметь одну из двух
следующих форм: «такой-то
индивидуальный предмет обладает таким-то
признаком» и «такой-то признак (всегда или
никогда не) соединен с таким-то другим
признаком». В действительности, правда,
человечество всегда придавало общие
имена не только признакам, но и предметам,
и предметам даже раньше, чем признакам.
Однако даваемые предметам общие имена
указывают собственно признаки и
именно от этих признаков заимствуют все свое
значение: общие имена полезны, главным
образом, тем, что посредством них мы
сказываем соозначаемые ими признаки.
Теперь нам остается рассмотреть,
каким правилам мы должны следовать,
придавая общие имена, — для того чтобы эти
имена и те общие предложения, в которых
они встречаются, всего более
способствовали целям индукции.

Глава IV
Требования философского языка
и принципы определения
§ 1. Чтобы язык был удобен для
процессов установления и формулирования
общих истин, он должен удовлетворять двум
главным и нескольким второстепенным
условиям. Первое главное условие состоит
в том, чтобы всякое общее имя имело
некоторое прочно установленное и точно
определенное значение. Когда это условие
выполнено и имена способны надлежащим
образом выполнять это свое назначение,
следующим и вторым по важности
требованием является то, чтобы мы всегда имели
наготове имя, как только оно нам
понадобится, т. е. как только окажется какая-либо
вещь, которую для нас важно обозначить
или выразить.
В настоящей главе мы обратим свое
внимание исключительно на первое из этих
требований.
§ 2. Итак, всякое общее имя должно иметь
то или другое определенное значение.
Значение общего соозначающего имени (как
мы это часто говорили) лежит в его со-
означении — в том признаке, на
основании и для обозначения которого придано
данное имя. Так, ввиду того что имя
«животное» прилагается ко всем предметам,
обладающим признаками ощущения и
произвольного движения, это слово соозна-
чает исключительно эти признаки: они и
составляют все его содержание. У
отвлеченного имени означение тождественно с
соозначением соответствующего ему
конкретного: оно прямо указывает те
свойства, которые содержит в себе (и косвенно
указывает) конкретное имя. Поэтому
придать точное значение общему имени —
значит твердо установить тот признак или
признаки, которые соозначаются каждым
конкретным общим именем и
означаются соответствующим ему отвлеченным. Так
как отвлеченные имена по времени их
образования не предшествуют конкретным,
а следуют за ними (как это
доказывается тем этимологическим фактом, что они
всегда представляют собой производные
конкретных), то мы можем считать, что
их смысл определяется значением
соответствующих им конкретных и от него
зависит. Таким образом, вопрос о придании
точного смысла общим именам сводится
весь к указанию точного соозначения всех
конкретных общих имен.
Это нетрудно сделать относительно
новых имен — например, относительно
специальных терминов, вводимых
учеными в области той или другой науки или
искусства; но, когда имя находится во
всеобщем употреблении, трудность бывает
больше: вопрос идет тогда уже не о том, чтобы
выбрать подходящее соозначение для
имени, а о том, чтобы установить и утвердить
то соозначение, с которым это имя уже
употребляется. Что это
общеупотребительное значение слова может подвергаться
сомнению, это кажется каким-то парадоксом.
На самом деле, однако, люди неразвитые
(включая сюда всех тех, у кого нет
привычки к точному мышлению) редко знают
в точности, что именно они хотят сказать:
какое общее свойство они, пб их мнению,
указывают, когда прилагают одно и то же
имя к множеству различных вещей.
Приложение к предмету того или другого
имени обозначает в их устах лишь некоторое
смутное сознание (feeling) сходства между
этим предметом и какими-либо другими
из тех, которые эти люди привыкли
обозначать данным именем. Они прилагали
имя «камень» к различным виденным ими
прежде предметам, и вот они видят
некоторый новый предмет, кажущийся им в чем-
нибудь похожим на те прежние, — и на-

Глава IV. Требования философского языка и принципы определения 505
зывают его «камнем», не спрашивая себя,
н каком отношении этот предмет похож
на те или какого именно сходства и
какой степени сходства требуют лучшие
авторитеты или они сами для того, чтобы
быть вправе употреблять это имя. Между
тем это грубое общее впечатление
сходства составляется из ряда частных сходств,
и на эти-то частные сходства должен
разложить его логик. Он должен установить,
какие пункты сходства между
различными вещами, обычно называемыми одним
и тем же именем, производят в уме
простого, неученого человека это общее сознание
сходства, какие черты придает вещам это
внешнее сходство, делающее из них один
класс и заставляющее прилагать к ним
одно и то же имя.
Но хотя людьми неразвитыми общие
имена употребляются без всякого
определенного соозначения — только по
неясному сознанию сходства, однако со
временем составляются такие общие
предложения, в которых к этим именам
прилагаются те или другие сказуемые, т. е.
высказываются общие предложения
относительно всех вещей, означаемых данным
именем. И так как каждое из этих
предложений приписывает, конечно, тот или
другой более или менее точно мыслимый
признак, то с данным именем связываются
идеи этих признаков, и это имя начинает
некоторым неопределенным образом их
соозначать. Тогда-то и является
неопределенность в употреблении имени в тех
новых случаях, в которых нет налицо какого-
либо из признаков, обычно сказываемых
относительно данного имени. Для людей
необразованных именно эти предложения
(которые они слышат или сами
произносят относительно того или другого класса)
и составляют некоторого рода
неопределенное соозначение имени данного
класса, Возьмем, например, слово
«цивилизованный». Как мало даже из числа
наиболее образованных людей могли бы указать
точное соозначение этого слова! А между
тем, у всех тех, кто его употребляет, есть
некоторое сознание того, что они его
употребляют с каким-то значением. Это
значение составляется из смутного
представления обо всем том, что они слышали о
цивилизованных людях или обществах или
чем, как они ожидают, такие люди и
общества должны быть.
По большей части на этой ступени
развития конкретного имени и входит,
вероятно, в употребление соответствующее
отвлеченное имя. Полагая, что конкретное
имя должно, конечно, иметь то или другое
значение, т. е., другими словами, что есть
некоторое свойство, общее всем
означаемым этим именем вещам, люди и дают
название этому общему свойству: так, от
конкретного «цивилизованный» они
образуют отвлеченное «цивилизация». Но так
как большинство людей никогда не
сравнивало одну с другой различных вещей,
обозначаемых данным конкретным
именем, с целью установить, какие
признаки общи этим вещам и есть ли вообще
такие признаки, то каждый и
обращается к тем признакам, которыми он
привык руководиться, прилагая это имя сам.
А так как эти признаки представляют
собой только неопределенные, популярные
сведения и общие места, то они никогда
не бывают одинаковыми не только у двух
людей, но даже у одного и того же
человека в разное время. Поэтому слово
(например, «цивилизация»), которое должно
было бы, по-видимому, обозначать
некоторое общее свойство или признак, едва
ли каким-нибудь двум людям внушает
одну и ту же идею. Никогда даже два
человека не сойдутся друг с другом в том, что
они скажут об этом свойстве; и когда само
это свойство будет сказываться о чем-либо
другом, то никто другой, ни даже сам
говорящий, не будет в точности знать, что
именно он, по его мнению, утверждает.
Можно было бы привести много других
слов в качестве примеров еще более
поразительной неопределенности значения;
таковы, например, слова: честь,
джентльмен и т. п.
Едва ли надо говорить, что общие
предложения, содержания которых никто не
может в точности указать, нельзя считать
доказательством правильной индукции.
Будем ли мы употреблять имя в качестве
орудия мышления или для сообщения резуль-

506
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
татов мысли, необходимо точно
определить тот признак или те признаки, которые
это имя должно обозначать, —
необходимо, коротко говоря, придать ему то или
другое определенное значение.
§ 3. Однако логик совершенно не понял
бы своей задачи относительно имен, уже
находящихся в употреблении, если бы он
вообразил, что, так как в настоящее
время то или другое имя не имеет никакого
установленного соозначения, то он вправе
придать каждому имени такое соозначе-
ние по своему произволу. Смысл имени,
уже находящегося в употреблении, не есть
какая-либо произвольная величина,
которую надо установить, а неизвестное,
которое надо найти.
Прежде всего, очевидно, желательно
воспользоваться, насколько это возможно,
теми ассоциациями, которые уже связаны
с именем, не вводя такого значения его,
которое противоречило бы всем прежним
привычкам и особенно требовало бы
нарушения тех наиболее крепких из всех
ассоциаций между именами, которые
создаются привычкой к предложениям,
сказывающим одно имя относительно другого.
Едва ли нашел бы себе последователей
мыслитель, который придал бы такое значение
терминам, при котором нам пришлось бы
называть северо-американских индейцев
«цивилизованным» народом, а
просвещенные нации Европы — дикарями, или
говорить, что цивилизованные народы
живут охотой, а дикари — земледелием.
Если бы не было даже никаких других
оснований не делать этого, то было бы
более чем достаточно уже и одной крайней
трудности произвести столь полную
революцию в языке. Следует стараться о том,
чтобы все обычно признаваемые
истинными предложения, в которые входят те
или другие имена, были по крайней мере
настолько же истинны после
фиксирования значения этих имен, насколько они
были истинны и до того; надо заботиться
о том, чтобы конкретные имена не
получали, следовательно, таких соозначений,
которые помешали бы им означать вещи,
всегда ими обозначаемые в обычном
словоупотреблении. Новое, точное соозначе-
ние не должно расходиться с прежним,
неопределенным и колеблющимся соозначе-
нием данного имени: оно должно,
насколько это возможно, соответствовать ему.
Установить соозначение конкретного
имени (или означение соответствующего
ему отвлеченного) — это то же, что
определить данное имя. Когда это можно
сделать, не подрывая ни одного из
общепризнанных утверждений, тогда имя
может быть определено соответственно его
обычному употреблению; в просторечии
это значит определить не имя, а вещь. Под
несоответствующим выражением
«определить вещь» (или, скорее, класс вещей, так
как ничто не говорит об определении
отдельного предмета) разумеется
определение имени — при условии, чтобы оно
означало данные вещи. Это предполагает,
конечно, сравнение вещей — черты за
чертой, свойства за свойством, с целью
установить, в каких именно признаках эти
вещи сходны; нередко же это предполагает,
кроме того, и некоторый строго
индуктивный процесс, имеющий целью установить
то или другое неочевидное сходство,
служащее причиной сходств очевидных.
Действительно, для того чтобы
придать имени соозначение, соответствующее
означаемым вещам, мы должны сделать
выбор из тех признаков, в которых эти
вещи сходны. Таким образом, первый
логический процесс состоит в установлении
сходств. Когда это сделано (насколько это
необходимо или возможно), возникает
вопрос о том, какое из этих общих свойств
надо выбрать ддя ассоциирования с
данным именем, так как в том случае, когда
обозначаемый именем класс
представляет «естественный разряд» (Kind), общих
свойств бывает бесчисленное множество, и
даже тогда, когда класс не составляет
такого «разряда», их часто бывает чрезвычайно
много. Наш выбор ограничен прежде
всего тем, что мы должны отдавать
преимущество тем свойствам, которые хорошо
известны и обычно сказываются
относительно данного класса. Однако даже и эти
свойства бывают часто слишком
многочисленны для того, чтобы их можно было

Глава IV. Требования философского языка и принципы определения 507
все включить в определение. Кроме того,
наиболее общеизвестные свойства могут
не быть самыми подходящими для
отличения одного класса от всех других.
Поэтому мы должны выбрать из числа общих
свойств такие (если они найдутся), от
которых, как это будет установлено опытом
или доказано дедуктивно, зависят многие
другие, или, по крайней мере, такие,
которые служат верными признаками этих
других и из которых, следовательно,
можно их при помощи умозаключения
вывести. Таким образом, мы видим, что для того
чтобы составить хорошее определение уже
находящегося в употреблении имени, надо
не выбирать, а обсуждать, и притом
обсуждать не просто словоупотребление, а
сами свойства вещей и даже происхождение
этих свойств. Поэтому-то всякое
расширение нашего знания о предметах, к которым
прилагается то или другое имя, может
заставить нас улучшить определение. Ни в
какой области нельзя составить
совершенных определений, пока она не будет
вполне изучена, пока не станет совершенной
соответствующая теория; и по мере того
как прогрессирует наука,
совершенствуются и входящие в ее состав определения.
§ 4. Рассмотрение определений,
поскольку оно касается не употребления слов, а
свойств вещей, д-р Юэль называет
«объяснением понятий» (explication of
conceptions). Процесс более тщательного
(сравнительно с прежним) установления того, в
каких частностях сходны те или другие
отнесенные к одному и тому же классу явления,
он называет, на своем языке, «раскрытием
того общего понятия, на основании
которого классифицированы данным образом
предметы». Выделяя то, что мне кажется
затемняющим дело и ошибочным в этом
способе выражения, я нахожу, однако,
некоторые из заметок д-ра Юэля настолько
удачными, что решаюсь их выписать.
Д-р Юэль замечает \ что многие из тех
споров, которые имели важное значение
для процесса образования современной
науки, «принимали вид борьбы из-за
определений. Так, исследование законов падения
тел привело к вопросу о том, которое из
определений постоянной силы правильно:
то ли, согласно которому она
порождает скорость, пропорциональную
пространству, или же то, по которому эта скорость
пропорциональна времени. Спор о vis viva
(живой силе) свелся к вопросу о
правильном определении меры силы. Основным
вопросом в классификации минералов
является вопрос об определении
минерального вида (species). Физиологи старались
осветить свой предмет определением
организации или того или другого сходного
с этим термина». Подобного же рода
вопросы долго были открыты (да и до сих
пор еще не вполне решены) относительно
определений «удельной теплоты», «скрытой
теплоты», «химического сродства»
(chemical combination) и «растворения» (solution).
«Для нас очень важно отметить, что
эти споры никогда не представляли
собой вопросов об отдельных и
произвольных определениях, как это, по-видимому,
часто думали. Во всех этих случаях
безмолвно признавалось некоторое
предложение, которое должно было быть
выражено при помощи определения и которое
придавало этому последнему его значение.
Поэтому спор об определении приобретал
реальное значение и становился вопросом
об истине и ложности. Так, при
обсуждении вопроса о том, что такое постоянная
сила, подразумевалось, что такую
постоянную силу представляет собой тяжесть.
В споре относительно vis viva принимали,
что при взаимодействии тел общее
количество действия не изменяется. В
зоологическом определении вида (согласно
которому вид состоит из таких индивидуумов,
которые произошли или могли произойти
от одних и тех же предков) принимали, что
входящие в состав вида индивидуумы
сходны между собой в большей степени,
нежели те, которые не входят в вид согласно
этому его определению, — или, пожалуй,
что такие виды имеют устойчивые и
определенные видовые отличия. Если бы при
определении „организации" или какого-
либо другого термина не имели в виду
выразить посредством него того или другого
принципа, то такое определение не
имело бы никакого значения.

508
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
Таким образом, установление
правильного определения того или другого
термина может быть полезной ступенью при
выяснении наших понятий, — однако
только в том случае, если мы рассматриваем
какое-либо предложение, в котором
имеет место этот термин. Тогда действительно
является вопрос о том, как надо понимать
и определять это понятие для того, чтобы
это предложите было истинным.
Раскрытие наших понятий при
помощи определения оказывалось полезным
для науки только тогда, когда оно было
связано с немедленным применением этих
определений. Так, попытки определить
„постоянную силу" были связаны с
утверждением, что одной из таких постоянных сил
является тяжесть; за определением
„ускорительной силы" непосредственно
следовало учение о том, что ускорительные
силы могут складываться; процесс
определения „момента" (количества движения) был
связан с тем положением, что
приобретенные и потерянные количества
движения (или „моменты") равны между собой;
даваемое естествоиспытателями
определение вида (выше мы привели его) было бы
бесплодно, если бы они не указали
также и признаков таким образом
разграниченных видов. Определение представляет,
быть может, лучший способ разъяснения
понятия; но понятие становится стоящим
какого бы то ни было вообще
определения только вследствие его пригодности для
выражения той или другой истины. Когда
определение предлагается нам в качестве
полезной ступени знания, мы всегда имеем
право спросить, для установления какого
принципа оно будет служить».
Итак, придавая точное соозначение
выражению «постоянная сила»,
подразумевали, что это выражение будет
по-прежнему означать тяжесть. Поэтому-то
рассуждение относительно этого определения
сводилась к такому вопросу: что есть
постоянного в движениях, производимых
тяжестью? Наблюдение и сравнение их друг
с другом показали, что постоянным в этих
движениях было отношение
приобретенной скорости к протекшему времени:
скорость увеличивалась на равные величины
в равные времена. Поэтому постоянную
силу и определили как такую, вследствие
которой скорость увеличивается на равные
величины в равные времена. То же самое
было и с определением момента, или
количества движения. Уже ранее было
признано, что при столкновении двух предметов
количество движения, потерянное одним
из этих предметов, равно тому, какое
приобретает другой. Это положение считали
нужным сохранить, но не на том
основании (имевшем место во многих других
случаях), что оно прочно утвердилось в
общем сознании (так как это положение
было известно только людям научно
образованным), а потому, что в нем чувствовали
некоторую истину. А именно, уже
поверхностное наблюдение явлений не оставляло
никакого сомнения в том, что при
передаче движения одним телом другому было
нечто такое, чего одно тело теряло как
раз столько, сколько приобретало другое;
и вот для обозначения этого-то
неизвестного нечто и было изобретено слово
«момент». Таким образом, установление
определения «момента» заключало в себе
решение вопроса о том, чего именно одно тело,
приведшее в движение другое, теряет как
раз столько, сколько сообщает этому
другому. И когда опыт показал, что это нечто
представляет собой произведение
скорости тела на его массу, или на количество
содержащейся в нем материи, то эта
формула и стала определением «момента».
Поэтому совершенно справедливы и
дальнейшие замечания Юэля2:
«Определить значит отчасти открыть... Для того
чтобы определить так, чтобы наше
определение имело научную цену, требуется
немало той проницательности, при помощи
которой открывается истина... Чтобы
вполне выяснилось, каково должно быть наше
определение, нам следует хорошо знать,
какую именно истину надо нам
установить. Определение, как и научное
открытие, предполагает уже сделанным
некоторый решительный шаг в нашем знании.
Средневековые логики считали
определение последней ступенью в прогрессе
знания, — и по крайней мере, что касается
такого именно места определения, то как

Глава IV. Требования философского языка и принципы определения 509
история знания, так и опирающаяся на нее
философия науки подтверждают их
теоретические соображения». Действительно,
для того чтобы окончательно решить
вопрос о наилучшем определении
означающего тот или другой класс имени, мы
должны знать все общие этому классу свойства
и все отношения причинности или
зависимости между этими свойствами.
Если те свойства, которые всего
удобнее выбрать в качестве признаков других
общих свойств, тоже очевидны и
привычны—и особенно> если они играют
большую роль в том общем сходстве, которое
дало первоначальный толчок образованно
данного класса, — тогда наше определение
будет наиболее удачно. Но часто
оказывается необходимым определить класс теми
или другими не близко известными
свойствами, — лишь бы эти свойства служили
самыми лучшими признаками известных
нам свойств. Так, де Блэнвиль нашел
определение жизни в том процессе разложения
и обратного сложения (или синтеза),
который непрестанно происходит во всяком
живом теле и вследствие которого
составляющие это тело частицы никогда не
бывают вполне теми же самыми даже в течение
двух мгновений. Это свойство ни в коем
случае не относится к числу наиболее
очевидных свойств живых существ: оно может
даже совершенно ускользнуть от внимания
необразованного, неразвитого в научном
отношении наблюдателя. И тем не менее
высокие авторитеты (помимо де Блэнвиля,
который сам — первостепенный
авторитет) полагали, что никакое другое свойство
не соответствует так хорошо тем условиям,
каких требует определение.
§ 5. Изложив те правила, которыми
следует руководиться при попытках придать
определенное соозначение находящемуся
в общем употреблении термину, я должен
теперь прибавить, что соблюдение этих
правил не только не всегда возможно, но
даже и когда возможно, иногда бывает
нежелательно.
Часто нельзя бывает выполнить всех
условий точного определения имени,
согласно его употреблению: слову нельзя
бывает придать никакого такого соозначения,
чтобы оно по-прежнему означало все то,
что им привыкли означать, и чтобы
остались истинными все те предложения, в
которые оно обыкновенно входит и которые
в какой-либо степени истинны.
Независимо от случайных двусмысленностей,
вследствие которых различные смыслы слова
не имеют друг с другом никакой связи,
слова то и дело употребляются в двух или
более смыслах, происходящих один от
другого, но все-таки совершенно между собой
различных. Пока термин неясен, т. е. пока
его соозначение не определено и твердо
не установлено, он всегда может
распространяться с одной вещи на другую, пока
не дойдет до вещей, имеющих лишь мало
или же вовсе не имеющих сходства с
теми, которые обозначались этим термином
сначала.
Предположим, говорит Дегальд Стюарт
в Philosophical Essays (4 ed., P. 217), «что
буквы А, В, С, D, Е означают ряд предметов,
что А обладает одним качеством общим
с В, В — одним качеством общим с С, С —
одним качеством общим с D, D — одним
качеством общим с Е и что в то же
время нет ни одного качества, общего каким-
либо трем из этих предметов. Разве
нельзя себе представить, что сходство А с В
может подать повод перенести это имя
с первого из этих предметов на второй?
А затем, вследствие других свойств,
связывающих друг с другом остальные
предметы, это имя перейдет последовательно
с В на С, с С на D, с D на Е... Таким
образом, возникнет общее название для А
и Е, хотя эти предметы по своей
природе и свойствами могут быть
настолько отличны один от другого, что
никакое усилие воображения не будет в
состоянии понять того, каким образом мысль
перешла с одного на другой. А между тем
эти переходы все могут быть столь
легкими и постепенными, что, когда их
откроет счастливая догадка мыслителя, мы
сейчас же признаем не только
правдоподобность, но и справедливость такой
догадки. Таким именно образом допускаем мы,
с уверенностью интуитивного убеждения,
истинность хорошо известного этимоло-

510
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
гического процесса, связывающего
латинский предлог е или ех с английским
существительным stranger, как только нам
укажут промежуточные звенья этой цепи»3.
Значения слов, приобретаемые ими
благодаря постепенному распространению их
с одного ряда предметов на другой,
Стюарт, следуя выражению м-ра Пэна Найта,
называет переносными {транзитивными,
transitive) их значениями. Кратко
иллюстрировав те из таких значений, которые
обусловливаются местными или
случайными ассоциациями, он продолжает так {Ibid.
Р. 226-7):
«Хотя большая часть переносных, или
производных, значений слов зависит от
случайных и необъяснимых капризов
фантазии, однако в некоторых случаях они
представляют весьма интересный предмет
для философского умозрения. Это — те
случаи, когда соответствующие термины
переносятся по аналогии с одного
предмета на другой единообразно во всех или
в очень многих языках: в таких случаях
единообразие результата надо приписать,
конечно, некоторым основным свойствам
человеческого духа. Однако даже и в
таких случаях вовсе не всегда
оказывается при исследовании, что различные
значения термина обуславливаются тем или
другим общим свойством или
свойствами обозначаемых им предметов. В
большом числе случаев эти различные
значения можно приписать тем или другим
естественным и общим ассоциациям идей,
основанным на общности душевных
способностей, органов и вообще условий
жизни человеческого рода. Соответственно
различным степеням близости и силы
ассоциаций, на которых основаны переносы
значений в языке, можно ожидать
весьма различных следствий. Там, где
ассоциация слаба и случайна, различные
значения останутся раздельными одно от
другого и часто с течением времени получат
вид капризных разновидностей значения
одного и того же произвольно
избранного знака. Там же, где ассоциация
настолько естественна и привычна, что
может стать неразрывной, переносные
значения срастутся в одно сложное понятие,
и каждый новый перенос значения
станет некоторым более широким
обобщением данного термина*.
Я прошу обратить особенное
внимание на закон духа, выраженный в
последней фразе и представляющий собой
корень затруднений, столь часто
испытываемых при установлении этих переносов
значений терминов. Незнание этого
закона — это та мель, на которой
потерпели крушение некоторые из наиболее
сильных умов, украшавших когда-либо
человечество. Рассуждения Платона
относительно определений некоторых из наиболее
общих терминов морали Бэкон
охарактеризовал как наиболее приближающиеся к
истинному индуктивному методу из всего,
что дали по этой части древние; и
действительно, это — почти совершенные образцы
подготовительного процесса сравнения и
отвлечения. И тем не менее, не зная
только что указанного закона, Платон часто
расточал силы этих великих логических
орудий на такие исследования, которые не
могли привести ни к какому результату,
так как те явления, общие свойства
которых он так тщательно старался открыть,
на самом деле не имеют никаких общих
свойств. Сам Бэкон впал в эту ошибку в
своих исследованиях о природе теплоты,
в которых он, очевидно, смешал под
именем «теплоты» ряд явлений, не имеющих
между собой ни одного общего свойства.
Стюарт, конечно, преувеличивает, говоря о
«предрассудке, унаследованном новой
эпохой от периода схоластики и состоящем в
предположении, будто, когда слово имеет
несколько значений, то эти значения все
должны быть видами одного и того же
рода и следовательно должны содержать в
себе какую-либо существенную идею, общую
всем индивидуумам, к которым приложим
данный родовой термин»4. Аристотель и
его последователи хорошо знали о
существовании в языке двусмысленных слов и
находили удовольствие в различении их
отдельных значений. Но они никогда не
подозревали двусмысленности в тех
случаях, где (как замечает Стюарт) та
ассоциация, на которой основан перенос
значения, настолько естественна и привычна,

Глава IV. Требования философского языка и принципы определения 511
что оба значения сливаются в уме и то,
что в действительности представляет
перенос значения, начинает казаться
обобщением. Вследствие этого, они употребили
громадные усилия, стараясь найти такое
определение, которое подходило бы к
нескольким отдельным значениям сразу. Так
было с понятием причинности, на
которое ссылается Стюарт: «двусмысленность
этого слова внушала им тщетные попытки
найти общую идею, которая по
отношению ко всякому факту выражала бы и
деятеля, и вещество, и форму, и цель. Из
того же ненадлежащего влияния
популярных эпитетов на умозрения ученых
возникли (прибавляет Стюарт) и те пустые
обобщения относительно идей блага,
соответствия и т.д., которые мы находим у
других философов».
Одним из слов, подвергавшихся столь
многим переносам значения, что в них уже
потерялся всякий след свойства, общего
всем тем вещам, к которым это слово
прилагается (или, по крайней мере, общего
этим вещам и присущего специально им),
Стюарт считает слово «прекрасный»
{beautiful). Не пытаясь решить вопроса, ни в
каком отношении не связанного с логикой, я
тем не менее не могу подавить в себе
сильного сомнения в том, чтобы слово
«прекрасный» соозначало одно и то же
свойство, когда мы говорим о «прекрасном
цвете», «прекрасном лице», «прекрасном
зрелище», «прекрасном характере»,
«прекрасной поэме». Слово это, несомненно,
распространялось с одного из этих
предметов на другой на основании некоторого
сходства между ними или, еще вероятнее,
на основании сходства возбуждаемых ими
эмоций, или чувствований. Благодаря
такому постепенному распространению, оно
перешло на вещи, очень далекие от тех
зрительных объектов, за которыми оно
было усвоено сначала. И теперь, по
меньшей мере, еще вопрос: есть ли какое-либо
общее свойство у всех вещей,
называемых, согласно обычному
словоупотреблению, «прекрасными», кроме свойства
приятности, которое, несомненно, соозначает-
ся этим термином, но которое не может
исчерпать собой всего того, что люди
обычно хотят им выразить, так как есть много
приятных вещей, которые, однако, никогда
не называются «прекрасными». А если так,
то слову «прекрасный» нельзя придать
никакого определенного соозначения —
такого, чтобы слово это могло означать все
означаемые им в обыденной речи
предметы, и ничего сверх того. А между тем ему
следовало бы иметь какое-либо
определенное соозначение, так как, пока у него нет
такового, его неудобно употреблять в
качестве научного термина, и оно будет
постоянно служить источником ложных
аналогий и ошибочных обобщений.
Этот пример поясняет наше
замечание о том, что даже тогда, когда то или
другое свойство обще всем вещам,
означаемым данным именем, — даже и в таких
случаях не всегда бывает желательно сделать
это свойство определением и
исключительным соозначением данного имени.
Несомненно, различные вещи, называемые
«прекрасными», сходны между собой в том,
что все они приятны; но сделать этот
признак определением «прекрасного» и
распространить таким образом слово
«прекрасный» на все приятные вещи
значило бы совершенно отказаться от некоторой
части действительного, хотя и не вполне
ясного, содержания этого слова и сделать
все от нас зависящее к тому, чтобы
упустить из виду и позабыть те качества
предметов, которые это слово раньше (хотя
и неопределенно) указывало. В таких
случаях лучше установить соозначение
термина посредством ограничения, чем
посредством расширения его приложения: лучше
исключить из числа «прекрасных»
некоторые из тех вещей, к которыми это
слово обычно считается приложимым, чем
опустить из его соозначения какое-либо
из тех качеств, которыми общее мнение
(хотя и теряя их иногда из виду)
обычно руководится в наиболее
распространенных и интересных приложениях этого
термина. Действительно, называя что-либо
«прекрасным», люди думают, что они
приписывают предмету нечто большее, чем
простую приятность, — некоторый особый
род приятности, аналогичный тому, какой
они находят в других предметах, обозна-

512
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
чаемых тем же именем. Поэтому, раз есть
некоторый особый род приятности, общий
данному предмету — если не со всеми, то
хотя с главными — из вещей, называемых
«прекрасными», то лучше ограничить
означение термина этими вещами, чем
оставить данное качество без соозначающе-
го термина и тем отвлечь наше внимание
от особенностей этого качества.
§ 6. Последнее соображение поясняет
одно очень важное правило терминологии,
которое едва ли когда кто-либо признавал
за правило, кроме немногих мыслителей
нынешнего столетия. Пытаясь исправить
употребление того или другого
неопределенного термина установлением его со-
означения, мы должны стараться не
выкидывать (разве нарочно, на основании
более глубокого знакомства с предметом)
ничего из его прежнего (хотя бы и
неясного, неопределенного) соозначения.
Действительно, в противном случае язык
теряет одно из присущих ему наиболее ценных
свойств — быть хранителем прежнего
опыта, сокровищницей тех мыслей и
наблюдений прежних веков, которые могут быть
чужды стремлениям настоящего времени.
Это назначение языка так часто упускали
из виду, так часто не оценивали его по
достоинству, что здесь, по моему мнению,
совершенно необходимо сделать по этому
поводу несколько замечаний.
Даже тогда, когда соозначение того
или другого термина тщательно
установлено (а еще более в том случае, если оно
осталось в виде некоторого смутного, не
проанализированного чувства сходства),
слово всегда обнаруживает стремление
терять, под влиянием привычного
употребления, некоторую часть своего
соозначения. Согласно хорошо известному
психологическому закону, слово, сначала
ассоциировавшееся с очень сложной группой
идей, вызывает (всякий раз, как оно
употребляется) далеко не все эти идеи: оно
вызывает (или внушает) одну либо две,
от которых дух посредством новых
ассоциаций перебегает к тому или
другому новому порядку идей, не ожидая
восстановления в уме остальной части этой
сложной группы. Если бы этого не было,
мышление не могло бы совершаться с той
быстротой, с какой оно совершается
сейчас. Действительно, очень часто,
употребляя в наших умственных операциях то или
другое слово, мы не только не
дожидаемся, пока сознаем во всех частях
соответствующую содержанию этого слова общую
идею, но переходим к новым рядам
мыслей (через посредство других ассоциаций,
возбуждаемых данным словом), даже и
вовсе не воспроизводя в своем воображении
ничего из его содержания. Таким образом,
мы употребляем слова (и даже вполне
правильно и точно) и выполняем при их
помощи важные умственные процессы
почти механически; и некоторые психологи
и философы, обобщая крайние случаи,
вообразили, что всякое умозаключение есть
только механическое расположение ряда
терминов в некотором определенном
порядке. Мы можем обсуждать и решать
вопросы, касающиеся самых важных
интересов городов и народов, прилагая ранее
установленные общие теоретические
положения и практические правила, и
между тем ни разу в течение всего процесса
не представив себе отчетливо тех домов и
зеленых полей, тех оживленных рынков,
площадей и домашних очагов, из которых
эти города и народы не только состоят,
но которые именно и обозначаются
словами: «город» и «народ».
И вот ввиду этого-то факта, т. е. того,
что общие имена могут употребляться (и
даже успешно выполнять часть своего
назначения), не внушая уму не только
всего своего содержания, но часто внушая
даже лишь очень немногое (или и вовсе
ничего) из этого содержания, — нет
ничего удивительного в том, что
употребляемые таким образом слова
оказываются с течением времени в состоянии
внушать только те из связанных с ними идей,
которые ассоциированы с ними
наиболее непосредственно и крепко или чаще
всего поддерживаются жизненными
впечатлениями. Остальная же часть их
значения совершенно пропадает, если
только дух не поддерживает их ассоциаций,
часто сознательно на них останавливаясь.

Глава IV. Требования философского языка и принципы определения 513
Поэтому слова естественно сохраняют
гораздо больше из своего содержания у
людей с деятельным воображением,
представляющих себе вещи обычно в конкретном
ииде, с деталями, присущими им в
действительном мире. Для людей же
противоположного умственного склада
единственным средством против этого искажения
речи является изложение содержания
терминов в виде ряда предложений. Привычка
сказывать относительно того или другого
имени все первоначально соозначавшиеся
этим именем свойства поддерживает
ассоциацию между данным именем и этими
свойствами.
Но для этого необходимо, чтобы
сказуемые этих предложений сохраняли
ассоциации со свойствами, которые они со-
означают — каждое в отдельности.
Действительно, предложения не могут
сохранить смысла слов, если утрачен смысл
самих предложений. À нет ничего более
обычного, как механически повторяемые и
механически удерживаемые в памяти
предложения — такие, истинность которых не
возбуждает никакого сомнения и на которые
все ссылаются, хотя они уже не имеют
никакого смысла и хотя тот факт или тот
закон природы, который они первоначально
выражали, до такой степени исчез из
виду и потерял всякое значение на практике,
как будто о нем никогда и не слыхали.
Всем известно, что в таких предметах,
которые в одно и то же время и привычны,
и сложны (особенно в столь привычных
и сложных вопросах, каковы вопросы
морали и общественных наук), люди
уверены и по привычке повторяют много
важных предложений, не отдавая себе
никакого отчета и не обнаруживая на
практике никакого понимания смысла этих
истин. Вот почему часто столь мало влияют
на поведение людей традиционные
правила старинного опыта, несмотря на то
что их редко оспаривают: их значения
большинство людей никогда
действительно не чувствовало — до тех пор, пока их
не принуждал к этому их личный опыт.
Вот почему так много религиозных,
этических и даже общественных учений,
имевших столько содержания и действительной
силы для тех людей, которые примкнули
к ним первыми, обнаружили стремление
быстро вырождаться в безжизненные
догмы, как только разрывалась та связь их
содержания со словесными формулами,
которую поддерживали сопровождавшие
появление этих учений споры. И для
противодействия этому течению
оказываются едва достаточными все усилия
воспитания, решительно и искусно направленные
на сохранение этого их значения.
Поэтому, раз мысль каждого
поколения человечества занимается различными
вещами, раз в одну эпоху обстоятельства
заставляют ее сосредоточиваться на одних
свойствах вещей, а в другую на других,
— оказывается естественным и
неизбежным, что во всякую эпоху некоторая часть
закрепленного и переданного традицией
знания, так сказать, засыпает и
изглаживается из памяти; это — та часть, которая не
внушается, не восстанавливается
постоянно запросами и исследованиями,
занимающими человечество в данную эпоху. И она
подверглась бы опасности совершенно
затеряться, если бы не сохранялись
предложения, формулирующие результаты
прежнего опыта, — хотя бы это были только
словесные формулы, лишь бы эти
формулы когда-либо действительно имели смысл
и до сих пор предполагались имеющими
его. Этот смысл, хотя он и утрачен, может
быть исгорически прослежен, и в таком
случае люди, обладающие
соответствующими дарованиями или познаниями,
будут в состоянии признать его реальным,
или истинным. Пока формулы
сохраняются, и смысл может во всякое время ожить;
и как, с одной стороны, формулы
постепенно теряют тот смысл, какой им хотели
придать, так, с другой — в тот момент,
когда это забвение достигает своего предела
и начинает оказывать очевидные
последствия, являются люди, восстанавливающие
на основании этих формул истину (если
она в них заключалась) и снова
заявляющие ее человечеству, не как открытие, а
как смысл того, чему людей учили и во что
они и до сих пор, по их убеждению, верят.
Так происходит постоянное колебание
относительно смысла религиозных истин

514
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
и вообще сколько-нибудь важных
религиозных учений, даже если это и не
истины. Их значение почти постоянно
либо утрачивается, либо вновь открывается.
И всякий, кто интересовался историей
более серьезных убеждений человечества —
тех мнений, которые руководят
поведением людей (или должны были бы, по их
убеждению, руководить им), — тот знает,
что, даже признавая на словах те же самые
учения, люди связывают с ними не только
в одно время большее, в другое меньшее
количество того или другого
определенного содержания, но иногда придают им
даже совершенно различный смысл. Слова
в их первоначальном значении соознача-
ли (а значит, и предложения выражали)
некоторую совокупность внешних фактов
и внутренних, духовных состояний, из
которой общее направление умов различных
поколений человечества бывает наиболее
восприимчиво то к одной, то к другой
части. Для здравого смысла существует в
каждом поколении только та часть содержания
имени, для которой это поколение имеет
нечто соответствующее в своем
повседневном опыте. Но слова и предложения могут
подсказать и остальную долю содержания
этих имен человеку, который будет
надлежащим образом к этому подготовлен.
Такие единичные умы почти всегда бывают,
и восстановленное ими прежнее,
затерявшееся значение имени начинает снова
постепенно проникать в общее сознание.
Однако наступление этой
благотворной реакции могут сильно замедлять
поверхностные представления и
неосторожный образ действий чистых логиков.
Иногда к концу периода забвения, когда
слово уже потеряло часть своего значения
и не начало еще вновь приобретать ее,
выступают люди, руководящей и любимой
идеей которых является важность ясных
представлений и точного мышления, а
следовательно, и необходимость точного
языка, Рассматривая старые формулы, эти
люди легко замечают, что слова
употребляются в них без определенного значения,
и если эти люди неспособны вновь
открыть утраченное значение, то они
начинают отбрасывать эти формулы и
определять имена без отношения к ним. При
этом они закрепляют за именем то, что им
соозначается в то время, когда оно имеет
наименьшее количество содержания, и
начинают его последовательно и
единообразно употреблять с этим соозначением.
Имя приобретает тогда означение, очень
далекое от прежнего: оно
распространяется на много таких вещей, на которые
оно раньше (по-видимому, по какому-то
капризу) не распространялось. Из числа
предложений, в которых это слово раньше
употреблялось, те, которые были
истинны в силу забытой части значения имени,
становятся — при свете нового
определения — ложными. А так как это
определение становится признанным и достаточно
точным выражением того, что (как
замечают) имеет в уме всякий, кто
употребляет этот термин в настоящее время, то
старые формулы начинают считать
предрассудками и людей перестают учить, как
учили прежде, верить в их истинность,
хотя бы и без понимания их смысла. Эти
положения уже не бывают теперь
окружены в общем сознании тем уважением, под
влиянием которого во всякое время
бывает готово возникнуть их прежнее значение.
Вследствие этого не только содержащиеся
в них истины открываются вновь гораздо
медленнее, но (если только они вообще
открываются) те предрассудки, с
которыми смотрят на новизну, обращаются теперь
(по крайней мере, до некоторой степени)
уже не за них, а против них.
Эти замечания будут яснее на примере.
Во все времена — за исключением тех эпох,
когда моральная рефлексия и умозрения в
области нравственности вынуждены
бывали прекратиться вследствие внешнего
насилия или когда побуждающие к
моральным умозрениям чувствования
продолжали удовлетворяться традиционным
учением той или другой положительной
религии, — одним из предметов, больше
всего привлекавших к себе внимание
мыслящих людей, был вопрос о том, что
такое добродетель, или добродетельное
поведете. По этому вопросу возникали в
разное время различные теории,
развивавшиеся и получавшие частичное преоблада-

Глава IV. Требования философского языка и принципы определения 515
и не; и каждая из этих теорий отражала, как
н самом ясном зеркале, точный образ
породившего ее века. Одна из теорий видела
добродетель в правильном высчитывании
своего личного интереса — в одном ли
настоящем мире, или также и в будущем. Для
того, чтобы эта теория стала допустимой,
необходимо было, конечно, чтобы люди
привыкли видеть (а вследствие этого
также и ценить) в общем только такие
благожелательные действия, которые были бы
(или которые можно было бы, по крайней
мере, без противоречия очевидным
фактам предположить) результатом
благоразумной оценки своего личного интереса.
Лишь при этом условии слова могли
действительно соозначать в обычном
употреблении только то, что было установлено,
н качестве их значения, в определении.
Предположим теперь, что сторонники
этой теории попробовали
последовательно и без отступлений ввести то значение
термина, которое установлено этим
определением. Положим, они ревностно
старались изгнать слово «незаинтересованность»
из языка и успели в этом: вывели из
употребления все выражения, вызывающие
презрение к эгоизму и похвалу
самопожертвованию или видящие благородство,
великодушие, или доброту в чем бы то ни
было, кроме оказывания благодеяний с
целью получить в возврат большую личную
пользу. Надо ли говорить, что такая
отмена старых формул для сохранения ясности
идей и последовательности мысли была бы
великим злом? Между тем самая
несовместимость этих формул с философскими
мнениями, осуждающими их как
нелепости, действовала в качестве стимула к
новому рассмотрению предмета. Таким
образом, те самые учения, которые возникли
вследствие забвения одной части истины,
косвенно, но могущественно
способствовали ее оживлению.
Учение школы Кольриджа, что язык
всякого обладающего старой культурой
народа, есть нечто священное, что это —
собственность всех веков, изменять которую
не должна считать себя вправе ни одна
эпоха, действительно граничить с
нелепостью, если его выразить в такой форме.
Но оно основано на некоторой истине,
часто упускавшейся из виду теми логиками,
которые заботятся более о ясности, чем
о широте содержания и которые,
сознавая, что каждая эпоха прибавляет нечто
к истинам, полученным ею от
предшествующей, не замечают обратного процесса:
утраты уже добытых истин — процесса
столь же постоянного и требующего
самого тщательного противодействия. Язык
есть накопленный запас опыта, в
который внесли свою долю все прежние века
и который составляет наследие для всех
будущих эпох. Мы не вправе лишать
себя возможности передать потомству
большее наследство, чем каким
воспользовались сами. Как бы мы ни опередили
наших предков в выводах, мы должны
следить за тем, чтобы у нас по небрежности
не проскользнула между пальцев ни одна
из их посылок. Может быть, следует
изменить смысл слова; но нехорошо допускать
погибнуть части его значения. И от
всякого, кто старается ввести более правильное
употребление какого-либо такого термина,
с которым связаны важные ассоциации,
надо требовать точного знакомства, с
историей данного слова и с теми мнениями
или положениями, которые оно
выражало на разных ступенях своего развития.
Для того чтобы быть вправе определить
то или другое имя, мы должны знать все,
что было когда-либо известно
относительно свойств того класса предметов, который
оно обозначает или первоначально
обозначало. Действительно, придавая имени
то или другое значение, согласно которому
окажется ложным какое-нибудь
предложение, ранее всегда считавшееся истинным,
мы обязаны быть уверенными в том, что
мы знаем и рассмотрели все, что
понимали под этим именем люди, считавшие это
предложение истинным.

Глава V
Естественная история изменений
в смысле терминов
§ 1. Популярные термины могут изменять
свое соозначение и не только указанным
выше способом, т. е. вследствие все
большего и большего невнимания к какой-либо
части выражаемых ими идей. И помимо
этого соозначение их постоянно меняется,
как этого и следовало ожидать, если
обратить внимание на тот способ, каким
приобретают соозначение находящиеся в
общем употреблении слова. Тот или другой
специальный термин, введенный в целях
какого-либо искусства или науки,
постоянно соозначает то, что за ним
утвердил его изобретатель; но имя,
находящееся на устах у всякого раньше, чем кто-
либо подумает об определении его,
получает свое соозначение только от тех
обстоятельств, которые обычно
представляются уму при произнесении этого
имени. Первое место среди этих обстоятельств
принадлежит, конечно, тем свойствам,
которые являются общими для означаемых
этим именем вещей; и это обстоятельство
было бы даже единственным, если бы язык
регулировался более соглашением, чем
обычаем и случаем. Но кроме этих общих
свойств, непременно присутствующих
(если они вообще существуют) всякий раз,
как употребляется данное имя, может
случайно столь часто попадаться какое-нибудь
другое обстоятельство, что оно
ассоциируется с именем таким же образом и с
такой же силой, как и эти общие свойства.
По мере образования этой ассоциации
люди отказываются от употребления имени
в тех случаях, где этих побочных
обстоятельств нет. Они предпочитают
употреблять какое-либо другое имя или даже то же
самое, но с каким-нибудь дополнительным
словом, вместо того выражения, которое
вызовет ненужную им идею. Таким
образом, это первоначально случайное
обстоятельство становится постоянной частью
соозначения данного слова.
Это-то беспрерывное внедрение в
постоянное значение слов обстоятельств,
бывших первоначально случайными, и
является причиной того, что у нас так мало
точных синонимов. По этой же причине
(как это всем известно) так
несовершенно выражает действительный смысл имени
его словарное значение. В словаре
значение слова намечается широко, грубо; в
него входит, вероятно, все, что было
первоначально необходимым для правильного
употребления данного термина. Но с
течением времени со словами связывается
так много побочных ассоциаций, что
всякий, кому пришлось бы пользоваться
только словарем, нашел бы тысячу тонких
различий и оттенков значения, не
объясняемых словарем. Примером этого может
служить разговор или письмо
иностранца, не вполне овладевшего чужим языком.
История того или другого слова
показывает обстоятельства, обусловившие его
употребление, а потому является в этих
случаях лучшим руководителем, чем всякое
определение: тогда как определение может
указать значение слова только в данный
момент или, самое большее, в одном ряде
фазисов, история слова покажет тот закон,
который определяет это последовательное
изменение значений. Так, например,
слово джентльмен, относительно
правильного употребления которого словарь не дает
никаких указаний, первоначально
означало просто человека, родившегося в
известном общественном положении или ранге.
Отсюда оно постепенно стало соозначать
все те качества или побочные
обстоятельства, которые обычно находили у людей

Глава V. Естественная история изменений в смысле терминов 517
:ш)го ранга. Это соображение объясняет
как то, почему в одном из своих
популярных значений слово это означает всякого,
кто живет, не трудясь, в другом —
человека, не занимающегося физическим трудом,
а в наиболее возвышенном своем
значении означало во все времена такое
поведение, характер, привычки и внешность
(в ком бы эти признаки ни встретились),
какие, согласно понятиям этой эпохи,
принадлежат или должны принадлежать
людям, рожденным и воспитанным в
высоком общественном положении.
Постоянно случается, что из двух слов,
словарное значение которых одно и то же
или очень мало различно, одно уместно
при одном сочетании обстоятельств, а
другое при другом, причем нельзя указать,
каким образом первоначально возникло
такое их употребление. Иногда то
случайное обстоятельство, что одно из этих слов
употреблялось в известных, определенных
случаях или в каком-либо одном
общественном кругу, может обусловить столь
крепкую ассоциацию между данным
словом и теми или другими особыми
обстоятельствами, что человечество откажется
от употребления его во всех других
случаях, и данный специальный оттенок слова
войдет в его значение. Волна обычая
сначала бросает слово на то или другое
значение, а затем отступает, оставляя его там.
Примером этого может служить та
замечательная перемена, какой подверглось
(по крайней мере, в английском языке)
значение слова loyalty (верность
престолу). Первоначально это слово значило по-
английски (как оно и до сих пор еще
значит в том языке, из которого оно
заимствовано) честное, открытое поведение
и верность своим обязательствам; в этом
смысле обозначаемое им качество
составляло часть характера идеального рыцаря.
Я не берусь решать, по недостаточному
знакомству с историей придворного языка,
каким образом значение этого слова
было затем ограничено в Англии верностью
престолу. Расстояние между «верным
рыцарем» (loyal chevalier) и верноподданным,
конечно, значительно. Я могу лишь
предположить, что это слово было некогда при
дворе излюбленным термином для
обозначения верности присяге подданства, так
что, наконец, люди, говорившие о всякой
другой (вероятно, считавшейся более
низкой) верности, кроме верности престолу,
перестали осмеливаться употреблять столь
высокий термин или, может быть, нашли
удобным обозначать всякую другую
верность каким-либо другим словом — для
того чтобы не быть понятыми ложно.
§ 2. Нередко бывает, что то или другое
обстоятельство, вошедшее в соозначение
первоначально не имевшего к нему
отношения слова, сначала только случайно, а
с течением времени и совершенно
замещает его прежнее значение и становится
уже не частью соозначения, а всем соозна-
чением данного слова. Так было со
словом pagan (paganus, язычник), означавшим
первоначально, как показывает его
этимология, селянина, жителя деревни (pagus).
В известную эпоху распространения
христианства в римской империи
приверженцы старой религии почти совпадали с
поселянами — жителями деревень;
обитатели городов обратились к новой религии
раньше, так как и в наше время, и всегда
большая активность общественных
отношений делает горожан более
восприимчивыми к новым мнениям и модам, а старые
привычки и предрассудки, напротив,
дольше всего держатся в деревнях. Кроме того,
города более непосредственно
испытывали на себе влияние правительства,
обратившегося уже в то время в христианство.
Вследствие этого случайного совпадения
слово paganus стало обозначать
поклонника старых богов (и постоянно все
более и более возбуждать эту идею), пока,
наконец, оно не стало внушать этой идеи
настолько сильно, что те, кто не хотел
внушать ее, стали избегать этого слова. А
когда paganus стало соозначать язычество,
то на неважное по отношению к этому
соозначению обстоятельство — на место
жительства — скоро перестали вовсе
обращать внимание. И так как редко
приходилось высказывать какие-либо утверждения
специально относительно язычников,
живших в деревнях, то для обозначения таких

518
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
язычников уже не было нужды в особом
слове, и paganus стало не только
обнимать язычника, но и исключительно его
обозначать.
Еще более знакомый большинству
читателей пример дает слово villain (или
villein). Этот термин в Средние века, как
всякому известно, имел самое
определенное соозначение, какое только может
вообще иметь какое бы то ни было слово:
он был юридическим обозначением тех
людей, которые подлежали менее тяжелым
формам феодальной зависимости.
Презрение полуварварской военной
аристократии к этим униженным людям сделало то,
что причислять человека к этому классу
людей стало означать нанести ему
величайшее оскорбление. С другой стороны,
это презрение заставило феодалов
приписывать этим людям всякого рода
ненавистные качества — несомненно, часто не без
основания, ввиду того унизительного
положения, в котором эти люди находились.
Все эти обстоятельства так сильно связали
с термином villain идею проступка, вины,
что приложить этот эпитет даже к тем,
кому он был присвоен по закону, стало
равняться оскорблению, и его начали
избегать, раз не желали оскорбить. С этого
времени идея проступка стала частью со-
означения этого имени, а вскоре и всем
его соозначением, так как не было
никакого настоятельного мотива различать в речи
дурных людей из крепостного, или
холопского состояния от дурных людей из
других общественных слоев.
Эти и им подобные примеры, в
которых первоначальное значение термина
совершенно потеряно и где к
первоначальному содержанию сначала привилось, а
потом и вовсе его заместило другое,
совершенно отличное от него значение,
иллюстрируют то двойное движение, какое
постоянно происходит в языке. Одно из этих
движений есть обобщение, благодаря
которому слова постоянно теряют часть
своего соозначения, получая меньшее
содержание и больший объем; другое же —
специализация, под влиянием которой
другие (или даже те же самые слова)
постоянно приобретают новое соозначение —
некоторое добавочное содержание,
вследствие ограничения их применения одной
частью тех случаев, в которых их
употребляли раньше. Это двойное движение имеет
настолько важное значение в естественной
истории языка (с которой искусственные
изменения должны всегда находиться в
некотором соотношении), что мы считаем
себя вправе остановиться несколько
дольше на сущности этих явлений и на
обусловливающих их причинах.
§ 3. Начнем с движения в сторону
обобщения. Не стоит, может быть,
останавливаться на тех изменениях значений имен,
которые происходят просто вследствие
невежественного их употребления людьми,
не усвоившими себе как следует
общепринятого соозначения слова и
употребляющими его слишком неопределенно и
широко. Тем не менее и этот факт
представляет собой один из источников
изменений в языке. Действительно, когда
слово начинает часто употребляться в таких
случаях, где нет одного из соозначаемых
им качеств, и перестает с несомненностью
внушать нам идею этого качества, тогда
даже те, кто нисколько не заблуждается
относительно настоящего значения слова,
предпочитают выразить это значение как-
нибудь иначе, прежнее же слово
предоставляют его собственной судьбе.
Примерами могут служить слова: squire (собств.
оруженосец) — в смысле собственника
поместья, parson — в значении не настоятеля
прихода, а вообще духовного лица, artist
— как обозначение только живописца и
скульптора. Такие случаи выясняют
процесс вырождения языков в эпохи, когда
литературное развитие останавливается; в
настоящее время подобная же опасность
угрожает нам вследствие поверхностного
распространения этой литературной
культуры. Теперь стали писателями по
профессии так много людей, не обладающих
ничем, что заслуживало бы названия
образования, что литература, можно сказать,
почти исключительно находится в руках
лиц, не умеющих обращаться с ее
орудием и все более и более портящих его
даже и для людей умелых. Неизвестно как

Глава V. Естественная история изменений в смысле терминов 519
закравшаяся вульгарность с каждым днем
лишает английский язык ценных способов
выражения мысли. Возьмем современный
пример: слово transpire (буквально
«выпотеть», «выйти наружу») прежде очень
определенно выражало свое настоящее
значение: остановиться известным
незаметными путями», так сказать «просочиться» в
общество сквозь невидимые норы,
подобно выделяющемуся пару или газу. Но в
последнее время это слово начали
употреблять, для большего изящества, в
качестве простого синонима слова «случаться»
(happen); так, говорят: «события,
вышедшие наружу (transpired) в Крыму», вместо
«события войны». Этот образчик
скверного английского языка встречается уже в
депешах людей высшего сословия и вице-
королей, и очевидно, недалеко то время,
когда никто не будет понимать этого
слова, если его употребить в его собственном
значении. В других случаях употреблять
слова в значениях, неизвестных
настоящему, природному англичанину,
заставляет не стремление к изяществу, а просто
недостаток образования. Употребление слова
aggravating вместо provoking,
представлявшее во время моего детства
простонародное выражение, вошло сейчас почти во все
журналы и во многие книги, и теперь
настоящее, правильное употребление слова
aggravating (как, например, когда
криминалист говорит об «усиливающих» —
aggravating — и «смягчающих вину»
обстоятельствах), вероятно, уже будет понято
неправильно. Большая ошибка думать, будто эти
искажения языка безвредны. Кто борется
с трудностью выражаться ясно и точно и
кто уже узнал по опыту, как эта трудность
велика, тот найдет, что необразованные
писатели постоянно уменьшают ресурсы
языка, уклоняя от их настоящего
назначения формы речи, некогда коротко и
сжато выражавшие какое-либо определенное,
недвусмысленное содержание. Трудно
поверить, как часто приходится прибегать к
описательным выражениям вследствие
недавно введенного вульгарного
употребления слова alone в качестве наречия, как
будто слово only недостаточно утонченно
для риторики тщеславных невежд1.
Однако и независимо от обобщения
имен вследствие невежественного их
употребления, та же тенденция существует у
людей, вполне осведомленных
относительно значения слов. В этих случаях такая
тенденция объясняется тем фактом, что
число известных нам вещей, о которых мы
желаем говорить, увеличивается быстрее,
чем число имен для них. За исключением
тех областей, в которых создана научная
терминология и с которыми не
приходилось иметь дело людям необразованным,
по большей части бывает очень трудно
ввести в употребление какое-либо новое
имя. Но и помимо этой трудности,
совершенно естественно бывает обозначить
новый предмет таким именем, которое
выражало бы, по крайней мере, его сходство
с чем-либо уже известным, так как,
сказывая о предмете совершенно новое имя, мы
вначале не сообщаем о нем никаких
сведений. Таким путем название вида часто
становится названием рода, как это было,
например, со словами: соль, масло. Первое
из этих имен означало первоначально
хлористый натрий, а второе, как показывает
его этимология2, означало только
оливковое масло; а теперь они означают
обширные и разнородные классы веществ,
сходных между собой в некоторых
признаках, и соозначают только эти признаки,
а уже не все отличительные свойства
оливкового масла и поваренной соли.
Подобным же образом современные химики
употребляют слова стекло и мыло для
означения родов, виды которых составляют
вещества, обычно означаемые этими
названиями. И часто (как это имеет место и в этих
примерах) термин сохраняет, наряду с
общим, и свое специальное значение и
становится двусмысленным, т. е. представляет
собственно два имени, а не одно.
Такие изменения, вследствие которых
слова в их обычном употреблении
становятся все более и более общими и
имеющими все менее и менее содержания, еще
в большей степени имеют место в
словах, выражающих сложные духовные и
общественные явления. Этого рода
изменения вводятся в язык, главным образом,
историками, путешественниками, а также

520
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
вообще всеми, кто говорит и пишет о
таких нравственных и общественных
явлениях, с которыми сам не близко знаком.
Относительно этих предметов запас слов
у всех людей (кроме особенно высоко
образованных и мыслящих) в высшей
степени мал; а потому и многие из писателей
по этим вопросам имеют лишь
небольшой запас привычных слов. Этими
словами они выражают самые разнообразные
явления, так как они никогда не
анализировали тех фактов, которым эти слова
соответствуют на их родине, — не
анализировали настолько, чтобы быть в
состоянии соединить с этими словами
совершенно определенные идеи. Так, например,
первые английские завоеватели Бенгалии
принесли с собой выражение земельный
собственник (landedproprietor) — в страну,
где права на землю отдельных лиц были
совершенно отличны не только в
степени, но даже и в своей сущности от тех,
какие признавались в Англии. Применяя
к такому положению вещей этот термин
со всеми его английскими ассоциациями,
они одному лицу, имевшему лишь
ограниченное право на землю, давали
безусловное право на нее, у другого, не
имевшего безусловного права, отнимали все
права и тем довели целые классы населения
до разорения и отчаяния, до массовых
разбоев, породили сознание отсутствия
безопасности и произвели, при самых
лучших намерениях, такое расстройство в
общественном строе, какого не производили
в этой стране самые безжалостные из ее
варваров-завоевателей. И вот такие-то
люди, способные к столь грубым ошибкам,
устанавливают значение слов.
Неправильно употребляемые ими слова становятся
все общее и общее, пока образованные
люди не окажутся, наконец, вынужденными
уступить и начать употреблять эти слова
(сначала уничтожая их неопределенность
посредством установления определенного
соозначения) в качестве родовых
терминов, подразделяя затем эти роды на виды.
§4. В то время как более быстрое
увеличение числа идей, сравнительно с числом
имен, заставляет, таким образом,
постоянно обозначать одними и теми же словами
(хотя бы даже и несовершенно) все
большее и большее число фактов, —
происходит и противоположный процесс,
вследствие которого имена начинают
обозначать, напротив, меньшее количество
случаев, приобретая как бы добавочное со-
означение от обстоятельств, не входивших
ранее в их содержание и связавшихся с
ними лишь по тем или другим случайным
причинам. Мы уже видели выше в
словах pagan и villain замечательные примеры
специализации значения слов под
влиянием случайных ассоциаций, а также и
обобщения их (как это часто бывает) в новом
направлении.
Такого рода специализация терминов
часто встречается даже и в истории
научной номенклатуры. «Отнюдь не редко, —
говорит д-р Парис (Paris) в своей
Фармакологии5, — можно найти слова,
которые раньше обозначали общие свойства,
а затем стали именами того или
другого определенного вещества, в котором эти
свойства особенно заметны. Этим фактом
можно объяснить некоторые
неправильности научной номенклатуры. Так, термин
àpaevLXov, от которого происходить
слово arsenic (мышьяк), обозначало в старину
естественные вещества, обладавшие
резкими и острыми свойствами; а так как
ядовитые свойства мышьяка оказались
замечательно сильными, то этим термином и
стали обозначать специально опермент4, т.е.
форму, в какой этот металл чаще всего
встречается. Точно так же слово Verbena
(вместо Herbem) первоначально
означало все травы, считавшиеся священными
на том основании, что они употреблялись
при жертвенных обрядах, как мы это
узнаем у поэтов. Но так как обычно в таких
случаях брали одну определенную траву,
то слово Verbena и стало означать
только эту траву, которая и до нас дошла под
этим названием (вербена, или железница)
и до последнего времени пользовалась той
медицинской славой, какую ей
доставляло ее священное употребление: ее
носили на шее, в качестве талисмана. Слово
Vitrio первоначально означало всякое
кристаллическое тело, обладавшее в известной

Глава V. Естественная история изменений в смысле терминов 521
степени прозрачностью (от vitrum, стекло);
;i теперь (едва ли это нужно и говорить)
.чтот термин присвоен одному особому
виду таких веществ5. Таким же образом слово
Hark (кора), имя общее, прилагается к
одному роду коры и в этом значении
выделяется прибавлением члена The: The bark
(хинная корка). То же самое произошло
и со словом опиум, означавшим
первоначально всякий сок (ànôç, succus), а теперь
означающим только один вид сока: а
именно, сок мака. Точно так же, далее, Elateri-
ит употреблялось Гиппократом для
обозначения различных внутренних средств,
особенно слабительных, обладавших
сильным драстическим действием (от слова
èXauvo) = agito, moveo, stimula, гоню,
изгоняю); а последующие авторы стали
употреблять этот термин исключительно для
означения вещества, осаждающегося из
сока ослиного огурца. Слово Fecula
первоначально обозначало всякое вещество,
получающееся самопроизвольным осаждением
из жидкости (orfaex, подонки или осадок
всякой жидкости); впоследствии же этим
словом стали обозначать крахмал,
отлагающийся таким именно способом из
взболтанной в воде пшеничной муки; наконец,
его приложили к особым растительным
началам, нерастворимым (как и крахмал)
в холодной, но совершенно
растворяющимся в кипящей воде, с которою они
образуют студенистую массу. Эта
неопределенность значения слова fecula
породила много ошибок в фармацевтической
химии: так, говорят, что elaterium есть fecula,
и в первоначальном смысле слова fecula
это справедливо, так как это вещество
получается самопроизвольным осаждением
из некоторого растительного сока; но в
более узком, современном значении слова
fecula это утверждение дает ошибочную
идею, так как elaterium представляет собой
не активное начало сока, содержащееся в
fecula, а особое, специфическое (sui
generis) непосредственное начало6, которому
я решился дать имя Elatin. По той же
причине очень сомнительно и неясно
значение слова Extract, прилагающегося то
вообще ко всякому веществу, получающемуся
посредством выпаривания того или
другого растительного раствора, то специально
к некоторому особому непосредственному
началу, обладающему определенными
признаками, при помощи которых его можно
отличить от всякого другого
элементарного тела»7.
Всякое родовое имя может стать
обозначением только того или другого вида
или даже индивидуума из состава
данного рода, если думать и говорить об этом
индивидууме или виде приходится гораздо
чаще, чем обо всем другом, что
содержится в данном роде. Так, под «животиной»
(cattle) извозчик будет разуметь лишь
лошадей; «скотиной» (beasts), на языке
земледельцев, называется лишь рогатый скот;
а «птицами» некоторые спортсмены
называют одних куропаток. В этих примерах
проявляется тот же самый закон, по
которому слова: Qeôç, Deus, Бог были
заимствованы христианством у язычества для
обозначения единственного предмета
поклонения христиан. Почти вся
терминология христианской церкви составилась
из слов, первоначально употреблявшихся
в гораздо более общем значении: eccle-
sia (церковь) значит собственно собрание,
bishop (episcopus, епископ) — надзиратель,
или наблюдатель, priest (presbyter,
пресвитер) — старейший, deakon (diakonus,
диакон) — управитель, sacramentum (таинство)
— обет верности, Evangelium (евангелие) —
благая весть. Некоторые слова, как,
например, minister, и до сих пор еще
употребляются и в широком, и в узком смысле8.
Было бы интересно проследить тот
процесс, посредством которого слово автор
(auetor), в его наиболее обычном смысле,
стало обозначать писателя, а слово ttoitjt-
г)<; («делатель») — поэта.
Легко можно указать и еще много
примеров того, как в содержание слова
входили обстоятельства, лишь случайно
связывавшиеся с ним в тот или другой
отдельный период времени, как это было со
словом pagan. Слово physician (от (pucnxoç,
натуралист) стало в Англии синонимом
врача, потому что до сравнительно
позднего времени единственными
натуралистами были практические врачи. Слово клерк
(clericus, ученый) стало означать члена

522
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
духовенства, так как единственными
учеными в течет многих столетий были
духовные лица9.
Однако из всех идей более всего
способны связываться с чем-либо им
смежным (посредством ассоциации) идеи
удовольствий и страданий, а также тех вещей,
которые мы по привычке считаем
источниками наших удовольствий или
страданий. Поэтому скорее и легче всего из
числа добавочных соозначений слово
принимает соозначение приятности или
неприятности, в их различных видах и
степенях, хороших или же дурных свойств
предмета, его желательности или
нежелательности, его ненавистности, страха
перед ним, презрения к нему, удивления
перед ним, надежды на него, любви к нему
и т. п. Соответственно этому, едва ли есть
хоть одно имя, которое выражало бы тот
или другой нравственный или
общественный факт и вызывало бы сильные
впечатления приятного или враждебного
свойства, не вызывая в то же время
решительно и непреодолимо некоторого соозначе-
ния из области этих сильных чувствований
или, по крайней мере, некоторого
одобрения или порицания. И употребление этих
имен в соединении с другими,
выражающими противоположные чувства,
произвело бы впечатление парадокса или даже
противоречия в словах. Пагубное влияние
таким образом приобретенного соозначе-
ния на господствующие привычки мысли,
в частности, в области морали и
политики, было отлично во многих случаях
указано Бентамом. Оно порождает ошибки, или
ложные заключения из названий,
возводящих вопрос в положение (question-begging
names). Мы исследуем, обладает ли та или
другая вещь таким-то свойством или нет;
а между тем это свойство до такой
степени связалось с именем вещи, что
стало частью ее значения, и мы принимаем
доказываемое, уже просто произнося
данное имя. Это — один из самых частых
источников предложений, кажущихся
самоочевидными. Не приводя больше
примеров для объяснения перемен,
производимых постоянно в значении терминов их
обыденным употреблением, я должен
прибавить, в качестве практического правила,
что логик, не имея возможности
предотвратить таких изменений, должен
добровольно подчиниться им, раз они
совершились безвозвратно, и определять слова
(если необходимо определение) согласно
их новому значению; прежнее же
значение он должен удерживать, если это
нужно, в качестве вторичного, если он
надеется сохранить его в философском ли языке
или в обыденной речи. Создавать логики
могут лишь значение научных терминов:
значение же всех остальных слов
создается всем человечеством. Но логики
могут выяснить то, что смутно руководило
умом человечества при данном
употреблении того или другого имени; а найдя,
они могут облечь это в столь отчетливые
и прочные термины, что человечество
увидит то значение имени, которое до тех пор
оно только чувствовало, и не допустит уже
его впоследствии до забвения или
ошибочного понимания.

Глава VI
Дальнейшее обсуждение принципов
философского языка
§ 1. До сих пор мы рассматривали
только одно из тех требований, которым
должен удовлетворять язык, приспособленный
к исследованию истины: а именно,
чтобы каждый термин обладал определенным
и недвусмысленным значением. Однако,
как мы уже заметили выше, есть и другие
требования. Некоторые из них — лишь
второстепенного значения; но одно —
основное и уступает в важности (если только
уступает) только тому качеству, которое мы
так подробно изучали выше. Для того
чтобы язык мог удовлетворять своим целям,
недостаточно, чтобы всякое слово в
совершенстве выражало свое содержание:
необходимо еще, чтобы решительно для
всякого сколько-нибудь важного содержания
мысли было соответствующее слово. Все,
о чем нам часто приходится думать в
научных целях, должно быть отмечено особым
названием.
Это необходимое качество
философского языка можно рассматривать с трех
точек зрения, по числу заключающихся в
нем условий.
§ 2. Итак, во-первых, должны
существовать все имена, необходимые для
такого рода описаний отдельных наблюдений,
чтобы слова этих описаний в точности
выражали наблюдавшийся факт. Другими
словами, должна существовать точная
описательная терминология.
Прямо наблюдать мы можем только
наши собственные ощущения или другие
состояния сознания; а потому полным
описательным языком будет тот, в котором
найдется особое название для каждой
разновидности элементарных ощущений или
состояний сознания. Сочетание ощущений
или состояний сознания всегда можно
описать, если у нас есть имя для каждого из
входящих в его состав элементарных
состояний сознания; тем не менее
краткости и ясности (часто очень сильно
зависящей от краткости) описаний сильно
способствует, если особыми именами
обладают не одни только элементы, а также
и все часто встречающиеся их
комбинации. В этом случае самое лучшее, что я
могу сделать, это — привести из одного
из сочинений д-ра Юэля * несколько
превосходных замечаний по этому важному
вопросу.
«Содержание (описательных)
специальных терминов может быть первоначально
установлено только посредством
соглашения: оно может стать понятным только
посредством предъявления нашим чувствам
того, что должны обозначать эти
термины. Соответствующий тому или другому
названию цвет можно познать только
глазом. Никакое описание не объяснит
слушателю того или другого оттенка цвета:
например, „яблочно-зеленого" или
„французского серого" (Jrench-gray). Можно
было бы, пожалуй, предположить, что в
первом примере термин „яблоко",
относящийся к столь привычному предмету,
достаточно указывает на тот цвет, который имеется
в виду в данном случае. Но легко можно
заметить, что это не так; в
действительности яблоки бывают многих различных
оттенков зеленого цвета, и только
произвольное соглашение усваивает данный
термин за одним особым оттенком.
Когда же это имя присвоено данному
оттенку, оно начинает обозначать уже не часть
своего собственного содержания, а
некоторое определенное ощущение, Таким
образом, имена начинают служить просто
пособиями для памяти — будут ли они
внушать необходимую идею при помощи
указания на некоторую естественную (как

524
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
„яблочно-зеленый" цвет) или случайную
связь (как „французский серый"). Для
того чтобы можно было надлежащим
образом пользоваться этого рода техническими
терминами, они должны быть
ассоциированы с соответствующим им
восприятием непосредственно, а не через
посредство неопределенного, популярного
словоупотребления. Память должна удержать
данное ощущение, и специальное
название должно реализироваться в духе столь
же непосредственно, как самое
привычное слово, только еще более отчетливо.
Встретившись с такими терминами, как
„оловянно-белый" или „томпаково-бурый",
мы должны немедленно и без поисков
припоминать означаемые ими металлические
цвета.
Хотя все это особенно важно иметь
в виду относительно простых свойств тел
(например, цвета и формы), однако это
столь же справедливо и относительно
более сложных понятий. Во всех случаях то
или другое определенное значение
придается слову при помощи соглашения, и для
его правильного употребления надо быть
вполне знакомым с этим условным
обозначением, так чтобы не нужно было строить
догадок на основании самого слова.
Такие догадки всегда будут ненадежны, а
часто и ошибочны. Так, слово
„мотыльковый", в приложении к цвегкам, обозначает
не просто сходство с мотыльком, а такое
сходство, которое обусловливается
наличием пяти лепестков известного,
определенного вида и расположения; поэтому,
хотя бы оказался цветок другой, еще более
похожей на мотылька формы, но если бы
сходство его было обусловлено чем-нибудь
другим — например, одним лепестком или
двумя (вместо пяти: одного „паруса", двух
„крыльев" и двух, более или менее
сросшихся в „лодочку"), то мы не имели бы
права такой цветок назвать мотыльковым».
Однако, когда обозначаемая именем
вещь представляет собой, как в последнем
случае, некоторую комбинацию простых
ощущений, тогда для понимания
значения имени нет необходимости
обращаться к самим этим ощущениям: значение
ему может быть сообщено и посредством
других слов, — коротко говоря, имя может
быть определено. Однако названия
элементарных ощущений или всякого рода
элементарных духовных состояний не
могут быть определяемы: значение их можно
усвоить себе, только испытав эти
ощущения или напомнив, посредством тех или
других определенных знаков, о прежнем
переживании их. Таким образом,
совершенно точное описание допускают
только ощущения внешних чувств или те из
внутренних духовных состояний, которые
совершенно очевидным и единообразным
способом связаны с внешними
предметами. Совершенно тщетно было бы пытаться
обозначать особыми именами, например,
все бесчисленное количество ощущений,
обусловливающихся той или другой
болезнью или тем или другим особым
физиологическим состоянием. Никто не может
сказать, тождественно ли такое-то его
ощущение с соответствующим моим; а потому
имя не может иметь для нас двоих
никакого реального общего содержания. То
же самое в значительной степени
справедливо и относительно чисто духовных
состояний. Напротив, в некоторых из наук,
имеющих дело с внешними предметами,
это качество философского языка
достигло такого совершенства, дальше которого
едва ли можно уже идти.
«В ботанике2 точный и богатый
описательный язык был создан с таким
искусством и успехом, о каких ранее его
создания едва ли можно было и мечтать.
Название получила каждая часть растения;
форме каждой части, даже самой мелкой, было
присвоено большое количество
специальных описательных терминов, при помощи
которых ботаник может передавать и сам
усваивать сведения относительно формы
и строения растений столь же точно, как
если бы каждая мелкая часть их была
изображена перед ним в сильно увеличенном
виде. Это приобретение составляло часть
Линнеевой реформы... „Турнефор, —
говорит Декандоль, — по-видимому, первый
понял удобство фиксировать смысл
терминов таким образом, чтобы каждое слово
всегда употреблялось в одном и том же
смысле и каждая идея выражалась всегда

Глава VI. Дальнейшее обсуждение принципов философского языка 525
одним и тем же словом. Но впервые создал
п утвердил эту ботаническую
терминологию Линней, и в этом — его лучшее право
на славу, так как этой определенностью
терминологии он внес ясность и точность
но все отделы науки".
Здесь нет надобности входить в детали
ботанической терминологии. Главные
термины были введены постепенно, по мере
того как все более и более тщательно и
подробно изучали части растений. Так, в
цветке необходимо было различить
чашечку (calyx)у венчик (corolla), тычинки
(stamina) и пестики (pislilla); части венчика
Колонна назвал лепестками (petala), а
делениям чашечки Неккер придал название
чашелистиков (sepala). Иногда изобретали
более общие термины: например,
околоцветник (perianthium) — для обозначения
чашечки и венчика, все равно, будут ли в
цвегке обе эти части или только одна;
околоплодник (pericarpium) — для части
растения, облекающей семя, какого бы рода
она ни была (плод, орех, стручок и т. п.).
Легко понять, что эти описательные
названия можно посредством определения
и сочетания сделать очень
многочисленными и точными. Так, лист можно
назвать перисто-надрезным (folium palmat-
ifidum), перисто-раздельным (f. pinnatipar-
titum), перисто-рассеченным (f. pinnatisec-
tum)} перисто-лопастным (f. pinnatiloba-
tum), длане-надрезным (/ palmatifidum),
длане-раздельным (f. palmatipartitum) и т. д.,
и каждое из этих слов будет обозначать
особое сочетание различных по виду и
глубине делений листа с делениями его
периферии. Иногда в определение вводятся
произвольные числовые отношения: так,
если лист делится разрезом на две части, то
он называется двухлопастным (hilobatum);
если разрез доходит до половины всей
длины листа, то такой лист будет двураз-
резным (bifldum)) если разрез идет почти
до корня листа, то такой лист будет двураз-
дельным (bipartitum)) если до самого
корня, то — двурассеченным (bisectum).
Точно так же плод крестоцветного растения
называется стручком (siliqua), когда длина
его в четыре раза больше ширины, и стру-
чечком (silicula), если он короче этого. Раз
установлены такие названия, то форма
даже очень сложного листа или вайи одного
папоротника (Hymenophyllum Wilsoni)
точно выражается следующею фразой: вайи
жесткие, перистые; перья отогнутые, одно-
сторонне-перисторазрезные; сегменты
линейные, нераздельные или двуразрезные,
остро-пильчатые.
С такой же точностью, как форма,
указываются и другие признаки. Так, цвет
определяется при помощи градуированной
шкалы цветов... Такую шкалу с большой
точностью установил Вернер, и ею до сих
пор обыкновенно пользуются, в качестве
мерила, естествоиспытатели. Тот же
Вернер ввел более точную терминологию
относительно других свойств, важных в
минералах: блеска, твердости. Мое
усовершенствовал последнюю, установив
числовую скалу твердости, на которой тальк
соответствует 1, гипс — 2, известковый шпат
— 3 и т.д.... Некоторые свойства, как,
например, удельный вес, уже в определении
содержат числовую меру; другие, например
кристаллическая форма, требуют для
указания их отношений и градаций очень
значительных математических вычислений и
умозаключений».
§ 3. Сказанного достаточно для уяснения
вопроса об описательной терминологии,
т. е. о языке, необходимом для сохранения
в памяти наших наблюдений над
индивидуальными случаями. Но если мы перейдем
к индукции, или, скорее, к тому сравнению
наблюденных случаев, которое составляет
подготовительную к индукции ступень, то
нам нужны будут еще некоторые другие
общие имена.
Всякий раз, как нам приходится в
целях индукции «ввести» (по выражению д-ра
Юэля) некоторое новое общее понятие —
т. е. когда сравнение ряда явлений
приводит нас к признанно в них некоторого
общего обстоятельства, составляющего для
нас новое явление (так как ваше внимание
ни в одном из прежних случаев не
было направлено на него), — важно, чтобы
это новое понятие, этот новый продукт
отвлечения обозначался отдельным именем,
особенно в том случае, если это
обстоятельство ведет ко многим следствиям или
может быть открыто также и в других клас-

526
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
сах явлений. В большинстве этого рода
случаев содержание такого понятия может
быть, конечно, передано соединением
нескольких уже находящихся в употреблении
слов. Но если о вещи приходится часто
говорить, то есть много оснований
обозначить ее возможно короткой формулой,
даже и помимо необходимости экономить
место и время. Как затемнились бы
геометрические доказательства, если бы
вместо слова круг мы везде стали
употреблять определение круга. В математике и ее
приложениях, где уже сама сущность
процессов требует сильного сосредоточения
внимания и не допускает разбрасывания,
всегда сильно чувствовалась эта
необходимость сжатости в выражениях. И как только
математик заметит, что ему часто
приходится говорить о двух вещах вместе, он
немедленно образует термин для выражения
их сочетания — точно так же, как в
своих алгебраических операциях он вместо
(ат + Ьп) p/q, или а/Ь + Ь/с + c/d + ...
подставляет отдельные буквы — Р, Q, S.
И он это делает не только для сокращения
своих символических выражений, но и для
упрощения чисто умственной части
своих операций: этим способом он дает себе
возможность обратить все свое внимание
на отношения между количеством S и
другими входящими в уравнение
количествами, не отвлекаясь без пользы на
представление о тех частях, из которых слагается
само S.
Но кроме большей ясности, есть и
другое основание придавать краткое и сжатое
название каждому из более значительных
продуктов отвлечения, получаемых в
течение наших умственных процессов:
обозначая их именами, мы сосредоточиваем
на них наше внимание и, благодаря
этому, более прочно удерживаем их в уме.
Имена припоминаются и, припоминаясь,
вызывают в уме свои определения; тогда
как, если бы (вместо особого имени) мы
обозначили то или другое понятие
сопоставлением известного числа других
названий, то эту комбинацию уже
употребляемых для других целей слов не могло бы
напомнить ничто другое. Если нам надо
упрочить в уме то и и другое сочетание
идей, то ничто не может так хорошо
запечатлеть его, как специально для этого
предназначенное имя. Если бы математику,
вместо простого выражения «предел
количества», приходилось говорить: «то, к
чему то или другое количество,
увеличиваясь или уменьшаясь, постоянно
приближается, так что разница становится меньше
всякого определенного количества, но
чему оно никогда не становится в точности
равным», — то мы, вероятно, еще долго
оставались бы без большей части важных
истин, установленных при помощи
отношения между разными родами количеств
и их пределами. Если бы, вместо момента,
пришлось говорить: «произведение числа
единиц скорости в скорости на число
единиц массы в массе», то многие из истин
динамики, теперь известные нам при
помощи этой сложной идеи, вероятно, вовсе
ускользнули бы от нашего внимания
вследствие недостаточной быстроты и
легкости восстановления в уме идеи «момента».
То же самое и относительно предметов,
менее далеких от тем популярных
рассуждений: всякий, кто хочет обратить внимание
на то или другое новое или непривычное
различие между вещами, самым надежным
средством к этому признает изобретение
или выбор подходящих имен для
обозначения этих различий.
Целый том, посвященный
разъяснению того, что разумеет писатель под
«цивилизацией», не даст столь живого
представления о ней, как простое выражение
civilization is a different thing from cultivation
(«цивилизация — не то, что образование,
культура, развитие»), так как это короткое
обозначение посредством контраста
заменяет целое длинное рассуждение. Точно
так же, если бы мы захотели резко
запечатлеть в уме и памяти различие между двумя
разными понятиями о представительном
правлении, то мы всего нагляднее
сделали бы это, сказав, что delegation not
representation («избрание депутатов — не то,
что представительство страны»). Едва ли
хоть одна оригинальная мысль по
психологическим или общественным вопросам
распространилась когда-либо среди людей
или даже приобрела надлежащее значение

DiaBa VI. Дальнейшее обсуждение принципов философского языка 527
н уме своих изобретателей, пока ее не
выразили и не пригвоздили удачно
подобранными словами или фразами.
§ 4. Из трех существенных условий
философского языка мы сказали теперь о двух:
о терминологии, приспособленной к
точному описанию наблюдаемых единичных
фактов, и о том, что каждое сколько-нибудь
важное или интересное общее свойство,
открываемое при сравнении этих фактов,
должно быть обозначено особым именем
(причем сюда же надо включить и
конкретные термины, соответствующие этим
отвлеченным, т.е. названия искусственно
составляемых нами на основании этих
свойств классов или, по крайней мере, тех
из них, о которых нам часто случается
что-нибудь высказывать).
Но есть один род классов, для
признания которых не требуется столь
сложного процесса, так как каждый из них
выделяется из остальных не каким-либо
одним свойством, от обнаружения которого
может зависеть трудный процесс
отвлечения, а всей вообще совокупностью своих
свойств. Я разумею «естественные
разряды» (Kinds) вещей, в том смысле этого
термина, в каком мы его разумеем в
настоящем сочинении. Напомним, что под
«естественным разрядом» мы разумеем один из
тех классов, которые отличаются от всех
других не каким-либо одним или
немногими определенными свойствами, а
неопределенным количеством их, — причем то
сочетание свойств, которым
характеризуют этот класс, служит просто указанием на
неопределенное количество других
отличительных признаков. Так, класс «лошадь»
представляет естественный отдел, так как
предметы, сходные в обладании теми
признаками, по которым мы узнаем лошадь,
сходны в то же время, как мы знаем, в
большом количестве других свойств и,
несомненно, сходны еще в гораздо
большем числе их, чем сколько мы знаем.
Точно так же «животное» есть естественный
разряд, потому что ни одно определение
этого термина не в состоянии ни
исчерпать свойств, общих всем животным, ни
дать таких посылок, из которых можно
было бы вывести остальные общие
свойства животных. Напротив, такое сочетание
свойств, из которого не вытекает
существование каких-либо других, независимых (от
этих) отличительных признаков, не
образует естественного разряда. Так, например,
«белая лошадь» не есть естественный
разряд, потому что лошади, сходные в белой
окраске, не сходны ни в чем другом, кроме,
во-первых, качеств, общих всем лошадям,
а во-вторых, всего того, что может быть
причиной или следствием этой их масти.
Согласно принципу, что должно быть
имя для всего, о чем нам часто приходится
высказывать утверждения, очевидно,
должно быть особое имя для каждого
естественного разряда. Действительно, так как сама
суть естественного разряда состоит в том,
что составляющие его индивидуумы
обладают неопределенным количеством
общих свойств, то отсюда следует, что —
если не при теперешнем нашем знании,
то при будущем — естественному разряду
мы можем приписывать много сказуемых.
Таким образом, третьим условием
философского языка является то, чтобы
каждый естественный разряд имел особое
название, — другими словами, чтобы
существовала не только терминология, но также
и номенклатура.
Слова: «номенклатура» и
«терминология» большинством авторов
употребляются почти безразлично, и д-р Юэль
первый, насколько я знаю, придал этим двум
терминам различные значения. Ввиду того
что установленное им различие между
этими двумя словами имеет действительное и
важное значение, и нам надо следовать его
примеру. И как это часто случается с
такими успешными нововведениями в языке,
оказалось, что некоторое смутное
сознание этого различия оказывало влияние на
употребление этих терминов в обыденной
речи уже и ранее того, как была
указана польза философского их различения.
Всякий скажет, что реформирование
языка химии Лавуазье и Гюйтон-Морво
состояло во введении новой номенклатуры, а не
новой терминологии. Называние листьев
«узенькими», «ланцетовидными»,
«овальными», «продолговатыми», «пилообразными»,

528
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
«зубчатыми» и т. п. составляет часть
терминологии ботаники, а такие названия, как
Viola oclorata (фиалка душистая), Ulex
Europäern (дрок европейский, иглистый, или
колючий; он же терновник и утесник),
входят в состав ботанической номенклатуры.
Номенклатуру можно определить как
совокупность названий всех тех
естественных разрядов, с которыми имеет дело та
или другая отрасль знания, или, лучше,
всех низших естественных разрядов — тех
«низших видов», которые могут, правда,
подразделяться, но уже не на
естественные разряды, и которые соответствуют
вообще тому, что в естествознании
называется просто «видами». Наука обладает
двумя великолепными примерами
систематической номенклатуры: номенклатурой
растений и животных, выработанной
Линнеем и его последователями, и
номенклатурой химии, которой мы обязаны
знаменитой плеяде французских химиков конца
XVIII столетия. В этих двух отраслях науки
не только каждый известный вид, или
низший естественный разряд, имеет особое
имя; но стоит нам открыть какой-либо
новый низший естественный разряд, — и он
сейчас же получит имя на основании
некоторого единообразного принципа. В
других науках номенклатура еще не
выработана в настоящее время в систему —
потому ли, что требующие названий виды
недостаточно многочисленны для этого (как,
например, в геометрии), или потому, что
никто еще не напал на подходящий
принцип для такой системы, как в минералогии:
отсутствие научно построенной
номенклатуры является в настоящее время главной
причиной слабых успехов этой науки.
§ 5. Слово, при взгляде на которое
становится очевидным, что оно относится к
той или другой номенклатуре,
отличается от других конкретных общих имен, как
представляется на первый взгляд,
следующим: его смысл заключается не в его со-
означении — не в тех признаках, из
которых это последнее состоит, а в его
означении, т. е. в той группе вещей, которую
оно должно обозначать; а потому оно не
может быть объяснено при помощи
определения, и смысл его должен быть
раскрыть другим способом. Однако это мне
кажется ошибочным. Слова, относящиеся
к той или другой номенклатуре,
отличаются, по моему мнению, от других слов
преимущественно тем, что, кроме
обыкновенного соозначения, они обладают еще
некоторым другим, присущим специально
им: помимо соозначения известных
признаков, они соозначают еще, что эти
признаки отличают некоторый естественный
разряд. Так, термин «перекись железа»,
принадлежащий к систематической
номенклатуре химии, с первого же взгляда
показывает, что он представляет собой имя
некоторого особого естественного разряда
вещества. Кроме того, подобно имени всякого
другого класса, он соозначает некоторую
часть свойств, общих данному классу, —
в данном случае состав этого вещества из
железа и самой большой дозы кислорода,
с какой только может соединиться железо.
Эти две вещи: факт существования такого
сложного тела и факт, что оно составляет
естественный разряд, и образуют соозна-
чение имени «перекись железа». Поэтому,
говоря о находящемся перед нами
веществе, что это — перекись железа, мы тем
самым утверждаем, во-первых, что это —
сложное вещество, состоящее из железа и
наибольшего количества кислорода, и во-
вторых, что образованное таким способом
химическое тело представляет собой
особый естественный разряд вещества.
Эта вторая часть соозначения всякого
слова, относящегося к той или другой
номенклатуре, составляет столь же
существенную долю его содержания, как и первая
часть. Между тем определение указывает
только на первую часть, а оттого и
кажется, что значение таких терминов не может
быть выяснено определением. Однако это
только так кажется, — на самом деле это не
так. Название Viola odorata означает
некоторый естественный разряд, известное
количество признаков которого, достаточное
для его отличения, указывается в
сочинениях по ботанике. Это перечисление
признаков представляет собой, конечно, как
и в других случаях, определение имени.
Однако некоторые утверждают, что это не

Глава VI. Дальнейшее обсуждение принципов философского языка 529
определение, так как имя Viola odorata
обозначает не эти признаки: оно означает из-
всстную группу растений, а эти признаки
ныбраны из гораздо большего числа
других, только как отличительные черты этой
группы растений. На это я отвечу, что имя
не означает этой группы, так как оно будет
прилагаться к ней только до тех пор,
пока мы будем считать эту группу «низшим
нидом» (infima species); если же бы
открылось, что под этим названием смешивается
несколько различных видов, то имя Viola
odorata стало бы прилагаться уже не ко
всей группе, а только (если бы оно вообще
удержалось) к одному из естественных
разрядов, входящих в эту группу.
Следовательно, необходимо не то, чтобы имя означало
одно какое-либо собрание предметов, а то,
чтобы оно означало некоторый
естественный разряд, а именно низший разряд.
Сама форма имени показывает нам, что оно
должно означать непременно низший вид
и что, следовательно, соозначаемые им и
указанные в определении свойства должны
соозначаться им только до тех пор, пока
мы будем уверены в том, что
сосуществование этих свойств указывает на
естественный разряд и что все их можно найти не
более как в одном разряде.
Если прибавить это специфическое со-
означение, содержащееся в самой форме
каждого принадлежащего к
систематической номенклатуре слова, то окажется, что
ряд признаков, употребляемый для
отличения каждого естественного разряда от всех
остальных и образующий определение
этого разряда, столь же совершенно, как и во
всяком другом случае, равняется полному
значению имени. Поэтому не имеет
никакой силы возражение, что ряд признаков
может изменяться (как это часто и бывает в
естествознании) и что на место одного
может стать другой, лучше приспособленный
к целям различения, — а между тем слово
будет означать ту же самую группу вещей
и не будет считаться изменившим свое
значение. Однако это может случиться и
со всяким другим общим именем: изменяя
его соозначение, мы можем оставить без
перемены его означение, и обыкновенно
это даже бывает желательно. Но
соозначение продолжает составлять, тем не
менее, действительное содержание слова, так
как мы сразу прилагаем имя, как только
найдем признаки, указанные в
определении: а содержанием слова и должно быть
то, что исключительно руководит нами в
приложении данного термина. Если мы,
вопреки нашему прежнему мнению,
найдем, что признаки не принадлежат
исключительно одному виду, то мы перестанем
употреблять название коэкстенсивно (т. е.
в том же самом объеме) с
распространением его отличительных признаков. Но это
имеет место потому, что другая часть со-
означения отпадает (в этом — условие
того, чтобы данный класс был естественным
разрядом). Таким образом, и здесь
содержанием имени остается соозначение:
правильное определение состоит из ряда
отличительных признаков, и смысл имени
раскрывается, правда, не при помощи
одного определения, как в других случаях, а
при помощи определения и самой формы
слова, взятых вместе.
§ 6. Теперь мы рассмотрели два главных
требования для философского языка:
во-первых, точность или определенность, а во-
вторых, полноту. Всякие дальнейшие
замечания относительно способа
построения номенклатуры мы должны отложить
до того времени, когда будем говорить о
классификации, так как способ
называния естественных разрядов вещей
необходимо подчиняется способу группировки
этих разрядов в более обширные классы.
Что касается менее важных требований,
которым должна удовлетворять
терминология, то некоторые из них хорошо
сформулированы и разъяснены в «Афоризмах
о научном языке», помещенных в
Philosophy of the Inductive Sciences д-ра Юэля.
Ввиду их второстепенной важности для
специально-логических целей, я не буду
на них останавливаться, а ограничусь
замечаниями только об одном еще свойстве,
которое, непосредственно после двух
рассмотренных выше, кажется мне наиболее
важным из качеств научного языка. Общее
понятие об этом свойстве может дать
следующий афоризм.

530
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
Везде, где по самой сущности
предмета наши умозаключения могут, не
подвергаясь никакой опасности, совершаться
механически3, язык должен быть построен,
насколько это возможно, на механических
началах; напротив, в случаях
противоположного характера язык должен быть
построен так, чтобы были возможно более
значительные препятствия чисто
механическому его употреблению.
Я понимаю, что это правило требует
больших пояснений, и я их сейчас дам.
Прежде всего, что такое механическое
употребление языка? Полным и крайним
случаем механического употребления языка
является то, когда мы его употребляем,
совершенно не сознавая содержания слов, —
просто на основании сознания о том, что
мы употребляем известные видимые или
слышимые знаки согласно ранее
установленным техническим правилам. Эта
крайняя степень механичности имеет место
только в случае арифметических знаков и
(еще в большей степени) алгебраических
символов — языка, единственного в своем
роде, приближающегося к совершенству
(в смысле достижения поставленных ему
целей) настолько, насколько это только
можно сказать о каком бы то ни было
произведении человеческого духа.
Совершенство его состоит в его полной
приспособленности к чисто механическому
употреблению. Символы здесь — простые счетные
марки, без всякого даже признака какого
бы то ни было значения, помимо условия,
возобновляемого каждый раз при их
употреблении и изменяемого при каждом
возобновлении, — так как один и тот же
символ а и х употребляется в различных
случаях для обозначения вещей, не имеющих
между собой ни одного общего свойства,
кроме того, что они, подобно всем вообще
вещам, могут подвергаться счету. Поэтому
здесь ничто не отвлекает ума от ряда
механических операций, выполняемых над
символами: каковы, например, возведение
в квадрат обеих половин уравнения,
умножение или деление их на одни и те же или
равнозначные друг другу символы и т.д.
Каждая из этих операций соответствует,
правда, некоторому силлогизму; она
представляет собой один шаг в умозаключении,
относящемся не к символам, а к
обозначаемым этими символами вещам. Но так
как оказалось возможным построить такую
техническую форму, сообразуясь с
которой, мы в состоянии обеспечить себе
результат умозаключения, то мы и можем в
совершенстве достигнуть нашей цели,
никогда не думая ни о чем, кроме символов.
Соответственно такому, чисто
механическому употреблению, символы эти
обладают и теми качествами, какими должны
обладать механизмы. Они имеют
наименьший возможный объем, так что почти
вовсе не занимают места; при действиях над
ними не теряется времени; они компактны
и могут быть настолько сближены друг с
другом, что глаз может сразу охватить в
целом почти каждое действие, для
выполнения которого они употребляются.
Эти удивительные свойства
символического языка математики производили на
многих мыслителей столь сильное
впечатление, что побудили их считать этот
символический язык идеалом философского
языка вообще. Они породили мысль, что
имена (или, как эти мыслители их
называют, «знаки») можно считать
приспособленными к целям мышления, постольку-
поскольку их можно приблизить к
сжатости, к полному отсутствию значения и к
способности служить счетными знаками —
без всякой мысли о том, что они собой
представляют: ибо всеми этими
признаками отличаются а, &, ж, у и вообще знаки
алгебры. Это представление привело к
сангвиническим надеждам на быстрый
прогресс знания при помощи таких средств,
которые, по моему мнению, никак не могут
привести к этой цели, и помогло
возникновению той преувеличенной оценки
важности знаков, которая немало препятствовала
правильному пониманию действительных
законов наших умственных операций.
Прежде всего, ряд знаков, при
помощи которых мы рассуждаем, не сознавая
их значения, может быть нам полезен —
самое большее — лишь в дедуктивных
процессах. В прямых индукциях мы не можем
ни на один момент обойтись без
отчетливого умственного образа изучаемых
явлений, так как весь индуктивный процесс
вертится на восприятии тех частностей,

Глава VI. Дальнейшее обсуждение принципов философского языка 531
и которых сходны или различны эти
явления. Далее, даже и в дедуктивных
процессах рассуждение при помощи счетных
мпаков возможно лишь в некоторой,
весьма ограниченной области. В
умозаключениях относительно чисел нам приходится
ниодить только следующие общие
положения: «вещи, равные одной и той же,
равны между собой» и «суммы или разности
равных вещей равны», а также различные
короллярии, или следствия этих
положений. При этом не только не может
никогда возникнуть никакого сомнения
относительно приложимости этих принципов
(так как они истинны относительно всех
без исключения величин), но и все
возможные их применения могут быть
сведены на некоторые технические правила,
каковыми и являются в действительности
правила счисления. Но если символы
изображают что бы то ни было другое, кроме
чисел, — положим даже прямые или
кривые линии, — то нам приходится, прилагая
теоремы геометрии (которые истинны уже
не относительно всех линий без
исключения) выбирать из них те, которые
истинны относительно линий, служащих
предметом какого-либо данного рассуждения.
А как могли бы мы это сделать, если бы
мы не представляли себе вполне
отчетливо этих линий? Так как в умозаключение
на всякой его ступени могут быть
введены добавочные геометрические истины,
то мы не можем, даже в течение самой
малейшей части процесса, позволить себе
употреблять имена механически, не
соединяя с ними никакого образа — т. с. так,
как мы употребляем алгебраические
символы. Только тогда, когда мы установим,
что решение той или другой проблемы
относительно линий можно поставить в
зависимость от некоторого
предварительного вопроса относительно чисел (или,
говоря специальным языком, только после
того, как вопрос будет приведен к тому или
другому уравнению), — только тогда
становятся полезными не имеющие содержания
символы, и получается возможность не
обращать внимания на природу тех фактов,
которых касается исследование. Ранее же
составления уравнения язык
математических рассуждений не отличается в этом
отношении от того, какой употребляют
строгие мыслители при изучении всяких
других вопросов.
Я не отрицаю того, что всякое
правильное умозаключение, если его
привести в силлогистическую форму, будет
доказательным по самой форме своего
выражения, — лишь бы ни один из терминов
не был двусмысленным. Это
обстоятельство было одной из причин, приведших
некоторых мыслителей к предположению,
что, если бы все имена были столь
осмотрительно составлены и столь тщательно
определены, чтобы не допускали никакой
двусмысленности, то такое улучшение
языка не только дало бы заключениям каждой
дедуктивной науки одинаковую
достоверность с математическими, но и свело бы
все умозаключения к приложению
некоторой технической формы, позволило бы
разумно соглашаться с ними после
механического процесса, как это, несомненно,
имеет место в алгебре. Но если
исключить геометрию, в которой заключения
уже достигли всей возможной
достоверности и точности, то ни в одной науке,
кроме науки о числе, практическая
состоятельность умозаключения не может стать
очевидной тому, кто обратит свое
внимание только на само умозаключение.
Всякий, кто согласился со сказанным в
предыдущей Книге относительно «сложения
причин» и относительно еще более резкого
случая полной замены одного ряда
законов другим, знает, что геометрия и алгебра
суть единственные науки, в которых
предложения истинны категорически: во всех
других науках общие предложения
истинны только гипотетически, т.е. при
предположении отсутствия всякой
противодействующей причины. Поэтому, как бы
правильно по форме ни было выведено
заключение из признанных законов
природы, оно будет обладать лишь
гипотетической достоверностью. На каждом шагу мы
должны удостоверяться в том, что никакой
другой закон природы не заменил собой
тех, которые послужили посылками
нашего рассуждения, или не примешал к ним
своего действия. А как можно это сделать,

532
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
если мы будем обращать внимание только
на слова? Мы должны постоянно не
только думать о самих явлениях, но и изучать
их — должны знакомиться с
особенностями каждого случая, в котором мы пытаемся
приложить наши общие начала.
Как философский язык,
алгебраический способ обозначения в совершенстве
приспособлен к тем предметам, к которым
он обычно прилагается: а именно, к тем,
изучение которых уже сведено к
установлению отношения между числами. Но как бы
ни был он удивительно хорош для
своей цели, те качества, которые делают его
таковым, отнюдь не превращают его еще
в идеал философского языка вообще:
напротив, чем более приближается к
алгебраическому язык какой-либо другой отрасли
науки, тем менее оказывается этот язык
приспособленным к своему собственному
назначению. Во всех остальных
предметах вместо приспособлений, имеющих
целью помешать рассеянию нашего
внимания размышлением о значении
употребляемых нами символов, мы должны желать
таких приспособлений, которые не
позволяли бы нам никогда, ни на один момент
терять это значение из вида.
Согласно такому взгляду, в слово при
самом его образовании должно быть
вложено возможно больше содержания,
причем словопроизводство и аналогия
должны помогать оживлению в сознании всего,
что этим словом обозначается. В этом
отношении громадное преимущество имеют
те языки, которые образуют свои сложные
и производные слова от собственных
корней (подобно немецкому языку), а не от
корней чужих или мертвых языков, как это
столь часто бывает в английском,
французском и итальянском. Кроме того,
самые лучшие — те языки, которые образуют
свои производные слова по определенным
аналогиям, соответствующим отношениям
между выражаемыми этими словами
идеями. В большей или меньшей степени это
имеет место во всех языках, но
преимущественно (из современных европейских)
в немецком; однако даже и он уступает
в этом пункте греческому, в котором
отношение значения производного слова к
значению его коренного по большей части
ясно выражалось самим способом
образования слова, — кроме, впрочем, слов
сложных с предлогами, которые в обоих
этих языках часто до крайности
неправильны.
Но всего, что можно сделать
посредством самого способа образования слов —
в том смысле, чтобы помешать им
выродиться в простые звуки, проходящие в уме
без всякого определенного значения, —
далеко еще недостаточно. Слова, как бы
хорошо они ни были первоначально
составлены, всегда стремятся, подобно монете,
терять от перехода из рук в руки свой
чекан; и единственный возможный
способ восстановить их смысл состоит в том,
чтобы всегда чеканить слова заново,
постоянно созерцая сами явления и не
довольствуясь знакомством с выражающими
их словами. Кто, узнав законы явлений,
как они запечатлены в словах,
сообщенных ему первоначально другими людьми
или даже выработанных им самим,
согласится жить с тех пор среди этих формул,
думать исключительно о них и о
приложении их к отдельным случаям, по
мере того как таковые будут возникать, кто
не будет возобновлять своих познаний
относительно той реальности, на основании
которой установлены эти законы, — тот
будет постоянно терпеть неудачи в
своих практических попытках, так как он
будет прилагать свои формулы без
должного обсуждения того, не изменяют ли, или
не устраняют ли в каждом отдельном
случае этих законов другие законы природы.
Мало того, сами эти формулы будут
постепенно терять свое значение для него,
и он будет, наконец, не в состоянии узнать
с достоверностью, подпадает ли тот или
другой отдельный случай под его
формулы или нет. Коротко говоря, относительно
всех предметов, кроме математики,
необходимо, чтобы вещи, о которых мы
рассуждаем, представлялись нам конкретно,
«облеченными в обстоятельства», — между
тем как в алгебре мы должны, напротив,
тщательно устранять из виду все
индивидуализирующие каждый отдельный случай
частности.
Этим замечанием мы и заканчиваем
наши соображения о философии языка.

Глава VII
Классификация как пособие для индукции
§ 1. Классифицирование вещей, как мы
уже неоднократно замечали в настоящем
сочинении, неотделимо от акта
называния, или придания вещам общих имен.
Всякое название, соозначающее
какое-либо свойство, этим самым разделяет все
вещи на два класса: на обладающие этим
свойством и не обладающие им — иначе
говоря, на такие, к которым это имя при-
ложимо в качестве сказуемого, и на такие,
к которым его нельзя приложить. И такое
деление будет делением не только
действительно существующих или известных за
существующие вещей, но и всех тех, которые
могут быть открыты впоследствии или
даже которые можно себе вообразить.
Относительно этого рода
классификации нам нечего прибавить к сказанному
выше. Но та классификация, которую нам
еще надо рассмотреть, как некоторый
особый духовный процесс, совершенно
отлична от этой. В первой группировка
предметов и распределение их по классам
представляют лишь случайное следствие
употребления названий, приданных с
некоторой другой целью: просто для
обозначения тех или других качеств этих
предметов. Во второй группировка и
распределение предметов составляют главную цель,
а называние является лишь
второстепенной целью и не управляет первым, более
важным процессом, а сознательно
ставится в подчиненное к нему отношение.
С этой точки зрения классификация
есть приспособление для наилучшего
приведения в порядок существующих в нашем
духе идей о предметах: она является
причиной того, что идеи сопровождают одна
другую или следуют одна за другой в таком
порядке, который дает нам наибольшую
власть над прежде приобретенным нами
знанием и прямее всего ведет к
приобретению нового. С точки зрения этих целей
общая задача классификации может быть
установлена так: заставить думать о вещах
в таких группах, а об этих группах в таком
порядке, чтобы эти группы и этот порядок
всего скорее позволили нам припомнить
и всего лучше утвердили бы в нашем уме
их законы.
Такая классификация отличается от
классификации в более широком смысле
этого слова тем, что она относится лишь
к действительно существующим, а не ко
всем вообразимым предметам: цель ее
состоит в том, чтобы координировать,
соподчинить в нашем уме только те
предметы, со свойствами которых мы
действительно имели случай сами познакомиться.
Но, с другой стороны, такая
классификация охватывает все реально существующие
предметы. Мы не сможем правильно
образовать ни одного класса, если не поставим
его в связь с тем или другим общим
делением всей природы; мы не сможем
установить того, в какую группу правильнее
всего будет поместить тот или другой
предмет, если не рассмотрим всех
разновидностей действительно существующих
предметов (или, по крайней мере, всех,
которые имеют какое-либо сходство с
данным). Нельзя разумно образовать ни
одного семейства растений или животных,
если не ввести его, как часть, в тот или
другой систематический распорядок всех
растений или животных; а такого
общего распорядка или распределения нельзя
правильно установить, пока не
установлено в точности место растений и
животных в том или другом общем делении всех
предметов природы.
§ 2. Нет ни одного свойства предметов,
которого нельзя было бы, если угодно,
принять за основание для классификации
или умственной группировки этих пред-

534
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
метов, и в наших первых попытках мы
всего скорее выберем для этой цели
свойства простые, легко представимые и
заметные с первого взгляда, без особого
размышления. Так, введенная Турнефором
классификация растений была основана
на форме и делениях венчика, а та,
которая обыкновенно называется Линнеевой
(хотя Линней предложил также и другую,
более научную классификацию), основана
преимущественно на числе тычинок и
пестиков.
Однако, хотя эти классификации и
удобны вначале, благодаря легкости
определения того, к какому из установленных
в них классов относится тот или другой
отдельный предмет, тем не менее они
редко бывают в сколько-нибудь значительной
степени приспособлены к целям той
классификации, о которой мы говорим в
настоящих заметках. Линнеева
классификация заставляет нас думать вместе о
разрядах растений, обладающих одинаковым
количеством тычинок и пестиков; но
думать о растениях по таким группам для
нас мало полезно, так как нам редко
приходится утверждать что бы то ни было
о целой группе растений, обладающей тем
или другим определенным числом
тычинок и пестиков. Если бы растения класса
пятитычинковых (Pentandria) порядка од-
нопестиковых (Monogyiiia) были сходны
в каких-либо свойствах, то привычка
думать и говорить о них под одним общим
названием заставила бы нас запомнить эти
общие свойства, поскольку они
установлены, и побудила бы нас отыскивать еще
не установленные. Но так как этого нет, то
единственная цель, какой достигает
Линнеева классификация, состоит в том, что,
благодаря ей, мы лучше, чем без нее,
запоминаем точное количество тычинок и
пестиков у каждого вида растений. Но это
свойство не важно и малоинтересно, а
потому и особенно точное запоминание его
не имеет никакого значения. А так как,
привыкнув думать о растениях по этим
группам, мы отвыкаем думать о них по
таким группам, которые обладают большим
количеством общих свойств, то влияние
такой классификации (если мы будем ее
систематически держаться) надо признать
прямо вредным.
Всего более соответствует целям
научной классификации, когда предметы
соединяются в такие группы, относительно
которых можно высказать наибольшее
число общих предложений, и притом
предложений более важных, чем какие
можно утверждать относительно всех других
групп, по которым можно было бы
распределить эти предметы. Таким образом,
предметы следовало бы классифицировать по
возможности на основании таких свойств,
которые служат причинами многих
других или, по крайней мере, составляют их
верные признаки. Из этих последних
надо выбирать такие, которые были бы
самыми надежными и наиболее
непосредственными признаками и в то же время
сами представляли бы собой такие
свойства, на которых вам было бы всего
полезнее сосредоточить наше внимание. Но,
к сожалению, свойства, служащие
причинами главных отличительных признаков
классов, лишь редко бывают в то же
время способны служить для узнавания этого
класса. И вместо причин нам по большей
части приходится выбирать те или другие
из наиболее бросающихся в глаза их
следствий — такие следствия, которые могут
служить признаками как других следствий,
так и самой причины.
Построенная таким образом
классификация будет действительно научной, или
философской. Такие классификации
обычно называют «естественными», в отличие
от «технических», или «искусственных».
Выражение «естественная классификация»,
по-видимому, наиболее подходит к той
группировке, которая соответствует
естественной склонности человеческого ума
ставить рядом наиболее сходные по
общему виду предметы. В противоположность
этому, «технические системы» группируют
вещи по их сходству в том или другом
произвольно выбранном обстоятельстве: в них
часто к одной и той же группе относят
такие предметы, которые по общей
совокупности своих свойств вовсе не сходны
между собой, и напротив, помещают в
различные и удаленные друг от друга группы

Глава VII. Классификация как пособие для индукции
535
нсщи, обладающие очень большим
сходством. Одним из самых серьезных прав
нсякой классификации на научность
является то, если она представляет собой
и то же время и «естественную»
классификацию — в сейчас разъясненном
смысле этого слова. Действительно,
доказательством научного характера классификации
является число и важность тех свойств,
которые можно утверждать относительно
всех входящих в каждую группу предметов;
а те свойства, от которых зависит общий
вид вещей, уже по этой причине важны,
а кроме того, в большинстве случаев
бывают и многочисленны. Но как бы ни
было сильно это право на научность у
всякой классификации, построенной на
основании общего сходства вещей, такое
общее сходство не является необходимым
условием хорошей классификации, так как
наиболее очевидные свойства вещей
могут иметь лишь очень небольшое
значение, сравнительно с другими,
неочевидными. Большую нелепость Линнеевой
классификации видели в том, что она
помещает фиалку рядом с дубом (чего,
мимоходом сказать, она вовсе не делает).
Конечно, она разрывает естественные
сродства и ставит рядом вещи, столь же
несходные друг с другом, как дуб и фиалка.
Но в этом (столь большом, по-видимому)
несходстве между двумя растениями —
несходстве, делающем отношение их к
одному и тому же классу таким явным
образчиком плохой классификации, — люди
научно не образованные обращают
внимание преимущественно только на
различия в объеме и характере тканей этих
растений; если бы мы стали искать такой
классификации, в которой было бы всего
меньше опасности подобных сближений,
то нам пришлось бы вернуться к
забытому делению растений на деревья, кусты
и травы, которое, хотя и очень важно с
точки зрения простого общего вида растений,
однако (даже в сравнении со столь
небольшим и неочевидным различием, как
различие между двусемянодольными и
односемянодольными растениями) соответствует
до такой степени небольшому числу
различий в других свойствах растений, что
основанная на нем классификация (не
говоря уже о неясности границ классов)
будет столь же искусственной и технической,
как и Линнеева.
Таким образом, наши естественные
группы часто должны основываться на
неочевидных свойствах вещей, раз эти
свойства важнее очевидных. Но в таких
случаях необходимо должно быть некоторое
другое свойство или ряд свойств, которые
были бы более заметны для
наблюдателя и сосуществовали бы в то же время
со свойствами, на которых основана
данная классификация, являясь их
признаками. Так, например, естественная
классификация животных должна основываться
преимущественно на их внутреннем
строении; однако было бы странно, как
замечает О. Конт, если бы мы были в состоянии
определить род и вид того или другого
животного, только предварительно убив его.
На этом основании предпочтения среди
зоологических классификаций
заслуживает, вероятно, классификация де Блэнви-
ля, основанная на различиях во внешних
покровах животных2 — различиях, более
точно, чем можно было бы предположить,
соответствующих действительно важным
различиям как в других частностях их
организации, так и в образе жизни и истории
развития животных.
Это сильнее всего другого
показывает то, как обширно должно быть знание
свойств предметов — для построения
хорошей классификации их. Одной из
выгод такой классификации является то, что
она привлекает внимание к тем свойствам,
на которых она основана и которые (в том
случае, если классификация хороша)
служат признаками многих других, чем
облегчает и открытие этих других свойств.
Из этого видно, каким образом наше
знание о вещах и классифицирование их
взаимно и безгранично стремятся улучшать
друг друга.
Мы сейчас сказали, что
классификация предметов должна иметь в виду те из
их свойств, которые служат показателями
не просто наиболее многочисленных, но
в то же время и наиболее важных
признаков. Что же значит здесь эта важность

536
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
признаков? — Она зависит от той цели,
какая имеется в виду в каждом отдельном
случае; а потому одни и те же
предметы могут с удобством допускать несколько
различных классификаций. Каждая наука
или искусство классифицируют вещи по
тем их свойствам, которыми данная наука
специально занимается или которые
надо принять во внимание для того, чтобы
достигнуть той или другой практической
цели. Фермер не будет делить растений,
как их делит ботаник, на двусемянодоль-
ные и односемянодольные, — он разделит
их на полезные и сорные. Геолог делит
ископаемые остатки не так, как зоолог (т. е.
на семейства, соответствующие теперь
живущим видам), а на остатки палеозойской,
мезозойской и третичной эпох, на
лежащие над каменным углем и под ним и т.д.
Киты суть рыбы или не рыбы, смотря по
той цели, с какой мы их рассматриваем.
«Если мы говорим о внутреннем строении
и о физиологии этого животного, то мы
не должны называть его рыбой, так как в
этих отношениях оно сильно отличается
от рыб; оно имеет теплую кровь и родит
и кормит своих детенышей так же, как и
живущие на суше млекопитающие. Тем не
менее это не мешает нам называть
китоловство „рыбной ловлей" (whale fishery), а
это животное — „рыбой" во всех случаях,
связанных с ловлей китов, так как здесь
отношения определяются тем, что животное
это живет в воде и ловится подобно тому,
как ловятся рыбы; а потому иск,
основанный на том, что законы, говорящие о
рыбах, неприложимы к китам, был бы
немедленно отвергнут всяким умным судьей»3.
Все эти классификации хороши —
каждая для целей своей специальной области
науки или практики. Но когда мы изучаем
предметы не для той или другой
практической цели, а для расширения наших
познаний относительно всех их свойств и
отношений, мы должны наиболее важными
признаками считать те, которые (сами ли
собой или своими следствиями) более
всего способствуют обнаружению сходств
между данными вещами и отличий их от
остальных вещей. Эти свойства придают
составленному на их основании классу наиболее
резко выраженную индивидуальность,
занимают, так сказать, больше всего места
в их существовании и должны произвести
наиболее сильное впечатление на зрителя,
знающего все их свойства, но не
заинтересованного специально ни одним из них.
Построенные на этом начале классы
можно с большим основанием, чем всякие
другие, назвать естественными группами.
§ 3. Относительно этих групп д-р Юэль
дает теорию, основанную на одной важной
истине, — теорию, которую он выразил и
иллюстрировал в некоторых отношениях
очень удачно, хотя, как мне кажется, не
вполне безошибочно. По обеим этим
причинам нам будет полезно привести его
учение в его собственном изложении.
«Естественные группы
устанавливаются, — по теории д-ра Юэля4, — типом, а
не определением». Это соображение
объясняет ту «неопределенность и
нерешительность, которые мы часто видим в
описаниях таких групп и которые должны
казаться столь странными и
непоследовательными всякому, кто думает, что эти описания
предполагают какое-либо более глубокое
основание для сближений, чем просто
произвольный выбор ботаника. Так, в
семействе розоцветных (family of rose-tree) семе-
нопочки очень редко бывают, говорят нам,
прямостоячие, рыльца же обыкновенно
бывают простые. Спрашивается: какую
пользу могут принести такие неопределенные
описания? На это отвечают, что они
введены не с целью различения видов, а для
описания семейства, и что из этого
общего описания становятся лучше
известными все общие соотношения семенопо-
чек и рыльц в целом семействе.
Подобное же замечание можно сделать и
относительно аномалий в каждой группе;
аномалии встречаются столь часто, что Линней
в своем Introduction to the Natural System
of Botany делает из них особый параграф
в каждом семействе. Так, в число
признаков растений из семейства розоцветных
(rosaceae) входит то, что листья у них
очередные и с прилистниками и что в их
семенах нет белка; а между тем, у Lowea,
одного из родов этого семейства, прилист-

Глава VII. Классификация как пособие для индукции
537
пиков нет, а в семенах другого, Neillia, есть
белок. Это доказывает, как мы уже видели,
что приведенная выше искусственная
характеристика (или диагноз, как ее
называет м-р Линдлей) несовершенна. Она очень
близко соответствует данной естественной
группе, однако, не вполне; а потому в
некоторых случаях этой характеристикой надо
жертвовать в пользу общего естественного
сродства.
Эти соображения о классах,
определяемых признаками, которых нельзя
выразить в словах, - о предложениях,
формулирующих то, что встречается не во всех
случаях, а лишь обыкновенно, — об
отдельных предметах, включаемых в тот или
другой класс, несмотря на то что они
выходят за пределы его определения, —
вероятно удивят читателя. Они до такой
степени противоречат многим из
общепринятых мнений относительно роли
определений и сущности научных предложений,
что многим покажутся, вероятно, в
высокой степени нелогичными и
нефилософскими. Однако эти общепринятые
воззрения в значительной мере внушаются
просто тем обстоятельством, что мнения
людей относительно общей природы и
формы научных истин в сильной степени
определяются математическими и
физико-математическими науками, между тем как
естествознание {Natural History) до сих пор
не имело времени и возможности оказать
надлежащее влияние на привычки
философского мышления. Кажущаяся
неопределенность и непоследовательность
классификации и определений естествознания
в еще гораздо большей степени отличает
все остальные умозрения, кроме
математических; а потому те способы, при помощи
которых в естествознании приближаются
к точным различениям и общим истинам,
будут достойны нашего внимания, хотя бы
даже из-за того света, какой они бросают
на лучшие способы исследования всякого
рода истин.
Хотя в естественной группе предметов
определение более уже не может быть
полезным в качестве руководящего начала,
тем не менее это не делает класса
совершенно неопределенным, лишенным
всякого мерила, всего определяющего. Класс,
хотя и не ограничен точно, установлен
твердо; он дан, хотя и не очерчен; он
определяется не извне — линией,
очерчивающей его объем, а изнутри — некоторым
внутренним средоточием, — не тем, что
класс строго исключает, а тем, что он
преимущественно обнимает, — не правилом,
а примером. Коротко говоря, классом здесь
руководит не определение, а тип.
Тип есть образец того или другого
класса (например, того или другого рода
или вида), рассматриваемый как
преимущественно обладающий отличительными
признаками данного класса. Все виды,
имеющие больше родства с этим типичным
видом, чем с каким бы то ни было
другим, образуют род и группируются вокруг
этого вида, то более, то менее уклоняясь
от него в различных направлениях. Таким
образом, род может состоять, прежде всего,
из нескольких видов, очень близко
подходящих к типу и обладающих очевидным
правом стоять рядом с ним, а затем также
и из других видов, стоящих дальше от
этого центрального узла, но все же связанных
с ним, очевидно, более, чем со всяким
другим. И даже если бы оказались такие
виды, место которых сомнительно и которые,
по-видимому, одинаково связаны с
обоими родовыми типами, то и это (как легко
понять) не уничтожило бы
действительности родовых групп — точно так же, как
разбросанные по промежуточной
равнине деревья не делают непонятным нашего
заявления о двух отдельных лесах,
растущих на двух разъединенных этой
равниной холмах.
Итак, типическим видом среди видов
каждого рода и типическим родом из
числа родов каждого семейства будет тот, в
котором наглядно и резко выражены все
отличительные черты и свойства данного
рода или семейства. Тип семейства
розоцветных обладает очередными
листьями с прилистниками, не содержит белка,
имеет иепрямостоячие семенопочки,
простые рыльца; но, кроме этих признаков,
отличающих его от исключений и
разновидностей его класса, этот тип обладает
также чертами, делающими его предста-

538
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
вителем того класса, к которому он
относится. Это — один из таких типов, в
которых очень заметны многие отличительные
признаки данного класса. И хотя мы и
теперь не можем сказать ни об одном
роде, что он должен быть типом семейства,
и ни об одном виде, что он должен быть
типом рода, однако мы уже не
находимся в совершенных потемках: тип должен
иметь много черт родства с большинством
других членов его группы; он должен
стоять близ центра группы, а не быть одним
из тех разбросанных классов, которые
расположены далеко от этого центра».
В этом отрывке (последнюю часть
которого я не могу не отметить особенно, как
образец философского стиля) д-р Юэль
очень ясно и сильно, хотя (как мне
кажется) не со всеми необходимыми оттенками,
установил один из принципов
естественной классификации. В чем состоит этот
принцип, каковы его границы и в чем,
по моему мнению, д-р Юэль их
переступил, — все это станет ясным, когда мы
изложим другое правило естественной
группировки, которое мне кажется еще более
основным.
§ 4. Читатель теперь уже знаком с той
общей истиной (которую я так часто
приводил по поводу обычно
связывающейся с ней важной неясности), что в
природе существуют различия,
соответствующие «естественным разрядам» и состоящие
не в том или другом числе
определенных свойств (плюс вытекающие из этих
свойств следствия), а проникающие всю
природу, все вообще свойства
различаемых таким образом вещей. Наше знание
свойств естественного разряда никогда не
бывает полным. Мы постоянно
открываем и надеемся открыть новые свойства.
Там, где два класса вещей различаются
не как естественные разряды, мы
ожидаем, что их свойства будут сходными, —
кроме, конечно, тех случаев, где им есть
какое-либо основание быть различными.
Напротив, там, где различия образуют
естественные разряды, мы ожидаем
различных свойств, — кроме тех случаев, где
они должны быть сходными вследствие
какой-либо определенной причины. Все
наше знание о том или другом
естественном разряде должно быть получено при
помощи наблюдения и опыта над самим
этим разрядом; ни одно умозаключение
относительно свойств разряда,
построенное на основании свойств вещей, не
входящих в связь этого естественного разряда,
не идет дальше некоторого рода
предположения, обычно характеризуемого как
аналогия и по большей части
представляющего собой одну из более слабых ступеней
этого процесса.
Общих свойств у всякого настоящего
естественного разряда, а следовательно, и
таких общих предложений, которые
можно составить относительно этого разряда
или которые наверное будут составляться
впоследствии, по мере расширения нашего
знания, — неопределенное и
неисчерпаемое количество. А так как, согласно
первому принципу естественной
классификации, классы надо составлять так, чтобы
образующие их предметы обладали
наибольшим количеством общих свойств, то
всякая такая классификация должна
признавать и вбирать в себя все разрядовые
различия, существующие между теми
предметами, которые она должна
классифицировать. Пройти мимо всех разрядовых
различий и поставить на их место такие
различия, которые (как бы они ни были
многочисленны) не указывают дальнейших
неизвестных различий, значило бы
поставить на место классов с большим
количеством общих признаков классы с
меньшим количеством таких признаков; а это
разрушило бы естественный метод
классификации.
Поэтому все естественные
группировки — все равно, сознавали ли их
творцы реальность разрядовых различий или
нет — оказались (уже просто благодаря
тому факту, что они преследовали свою
задачу) согласными с разрядовыми
различиями, поскольку эти последние были в
данное время установлены. Виды растений не
только представляют собой действительные
естественные разряды, но, вероятно, все они
суть и действительные низшие
естественные разряды (infimae species). И если бы мы

Глава VII. Классификация как пособие для индукции
539
стали подразделять их (что, конечно, в
нашей власти) на подклассы, то такое
подразделение необходимо должно было бы
основываться уже на определенных
различиях, не указывающих (кроме того, что
может быть известно о причинах и
следствиях этих различий) ни на какие другие
различия между этими подклассами.
Поскольку естественная
классификация основана на действительных
естественных разрядах, ее группы не будут, конечно,
условными; а потому совершенно
справедливо, что они не будут зависеть от
произвольного выбора естествоиспытателя.
Однако отсюда еще не следует (да, по моему
мнению, и вообще неверно), чтобы эти
классы определялись типом, а не
признаками. Если бы стали определять эти
признаки типом, то мы, наверное,
неправильно установили бы разряд — так же, как
и в том случае, если бы ряд
определяющих признаков нам пришлось выбрать
произвольно. Разряды устанавливаются на
основании признаков, а эти признаки
выбираются не по произволу. Задача состоит
в том, чтобы найти небольшое количество
таких известных нам признаков, которые
указывали бы на множество признаков
неизвестных. Разряды — это те классы,
которые отделены друг от друга непереходи-
мыми границами, и нам надо искать
таких признаков, которые указали бы нам,
по какую сторону каждой из этих границ
находится предмет. Нам надо выбрать те
признаки, которые лучше всего служили
бы для этой цели; если они в то же
время важны и сами по себе, то тем лучше.
Выбрав признаки, мы распределяем
предметы, по моему мнению, соответственно
этим признакам, а не по сходству с типом.
Вид Ranunculus acris мы образуем не из
всех тех растений, которые обладают
достаточным, по нашему мнению, сходством
с его типом — «куриной слепотой», а из тех,
у которых имеются известные признаки,
выбранные нами так, чтобы по ним
можно было приписать этим растениям общее
происхождение. Перечисление этих
признаков и составляет определение вида.
Является вопрос: должны ли все
классы той или другой естественной
классификации быть разрядами (подобно тому как
совершенно верно, что все разряды
должны найти себе место в числе классов)? На
это я отвечу: конечно, нет. Различия между
разрядами недостаточно многочисленны
для того, чтобы составить целую
классификацию. Лишь очень немногие из родов и
даже из семейств растений можно с
достоверностью признать разрядами. Крупные
деления растений на сосудистые и
клеточные, на двусемянодольные, или
экзогенные, и односемянодольные, или
эндогенные, выражают, быть может, разрядовые
различия: линии, разграничивающие эти
классы, по-видимому (хотя я даже и этого
не утверждаю положительно), проникают
всю природу растений. Но различные виды
одного и того же рода, различные роды
одного и того же семейства обыкновенно
обладают лишь небольшим количеством
отличительных признаков. Какой-нибудь вид
рода Rosa отличается от того или другого
вида рода Rubus, зонтичный от
лютиковых почти только теми признаками, какие
ботаника приписывает этим родам и
семействам. Конечно, в некоторых случаях
существуют и различия, не вошедшие в
перечень: некоторые семейства растений
обладают теми или другими особенностями
в химическом составе или дают
продукты, оказывающие какое-либо особое
влияние на общую экономию животного мира,
Так, крестоцветные и грибы содержат в
себе необычно большую пропорцию азота;
из губоцветных преимущественно
добываются эфирные масла; пасленовые
обладают обыкновенно наркотическим
действием, и т.д. В этих и подобных случаях мы
имеем, быть может, разрядовые различия;
однако это вовсе не необходимо. Роды и
семейства могут быть в высшей степени
естественными и в то же время
отличаться друг от друга лишь небольшим
количеством признаков, — лишь бы эти признаки
были важны и предметы, входящие в
каждый род или семейство, походили друг на
друга больше, чем на что бы то ни было,
не входящее в этот род или семейство.
Итак, когда низшие виды узнаны и
определены, надо распределить их в более
обширные группы так, чтобы эти группы

540
Книга ГУ. Вспомогательные для индукции процессы
соответствовали, где возможно, разрядам
(хотя в большей части случаев никаких раз-
рядовых признаков нельзя бывает найти).
При этом, правда, мы естественно и
вполне основательно руководимся — по
крайней мере, в большинстве случаев —
сходством с тем или другим типом. Мы
образуем наши группы вокруг известных
избранных разрядов, каждый из которых
является в некотором роде образчиком
своей группы. Но хотя эти типы наводят нас
на группы, однако я не могу думать, чтобы
группа определялась, образовывалась
типом, — чтобы, решая вопрос о том,
принадлежит ли тот или другой вид к такой-то
группе, мы обращались к типу, а не к
отличительным признакам, — чтобы
признаков этих «нельзя было выразить в словах».
Это утверждение несогласно с тем, что
говорит сам д-р Юэль относительно
основного принципа классификации: а
именно, чтобы она делала «возможными общие
утверждения». Действительно, если класс
не обладает никакими общими
признаками, то какие же общие утверждения
возможны относительно него? Относительно
класса нельзя было бы тогда сказать
ничего, кроме того, что все входящие в его
состав предметы сходны между собой
больше, чем с чем бы то ни было другим.
На самом деле, напротив, каждый род
и семейство образуются в очевидном
соотношении с известными
отличительными чертами их и составляются, прежде
всего и преимущественно, из видов,
сходных в обладании всеми этими
признаками. К этим видам присоединяются, в
качестве добавления, несколько (по большей
части немного) других видов, обладающих
почти всеми этими свойствами: одному
из них недостает одного свойства,
другому — другого и т.д. Будучи сходными
с остальными видами данного рода почти
в такой же степени, в какой те сходны друг
с другом, эти виды не имеют такого же
сходства ни с какой другой группой.
Таким образом, наше представление о
классе продолжает основываться на
признаках, и класс можно определить как
совокупность тех вещей, которые либо
обладают данным рядом признаков, либо сходны
с вещами, обладающими этими
признаками, больше, чем с какими-либо другими.
Да и это сходство не представляет
собой, конечно, какого-либо недоступного
для анализа факта, каким является
сходство между ощущениями. Даже низшая
степень сходства обусловливается
обладанием общими признаками. Все, что сходно
с родом Rosa больше, чем со всяким
другим, сходно с ним потому, что
обладает большим количеством признаков,
похожих на этот род, чем на всякий
другой. И нет никакой трудности указать, при
помощи перечисления признаков,
природу и степень сходства, строго
необходимого для того, чтобы включить в класс
тот или другой предмет. Всегда есть
некоторое свойство, общее всем
включенным в класс вещам. Часто бывают и другие
свойства, по отношению к которым
некоторые из вещей (хотя они также
включены в класс) представляют исключение.
Однако предметы, представляющие
исключение по отношению к какому-либо одному
признаку, оказываются сходными в
других признаках; сходство, которого
недостает в некоторых отдельных экземплярах,
должно восполняться в других. Таким
образом, класс устанавливается на
основании обладания всеми общими
признаками и большинством тех, из которых есть
исключения. Если бы то или другое
растение имело прямостоячие семенопочки,
раздельные рыльца, содержало бы белок
и не имело бы прилистников, то его,
вероятно, не отнесли бы к семейству
розоцветных. Но у него может не хватить какого-
нибудь одного или более из присущих
этому семейству признаков, — и все-таки его
отнесут к этому семейству. Научная
классификация лучше достигнет своих целей,
если включит и его: ввиду того, что в
своих известных свойствах это растение так
сходно с этим семейством, оно, вероятно,
сходно с ним (более, чем со всяким
другим) и в тех из своих свойств, которые
еще не открыты.
Поэтому естественные группы не
только не менее всяких искусственных классов
определяются признаками, но образуются
именно ввиду и на основании признаков.

Глава VII. Классификация как пособие для индукции
541
Однако при этом принимаются во
внимание не только признаки, безусловно
общие всем включаемым в группу
предметам, но вся совокупность тех признаков,
из которых все встречаются в большинстве
этих предметов, а большинство — во всех.
Вследствие этого наше понятие
{conception) о классе — тот образ, которым этот
класс представлен в нашем уме, — есть
понятие о некотором образце, обладающем
всеми признаками данного класса,
естественнее же всего о таком образце,
который, обладая всеми этими признаками
в самой высокой степени, в какой они
когда-либо встречаются, вследствие этого
всего яснее и резче может указать нам,
в чем состоят эти признаки. К этому-то
мерилу — не вместо определения, а в
пояснение его — мы обыкновенно и с удобством
обращаемся, с целью определить,
принадлежит ли тот или другой индивидуум или
вид к данному классу или нет. В этом и
состоит, по моему мнению, та доля истины,
какая содержится в учении о типах.
Сейчас мы увидим, что в тех случаях,
когда классификация строится прямо в
целях того или другого специального
индуктивного исследования, бывает не только
желательно, но и необходимо (для
выполнения условий правильного индуктивного
метода) установить некоторый типический
вид или род: а именно, такой, который
представлял бы исследуемое явление в его
наиболее резкой степени. Но об этом мы
скажем после. Теперь же для полноты
учения о естественной группировке нам
остается сказать несколько слов о тех
принципах, на которых должна быть основана
соответствующая такой группировке
номенклатура.
§ 5. Научная номенклатура есть, как мы
уже сказали, система названий
естественных отделов. Эти названия, подобно
другим именам классов, определяются
перечислением отличительных признаков
каждого класса. Единственное (помимо этого)
достоинство, каким может обладать такой
ряд имен, будет состоять в том, чтобы эти
имена уже самим способом своего
образования давали возможно большее
количество сведений: чтобы тому, кто знает
данную вещь, они оказывали всю ту помощь,
какую ему может оказать имя (напоминая
то, что он знает), а тому, кто не знаком с
вещью, давали бы уже одним звуком своим
все то знание, какое возможно в каждом
данном случае.
Есть два способа придать имени
разряда такое значение. Лучший (но, к
сожалению, редко осуществимый) состоит
в том, чтобы слово составить таким
образом, чтобы оно самим складом своим
указывало на те свойства, которые оно
должно соозначать. Имя разряда не соозначает,
конечно, всех его свойств, так как свойства
эти неисчислимы; оно соозначает лишь те
из них, которых достаточно для отличения
данного разряда и которые являются
верными показателями всех остальных.
Однако эта цель очень редко достигается одним
или даже двумя или тремя свойствами. Для
того чтобы отличить, например,
обыкновенную маргаритку от всех остальных
видов растений, потребовалось бы
перечисление многих признаков. Между тем имя,
чтобы оно не было слишком громоздко для
употребления, может указывать своей
этимологией или способом составления лишь
очень небольшое число признаков.
Поэтому возможность идеально совершенной
номенклатуры ограничивается, вероятно,
тем единственным случаем, в котором мы
имеем счастье обладать чем-то близким
к таковой, — номенклатурой
элементарной химии. Вещества (простые и
сложные), с которыми имеет дело химия,
представляют собой разряды и, как таковые,
обладают неисчислимыми свойствами,
отличающими каждый из них от остальных.
Но у сложных веществ (простые не
настолько, многочисленны, чтобы требовать
систематической номенклатуры) есть
одно свойство, само по себе достаточное для
различения разрядов: это их химический
состав; в то же время он является (за
некоторыми, пока еще не вполне понятными,
исключениями) надежным признаком всех
остальных свойств сложного тела.
Поэтому нужно было только так составить
название каждого сложного тела, чтобы оно
тотчас же указывало на его химический

542
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
состав: надо было каким-либо
единообразным способом составить названия
сложных тел из названий входящих в их
состав простых субстанций, или элементов.
Это и сделали в высшей степени
успешно и искусно французские химики, хотя
и их номенклатура стала уже
недостаточной для выражения наиболее сложных
соединений, какие теперь известны
химикам. Единственное, чего они не выразили
в своей номенклатуре, — это те
пропорции, в каких соединены элементы: однако
после установления атомической теории
даже и это оказалось возможным выразить
при помощи некоторого простого
приспособления их фразеологии.
Когда, для надлежащего указания
разряда, надо принять во внимание
слишком много признаков, которых нельзя все
выразить словопроизводством названия, и
когда ни один из них не имеет такого
преобладающего значения, чтобы оправдать
факт указания только его одного, — тогда
мы можем прибегнуть к некоторому
вспомогательному средству. Хотя мы не в
состоянии указать отличительных свойств
такого разряда, мы можем указать его
ближайшие естественные сродства, введя в его
название имя ближайшей естественной
группы, один из видов которой он
составляет. На этом принципе основана
замечательная двойная номенклатура ботаники
и зоологии. В этой номенклатуре
название каждого вида состоит из имени его
рода или ближайшей высшей
естественной группы и слова, отличающего данный
вид. Последняя часть такого сложного
имени заимствуется иногда от той или другой
особенности, которой этот вид
отличается от других видов того же рода
(Clematis integrifolia, ломонос цельнолистыщ Ро-
tentilla alba, могучник белый] Viola palus-
tris, фиалка болотная, Artemesia vulgaris,
чернобыльник обыкновенный), иногда от
какого-либо исторического обстоятельства
(Narcissus poëticus, нарцисс поэтов; Poten-
tilla tormentilo, так как это растение было
ранее известно под последним названием;
по-русски «лапчатка», а также «узик» (Ех-
acum Candollii), так как впервые оно было
открыто Декандолем), а иногда
прибавлением какого-либо чисто условного
термина (Thlaspi bursa pastoris, ярутка
пастушья сумка5, Ranunculus thora, и т.п.).
Которым именно из этих способов
образована последняя часть сложного названия,
это не важно, так как второе или, как его
обычно называют, «видовое» имя может
выражать (кроме особых случаев), самое
большее, лишь очень малую часть соозна-
чения термина. Прибавляя к нему
название высшего рода, мы, насколько это в
наших силах, исправляем невозможность
составить имя так, чтобы оно выражало
все отличительные признаки разряда. Во
всяком случае, мы заставляем его
выражать признаки, общие всей той
ближайшей естественной группе, в которую
входит данный разряд. Если бы эти
признаки оказались столь многочисленными или
столь мало знакомыми, что потребовали
бы дальнейшего применения того же
самого средства, мы могли бы взять, вместо
двойной, тройную номенклатуру,
употребляя не только имя рода, но и имя той
ближайшей, высшей над родом группы,
которая обычно называется «семейством». Это
и предложил для минералогической
номенклатуры проф. Мое. «Составленные им
названия были образованы не из двух, а
из трех элементов, обозначавших вид, род
и порядок; так, у него были такие виды,
как ромбоидальный галоид извести,
октаэдральный галоид фтора, призматический
галоид барита»6. Однако в ботанике и
зоологии — единственных науках, в которых
этот общий принцип был до сих пор с
успехом применен к построению
номенклатуры, признана достаточной двойная
номенклатура.
Этот принцип номенклатуры имеет не
только ту выгоду, что придает названиям
видов наибольшее количество
самостоятельного значения, какое только
допускают обстоятельства случая; кроме этого, он
отвечает еще дальнейшей цели: он
чрезвычайно экономизирует применение
названий и предупреждает обременение памяти,
которое без этого стало бы невыносимым.
Когда названия видов становятся слишком
многочисленными, делается, как замечает
д-р Юэль7, безусловно необходимым дать

Глава VII. Классификация как пособие для индукции
543
возможность запомнить и прилагать их.
«Так, например, в эпоху Линнея было
известно десять тысяч видов растений, а
теперь их знают, вероятно, тысяч
шестьдесят. Было бы бесполезно стараться
составить и употреблять особое имя для
каждого из этих видов. Распределение
предметов в системе классификации и позволяет
нам ввести номенклатуру, не требующую
такого громадного числа названий.
Особое название имеет каждый род, а виды
обозначаются прибавлением к имени рода
того или другого эпитета. Таким-то
образом Линней и нашел, что приблизительно
тысячи семисот родовых имен с
небольшим числом видовых достаточно для
точного обозначения всех известных в его
время растительных видов». И хотя число
родовых имен с тех пор сильно возросло,
однако оно увеличилось далеко не
пропорционально увеличению числа ставших
известными видов.

Глава VIII
Классификация рядами
§ 1. До сих пор мы рассматривали
принципы научной классификации только по
отношению к составлению естественных
групп; на этом останавливалось
большинство писателей, пытавшихся построить
учение о естественной классификации, в том
числе и д-р Юэль. Однако остается еще
другая и не менее важная часть учения, до
сих пор, насколько мне известно,
систематически разрабатывавшаяся только О. Кон-
том. Это — размещение естественных групп
в естественный ряд2.
Целью классификации как орудия
исследования природы служит, как мы уже
сказали раньше, то, что она заставляет нас
думать вместе о предметах, которые
обладают наибольшим количеством важных
общих свойств и которые нам поэтому
всего чаще приходится мысленно
сопоставлять в наших индукциях. Таким образом,
наши идеи о предметах приводятся в
порядок, наиболее благоприятствующий
успешному выполнению индуктивных
исследований вообще. Однако, когда наша цель
состоит в том, чтобы облегчить то или другое
отдельное индуктивное исследование,
требуется нечто большее. Для того чтобы быть
орудием для такой цели, классификация
должна сопоставить такие предметы,
одновременное рассмотрение которых
способно бросить больше всего света на данную
область исследования. Так, если
предметом исследования являются законы того
или другого явления или того или другого
ряда связанных между собой явлений, то
за основание классификации должно быть
принято это самое явление или этот ряд
явлений.
От такой классификации, которая
должна облегчить изучение того или другого
определенного явления, требуется,
во-первых, чтобы она соединяла в один класс
все разряды вещей, обнаруживающие это
явление во всех его разновидностях и
степенях, а во-вторых, чтобы она разместила
эти разряды в некоторую цепь, сообразно
той степени, в какой они обнаруживают
данное явление, — начиная с тех, которые
проявляют его всего сильнее, и кончая
теми, в которых оно заметно всего слабее.
До настоящего времени главный пример
такой классификации дают сравнительные
анатомия и физиология, из которых мы
поэтому и берем наши примеры.
§ 2. Положим, мы исследуем законы
животной жизни. Первым шагом после
образования возможно отчетливого
представления о самом явлении (насколько это
допускается имеющимся состоянием нашего
знания) будет соединение в один большой
класс — класс животных — всех тех
известных разрядов существ, где имеется налицо
исследуемое нами явление во всех его
степенях и во всех комбинациях с другими
свойствами. Так как некоторые из этих
разрядов обнаруживают общие явления
животной жизни в очень высокой степени,
а другие — в весьма незначительной, едва
достаточной для усмотрения этих явлений,
то мы должны тотчас же расположить эти
разряды в цепь или ряд так, чтобы они
следовали друг за другом соответственно
тем степеням, в каких они обнаруживают
наше явление: мы можем начать поэтому
с человека и кончить наиболее
несовершенными разрядами зоофитов.
Этим мы показали только то, что мы
должны расположить те случаи, на
основании которых надо индуктивно вывести
закон, в таком порядке, какого требует один
из рассмотренных нами в предыдущей Книге
четырех методов экспериментального
исследования: четвертый метод — метод
сопутствующих изменений. Как мы уже
замечали раньше, этот метод часто бывает

Глава VIII. Классификация рядами
545
единственным, к какому мы можем
прибегнуть с уверенностью в правильности
заключения в тех случаях, когда мы имеем
в своем распоряжении лишь
ограниченные средства для разделения, при
помощи искусственного опыта, обстоятельств,
обычно соединенных друг с другом.
Принцип этого метода состоит в том, что
факты, усиливающиеся (либо
уменьшающиеся, либо исчезающие) вместе, должны быть
или причиной и ее следствием, или
следствиями одной общей причины.
Удостоверившись в том, что между изменениями
действительно существует такое
отношение, мы можем с уверенностью признать
связь между изучаемыми фактами либо
за закон природы, либо за эмпирический
закон, смотря по обстоятельствам.
Что приложению этого метода
должно предшествовать составление
описанного нами ряда, это очевидно и не
требует разъяснений; расположение предметов
в ряд по степеням проявления в них того
факта, закон которого мы ищем,
совершенно естественно подсказывается
требованиями наших индуктивных процессов и не
требует здесь никаких подробных
пояснений. Однако в некоторых случаях
распределение предметов ввиду какой-либо
специальной цели становится определяющим
принципом классификации этих
предметов и для общих целей. Это естественно
и правильно будет тогда, когда
отыскиваемые в специальном исследовании законы
предметов составляют столь важную часть
общего характера и истории этих
предметов и оказывают столь большое влияние
на все явления, в которых они
участвуют, как деятели или как поле действия, что
все остальные различия между предметами
оказывается удобным признать за простые
видоизменения искомого явления, за
следствия совместного действия того или
другого случайного обстоятельства с
законами данного явления. Так, в области живых
существ различия между одним классом
животных и другим можно с полным
правом считать простыми видоизменениями
общего явления — животной жизни —
видоизменениями, обусловливаемыми либо
различными степенями обнаружения
этого явления в различных животных, либо
смешением следствий случайных причин,
свойственных специально природе
каждого отдельного животного, со следствиями,
обусловленными общими законами
жизни, — причем эти законы все еще
оказывают преобладающее влияние на
результат. При таких условиях не может быть
успешно ни одно индуктивное
исследование относительно животных, если оно не
будет подчинено исследованию всеобщих
законов животной жизни. И та
классификация животных, которая будет наиболее
приспособленной к этой цели, будет в то
же время всего более соответствовать и
остальным целям зоологической науки.
§ 3. Для установления такой
классификации и даже для понимания уже
установленной, требуется способность схватывать
сходство существа данного явления, в его
слабых степенях и менее отчетливых
формах — с тем, что называется тем же самым
явлением, только в его полном и
совершенном развитии, — иначе говоря,
способность отождествлять друг с другом все
явления, различающиеся только в
степени и в тех свойствах, которые мы
относим на счет разницы в степени. Для того
чтобы признать это тождество, или,
другими словами, это точное сходство в
качестве, необходимо какой-либо вид
признать типическим. Типом класса надо
считать тот из входящих в состав этого
класса естественных разрядов, в котором
лежащие в основе класса свойства
проявляются в высшей степени; другие же
разновидности надо рассматривать как
случаи, так сказать, вырождения этого типа,
как уклонения от него вследствие
меньшей интенсивности отличительного
свойства или свойств. Действительно, всякое
явление, caeteris paribus, лучше всего
изучать там, где оно наиболее сильно. Там
достигнут наибольшей силы и те следствия,
которые зависят от него или от одних
с ним причин. Там, следовательно, и
только там могут стать нам вполне известными
и эти следствия как самого явления, так
и общих ему с другими явлениями
причин, так что мы будем в состоянии узнать

546
Книга IV. Вспомогательные для индукции процессы
их малейшие степени или даже одни их
зачатки в тех случаях, в которых прямое
изучение их было бы трудно или даже
невозможно. Я не говорю уже о том, что
явление в своих высших степенях может
сопровождаться такими следствиями или
побочными обстоятельствами, которых
вовсе не бывает при степенях более слабых
(потому что они требуют для своего
появления в сколько-нибудь заметной степени
большей интенсивности причины, чем
какая имела место в данном случае). Так,
например, в человеке (в этом животном виде
в наивысшей степени обнаруживаются
явления и животной, и органической жизни)
в течение его одушевленного
существования развиваются вторичные (subordinate)
явления. Низшие виды животных не
обнаруживают этих явлений, и тем не
менее, знание их имеет большое значение
для нахождения условий и законов тех
общих жизненных явлений, которые общи
человеку с низшими животными. Свойства
эти даже справедливо считают
свойствами самой одушевленной природы, так как
их, очевидно, можно связать с общими
законами одушевленной природы, — так
как, затем, мы имеем полное право
предположить, что более совершенные органы
или даже более совершенные
(сравнительно с теперешними нашими)
инструменты могли бы открыть некоторые зачатки
или слабые степени этих свойств у всех
животных, — так как, наконец,
свойствами класса самое правильное называть те
свойства, которые вещи проявляют как раз
в той степени, в какой они относятся к
данному классу, т. е. в какой они обладают его
главными отличительными признаками.
§ 4. Теперь нам остается рассмотреть
лучший способ внутреннего распределения
ряда — то, как его надо делить на порядки,
семейства и роды.
Главным принципом деления должно
быть, конечно, естественное сродство:
классы должны быть естественными группами.
Об образовании этих последних мы уже
достаточно говорили. Но принципы
естественной группировки должны в своем
приложении подчиняться принципу
естественного ряда. Группы должны составляться
так, чтобы в одну и ту же не попадали
такие вещи, которые на общей шкале
должны были бы занимать не смежные одно
с другим места. Для этого надо соблюдать
следующую предосторожность: первые
деления должны основываться не на всяких
без разбора различиях, а на тех, которые
соответствуют изменениям в степени
главного явления. Ряд существ живой природы
должен делиться на части в тех точках,
где изменение в степени интенсивности
основного факта (как он проявляется в
его главных признаках: ощущении,
мышлении, произвольном движении и проч.)
начинает сопровождаться заметными
изменениями в разных других свойствах
животного. Такие хорошо известные
изменения имеют место, например, там, где
кончается класс млекопитающих, там, где от
насекомых отделяются рыбы, от
моллюсков — насекомые и т. д. Будучи таким
образом составлены, первичные естественные
группы сложатся в ряд посредством
простого предположения, без вторичного
распределения, и каждая из таких групп будет
соответствовать определенной части
шкалы. Подобным же образом, каждое
семейство должно подразделяться (если это
возможно) так, чтобы одна часть его стояла
на общей шкале выше, а другая ниже, хотя,
конечно, смежно одна с другою. И только
когда это невозможно, допускается
основывать остальные подразделения на
признаках, не имеющих никакой доступной
определению связи с главным явлением.
Там, где основное явление настолько
превосходит по своей важности все
прочие свойства, на которых могла бы быть
основана классификация, как это было в
нашем примере с одушевленными
существами, — там всякому значительному
уклонению от только что изложенного
правила обыкновенно в достаточной
степени мешает первый принцип естественной
группировки: принцип образования групп
на основании наиболее важных
отличительных признаков предметов. Со времени
первых успехов анатомии и физиологии
все попытки научной классификации
животных как бы инстинктивно строились

Глава VIII. Классификация рядами
547
до некоторой степени в соответствии с
естественным рядом и больше
согласовывались, чем расходились, с той
классификацией, которая всего естественнее должна
была бы обусловливаться таким рядом.
Однако это согласие не всегда было полным,
и до сих пор еще часто возникает спор о
том, какая из классификаций лучше всего
согласуется с правильной шкалой
интенсивности главного явления. Так, например,
Кювье справедливо упрекали за то, что он,
образуя свои естественные группы,
придал слишком большое значение способу
питания — обстоятельству, которое прямо
связано лишь с органической жизнью и не
ведет к наиболее удобному, в целях
исследования законов животной жизни,
распределению, так как и плотоядные, и
травоядные (или плодоядные) животные
встречаются почти на каждой ступени развития
животного царства. Классификацию Блэн-
виля высокие авторитеты считают
свободной от этого недостатка: она самим
порядком своих главных групп правильно
изображает постепенное нисхождение
животной природы от ее высших до ее наименее
совершенных представителей.
§ 5. Соответствующая изложенным
принципам классификация из крупных
областей природы до сих пор оказалась
возможной только в одном случае — в
царстве животных. Даже в царстве растений
естественная группировка не пошла
дальше образования естественных групп.
Естествоиспытатели считают — да, вероятно, и
впредь будут считать — невозможным
расположить эти группы в какой бы то ни
было ряд, термины которого
соответствовали бы действительным градациям
явлений растительной жизни. Такую разницу
можно указать между сосудистыми
растениями и клеточными (куда относятся
лишаи, водоросли и др.), организация
которых более проста и зачаточна, в
сравнении с организацией высших растений,
и которые поэтому ближе подходят к
неорганической природе. Но стоит нам
значительно подняться над этой ступенью, и мы
не найдем уже достаточных различий в той
интенсивности, с которой различные
растения обладают свойствами организации
и жизни. Двусемянодольные растения
имеют более сложное строение и в некоторых
отношениях более совершенную
организацию, сравнительно с
односемянодольными, а некоторые из двусемянодольных,
например сложноцветные, по своей
организации сложнее всех остальных. Однако
различия эти не настолько резки и не
обещают пролить никакого особенного света
на условия и законы растительной жизни
и развития. Если бы эти различия были
резки, то классификацию растений можно
было бы построить, подобно
классификации животных, соответственно указанной
постепенности, или ряду.
Итак, хотя единственное полное
применение истинных принципов
рациональной классификации — в составлении как
групп, так и рядов — мы имеем в научной
группировке органической природы,
однако эти принципы приложимы ко всем
случаям, в которых человечеству приходится
умственно координировать различные части
того или другого обширного предмета.
Принципы эти столько же полезны в
классификациях, составляемых в целях того или
другого искусства или практической жизни,
как и в тех, которые должны
удовлетворять целям науки. Так, например,
надлежащее распределение свода законов зависит
от тех же самых научных условий,
какими определяются и естественно-научные
классификации; и для этого важного
дела не может быть лучшей подготовки, чем
изучение принципов научной
группировки, — и притом не только в отвлечении, а и
в ее действительном приложении к какого-
либо рода явлениям, для которых эти
начала были впервые выработаны и на которых
и до сих пор всего лучше учиться их
применению. Это хорошо сознавал великий
авторитет в деле кодификации — Бентам,
и его ранний Fragment ofGovemement,
удивительное введение к ряду несравненных
для своей области сочинений, содержит (в
захватываемых им пределах) такие ясные
и верные взгляды на значение
естественной группировки, какие едва ли могли бы
прийти в голову кому-либо, жившему
раньше Линнея и Бернара де Жюсьё.

Книга V
ЗАБЛУЖДЕНИЯ
Ошибаться людям случается, не только утверждая и отрицая,
но и чувствуя и безмолвно размышляя.
Hobbes. Computatio sive Logica. Ch.V
Им кажется, что надо только усомниться воображением фаг
fantaisie) и признать, что наша природа вообще слаба, что наш
ум слеп, что нужно всячески стараться освободиться от своих
предрассудков и т.п. Они думают, что этого достаточно для
того, чтобы более уже не поддаваться обману своих чувств
и впредь ни в чем не ошибаться. Однако недостаточно сказать,
что ум слаб: надо еще дать ему почувствовать его слабости.
Мало сказать, что он подвержен ошибкам: надо еще раскрыть
перед ним, в чем эти ошибки состоят
Malebranche. Recherche de la Vérité

Глава I
О заблуждениях вообще
§ 1. У схоластиков было положение: соп-
trariorum eaäem est scieniïa, т. е.
«противоположности изучаются вместе, одним и
тем же актом познания». Действительно,
мы никогда не знали бы как следует, что
представляет собой та или другая вещь,
если бы мы не были в состоянии дать
себе надлежащего отчета также и в том,
что ей противоположно. Сообразно
этому положению, в большей части трактатов
по логике значительный отдел
посвящается изучению заблуждений, и этот обычай
настолько заслуживает сохранения, что мы
не решаемся от него отступить. Для
полноты философии умозаключения мы должны
ввести в нее учение не только о
правильных, но также и о неправильных
умозаключениях.
Мы уже старались установить
принципы, согласно которым проверяется
достаточность всякого доказательства и при
помощи которых уже заранее можно
определить природу и объем доводов (evidence),
необходимых для доказательства всякого
данного заключения. Если мы будем
следовать этим принципам, то мы, по крайней
мере, не примем заблуждения за истину, —
хотя, конечно, число и значение тех истин,
которые мы установим, будет определяться
случайностью или рвением,
проницательностью и терпением самого
исследователя. Однако общее мнение людей,
основанное на их опыте, свидетельствует, что они
в пользовании своей способностью
рассуждения очень далеки даже и от этого
отрицательного совершенства.
В повседневной жизни, в
практической деятельности человечества
ошибочные умозаключения и неправильные
истолкования опыта безусловно неизбежны,
если только возникновению их не
препятствует высокое развитие мыслительных
способностей. И у большинства людей —
даже на высшей ступени культуры, какой
они когда-либо достигают, — такие
ошибочные умозаключения, влекущие за
собою соответствующие ошибки в
поведении, встречаются до плачевности часто.
Даже в области тех умозрений, которым
систематически посвящали себя
выдающееся умы и в которых совокупная мысль
всего ученого мира всегда была готова
помочь усилиям отдельных лиц и исправить
их заблуждения, — даже и в этой
области, говоря вообще, мнения, не
основанные на правильном наблюдении, вполне
изгнаны лишь из наиболее совершенных
наук, предмет которых отличается
наименьшею сложностью. В области же
наиболее сложных явлений природы — и
особенно в тех, где предметом является
человек как нравственное, интеллектуальное,
общественное, или даже как физическое
существо, — там различие мнений, до сих
пор разделяющее образованных людей, и
одинаковая уверенность, с какой люди
самых различных взглядов держатся своих
убеждений, доказывают, что относительно
этих предметов не только не установилось
еще вообще правильных способов
мышления, но даже прямо господствуют
неправильные. Исследователи здесь не только
по большей части не находили истины, но
часто принимали за нее ложь, и даже
наиболее образованная часть человечества не
научилась еще воздерживаться от
бездоказательных заключений.
Единственною полною охраной
против неправильного умозаключения
является привычка рассуждать правильно,
знакомство с принципами правильного
умозаключения и навык в приложении этих
принципов. Однако далеко не бесполезно
рассмотреть и то, каковы наиболее
обычные виды неправильных рассуждений,
какие ошибочные видимости всего легче мо-

Глава I. О заблуждениях вообще
551
iyr мешать соблюдению правильных
принципов индукции — каковы, коротко
говоря, самые обычные и наиболее опасные
разновидности доказательств, только
кажущихся таковыми и потому приводящих
людей к таким мнениям, для оправдания
которых в действительности нет никаких
оснований.
Перечень видов «кажущихся
доказательств» и является списком заблуждений.
Без подобного перечня настоящее
сочинение было бы неполно в одном
существенном отношении. Писатели,
включавшие в свою теорию умозаключений
только силлогизм, или умозаключения из
общих положений, ограничивали свои
замечания (соответственно такому
ограничению) только теми ошибками, которые
имеют место в дедуктивной части
процесса исследования. Мы же взялись
рассмотреть весь этот процесс в его целом,
а потому должны присоединить к нашим
указаниям относительно правильного его
выполнения также и предостережения —
как против неправильностей, возможных
в каждой из его частей (силлогистической
и опытной), так и против ошибок,
имеющих место в тех случаях, когда в данном
рассуждении вовсе нет налицо ни
силлогизма, ни индукции.
§ 2. Рассматривая источники
неосновательных умозаключений, излишне
перечислять заблуждения, вытекающие не из
ошибочного метода и даже не из незнания
правильного метода, а из случайной
ошибки, от поспешности или
невнимательности в приложении правильных
принципов индукции. Такие заблуждения,
подобно случайным ошибкам в сложении чисел,
не требуют философского анализа и
классификации: никакие теоретические
соображения не могут дать нам средств
избегнуть их. В настоящем сочинении мы
должны обратить наше внимание не на
простую неопытность в правильном
выполнении процесса (чему могут помочь только
сосредоточение на нем внимания и
усиленная практика в нем), а на способы
совершенно неправильного его
выполнения — на те условия, при которых
человеческий дух убеждает себя в том, что у него
есть достаточные основания для
заключения, хотя на самом деле до этого
заключения он дошел не которым-либо из
законных методов индукции, а как попало,
вовсе (хотя бы даже кое-как и небрежно)
не пытаясь проверить свое умозаключение
по этим законным методам.
§ 3. В том, что можно назвать
«философией заблуждения», есть еще другая ветвь,
о которой здесь надо упомянуть — однако
только для того, чтобы вовсе исключить ее
из нашего рассмотрения. Источники
ошибочных мнений бывают двух родов:
нравственные и умственные. Нравственные
вовсе не входят в планы настоящего
сочинения. Их можно разделить на два
главных класса: равнодушие к достижению
истины и увлечение. Самый обычный
случай последнего состоит в том, что нас
увлекают наши желания. Мы почти
одинаково склонны ошибочно соглашаться как
с неприятным, так и с приятным для нас,
раз только то или другое затрагивает одну
из наших сильных страстей. Люди
робкого характера тем более склонны верить
тому или другому известию, чем более оно
рассчитано на то, чтобы их испугать.
Действительно, тот факт, что всякая сильная
страсть делает нас доверчивыми к
утверждению существования способного ее
вызвать предмета, представляет собой
психологический закон, который можно
дедуцировать из наиболее общих законов
духовного склада людей.
Однако нравственные причины
мнений (хотя для большинства людей они
сильнее всех других) представляют собой
лишь отдаленные причины: они действуют
не прямо, а через посредство причин
умственных, к которым они стоят в таком же
отношении, в каком находятся причины,
называемые в медицине
предрасполагающими, к производящим. Равнодушие к
истине само по себе не может произвести
ошибочной уверенности; оно действует лишь
тем, что препятствует уму собрать
надлежащие доказательства или проверить их
законным и строгим наведением,
вследствие чего ум остается беззащитным про-

552
Книга V. Заблуждения
тив всякого рода мнимых доказательств,
которые либо представляются сами собой,
либо обусловливаются тем, что ум
выполняет меньшее количество труда, чем
следовало. Точно так же и увлечение
является лишь косвенным источником
ошибочных заключений. Мы не можем
поверить данному предложению только
потому, что мы хотим ему поверить или
боимся ему не поверить. Даже самая
сильная склонность признать истинным тот
или другой ряд предложений не
позволила бы человеку (будь он даже совершенно
слабым в умственном отношении)
поверить им, если не было какого-либо
намека на умственные основания — какого-
нибудь, хотя бы призрачного,
доказательства. Всякая такая склонность действует
косвенно, представляя в неполном виде
или извращая умственные основания
уверенности. Она заставляет человека
пугаться докучного труда построения строгой
индукции, раз явилось опасение, что ее
результат будет неприятен; а в самом
таком исследовании она побуждает
человека неправильно направлять ту его
способность, которая до известной степени
произвольна — внимание, уделяя большую
часть его тому доказательству, которое, как
ему кажется, соответствует желательному
заключению, и меньшую тому, которое, по-
видимому, ему неблагоприятно. Кроме
того, эта склонность заставляет человека
ревностно искать (действительные или
мнимые) основания, способных поддержать
мнения, согласные с его интересами или
чувствованиями, и опровергнуть те,
которые противны этим последним. А когда
эти интересы или чувствования общи для
большего количества людей, тогда
получают значение и ход такие доводы, на
которые никто даже на один момент не
обратил бы внимания, если бы в пользу данного
заключения говорили только эти доводы.
Естественные и приобретенные
пристрастия людей постоянно порождают такие
философские теории, в пользу которых
говорит только то, что они дают
посылки для доказательства излюбленных
учений или для оправдания дорогих чувств. И
даже когда та или другая из этих теорий
настолько потеряла общественный кредит,
что уже не может более служить своей
цели, всегда ее место готова бывает занять
другая. Эта склонность, если она
проявляется в пользу какого-либо очень
распространенного убеждения или чувствования,
часто украшается лестными эпитетами, а
противоположная ей привычка составлять
суждения в полном подчинении
доказательству клеймится различными
ненавистными кличками: скептицизмом,
безнравственностью, холодностью,
жестокосердием и т. п., смотря по случаю. Хотя мнения
большинства человечества в тех случаях,
когда они не зависят от одной привычки
и затверживания, коренятся гораздо более
в склонностях, чем в уме, тем не менее
для торжества этих основанных на
чувствах тенденций необходимо, чтобы они
предварительно исказили рассудок.
Каждое ошибочное умозаключение, хотя бы
оно и коренилось в моральных причинах,
должно содержать в себе некоторый
умственный процесс признания
недостаточного доказательства за достаточное; и кто
остерегается всякого рода
неосновательных доказательств, которые можно
ошибочно признать за основательные, тот не
будет в опасности впасть в ошибку даже
под влиянием самой сильной склонности.
Некоторые умы настолько окрепли в
мышлении, что не могли бы остаться слепыми
к истине, как бы это ни было для них
желательно: они не были бы в состоянии
признать слабые аргументы сильными, будь
даже их склонность к данному
заключению самой сильной, какая только
возможна. Поэтому если бы удалось сделать
невозможною софистику ума, то и софистика
чувств стала бы, за отсутствием своего
орудия, бессильною. А потому полная
классификация всех вещей, способных казаться
доказательными, не будучи на самом деле
таковыми, должна заключать в себе и все
те ошибки, которые обусловливаются
моральными причинами, — за исключением
только ошибок на практике, совершаемых
вопреки знанию правильного пути.
Итак, теперь нам надо рассмотреть
различные виды таких доводов, которые
либо вовсе не представляют собой дока-

Глава I. О заблуждениях вообще
553
зательств, либо дают одну видимость
полных доказательств, будучи на самом деле
неполными. Это и составит предмет той
части нашего исследования, к которой мы
сейчас приступаем.
Предмет этот не выходит за пределы
классификации и сжатого обзора. В самом
деле, вещей, не составляющих
доказательства того или другого заключения,
очевидно, бесконечно много, и это
отрицательное свойство, не зависящее ни от какого
положительного, не может стать
основанием реальной классификации. Но те
вещи, которые, не будучи доказательством,
способны обманывать в этом отношении
людей, можно классифицировать, так как
они обладают некоторым положительным
свойством, а именно: они способны
казаться доказательством. Сгруппировать их
мы можем, по нашему желанию, на любом
из двух принципов: или по тем причинам,
которые придают им видимость
доказательности, или по тому роду
доказательства, видимостью которого они обладают.
Та классификация заблуждений, которую
мы попытаемся изложить в следующей
главе, основана на обоих этих соображениях
вместе.

Глава II
Классификация заблуждений
§ 1. Пытаясь установить некоторые
общие черты, которыми отличались бы друг
от друга различные виды ошибочного
доказательства, мы ставим себе совершенно
другую цель, чем некоторые выдающиеся
мыслители, дававшие под названием
«политических» или других заблуждений
простой перечень известного числа
ошибочных ходячих мнений, часто
высказываемых общих предложений, общих мест (loci
communes) — слабых аргументов в области
того или другого предмета. Логика
занимается не теми ошибочными мнениями,
которых держатся люди в действительности,
а только тем способом, при помощи
которого они до этих мнений доходят.
Спрашивается не то, какие факты в ту или другую
эпоху ошибочно принимали за
доказательство некоторых других фактов, а то, какое
именно свойство фактов привело людей
к такому ошибочному предположению.
Если один факт ошибочно считают
доказательством или признаком какого-либо
другого, то должна существовать та или
другая причина для такой ошибки: факт,
считающийся доказательством, должен
каким-либо особым образом быть
связанным с тем фактом, доказательством
которого его считают: он должен стоять к этому
последнему в некотором особом
отношении, без которого его бы не стали
считать доказательством. Отношение это
может либо вытекать из простого созерцания
этих двух фактов рядом друг с другом,
либо зависеть от некоторого процесса
мысли, уже ранее установившего между ними
ту или другую ассоциацию. Однако здесь
должно быть некоторое особенное
отношение: тот факт, в котором, хотя бы
вследствие самого грубого заблуждения, видят
доказательство какого-либо другого факта,
должен занимать некоторое особое
положение по отношению к этому последнему;
и раз мы будем в состоянии установить
и определить это особенное положение,
мы заметим и происхождение ошибки.
Мы не можем считать один факт
доказательством другого, если мы не уверены
в том, что оба эти факта всегда — или, по
крайней мере, в большинстве случаев —
соединены один с другим. Если мы считаем
А доказательством В (т. е. если мы, видя А,
склонны заключить о наличии В), то мы
основываемся на уверенности в том, что
везде, где есть А, есть всегда (или по
большей части) и В, в качестве
предшествующего, последующего или
сопровождающего явления. Если же, видя А, мы склонны
не ожидать В, т. е. если мы видим в А
доказательство отсутствия В, то это потому,
что мы убеждены в том, что, где есть А,
никогда не бывает (или, по крайней мере,
бывает редко) В. Коротко говоря,
ошибочные заключения, как и правильные, стоят
в неизменном отношении к некоторой
общей формуле, прямо ли выраженной или
молчаливо принимаемой. Когда мы
умозаключаем относительно одного факта на
основании другого, в действительности не
доказывающего первого, мы либо
допустили, либо (если мы хотим быть
последовательными) должны допустить некоторое
безосновательное общее предложение
относительно соединения этих двух фактов.
Таким образом, каждому свойству
фактов или каждому способу нашего
отношения к фактам, заставляющему нас
думать, что они обычно соединены, когда
они на самом деле не соединены, или что
они не соединены, когда они в
действительности соединены, соответствует
особый вид заблуждений. И перечень
заблуждений будет состоять поэтому в указании
тех свойств фактов и тех особенностей
нашего способа отношении к ним, которыми
обусловливаются эти ошибочные мнения.

Глава II. Классификация заблуждений
555
§ 2. Итак, начнем этот перечень.
Предполагаемая связь или несовместимость
между двумя фактами либо может быть
заключением на основании доказательства
(т. е. на основании какого-либо другого
предложения или предложений), либо
может быть допущена без всякого
подобного основания — так сказать, вследствие
своей собственной очевидности: она
может быть признана самоочевидною
истиною, или аксиомою. Этот факт дает начало
первому большому делению заблуждений:
на заблуждения в умозаключении и
заблуждения непосредственные, или с
первого взгляда (of simple inspection). В
последний отдел должны входить не только
все те случаи, когда в предложении
уверены и считают его истинным совершенно
без всякого доказательства (при помощи
специального опыта или умозаключения
из общих положений), но также и те
более частые случаи, где с первого
взгляда образуется предрасположение, или
презумпция, в пользу того или другого
предложения. Презумпция эта можег быть
недостаточной для уверенности; но она
будет достаточной для того, чтобы помешать
соблюдению строгих принципов
правильной индукции и создать
предрасположение в пользу такого доказательства,
которое показалось бы недостаточным, если бы
такой презумпции не было. Этот класс
обнимает собой все, что можно назвать
«естественными предрассудками» и что я
буду называть безразлично
«заблуждениями с первого взгляда» и «заблуждениями
априорными (a priori)». Этот класс мы и
поставим во главе нашего перечня.
Заблуждения в умозаключении, или
ошибочные выводы на основании
кажущегося доказательства, надо подразделить
сообразно с природою того кажущегося
доказательства, на котором основано
каждое отдельное заключение, или (что то же
самое) сообразно с тем, какого именно
рода правильное доказательство
симулируется данным заблуждением. Однако
сначала здесь надо установить одно
различение, которое не соответствует никакому
делению правильных аргументов, но
вытекает из самой сущности неправильных
доказательств. Мы можем в точности знать
основание вашего доказательства и тем не
менее вывести из него неверное
заключение; мы можем точно представлять себе
наши посылки, те факты или общие
принципы, которые служат основанием нашего
умозаключения, и все-таки вывести
ошибочное умозаключение — либо потому, что
наши посылки были ошибочны, либо
потому, что мы вывели из них то, на что
они не дают нам права. Однако,
вероятно, чаще ошибки обусловливаются тем, что
мы недостаточно ясно, т. е. (как это
показано в предыдущем Книге) недостаточно
определенно, представляем себе наши
посылки и составляем одно представление о
нашем доказательстве, когда
устанавливаем или воспринимаем его, и другое,
когда им пользуемся. Мы делаем это, либо
ненамеренно (и по большей части
бессознательно) подставляя в течение процесса
доказательства посылки, отличные от тех,
из которых мы исходили, либо выводя
другое заключение, вместо того, которое мы
хотели доказать. Отсюда возникает
особый класс заблуждений, который можно с
удобством назвать, пользуясь выражением
Бентама, «заблуждениями от сбивчивости»
(fallacies of confusion). Сюда войдут, между
прочим, все заблуждения, коренящиеся в
языке, — как в неясности или
двусмысленности слов, так и в случайных ассоциациях
между ними.
Те случаи, когда заблуждение
происходит не от сбивчивости, т. е. когда
предложение и то доказательство, на
основании которого в этом предложении
убеждены, усваиваются отчетливо и выражены
недвусмысленно, — надо подвергнуть двум
перекрестным делениям. «Кажущееся
доказательство» могут давать либо единичные
факты, либо то или другое прежнее
обобщение; иначе говоря, кажущееся
доказательство может симулировать либо
индукцию, либо дедукцию. Кроме того,
доказательство (будет ли оно состоять из
предполагаемых единичных фактов или из
общих предложений) может быть либо
ложно само по себе, либо, будучи истинным,
может не оправдывать того заключения,
какое на нем стараются основать. Это да-

556
Книга V. Заблуждения
ет нам, сначала «заблуждения в индукции»
и «заблуждения в дедукции», а затем
подразделяет каждый из этих отделов
соответственно тому, ложно ли данное
доказательство или же, хотя и истинно, но не
оправдывает заключения.
«Заблуждения в индукции», состоящие
в том, что индукции основывают на
ошибочных фактах, можно назвать
«заблуждениями в наблюдении». Этот термин не
вполне точен или, скорее, не вполне
совпадает с тем классом ошибок, который
я хочу им обозначить. Индукция не всегда
бывает основана на непосредственно
наблюденных фактах, а иногда и на фактах,
установленных при помощи
умозаключения; а потому, если ошибочно это
последнее, то ошибка будет уже не в
наблюдении (в буквальном смысле этого термина),
а в умозаключении. Однако удобнее
образовать один класс из всех индукций, в
которых ошибка лежит в недостаточной
удостоверенности тех фактов, на которых
основана данная теория, — все равно,
будет ли причиной ошибки плохое
наблюдение или полное отсутствие наблюдения,
а также будет ли плохое наблюдение
прямым или же посредственным (через
посредство признаков, не доказывающих
того, что ими думают доказать). А за
отсутствием какого-либо термина, который
обнимал бы все способы установления тех
фактов, на которых основывается
индукция, я решаюсь удержать для этого класса
ошибок, при данном сейчас разъяснении,
название «заблуждений в наблюдении».
Другой класс индуктивных
заблуждений — заблуждения, имеющие место
тогда, когда факты верны, но не
оправдывают заключения, — правильно называют
«заблуждениями в обобщении». Он, в свою
очередь, распадается на различные
подчиненные классы или естественный группы,
часть которых мы укажем в
соответствующем месте.
Перейдем теперь к «заблуждениям в
дедукции», т. е. к тем видам неправильных
доказательств, в которых обе посылки или
одна из них суть общие предложения, а
само рассуждение представляет собой
умозаключение из общих положений... И эти
аргументы мы можем также, конечно,
подобно двум предшествующим,
подразделить на два вида, а именно: на
умозаключения, основанные на ложных посылках,
и на такие, в которых посылки истинны,
но не оправдывают заключения. Однако
из этих двух видов первый непременно
должен войти в один из уже прежде
упомянутых отделов. Действительно, ошибочные
посылки могут быть либо общими
предложениями, либо утверждениями
относительно индивидуальных фактов. В первом
случае это будут ошибки в индукции
того или другого рода; во-втором —
ошибки в наблюдении, если только как в том,
так и в другом случае ошибочная посылка
не будет принята с первого взгляда (тогда
ошибка будет a priori). Или, наконец,
может быть и так, что посылки (какого бы
рода они ни были) никогда не
сознавались столь отчетливо, чтобы
рассуждающий ясно представлял себе самый способ
их установления. Так бывает в так
называемом ложном, или ошибочном, круге
умозаключения (circulus vitiosus)\ тогда это будет
«заблуждение вследствие сбивчивости».
Таким образом, единственным видом
заблуждений, коренящихся собственно в
дедукции, остаются те, в которых посылки
не оправдывают заключения, — коротко
говоря, те различные виды неправильной
аргументами, против которых направлены
правила силлогизма. Их мы назовем
«заблуждениями в умозаключении из общих
положений» {fallacies of ratiocination).
Таким образом, теперь у нас есть пять
родов заблуждений, которые мы и можем
свести в таблицу (см. стр. 557).
§ 3. Мы не должны, однако, ожидать,
чтобы действительно существующая
заблуждения людей всегда (или хотя бы
обыкновенно) столь очевидно относились к
которому-либо одному из этих классов, чтобы их
нельзя было отнести ни к какому
другому. Ошибочные аргументы не допускают
такого резкого разграничения, как
аргументы правильные. Аргумент, изложенный
полностью, с отчетливым указанием всех
его ступеней, языком, не допускающим
неправильного понимания, должен, если он

Глава II. Классификация заблуждений
557
Заблуждения <
С первого взгляда (of simple inspection),
или помимо рассуждения
В результате
рассуждения
(of inference)
f На основании
отчетливо
представляемого
доказательства
(from evidence
distinctly conceived)
На основании
неотчетливо
представляемого
доказательства
(from evidence
indistinctly conceived).
Индуктивные.. <
[ Дедуктивные .
1. Заблуждения
априорные
(fallacies a priori)
( 2. Заблуждения
в наблюдении
(f. of observation)
3. Заблуждения
в обобщении
. (f. of generalization)
4. Заблуждения
в умозаключении
из общих положений
(f. of ratiocination)
5. Заблуждения
от сбивчивости
(f. of confusion)
ошибочен, с несомненностью подходить
под один из этих пяти видов — или,
вернее, под один из первых четырех, так как
пятый при указанных условиях исчезает.
Но на самом деле в саму природу
неправильного умозаключения входит то, что
оно бывает выражено двусмысленно. И
если вы заставите софиста, обманывающего
самого себя или пытающегося обмануть
других, отчетливо изложить его
софистическое доказательство — оно во многих
случаях не потребует никаких дальнейших
опровержений.
Во всех аргументах (кроме тех,
которые изучаются в школах) некоторые из
звеньев бывают выпущены — особенно когда
доказывающий хочет обмануть или сам —
плохой и неопытный мыслитель,
совершенно не привыкший проверять своих
умозаключений. И чаще всего ошибка
скрывается в тех ступенях рассуждения,
которые происходят именно таким образом,
т. е. молча и полусознательно или даже
вовсе бессознательно. Чтобы открыть
ошибку, здесь бывает нужно вставить это молча
принятое предложение. Но рассуждающий,
по всей вероятности, никогда не задавал
себе как следует вопроса, что именно он
принимает за данное; а потому его
оппоненту (если этого нельзя выпытать у
аргументирующего при помощи
сократического метода выспрашивания) приходится
самому решать, какова должна быть
опущенная посылка, чтобы она оправдывала
заключение. Поэтому, как говорит
архиепископ Уэтли, «часто приходится
колебаться или, скорее, произвольно устанавливать
не только то, к какому роду следует отнести
каждый разряд заблуждений, но и то, к
какому разряду отнести то или друтое
отдельное заблуждение. Действительно, так
как в аргументации обыкновенно одна
посылка пропускается, то слушателю часто
приходится самому выбирать между
такой посылкой, которая не истинна, и
такой, которая не оправдывает заключения.
Положим, например, человек
распространяется о бедствиях страны и отсюда
заключает, что ее правление —
тираническое. В таком случае мы должны
предположить, что он признает либо то, „что каждая
бедствующая страна управляется
тиранически" (что очевидно ложно), либо
только то, что каждая тиранически
управляемая страна бедствует, — положение,
конечно, справедливое, но ничего не
доказывающее, так как в нем не распределен
средний термин». По нашей
классификации, первое из этих рассуждений надо
было бы отнести к ошибкам в обобщении,

558
Книга V. Заблуждения
а последнее — к ошибкам в дедуктивном
умозаключении. «Который именно из этих
доводов должны мы предполагать в уме
того, кто высказал бы вышеприведенное
рассуждение? Конечно (если только
оратор понимает сам себя), тот, на котором
случайно остановился бы каждый из его
слушателей: одни выбрали бы ошибочную
посылку, а другие допустили бы
неправильный силлогизм».
Итак, строго говоря, почти все
заблуждения можно было бы отнести к
пятому классу — к заблуждениям от
сбивчивости. Заблуждение редко можно отнести
безусловно к которому-либо из остальных
классов. Мы можем сказать только то, что
если бы были вставлены все звенья, какие
требуются для доказательного аргумента,
то рассуждение вышло бы или такое-то
(и тогда в нем имела бы место
ошибка одного рода), или такое-то (с
ошибкою другого рода). И самое большее, что
мы можем сказать, — это что
заключение всего вероятнее произошло от
ошибки такого-то рода. Так, в только что
приведенном примере ошибку можно с
наибольшею вероятностью отнести к
заблуждениям в обобщении: неопределенный
признак или член доказательства ошибочно
приняли за определенный и от следствия
заключили к какой-либо из его
возможных причин, когда были другие
причины, столь же способные произвести это
следствие.
Хотя эти пять классов переходят друг
в друга и часто кажется, что данную
ошибку можно по произволу отнести к одному
из них скорее, чем ко всем остальным,
однако различение их приносить большую
пользу. Мы считаем удобным выделить под
названием «заблуждений от сбивчивости»
те заблуждения, в которых нельзя указать
никакой другой причины ошибки, кроме
небрежности или неуменья правильно
поставить вопрос и определенно и точно
представить себе доказательство. В
остальных же четырех классах я распределяю не
только те случаи, в которых ясно видна
сущность доказательства и все-таки
выводится неправильное заключение, но
также и те, в которых есть некоторая
сбивчивость, но где эта сбивчивость не
является единственною причиною ошибки и
где есть тень основания для заблуждении
в самой сущности доказательства.
Наконец, при распределении этих ошибок от
частичной сбивчивости по четырем
классам, я буду в тех случаях, когда будет какое-
либо сомнение относительно
действительного источника ошибки, предполагать ее
в той части умственного процесса, в
которой при данных обстоятельствах
заблуждение более всего вероятно, если судить
по сущности данного случая и
склонностям человеческого ума.
После этих заметок мы прямо
перейдем к рассмотрению по порядку пяти
классов заблуждений.

Глава III
Заблуждения с первого взгляда,
или a priori
§ 1. ß тех заблуждениях, о которых мы
будем говорить прежде других, не
происходит в действительности никакого
умозаключения: предложение (его нельзя в
таких случаях назвать заключением)
принимается не как доказанное, а как не
требующее никакого доказательства, как
некоторая самоочевидная истина, как нечто,
обладающее столь значительной
внутренней вероятностью, что в дополнение к ней
достаточно и такого внешнего
доказательства, которое само по себе не дает полной
очевидносги.
Попытка изложить этот предмет во всем
его объеме вышла бы за пределы
настоящего сочинения, так как потребовала бы
исследования вопроса, скорее всякого
другого составляющего великую проблему так
называемой «метафизики», а именно:
какие предложения можно разумно признать
истинными без доказательства? Что какие-
либо такого рода предложения должны
быть, в этом все согласны, так как не может
быть бесконечного ряда доказательств —
цепи, ни на чем не висящей. Однако
определить, каковы эти предложения, — это
великая задача, opus magnum наиболее
глубокой части философии духа. Уже с
самых древних времен философские
школы по этому вопросу разделялись между
двумя главными мнениями. Одно из них
признает последними, коренными
посылками только факты нашего субъективного
сознания: наши ощущения, духовные
волнения, умственные состояния и желания.
По этой теории мы можем знать только эти
факты и то, что может быть из них
выведено по строгим правилам индукции;
относительно же всего остального мы должны
оставаться в неведении. Противоположная
школа полагает, что существует еще нечто,
внушаемое нам, правда, этими
субъективными явлениями, но не выводимое из них
никаким — ни дедуктивным, ни
индуктивным — процессом, нечто, что мы должны,
однако, по самому складу нашей
духовной природы признать за реальность —
и мало того, за реальность высшего
порядка, сравнительно с явлениями
сознания: за действующие причины и
необходимые субстраты всех явлений. К числу
этих бытии относят субстанции, или
сущности (будет ли то материя или дух), —
от праха наших ног до души и от души
до божества. Согласно этой теории, все
эти бытия — внеестественны или
сверхъестественны: у них нет ничего сходного
в опыте, хотя опыт есть всецело
проявление их деятельности. По этой теории,
существование этих бытии, а также
большая или меньшая часть тех законов,
которым они подчиняются в своей
деятельности, воспринимаются духом и признаются
за реальные интуитивно: опыт — в
форме ли ощущения или умственных
состояний {mental feeling) — только доставляет
факты, согласные с необходимыми
постулатами разума и объясняемые этими
постулатами1.
Решение спора между этими
противоположными теориями не входит в задачи
настоящего сочинения, а потому мы и не
будем входить в исследование вопросов
относительно существования, объема и
пределов априорного знания, не будем
характеризовать и того правильного
предположения, которое симулируется
рассматриваемым нами сейчас типом
заблуждений. Но так как обе спорящие стороны
согласны в том, что такого рода
предположения часто строятся неосновательно,
то мы считаем удобным, не входя в по-

560
Книга V. Заблуждения
следние метафизические основания этого
вопроса, установить несколько
теоретических положений и указать кое-какие
практические предосторожности относительно
тех форм, в каких всего чаще
высказываются такие неосновательные
предположения.
§ 2. В тех случаях, когда, по мнению
мыслителей онтологической2 школы, дух
интуитивно усматривает вещи и их законы,
не познаваемые нашею чувственною
способностью, эти интуитивные (или
предполагаемые интуитивными) восприятия
неотличимы от того, что противоположная
школа привыкла называть идеями духа.
Когда мыслители той школы говорят, что
они воспринимают вещи
непосредственным актом некоторой, данной им
Создателем для этой цели способности, их
противники могут возразить, что они просто
находят в своем духе некоторую идею или
понятие (conception), и отсюда заключают
о существовании соответствующей
объективной реальности. И это возражение
будет не уловкой, а только выражением в
других словах того объяснения, которое дают
многие из них самих и с которым
наиболее проницательные из них могли бы
без колебания согласиться, да
обыкновенно и соглашаются. Итак, раз в тех случаях,
которые скорее других могут служить
призерами априорного знания, дух переходит
от идеи о той или другой вещи к
действительному существованию этой вещи,
то нам нечего удивляться тому, что
неправильные предположения a priori
состоять в совершении того же самого
процесса, только ошибочно: в них
субъективные факты неосновательно принимаются
за объективные, законы
воспринимающего духа — за законы воспринимаемого
объекта, свойства идей (или понятий) — за
свойства мыслимых вещей.
Поэтому значительная доля ошибок
мысли происходит от безмолвного
предположения: что между предметами
природы должен существовать тот же самый
порядок, какой существует между нашими
идеями об этих предметах, что, если мы
всегда о двух вещах думаем вместе, то эти
две вещи и существовать должны всегда
вместе, что если одна вещь заставляет нас
думать о другой, как о предшествующей
ей или следующей за ней, то эта вещь
и в действительности должна
предшествовать первой или следовать за ней, — и
обратно, что если мы не можем мыслить двух
вещей вместе, то они не могут и
существовать вместе, и их сочетание без
дальнейшего доказательства надо признать фактом
невозможным.
Лишь немногие люди, как я склонен
думать, размышляли о том, как широко
было распространено это заблуждение и до
какой степени оно господствует даже и над
современными убеждениями и поступками
человечества. В качестве первого примера
его мы можем взять обширный класс
народных суеверий. Присмотритесь к тому,
в каких обстоятельствах сходно
большинство вещей, считавшихся в различный
эпохи и у различных групп человеческого
рода предзнаменованиями или
предсказаниями того или другого важного события —
бедственного ли или счастливого. Вы
найдете, что они по большей части
характеризуются следующим свойством: они
заставляют ум думать о том, действительное
наступление чего они (вследствие именно
этого), как предполагается, предсказывают.
«О черте помолвка, а черт и тут» вошло в
пословицу: упомяни имя черта, т. е.
возбуди идею о нем — и наступит
соответствующая действительность. В те эпохи, когда
верили в нередкое появление этого
персонажа в видимой форме, людям с живым
воображением и впечатлительными
нервами, несомненно, случалось под влиянием
разговоров о черте воображать, что они
его видят. Даже в наше неверующее
время рассказы о привидениях располагают
нас видеть привидения и таким образом,
вдобавок к априорному заблуждению,
могут присоединять некоторое
вспомогательное заблуждение ошибочного наблюдения
и основанного на нем ложного
обобщения. Различных родов заблуждения часто
таким образом сочетаются или
скопляются, пролагая путь одно к другому. Однако
источником суеверия было, очевидно, то,
что мы указали. Подобным же образом вез-

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori
561
дс считалось опасным говорить о
несчастии: везде считали несчастным день, в
который случилось то или другое бедствие:
везде чувства, а у некоторых народов и
религиозный долг, запрещали в такой день
все важные работы, так как в такой день
наши мысли, всего вероятнее, будут
направлены на несчастье. На подобном же
основании считалось предвестником неудачи
всякое неблагоприятное событие при
начале того или другого предприятия. И,
несомненно, такое событие часто
способствовало неудаче, более или менее
нарушая спокойствие духа у заинтересованных
в данном предприятии лиц. Однако это
убеждение господствовало и в тех
случаях, когда неблагоприятное обстоятельство
было слишком маловажно для того,
чтобы лишить человека бодрости своим
собственным влиянием, независимо от
суеверия. Всем известно, что Цезарь,
высаживаясь на африканский берег, случайно
споткнулся и упал; известно и то
присутствие духа, с которым он обратил эту
несчастную примету в счастливую,
воскликнув: «Африка, я обнимаю тебя». Правда,
такие предсказания часто считались
предостережениями относительно будущего,
даваемыми теми или другими
дружественными или враждебными божествами. Однако
сам этот предрассудок возник из прежде
существовавшей склонности:
предполагалось, что божество посылает в качестве
указания на будущее нечто такое, что люди
уже склонны рассматривать в этом свете.
То же надо сказать и относительно
счастливых и несчастных имен. Геродот
рассказывает, как стали верить в успех своего
предприятия греки, когда на пути к Ми-
кале к ним прибыла депутация с Самоса,
один из членов которой назывался Эгези-
стратом, т. е. предводителем войск.
Можно указать такие случаи, когда
считали не только предзнаменованием, но
чем-то близким к действительному
несчастью вещи, на самом деле только
способные заставить людей подумать о не-
счастьи. 'Eucpfyiei («говори хорошее»)
греков nfavete linguis (собственно
«благоприятствуйте языками»), а также bona verba
quaeso («прошу добрых слов») римлян
показывают их заботливость о том, чтобы
не произносилось ни одного слова,
выражающего или напоминающего несчастье.
И это происходило не под влиянием
понятий о вежливости или деликатности весьма
мало соответствовавших их общему
поведению и строю чувствований, а из
искреннего опасения, как бы
действительно не наступило событие, внушаемое
таким образом их воображению. Некоторый
след подобного суеверия существует, как
известно, у необразованных людей еще
и в наши дни: считается нехристианским
делом говорить о смерти или
предполагать умершим еще живого человека.
Известно, как тщательно избегали римляне
всякого слова, прямо выражающего смерть
или другое несчастье, как они
прибегали с этой целью к иносказательным
выражениям: вместо mortuus est («он умер»)
они говорили vixit («он жил»), вместо
«несчастное» — «будь событие счастливое или
иное*. Те же римляне имя Малевент (по-
латыни значит «дурной ветер» или
«вредный климат»), фессалийское
происхождение которого (MaXO£Lç, MaXoèvxoç) так
проницательно открыл Сальмазий,
изменили в дающее очень благоприятные
предзнаменования название Beneventutn
(«хороший ветер», «благоприятный климат»),
Egesta (по-латыни egestas значит «нужда»,
«бедность») в Segesta; Epidamnus —
название, столь интересное по своим
ассоциациям для того, кто читал Фукидида, они
изменили в Dyrmchium, чтобы избегнуть
опасности от слова, напоминающего dam-
пит, ущерб, вред.
«Если дорогу перебежит заяц, говорит
сэр Томас Броун3, то найдется немного
больше полусотни людей, которые этим не
смутятся, хотя это только авгурский страх,
обусловливающийся общепринятым
выражением Inauspicatum dal Her oblattis lepus
(„встретившийся заяц дает
неблагоприятные предзнаменования относительно
пути"). А поводом к этой мысли было,
вероятно, просто то, что бегущее мимо нас
пугливое животное предвещало нам нечто
страшное. На основании подобного же
предположения встреча с лисицею
предвещала обман». Суеверия, подобные этим по-

562
Книга V. Заблуждения
следним, должны представлять собой уже
результаты изучения: они слишком
отвлеченны для того, чтобы возникать
естественно или самопроизвольно. Но когда раз
сделана попытка построить науку о
предсказаниях, тогда всякая ассоциация (как бы она
ни была слаба и далека), при помощи
которой предмет может быть, хотя бы очень
натянутым образом, связан с идеями счастья,
опасности или несчастья, оказывалась
достаточной для причисления предмета к
хорошим или дурным предзнаменованиям.
Несколько другого рода пример
(однако подпадающий под то же самое правило)
представляет собой знаменитая проблема,
на которую было потрачено алхимиками
столько труда и изобретательности:
сделать золото жидким, чтобы его можно
было пить. Мотивом ее служила мысль, что
золото в виде питья должно быть
непременно панацеей — лекарством от всех
болезней. Но почему именно золото? —
Потому, что оно очень ценно: оно должно
было обладать всеми чудесными свойствами,
какими может обладать физическая
субстанция, так как ум уже привык вообще
удивляться этому металлу.
На основании подобных же
априорных соображений, «в разные эпохи
ревностно применяли в медицине (как
говорит д-р Парис4) все вещества,
происхождение которых было облечено тайной. Еще
не так давно выпал в Северной Италии
один из тех дождей, которые, как теперь
известно, состоят из экскрементов
насекомых; жители приняли его за манну или
за какую-то сверхъестественную панацею
и глотали его с такой жадностью, что
только с величайшим трудом можно было
получить небольшое количество его для
химического исследования». Хотя в этом
случае суеверие, несомненно, имело отчасти
религиозный характер, однако, по всей
вероятности, оно обусловливалось до
некоторой степени также и тем предрассудком,
что чудесная вещь должна непременно
обладать и чудесными свойствами.
§ 3. Приведенные до сих пор примеры
априорных заблуждений принадлежат к
числу ходячих предрассудков и в наше
время не обманут уже людей
сколько-нибудь образованных: они могли вводить их
в заблуждение только разве в очень
грубые эпохи. Напротив, все те заблуждения,
к которым мы переходим сейчас,
господствовали и до сих пор еще
господствуют даже и среди мыслителей. Указанная
склонность объективировать законы духа,
приписывать им существование во
внешней действительности, предполагать, что
то, что справедливо относительно наших
идей о вещах, должно быть справедливо и
относительно самих вещей, — эта
склонность проявляется во многих из
пользующихся наибольшим доверием способов
философского исследования в
применении как к физическим, так и к
метафизическим5 предметам. В одном из
наиболее прямых своих проявлений склонность
эта воплощается в двух положениях,
изъявляющих притязание на аксиоматическую
истинность. Положения эти суть: «вещи,
о которых мы не можем вместе думать,
и существовать не могут вместе» и «вещи,
о которых мы не может не думать вместе,
и в действительности должны
сосуществовать». Я не уверен в том, чтобы эти
положения были когда-либо выражены в этих
самых словах; но история — как философии,
так и популярных мнений — дает
множество случаев влияния каждого из этих двух
положений.
Начнем с последнего из них: «вещи,
о которых мы можем думать только вместе,
и существовать должны вместе».
Положение это лежит в основе пользующегося
общим признанием и доверием способа
рассуждения, когда на том основании, что А
«содержится в идее В», приходят к
заключению, что А должно в действительности
сопровождать В. Те, кто рассуждают таким
образом, не обращают внимания на то, что
идея представляет собой результат
отвлечения и должна сообразоваться с
фактами, а потому и не может заставить факты
сообразоваться с собою. Такой аргумент
допустим, самое большее, в качестве
ссылки на авторитет, в качестве догадки: что
то, что теперь составляет часть идеи, было
найдено существующим в
действительности прежними исследователями. Между тем

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori
563
как раз на этом положении построил свою
систему Декарт — философ, более всех
других заявлявший о своем отрицании
авторитетов. Его любимый прием
обнаружения истины даже по отношению к
внешним вещам состоял в обращении к
своему собственному духу. Credidi те, гласит
его знаменитое правило, pro régula gener-
ali sumere posse опте id, quod valde dulicide
et distincte concipiebam, verum esse («Я
решил принять за общее правило, что все,
что я сознавал совершенно ясно и
отчетливо, — истинно»). Иначе говоря, все, что
можно себе ясно представить, непременно
должно существовать, т. е. должно быть
таковым (как Декарт разъясняет дальше), как
если бы эта идея содержала в себе
существование. На этом основании Декарт
умозаключает к действительному
существованию геометрических фигур: их можно
отчетливо себе представить. Всякий раз,
когда существование «содержится в той или
другой идее», должна существовать в
действительности некоторая соответствующая
этой идее вещь — т. е., другими словами,
все содержащееся в той или другой идее
должно иметь себе эквивалент в
действительности, или все, чего мы не в состоянии
выкинуть из идеи, не может не
существовать и в действительности6. Это
предположение пронизывает не только всю
философию Декарта, но также и тех
мыслителей, которые получили исходный толчок
от Декарта, и в частности двух наиболее
замечательных из них: Спинозы и
Лейбница, от которых пошла в существе своем
новейшая немецкая метафизическая
философия. Действительно, я готов думать, что
рассматриваемое нами сейчас
заблуждение было причиною двух третей всей той
плохой философии (и особенно плохой
метафизики), которую никогда не
переставал производить человеческий дух. Наши
общие идеи содержат в себе только то, что
было в них вложено пассивным опытом
и активными привычками нашего
мышления. И метафизики всех веков, пытавшиеся
построить законы Вселенной при помощи
умозаключений из того, что они считали
необходимостью мысли, всегда лишь
старательно открывали (да только это и могли
делать) в своем уме то, что они сами в
него предварительно вложили, и развивали
из своих идей о вещах то, что они
предварительно в этих идеях заключили. Этим
путем все глубоко укоренившиеся мнения
и чувства получили возможность создавать
мнимые доказательства своей истинности
и разумности — так, как если бы эта их
кажущаяся истинность и разумность
вытекали из самой их сущности!
Другая форма этого заблуждения:
«вещи, о которых мы не можем думать
вместе, не могут и существовать вместе»
(одним из видов этого заблуждения будет
мнение о невозможности существования
того, что мы не можем представить себе
существующим); в более короткой
формуле это заблуждение можно выразить так:
«все, чего нельзя себе представить, должно
быть ложно».
Это очень распространенное учение я
уже оспаривал в одной из предыдущих Книг
настоящего сочинения 7, и здесь
достаточно будет привести примеры. Антиподы
долго считались невозможными вследствие
трудности представить себе людей, головы
которых занимали бы в пространстве то
самое относительное место, которое у нас
занимают ноги. Точно так же, одним из
аргументов против системы Коперника
признавали невозможность для нас
представить себе в небесных сферах столь
большое пустое пространство, какого
требовала эта система: люди постоянно
представляли себе звезды прочно укрепленными
на твердых сферах, а потому им,
естественно, было очень трудно представить
их себе в столь отличном от этого и —
как это им, несомненно, казалось — столь
ненадежном положении. Но они не имели
никакого права признавать границы
(естественные ли или, как это оказалось на
самом деле, лишь искусственные) своих
способностей за пределы действительно
существующих во Вселенной возможностей.
На это можно возразить, что в этих
случаях ошибка была не в большей, а в
меньшей посылке: это было заблуждение
относительно факта, а не относительно
принципа; ошибочным было не признание
ложности чего-то непредставимого, а то, что

564
Книга V. Заблуждения
антиподов считали непредставимыми,
тогда как теперешний наш опыт
доказывает, что они представимы. Но даже если
допустить это возражение и признать
несомненною теоретическою истиной
положение, что все непредставимое не может
быть истинным, — и тогда эту истину
нельзя будет ни в одном случае приложить
на практике, так как, согласно сказанному
выше, ни об одном предложении, не
состоящем из противоречащих друг другу
терминов, нельзя утверждать, что оно
непредставимо. Антиподы были не
фиктивно, а на самом деле немыслимыми для
наших предков; а между тем мы можем их
себе представить. И подобно тому как
границы нашей способности представления
{power of conception) столь сильно
расширились под влиянием расширения нашего
опыта и более разнообразного
упражнения нашего воображения, — так наши
потомки могут найти совершенно
мыслимыми многие комбинации, немыслимые для
нас. Как существа с ограниченным опытом,
мы всегда и необходимо должны обладать
ограниченною способностью
представления (conceptive powers); однако из этого
никоим образом не следует, чтобы также
ограничены были и возможности
природы или даже то, что в ней действительно
существует.
Немногим более полутора столетий
тому назад считалось неопровержимой и не
требующей никакого доказательства
научной аксиомой, что «вещь не может
действовать там, где ее нет»8. Это положение
служило картезианцам страшным оружием
против теории тяготения, которую, по их
утверждению, следовало отвергнуть уже с
самого начала (in limine), как содержащую
в себе столь очевидную нелепость: если
бы принять теорию тяготения, то
солнце не могло бы действовать на землю, не
будучи на земле. Неудивительно, впрочем,
что это возражение приводили против
новой астрономической системы
приверженцы старой, если это ошибочное
предположение обманывало даже и самого
Ньютона 9, который для отражения этого довода
придумал некоторый тонкий эфир,
выполняющий пространство между солнцем и
землею и являющийся ближайшею
причиной факта тяготения. «Немыслимо,
говорит Ньютон в одном из своих писем к
д-ру Бэнтли10, чтобы неодушевленная,
грубая материя могла действовать на другую
материю без взаимного прикосновения или
без посредства чего-либо
нематериального... Мысль о том, что тяготение присуще
материи и неотделимо от нее (так, что
одно тело может на расстоянии действовать
на другое через пустоту, без посредства
чего бы то ни было, посредством чего и
через что его действие и сила могли бы
передаваться от одного тела другому),
представляется мне такой нелепостью, что я не
думаю, чтобы в нее мог когда-либо впасть
человек, способный размышлять о
философских предметах». Эту фразу
следовало бы вывесить в своем кабинете всякому
ученому, который попытался бы объявить
тот или другой факт невозможным на том
основании, что он кажется ему
немыслимым. В наше время представляется более
соблазнительным столь же неправильное
обратное положение, а именно: что
признаком отсутствия «способности
правильно рассуждать» служит признание какой-
либо вообще нелепости в столь простой и
естественной вещи. Теперь никто не
чувствует никакой трудности представить
себе тяготение, как и всякое другое
свойство, «присущим материи»; никто не видит
ни малейшего облегчения для понимания
тяготения в предположении эфира (хотя
некоторые новейшие исследователи
вводят эфир в качестве объяснения
тяготения); никто не считает вообще
невероятным, чтобы небесные тела действовали (и
что они действуют) там, где они физически
не присутствуют. Для нас действие тел друг
на друга «без взаимного соприкосновения»
не удивительнее их действия при
соприкосновении; мы привыкли к обоим этим
фактам и находим их одинаково
необъяснимыми, хотя в то же время одинаково
легко вообразимыми. Ньютону же один из
них казался естественным и несомненным,
потому что его воображение свыклось с
ним, а другой (на противоположных
основаниях) представлялся слишком нелепым
для того, чтобы ему можно было поверить.

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori 565
После такого предостережения
странно со стороны кого бы то ни было
безусловное априорное доверие к
предложениям вроде следующих: материя не
может мыслить; пространство или
протяжение безгранично; из ничего ничто не
возникает (ex nihilo nihil fit). Здесь не место
обсуждать, истинны ли эти предложения
или нет, а также и то, доступно ли для
человеческих способностей решение этих
вопросов. Но подобные учения столь же
мало самоочевидны, как и аксиома
древних, что тело не может действовать там,
где оно не находится, — аксиома, в
которую в настоящее время не верит,
вероятно, ни один из образованных людей
в Европе11. Материя не может мыслить...
Почему? — Потому, чтолш не можем
представить себе, чтобы мысль была связана
с каким-либо распределением
материальных частиц. Пространство бесконечно
потому, что мы не знали ни одной такой его
части, за которою не было бы других
частей, а потому и не можем представить
себе абсолютного конца. Ex nihilo nihil fit
потому, что мы никогда не знали ни одного
физического продукта без того или
другого существовавшего прежде него
физического материала, а потому и ив в
состоянии (или думаем, что мы не в состоянии)
вообразить творение из ничего. Но сами
по себе эти вещи, быть может, столь же
мыслимы, как и взаимное притяжение тел
без той или другой промежуточной среды,
которое Ньютон считал слишком большою
нелепостью для того, чтобы ее мог
допустить человек, способный к философскому
мышлению. Однако даже и в том случае,
если мы признаем то или другое сочетание
непредставимым, и тогда все-таки, как нам
известно, это может быть только одним
из пределов нашего очень ограниченного
ума, а не чем-либо существующим в самой
природе.
Ни один писатель не усвоил себе
разбираемого нами сейчас заблуждения в
большей степени и не выразил его в
более определенных терминах, чем
Лейбниц. На его взгляд, раз вещь (хотя бы
она была и представима) необъяснима —
она не может существовать в природе. Все
естественные явления, по мнению
Лейбница, должны допускать объяснение a
priori. Единственные факты, которых нельзя
никак объяснить, кроме как волей Бога, —
это собственно так называемые «чудеса».
«Я признаю, — говорит Лейбниц12, — что
нельзя отрицать того, чего не понимает; но
я прибавляю, что мы имеем право
отрицать — по крайней мере, в природе (огаге
naturel) — то, что абсолютно
непредставимо и необъяснимо. Я утверждаю также...
что способность представления у тварей
(la conception des créatures) не составляет
меры божественного могущества, но что
эта их способность (leur conceptivitè ou
force de concevoir) есть мерило могущества
природы, так как все сообразное с
естественным порядком может быть
представлено и понято тем или другим тварным
существом».
Не довольствуясь положением, «что не
может быть истинным ничто, чего мы не в
состоянии себе представить», ученые часто
еще более расширяли это учение,
доказывая, что даже из числа вещей, не
вполне немыслимых, по всей вероятности,
истинны те, которые мы всего легче можем
себе представить. Долго считали аксиомой
(да и теперь еще не вполне разуверились
в этом положении), что природа всегда
действует самыми простыми, т. е.
наиболее легко представимыми, средствами13.
Значительное количество всех ошибок,
какие были сделаны когда-либо в
исследовании законов природы,
обусловливается мнением, что наиболее справедливым
должно быть наиболее привычное
объяснение или предположение. Одним из
самых поучительных фактов в истории
науки является то упорство, с каким
человеческий ум держался убеждения, что
небесные тела должны двигаться по кругам или
вращаться вследствие вращения сфер, —
упорство, коренившееся только в простоте
этих предположений, — хотя для
соглашения их с фактами, все более и более им
противоречившими, становилось
необходимым прибавлять сферу за сферою и круг
за кругом, пока эти первоначально
простые предположения не стали почти
неразрешимо сложными.

566
Книга V. Заблуждения
§ 4. Перейдем теперь к другому
априорному заблуждению или естественному
предрассудку, связанному с первым и
коренящемуся, подобно первому, в стремлении
предполагать точное соответствие между
законами духа и законами внешних по
отношению к духу вещей. Это заблуждение
может быть выражено в следующей общей
форме: «все, о чем мы можем думать в
отдельности, существует отдельно». Наиболее
замечательным проявлением этого
предрассудка является олицетворение
отвлечений. Человечество во все времена было
очень склонно заключать, что все, что
имеет отдельное имя, должно представлять
собой некоторую особую сущность,
соответствующую этому имени. И о всякой
сложной идее, какую составляет себе дух
посредством обработки своих представлений
об отдельных .вещах, думали, что ей
соответствует некоторая внешняя, объективная
реальность. Судьба, случай, природа,
время, пространство — все это считали в
разное время действительными существами,
даже богами. Если тот анализ свойств,
который произведен в Книге I настоящего
сочинения, правилен, то названия свойств
и названия субстанций обозначают одни
и те же ряды фактов или явлений: белизна
и белая вещь суть только различные
обозначения (требующиеся условиями речи)
одного и того же внешнего факта в
различных отношениях. Однако это
словесное различение вызывало в старое
время как у необразованных, так у ученых
людей разные понятия. Белизна была для
них некоторым бытием, присущим белому
веществу. То же самое было и с другими
свойствами. И это доходило до того, что
даже конкретные общие термины считали
названиями не неопределенного
количества единичных существ, а некоторого
рода особых субстанций, называвшихся
«всеобщими сущностями». На том основании,
что мы можем думать и говорить о
человеке вообще (т. е. обо всех людях,
поскольку они обладают общими признаками
вида), не относя наших мыслей ни к одному
отдельному человеку, предполагали
существование «человека вообще» — не
совокупности отдельных личностей, а
отличного от них, отвлеченного или «всеобщего
человека», «человека в себе».
Можно представить себе, какую
путаницу производили в философии
воспитанные в этих привычках метафизики, когда
они доходили до наиболее широких
обобщений. Плохо приходилось от всякого
рода «вторых сущностей» (substantiae secun-
daë). Такие вторые сущности, как то öv и
то ëv (сущее и единое), обозначавшие
отдельные бытия, которые считали
присущими всем вещам существующим или о
которых говорилось как о чем-то едином, могли
сделать непонятным всякое рассуждение
— особенно когда (на основании
справедливого положения, что философия ищет
общие истины) признали, что эти общие
субстанции, как неизменяющиеся,
составляют единственный предмет науки, так как
единичные субстанции, познаваемые
чувствами и находящиеся в непрерывном
потоке изменений, не могут быть предметом
действительного знания14. Это-то
неправильное понимание значения общих имен
и составляет «мистицизм»15 (об этом
термине больше писали и говорили, чем его
понимали). Как в Ведах, так и в
сочинениях последователей Платона и у гегелианцев
мистицизм состоит именно в
приписывании объективного существования
субъективным созданиям наших духовных
способностей (идеям и чувствам), а также в
уверенности в том, что дух, возбуждая в
самом себе и созерцая эти идеи — свои
собственный произведения, может читать по
ним все происходящее во внешнем мире.
§ 5. Продолжая перечень априорных
заблуждений и стараясь расположить их по
возможности в порядке их естественного
сродства, мы переходим теперь к
другому заблуждению, также близко
связанному с разобранным в § 3; оно стоит в
таком же отношении к одной
разновидности этого последнего, в каком
разобранное в § 4 стоит к другой. Это заблуждение
также представляет природу подчиненною
тем невозможностям, которые существуют
для нашего ума; только оно не
ограничивается утверждением, что природа не
может произвести того, чего мы не в состо-

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori
567
янии себе представить, а идет еще
гораздо дальше. А именно, оно утверждает, что
природа производит ту или другую вещь,
- утверждает на том только основании,
что мы не видим никакой причины,
почему бы она этой вещи не производила.
Хотя в такой полной его формулировке
это утверждение представляется нелепым,
однако даже научные авторитеты
признают его, доказывая a priori законы
физических явлений: явление должно следовать
такому-то закону, потому что мы не видим
оснований, почему бы оно должно было
уклониться от этого закона скорее в одну
сторону, чем в другую. Это положение
называется «принципом достаточного
основания»16, и философы часто льстят себя
надеждою установить при его помощи, не
прибегая к опыту, наиболее общие истины
опытного естествознания.
Возьмем, например, два из наиболее
элементарных законов: закон инерции и
первый закон движения. Закон инерции,
гласящий, что находящееся в покое тело
может начать двигаться, только
подвергшись воздействию той или другой
внешней силы, доказывают так: если бы тело
двигалось без воздействия внешней силы,
то оно должно было бы двигаться либо
вверх, либо вниз, либо вперед, либо
назад и т. д.; но без действия внешней силы
у него не может быть никакого основания
двигаться скорее вверх, чем вниз, или
скорее вниз, чем вверх, и т. д.; следовательно,
оно вовсе не будет двигаться.
Это умозаключение я считаю
совершенно ошибочным (что доказал с
большим остроумием и точностью мысли д-р
Броун в своем рассуждении «о причине и
следствии»). Мы заметили уже выше, что
почти каждую ошибку можно отнести к
нескольким классам заблуждений,
различным образом пополняя опущенные
ступени рассуждения. Настоящую ошибку
можно, по нашему мнению, подвести под ре-
titio principii. Она предполагает
невозможность другого достаточного основания для
движения тела в каком-либо одном
направлении, кроме той или другой
внешней силы. Но как раз это-то и надо
доказать. Почему таким образом не может
действовать какая-либо внутренняя сила,
т. е. какой-либо закон собственной
природы той или другой вещи? Раз
вышеупомянутые философы находят необходимым
доказывать закон инерции, они не
считают его, конечно, самоочевидным; а в таком
случае они должны допустить, ранее
всякого доказательства, возможность
движения тела под влиянием какого-либо
внутреннего импульса. А раз это так, то
почему недопустимо предположение, что такой
внутренний импульс естественно
действует в том, а не другом определенном
направлении? Если бы самопроизвольность
движения была законом материи, то
почему бы этому движению не происходить по
направлению к солнцу, или к земле, или к
зениту, или (как полагали древние) к
некоторому определенному месту во
Вселенной, особому для каждого рода вещества?
Ведь нельзя же допустить, чтобы
самопроизвольное движение было вероятно само
по себе и невероятно при предположении,
что оно совершается в каком-либо
определенном направлении.
Действительно, если бы кто вздумал
утверждать, что все тела, будучи предо-
ставлеными самим себе, начнут
двигаться по прямой линии к Северному полюсу,
он также мог бы доказать свое
положение принципом достаточного основания.
По какому праву принимают, что именно
состояние покоя есть то, из которого тела
не могут выйти без какой-либо особенной
причины? Почему не движение и именно
того, а не другого рода? Почему мы не
можем сказать: естественным состоянием
лошади, предоставленной самой себе, будет
иноходь, так как в противном случае
лошадь должна была бы либо бежать рысью
или галопом, либо стоять на одном месте;
а мы не знаем никаких оснований,
почему бы одно из этих состояний она должна
была предпочесть другому? Если это
назовут неправильным применением
«принципа достаточного основания», а то —
правильным, то в этом будет скрываться
молчаливое предположение, что состояние
покоя для лошади естественнее иноходи.
Если это значит, что лошадь, будучи предо-
ставленой самой себе, выберет покой, то

568
Книга V. Заблуждения
как раз это-то и надо доказать. Если же это
означает что-либо другое, то только тот
факт, что состояние покоя проще других,
а потому должно, вероятно, преобладать
в природе. Но это последнее допущение
составляет один из уже рассмотренных
нами естественных предрассудков.
То же можно сказать и о первом законе
движения: что тело, раз начавшее двигаться
и предоставленное самому себе, будет
продолжать двигаться единообразно по прямой
линии. Этот закон пытались доказать так:
если бы тело двигалось не по прямой
линии, то оно должно было бы
уклониться либо вправо, либо влево, а между тем
нет никаких оснований к тому, чтобы оно
должно было уклониться скорее в одну
сторону, чем в другую... Однако кто может
ранее опыта сказать, есть ли такое основание
или нет? Разве в природе всех или
некоторых определенных классов) тел не
могло бы лежать уклонение вправо или, если
угодно, к востоку, к югу? Долго думали, что
тела — по крайней мере, земные —
обладают естественным стремлением
отклоняться вниз, и против этого предположения
нет и тени возражения — кроме того, что
оно не истинно. Несостоятельность
мнимого доказательства этого закона
движения даже еще очевиднее (чем
доказательства закона инерции), потому что оно
совершенно непоследовательно; оно
принимает, что продолжение движения в
первоначальном направлении естественнее
отклонения вправо или влево, но в то же
время отрицает, чтобы одно из этих
отклонений было естественнее другого. Все эти
мечтания о возможности узнать, что
именно естественно и что неестественно, при
помощи каких-либо других средств,
кроме опыта, совершенно тщетны.
Действительным и единственным доказательством
законов движения, как и всякого другого
закона во Вселенной, является опыт; таким
доказательством служит просто то, что
никакое другое предположение не объясняет
явлений природы и не согласуется с ними.
Во все века геометры подавали больше
всего поводов к обвинению их в том, что
они пытаются доказать наиболее общие
факты внешнего мира при помощи
софистических умозаключений с целью
избегнуть необходимости обращаться к
свидетельству чувств. Архимед, по словам проф.
Плэфера17, некоторые из элементарных
положений статики установил посредством
такого умственного процесса, в котором
он «не заимствует ни одного принципа из
опыта, а приходит к своим заключениям
всецело при помощи рассуждения a
priori. Действительно, он принимает, что
равные тела будут уравновешивать друг
друга на концах равноплечего рычага и что
в цилиндре или параллелепипеде из
однородного вещества точка равновесия
будет совпадать с их центром. Однако это —
не умозаключения из опыта, а, собственно
говоря, заключения, выведенные из
принципа достаточного основания». И до
настоящего времени лишь немногие
геометры не сочтут гораздо более научным
установить эти или какие-либо другие
положения именно таким способом, чем основать
свое доказательство на привычном опыте,
к которому было бы так удобно обратиться
в рассматриваемом случае.
§ 6. Другой естественный предрассудок,
бывший чрезвычайно распространенным
и в значительной степени обусловивший
те ошибки, в которые впали древние в
своих физических исследованиях, состоял в
предположении, будто различия в природе
должны соответствовать различиям,
принятым в популярном словоупотреблении:
будто те явления, которые мы в
обыденном языке называем различными
именами и относим к различным классам,
должны и по своей природе быть
различными и зависеть от различных причин. Этот
предрассудок, имеющий, очевидно,
одинаковое происхождение с разобранным
выше, отмечает собой в частности наиболее
раннюю стадию науки, когда эта последняя
еще не сбросила с себя путь обыденной
речи. Необычайная распространенность
этого заблуждения среди греческих
философов объясняется, может быть, тем, что они
по большей части не знали ни одного
языка, кроме своего родного; поэтому их идеи
следовали за случайными или
произвольными сочетаниями этого языка в гораздо

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori
569
большей степени, чем это может быть у
новых народов (кроме, конечно, людей
необразованных). Грекам было
чрезвычайно трудно различать такие вещи, которые
смешивал их язык, и соединять
умственно те, которые он различал; они лишь
с трудом могли группировать естественные
предметы в какие бы то ни были классы,
кроме тех, которые им подсказывались
ходячей терминологией их родной страны,
или, по крайней мере, не могли не
воображать одни только эти классы
естественными, а все остальные — произвольными
и искусственными. По этой причине
научные исследования греческих
философских школ и их средневековых
последователей представляют собой немного больше
простого выделения и анализа понятий,
связанных с терминами популярной речи.
Все эти мыслители думали, что, определяя
значение слов, они могут познакомиться
и с фактами. «Они считали достоверным,
говорит д-р Юэль, что философия должна
вытекать из тех отношений между
понятиями, которые содержатся в строе
обыденной речи, и они искали этой философии,
изучая такие понятия». В следующей главе
своего сочинения д-р Юэль18 так хорошо
разъясняет эту ошибку и приводит такие
удачные примеры ее, что я возьму на себя
смелость выписать оттуда довольно
длинную цитату.
«Склонность искать начал, или
принципов, в популярном словоупотреблении,
можно заметить уже в очень ранний
период. Так, примером ее может служить
изречение, приписываемое Фалесу,
родоначальнику греческой философии. На
вопросы „какая вещь самая большая?" он
ответил: trMecmo (т. е. пространство), так как
все остальные вещи содержатся в мире,
а мир — в пространстве". У Аристотеля этот
способ рассуждения доведен до крайности.
Обычным исходным пунктом его
исследований является то, что в обычной речи
мы говорим так-то и так-то. Так, когда ему
приходится обсуждать вопрос о том,
существует ли в какой-либо части Вселенной
пустота, т. е. такое пространство, в
котором нет ничего, то сначала он изучает то,
во скольких смыслах мы говорим, что одна
вещь находится в другой. Он перечисляет
многие из этих смыслов: мы говорим, что
часть находится или содержится в целом —
так, как палец, например, в руке; далее,
что вид содержится в роде (как, например,
человек — в животном); что управление
Грециею находится в руках царя, и т.д.
Он описывает и поясняет примерами еще
много других смыслов, но наиболее
правильными признает тот, когда мы говорим,
что та или другая вещь находится в
сосуде и вообще в том или другом месте (или
пространстве). Затем Аристотель
исследует, что такое место (или пространство)
и приходит к тому заключению, что „если
вокруг одного тела есть другое,
обнимающее первое, то первое находится в
пространстве; а если такого тела нет, то не
находится". Тело двигается, когда оно
переменяет место; однако, прибавляет
Аристотель, если в неподвижном сосуде
находится вода, то частички воды все-таки могут
двигаться, так как каждая из них
заключена в другой; таким образом, целое может
не менять места, а между тем его части
будут менять свои места в круговом порядке.
Переходя затем к вопросу о пустоте,
Аристотель, по обыкновению, изучает те
разные смыслы, в каких употребляется этот
термин, и, как на наиболее подходящем,
останавливается на следующем: пустота
есть место без вещества, — не приходя,
однако, этим путем ни к какому полезному
результату.
Подобным же образом по вопросу о
механическом действии Аристотель
говорит так: „когда человек двигает камень,
толкая его палкой, то мы говорим двояко:
либо что человек двигает камень, либо что
палка двигает камень; последнее точнее".
Таким же образом греческие
философы старались, как известно, извлекать свои
положения из наиболее общих и
отвлеченных понятий, какие они могли открыть:
например, из понятий о Вселенной, как
о Едином или как о Многом. Они
пытались определить то, до какой степени мы
можем или должны сочетать с этими
понятиями понятия о целом, о частях, о числе,
пределах, о месте, о начале и конце,
наполненном и пустом, о покое или движении,

570
Книга V. Заблуждения
о причине и следствии и т. п. Анализ этих
понятий с такой точки зрения занимает,
например, почти все сочинение
Аристотеля De Coelo (О небе)».
Особенного внимания заслуживает
следующий параграф Юэля. «Другой способ
умозаключения, очень широко
применявшийся при этих попытках, представлял
собою учение о противоположностях,
согласно которому прилагательные или
существительные, противополагаемые одно
другому в обычном языке или в
какой-либо рода отвлеченном способе
представления, должны были указывать на какую-
нибудь основную противоположность в
природе, которую стоило изучать. Так,
Аристотель говорит, что пифагорейцы из
противоположностей, внушаемых числом,
вывели свои десять пар принципов:
ограниченное и неограниченное, чет и нечет,
единое и многое, правое и левое,
мужское и женское, покой и движение, прямое
и кривое, свет и темноту, добро и зло,
квадрат и продолговатый четыреугольник... Из
такого же рода противоположностей и сам
Аристотель вывел свое учение о четырех
элементах и некоторые другие теории».
В том же сочинении несколькими
страницами дальше приведен пример того, как
древние пытались выводить законы
природы из добытых таким путем посылок.
«Аристотель приходит к заключению, что
пустоты не существует, при помощи
следующих аргументов: в пустоте не могло бы
быть различия между верхом и низом,
потому что как не имеет никаких различий
ничто, так нет их и в лишении или
отрицании, а пустота есть просто лишение или
отрицание вещества; следовательно, в
пустоте тела не могли бы двигаться вверх
и вниз — а такое движение лежит в их
природе». «Легко заметить, — совершенно
справедливо прибавляет д-р Юэль, — что
такой способ рассуждения ставит
привычные формы языка и привычные для ума
сочетания терминов выше фактов; он
ставит истину в зависимость от того,
положительны или отрицательны
соответствующие термины и называем ли мы падение
тел естественным*.
Склонность признавать между самими
предметами те же самые отношения, какие
существуют между нашими идеями о них,
проявляется здесь в своем крайнем
развитии. Действительно, поясненный сейчас
приведенными примерами способ
рассуждения признает — ни больше, ни меньше —
как то, что настоящий способ познания
самой природы состоит в субъективном ее
изучении (to study nature itself subjectively),
в наблюдении и анализе не фактов, а
ходячих понятий (common notion) об этих
фактах.
Можно было бы привести много
других поразительных примеров склонности
признавать, что вещи, помещенные, в
видах практических удобств, в различные
классы, должны быть во всех отношениях
различны. Таким был всеобщий и глубоко
укоренившийся предрассудок древности и
средних веков, будто небесные и земные
явления должны быть существенно
различны и никоим образом и ни в какой
степени не могут зависеть от одних и тех же
законов. Такого же рода был и тот
предрассудок, который оспаривал Бэкон и
который гласил, будто человек не может с
успехом подражать ни одному из
произведений природы: «Calorem solis et ignis toto
génère differre; ne scilicet homines putent se
per opera ignis aliquid simili iis, quae in Natu-
ra fiunt, educere et formare posse» («Теплота
солнца и огня совершенно различны по
роду; поэтому, пусть люди не думают, что
они могут при помощи огня произвести
и образовать что-либо подобное
произведениям природы») и далее «compositionem
tantum opus hominis, mistionem vero opus
solius Naturae esse: ne scilicet homines sper-
ent aliquam ex arte corporum naturalium
generationem et transformationem» («Только
сопоставление есть дело человека,
смешение же — дело одной природы; пусть
люди не надеются произвести или
преобразовать что-либо по образцу естественных
тел»)19. Важное разграничение,
проводившееся в научных умозрениях древности
между естественными и насильственными
движениями (хотя оно и имело некоторые
основания в самих явлениях), признава-

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori
571
лось истинным, несомненно, в
значительной степени именно вследствие его
согласия с этим предрассудком.
§ 7. От основного заблуждения античных
исследователей мы переходим, по
естественной ассоциации, к (вероятно) не
менее основной ошибке их великого
противника и преемника — Бэкона. Философы
удивлялись тому, что та разработанная
система индуктивной логики, над
созданием которой трудился этот
необыкновенный человек, принесла позднейшим
исследователям так мало непосредственной
пользы. Как теорию они признавали эту
систему только в немногих ее общих
положениях, и на практике, в действительных
исследованиях, она не привела ни к
одному важному научному открытию. Хотя этот
факт отмечали нередко, однако он вряд ли
получил сколько-нибудь
удовлетворительное объяснение: многие мыслители
скорее соглашались признать бесполезность
всяких правил индукции, чем
предположить, что правила Бэкона были основаны
на недостаточном анализе индуктивного
процесса. Тем не менее справедливо как
раз это последнее, и мы в этом убедимся,
как только заметим, что Бэкон просмотрел
факт «множественности причин». Во всех
его правилах безмолвно подразумевается
утверждение, что никакое явление не
может возникнуть более, чем от одной
причины, — утверждение, совершенно
противоречащее всему, что мы знаем о природе.
Действительно, когда Бэкон исследует
то, что он называет формою теплого и
холодного, тяжелого и легкого, сухого и
влажного (forma calidi aut frigidi, gravis aut levis,
sicci aut humidi) и т. п., он ни на мгновение
не сомневается в существовании
некоторой одной вещи, некоторого неизменного
условия или ряда условий, имеющегося на
лицо во всех случаях теплоты, холода и
других исследуемых им явлений. По его
мнению, единственная трудность состоит
в том, чтобы найти, в чем состоит эта
форма; соответственно такому взгляду? он
и старается (посредством процесса
«элиминации», т. е. выделения или исключения
при помощи отрицательных случаев)
установить, что не есть эта «форма» или
причина — для того, чтобы этим путем найти,
что она есть. Но в том, что эта «форма»
или причина одна, что она одна и та же
во всех теплых предметах, он так же мало
сомневался, как другие люди не
сомневаются в существовании в каждом отдельном
случае той или другой причины20. При
настоящем состоянии знания нет
необходимости (даже если бы мы не рассмотрели
уже с такой подробностью этого вопроса)
указывать, до какой степени это
предположение далеко от истины. Для Бэкона
особенным несчастьем было то, что, впав в эту
ошибку, он сосредоточился почти
исключительно на таких исследованиях, в
которых она особенно пагубна, а именно: на
исследованиях относительно причин
чувственных качеств предметов.
Действительно, хотя это предположение во всех
случаях неосновательно, однако оно особенно
ошибочно именно относительно
чувственных качеств. Едва ли хотя бы для одного из
них можно указать какую-либо одну
причину, какой-либо один ряд неизменных
условий. Соединения таких качеств друг с
другом образуют отличительные признаки
«естественных разрядов», для которых, как
уже было отмечено, оказалось
невозможным указать какой бы то ни было закон.
Таким образом, Бэкон искал
несуществующего. Явления, для которых он подыскивал
одну причину, чаще всего вовсе не имеют
причины21; а если и обусловлены
причинно, то зависят (насколько это обнаружено
до сих пор) от неопределенного
множества причин.
И об эту скалу должен разбиться
всякий, на чей взгляд первой и основной
проблемой науки является скорее
установление причин данных действий, чем
действий данных причин. Мы уже показали
(гл. VII кн. III, §4), насколько значительнее
те ресурсы, которыми обладает наука для
выполнения последней из этих задач;
действительно, только эту проблему мы можем
осветить прямым светом
экспериментального исследования, тогда как возможность
для нас искусственно произвести то или
другое следствие требует
предварительного знания, по крайней мере, одной из его

572
Книга V. Заблуждения
причин. В самом деле, причины действий
мы открываем по большей части
благодаря тому, что мы предварительно
открыли действия причин, и даже самое
выдающееся искусство в приискивании
«перекрестных инстанций» для выполнения
первой из этих задач может, как это и
было с физическими исследованиями Бэкона,
не привести ни к какому результату. Что же
заставило даже Бэкона, этого поборника
эксперимента, предпочесть прямой
способ исследования (хотя в нем имеет
место лишь простое наблюдение) непрямому,
в котором одном возможен эксперимент?
Не горячее ли желание его приобрести
для блага человечества способность
производить практически важные для
человеческой жизни действия — желание,
сделавшее его нетерпеливым и помешавшее ему
идти к этой цели обходным путем? Или
даже и Бэкон не вполне освободился от
убеждения древних, будто единственным
предметом философии является «познание
причин вещей» (rerum cognoscere causas),
что изучение действий вещей есть дело
рабских и механических искусств?..
Здесь нелишне отметить тот факт, что
как, с одной стороны (вследствие
несправедливого презрения к механической
деятельности), пренебрегли единственным
действительным способом разработки
теоретических наук, так возникшие отсюда
ошибочные теоретические воззрения
придали, в свою очередь, ложное направление
и тем практическим механическим
занятиям, которые еще пользовались признанием
в ту эпоху. А именно, всеобщее в древности
и в Средние века мнение о существовании
начал тепла и холода, сухости и влажности
и т. п. вело прямо к вере в алхимию, в
возможность превращения субстанций,
перехода их из одного «естественного разряда»
в другой. Действительно, почему, при этом
воззрении, нельзя было делать золото?
Если каждое из отличительных свойств
золота имеет свою «форму», свою сущность,
свой ряд условий, то стоило бы нам
найти эти условия и получить возможность
их производить, — и мы могли бы
налагать каждое данное свойство на всякую
другую субстанцию: на дерево, железо,
известь, глину. А раз мы были бы в
состоянии выполнить это относительно
каждого из существенных свойств драгоценных
металлов, мы могли бы всякую другую
субстанцию обратить в золото. И раз эти
посылки были допущены, возможность
такого превращения уже не казалась чем-то
превышающим действительные силы
человека; ведь ежедневный опыт показывал,
что почти каждое из отличительных
чувственных свойств любого предмета — его
твердость, цвет, вкус, запах, форму —
можно совершенно видоизменить огнем,
водою или какими-либо другими
химическими деятелями. А так как таким образом
казалось, что в человеческой власти
производить или уничтожать «формы» всех этих
качеств, то превращение субстанции
представлялось не только отвлеченно
возможным, но и не безнадежным в практическом
применении22.
Этому предрассудку, всеобщему в
древнем мире, — предрассудку, который и на
Бэкона влиял до такой степени сильно, что
проник и исказил всю практическую часть
его системы логики, мы можем с полным
основанием отвести видное место в ряду
рассматриваемых нами теперь заблуждений.
§ 8. Остается еще одно априорное
заблуждение, один естественный предрассудок,
укоренившийся, может быть, более всех
выше нами перечисленных. Это
заблуждение нераздельно царило не в одном
только древнем мире; оно и до сих пор
почти безраздельно господствует над
многими из наиболее развитых умов, и
некоторые из самых замечательных примеров,
которыми я считаю необходимым
пояснить ею, взяты у новейших мыслителей.
Заблуждение это состоит в утверждении,
будто условия явления должны походить
(или, по крайней мере, вероятно походят)
на само это явление.
Мы уже замечали, что заблуждение
часто бывает возможно отнесги к
нескольким классам. Так и этот предрассудок
можно было бы, без большой погрешности,
отнести к «ошибкам в обобщении», так
как здесь опыт до известной степени
подтверждает предположение. Действительно,

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori
ыъ
причина во многих случаях походит на
свое действие: подобное производит
подобное. Многие явления прямо
обнаруживают стремление либо бесконечно
продолжать свое собственное существование,
либо порождать другие явления, сходные с
ними самими. Не говоря уже о формах,
действительно снимаемых одна с другой
(как, например, в случаях с оттисками на
воске и т. п., где сам закон явления
состоит именно в совершенном сходстве между
явлением и его причиною), — всякое
движение стремится продолжать само себя, и
притом именно с той же самой скоростью
и в том же самом направлении. Мало того,
движение одного тела стремится заставить
двигаться другие тела, что и является в
действительности наиболее обычным
способом возникновения движений тел. Едва
ли надо упоминать здесь о заражении,
брожении и тому подобных процессах, а
также о явлениях роста или увеличения
зародыша, обладающего меньшими
размерами, но представляющего сходство с вполне
развитым существом: так именно
развиваются из зародышей растения и животные,
причем сам зародыш происходит от
другого растения или животного того же самого
«разряда». Далее, мысли, или
воспроизведения (reminiscences), представляющие
собой следствия наших прежних ощущений,
также похожи на эти ощущения;
чувствования производят сходные чувствования,
благодаря симпатии; поступки вызывают
сходные поступки, посредством
непроизвольного или произвольного подражания.
И нет ничего удивительного в том, что
при стольких утвердительных показаниях
естественно возникло предположение, что
причины необходимо должны походить на
свои следствия и что каждое явление
может быть произведено только чем-либо с
ним сходным.
Именно этот ошибочный принцип
обычно руководил людьми в их
фантастических попытках повлиять на порядок
природы такими средствами, выбор
которых подсказывался не предыдущим
наблюдением и опытом, а какой-либо
догадкой. Догадка почти всегда
останавливалась на тех или других предметах,
обладавших действительным или кажущимся
сходством с той целью, какая имелась в
виду в данном случае. Так, например, если
нужно было (как в Овидиевой Медее)
волшебное средство для долгой жизни,
набирали всех долго живущих (или
считавшихся таковыми) животных и делали из них
отвар —
пес defuit illic
Squamea Cinyphii tenuis membrana chelydri
Vivacisque jecur cervi: quibus insuper addit
Ora caputque novem cornicis saecula passae23.
Подобное же воззрение выразилось
и в знаменитой медицинской теории,
известной под названием «учения о
сигнатурах». Это учение, как говорит д-р
Парис, «есть не более и не менее, как вера
в то, что всякое естественное вещество,
обладающее каким бы то ни было
медицинским действием, указывает теми или
другими очевидными и хорошо
заметными внешними признаками своими ту
болезнь, против которой оно действительно,
или ту цель, для которой его надо
употреблять»24. Это внешнее свойство
представляет собой по большей части какое-
нибудь сходство (действительное или
фантастическое) либо с тем действием, какое
данное вещество, как предполагается,
производить, либо с тем явлением, на
которое это вещество, как полагают, оказывает
влияние. «Так, легкие лисицы должны
были быть специфическим средством от
удушья, так как это животное замечательно
по силе своего дыхания. Куркума (желтый
имбирь, Turmericus) обладает ярким и
блестящим желтым цветом, а потому должна
была иметь способность излечивать
желтуху. Точно таким же образом головки
мака должны были облегчать головные боли,
грибы-пластиночники (Agaricus) —
болезни мочевого пузыря, сладкая трость (дивий
мед, Cassia fistula) — поражения кишок, ко-
корник (змеиный корень, Aristolochia) —
страдания матки; гладкая, как бы
полированная поверхность и твердость, подобная
твердости камня, — признаки, столь
резко характеризующие семена
воробейника (Lithospermum officinale), — считали
надежным признаком их действительности

574
Книга V. Заблуждения
против каменной болезни и почечной
колики. На подобном же основании
приобрела славу средства против каменной
болезни белая камнеломка (бадан, Saxifiuga
granulatä). Очанка (Euphmsiä)
прославилась в качестве лекарства при страданиях
глаз по той причине, что в ее венчике есть
черное пятно, похожее на зрачок.
Минерал кровавик {bloodstone Hetiotropium
древних) даже и до наших дней употребляется
во многих местностях Англии и
Шотландии для прекращения носовых
кровотечений — из-за мелких кроваво-красных
крапинок или точек, покрывающих его
зеленую поверхность; точно так же чай из
крапивы и по сей час составляет народное
средство против крапивной лихорадки.
Утверждали также, что известные
субстанции носят на себе сигнатуру различных
жидкостей; так, например, тычинки алой
розы — сигнатуру крови, а корень ревеня
и цветы шафрана — сигнатуру желчи».
Точно так же старым теориям
относительно химического состава тел более
всего вредило то, что в них неизменно
исходили из предположения, что свойства
элементов должны походить на свойства
образующихся из них сложных тел.
Теперь перейдем к примерам из более
поздних времен. Долго полагали, что (по
крайней мере, из мира физических
вещей) ничто другое не может объяснять
движения, кроме предшествующего
движения же: толчка или прикосновения какого-
либо другого тела. Это мнение
энергично защищали картезианцы (и даже
Лейбниц) против системы Ньютона; и даже сам
Ньютон не оспаривал, как мы видели25,
этого утверждения, а обошел его
посредством произвольной гипотезы. И много
времени прошло, пока ученый мир
решился допустить притяжение и
отталкивание (т. е. самопроизвольное стремление
частиц приближаться друг к другу и
удаляться друг от друга) в качестве
коренных законов, которые не требуют
никакого объяснения и на которые разлагается
сам толчок. Из того же самого источника
вышло бесконечное количество гипотез,
изобретенных для объяснения тех родов
движений, которые казались более
таинственными, сравнительно с другими,
потому что их нельзя было с очевидностью
приписать толчку, — например, для
объяснения произвольных движении
человеческого тела. Таковы были гипотезы о
бесчисленных системах колебаний,
распространяющихся вдоль по нервам, или о
животных духах, двигающихся взад и вперед
между мускулами и нервною системой.
Конечно, если бы эти предположения были
доказаны, то это было бы важным
приращением к нашим знаниям относительно
физиологических законов; но в простой
догадке, в одном произвольном
предположении таких колебаний и деятелей лишь
при особенно сильном самообольщении
можно видеть какое-либо объяснение или
разоблачение таинственности явлений
животной жизни. Тем не менее полагали, что
не может быть ничего более
естественного, чем то, что движение причиняется
движением, т. е. чем-то сходным с ним самим:
не одним родом движения, так другим.
Подобным же образом предполагали, что
физические свойства, предметов должны
обусловливаться какими-либо сходными с
ними (или, может быть, просто носящими
то же самое название) свойствами частиц
или атомов, из которых состоят тела: что
острый вкус, например, должен
производиться острыми частицами. Точно так же
предполагали (обернув предыдущее
умозаключение), что действия явления должны
походить в своих физических признаках
на само это явление. Так, планетам
приписывали разного рода влияния,
аналогичные их видимым свойствам: красный Марс,
например, предвещал огонь и резню и т. п.
Переходя от физики к метафизике,
мы можем указать среди наиболее
замечательных продуктов этого априорного
заблуждения две близко друг другу
аналогичные теории, служившие в древнее и
новое время мостом через пропасть,
отделяющую мир духа от мира материи. Это -
чувственные виды {species sensibiles)
эпикурейцев и более новое учение о
восприятии через посредство идей. На самом деле,
вероятно, эти теории обязаны своим
существованием не одному тому заблуждению,
о котором идет речь сейчас, а также и дру-

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori
575
тому естественному предрассудку (на
который мы уже указывали выше), а
именно: что вещь не может действовать там,
где ее нет. В обеих теориях принималось,
что то, что происходит в нас, когда мы
видим или осязаем тот или другой
предмет, и что мы считаем «действием»
этого предмета (или, скорее, его присутствия
перед нашими органами восприятия),
необходимо должно очень близко походить
на этот внешний предмет. Для выполнения
этого условия эпикурейцы предполагали,
что предметы постоянно посылают от
себя во всех направлениях свои
собственные неосязаемые образы, которые и
входят в глаза, а затем проникают в дух. Хотя
новые метафизики и отвергли эту гипотезу,
однако и они сочли необходимым
предположить, что непосредственным объектом
восприятия является не сам предмет, а
некоторый умственный образ или
представление его. И д-ру Риду пришлось
приводить массу доказательств и примеров для
того, чтобы освоить людей с той истиной,
что ощущение или впечатление,
производимое на наш дух, не должно быть
непременно копией производящих его причин
или даже обладать каким бы то ни
было сходством с ними. Это была борьба
именно с естественным предрассудком,
заставлявшим людей считать действия тел
на наши чувства и через них на наш ум —
подобными передаче данной,
определенной формы одним предметом другому при
действительном тиснении. Сочинения д-ра
Рида и до настоящего времени
представляют собой самое лучшее средство для
освобождения ума от того предрассудка,
пример которого мы сейчас дали. И значение
услуги, оказанной общераспространенной
философии в этом отношении Ридом,
мало теряет от того, что (как думал Броун)
Рид зашел слишком далеко, приписывая
«теорию идей» в качестве
действительного догмата большинству
предшествовавших ему философов, и особенно Локку
и Юму. Действительно, если эти
мыслители не впадали сами сознательно в эту
ошибку, они, несомненно, часто вводили
в нее своих читателей2б.
Предрассудок, будто условия явления
должны походить на само явление,
иногда (по крайней мере, на словах)
доводится до еще более осязательной нелепости:
об условиях той или другой вещи
говорят так, как будто бы они были той
самой вещью. В данном Бэконом образце
исследования, занимающем так много места
в Новом Органе — в «исследовании формы
теплоты» {inquisitio informant calidi), Бэкон
склоняется к мнению, что теплота есть род
движения. При этом он имеет в виду,
конечно, не ощущение теплоты, а условия
этого ощущения; он хочет сказать,
значит, только то, что, где есть теплота, там
должен предварительно быть некоторый
особый род движения. Между тем в своих
выражениях он не делает никакой
разницы между этими двумя идеями, выражаясь
так, как будто бы теплота и условия
теплоты представляли собой одну и ту же вещь.
Точно так же и Дарвин (старший)27 в
начале своей Зоономии говорит: «слово идея
имеет различные значения у философов;
здесь оно употребляется просто для
обозначения тех понятий о внешних вещах,
с которыми нас первоначально знакомят
наши органы чувств» (до сих пор
утверждение Дарвина, хотя и неопределенно,
тем не менее неоспоримо); «идею можно
определить как сокращение, движение или
конфигурацию фибр, составляющих
непосредственные органы внешних чувств».
Наши понятия — конфигурация фибр!
Какова логика, полагающая, что явление есть
то условие, от которого это явление
считается зависящим! Соответственно этому,
вслед за тем Дарвин говорит не то, что
наши идеи причиняются или
обусловливаются известными органическими явлениями,
а что «наши идеи суть жизненные
движения органов чувств». И это смешение
проходит сквозь все 4 тома «Зоономии»;
читатель никогда не знает, говорит ли автор
о действии или же о его предполагаемой
причине: об идее, о состоянии сознания,
или же о состоянии нервов и мозга,
предполагаемом, по его мнению, идеей.
Я привел ряд случаев, в которых
естественный предрассудок — будто причины

576
Книга V. Заблуждения
и их следствия должны походить друг на
друга — действовал на практике настолько
сильно, что приводил к серьезным
ошибкам. Теперь я пойду дальше и приведу даже
из современных или очень недавних
сочинений места, в которых этот
предрассудок выставляется общепризнанным
принципом. А именно, Виктор Кузен в
последней из своих знаменитых лекций о Лок-
ке высказывает это положение следующим
безусловным образом: tout ce qui est vrai de
l'effet est vrai de la cause («все что
истинно относительно следствия, истинно
относительно причины»). Нельзя вообразить
себе, чтобы кто-либо принял это учение
буквально, разве при каком-нибудь особом
и специальном значении слов «причина» и
«следствие»; но несомненно, автор этого
положения не согласился бы с тем, что на
самом деле может иметь место как раз
обратное: нет ничего невозможного в
предположении, что ни одно свойство,
истинное относительно следствия, не будет
истинным относительно причины. Не в столь
резких выражениях Кольридж в своей Bi-
ographia Literaria2* утверждает, в качестве
очевидной истины, что «закон
причинности справедлив только для вещей
однородных, т. е. имеющих какое-нибудь общее
свойство», но что «его нельзя
распространять с одного мира на другой,
противоположный первому»; что поэтому (так как
дух и материя не имеют ни одного
общего свойства) ни дух не может
действовать на материю, ни материя на дух. Что
это такое, как не то априорное
заблуждение, о котором мы говорим? Это
учение, подобно многим другим положениям
Кольриджа, заимствовано им у Спинозы,
у которого оно стоит в первой книге его
Этики («О Боге», De Deo) в качестве
третьей теоремы: «не могут быть причинами
одна другой вещи, не имеющие между
собой ничего общего», и доказывается там
на основании двух так называемых
«аксиом», столь же безосновательных, как и само
это положение. Только Спиноза, всегда
систематически последовательный, довел это
учение до его неизбежного вывода — до
предположения материальности Бога.
То же самое представление привело
остроумного и тонкого Лейбница к его
знаменитой теории предустановленной
гармонии. И он также думал, что ни дух
не может действовать на материю, ни
материя на дух и что поэтому эти два начала
должны быть слажены Творцом, подобно
двум часам, бьющим одновременно и
всегда показывающим одинаковое время,
хотя и не стоящим в связи одни с другими.
Равным образом и теория «случайных
причин» Мальбранша била лишь другою
формою того же самого представления: только
вместо предположения двух часов,
изначала слаженных в своем ходе, он доказывал,
что, когда бьют одни часы, вмешивается
Бог и заставляет и вторые часы бить в
соответствии с первыми.
Подобным же образом Декарт
(сочинения которого представляют богатую
сокровищницу почти всех видов априорных
заблуждений) говорит, что «действующая»
причина должна обладать по меньшей
мере всеми совершенствами следствия — на
основании следующего странного
соображения: Si enim ponamus aliquid in idea repe-
riri, quod non tuerit in eius causa, hoc igitur
habet a nihilo («если предположим в идее
что-нибудь, чего не было в ее причине, то,
значит, это что-нибудь возникло из
ничего»). Едва ли будет пародией на это
рассуждение, если мы скажем, что, раз перец
есть в супе, должен быть перец и в
поваре, варившем этот суп, так как иначе
перец должен был бы возникнуть без
причины. В подобную же ошибку впадает
Цицерон во второй книге своего сочинения
De FinibuSy когда, говоря от своего лица
против эпикурейцев, он обвиняет их в
непоследовательности: они говорили, с
одной стороны, что духовные удовольствия
возникают из телесных, а с другой — что
первые более ценны, чем последние, —
как будто следствие может превзойти свою
причину. Animi voluptas oritur propter volup-
tatem corporis, et major est animi voluptas,
quam corporis?.. ita fit ut gratulator laetior
sit quam is cui gratulatur. («Наслаждение
духа возникает из телесного наслаждения, —
и в то же время духовное наслаждение важ-

Глава III. Заблуждения с первого взгляда, или a priori
577
нее телесного?., тогда выйдет, что
поздравляющий радуется более того, кому
приносится поздравление...») Однако и это
последнее предположение, конечно, не
невозможно: счастье людей часто доставляло
больше удовольствия другим людям, чем
самим счастливцам.
Декарт с неменьшим рвением
прилагает этот принцип и в обратном смысле:
выводя природу следствий из
предположения, что эти следствия в том или
другом свойстве или во всех свойствах
похожи на свои причины. К этому классу
заблуждений относятся те умозрения
Декарта и сталь многих позднейших
мыслителей, посредством которых порядок
Вселенной старались вывести не из
наблюдения, а при помощи априорного
умозаключения из предполагаемых свойств
Божества. Этого рода умозаключение,
вероятно, нигде не было развито так, как в одном
из учений Декарта, а именно: когда он для
доказательства одного из своих
физических принципов — что количество
движения во Вселенной неизменно, — прибег
к неизменности природы Божества.
Впрочем, как раз такого рода рассуждения
даже и в наше время почти столь же
обычны, как и во времена Декарта, и ими
широко пользуются для устранения
неприятных выводов. Писатели и до сих пор еще
не перестали противополагать теорию
Божественной благодати свидетельству
физических фактов — например, закону
роста населения. И большинство людей, по-
видимому, уверены в том, что они
высказывают чрезвычайно сильный аргумента,
когда заявляют, что предполагать
истинным то или другое утверждение значило
бы отвергать благость или мудрость
Божества. Будучи приведен к своей
возможно простейшей форме, этот аргумент
таков: «если бы это зависело от меня, я бы
не сделал этого предложения истинным:
следовательно, оно не истинно». Его
можно выразить и так: «Бог совершен; а потому
совершенство (т. е. то, что я считаю
совершенством) должно существовать в
природе». Однако так как в действительности
всякий сознает, что природа очень
далека от совершенства, то это учение никогда
не прилагается последовательно. Оно
доставляет аргумент, который (подобно
многим другим сходным аргументам) люди
любят приводить в тех случаях, когда он
говорит в их пользу. Никого этот аргумент
не убеждает, и тем не менее, по-видимому,
каждый думает, что этот довод
привлекает религию на его сторону и
представляет собой полезное наступательное оружие,
которым можно поразить противника.
Хотя к приведенным здесь
разновидностям априорных заблуждений можно
было бы, вероятно, прибавить несколько
других, однако мы указали все, против
которых, по нашему мнению, необходимо
особенно предостеречь. Наша задача —
затронуть предмет, не пытаясь его исчерпать
и не делая вида, будто мы его исчерпали.
А потому, иллюстрировав с достаточной
полнотой этот первый класс ошибок, я
перейду ко второму.

Глава TV
Заблуждения в наблюдении
§ 1. От заблуждений, представляющих
собой «предрассудки» в собственном смысле
этого слова (т. е. предвзятые мнения,
усвоенные без доказательств и делающие эти
последние ненужными), мы переходим
теперь к ошибкам, состоящим в
неправильном выполнении процесса доказательства.
А так как в понятие доказательства (в
самом широком его значении) входит один,
либо два, либо все три из основных
процессов мышления: наблюдение,
обобщение и дедукция, — то мы и рассмотрим
по порядку ошибки, возможные в каждом
из этих трех процессов. Начинаем с
первого — с наблюдения.
Заблуждения в наблюдении могут быть
либо отрицательные, либо положительные;
иначе говоря, они могут возникнуть либо
от «ненаблюдения», либо от
«неправильного наблюдения». Если вся ошибка состоит
в упущении из виду таких фактов, в
пренебрежении такими частностями, которые
должны бы были быть замечены, то это
будет «ненаблюдение», или отсутствие
наблюдения. Неправильное же наблюдение
состоит в том, что ту или другую вещь
не просто не видят, а видят ошибочно, что
тот или другой факт или явление
ошибочно принимают не за то, что он есть
на самом деле, а за что-нибудь другое.
§ 2. Ненаблюдение может состоять либо
в том, что упускают из виду какие-либо
случаи изучаемого явления, либо в том,
что не обращают внимания на
обстоятельства того или другого отдельного случая.
Если бы мы признали гадалку за
настоящую предсказательницу будущего
вследствие того, что не обратили бы
внимания на те случаи, когда ее предсказания
не оправдывались на деле, — то это
было бы ненаблюдением случаев; напротив,
если бы мы не заметили или не узнали
того, что в случаях, когда ее предсказания
выполнялись, она была в контакге с лицом,
доставлявшим ей те сведения, на которых
она основывала свои предсказания, то это
было бы ненаблюдением обстоятельств.
Первый из этих случаев подходит не
под «заблуждения в наблюдении» (так как
в нем имеет место индукция на основании
недостаточного материала), а под третий
— под «заблуждения в обобщении».
Впрочем, каждый такой случай содержит в
себе не одну ошибку, не один недостаток, а
два: принятие недостаточного
доказательства за достаточное (что представляет
собой заблуждение третьей из наших групп),
а затем саму эту недостаточность
доказательства, т. е. неимение другого,
лучшего. Это отсутствие лучшего доказательства
представляет собой — в тех случаях, когда
такое доказательство (т. е., иначе говоря,
другие частные случаи) можно было бы
получить, — «ненаблюдение», и ошибочное
заключение, поскольку его надо считать
зависящим от этой причины, будет ошибкой,
относящейся ко второй из наших групп.
В нашу задачу не входит
рассмотрение ненаблюдения, поскольку таковое
происходит от случайной невнимательности,
от общей неряшливости умственных
привычек, от неумения прилагать на практике
необходимые для наблюдения
способности, от недостаточности интереса к
предмету. Логика имеет дело с другим
вопросом, а именно: если мы допустим, что
наблюдатель не обладает условиями,
обеспечивающими полную правильность его
суждений, то в каком пункте этот
недостаток всего легче может ввести его в
заблуждение? Или, точнее говоря, какого
рода случай или какие из обстоятельств того
или другого данного случая всего
вероятнее ускользнут от внимания наблюдателей
вообще — от всего человечества?

Глава IV. Заблуждения в наблюдении
579
§ 3. Итак, прежде всего отдельные
случаи, всего вероятнее, ускользнут от
большинства людей, очевидно, тогда, когда
факты, говорящие за одно решение вопроса,
будут припоминаться и запечатлеваться в
уме легче тех, которые говорят за
противоположное его решение, — особенно
когда есть какой-нибудь сильный мотив
сохранять в памяти факты именно
первого, а не последнего рода. В таких
случаях факты, плохо запоминающиеся, очень
вероятно, не привлекут к себе внимания
и ускользнут от большинства
наблюдателей. Этим объясняется, как известно, то
доверие, каким пользуются, вопреки рассудку
и очевидности, многие виды обманщиков:
знахари и прорицатели судьбы всех веков,
колдуны и ворожеи нового времени и
оракулы древности. Редко кто обращал
внимание на то, в каких размерах это
заблуждение действует на практике, даже вопреки
самым осязательным очевидностям
противоположного характера. Поразительным
примером его служить та вера, какую
необразованная часть земледельческого класса
в Англии и в других странах продолжает
питать к предсказаниям погоды,
помещаемым в календарях. В каждое время
года во многих случаях предсказания
оказываются совершенно ошибочными. Однако
так как, с другой стороны, каждое время
года доставляет также несколько случаев
исполнения предсказаний, то этого
оказывается достаточно для поддержания доверия
к таким пророчествам со стороны людей,
не рассуждающих о том, какого
количества случаев требует процесс, названный
нами «исключением случайности»
(elimination of chance). Ибо известное число
случайных совпадений не только может,
но и должно иметь место также и в том
случае, если какие-либо два события вовсе
не связаны друг с другом.
В одном из своих опытов,
помещенных в Friend't Кольридж разобрал пример
рассматриваемого нами теперь
заблуждения, проследив происхождение одной
пословицы, «имеющейся во всех
европейских языках (хотя и выражаемой
различно)», а именно: «дуракам счастье» (Fortune
favours fools). Он приписывает
возникновение этой пословицы отчасти «склонности
преувеличивать все действия, кажущиеся
несоразмерными с их видимыми
причинами, а также все обстоятельства и
положения, каким бы то ни было образом
резко противоречащие нашим понятиям
о лицах, находящихся в этих
обстоятельствах и положениях». Опуская некоторые
разъяснения, на основании которых эту
ошибку приходится относить иногда к
неправильному наблюдению (т. е. к
другому виду ненаблюдения), а именно: к
ненаблюдению обстоятельств, я цитирую
дальше: «Непредвиденные случайности могут
сильно выдвинуть человека; однако если
они сделали для него только то, чего он
мог бы достигнуть и своими личными
способностями, то его счастье не привлечет
к себе особого внимания, и такой случай
менее запечатлеется в памяти. Что
способные люди должны достигать своих целей,
это кажется естественным, и мы не
обращаем внимания даже и на такие
обстоятельства, которые, быть может, обусловили
этот успех сами по себе, помимо всякого
искусства и предусмотрительности
данного человека. Но если это самое
случится с глупым или неумелым человеком, мы
останавливаемся на этом факте и
запечатлеваем его в памяти, как нечто странное.
Точно так же в том случае, если бы
глупый человек потерпел неудачу от такого
стечения обстоятельств, которое могло бы
постигнуть и самого умного человека, эта
неудача не приковала бы к себе нашего
внимания: она пронеслась бы
незамеченной вместе с другими такими же волнами
шумящего вокруг нас потока повседневной
жизни; она забылась бы, потому что она
не больше того, на что мы рассчитывали,
чего мы ожидали от этого человека
ввиду его бестолковости. Предположим
справедливым нечто очевидно ложное: пусть
всеобъемлющие открытия, сделавшие
искусство химии наукою и явно
обещающие дать некоторый великий
конститутивный закон природы, в свете которого
таится для нас возможность предсказания, —
пусть эти открытия были не предугото-
ваны (как это было на самом деле)
размышлением знаменитого отца и основа-

580
Книга V. Заблуждения
теля научной химии {philosophic alchemy);
пусть они не развились в его голове, а
пришли ему на ум, благодаря ряду счастливых
случайностей, — пусть они представились
проф. Дэви исключительно потому, что он
имел счастье обладать некоторою особой
гальванической батареей, — пусть и самая
эта батарея была для Дэви случайностью:
пусть она не составляла (как это имело
место на самом деле) предмета его желаний,
была приобретена им не с целью доказать
опытным путем выставленные им
положения, не затем, чтобы исследовать разумом
физическую природу, не для того, чтобы
вынудить у нее, как бы под пыткою,
недвусмысленные ответы на заранее
подготовленные и обдуманные вопросы, — и тогда
все-таки об этих открытиях говорили бы
не как о счастливых случайностях, а как
о естественных результатах признанного
гения и проницательности Дэви.
Напротив, если бы к подобным открытиям
случай привел какого-нибудь бирмингэмско-
го или шеффильдского механика, если бы
этот человек разбогател от них, оставаясь
в глазах своих соседей (частью из
зависти к нему, частью основательно)
человеком, стоящим по своим умственным
дарованиям ниже среднего уровня, — тогда
непременно раздались бы восклицания: „Вот
счастливец-то! Да, дуракам счастье — это
верно! Всегда так бывает!" И затем
восклицающий привел бы еще пять-шесть
подобных примеров. Таким-то образом,
накапливая факты одного рода и никогда
не заботясь о собирании фактов
противоположного рода, мы и выдаем часть за
целое, как это делают поэты в своих
вымыслах и всякого рода шарлатаны в своих
рассуждениях».
Этот отрывок очень удачно
показывает нам, каким образом — при
небрежной индукции, заключающей per епитег-
ationem simplicem («на основании
простого перечисления случаев»), не
отыскивающей инстанций, решающих вопрос (ш-
stantiae crucis), обобщающей на
основании первых попавшихся (или, скорее,
первых вспомнившихся) случаев, —
образуются мнения, по-видимому, доказываемые
опытом, на самом же деле не имеющие
никакого основания в законах природы.
«Itaque recte respondit ille (можем мы
сказать с Бэконом) * qui, cum suspensa tabula
iu templo ei monstraretur eorum, qui vota
solverant, quod naufragii periculo elapsi sint,
atque interrogando premeretur, anne turn
quidem Deorum numen agnosceret, quae-
sivit denuo: At ubi sunt Uli depicti qui post
vota nuncupata perierunt? Eadem ratio est
fere omnis superstitionis, ut in Astrologicis,
in Somniis, Ominibus, Nemesibus et hujus-
modi; in quibus homines delectati hujusmodi
vanitatibus, advertunt eventus, ubi implen-
tur; ast ubi fallunt, licet multo frequentius,
tarnen negligunt et praetereunt» («Таким
образом, правильно ответил тот, кому
показывали висевшие в храме изображения
людей, выполнявших тем свои обеты за
спасение при кораблекрушениях, и к кому
приступали с вопросами; неужели и
теперь он не признает силы богов, —
спросив, с своей стороны: а где же
изображения тех, которые также произносили
обеты, а затем погибли? В этом корень
почти всех суеверий: астрологии, толкования
снов, предзнаменований, кар судьбы и т. д.
Во всех таких вещах люди,
заинтересованные в этих пустяках, обращают внимание
на исход в тех случаях, где он оправдывает
их ожидания; а где исход не оправдывает
их ожиданий, такие случаи — хотя бы их
было гораздо больше — люди оставляют
без внимания, проходят мимо них»). И
далее Бэкон замечает, что в самом уме есть
некоторое естественное стремление к
этого рода ошибке, независимо даже от
любви к чудесному и влияния всякой другой
склонности: на ум сильнее действуют
случаи, подтверждающие то или другое
положение, между тем как для философии всего
полезнее отрицательные. «Is tarnen humano
intellectui error est proprius et perpetuus,
ut magis moveatur et excitetur Affirmativis,
quam Negativis; cum rite et ordine aequ-
um se utrique praebere debeat; quin contra,
in omni Axiomate vero constituendo major
vis est instantiae negativae» («Человеческому
уму постоянно присущ тот недостаток, что
на него больше действуют и влияют
примеры подтверждающее, а не отрицающие,
между тем как по-настоящему и те и другие

Глава IV. Заблуждения в наблюдении
581
должны бы были иметь для него
одинаковое значение; а при установлении
каждой верной аксиомы отрицательные
случаи имеют даже больше значения»).
Однако важнейшею из всех причин
ненаблюдения являются предвзятые
мнения. Именно они во все времена
заставляли весь человеческий род в его целом и
каждую отдельную группу его быть по
большей части невнимательными ко всем
фактам, противоречащим тому или другому
первому впечатлению или принятому
мнению, хотя бы эти факты были
многочисленны и происходили у них на глазах.
Здесь уместно при случае напомнить
забывчивому человечеству некоторые из тех
поразительных случаев, когда
продолжали держаться воззрений, ошибочность
которых мог бы показать самый простой
опыт, — продолжали держаться потому, что
никому не приходило в голову
произвести этот опыт. Один из наиболее
замечательных примеров такого рода имел место
в споре из-за системы Коперника.
Противники Коперника доказывали
неподвижность земли тем соображением, что,
если бы она двигалась, то камень, упавший с
вершины высокой башни, упал бы на
землю не у основании башни, а на
небольшом расстоянии от него — в
направлении, противоположном вращению земли;
подобным же образом (говорили они) мяч,
например, выпущенный из рук на
вершине мачты на полном ходу корабля, падает
не у самого основания мачты, а несколько
ближе к корме корабля. Сторонники
Коперника могли бы сразу заставить
замолчать этих своих оппонентов, если бы они
действительно попробовали уронить мяч
с верхушки мачты, так как они нашли бы
тогда, что он падает как раз у ее
основания; а именно этого и требует теория
Коперника. Но нет: они допускали мнимый
факт и тщетно пытались провести
различие между этими двумя случаями. «Мяч
не составлял, по их мнению, части
корабля, и движение вперед не было
естественным ни для корабля, ни для мяча.
Напротив, камень, брошенный с башни, являлся
частью земли; а потому суточные и
годовые вращения, естественные для земли,
были столь же естественны и для камня;
вследствие этого-то камень и должен был
иметь одинаковое движение с башней и,
значит, упасть на землю как раз у
основания этой башни»2.
Д-р Юэль3 приводит другие, едва ли
менее поразительные случаи, когда
воображаемые законы природы продолжали
считаться истинными только потому, что
никто не приглядывался пристально к
фактам, которые почти каждый имеет случай
наблюдать. «Невнимательное и небрежное
созерцание очень легко доступных
наблюдению фактов долго заставляло людей
верить в то, что тело, в десять раз более
тяжелое, падает в десять раз быстрее; что
предметы, погруженные в воду, всегда кажутся
больших размеров независимо от формы
поверхности; что магнит обладает
непреодолимой силой; что хрусталь всегда
находят вместе со льдом, и т. п. Эти и
многие другие примеры показывают, до какой
степени слепым и беспечным может быть
человек при наблюдении даже самых
очевидных и обыкновенных явлений; они
показывают нам, что одна способность
восприятия, несмотря на то что она
постоянно упражняется на бесчисленном
количестве предметов, тем не менее долго может
не привести нас к точному знанию».
Если даже относительно физических
фактов (и притом из числа самых
очевидных) способность наблюдения у людей
может быть до такой степени пассивным
рабом их предвзятых впечатлений, то нечего
удивляться тому печальному, но
подтверждаемому всем опытом факту, что то же
самое справедливо и относительно вещей,
особенно тесно связанных с сильнейшими
чувствами людей: относительно вопросов
нравственных, общественных и
религиозных. Сведения, выносимые средним
путешественником из чужой страны в
качестве его личных впечатлений, почти всегда
в точности подтверждают те его мнения,
с какими он отправился в путь. Он имел
глаза и уши только для того, что он ожидал
увидеть и услышать. Люди читают
священные книги своей религии и не замечают
в них множества вещей, совершенно несо-
гласимых даже с их собственными поняти-

582
Книга V. Заблуждения
ями о нравственном совершенстве.
Историки, одинаково неповинные в
умышленном искажении прошлого, видят в одних
и тех же источниках — одни только то,
что благоприятно протестантам, другие —
католикам, одни — роялистам, другие —
республиканцам, одни — Карлу I, другие —
Кромвелю; некоторые же, исходя из
предвзятого убеждения, что крайности
непременно ошибочны, неспособны видеть
истину и справедливость даже и тогда, когда
они находятся всецело на одной стороне.
Хорошим примером влияния
предвзятой теории могут служить суеверия
варварских народов относительно силы лекарств
и талисманов. Негры, например, носящие
(как это делали и наши предки) кораллы
в качестве амулетов, утверждают, по
словам д-ра Париса4, что цвет этих кораллов
«всегда зависит от состояния здоровья
носящего их: он становится бледнее, когда их
обладатель болен». Таким образом,
относительно предмета, доступного наблюдению
всех и каждого, здесь признают
результатом опыта общее положение, не
содержащее в себе ни малейшего следа
истины: предвзятое мнение мешает здесь, по-
видимому, всякому наблюдению.
§4. Приведенных примеров достаточно
для иллюстрирования первого вида
ненаблюдения — ненаблюдения случаев.
Однако ненаблюдение может еще касаться тех
или других обстоятельств, существенных
для случаев, не вполне упущенных из виду,
— даже более того, как раз для тех самых
конкретных случаев или фактов, на
которых основано все здание данной теории.
В разобранных нами до сих пор примерах
общее положение принималось на
основании частных случаев, правда, истинных,
но недостаточных для его подтверждения.
В случаях же, к которым мы теперь
переходим, конкретные факты наблюдались
неправильно, а потому оказывались
ложными и те единичные предложения (или,
по крайней мере, некоторые из них), на
которых основывалось обобщение.
Такова, например, одна из ошибок,
сделанных в знаменитой «флогистической»
теории, т. е. в учении, объясняющем
горение выделением некоторой субстанции,
называвшейся «флогистоном» и
предполагавшейся в составе всякого горючего
вещества. Гипотеза эта удовлетворительно
согласовалась с данными поверхностного
наблюдения: восхождение пламени кверху
естественно внушало мысль об удалении
некоторого вещества; соответственно
этому, и видимого остатка — пепла — было в
большинстве случаев крайне мало по
объему и весу сравнительно с объемом и
весом горючего материала. Ошибка состояла
здесь в ненаблюдении одной важной части
действительного остатка, а именно:
газообразных продуктов горения. И когда,
наконец, эти последние были замечены и
приняты в расчет, тогда оказалось всеобщим
законом, что вещество, сгорая,
увеличивается, а не теряет в весе; и после обычной
попытки приспособить старую теорию к
новым фактам при помощи произвольной
гипотезы (что флогистон обладает не
тяжестью, а качеством положительной
легкости) химики пришли к правильному
объяснению, а именно: что при горении не
выделяется, а, напротив, поглощается
некоторое вещество.
Ненаблюдению тех или других
сопровождающих обстоятельств (бывших в
действительности факторами исцеления)
обязаны своей славой многие из нелепых
приемов, которым приписывали хорошее
терапевтическое действие. Так, д-р Парис
говорит следующее о симпатическом
порошке сэра Кенельма Дигби: «Если то или
другое оружие нанесло рану, то порошок
прикладывали к этому оружию, которое,
кроме того, покрывали мазью и перевязывали
два или три раза в день. В то же время
саму рану предписывалось стянуть
краями, тщательно перевязать чистыми
полотняными тяпками и, кроме того, не
трогать в течение семи дней, по истечении
которых повязку снимали; в большинстве
случаев рана оказывалась вполне
закрывшеюся. Успех приписывали
таинственному действию симпатического порошка,
который столь старательно прикладывали к
оружию, тогда как едва ли нужно говорить,
что быстрота излечения объяснялась
полным устранением воздуха от раны и це-

Глава IV. Заблуждения в наблюдении
583
лительной силой природы, действие
которой не встречало в этом случае себе
препятствия от назойливого вмешательства
человека. Такой результат лечения,
несомненно, подал хирургам первую мысль
заживления ран посредством того, что в
медицине называется „первым натяжением"
(prima intentio)5... Во всех сообщениях
о необыкновенных исцелениях при
помощи таинственных сил, — прибавляет
доктор Парис, — заметно сильное
стремление скрыть лекарства и другие
терапевтические средства, употребляемый
одновременно с этими таинственными силами.
Так, Орибазий высокопарно рекомендует
для излечения падучей болезни ожерелья
из корня пиона; но мы знаем, что он всегда
сопровождал употребление этого средства
большими приемами слабительных, хотя
он и не признает за последними никакого
участия в исцелении. Из позднейшего
времени у нас есть хороший образчик этого
рода софистики в сочинении м-ра Мор-
лея о золотухе, написанном, как
сообщают, с единственною целью восстановить
сильно упавшую репутацию и применение
вербены. Автор рекомендует носить корень
этого растения на шее на аршине белой
атласной ленты вплоть до выздоровления
больного; однако надо заметить, что в
течение этого времени он прибегает к
самым действительным фармакологическим
средствам»6.
Далее, излечение, на самом деле
обусловливавшееся покоем, тем или другим
образом жизни (диетой) и развлечением,
очень часто приписывают
применявшимся в каждом отдельном случае
медицинским, а иногда и сверхъестественным
средствам. «Знаменитый Джон Уэсли 7,
вспоминая о том, как сера и молитва
восторжествовали над его телесною слабостью,
забывает о восстанавливающем действии
своего четырехмесячного отдыха от
пастырских трудов. И таково стремление
человеческого духа верить в действие
таинственных сил, что Уэсли склонен
приписывать свое исцеление скорее бурому
пластырю из яйца и серы, чем спасительному
предписанию доктора Фозергилля
пользоваться деревенским воздухом, покоем,
ослиным молоком и верховою ездой»8.
В следующем примере было из виду
обстоятельство несколько иного рода. «Когда в
Америке свирепствовала желтая лихорадка,
врачи полагались исключительно на
обильное применение ртути; на первых порах
действительность этого средства казалась
столь всеобщею, что в преходящем
увлечении они торжественно заявляли, что смерть
никогда не наступает, раз ртуть успела
оказать свое действие на организм. Все это
было совершенно верно, но вовсе не
доказывало целебности этого металла, так как
в своей тяжелой форме болезнь
протекала очень быстро и похищала свои жертвы
задолго до того, как на организм могла
подействовать ртуть. Напротив, в слабой
форме она протекала столь же хорошо и
без всякой медицинской помощи»9.
В этих примерах упущенное из виду
обстоятельство могло быть усмотрено
внешними чувствами. В других случаях
упускаются обстоятельства, доступные только
умозаключению; и тем не менее и в
таких случаях ошибку можно отнести к
тому разряду, который мы, за отсутствием
более подходящего термина, назвали
«заблуждениями от ненаблюдения». Этот
естественный класс ошибок обусловливается
не сущностью тех способностей, которые
должны были бы быть здесь применены, а
неупотреблением их. Ошибку следует
отнести к рассматриваемому нами сейчас
классу везде, где она имеет отрицательный, а
не положительный характер, где она
состоит именно в упущении из виду, незнании
или забвении какого-либо такого факта,
который, будь он известен и принят во
внимание, изменил бы результат
рассуждения. В заблуждениях этого рода нет
положительной ошибки в оценке
действительно имеющегося налицо доказательства —
ошибки, имеющей место в заблуждениях
других групп. Заключение было бы верно,
если бы принятая во внимание часть
исследуемого предмета составляла весь этот
предмет; но дело в том, что есть другая
часть, не принятая во внимание: она-то и
делает заключение негодным.

584
Книга V. Заблуждения
Существует, например, одно
любопытное воззрение... Его иногда высказывают в
публичных речах недальновидные
законодатели; но санкцию со стороны
философского писателя оно получило лишь в
одном известном мне случае. А именно,
Кузен в своем предисловии к диалогу
Платона Горгий доказывает, что наказание
должно оправдываться каким-либо другим,
высшим соображением, а не целью
предупреждения преступлений. Он доказывает это
следующим аргументом: если бы
наказание существовало лишь ради примера, то
было бы безразлично, кого наказывать —
виновного или невинного, так как
наказание, если его рассматривать как пример,
одинаково действительно в обоих случаях.
Это рассуждение предполагает, что если
человек, чувствующий искушение
совершить преступление, увидит кого-либо
наказываемым, то он признает и себя в
опасности подвергнуться тому же самому, и это
устрашит его. Но при этом забывают, что
если наказываемого человека признать
невинным или даже если есть какое-либо
сомнение в его вине, то всякий поймет, что
опасность для него лично (какова бы она
ни была) не связана с его виною, что она
одинаково угрожает ему и в том случае,
если он будет невиновен. Каким же
образом тогда представление о таком
наказании удержит его от преступления? Кузен
предполагает, что людей от преступления
будет удерживать все, что делает
положение виновного более опасным, забывая,
что и положение невинного (которое
тоже должно входить здесь в рассчет) станет
в предположенном случае в совершенно
такой же степени опасным. Это —
заблуждение от упущения из виду, или
ненаблюдения, по нашей классификации.
Этого рода заблуждения ставят
большие препятствия правильному мышлению
в политической экономии. В области
совершаемых с экономическими целями
действий общества очень часто следствия той
или другой причины состоят из двух
рядов явлений: одного —
непосредственного, сосредоточенного, для всех очевидного
и потому слывущего в общем мнении за
целое действие; другого — очень разлитого
или же лежащего глубоко под поверхностью
явлений и совершенно противоположного
первому. Возьмем например, (столь
правдоподобное на первый взгляд) расхожее
мнение, будто роскошь поощряет
промышленность. Положим, некто А тратит весь
свой доход и даже свой капитал на
роскошную жизнь; про него говорят, что он дает
много занятия труду. В, живущего на
небольшую часть своего дохода, а
остальную прикладывающего к капиталу
считают дающим мало работы другим людям
или даже вовсе не дающим ее.
Действительно, всякий видит барыши, получаемые
из проживаемых А средств его
поставщиками, его слугами и другими лицами.
Напротив, сбережения В переходят,
например, в руки человека, у которого В
купил вексель; этот человек заплатит этими
деньгами свой долг какому-нибудь
банкиру, а тот ссудит, в свою очередь, купцу
или другому банкиру. Таким образом,
капитал, затраченный на наем прядильщиков
и ткачей или людей, занимающихся
перевозкой товаров и матросов купеческих
кораблей, не только даст немедленно занятие
по меньшей мере стольким же
производителям, скольким даст работу А в течение
всей своей жизни, но, будучи с
прибылью выручен при продаже произведенных
или транспортированных товаров,
составит фонд для занятия такого же (а может
быть, и большого) количества труда и
навсегда в будущем. Но наблюдатель не
видит и потому не принимает во внимание
того, что делается с деньгами В. Он
видит судьбу денег А, видит, какое
количество промышленного труда
поддерживается роскошью А; но он не замечает еще
гораздо большого количества труда,
который лишается поддержки от этой
расточительности. Отсюда и вышел
предрассудок, всеобщий в эпоху Адама Смита,
будто расточительность поощряет
промышленность, а бережливость ее подрывает.
Такого же рода ошибку представляет
собой ходячий довод против свободы
торговли: покупатель английского шелка
поощряет английскую промышленность,
покупатель же лионского поощряет
французскую; поэтому поступок первого патриоти-

Глава IV. Заблуждения в наблюдении
585
чен, а поступок второго должен быть
запрещен законом. Однако здесь упускается
из виду то обстоятельство, что покупатель
всякого иностранного товара необходимо
понуждает, прямо или косвенно, к вывозу
на равную сумму того или другого
продукта отечественного производства (сверх
того, что было бы вывезено уже и помимо
этого) в ту страну, из которой был вывезен
товар, или в какую-либо другую. Правда,
этот факт не всегда может быть
подтвержден специальными наблюдениями ввиду
сложности обстоятельств; однако против
него нельзя привести ни одного
наблюдения, так как то рассуждение, которым
этот факт доказывается, неопровержимо.
Таким образом, ошибка здесь та же, что
и в предыдущем случае: здесь также видят
одну только часть явления, воображая, что
эта часть есть все явление; а потому и эту
ошибку можно отнести к числу
«заблуждений от ненаблюдения».
§ 5. Для полноты рассмотрения второго
из наших пяти классов заблуждений мы
должны сказать теперь об «ошибочном
наблюдении», т. е. о таком наблюдении, при
котором ошибка состоит не в упущении
чего-либо из виду, а в том, что
наблюдаемое наблюдается ошибочно.
Факт восприятия с неоспоримостью
доказывает все то, что действительно
воспринимается; а потому и рассматриваемая
нами теперь ошибка может состоять
только в ошибочном принятии за восприятие
того, что на самом деле есть
умозаключение. Мы показали уже, как тесно
переплетены эти два процесса почти во всем,
что мы называем «наблюдением», а еще
более во всяком «описании»10. Наши чувства
в каждом отдельном случае
действительно «воспринимают» лишь очень
небольшую и чаще всего наименее важную часть
сочетания фактов, которое мы хотим
удостоверить или сообщить. Поэтому было бы
нелепо требовать, чтобы мы ни в наших
наблюдениях, ни в сообщении их
результатов другим людям не примешивали к
фактам выводов. Мы можем сказать только, что
мы должны делать это сознательно и знать,
какая часть нашего утверждения
основывается на показаниях непосредственного
сознания и потому неоспорима и какая
получается при помощи умозаключения и
потому может остаться под вопросом.
Одним из самых знаменитых
примеров всеобщего заблуждения,
обусловленного ошибочным принятием результата
умозаключения за непосредственное
свидетельство чувств, представляет собой та
борьба против системы Коперника, которая
опиралась на показания здравого смысла.
Люди воображали, что они видели восход
и заход солнца и вращение звезд по кругам
вокруг полюса. Теперь мы знаем, что
ничего подобного они не видали; на самом
деле, они имели ряд наблюдений, одинаково
согласимых и с той теорией, которую
поддерживали противники Коперника, и с
теорией этого последнего. И представляется
странным, что подобный случай, где
показание чувств приводилось с полнейшим
убеждением в защиту того, что оказалось
всего только умозаключением (и притом,
как было доказано, ошибочным), не
открыл глаз слепым защитникам здравого
смысла и не внушил им большей
скромности и меньшего доверия к праву невежд
произносить приговоры над
умозаключениями людей, изучивших тот или другой
вопрос.
Неспособность человека различать
между своими умозаключениями и теми
восприятиями, на которых эти
умозаключения основаны, по большей части тем
значительнее, чем меньше у него
познаний и чем ниже уровень его умственного
развития. Эта неспособность подала повод
ко множеству чудесных рассказов и
забавных анекдотов. Рассказчик передает не то,
что он видел или слышал, а впечатление,
произведенное на него виденным и
слышанным; при этом большая часть
сообщаемого может состоять из умозаключений,
а между тем рассказ в целом
передается не как умозаключение, а как
действительное восприятие. Трудность заставить
свидетеля примешивать к рассказу о
своих восприятиях поменьше своих
умозаключений хорошо известна опытным
перекрестным допросчикам. Еще в большей
степени проявляется эта трудность в тех

586
Книга V. Заблуждения
случаях, когда необразованные люди
пытаются описать то или другое явление
природы. «Самый простой рассказ самого
невежественного наблюдателя, — говорит Дё-
гальд Стюарт, — заключает в себе большее
или меньшее количество гипотез. Мало
того, в общем, чем человек
невежественнее, тем больше гипотетических
положений бывает в его утверждениях.
Деревенский аптекарь — а в еще большей
степени, если только это вообще возможно,
пожилая нянюшка, — редко бывают
способны описать даже самый простой
случай болезни, не употребляя таких
выражений, в которых что ни слово, то
теория; и наоборот, несомненным
доказательством ума, выдрессированного долгим и
успешным изучением наиболее трудного
из всех искусств — искусства верно
толковать природу, надо считать уменье просто
и правильно выделить явления,
отличающие ту или другую болезнь, — выделить,
не фантазируя и не извращая фактов
предвзятыми мнениями».
Всеобщая распространенность такого
смешивания восприятий с выводимыми из
них умозаключениях и редкость
способности различать первые от вторых
перестанут нас изумлять, если мы обратим
внимание на то, что в огромном большинстве
случаев действительные чувственные
восприятия имеют значение и интерес для
нас только как признаки, на основании
которых мы умозаключаем о чем-либо,
лежащем за этими восприятиями. Так,
например, для нас важен не цвет и
поверхностное протяжение, как они
воспринимаются глазом, а тот предмет, присутствие
которого перед нами удостоверяется
этими видимыми признаками; а потому там,
где это ощущение само по себе
безразлично (а это бывает в большинстве
случаев), у нас нет мотива обращать
внимание специально на это ощущение, и мы
привыкаем пропускать его без
отчетливого сознавания и переходим прямо к
умозаключению. Таким образом, для того чтобы
представить себе ощущение таким,
каково оно есть в действительности,
необходимо изучать его нарочно, особо; и
живописцы, например, должны готовиться к
этому специально, продолжительным
изучением и упражнением. Что же касается
предметов, более далеких от области
внешних чувств, то только большая опытность
в психологическом анализе может
разорвать в них эти тесные ассоциации. А так
как привычка к такого рода анализу
обыкновенно не достигает желательной
степени, то едва ли можно указать хотя бы
одно из привычных суждений человечества
по очень отвлеченным вопросам (начиная
с вопроса о бытии Бога и о бессмертии
души и кончая таблицею умножения),
которые теперь или когда-либо прежде не
считали бы предметом непосредственной
интуиции. До такой степени сильно
стремление приписывать интуитивный характер
суждениям, представляющим собой
умозаключения (и к тому же часто ошибочные).
Никто не может сомневаться в том, что
многие из самообольщавшихся мечтателей
действительно верили тому, что их
непосредственно вдохновляет Небо и что
Всемогущий беседовал с ними лицом к лицу;
между тем эта вера представляет собой, с
их стороны, лишь умозаключение из
показаний их чувств и данных их внутреннего
сознания, не дающих никакого основания
для такой уверенности. Поэтому
предостеречь против этого рода ошибок было
прямо необходимо — хотя определение
того, действительно ли совершаются
подобные ошибки по отношению к тем или
другим из великих вопросов метафизики, не
входит в нашу задачу и относится, как я
уже не раз говорил, к некоторой другой
науке.

Глава V
Заблуждения в обобщении
§ 1. Тот класс заблуждений, о котором мы
будем говорить сейчас, — самый
обширный из всех. Он обнимает собой большее
количество различных неосновательных
заключений, чем который-либо из других
классов, и притом его труднее разделить
на подклассы или виды. Если сделанная
нами в предыдущих Книгах попытка
установить принципы правильных обобщений
была успешна, то под этот класс можно в
известном смысле подвести все
обобщения, несогласующиеся с этими
принципами. Конечно, в тех случаях, когда правила
были известны и имелись в виду и сделана
лишь случайная ошибка в их приложении,
мы будем иметь промах, а не
заблуждение. Для того чтобы ошибку можно было
назвать «заблуждением в обобщении», она
должна быть сделана на основании
некоторого принципа: в ней должно сказаться
некоторое ошибочное общее
представление об индуктивном процессе, т. е. должен
быть в корне ошибочно понят правильный
способ умозаключения на основании
наблюдения и опыта.
Мы не будем задаваться химерическим
стремлением дать исчерпывающую
классификацию ложных представлений, могущих
существовать относительно этого
предмета, и ограничимся указанием лишь
немногих, наиболее полезных и необходимых
предосторожностей, которые надо иметь в
виду в данного рода случаях.
§ 2. Прежде всего, есть такого рода
обобщения, которые должны быть
неосновательны даже и в том случае, если бы были
соблюдены указанные выше правила: опыт
не может дать условий, необходимых для
установления этих обобщений посредством
правильной индукции. Таковы, например,
все заключения от порядка природы,
существующего на Земле или в пределах
Солнечной системы, к тому, что может иметь
место в отдаленных частях Вселенной, где
явления (насколько мы знаем) могут быть
совершенно другими или следовать друг
за другом по другим законам или даже
вовсе без всякого закона. Таковы далее все
всеобщие отрицания причинных связей
— все предложения, утверждающие
невозможность. Несуществование всякого
данного явления, как бы единообразно ни
говорил опыт о таком несуществовании,
доказывает — самое большее — лишь то, что
до сих пор не попалось причины,
достаточной для произведения этого явления.
Но для того чтобы вывести из этого, что
никаких таких причин и не существует в
природе, необходимо безумное
предположение, что мы знаем все силы природы.
Такое предположение по меньшей мере
преждевременно, так как наше знакомство
с некоторыми даже из изученных нами
теперь сторон природы началось в высшей
степени недавно. И нелегко понять, каким
образом это наше знание природы (как бы
оно ни расширилось впоследствии) могло
бы стать полным и исчерпывающим и как
могли бы мы удостовериться в его
полноте, даже если бы оно и стало полным.
Единственные законы природы,
представляющие достаточные гарантии
невозможности их нарушения (и то только в
пределах действующего сейчас порядка
природы и ближайшей к нам области
Вселенной), — это, во-первых, законы числа и
протяжения, господствующие над
законами последовательности явлений и не
подверженные влиянию противодействующих
причин, и, во-вторых, сам всеобщий
закон причинности. Что ни в одном
действии, ни в одном следствии не наступит
изменение, пока останется той же самой
вся совокупность предшествующих
обстоятельств, — это мы можем утверждать с пол-

588
Книга V. Заблуждения
ною уверенностью. Но мы ни в каком
случае не вправе положительно заключать,
чтобы прибавка какого-либо нового
предшествующего обстоятельства не была в
состоянии совершенно изменить и
уничтожить то, что мы привыкли считать в
данном случае последующим, и чтобы
способных произвести такое действие
предшествующих, или антецедентов, не
существовало в природе.
§ 3. Далее необходимо отметить
неизбежную ошибочность всех обобщений,
изъявляющих (подобно теориям Фалеса,
Демокрита и других ранних греческих
мыслителей) притязание свести все
существующее на какой-нибудь один элемент или же
(подобно многим новейшим теориям)
разрешить в какое-либо одно явление
явления, коренным образом различные. Под
«коренным образом различными»
явлениями я разумею такие впечатления наших
чувств, которые различаются не только по
степени, но и по качеству. То, что мне
казалось нужным сказать об этом предмете,
я уже сказал в главе о «пределах
объяснения законов природы» (гл. XIV кн. III);
но так как это заблуждение сильно
распространено даже и в наше время, то я дам
здесь относительно этого пункта
некоторые дальнейшие разъяснения.
Когда мы говорим, что сила,
удерживающая планеты в их орбитах, сводится
на тяжесть или что сила, обусловливающая
химическое соединение, сводится на
электричество, мы утверждаем в первом
случае действительный, а во втором
возможный и в конце концов, вероятный
результат правильной индукции. В обоих этих
случаях движение сводится на движение:
утверждается, что некоторый случай
движения, ранее предполагавшийся
специфическим (т. е. следующим особому,
специальному закону), согласуется с общим
законом, управляющим другим классом
движений, и обнимается этим законом.
Однако эти же самые и подобные им
обобщения оказали поддержку и дали ход также
и попыткам свести на движение не другое
движение, а теплоту, свет и ощущение,
далее свести состояния сознания на
состояния нервной системы (как это имеет место
в более грубых формах материализма),
наконец, свести жизненные явления на
механические или химические процессы (как
это делают некоторые физиологи)1.
Однако я этим отнюдь не утверждаю,
чтобы нельзя было доказать (или что если
бы это было доказано, то не составило бы
важного приращения к нашему знанию)
того, например, что известные движения
частиц тел являются условиями
произведения теплоты или света; что некоторые
физические изменения в нервах суть
условия не только наших ощущений и эмоций,
но даже и наших мыслей; что известных
механических и химических условий
достаточно, в порядке природы, для
приведения в действие физиологических законов
жизни. Вместе со всеми мыслителями,
требующими ясного представления о логике
науки, я отвергаю только предположение,
будто, доказав эти положения, мы
сделали бы шаг к действительному объяснению
теплоты, света или ощущения, т. е. будто
специфические особенности этих классов
явлений можно было бы (хотя бы в
малейшей степени) миновать, благодаря такого
рода открытиям, как бы хорошо ни
были удостоверены последние. Пусть,
например, будет доказано, что в глазу и в
мозгу должен для возникновения цветового
ощущения произойти в высшей степени
сложный ряд физических причин и
следствий: пусть лучи падают в глаз,
преломляются, сходятся, пересекаются друг с
другом, рисуют в обратном виде образ
предмета на сетчатой оболочке; пусть затем
возникает движение по тракту
зрительного нерва (будет ли это колебание или ток
нервной жидкости или что угодно другое);
пусть это движение передается мозгу; пусть
произойдет любое количество еще других
движений — во всяком случае, в конце
этих движений получится нечто, что уже
не есть движение: получится ощущение
цвета. Сколько бы движений нам ни
удалось вставить в этот ряд (будут ли эти
движения действительные или
воображаемые), все-таки в конце этого ряда мы
найдем в качестве предшествующего
движение, а в качестве последующего — цвет.

DiaBa V. Заблуждения в обобщении
589
Каким образом каждое из этих движений
производит следующее за ним, это, может
быть, будет объяснено каким-либо общим
законом движения; но как последнее
движение произведет ощущение цвета, этого
нельзя будет объяснить никаким законом
движения: это будет закон цвета, который
есть и навсегда должен остаться чем-то
особым. Везде, где наше сознание
признает между явлениями некоторое
присущее им различие, где мы ощущаем разницу
не просто в степени, где, как мы чувствуем,
никакое сложение одного явления с самим
собой не произведет другою явления, —
там должна оказаться ложной теория,
которая станет подводить одно из этих явлений
под законы другого, хотя может быть
истинной теория, признающая одно из этих
явлений только одной из причин, одним
из условий другого.
§4. Из числа остальных форм
ошибочных обобщений некоторые из наиболее
важных и наиболее требующих внимания
уже были рассмотрены нами в
различных местах настоящего сочинения:
исследуя принципы правильной индукции, мы
имели случай обращать внимание и на
различия между этой правильной индукцией
и то тем, то другим часто
встречающимся видом индукции неправильной. В числе
этих неправильных форм была и та,
которую я назвал «естественною индукцией
неанализирующих умов»; это — индукция
древних, индукция per enumerationem sitn-
plicem («через простое перечисление»); это,
то, другое и т.д. А суть В; я не могу
представить себе ни одного А, которое не было
бы В; следовательно, всякое А есть В. Для
окончательного осуждения этого грубого и
небрежного способа обобщения я приведу
выразительное обличение его Бэконом,
составляющее, как я уже неоднократно
замечал, важнейшую из услуг, оказанных
философии этим мыслителем. «Индукция через
простое перечисление представляет собой
детский способ рассуждения; она
умозаключает „лишь до поры, до времени" и
может быть отвергнута противоречащим
ей случаем; по большей части она
заключает на основании меньшего, чем следует,
числа случаев, решает вопрос на
основании только тех фактов, которые
отзываются под рукою. Напротив, та индукция,
которая хочет быть полезной для
изобретения и доказательства; в науках и
искусствах, должна при помощи надлежащих
процессов выделения и исключения
расчленять природу, а затем, собрав
достаточное количество отрицательных случаев,
заключать на основании утвердительных»2.
Я уже говорил, что «простое
перечисление» и до сих пор еще остается
обычным и общепринятым методом индукции
во всех вопросах, касающихся человека
и общества. Здесь достаточно будет
привести очень немного примеров, скорее для
напоминания, чем для разъяснения
этого вопроса. Что, например, можно
сказать обо всех положениях «здравого
смысла», всеобщею формулою которых может
быть следующее рассуждение: «чего
никогда не было, того никогда и не будет».
Негры, например, никогда не были
настолько цивилизованы, как некоторые из белых;
а потому невозможно, чтобы негры стали
цивилизованными. Или, например, из
того, что женщины в общем как класс до сих
пор не были равны по уму мужчинам,
выводить, что они и по самому существу дела
необходимо должны всегда быть ниже этих
последних. Общество не могло в прежнее
время процветать без некоторых
учреждений; следовательно, и в позднейшие
времена оно не будет процветать без них
(например, без рабства — в эпоху
Аристотеля, без официального духовенства, без
искусственных различий по рангам и т. п.
в Новое время). Когда из каждой
тысячи человек образованием обладает
только один, а остальные 999 необразованы,
тогда этот единственный в тысяче
образованный человек стремится подняться над
своим сословием; отсюда заключают, что
образование порождает в рабочих
недовольство своим положением. Люди,
проведшие всю жизнь за книгами, будучи ото-
рваными от умственных занятий и
приставлены к незнакомой им работе,
обыкновенно выполняли ее (действительно или
только по мнению других людей)
плохо; следовательно, мыслители неспособны

590
Книга V. Заблуждения
к практической деятельности, и т. д., и т. д.
Все это — «индукции через простое
перечисление». Правда, были попытки (хотя
и безуспешные) подыскать для некоторых
из этих предложений основания, имеющие
отношение к правилам научного
исследования; однако для большинства людей,
наподобие попугаев повторяющих эти
положения вслед за другими, единственным
доказательством для них является
именно «простое перечисление, решающее
вопрос на основании одних
представляющихся в данный момент фактов» (епитег-
atio simplex ex his tantummodo quae praesto
sunt pronuncians). Ошибка этих индукций
состоит в том, что в них нет «исключения»
(eliminatiö): нет действительного
сравнения случаев, нет даже установления
обстоятельств каждого отдельного случая. В них
есть и еще одна ошибка: забыто то, что
такого рода обобщения, даже если они
доказаны, не могут быть основными
истинами, что они должны быть всего только
результатами гораздо более элементарных
законов и что поэтому до тех пор, пока
они не выведены из этих основных
законов, они могут быть допущены — самое
большее — в качестве законов
эмпирических, справедливых только в тех пределах
пространства и времени, какими
ограничивались внушившие эти обобщения
частные наблюдения.
Эта ошибка — приписывание простым
эмпирическим законам, а также таким
законам, в которых не доказано наличия
причинной связи, такой же
достоверности, какой обладают законы связи причин
со следствиями, — представляет собой
корень, быть может, большинства
ошибочных индукций. Приведенные нами сейчас
примеры обобщений поясняют лишь
наиболее грубую форму этой ошибки; в этих
примерах нет даже той степени
доказательности, какая бывает присуща хорошо
установленному эмпирическому закону: их
можно опровергнуть на основании одного
только эмпирического материала, не
восходя к законам причинной связи. В самом
деле, нужно немного размышления для
того, чтобы понять, что на одних
отрицаниях можно строить лишь самые низшие
и наименее ценные эмпирические законы.
Такое-то явление никогда не наблюдалось;
что этим доказывается? — только то, что
до сих пор условия этого явления никогда
еще не попадались в опыте. Но это вовсе
еще не доказывает того, что эти условия
никогда не встретятся впоследствии3. Есть,
правда, высший сравнительно с этим вид
эмпирических законов, а именно: тот,
когда наблюдаемое явление представляет в
пределах опыта ряд градаций, между
которыми замечается некоторая правильность
или нечто подобное математическому
закону, что может уполномочивать нас на
некоторые предположения относительно и
тех членов ряда, которые выходят за
пределы наблюдения. Но в отрицании нет
никаких градаций, никакого ряда; а потому
и обобщения, отрицающие возможность
того или другого состояния человека или
общества только на том основании, что
эти состояния никогда не наблюдались,
не могут обладать высшею степенью
достоверности даже в качестве
эмпирических законов. Мало того: если
подвергнуть эти обобщения тому более
детальному рассмотрению, какого требуют
эмпирические законы упомянутого высшего
порядка, то такое рассмотрение не только
не подтверждаете этих обобщений, но
даже прямо их опровергает. Действительно,
в истории человек и общество
представляются нам вовсе не какими-то
неподвижными, неизменяющимися, неспособными
обнаружить новые явления; напротив,
история показывает, что во многих, наиболее
важных частностях они не только
способны к изменению, но и действительно
прогрессивно изменяются. А потому,
наилучшим (для большинства случаев)
выражением подлинных результатов наблюдения,
т. е. истинным эмпирическим законом,
будет не то, что такое-то явление будет
продолжать существовать, не изменяясь, а то,
что оно будет продолжать изменяться
некоторым определенным образом.
Между тем до последних 50-60 лет
почти все обобщения относительно человека
и общества впадали в ту грубую ошибку,
которую мы старались здесь
охарактеризовать, а именно: безмолвно принимали,

DiaBa V. Заблуждения в обобщении
591
что природа человека и общества будет
всегда вращаться в одной и той же орбите,
будет всегда представлять тождественные
по существу явления. Эта ошибка
обычна и у хвастливых практиков наших дней,
у сторонников так называемого «здравого
смысла», особенно в Англии. Более
мыслящие умы нашего столетия, тщательно
анализировав известия о прошлом
человечества, пришли по большей части к
противоположному мнению: что человеческий род
с необходимостью прогрессирует и что от
прошедших членов ряда мы можем
положительно заключать к будущим. Об этом
учении, как о философском положении,
мы будем иметь случай подробнее
говорить в заключительной Книге
настоящего сочинения. Это утверждение свободно
(правда, не во всех своих формах) если не
от всякой ошибки, то, по крайней мере,
от только что разъясненного нами
грубого и нелепого заблуждения. Однако лишь
у наиболее выдающихся мыслителей оно
не связано с другой ошибкой как раз
того же самого рода. А именно, мы должны
помнить, что даже и это высшее
обобщение — утверждение прогрессивная)
изменения в положении человеческого рода —
представляет собой в конце концов
только эмпирический закон, притом такой, из
которого нетрудно указать в высшей
степени широкие исключения; и даже в том
случае, если бы удалось с этими
исключениями справиться (опровергнув факты,
либо объяснив и ограничив саму теорию),
все-таки осталось бы в силе одно общее
возражение против такого закона, прило-
жимое и ко всякому другому закону,
касающемуся того, что мы выше (в Книге
III) назвали «смежными случаями». Дело в
том, что это не только не основной закон,
но даже не закон причинной связи:
человек действительно изменяется; но каждое
из этих изменений зависит от
определенных причин; «развитие человечества» — не
причина, а суммарное выражение общего
результата всех причин. Только тогда, когда
особая индукция установит, какие именно
причины произвели с начала истории этот
ряд изменений (поскольку он вообще имел
место) и какими противоположными
причинами иногда задерживалось или
совершенно уничтожалось это развитие, только
тогда мы будем приготовлены к разумному
предсказанию будущего: только тогда мы
будем обладать действительным законом
будущего и будем в состоянии сказать, от
каких обстоятельств зависит в конце
концов продолжение этого движения вперед.
Между тем многие из передовых
мыслителей нашего времени впадают в ошибку,
не замечая этого факта и воображая,
будто эмпирический закон, выведенный
только из сравнения состояний
человеческого рода в различные прошедшие эпохи,
представляет собой некоторый реальный
закон, что это — закон (the law) этих
изменений — не только прошедших, но и
будущих. На самом же деле те причины,
от которых зависят явления
нравственного мира, в каждую эпоху и почти в каждой
стране сочетаются в той или другой
особой комбинации; а потому вряд ли можно
ожидать, чтобы общий результат всех их
близко подходил (по крайней мере, в
деталях) к какому-либо единообразному
прогрессирующему ряду. Поэтому все
обобщения, утверждающие, что человечество
обнаруживает тенденцию становиться лучше
или хуже, богаче или беднее,
просвещеннее или первобытнее, что население
возрастает быстрее, чем средства пропитания
(или, наоборот, средства пропитания
быстрее населения), что неравенство имуществ
стремится возрастать или уменьшаться и
т. п., — все эти положения, довольно
ценные в качестве эмпирических законов, т. е.
в известных (однако по большей части
более или менее узких) границах,
оказываются в действительности то истинными,
то ложными, смотря по времени и
обстоятельствам.
Сказанное нами об эмпирических
обобщениях от прошедшего к будущему столь же
справедливо и относительно подобного же
рода обобщений от настоящего к
прошедшему. Так что часто люди, знакомство
которых с нравственными и общественными
явлениями ограничивается их
собственною эпохой, принимают людей и
обстоятельства своего времени за тип людей
и вещей вообще и без осмотрительности

592
Книга V. Заблуждения
прилагают к истолкованию исторических
событий такие эмпирические законы,
которые (с достаточной для руководства
повседневной жизнью точностью)
выражают явления человеческой природы, общие
только для данной эпохи и данного
состояния общества. Если нужны здесь примеры,
то ими изобилуют почти все исторические
сочинения, написанные вплоть до очень
недавнего времени. То же самое можно
сказать и о тех, кто ненаучно обобщает
свойства своих соотечественников,
перенося их и на жителей других стран, как
будто люди чувствуют, думают и
действуют везде одинаково.
§ 5. В предыдущих примерах
заблуждений упускали из виду различие между
эмпирическими законами, выражающими
только обычный порядок
последовательности явлений, и теми законами
причинности, от которых эти последовательности
зависят. Однако неправильное обобщение
может быть и помимо этой ошибки, т. е.
когда исследование направлено к его
настоящей цели — к нахождению причин,
но где за действительный закон
причинности выдается результат ошибочного
умозаключения.
Наиболее вульгарною формой этой
ошибки является рассуждение, называемое
обыкновенно post hoc, ergo propter hoc или
cum hoc, ergo propter hoc. Таким именно
способом приходили к заключению, что
своим промышленным превосходством
Англия обязана практиковавшимся у нас
ограничениям торговли; таким же образом
старая финансовая школа и некоторые
отвлеченные мыслители доказывали, что
одной из причин народного благосостояния
является национальный долг; так, о
совершенстве церкви, палаты лордов, палаты
общин, порядка судопроизводства и т. п.
заключали на основании одного того, что
при них страна благоденствовала. Если в
такого рода случаях бывает возможно
установить особым доказательством
вероятность того, что именно эти причины
обладают некоторым стремлением
производить приписываемый им действия, то факт
совпадения этих причин с
приписываемыми им следствиями (хотя бы только в
одном случае) имеет некоторое значение в
качестве проверки этого вероятного
предположения специальным опытом. Но само
по себе такое совпадение едва ли
доказывает вообще каким бы то ни было образом
существование такого стремления, так как
одинаково сильное право такого рода на
название причин может предъявить сотня
других предшествующих обстоятельств.
В этих примерах мы видим плохие
обобщения a posteriori, или собственно так
называемый «эмпиризм», т. с. выведение
причинной связи из случайного совпадения,
без надлежащего «исключения» и без
всякого предположения относительно свойств
того, что здесь считают причиною.
Однако совершенно в такой же степени
обычны и плохие обобщения a priori,
которые собственно и называются
«ошибочными теориями»; это — дедуктивные
заключения на основании свойств какого-либо
одного деятеля, о котором известно или
предполагается, что он существует,
причем упускаются из виду все другие
деятели, сосуществующие с первым. Как
предыдущая ошибка свойственна полным
невеждам, так эта — преимущественно лицам
полуобразованным; они впадают в нее
особенно при попытках объяснить сложные
явления теорией, более простой, чем
какую допускает природа этих явлений. Так,
например, одна школа врачей искала
общую причину всех болезней в «медленном
течении и болезненной вязкости крови»
и приписывала большую часть телесных
расстройств механическим застоям,
«завалам», или «обструкциям», — а потому и
надеялась излечить их механическими
средствами4. Другая, химическая школа
«единственным источником болезней
признавала присутствие (в крови) той или другой
вредной кислоты либо щелочи, а также
нарушение химического состава жидких или
твердых частиц», а потому и думала, что
«все лекарства должны действовать
именно посредством изменений в химическом
составе тела». Так, мы видим, что Турне-
фор старательно испытывал всякий
растительный сок, с целью открыть в нем
какие-либо следы той или другой, кислот-

Глава V. Заблуждения в обобщении
593
ной либо щелочной, составной части,
которая могла бы придать ему медицинское
действие. Страшный пример тех пагубных
ошибок, в которые такая гипотеза могла
вовлечь практического врача,
представляет история памятной лихорадки,
свирепствовавшей в 1699 г. в Лейдене и сведшей
в преждевременную могилу две трети
населения этого города; такое губительное
течение болезни в значительной степени
было виною проф. Сильвия де ла Боэ,
который, только что усвоив себе
химические воззрения Ван-Гельмонта,
приписывал происхождение недуга преобладанию
в крови кислоты и объявил, что болезнь
можно излечить только обильными
приемами поглощающих и содержащих известь
средств5.
Этим заблуждениям, взятым из
области теории медицины, имеются точные
параллели и в политике. Все учения,
приписывающие безусловное достоинство тем,
а не другим формам правления, тем, а не
другим общественным учреждениям и
даже способам воспитания, без отношения
к состоянию цивилизации и к различным
особенностям того общества, для которого
все это предназначается, подлежат тому же
самому возражению: все они принимают
один порядок оказывающих влияние
обстоятельств за главный определяющий
момент явлений, тогда как на самом деле эти
последние в такой же (или даже в еще
большей) степени зависят от многих
других. Однако на этих соображениях нам тем
более нет нужды останавливаться сейчас,
что мы обстоятельно будем говорить о них
в заключительной Книге настоящего
сочинения.
§ 6. Последний вид ошибочных
обобщений, на который я обращу внимание
читателя, можно назвать «ложною аналогией».
Это заблуждение отличается от
рассмотренных выше той особенностью, что оно
даже не прикрывается внешностью
полной и доказательной индукции:
умозаключение состоит здесь просто в
неправильном применении такого аргумента,
который допустим, в лучшем случае, только
в качестве неубедительного
предположения, при невозможности действительного
доказательства.
Доказательство по аналогии
умозаключает таким образом: то, что истинно в том
или другом определенном случае, будет
истинным и в случае, о котором известно,
что он кое в чем сходен с первым, но
неизвестно, в точности ли он ему соответствует,
т. е. сходен ли с ним во всех
существенных обстоятельствах. Один предмет
обладает свойством В; о другом предмете
неизвестно, обладает ли он также этим
свойством, но он сходен с первым в свойстве А,
связь которого со свойством В не
установлена; умозаключение по аналогии
приходит здесь к выводу, что этот второй
предмет обладает также и свойством В.
Таково, например, заключение об обитаемости
планет, — раз оно основывается на факте
обитаемости земли. Планеты сходны с
землею в том, что они также описывают
вокруг Солнца эллиптические орбиты,
притягиваются Солнцем и друг другом,
имеют приблизительно сферическую форму,
вращаются вокруг своих осей и т.д.;
наконец (как мы имеем основания думать
теперь ввиду спектроскопических
открытий), планеты состоят — по крайней мере,
в большей своей части — из сходных с
Землей веществ. Однако мы не знаем, чтобы
какие-либо из этих свойств (или все они
вместе) были условиями (или признаками
условий) обитаемости. Тем не менее так
как мы не знаем условий обитаемости, то
может оказаться, что они связаны каким-
нибудь законом природы с этими, общими
Земле и планетам, свойствами; и в
пределах этой возможности более вероятно,
что планеты обитаемы, чем если бы они
вовсе не походили на Землю. Только так
(неопределимо и в общем незначительно,
сравнительно с прежним) и может
увеличиться вероятность от доказательства или
умозаключения по аналогии. Ибо, если бы
мы имели хотя бы малейшее основание
предполагать какую-либо реальную связь
между свойствами А и В, наш аргумент уже
не был бы более доказательством по
аналогии. Так, если бы было доказано (я нарочно
делаю нелепое предположение)
существование причинной связи между фактом вра-

594
Книга V. Заблуждения
щения вокруг своей оси и существованием
живых существ (или даже если бы
только было какое-либо разумное основание
подозревать наличие такого рода связи),
обитаемость планет стала бы вероятной,
и эта вероятность могла бы достигнуть
любой силы — вплоть до индукции. Однако
в таком случае мы вывели бы
заключение уже не из аналогии планет с Землею,
а из некоторого доказанного (или
предполагаемого) закона причинной связи.
Иногда, однако, термин «аналогия»)
употребляется в более широком смысле —
для обозначения таких аргументов уже
индуктивного характера (только не
достигающих доказательности настоящей
индукции), которые приводятся для
подкрепления доказательств, основанных на простом
сходстве. Пусть нельзя доказать, что А —
свойство, общее обоим случаям —
составляет причину или следствие В;
умозаключающий по аналогии может стараться
доказать, что между этими двумя свойствами
существует некоторая менее тесная связь:
например, что А представляет собой
одно из ряда условий, совокупность которых
производит В, или что А есть некоторое
побочное следствие какой-либо причины,
о которой известно, что она производит
также и В, и т. п. И если будет доказано
наличие какого-либо из этих отношений
между А и В, это сделает существование В
более вероятным, чем каким оно было бы
в том случае, если бы не было установлено
даже и такой связи между В и А.
Заблуждение в доказательстве по
аналогии может произойти двумя путями.
Иногда пользуются аргументом одного из
указанных выше видов — по сущности своей
правильным, только доказывая им больше
того, что он на самом деле в состоянии
доказать. Эту очень обычную ошибку
иногда считают особенно свойственной людям
с пылким воображением; но в
действительности она составляет характеристический
недостаток именно людей с ограниченным
воображением — ограниченным по
недостатку ли упражнения, или от природы,
или от скудости запаса идей. Таким
людям предметы представляются всего только
с небольшим количеством своих
признаков; поэтому им приходит в голову лишь
очень немного аналогий между
предметами, и они почти всегда
преувеличивают значение этих немногих замечаемых
ими аналогий. Напротив, люди с более
широким захватом воображения
замечают и припоминают так много аналогий,
ведущих к противоречащим одно другому
заключениям, что им гораздо менее
легко придать надлежащее значение какой-
либо одной из них. Больше всего, как мы
видим, находятся в рабстве у
метафорического языка те люди, которые владеют
только одной серией метафор.
Таков первый вид неправильной
аргументации по аналогии. Но существует еще
второй вид, в более точном смысле
заслуживающий названия «ошибки», а именно:
когда на основании сходства предметов в
одной черте заключают о сходстве их в
другой, причем не только не доказана
причинная связь между этими двумя их
чертами, но, напротив, положительно известно,
что такой связи нет. Это и есть «ошибка
ложных аналогий» в собственном смысле.
В качестве первого примера мы
можем привести здесь излюбленный
аргумент в защиту абсолютной власти,
почерпаемый из аналогии государственной
власти с отеческим управлением в семье —
управлением, которое (как бы сильно оно
ни нуждалось в контроле) не
контролируется и не может контролироваться самими
детьми, пока они остаются детьми.
Отеческое управление, говорит этот аргумент,
действует хорошо; следовательно и
деспотический образ правления в государстве
должен также хорошо действовать. Я
опускаю, как не идущее к делу в настоящем
месте, все, что можно сказать в
ограничение утверждаемого здесь превосходства
отеческого управления. Как бы то ни было,
во всяком случае аргумент,
умозаключающий от семьи к государству, будет
основываться на ложной аналогии, а именно:
в нем будет подразумеваться, что
благодетельность отеческого управления в
семье зависит только от того единственного
признака, который общий у него с
политическим деспотизмом, — от его
неответственности. Между тем в тех случаях, когда

Глава V. Заблуждения в обобщении
595
отеческое управление в семье
действительно благотворно, это зависит не от его
неответственности, а от двух других
обстоятельств: от любви отца к детям и от его
превосходства над ними в отношении ума
и опытности. Ни на одно из этих
обстоятельств нельзя рассчитывать в отношениях
между деспотом и его подданными:
невероятно, чтобы здесь вообще имело место
хоть одно из них. А когда одного из этих
обстоятельств не оказывается налицо даже
и в семье, когда неответственность
управления действует здесь без направляющего
влияния этих обстоятельств, в результате
и там получается все, что угодно, только
не хорошее управление. Таким образом,
этот аргумент есть ложная аналогия.
Другим примером может служить
нередко употребляемая формула {dictum), что
«политические тела», подобно
естественным, переживают юность, зрелый возраст,
старость и, наконец, умирают: что после
известного периода процветания они
сами собой склоняются к упадку. Это также
ложная аналогия, так как упадок
жизненных сил в одушевленном теле может быть
поставлен в точную зависимость от
естественного развития тех самых изменений
в строении организма, которые на более
ранних ступенях его жизни составляют его
рост до полной зрелости. Напротив, в
общественном теле накопление этих
изменений может, вообще говоря, иметь
результатом только дальнейший роет этого тела:
только остановка этого развития и начало
попятного движения могут вызвать упадок.
Политические тела умирают, но от
болезни или от насильственной смерти:
старости у них нет.
Точно так же ложною аналогией
между телами физическими и
«политическими» является следующее место из
Ecclesiastical Polity Гукера: «Так как в естественных
телах ничто не могло бы двигаться, если бы
не было чего-то, что движет все вещи,
само оставаясь неподвижным, то и в
политических обществах либо должны
существовать некоторые лица, не подлежащие
наказание, либо уже ни один вообще
человек не должен ему подвергаться». Здесь
две ошибки, так как неверна не только
аналогия, но и та посылка, на которой она
основана. Понятие о том, что должно быть
нечто неподвижное, двигающее все
остальные вещи, представляет собой полностью
схоластическое заблуждение о primum
mobile («первом движителе»)6.
Следующий пример я беру из «Рето-
рики» архиепископа Уэтли: «Всякий
согласится с тем, что значительное и
постоянное уменьшение во всем свете количества
того или другого полезного предмета —
например, хлеба, каменного угля или
железа — представило бы собой серьезную и
тяжелую потерю; напротив, если бы поля и
каменноугольные копи регулярно стали
давать при прежнем количестве труда
двойное количество продуктов, то мы стали бы
во столько же раз богаче. Отсюда можно
было бы заключить, что те же результаты
получились бы и в том случае, если бы
наполовину уменьшилось или вдвое
увеличилось имеющееся во всем свете количество
золота и серебра: ибо полезность этих
металлов в качестве монеты очень велика.
Однако между драгоценными металлами, с
одной стороны, и хлебом, каменным углем
и т. п., с другой, есть при большом
количестве сходств также и много различий;
для вышеприведенного рассуждения
существенно то обстоятельство, что полезность
золота и серебра (в качестве монеты, на
что идет главная масса этих металлов)
завысит от их ценности, определяемой их
редкостью или, говоря точнее, трудностью
их добывания. Если бы хлеба и каменного
угля было в 10 раз больше (т.е. если бы
их добывание стало во столько раз легче),
бушель каждого из этих продуктов был бы
столь же полезен, как и теперь. Между тем
если бы стало вдвое легче добывание
золота, соверены начали бы чеканить вдвое
более тяжелыми, а если бы оно стало вдвое
труднее, соверен стал бы вдвое меньше, —
в этом (если не принимать в расчет
пустячного обстоятельства дороговизны или
дешевизны золотых украшений) состояла
бы вся разница. Таким образом, здесь
аналогия недостаточна в пункте,
существенном для доказательства».
Тот же самый автор отмечает, по
сочинению епископа Копльстона, еще одну

596
Книга V. Заблуждения
ложную аналогию: рассуждение,
заключающее, на основании сходства во многих
отношениях между столицею государства
и сердцем животного, — что слишком
большой размер столицы представляет собой
болезнь.
Некоторые из ложных аналогий, на
которых греческие философы доверчиво
основывали свои системы мироздания, мы
теперь назвали бы фантастическими — не
потому, чтобы сходства не были здесь
часто действительными, а потому, что уже
с давних пор никто не обнаруживал
склонности выводить из этих сходств те
умозаключения, какие выводились тогда.
Таковы, например, курьезные умозрения
пифагорейцев относительно чисел. Открыв,
что расстояния между планетами
(действительно или как им только казалось)
представляли некоторую пропорцию, не
особенно удаляющуюся от пропорции
делений монохорда, они заключали отсюда о
существовании некоторой неслышной
музыки — музыки небесных сфер: как будто
звуки, издаваемые арфой, зависели только
от числовых пропорций, а не от
материала или даже не от существования вообще,
каких-либо вещественных струн.
Подобным же образом полагали, будто те
комбинации чисел, которые, как оказалось,
господствуют в некоторых естественных
явлениях, должны проникать всю
природу: будто, например, должно быть четыре
элемента — на том основании, что
возможны 4 комбинации теплого и
холодного, влажного и сухого; будто должно быть
семь планет, потому что есть семь
металлов или даже семь дней недели. Сам Кеплер
думал, что может быть только шесть
планет, потому что есть только пять
правильных тел7. Сюда же можно отнести все те
столь обычные у древних умозрения,
которые основывались на предполагаемом
совершенстве природы (причем под
«природою» подразумевался обычный порядок
явлений — то, как они происходят сами
собой, без вмешательства человека). Это —
также не что иное, как грубое, чисто
гадательное предположение, будто все
явления, как бы они ни были несходны между
собой, в известном отношении
аналогичны: если в какой-нибудь области явлений
находили нечто, что принимали за
совершенство, то заключали (вопреки самой
ясной очевидности), что это совершенство
имеет место и везде. «Мы всегда
предполагаем в природе, если это только
возможно, самое лучшее» — говорит
Аристотель. А так как в понятии самого
лучшего смешивались крайне неопределенные
и разнородные качества, то не было
границ для самых странных умозаключений.
Так, небесные тела должны были двигаться
по окружностям и равномерно — потому
что небесные тела «совершенны».
«Пифагорейцы, — говорит Геминус8, — не
хотели допустить в божественных и вечных
вещах такого беспорядка, чтобы они
двигались иногда быстрее, иногда же
медленнее, а иногда были бы и вовсе
неподвижны: ведь никто не потерпел бы такой
неправильности даже в движениях человека
(приличного и порядочного). Правда,
житейские обстоятельства часто заставляют
людей двигаться то быстрее, то медленнее;
но в неспособной к изменениям природе
светил нельзя допустить никакой причины
для иногда более, иногда менее
быстрого их движения». Предполагать, что звезды
должны соблюдать в походке и внешности
те правила приличия, которые
предписывали самим себе длиннобородые
философы, осмеянные Лукианом, — это значило
искать доказательства по аналогии в очень
уж далекой области!
Еще даже в эпоху спора из-за теории
Коперника выставляли в качестве
аргумента в защиту истинной теории Солнечной
системы то соображение, что она
помещает в центре Вселенной именно огонь,
самый благородный из элементов. Это
соображение представляло собой остаток того
воззрения, что порядок природы должен
быть совершенным и что это
совершенство должно состоять в его соответствии
с некоторою иерархиею —
действительною или условною. Так, возвращаясь к
числам: некоторые числа считались
совершенными, и отсюда заключали, что эти числа
должны лежать в основе великих явлений
природы. Совершенным числом была,
например, шестерка (ибо она равна сумме

Глава V. Заблуждения в обобщении
597
всех своих множителей), и в этом
видели добавочное доказательство
существования именно шести планет. Пифагорейцы
приписывали совершенство числу десять;
так как совершенное число должно
было, по их мнению, так или иначе лежать
и в основе строя небес, а между тем они
знали только девять небесных тел9, то они
и учили (для пополнения счета) «о
существовании по другую сторону солнца
невидимого для нас антихтона (т. е. „проти-
воземелья")»10. Даже Пойгенс был убежден
в том, что число небесных тел не может
быть более двенадцати: творческая сила
не может выйти за пределы этого
священного числа. Любопытные примеры ложных
аналогий можно найти в аргументах
стоиков в пользу равенства всех преступлений
и одинаковой испорченности всех людей,
не осуществляющих исторического идеала
совершенной добродетели. Цицерон в
конце четвертой книги De tinibus приводит
некоторые из этих аналогий: «Подобно
тому как в инструменте с большим
количеством струн (рассуждают стоики) все
струны одинаково дисгармонируют, раз ни
одна из них не натянута соответственно
таким числовым отношениям, чтобы не
могли образовать гармонию, — так и все
преступления в одинаковой степени
произведут дисгармонию просто потому, что они
производят эту дисгармонию; поэтому все
они равны». На это сам Цицерон ловко
отвечает так: «Правда, со всеми струнами
одинаково случается, что они бывают
ненастроены; но из этого вовсе не следует,
чтобы они все были ненастроены в
одинаковой степени». Стоик продолжает:
«Подобно тому как кормчий одинаково бывает
виновен как в том случае, если он
потопит корабль с соломой, так и в том, если
этот корабль будет с золотом, — так
одинаковое преступление совершают и тот, кто
несправедливо бьет отца, и тот, кто
несправедливо бьет раба». Здесь стоик из
того, что величина доверенного кормчему
интереса ничего не меняет в факте
недостатка искусства у этого кормчего,
заключает, что не может быть никаких градаций
и в нравственных недостатках, — опять
ложная аналогия. Идем далее: «Кто не
знает того, что если несколько человек хотят
вынырнуть из воды, то, конечно, будут
ближе к возможности дышать те, которые уже
приблизились к поверхности воды, но тем
не менее они могут дышать столь же
мало, как и те, кто находится глубоко под
водою... Таким же образом, и
преуспеяние в добродетели не имеет никакого
значения: человек остается несчастным, пока
он не достиг ее вполне, подобно тому как
ничто не помогает находящимся под
водою... Щенки, уже готовые стать зрячими,
столь же слепы, как и только что
родившиеся. Подобным же образом Платона надо
считать столь же слепым душою, как Фала-
риса, так как и Платон не узрел еще всей
мудрости». Цицерон, от своего лица,
опровергает эти аналогии другими,
приводящими к противоположному заключению: «Эти
примеры не идут сюда, Катон...
Подходящим будет лишь следующий: один страдает
слабостью зрения; у другого расслаблено
все тело; оба они под влиянием лечения
со дня на день получают облегчение:
второй с каждым днем становится здоровее;
первый начинает лучше видеть. Вот такие
люди действительно похожи на тех, кто
стремится к добродетели: ибо и те, и
другие постепенно избавляются от пороков
и заблуждений».
§ 7. В этих и во всех других подобных
аргументах, почерпнутых из отдаленных
аналогий и метафор (представляющих собой
один из видов аналогий), очевидно
(особенно если принять во внимание
крайнюю легкость противопоставления им
других аналогий и метафор), что не только
метафора и аналогия ничего не
доказывают, но что должна быть доказана сама
приложимость той или другой метафоры.
Должно быть показано, что в двух случаях,
выставляемых аналогичными, проявляется
действительно один и тот же закон, что
между тем сходством, о котором мы знаем,
и тем, к которому мы умозаключаем,
существует некоторая причинная связь.
Цицерон и Катон могли бы целый век
перекидываться противоположными аналогиями,
и тем не менее каждый из них должен
был бы все-таки посредством правильной

598
Книга V. Заблуждения
индукции доказать (или, по крайней мере,
сделать вероятным), что рассматриваемый
случай (при тех обстоятельствах, от
которых обсуждаемый вопрос в
действительности зависит) похож на один ряд аналогий,
а не на другой. Действительно, по большей
части метафоры уже предполагают то
положение, для доказательства которого они
приводятся; цель их — только помочь его
пониманию, ясно и живо представить, что
именно имеет в виду употребляющий
метафору, а иногда также и то, какими
средствами он хочет достигнуть своей цели.
Хорошая метафора не доказывает — но зато,
правда, часто наводит на доказательство.
Действительно, например, когда,
помнится, Даламбер заметил, что при
некоторых образах правления находят
дорогу к высшим местам только два
животных: орел и змея, — метафора не только
с большою живостью выразила
имевшееся в виду утверждение, но и помогла его
доказательности, в живом образе
представив то, какими средствами возвышаются
люди двух противоположных складов
характера, представленные здесь в образах
орла и змеи. Когда говорят, что одно
лицо не может понять, охватить смысла слов
другого потому, что меньший из двух
предметов не может охватить больного, то
перенесение того, что истинно относительно
слова охватить или понять (comprehend),
в его буквальном значении, на его
метафорический смысл указывает на самое
основание и оправдание этого
утверждения, а именно: что один дух может волне
охватить, понять другой только в том
случае, если он заключит его в себе, т. е. будет
обладать всем, что в этом другом духе
содержится. Когда в качестве доказательства
необходимости воспитания приводят тот
факт, что если почва остается
необработанной, то на ней вырастают плевелы, —
метафора, хотя она и не представляет
собой доказательства, а лишь
формулирует требующее доказательства положение,
излагает его, однако, в таких терминах,
которые, указывая параллельный случай,
наводят ум на действительное
доказательство. Причина, почему плевелы вырастают
на необработанной почве, состоит в том,
что семена негодных трав существуют
везде и могут прорастать и развиваться почти
при всяких обстоятельствах, тогда как
ценные растения требуют культуры. А так как
это соображение в такой же степени
справедливо и относительно умственных
продуктов, то такая формулировка
доказательства, помимо ее риторических достоинств,
имеет и некоторую логическую ценность:
она не только вызывает в уме основание
заключения, но и указывает другой случай,
в котором эти основания оказались (или,
по крайней мере, были признаны)
достаточными.
Напротив, когда Бэкон, одинаково
сильный как в употреблении фигуральных
примеров, так и в злоупотреблении ими,
говорит, что поток времен донес до нас
только наименее ценную часть сочинений
древних, подобно тому как река несет
плавающие по ее поверхности пену и
солому и топит более тяжелые предметы, —
такая метафора даже и в том случае,
если бы иллюстрируемое ею положение
было истинным, была бы лишь плохою
иллюстрацией, в виду неодинаковости причин.
Та легкость, вследствие которой известные
вещества плывут по воде, и та, которая
синонимична с негодностью, не имеют
между собой ничего общего, кроме названия;
и для того чтобы показать, как мало
цены имеет эта метафора, нам стоить только
заменить слово «легкость» термином
способность плавать на воде, чтобы обратить
против Бэкона мнимое доказательство,
заключающееся в его сравнении.
Таким образом, метафору надо
считать не доказательством, а признанием
того, что некоторое доказательство
существует, что есть некоторое равенство между
тем случаем, из которого метафора
заимствована, и тем, к которому она
прилагается. Такое равенство может существовать
и между двумя очень, по-видимому,
далекими один от другого фактами, так ,как
и между такими может существовать
сходство отношений, т. е. «аналогия» в смысле
Фергюсона и архиепископа Уэтли. Именно
таков предыдущий пример, где к
духовному воспитанию был приложен образ,
заимствованный из земледелия.

Глава V. Заблуждения в обобщении
599
§ 8. Чтобы покончить с «заблуждениями
в обобщении», остается сказать, что самый
богатый источник их представляет
плохая классификация, т. е. соединение в
одну группу и под одним именем вещей,
не имеющих никаких общих свойств или
только свойства, слишком маловажные для
того, чтобы на основании их можно
было составить относительно данного
класса сколько-нибудь ценные общие
предложения. Путаница бывает всего больше
тогда, когда слово, выражающее в обыденном
языке какой-либо определенный факт,
распространяется при помощи легких
связующих звеньев на такие случаи, где этого
факта вовсе нет, где есть другой или
другие факты, лишь поверхностно сходные
с первым. Так, Бэкон и, говоря об «идолах»
(или заблуждениях), порождаемых
понятиями, «отвлеченными от предметов кое-
как и не соответственно» (notiones fernere
et inaequaeliter a rebus abstractae),
приводит в пример понятие влажного или
жидкого, столь обычное в физике древности
и Средних веков. «Оказывается, что
слово „влага" (или „жидкость") есть не что
иное, как смутное обозначение различных
явлений, в которых нет ничего
тождественного, постоянного, которых никак нельзя
свести на что-нибудь одно. Действительно,
этим словом обозначается и то, что
легко разливается вокруг другого тела; и то,
что не имеет определенных, ему присущих
пределов и не может быть устойчивым,
как твердое тело; и то, что легко
подается во все стороны; и то, что легко
делится и разбрызгивается, а также соединяется
и собирается; и то, что легко течет и
легко приводится в движение; и то, что легко
прилипает к другим телам и смачивает их;
и то, что легко становится жидким или
тает, бывши предварительно твердым. Таким
образом, когда дойдет до смысла и
применения этого термина, то оказывается, что,
если взять одно значение, то жидким
будет пламя; если другое, то воздух не будет
жидкостью; если третье, то окажется
жидкою тонкая пыль; если четвертое, то будет
жидким стекло. Отсюда легко видеть, что
это понятие отвлечено кое-как, без всякой
проверки, только от воды и простых,
обыкновенных жидкостей».
Однако и к самому Бэкону можно
предъявить подобное же обвинение за его
исследования относительно природы
тепла. В этих исследованиях он иногда
поступает, подобно человеку, который,
отыскивая причину твердости (hardness) и
рассмотрев это качество в железе, кремне и
алмазе, надеется найти твердость также и в
«жесткой воде» (hard water), «крепком узле»
(hard knot) и «черством сердце» (hard heart).
Слово xLviqctlç («движение») в
греческой философии, а также слова:
«порождение» и «разрушение» (не у одних греков,
а и долго после) обозначали такое
множество разнородных явлений, что всякое
философское рассуждение, в котором
употреблялись эти слова, почти столь же
неизбежно должно было оказаться
ошибочным, как если бы мы обозначили словом
твердый (hard), между прочим, также и
все вышепоименованные предметы.
Слово xtvTqmç, например, обозначающее
собственно «движение», употребляли не
только в смысле всякого движения, но и в
смысле всякого изменения, и «изменение» (àX-
XoIcoolç) считали одним из видом xlvrçaLç.
Вследствие этого с каждым видом aXXolu-
mç связывались представления,
заимствованные из движения в собственном,
буквальном смысле этого слова и не имевшие
никакой связи ни с каким другим видом
движения, кроме этого, Аристотель и
Платон постоянно испытывали затруднения от
этого неправильного употребления
терминов. Впрочем, если мы придем в этом
направлении дальше, мы захватим
«заблуждения от двусмысленности», относящиеся
уже к другому классу — последнему в
порядке нашей классификации, к
«заблуждениям от сбивчивости».

Глава VI
Заблуждения в умозаключении
§ 1. Теперь мы в нашем обзоре
различных классов заблуждений дошли до тех
ошибок, которые в обычных учебниках
по логике по большей части одни
только и описываются под названием
«заблуждений». Это — те заблуждения, которые
коренятся в силлогистической или
дедуктивной части процесса исследования
истины. На этих заблуждениях нам тем
менее нужно останавливаться, что они
весьма удовлетворительно изложены в
сочинении, известном почти всем (по крайней
мере, у нас, в Англии), сколько-нибудь
интересующимся этого рода умозрениями, —
в Логике архиепископа Уэтли. Против
наиболее очевидных из этих заблуждений
дают полную охрану правила силлогизма —
не потому (как мы это часто говорили),
чтобы дедуктивное умозаключение было
правильным только в форме силлогизма,
а потому, что, когда оно изложено в этой
форме, мы, наверное, будем в состоянии
открыть в нем погрешность или по
крайней мере то, не содержит ли оно в себе
какого-либо заблуждения изучаемого
нами сейчас порядка.
§ 2. В число «заблуждений в
умозаключении» следовало бы, быть может,
включить и ошибки, совершаемые в тех
умственных процессах, которые лишь
кажутся умозаключениями из посылок, не
являясь таковыми в действительности;
таковы заблуждения, связанные с обращением
и приведением предложений в
равнозначные формы. Я уверен в том, что этого
рода ошибки встречаются гораздо чаще, чем
обыкновенно думают или чем это
казалось бы возможным в виду их крайней
очевидности. Так, например, простое
обращение общеугвердительного
предложения («все А суть В; следовательно, все В
суть А») представляет собой, по моему
мнению, очень обычную форму ошибки, хотя
она и совершается, подобно многим
другим ошибкам, чаще в безмолвном
мышлении, чем при полном его словесном
выражении (действительно, стоит ее ясно
выразить, и она тотчас же станет заметной).
То же самое надо сказать и относительно
другой ошибки, не отличающейся по
существу от только что указанной, —
относительно ошибочного обращения
условного предложения. Правильное
обращение условного предложения будет
таково: если ложно последующее предложение,
ложно и предыдущее. Но вывод из
того, что последующее истинно, того, что
истинно и предыдущее, будет
совершенно неправилен: это будет ошибка,
соответствующая простому обращению
общеутвердительного предложения. Между тем
в своем обыденном мышлении люди в
высшей степени часто делают такие
умозаключения — когда, например, принимают
(что часто бывает) истинность
заключения за доказательство истинности
посылок. Что посылки не могут быть
истинными, раз ложно заключение, — на этом
безусловно-всеобщем положении основан
правильный способ рассуждения,
называемый «приведением к нелепости» (reductio
ad absurdum). Но люди постоянно
думают и выражаются так, как будто, по их
мнению, не могут быть ложными посылки,
раз истинно заключение. Истинность
(действительная или предполагаемая)
заключений, вытекающих из той или другой
теории, часто способствует принятию ее,
даже вопреки заключающимся в ней грубым
нелепостям. Сколько философских систем,
едва ли имевших какие-либо внутренние
права на согласие с ними человечества,
получили признание со стороны мыслящих
людей только потому, что эти последние
видели в них новые опоры для религии,

Глава VI. Заблуждения в умозаключении
601
для нравственности, для тех или других
политических воззрений или каких-либо
излюбленных убеждений! Люди
высказывались за эти системы не просто
вследствие соответствия самих этих систем с их
стремлениями: сильным доводом в
пользу этих учений казалась им возможность
вывести из них те положения, которые
они уже ранее признавали справедливыми.
Между тем на самом деле этот повод,
если его рассматривать в надлежащем свете,
сводится всего только к тому, что данное
учение не опровергается своими
следствиями, как это было бы, если бы оно путем
правильного умозаключения привело к
чему-либо, уже известному как ложное.
Далее одну из этих форм заблуждений,
связанных с неправильным
«противоположением предложений», составляет (в
области оценки поступков) очень обычное
неправильное заключение о том, что
противоположное несправедливому должно быть
справедливым. Ошибку эту совершают
вследствие непривычки отличать
противное данному предложению от
противоречащего ему: при этом нарушают
логическое правило, гласящее, что противные
предложения, хотя не могут быть оба
истинными, могут быть оба ложными.
Стоит придать такому рассуждению словесное
выражение, — и оно прямо пойдет
против этого правила. Но по большей части
эта ошибка проскальзывает там, где
рассуждение не выражено словесно, и
наиболее действительное средство к тому, чтобы
открыть и выставить ее напоказ, — это
облечь рассуждение в словесную форму.
§ 3. Среди «заблуждений в
умозаключении» надо указать, прежде всего, все
неправильности силлогизмов, перечисляемые в
учебниках логики. Большинство этих
неправильностей сводится к тому, что в
силлогизме содержится более трех терминов —
либо явно, либо в скрытой форме
нераспределенного среднего термина, либо в
виде «недозволенного процесса» одного из
двух крайних терминов. На деле
оказывается очень нелегко с полной очевидностью
доказать, что аргумент подходит в
частности под ту, а не под другую из этих
неправильностей, так как (как мы уже
неоднократно говорили) посылки редко бывают
выражены полностью. Если бы они
были выражены вполне, софизм никого бы
не обманул; но так как этого нет, то
почти всегда предоставляется до некоторой
степени на наш произвол то, каким
образом пополнить пропущенное звено
доказательства. Правила силлогизма указывают
рассуждающему все те положения,
которые он должен быть готов защищать в том
случае, если он хочет настаивать на
своем заключении. Почти всегда бывает в его
власти сделать свой силлогизм формально
правильным, введя в него ложную
посылку, и в этом смысле едва ли возможно
когда-либо решительно утверждать, что
доказательство содержит в себе неправильный
силлогизм. Однако этот факт нисколько
не уменьшает значения силлогистических
правил, так как именно они заставляют
рассуждающего отчетливо выделить те
посылки, которые он готов защищать. Когда
этот выбор сделан, по большей части
бывает так легко видеть, вытекает ли из них з; -
ключение, что мы без большой логическс:!
неточности можем отнести этот четвертый
класс заблуждений к пятому — к
«заблуждениям от сбивчивости».
§ 4. Однако, быть может, самые
обыкновенные (и, конечно, наиболее опасные) из
заблуждений разбираемого нами сейчас
класса — это те, которые не содержатся
в единичном силлогизме, а входят в цепь
доказательств в промежутках между
отдельными силлогизмами, представляя собой
подмены посылок. Так бывает, например, в том
случае, если в первой части аргументации
доказано некоторое положение или
выставлена та или другая общепризнанная
истина, а во второй части дальнейшее
доказательство основывается уже не на этом
положении, не на этой истине, а на каком-
нибудь другом или другой, настолько
похожих на первые, что их можно смешать.
Примеры этой ошибки можно найти
почти во всех аргументациях людей,
мыслящих недостаточно отчетливо, и нам надо
обратить здесь внимание только на одну
из менее очевидных форм этого заблужде-

602
Книга V. Заблуждения
ния — на ту, которую схоластики называли
ошибкою a dicto secundum quid ad dictum
simpliciter («от сказанного с ограничением
к сказанному просто»). В эту ошибку
впадают тогда, когда в посылках утверждают
какое-либо положение с тем или другим
ограничением, а в заключении упускают
это ограничение из виду; или (что еще
чаще бывает) когда остается невысказанным
какое-либо ограничение или условие, хотя
на самом деле оно необходимо для
истинности предложения, т. е. когда его просто
забыли высказать, поставив это
предложение посылкой. К этому классу ошибок
принадлежит много ложных ходячих
рассуждений: посылкой в них является какая-
либо истина, какое-либо общепризнанное
положение, основание или доказательство
которого в данный момент забыто или
не приходит на ум; а между тем, если бы
его в данный момент имели в виду,
оказалось бы необходимым так ограничить
посылку, что она уже не была бы более в
состоянии оправдывать выводимое из нее
заключение.
В такого именно рода ошибку впала
та теория политической экономии,
которую Адам Смит и другие назвали
«меркантильной». Эта теория выходит из
общеизвестного положения, что все, что приносит
деньги, обогащает: иначе говоря, что
всякий человек богат пропорционально
тому, сколько у него денег. Отсюда
заключали, что значение каждой отрасли торговли
(или всей торговли страны в ее целом)
состоит в обусловливаемом ею
благоприятном денежном балансе: т. е. что убыточна
всякая торговля, которая удаляет из
страны больше денег, чем сколько приносит
ей, и что поэтому деньги надо привлекать
в страну и удерживать в ней при помощи
запрещений и премий; далее отсюда
выводили еще целый ряд подобных же
заключений. Однако все эти выводы
обусловливались просто невниманием к тому
факту, что если богатство отдельного человека
пропорционально количеству денег,
которыми он может располагать, то только
потому, что оно служит показателем его
покупательной способности: следовательно,
эта пропорциональность ограничена тем
условием, чтобы этому человеку не
мешали употреблять свои деньги на такого
рода покупки. Таким образом, посылка
справедлива лишь secundum quid] между тем
теория принимает ее за безусловно
истинную, заключая, что увеличение количества
денег представляет собой увеличение
богатства даже и в том случае, если оно
достигается средствами, уничтожающими то
условие, при котором одном деньги могут
быть богатством.
Второй пример может дать нам тот
аргумент, при помощи которого старались
перед отменой десятины доказать, что
десятина падает на землевладельца и
является вычетом из ренты, — на том основании,
что рента со свободной от десятины
земли всегда выше ренты с земли такого же
качества и столь же выгодного
положения, но обложенной десятиной.
Справедливо ли то, что десятина падает на ренту,
исследовать этот вопрос не место в
сочинении по логике; но несомненно, что
приводимый в данном рассуждении факт
не доказывает этого положения:
справедливо ли это положение или нет, во всяком
случае свободная от десятины земля
необходимо, по самому существу дела, должна
платить более высокую ренту. Ибо если
десятина падает не на ренту, то это может
быть только потому, что она падает на
потребителя, повышая цену земледельческих
продуктов. Но если повышаются в цене эти
последние, то выгодами этого повышения
пользуются одинаково все фермеры — как
обрабатывающие свободную от десятины,
так и обрабатывающие обложенную
десятиной землю. Для этого последнего класса
фермеров повышение цен только
возмещает то, что они платят в виде десятины;
для первого же, не платящего десятины,
оно составляет чистый барыш и потому
позволяет им (а если есть свободная
конкуренция, то и заставляет их) платить
землевладельцу настолько же большую ренту.
Остается вопрос о том, к какому классу
заблуждений относится эта ошибка.
Посылка говорит, что собственник обложенной
десятиной земли получает меньше ренты,
чем собственник земли, свободной от
десятины; заключение же выводит из этого, что

Глава VI. Заблуждения в умозаключении
603
он получает меньше, чем получил бы в том
случае, если бы десятина была
уничтожена. Но посылка истинна только условно:
собственник обложенной десятиной
земли получает меньше того, что может
получить собственник земли, свободной от
десятины, лишь тогда, когда другие соседние
со свободной от десятины земли обложены
десятиной-, между тем заключение
прилагается к такому сочетанию обстоятельств,
в котором этого условия нет, а в котором,
следовательно, и посылка будет не
истинной. Таким образом, и здесь заблуждение
представляет собой a dicto secundum quid
ad dictum simpliciter.
Третий пример может дать нам
возражение, приводимое иногда против вполне
законного вмешательства в экономические
отношения, — возражение, основанное на
неправильном применении того
положения, что каждый индивидуум во всем, что
касается его денежных выгод, является
лучшим судьей, чем правительство. Это
возражение приводили, например, и против
выставленного м-ром Уэкфильдом
принципа колонизации — против мысли о
сосредоточении труда поселенцев назначением
такой цены за незанятые земли, которая
могла бы обеспечить наиболее
желательное отношение между количеством
обрабатываемой земли и обрабатывающего ее
населения. Против этого возражали, что
раз люди находят выгодным занимать
обширные пространства земли, то им не надо
в этом мешать, так как они — лучшие судьи
своих собственных интересов, чем
законодательство, могущее устанавливать только
общие правила. Однако в этом аргументе
упущено из виду, что фактом занятия тем
или другим лицом большого количества
земли доказывается только то, что в
интересе этого лица захватить столько же,
сколько захватывают другие, а не то,
чтобы было противно его интересам
ограничиться меньшим количеством, раз только
он был бы уверен в том, что и остальные
сделают то же. А такую уверенность
может дать ему только постановление
государства. Действительно, если другие
возьмут много, а только он один мало, то он
не получит ни одной из выгод,
проистекающих от увеличения населения и
связанной с этим возможности найти себе
впоследствии наемных рабочих; он
добровольно и без всякого возмещения
поставит себя в менее выгодное положение.
Таким образом, утверждение, что, будучи
предоставлеными самим себе, люди
займут наиболее соответствующее их
интересам количество земли, справедливо только
secundum quid: это в их интересе только
до тех пор, пока у них нет гарантий того,
что так не будут поступать другие. Между
тем рассуждение упускает из виду это
ограничение и принимает приведенное выше
положение за истинное simpliciter, т. е. без
ограничений.
Когда для доказательства одного
положения приводятся (без ограничения)
другие, истинные только secundum quid, то
этим secundum quid, этим опущенным
условием чаще всего оказывается условие
времени. Один из принципов
политической экономии состоит в том, что цены,
прибыль, заработная плата и т.п. «всегда
стремятся к равновесию»; и часто это
положение истолковывается в том смысле,
будто все эти элементы всегда, или по
большей части, уже находятся в равновесии.
Между тем на самом деле все это, по
эпиграмматическому выражению Кольриджа,
постоянно только ищет равновесия, «что
можно принять за описание или
ироническое определение бури».
К тому же роду заблуждений (a dicto
secundum quid ad dictum simpliciter) можно
отнести и все ошибки, называемые в
просторечии «неправильным применением
отвлеченных истин»: когда принцип,
правильный — как обыкновенно говорят —
в отвлечении (т. е. при предположении
отсутствия всех отменяющих причин),
принимается за безусловно истинный, — как
будто нет никаких обстоятельств,
способных его отменить. Здесь нам нет нужды
пояснять примерами эту очень обычную
ошибку, так как мы будем специально
говорить о ней позже, когда перейдем к тем
предметам, в которых она встречается
всего чаще и бывает всего опаснее, — к
вопросам политическим и общественным1.

Глава VII
Заблуждения от сбивчивости
§ 1. К этому, пятому и последнему, классу
заблуждений следует отнести все те
ошибки, источник которых — не столько в
ложной оценке доказательной силы аргумента,
сколько в неотчетливом, неопределенном
и колеблющемся понимании самой
сущности доказываемого.
Во главе этого класса заблуждений
стоит тот большой разряд ошибочных
рассуждений, где ошибка коренится в
двусмысленности терминов, вследствие
которой то, что истинно при каком-либо
особенном смысле данного слова, вводят в
рассуждение так, как будто бы это было
истинным и при некотором другом
смысле того же слова. В таких случаях нет
неправильной оценки доказательства, так как
собственно вовсе нет никакого
доказательства по трактуемому вопросу. Здесь
имеется доказательство некоторого другого
положения, смешиваемого с действительно
доказываемым лишь вследствие неясного
понимания смысла терминов. Эта ошибка
естественно имеет место чаще в
дедуктивных рассуждениях, чем в прямых
индукциях, так как в первом случае мы только
дешифрируем заметки — наши собственные
и других людей, тогда как во втором
перед нами (чувственно или в уме)
находятся сами изучаемые вещи. Надо исключить,
конечно, отсюда те случаи, когда индукция
делается не от индивидуальных случаев к
общему, а от одних общностей к другим,
более высоким: в такие индуктивные
рассуждения заблуждение от
двусмысленности может столь же легко проникнуть. При
дедукции эта ошибка происходит двояким
образом: во-первых, в виде
двусмысленности среднего термина, а во-вторых, когда
один из терминов силлогизма
принимается в посылках в одном смысле, а в
заключении — в другом.
Несколько хороших примеров этой
ошибки привел в своей «Логике»
архиепископ Уэтли. «Под двусмысленность
среднего термина, — говорит он, — можно
подвести одно заблуждение, основанное на
грамматическом строении языка; по-видимому,
именно это заблуждение логики
разумели под названием fallacia figurae dictionis.
Люди обыкновенно уверены, что парони-
мические слова (т. е. происходящие от
одного корня существительные,
прилагательные, глаголы и т. п.) имеют в точности
соответствующий одно другому смысл, что
бывает далеко не всегда. Это заблуждение
собственно нельзя даже привести в
строго логическую форму, при которой была
бы уже невозможна ошибка, так как здесь
не только по смыслу, а и по звуку есть
два средних термина. Однако на
практике нет ничего обычнее такого
беспрестанного изменения терминов, в целях
грамматических удобств; и в этом нет
ничего дурного до тех пор, пока смысл
остается неизмененным. Так, например, когда
мы говорим „совершивший убийство
должен умереть; этот человек убийца, а
потому заслуживает смерти", мы рассуждаем на
основании (верного в данном случае)
положения, что выражение „совершить
убийство" равнозначно „быть убийцею", а
„заслуживать смерти" — тоже самое, что
„долженствовать умереть". И мы часто
испытывали бы значительные неудобства, если
бы не имели права на свободный выбор
выражений. Однако злоупотребление этим
правом ведет уже к той ошибке, о
которой сейчас идет речь; так, в рассуждении:
„прожектерам не следует верить; этот
человек составил проект-, следовательно, он
не достоин доверия", — софист выходит
из гипотезы, что тот, кто составил
проект, должен быть прожектером, между тем

Глава VII. Заблуждения от сбивчивости
605
как дурной смысл, обычно соединяемый с
последним словом, вовсе не содержится в
первом. Корнем этой ошибки часто можно
считать двусмысленность не среднего
термина, а одного из терминов заключения;
тогда заключение в действительности
вовсе не будет оправдываться посылками, и
это будет только так казаться вследствие
грамматического родства слов1. Случаев
несоответствия значений слов,
происходящих от одного и того же корня,
бесконечно много; таковы, например, искусство и
искусственный, вера и верный и т. п.; и
чем тоньше изменение смысла, тем
легче может проскользнуть ошибка, так как в
таких случаях, когда слова уже очень
сильно разошлись одно от другого по смыслу,
ошибку заметит всякий, и основанное на
ней рассуждение можно будет употреблять
разве только в шутку2.
Это заблуждение тесно связано с
другим (или, скорее, составляет частный
случай этого последнего), состоящим в том,
что тот или другой термин один раз
употребляется в его общепринятом, а
другой — в его первоначальном, или
этимологическом, смысле. Быть может, нельзя
найти более распространенного и
сбивающего примера этого заблуждения, чем
употребление слова представитель: на том
основании, что истинный смысл его
должен в точности соответствовать строгому и
первоначальному значению глагола
„представлять", софист убеждает толпу в том,
что член палаты общин обязан во всех
вопросах руководиться мнением своих
избирателей, что, коротко говоря, он должен
просто говорить за них, быть выразителем
(spokesman) их мнений. Между тем и закон,
и обычай, могущие в этом случае
устанавливать смысл термина, ничего подобного
не требуют; они обязывают представителя
действовать по его собственному крайнему
разумению и под его личною
ответственностью».
В следующих, имеющих большую
практическую важность, случаях аргументы
также основываются обычно на
двусмысленности слов.
Людей торговых часто вводит в
ошибку выражение: «недостаток денег». На
торговом языке слово «деньги» имеет два
значения: оно обозначает либо разменные
деньги (иначе говоря, монету как средство
оборота), либо капитал, ищущий
помещения, преимущественно помещения в ссуду.
В последнем смысле это слово
употребляется тогда, когда говорят о «денежном
рынке» или когда «цену денег» называют
высокою или низкою, понимая под этими
выражениями размер процента.
Следствием этой двусмысленности является то, что,
как скоро начинает чувствоваться
недостаток денег во втором значении этого слова
(т. е. как скоро займы становятся
трудными, а размер процентов высоким),
заключают, что это должно происходить от тех
причин, которые влияют на количество
денег в первом, более популярном ходячем
смысле, т. е. что количество
обращающихся денег уменьшилось и что,
следовательно, его надо увеличить. Я знаю, что и
независимо от двусмысленности термина в
самих фактах есть некоторые особенности,
дающие кажущуюся поддержку этому
заблуждению, однако двусмысленность
выражения стоит на самом пороге этого
вопроса и мешает всем попыткам пролить
на него свет.
В современных политических спорах
и особенно в тех, которые касаются
изменений в самой структуре общества (organic-
changes) постоянно встречается другое
двусмысленное выражение: «влияние, или
значение собственников». Иногда под этим
разумеют уважение к высшему
умственному развитию и благодарность за те
любезные услуги, какие так легко могут
оказывать люди, обладающие большим
состоянием, а иногда просто страх — страх перед
худшим из тех видов силы, какие
большое состояние также дает его обладателю:
перед возможностью причинять вред
зависящим от него людям. Смешение этих
двух смыслов представляет постоянный,
основанный на двусмысленности
выражений софизм, выдвигаемый против тех, кто
старается очистить избирательную
систему от подкупов и застращивания. Влияние
убеждения, действующего на сознание
избирателя и обращающегося к его сердцу
и уму, благодетельно; поэтому (заключают

606
Книга V. Заблуждения
отсюда) не надо ограничивать того
(угнетающе действующего на избирателя)
влияния крупных собственников, которое
заставляет избирателя забывать, что он
является нравственным деятелем, и принуждает
его действовать вопреки его собственным
нравственным убеждениям.
Другое слово, также часто
обращаемое в орудие основанных на
двусмысленности софизмов, это — теория. В
наиболее точном своем смысле слово «теория»
обозначает законченный результат
философской индукции из опытных данных.
В этом смысле существуют как
ошибочные, так и истинные теории (потому что
индукция может быть произведена и
неправильно); однако во всяком случае не та,
так другая теория представляет собой
необходимый итог наших познаний о
каком бы то ни было предмете: она излагает
эти наши познания в форме общих
предложений, в целях руководства на практике.
В этом собственном своем значении
«теория» есть объяснение практики. В другом,
более вульгарном смысле «теория»
обозначает просто какую-либо фикцию, какой-
либо продукт воображения, пытающегося
понять, каким образом могла бы
возникнуть та или другая вещь, вместо того,
чтобы исследовать, каким образом она
действительно возникла. Только в этом
смысле «теорию» и «теоретиков» можно
признать ненадежными руководителями
практики. Между тем, исходя из этого
значения, стараются осмеять или подорвать
доверие и к «теории» в собственном
смысле этого слова, т. е. к законному
обобщению, составляющему цель и конец всякой
философии. При этом теорию выставляют
негодной как раз за наличие в ней того,
что (если оно сделано правильно)
составляет главное достоинство всякого общего
положения в деле руководства практикой,
а именно: за то, что она в немногих
словах выражает тот закон, от которого
зависит явление, или какое-либо свойство, или
отношение, всеобщим образом истинное
относительно этого явления.
Термин «церковь» иногда понимается
в смысле одного только духовенства,
иногда же в смысле всей совокупности
верующих, или по крайней мере
причащающихся. Этой двусмысленности в значительной
степени обязаны своей кажущейся силой
декламации относительно
неприкосновенности церковной собственности.
Действительными собственниками так называемой
«церковной собственности» считают при
этом духовенство, называя его «церковью»
(в первом смысле этого термина), тогда
как на самом деле оно является всего
только делопроизводителем гораздо более
обширного общества собственников, и на его
долю приходится лишь «временное
пользование» этим имуществом, не выходящее
за пределы пожизненной ренты.
Вот еще один аргумент стоиков,
заимствуемый нами из De Finibus
Цицерона (кн. Ill); «Quod est bonum, omne laud-
abile est. Quod autem laudabile est, omne
honestum est. Bonum igitur quod est, hon-
estum est» («Все, что представляет собой
благо, заслуживает похвалы. А все, что
заслуживает похвалы, нравственно честно.
Таким образом, всякое благо нравственно
честно»). Двусмысленным словом
является здесь laudabile («заслуживает похвалы»);
в меньшей посылке оно обозначает все,
чему люди с полным основанием
удивляются, что они ценят; например, красоту,
счастье к т. п.; напротив, в большей
посылке оно означает исключительно
нравственные качества. Приблизительно таким же
образом старались стоики возвести на
степень философских истин свои
фигуральные и риторическая выражения
относительно нравственно совершенных людей:
что только добродетельный человек
свободен, что только он прекрасен, что только
он — царь, и т. п. Кто обладает
добродетелью — обладает «благом» (потому что
предварительно стоики условились
ничего другого не называть благом); но, с
другой стороны, «благо» необходимо
включает в себя свободу, красоту и даже царское
достоинство, так как все эти вещи
представляют собой блага; следовательно
(выводили стоики), кто обладает
добродетелью, тот обладает и всеми этими благами.
Приведем далее тот аргумент Декарта,
которым он доказывает по своему
априорному методу бытие Бога. Действитель-

Глава VII. Заблуждения от сбивчивости
607
ное бытие бесконечного Существа
доказывается, говорит он, из простого понятия
о таком Существе. Действительно, если бы
на самом деле такого Существа не было,
то это значило бы, что понятие о нем
составил я сам-, но если бы я был в
состоянии сам составить его, то я мог бы его
и уничтожить; а это, очевидно, нелепо;
следовательно, вне меня должен существовать
некоторый образец, с которого я и
скопировал это понятие. В этом аргументе
(которым, кстати заметим, совершенно так же
можно было бы доказывать и реальное
существование привидений и ведьм)
двусмысленность заключается в местоимении
я, под которым в одном случае надо
понимать мою волю, а в другом — законы
моей природы. Раз представление,
существующее в моем духе, не имеет вне меня
действительно существующего оригинала, то,
бесспорно, отсюда следует, что это
представление образовал я, т. е. что оно должно
было тем или иным способом развиться
по законам моей природы; но отсюда еще
не следует, чтобы его образовала моя воля.
Между тем, когда Декарт прибавляет затем,
что я не в состоянии уничтожить этого
представления, он хочет указать этим то,
что я не могу откинуть его актом моей
воли: это верно, но не идет к делу. Это
представление я не могу уничтожить
совершенно так же, как и всякое другое: ни одно
понятие, какое я когда-либо имел, я не могу
отбросить простым хотением; однако то,
что создано действием одних из законов
моей природы, может быть (и часто
бывает) впоследствии уничтожено действием
других законов или даже тех же самых,
только при других обстоятельствах.
С этими двусмысленностями сходны
некоторые из тех, которые имеют место
в споре о свободе воли; так как они будут
составлять предмет специального
рассмотрения в Книге VI настоящего сочинения,
то я здесь упоминаю о них только для
памяти. В этом споре слово я часто
перескакивает с одного значения на другое,
иногда обозначая мои хотения, иногда же
обусловленные этими хотениями действия,
иногда, наконец, душевные расположения,
обусловливающие хотения. Примером
последнего рода двусмысленности может
служить аргумент Кольриджа (в его Aids to
Reflection) в защиту свободы воли. Неверно,
говорит он там, будто человек
руководится мотивами: «человек производит мотив,
а не мотив человека»; и он доказывает это
тем соображением, что то самое, «что
служит сильным мотивом для одного
человека, вовсе не действует на другого». Эта
посылка справедлива, но она показывает
лишь то, что разные люди в различной
степени восприимчивы к одному и тому же
мотиву — точно так же, как они в разной
степени восприимчивы к одной и той же
опьяняющей жидкости, из чего, однако,
вовсе не следует, чтобы они были свободны
пьянеть или не пьянеть, какое бы
количество жидкости они ни выпили. Аргумент
Кольриджа доказывает лишь то, что для
побуждения человека к совершенно того
или другою поступка мало одного
внешнего толчка: нужно еще содействие со
стороны известных духовных свойств
самого человека; но эти духовные свойства,
в свою очередь, также обусловлены
причинами, и в аргументе Кольриджа ничто
не доказывает, чтобы эти свойства
могли возникнуть без всякой причины, чтобы
здесь когда-либо имело место самобытное
определение воли, без всякой вообще
причины, как это предполагает учение о
свободе воли.
Далее в споре о свободе воли имеет
двойное значение термин необходимость,
обозначающий иногда достоверность,
иногда принуждение: в одних случаях он
обозначает то, чего нельзя предотвратить, в
других — лишь то, что, как мы имеем
основание думать, не будет предотвращено.
Позже мы будем иметь случай проследить
это смешение до некоторых из его
последних выводов.
Архиепископ Уэтли указывает (в
«Прибавлении» к своей «Логике») еще одно в
высшей степени важное смешение,
встречающееся как в обыденной речи, так и в
философском языке. То же самое, а также
одно и то же, тождественное и другие
производные от этих слова часто
употребляются в смысле, совершенно отличном
от их первоначального значения, согласно

608
Книга V. Заблуждения
которому они обозначают один и тот же,
численно (или нумерически) единичный
предмет, а именно: они начинают
обозначать большое сходство между предметами.
Когда несколько предметов до
неразличимости сходны друг с другом, к каждому
из них бывает приложимо одно и то же
описание, и тогда говорят, что все эти
предметы обладают одной и той же природой,
внешним видом и т. п. Так, например, когда
мы говорим, что «этот дом построен из
того же камня, из какого построен и какой-
либо другой», мы хотим сказать только
то, что камни, составляющие
строительный материал обоих домов, неразличимы
по своим качествам, а вовсе не то, чтобы
один из этих домов был разобран, а затем
из того же самого материала был построен
другой. Тождественность в своем
первоначальном значении даже вовсе не
предполагает необходимо сходства; в самом деле,
если мы говорим о каком-либо человеке,
что он с такого-то времени сильно
изменился, то мы разумеем и действительно
вкладываем в наши слова тот смысл, что
этот человек есть одно и то же лицо, хотя
и различающееся в эти два момента
времени в некоторых из своих качеств. Следует
заметить также, что «то же самое» — во
втором своем значении — допускает, согласно
популярному словоупотреблению,
изменение в степени; мы говорим о двух вещах,
как о приблизительно (а не вполне)
тождественных; между тем тождество личности
не допускает степени. Быть может, ничто
не способствовало в такой степени
основному заблуждению реализма, как именно
невнимание к этой двусмысленности.
Когда говорят, что несколько лиц имеют одно
и то же мнение, одну и ту же мысль
или идею, многие не обращают
внимания на простой и настоящий смысл
этого утверждения: что все эти лица
мыслят сходным образом; они видят в нем
нечто более таинственное и мистическое,
воображают, что существует какая-то
одна вещь — одна в первом смысле термина
(хотя и не индивидуальная),
присутствующая одновременно в уме каждого из этих
людей. Отсюда уже было легко
возникнуть «теории идей» Платона, из которых
каждая, по его мнению, представляла
собой единый реальный, вечный предмет,
существовавший вполне и целиком в каждом
из индивидуальных предметов, известных
под одним и тем же именем.
Действительно, это не умозаключение,
а подлинный факт, что платоново учение
об идеях и сходная с ним в этом
отношении теория Аристотеля о субстанциальных
формах и вторых сущностях возникли как
раз тем путем, какой указывает здесь Уэт-
ли: в вещах, о которых говорили, как об
обладающих одной и той же природой,
одними и теми же качествами, считали
необходимым найти нечто такое, что было
бы тождественным в том самом смысле, в
каком тождествен сам с собой каждый
человек. Из того же источника вытекли все
досужие и пустые умозрения относительно
сущего, единого, сходного (то öv, то ëv,
то öfioiov) и тому подобных отвлечений,
столь обычные в древних и в некоторых
из новых философских школ. Впрочем,
схоластические логики знали один случай
этой двусмысленности и, со свойственною
им счастливою изобретательностью по
части специальных терминов, оградили себя
от него, разграничив вещи различные и по
роду, и по числу (specie et numéro) от
различных только по числу, или нумерически
{numéro tantum) т. е. в точности сходных
(по крайней мере, в каком-либо одном
отношении), но составляющих все-таки
отдельные индивидуальности.
Распространение этого различения на два значения
слова «тот же самый», т. е. на вещи,
тождественные только по роду {specie tantum)
и тождественные и по числу, и по роду
(numéro et specie), предотвратило бы
смешение, внесшее в метафизику так много
темноты и такую массу прямых,
положительных ошибок.
Именно сюда относится один из
самых странных примеров того, как далеко
может завести выдающегося мыслителя
двусмысленность языка. Я разумею тот
знаменитый аргумент, при помощи которого
епископ Беркли льстил себя надеждою
навсегда положить конец «скептицизму,
атеизму и неверию». Вот этот аргумент в
коротких словах... Вчера я думал о некото-

Глава VII. Заблуждения от сбивчивости
609
рой вещи; затем я перестал о ней думать;
сегодня я опять думаю с ней. Таким
образом, я вчера имел в своем уме идею
предмета; сегодня я опять имею идею о нем;
очевидно, что эта идея — не другая, а та же
самая, а между тем между двумя ее
появлениями прошло некоторое время, в течение
которого я ее не имел. Где же была идея
в течение этого промежутка? Где-нибудь
она должна была быть: она не переставала
существовать, так как иначе моя
вчерашняя идея не могла бы быть тождественной
с сегодняшней — точно так же, как человек,
которого я вижу сегодня живым, не мог бы
быть тождественным с тем, которого я
видел вчера, если бы этот человек в
промежуток между нашими двумя встречами
умер. Но идею можно представлять себе
существующею только в духе;
следовательно, должен существовать некоторый
Всеобщий Дух, в котором постоянно пребывают
все идеи в промежутках между их
появлениями в сознании отдельных людей.
Очевидно, что Беркли смешал
тождество по числу с тождеством по роду, т. е. с
точным сходством, и принял первое там,
где было только второе. Он не заметил,
что, например, когда мы говорим, что
сегодня мы имеем ту же идею, какую имели
вчера, мы разумеем не ту же самую
(индивидуально) идею, а лишь в точности
сходную — точно так же, как когда мы говорим,
что сейчас мы страдаем той же самой
болезнью, какой страдали в прошлом году,
разумея просто тот же самый род болезни.
В одном замечательном случае весь
ученый мир разделился на две яростно
между собой враждовавшие партии из-за
двусмысленности языка в такой отрасли
науки, которая точностью и
определенностью терминологии превосходит почти
все остальные. Я имею в виду
знаменитый спор относительно «живой силы» (vis
viva), история которого подробно
изложена в Dissertation проф. Плэфера. Вопрос
шел о том, чему пропорциональна (при
данной массе) сила движущегося тела:
простой ли скорости его движения или же ее
квадрату. Двусмысленность крылась здесь
в слове «сила». «Одно из действий,
производимых движущимся телом, — говорит
Плэфер, — пропорционально квадрату его
скорости, а другое — простой его
скорости». Впоследствии на этом основании
ученые, мыслившие более отчетливо, пришли
к установлению двоякой меры движущей
силы и одну из них назвали живой силой,
а другую — моментом. Что касается
фактов, то относительно них обе партии были
с самого начала согласны, и вопрос шел
только о том, с которым из двух следствий
надо было (или было всего удобнее)
связать термин сила. Однако спорящие никак
не могли заметить, что в этом и
состоит все дело: они думали, что сила — это
одно, а произведение действий — нечто
другое. И вопрос о том, каким рядом
действий или следствий следовало измерять
силу, обусловливающую оба ряда их,
считали вопросом не терминологии, а факта.
В забавной логической загадке об
«Ахилле и черепахе» — загадке, решение
которой было выше остроумия и терпения
многих философов и которую считал
неразрешимою такой мыслитель, как сэр
Уильям Гамильтон (видевший в ней аргумент
правильный, хотя и приводящий к
очевидной нелепости), — действительная ошибка
скрыта в двусмысленности слова
«бесконечность». Ошибка лежит здесь, как на это
намекнул Гоббс, в молчаливом
предположении о бесконечности того, что всего
только делимо до бесконечности; но
более точно и удовлетворительно следующее
решение этой загадки (на изобретение
которого я не имею никакого притязания).
Аргумент хочет доказать то, что,
хотя бы Ахилл бежал в десять раз быстрее
черепахи, тем не менее он никогда не
перегонит ее, раз черепаха двинется с места
раньше него. Действительно, пусть сначала
черепаха будет впереди Ахилла на тысячу
футов; когда Ахилл пробежит эту тысячу
футов, черепаха уйдет вперед на сто; когда
Ахилл пробежит эти сто, черепаха, в свою
очередь, сделает десять, и т.д. до
бесконечности; следовательно, Ахилл, хотя бы
он бежал целую вечность, никогда не
догонит черепахи.
«Никогда» в заключении этого
рассуждения обозначает время любой длины,
какую только можно себе представить; меж-

610
Книга V. Заблуждения
ду тем в посылках «бесконечность»
означает не какую угодно продолжительность
времени, а некоторое число подразделений
времени. Здесь этот термин значит
только то, что мы можем тысячу футов
разделить на десять, частное этого деления
опять на десять, и так далее — столько
раз, сколько нам будет угодно, т. е. что
никогда нельзя достигнуть конца в
последовательном делении каждой данной части
пространства, а следовательно, и того
времени, в каком она проходится. Но ведь
бесконечное число подразделений можно
сделать и в такой величине, которая сама
по себе не бесконечна, и разбираемый
нами аргумент доказывает всего лишь такую
бесконечность продолжительности,
которая может вместиться в пределы пяти
минут. Пока не истекли эти 5 минут,
остаток их можно делить на 10 и опять на 10
сколько угодно раз, и тем не менее это
будет вполне совместимо с тем, что в
целом это время составит всего только пять
минут, Коротко говоря, здесь
доказывается, что прохождение данного конечного
пространства требует времени бесконечно
делимого, а не бесконечного: в упущении
из виду именно этого-то различия и видел
суть ошибки Гоббс.
Укажу еще на двусмысленности,
связанные со словом право (помимо
очевидного и обычного смешения права и
прилагательного правый), извлеченные из
одной моей позабытой журнальной статьи.
«С нравственной точки зрения вы
будете иметь право сделать то или другое в
том случае, если все люди нравственно
обязаны не мешать вам в этом. Однако
при другом смысле этого слова „иметь
право сделать что-нибудь"
противополагается „отсутствию права сделать это", т.е.
нравственной обязанности не совершать
данного поступка. Если вы „имеете
право" в этом смысле слова, это значит, что
вы можете совершить данный поступок,
не нарушая тем ни одной из ваших
обязанностей, что другие люди не только не
должны вам мешать, но не имеют никакой
причины думать о вас хуже за то, что вы
это сделали. Это положение совершенно
отлично от предыдущего: право, которым
вы обладаете в силу долга, лежащего на
других людях, очевидно, совершенно
отлично от права, состоящего в отсутствии
всякого долга, всякой обязанности с вашей
стороны. Между тем эти две вещи
постоянно смешивают. Человек говорит,
например, что он имеет право предавать
гласности свои мнения. Это может быть верно
в том смысле, что тот, кто помешал бы
этому, нарушил бы свой долг. Но
говорящий полагает на этом основании, что он
сам не нарушает никакой своей
обязанности, публикуя свои мнения; а это может
быть как истинным, так ложным, смотря
по тому, исполнил ли он свой долг:
удовлетворил ли он свое собственное сознание,
приложив все должные старания к тому,
во-первых, чтобы его мнения были
истинными, а во-вторых, к тому, чтобы
опубликование его мнений данным способом и
при данном сочетании условий оказалось
полезным делу истины в его целом.
Вторая двусмысленность состоит в
смешении каких-нибудь частных
правовых норм с правом принуждать к их
выполнению, не допускать их нарушения и
наказывать за такие нарушения. Говорят,
например, что народ имеет право на
хорошее управление, и это — бесспорная
истина, так как на правителях лежит
нравственный долг управлять хорошо. Но если вы
выскажете такое положение, предположат,
что вы признаете за народом право
изгонять правителей (а может быть, и
наказывать их) за неисполнение этой их
обязанности. Между тем эти последние
положения не только не тождественны с первым,
но и сами по себе отнюдь не всегда
истинны, так как зависят от бесчисленного
множества изменчивых обстоятельств» и
требуют добросовестного обсуждения: только
после такового можно будет принять то
или другое решение и начать действовать
сообразно с ним. Этот пример (как и
другие, приведенные выше) представляет
собой одну ошибку внутри другой: он
заключает не только вторую из двух указанных
двусмысленностей, но также и первую.
Одна из довольно обычных форм
«заблуждений вследствие двусмысленности
терминов» известна под техническим на-

Глава VII. Заблуждения от сбивчивости
611
званием «ошибки соединения и
разделения» (Jallacia composition^ et divisionis). Она
состоит либо в том, что один и тот же
термин в посылках употребляется в
качестве собирательного, а в заключении —
в качестве распределительного (или
обратно), либо в том, что средний термин
в одной посылке берется как
собирательный, а в другой — как
распределительный. Таково, например, следующее
рассуждение (я беру его у архиепископа Уэтли):
«Все углы треугольника равны двум
прямым; ABC есть один из углов треугольника;
следовательно, ABC равен двум прямым...
Нет ошибки более обыкновенной и более
легко вводящей в заблуждение. Наиболее
обычное словесное выражение ее состоит
в том, что устанавливают ту или другую
истину относительно любого отдельного
члена класса, а затем из этого
заключают то же самое относительно всего
класса в его целом». Это имеет место,
например, в аргументе, который иногда приводят
в доказательство того, что мир не
нуждается в великих людях. Если бы (говорят)
на свете никогда не было Колумба,
Америка все-таки была бы открыта — самое
большее, несколькими годами позже;
если бы вовсе не было Ньютона, закон
тяготения был бы найден кем-нибудь другим
и т. д. Совершенно верно: все это было бы
сделано, но, по всей вероятности, не
ранее того, как появился бы другой
человек, обладающий качествами Колумба или
Ньютона. Из того, что каждого отдельного
великого человека можно заменить
другим великим же человеком, это
рассуждение заключает, что можно обойтись вовсе
без великих людей; таким образом, термин
«великие люди» в посылках взят
распределительно, а в заключении — собирательно.
«Таково же и то заблуждение, которое
оказывает влияние, вероятно, на
большинство играющих в лотереи. Они
рассуждают так: выигрыш большой суммы — вещь
вовсе не необыкновенная; а того, что не
представляет из себя ничего
необыкновенного, можно с полным основанием
ожидать.. Когда это рассуждение прилагается
(как это имеет место на самом деле) к
отдельному лицу, то ею надо понять в таком
смысле, что выигрыша может с полным
основанием ожидать определенный,
индивидуальный человек. Следовательно, для
того чтобы большая посылка была
истинной, средний термин должен иметь такой
смысл: „не представляет ничего
необыкновенного для данного лица". Между тем
для того чтобы была истинною меньшая
посылка (мы ее поставили в
вышеприведенном рассуждении первою), средний
термин должен означать: „не представляет
ничего необыкновенного если не для того,
так для другого человека". Таким образом,
здесь имеет место „ошибка соединения"
(fallatia composition^).
Люди в высшей степени легко
обманывают этой ошибкой самих себя.
Действительно, когда их уму представляется
множество индивидуальных случаев, очень
многие из них оказываются слишком
слабыми или слишком ленивыми для того,
чтобы охватить в уме все эти частности
сразу; они переводят свое внимание
последовательно с одного пункта на другой
и затем решают, умозаключают и
действуют соответственно с этими своими
наблюдениями. Таким именно образом
неблагоразумный расточитель, видя себя в
состоянии произвести либо вот этот,
либо какой-нибудь другой, либо третий
расход, забывает, что все эти расходы вместе
должны разорить его». Кутила
расстраивает свое здоровье рядом излишеств, потому
что ни одно из этих излишеств в
отдельности не может причинить ему серьезного
вреда. Больной рассуждает сам с собой,
что «ни тот, ни другой, ни третий из
замечаемых им в самом себе симптомов не
доказывает того, что он страдает той или
другой роковой болезнью», и приходит к
выводу, что наличия у него этой болезни
не доказывают и все эти симптомы в
совокупности.
§ 2. Мы привели уже достаточно
примеров одного из главных видов этого класса
заблуждений — того, где источник ошибки
коренится в двусмысленности терминов,
где лишь кажется (по словесной,
внешней форме посылок), будто они дают то,
что требуется для заключения. Во втором

612
Книга V. Заблуждения
крупном отделе «заблуждений от
сбивчивости» посылки ни по форме, ни на самом
деле недостаточны для оправдания
заключения: они кажутся достаточными лишь
вследствие их многочисленности и
несистематического расположения, а еще чаще
от погрешностей памяти. Я разумею здесь
ошибку Petitioprincipii («предрешение
основания»). Она заключает в себе, как свою
разновидность, также и ту, более сложную
и довольно обычную ошибку, которая
называется «кругом в рассуждении, или в
доказательстве» (Çirculus in demonstmndö).
Petitio principü, по определению
архиепископа Уэтли, есть такое рассуждение,
«в котором посылка либо явным образом
тождественна с заключением, либо в
действительности доказывается из
заключения, либо такова, что ее естественно и
правильно можно из него вывести». Последнее
выражение я понимаю так: что посылка
не допускает никакого другого
доказательства, — так как в противном случае в
рассуждении не было бы никакой ошибки.
Когда из какого-либо предложения
выводят такие другие, что было бы
естественнее из них вывести первое, то это часто
представляет собой просто некоторое
допустимое отступление от обычного
дидактического порядка или самое большее то;
что можно назвать, применяясь к
терминологии математиков, «логическим
неизяществом* 3.
Если человек доказывает каким-нибудь
предложением что-либо такое, от чего оно
само зависит и чем оно само
доказывается, — это отнюдь еще не означает какой-
либо особенной слабости его ума, как это
можно было бы предположить с первого
взгляда. Нам будет нетрудно понять, каким
образом люди впадают в эту ошибку, если
мы обратим внимание на то, что у всех
людей, даже образованных, есть
множество таких убеждений, относительно
которых они не помнят в точности, каким
образом они к ним пришли. Будучи
уверены в том, что некогда раньше они вполне
проверили и доказали себе эти положения
и что они лишь в данный момент забыли
эти доказательства, они легко могут начать
выводить из них те самые утверждения,
которые представляют единственные
возможные для их обоснования посылки, «Так,
например, — говорит архиепископ Уэтли —
человек может начать доказывать бытие
Бога авторитетом Священного Писания»,
и это легко может случиться с тем, для
кого оба эти учения в качестве основных
положений его религиозного credo
основываются на одной и той же, привычной,
традиционной вере.
«Круг в рассуждении» составляет
более резкий случай этого заблуждения; он
содержит в себе нечто большее, чем просто
пассивное принятие посылки,
доказательства которой мы не помним. «Круг в
рассуждении» заключает в себе еще активную
попытку взаимно доказать одно из другого
два положения. Люди редко впадают в эту
ошибку (по крайней мере, в ее отчетливой
форме), рассуждая сами с собой; ее
совершают обычно те, кто, будучи прижаты
противниками, стараются найти
основания для такого мнения, которое они не
позаботились обосновать раньше, начиная
свою аргументацию. Это имеет место в
следующем примере, приводимом
архиепископом Уэтли: «Некоторые механисты
стараются доказать (что они должны были бы
выставить в качестве вероятной, но
недоказуемой гипотезы)4, что всякая частица
материи в одинаковой степени обладает
тяготением (equallygravitates)... Почему? —
Потому, что тела, состоящие из большого
количества частиц, в большей степени
обладают и тяготением, т. е. являются более
тяжелыми. — Однако (можно на это
возразить) наиболее тяжелые тела не всегда суть
в то же время и наиболее объемистая. —
Тяжелые тела всегда содержат в себе
больше частиц, только эти последние в них
сильнее сгущены. — Но почему вы это
знаете? — Потому, что эти тела тяжелее. —
А как вы это докажете? — Все частицы
материи обладают одинаковым весом; а потому
та масса, которая удельно тяжелее,
должна непременно содержать большее
количество частиц в том же самом объеме»...
По моему мнению, человек, совершающий
такую ошибку, не пошел бы дальше
первой ступени этого рассуждения, если бы он
рассуждал сам с собой: он успокоился бы

Глава VII. Заблуждения от сбивчивости
613
на первом доводе: что «тела, состоящие
из большего количества частиц, тяжелее».
Лишь когда подвергается вопросу это
положение и человека заставляют привести
доказательства, которых он не может
найти, — лишь тогда он пытается подтвердить
свою посылку, предполагая доказанным то,
что он раньше пытался доказать этой
посылкой. И самое действительное средство
обнаружить Petitio principii (раз только
обстоятельства позволяют это сделать) — это
потребовать от аргументирующего, чтобы
он доказал свои посылки; как только он
попытается это сделать, он непременно
попадет в «круговое доказательство».
Тем не менее мыслители (и притом не
последнего разбора) впадают, даже в
собственных мыслях, не то чтобы прямо в
доказательство двух положений одного из
другого, а в допущение предложений,
могущих быть доказанными лишь таким
образом. В предыдущем примере оба
предложения, если их взять вместе, представляют
полное и последовательное (хотя и
гипотетическое) объяснение фактов. Стремление
думать, будто установление взаимной
зависимости утверждений равняется их
доказательству, склонность искать спасения,
хватаясь за крепкую, хотя бы ни на чем
не укрепленную цепь, лежит в основе
многого такого, что, будучи приведенным к
строгим формам умозаключения,
окажется ничем иным, как «кругом в
рассуждении». Весь опыт свидетельствует о
чарующем действии на ум ловкого сцепления
положений в одну систему и о том, как
трудно для людей признать ошибочным
то, что так хорошо связано одно с другим.
Так как под Petitio principii подойдет
каждый случай, в котором заключение,
могущее быть доказанным только из
известных посылок, употребляется в качестве
доказательства этих посылок, то в эту
рубрику входит очень большое количество
неправильных рассуждений. Для полноты
рассмотрения этого софизма нам надо
показать теперь на примерах некоторые из
тех личин, под которыми обычно
скрывается и ускользает от раскрытия это
заблуждение.
Никто в здравом уме не примет
предложения за вывод из него самого, если оно
оба раза будет выражено одними и теми же
словами. Один из самых обыкновенных
способов приведения предложения в
другую словесную форму состоит в том, что
в качестве доказательства для
предложения, выраженного в конкретных терминах,
берут его же само — только в
отвлеченной форме. Это очень обыкновенный
прием не только призрачных доказательству
но и кажущихся объяснений; его
пародирует Мольер, заставляя одного из своих
нелепых врачей говорить:
Mihi a docto doctore
Domandatur causam et rationem quare
Opium facit dormire.
A quoi respondeo,
Quia est in eo
Virtus dormitiva,
Cujus est natura
Sensus assupire5.
Важнейшими орудиями такого
«предрешения основания» служат слова:
природа и сущность. Так, например, хорошо
известный аргумент схоластических
теологов гласил, что дух мыслит всегда,
потому что сущность духа состоит в
мышлении. Локк должен был на это заметить,
что если под «сущностью» здесь
разумеется какое-либо свойство, которое
должно постоянно проявляться в деятельности,
то посылка является прямым
допущением заключения; если же под «сущностью»
разумеется только то, что мышление
составляет отличительное свойство духа, то
между посылкою и заключением нет
связи, так как вовсе не необходимо, чтобы
отличительное свойство предмета
постоянно проявлялось и действовало.
При помощи этих же отвлеченных
терминов совершают Petitio principii еще,
например, и таким способом: более или
менее произвольно выбирают несколько
особенностей той или другой вещи, называя
их ее «природою», или «сущностью»; а
затем предполагают, что эти свойства
обладают некоторого рода
неприкосновенностью, что они господствуют над всеми

614
Книга V. Заблуждения
остальными свойствами этой вещи и не
могут им подчиниться или быть ими
уничтожены. Так рассуждает, например,
Аристотель (в приведенном нами выше
отрывке), «решая, что пустоты нет, на основании
таких соображений: в пустоте не могло бы
быть различия между верхом и низом,
потому что нет никаких различий в том, что
само есть ничто, а следовательно, их нет
и в лишении или отрицании; но
пустота есть всего только лишение или
отрицание материи; следовательно, в пустоте тела
не могли бы двигаться вверх и вниз, а
между тем этого рода движения лежат в их
природе» 6. Другими словами: в природе тел
лежит движение вверх и вниз;
следовательно, не может быть достоверным ни один
физический факт, предполагающий
невозможность для тел двигаться таким
образом. Этот способ рассуждения, при
котором плохое сообщение ставят выше всех
противоречащих ему фактов, представляет
собой Petitio principii в одной из его
наиболее осязательных форм.
Самый обычный способ принимать
за доказанное то, что требует
доказательства, — это тот, который Бентам назвал
«именами, возводящими вопрос в решение»
(question-begging appelatives). Это — такие
имена, которые решают вопрос под
видом формулирования ею. Самыми
могущественными из них являются имена,
обладающие смыслом похвалы или
порицания. Таково, например, слово нововведение
в политике. Так как буквальное значение
этого термина есть «изменение прежнего
на что-нибудь новое», то защитникам
даже самого благотворного улучшения
трудно отрицать то, что оно представляет
собой «нововведение». Между тем ввиду
того, что это слово приобрело в популярном
употреблении, помимо своего
буквального значения, еще некоторый
порицательный смысл, признание чего-либо
«нововведением» всегда понимают как большую
уступку противникам предлагаемой меры.
Отличный пример этого рода ошибки
дает нам следующее место из
цицероновского опровержения эпикуреизма (кн. II
De Finibus): «Я не особенно одобряю
(только терплю) даже и то, чтобы философ
говорил об ограничении страстей.
Действительно, неужели можно ограничить
страсть?.. Ее надо совсем уничтожить,
надо вырвать с корнем. Разве можно назвать
правым в отношении к своей страсти
хотя бы одного человека, обуреваемого
какой бы то ни было страстью? Ведь
тогда и скупец будет справедливыми если он
скуп только до известной степени, и
прелюбодей — если он знает меру, и
невоздержанный — опять-таки если он умерен.
Что же это такая за философия, которая
не будет стараться искоренять
испорченность, которая удовольствуется средними
степенями пороков?!» Вопрос идет о том,
являются или нет пороками известные
желания, раз они не выходят за
определенные границы; а рассуждение решает этот
вопрос, прилагая к ним термин «страсть»
(cupiditas), подразумевающий порок.
Впрочем, из дальнейших замечаний Цицерона
видно, что он на это рассуждение смотрел
не как на серьезный аргумента, а лишь как
на критику выражения, которое он считал
неподходящим. «Самое решение я вполне
одобряю: я только хочу точности (elegan-
tiä). Пусть он (эпикуреец) называет эти
стремления „естественными желаниями"
(desideria naturae), название же „страсть"
пусть оставит для других вещей» и т. д.
Однако многие как из древних, так и из
новых писателей пользовались этим
рассуждением (или другим, равнозначным
этому) в качестве действительного и
доказательного аргумента. Здесь можно отметить
еще, что отношение между словами cupid-
itas и cupidis представляет пример другого,
уже разобранного нами софизма —
связанного с употреблением «производных, или
паронимических терминов».
Под определение Petitio principii
подходит значительная часть аргументов
древних моралистов, и в частности стоиков.
Так, например, какую ценность в качестве
аргументов имеют следующие доводы Ка-
тона, в Ш-й книге цицероновского
трактата De Finibus, на который я продолжаю
ссылаться как на лучший, по всей
вероятности, из дошедших до нас образчиков
одновременно и теорий, и методов
философских школ того времени?.. Если бы

Ошва VII. Заблуждения от сбивчивости
615
добродетель не была счастьем, говорит там
Катон, то ею нельзя было бы хвалиться;
если бы смерть и страдания были злом, то
нельзя было бы не бояться их, а
следовательно, не было бы похвальным презирать
их, и т. д. С одной точки зрения на эти
аргументы можно смотреть как на
ссылки на авторитет общего мнения
человечества, наложившего приведенными
фразами печать своего одобрения на известные
поступки и характеры; но чтобы этим
выражениям придавался здесь такой смысл,
это совершенно невероятно, если принять
во внимание презрение древних
философов к мнениям толпы. Во всяком же
другом смысле эти рассуждения представляют
явные Petitio principii, так как слово
«похвальный» и идея «похвальбы»
предполагают известные принципы поведения; а так
как практические правила могут быть
доказаны только теоретическими истинами,
т. е. теми или другими свойствами самого
предмета, то они и не могут служить для
доказательства этих свойств. Иначе с
таким же правом можно было бы
доказывать, что правительство хорошо — из того,
что мы должны его поддерживать, или что
существует Бог — из того, что мы обязаны
ему молиться.
Всеми беседующими между собой в
De Finibus принято в качестве основания
для исследования «высшего блага»
(summum bonum) положение, что «мудрец
всегда счастлив» (sapiens semper beatus est): не
просто что мудрость дает самые лучшие
шансы на счастье или что она состоит в
знании того, что такое счастье и какими
средствами оно достигается... Этих
положений для них было недостаточно; они
заявляли, что мудрый всегда счастлив и
необходимо должен быть счастливым. Идею,
что мудрость может совмещатся с
несчастием, они всегда отвергали как
недопустимую; основание для этого положения
один из собеседников указывает (в
начале III книги) в следующем: если бы
мудрец мог быть несчастным, то было бы
мало пользы от стремления к мудрости.
Под несчастьем они разумели не боль или
страдание; они вполне допускали, что и
самый мудрый человек, наравне с
прочими, подвержен им. Мудрец счастлив, по их
мнению, потому, что в мудрости он
обладает наиболее ценным из всех достояний
— таким, которое следует искать и ценить
больше всего остального: обладать же
наиболее желательной вещью значило быть
самым счастливым человеком. Таким
образом, приняв в самом начале своего
исследования, что мудрец должен быть
счастлив, они, в сущности, предрешили уже
подлежавший их обсуждению вопрос о том,
в чем состоит «высшее благо», а также и
дальнейшее положение, что боль и
страдания, насколько они могут сосуществовать с
мудростью, не составляют несчастия и зла.
Вот еще несколько примеров более или
менее замаскированного Petitio principii.
Платон в своем Софисте старается
доказать существование бестелесных вещей
тем аргументом, что справедливость и
мудрость бестелесны, а в то же время
представляют собой «нечто», некоторые вещи.
Если под нечто здесь разумеется (как это
на самом деле и разумел Платон) вещь,
способная к существованию отдельному
и самостоятельному, а не только в виде
качества какой-либо другой вещи, то он
предрешает вопрос, утверждая, что
справедливость и мудрость должны
представлять собой «нечто»; если же он имеет в виду
что-либо другое, то его заключение не
доказано. Этот софизм можно отнести
также к двусмысленности среднего термина,
так как нечто в одной посылке обозначает
субстанцию, а в другой — просто
некоторый объект мысли: все равно, будет ли это
субстанция или аттрибут.
В качестве аргумента в пользу уже
потерявшей теперь популярность теории
о бесконечной делимости материи
приводили то соображение, что всякая
частица материи, как бы мала она ни была,
должна иметь по крайней мере верхнюю
и нижнюю поверхности. Высказывавшие
этот аргумент не видели того, что он
предполагал как раз тот самый пункт, о
котором шел спор (невозможность достигнуть
minimum^ толщины), так как, если бы мы
такого minimums достигли, верхняя и
нижняя поверхности частицы материи,
конечно, совпали бы: она стала бы поверхно-

616
Книга V. Заблуждения
стью и ничем более. Своей значительной
правдоподобностью аргумент этот обязан
тому обстоятельству, что посылка
действительно кажется более очевидною
сравнительно с заключением; однако на самом
деле она тождественна с ним. Положение,
как оно выражено в посылке, обращается
прямо и в конкретных словах к
неспособности человеческого воображения
представить себе этот minimum. Будучи
рассматриваемым в таком свете, этот
аргумент представляет частный случай того
априорного заблуждения или
естественного предрассудка, согласно которому не
может будто бы существовать ничто, чего мы
не можем себе представить. Едва ли нужно
здесь повторять, что всякое заблуждение
от сбивчивости, если его выяснить, станет
заблуждением какого-либо другого класса,
И вообще, когда нас вводят в
заблуждение дедуктивные рассуждения, под ними
по большей части, как и в данном случае,
скрывается ошибка какого-нибудь
другого рода, благодаря которой и проходит,
главным образом, нераскрытым словесный
фокус, составляющей внешнюю оболочку
этого рода софизмов.
В Алгебре Эйлера (книге, в других
отношениях обладающей большими
достоинствами, но переполненной логическими
ошибками в рассуждениях относительно
оснований науки) положение, что минус,
умноженный на минус, дает плюс,
доказывается следующим аргументом
(составляющим посрамление всех чистых
математиков; об истинном способе доказательства
Эйлер не имел никакого понятия). Минус,
будучи помноженым на минус, не может
дать минуса, потому что минус на плюс
дает минус, а минус на минус не может
дать того же произведения, какое дает
минус, умноженный на плюс... Однако всякий
должен спросить: почему же минус,
умноженный на минус, должен дать вообще
какое бы то ни было произведение? А если
он дает какое-либо произведение, то
почему оно не может быть тождественным
с произведением минуса на плюс? — Ведь
с первого взгляда это кажется не более
нелепым, чем то, что минус на минус должно
дать то же самое произведение, что и плюс
на плюс: а ведь это последнее предложение
Эйлер не считает неверным. Посылка в
такой же степени требует доказательства, как
и заключение, и ее можно доказать
только при более широком взгляде на природу
умножения и на алгебраические
процессы вообще — взгляд, который мог бы дать
гораздо лучшее основание для того
таинственного учения, которое Эйлер пытается
доказать здесь.
Поразительный пример «круга в
рассуждении» можно найти у некоторых
писателей по этике, которые сначала
выставляют мерилом моральной истины те
чувствования и понятия, которые они, как
всеобщие, считают естественными или
инстинктивными для человечества, а затем
приводят много уклонений от принятого ими
мерила, заявляя, что во всех этих
случаях «понятия извращены». Некоторые виды
поведения и чувствования здесь
признаются неестественными — почему? — потому,
что они уклоняются от всеобщих и
естественных чувствований человечества.
Если вы, не найдя в самом себе какого-либо
из таких чувствований, высказываете
сомнение в его всеобщности и
естественности, то вам отвечают (если ваш собеседник
вежлив), что вы составляете исключение,
некоторый особенный случай. Однако,
говорите вы, я не нахожу такого чувства
также и у народа такой-то страны или такой-
то эпохи... «Э, — отвечают вам, — там
чувствования были искажены и извращены».
Одним из самых знаменитых
примеров «круга в рассуждении» является учение
Гоббса, Руссо и других мыслителей,
основывавших обязанности, связывающие
людей в качестве членов общества, на
предполагаемом общественном договоре. Я
оставляю здесь в стороне фиктивную природу
самого этого договора. Но когда Гоббс во
всем своем «Левиафане» старательно
выводит обязанность повиновения государю
не из необходимости или полезности
такого повиновения, а из обещания, данного,
по его предположению, нашими
предками в момент отказа их от дикой жизни и
решения образовать политическое
общество, то нельзя не обратить против.
Гоббса его собственного рассуждения, предло-

Глава VII. Заблуждения от сбивчивости
617
жив ему вопрос: почему мы обязаны
соблюдать обещание, данное за нас другими
людьми? Или почему мы вообще обязаны
исполнять какое бы то ни было
обещание? Для этой обязанности нельзя указать
никакого достаточного основания, кроме
вредных последствий неисполнения
обязательств и отсутствия взаимного доверия
между людьми. Таким образом, мы
приходим опять к интересам общества как к
последнему основанию обязательности
исполнения обещаний. А между тем эти
интересы не считают достаточным
оправданием для существования правительства и
законов и думают7, что без обещания мы
не были бы обязаны к тому, что
предполагается всеми видами жизни в обществе, а
именно: к общему повиновению
установленным в нем законам. И обещание это
считают настолько необходимым, что,
хотя его в действительности даже вовсе не
было, его выдумывают, полагая этим
придать большую прочность устоям общества.
§ 3. Мы установили теперь два главных
подразделения «заблуждений от
сбивчивости»; остается третье, в котором
сбивчивость состоит не в неправильном
понимании содержания посылок (как это
имеет место в «заблуждениях от
двусмысленности») и не в том, что мы не помним
посылок (как в Petitio principiï), а в
неправильном представлении о
доказываемом заключении. Эту ошибку можно
назвать Ignoratio elenchi, в самом широком
смысле этого термина; архиепископ Уэтли
называл ее также «ошибкою
ненадлежащего заключения». Его примеры и замечания
в высокой степени заслуживают того,
чтобы быть приведенными.
«Смотря по обстоятельствам, на место
доказываемого положения подставляются
различные другие: иногда частное на
место общего, иногда предложение с
другими терминами. И для того чтобы
произвести и скрыть эту подстановку и
заставить заключение, выводимое софистом,
служить на практике той же самой цели,
какой служило бы и то заключение, какое
он должен был бы вывести, —
употребляются разного рода хитрости. Мы
говорим: служить той же цели „на практике"
потому, что (посредством ловкого
применения этого софизма) очень часто
возбуждают ту или другую эмоцию, то или
другое чувство, которое приводит
человека в настроение, нужное для целей
софиста; при этом слушатели могут вовсе
не соглашаться с тем предложением,
которое должно было быть установлено, или
даже неотчетливо представлять себе это
предложение. Так, если софисту надо
защищать человека, обвиняемого в том или
другом серьезном проступке, который он
хочет смягчить, то, хотя бы он и не мог
прямо доказать невинности своего
клиента, он достигнет на практике того же
самого, если ему удастся рассмешить своих
слушателей чем-либо посторонним. Точно
так же, если кто-нибудь указал в том или
другом поступке смягчающие
обстоятельства, обратив этим внимание на то,
насколько данный случай отличается от
общего типа этого рода поступков, то
софист, хотя бы он и не мог опровергнуть
этих обстоятельств, может уничтожить их
силу, просто отнеся действия к тому
классу, к которому оно, несомненно,
принадлежит и одно имя которого должно
возбудить чувство отвращения, достаточное для
парализования этих обстоятельств. Так,
например, если кто-либо провинился в
пользовании казенными деньгами, то хотя бы
и можно было привести много
несомненно имевших в данном случае место
смягчающих обстоятельств, софист может
возразить: „хорошо; но в конце концов, этот
человек — вор, и ничего более". Между
тем на самом деле это-то (согласно
нашей гипотезе) и не подлежало вопросу;
и простое утверждение того, чего никто
не отрицал, не должно было бы, говоря
по справедливости, ничего решать.
Однако в действительности ненавистность
термина вор, обусловленная в значительной
степени ассоциацией его с теми
обстоятельствами, которые имеют место в
большинстве случаев воровства, но которые мы
как раз предположили отсутствующими
в данном частном случае, возбуждает то
именно чувство отвращения, которое
уничтожает силу смягчающих обстоятельств.

618
Книга V. Заблуждения
К этому же классу софизмов можно
отнести и все случаи неправильного
обращения к страстям, а также все то, что
Аристотель называет „посторонним предмету
рассуждения" (ё^итои Tipàyiiaxoç)».
Точно так же, «вместо доказательства
того, что обвиняемый совершил гнусный
обман, вы можете доказывать, что тот
обман, в котором он обвиняется, гнусен;
вместо доказательства того, что более
взрослый мальчик (как это имеет место в
хорошо известной сказке о Кире и двух
платьях) имеет право заставить другого
мальчика поменяться с ним платьем, вы
можете доказывать, что такая мена выгодна для
обоих; вместо того, чтобы доказывать, что
бедным лучше помогать таким, а не
другим способом, вы станете доказывать, что
бедным вообще надо помогать; или
вместо доказательства того, что неразумное
существо (будет ли то животное или
сумасшедший человек) никогда нельзя
удержать от того или другого поступка страхом
наказания (например, собаку от кусанья
овец страхом побоев), вы станете
доказывать, что битье одной собаки не действует
на других в качестве примера и т.д.»
«Очевидно, что Ignomtio elenchi может
употребляться как для кажущегося
опровержения утверждений противника, так и
для кажущегося обоснования своих
собственных положений: ведь доказывать то,
чего не отрицают, и опровергать то, чего
не утверждают, — в сущности одно и то же.
Действительно, последний прием
встречается не менее часто, чем первый, и
является более оскорбительным, доходя сплошь
и рядом до личной обиды: когда человеку
приписывают такие мнения, которые, быть
может, ему самому ненавистны. Так, если
в споре одна сторона защищает, из
соображений общественной пользы, тот или
другой отдельный случай сопротивления
правительству вследствие невыносимого гнета
со стороны последнего, то оппонент может
с важностью заявить, что мы не должны
употреблять дурных средств для
достижения хороших целей. Этого положения,
конечно, никто никогда не отрицал, и спор
шел о том, злом или не злом было
сопротивление в данном случае. Или еще, для
опровержения того положения, что
каждый имеет право самостоятельного
суждения в религиозных делах, можно
бывает услышать торжественное доказательство
невозможности того, чтобы каждый был
прав в своем суждении».
От этого софизма редко бывают
вполне свободны полемические произведения.
Так, например, попытки опровергнуть
учение Мальтуса о населении по большей
части представляли собой Ignoratio elenchi.
Мальтуса думали опровергнуть, доказав, что
в некоторых странах и в некоторые
эпохи количество населения оставалось
почти неизменным, как будто бы Мальтус
прямо утверждал, что население
возрастает в известной прогрессии, а не заявил
прямо, что оно возрастает только
постольку поскольку рост его не задерживается
благоразумием и не парализуется
бедностью и болезнями. Или, например,
приводят массу фактов в доказательство
того, что в такой-то стране густое население
более благоденствовало, чем в какой-либо
другой стране редкое население, или что
народ одновременно стал многочисленнее
и богаче. Как будто бы Мальтус утверждал,
что густое население не может
благоденствовать; как будто бы в состав его
учения, и притом существенною частью его,
не входило то положение, что, где
интенсивнее производство, там может
существовать и большее количество населения, без
увеличения бедности или даже с
уменьшением ее.
Любимый аргумент против теории
Беркли о несуществовании материи — и
притом аргумент, наиболее действовавший
(наряду с зубоскальством нахалов) на
популярное сознание, признававшийся не
одними только нахалами и людьми,
подобными Самюэлю Джонсону (сильно
преувеличенный талант которого, конечно, не
имел метафизически-спекулятивного
характера), и бывший основным у шотландской
школы, — представляет собой очевидное
Ignoratio elenchi. Этот аргумент, быть
может, столь же часто выражается жестом, как
и словами, и одною из наиболее обычных
форм его является удар палкою по земле.
Это краткое и легкое опровержение упус-

Глава VII. Заблуждения от сбивчивости
619
кает из виду то, что, отрицая материю,
Беркли не отрицал ничего из показаний
наших чувств; а потому его и нельзя
опровергнуть никаким обращением к этим
чувствами Его скептицизм относился к
предлагаемому субстрату, или скрытой причине
воспринимаемых нашими чувствами види-
мостей; а существованье этого субстрата
основывается (как бы ни думали о
состоятельности этого доказательства), конечно,
не на свидетельстве чувств. Поэтому
навсегда останется очевидным доказательством
отсутствия метафизической глубины у
Рида, Стюарта и (прибавляю с сожалением)
у Броуна то, что они настаивали на
утверждении, будто Беркли, если бы он сам
верил в свое учение, должен был бы попасть
в канаву или разбить себе голову о какой-
нибудь столб... Как будто люди, не
признающие скрытой причины своих ощущений,
не могут быть уверенными в
существовании определенного порядка между самими
этими ощущениями!.. Такого непонимания
различия между вещью и ее чувственным
обнаружением (или, говоря философским
языком, между ноуменом и феноменом)
нельзя было бы найти даже у самого
тупого ученика Канта или Кольриджа.
Было бы легко привести еще много
примеров как этой ошибки, так и
других, которые я старался охарактеризовать,
Но я не считаю необходимым приводить
большее количество их; проницательный
читатель без большого труда пополнить их
список из собственного чтения и опыта.
Поэтому мы можем на этом кончить
наше изложение общих принципов логики
и перейти к тому дополнительному
исследованию, которое является необходимым
для довершения плана нашей работы.

Книга VI
ЛОГИКА
НРАВСТВЕННЫХ НАУК
Если человек может почти с полной уверенностью
предсказывать явления, законы которых он знает; если даже и тогда,
когда эти законы ему неизвестны, он может, на основании опыта,
с большой вероятностью предвидеть будущие события, — то
почему мы должны считать химерической попытку начертать
сколько-нибудь правдоподобную картину будущих судеб
человеческого рода на основании результатов его истории?
Единственным основанием веры в естественные науки служит идея
о том, что как известные, так и неизвестные нам общие
законы, управляющие Вселенной, необходимы и постоянны... Почему
принцип эпют должен быть менее верным в приложении к
развитию умственных и нравственных способностей человека, чем
по отношению к другим процессам в природе? Наконец, так как
самые умные люди руководятся в своем поведении
единственно только мнениями, составляемыми на основании опыта... то
почему станем мы запрещать опираться на это основание
философу в его предположениях, — лишь бы он не приписывал им
высшей достоверности, чем какую могут дать число,
постоянство и точность его наблюдений?
Condorcet. Esquisse d'un Tableau Historique
des Progrès de l'Esprit Humain

Глава I
Вступительные замечания
§ 1. Принципов доказательства и теории
метода нельзя строить a priori. Законы
нашего разума, как и законы всякого
другого естественного деятеля, можно изучать
лишь при помощи наблюдений над его
деятельностью. Первые завоевания науки
были сделаны без сознательного
применения какого бы то ни было научного
метода, и мы никогда не узнали бы,
какой умственный процесс надо применять
при установлении истины, если бы уже
раньше не установили целого ряда истин.
Но таким образом можно было решить
лишь более легкие проблемы; в
приложении же к более трудным вопросам
природная проницательность либо вовсе не имела
успеха, либо (если ей и удавалось прийти
к какому-либо решению) не имела
надежных средств убедить других людей в
правильности этого решения. В области
научного исследования, как и во всех
других проявлениях человеческих
способностей, способ достижения цели как бы
инстинктивно угадывается высшими умами
для какого-нибудь сравнительно простого
случая, а затем уже, при помощи
правильного обобщения, находит себе
приложение и ко всем (разнообразным) сложным
случаям. Делать что-либо при
затрудняющих нас обстоятельствах мы обучаемся,
обращая внимание на то, как это самое
самопроизвольно делалось нами при
обстоятельствах более простых.
Этот факт можно проследить в
истории различных отраслей знания, которые
последовательно, в порядке возрастающей
сложности, принимали характер наук; он,
несомненно, подтвердится и по
отношению к тем знаниям, которые еще не
сложились окончательно в научные системы
и в которых еще господствует пока
неточное, популярное рассуждение. Некоторые
науки вышли из такого состояния лишь
в сравнительно недавнее время, и теперь
в нем остаются одни науки о человеке —
этом наиболее сложном и трудном
предмете, каким только может заниматься
человеческий ум.
Относительно физической природы
человека как организованного существа
(хотя и здесь есть еще много неясного и
спорного, много такого, что можно будет
окончательно установить лишь при
всеобщем признании и применении более
строгих правил индукции, чем те, какими
пользуются обыкновенно) мы все-таки
обладаем значительным запасом истин,
признаваемых всеми, изучавшими эти вопросы.
Да и в методе, какому следовали в этой
отрасли науки наиболее выдающиеся из ее
современных представителей, нельзя
указать коренных недостатков. Между тем
законы духа, а в еще большей степени
законы общественной жизни, не только не
установлены (хотя бы отчасти), но до сих
пор еще остается спорным даже вопрос
о том, могут ли они быть предметом науки
в строгом смысле этого термина; а среди
тех, кто согласны между собой в этом
последнем пункте, царствует самое
непримиримое разногласие почти во всех других.
Следовательно, в этой области более, чем
где бы то ни было, можно ожидать пользы
от принципов, установленных в
предыдущих книгах.
Если между мыслителями должно быть
когда-либо больше согласия
относительно этих вопросов (важнейших из всех,
какими только может заниматься
человеческий ум), если тому, что было
некогда названо «ближайшим объектом
изучения для человечества», не суждено
оставаться единственным предметом, в
котором философии не удастся пойти дальше
эмпиризма, — то в этих трудных
исследованиях надо сознательно и обдуманно

Глава I. Вступительные замечания
623
применять тот же процесс, благодаря
которому теперь поставлены уже вне
сомнения и получили общее признание
законы многих более простых явлений. Если
в некоторых областях добытые
результаты в конце концов единодушно признаны
всеми, кто интересовался их
доказательством, — тогда как люди до сих пор еще
не достигли такого успеха в других
областях (хотя ими с древнейших времен
занимались наиболее проницательные умы,
не быв, однако, в состоянии установить
сколько-нибудь значительное число
несомненных истин), — то мы можем
надеяться освободить науку от такого пятна
именно посредством обобщения методов,
оказавшихся успешными в первого рода
исследованиях, и приложения их к
вопросам последнего рода. Последующие главы
и представляют из себя попытку облегчить
достижение этой в высшей степени
желательной цели.
§ 2. Делая эту попытку, я не упускаю из
виду того, как мало можно приблизиться к
такой цели в специально логическом
трактате, а также и того, насколько
туманными и неудовлетворительными необходимо
должны казаться все предписания
метода, пока они не найдут себе пояснения
на практике — в создании новой
научной системы. Ибо, несомненно, мы всего
успешнее показали бы, как можно
построить этику и политику, если бы прямо
построили эти науки; однако, за этот труд
мы, конечно, не можем браться. Но даже
если бы не было никаких других
примеров, то одного достопамятного примера
Бэкона было бы вполне достаточно для
доказательства того, что иногда
оказывается возможным и полезным наметить путь,
хотя бы человек и не был подготовлен
к тому, чтобы идти далеко по нему сам.
Наконец, если бы можно было отважиться
и на что-либо большее, во всяком случае
здесь не место для такой попытки.
В сущности все, что можно сделать
для логики нравственных наук в
сочинении, подобном настоящему, мы уже
выполнили или должны были выполнить в пяти
предыдущих книгах. Настоящая книга
может служить для тех книг лишь как бы
дополнением или приложением, так как
методы исследования, применимые в
нравственных и общественных науках,
должны были уже найти себе описание там —
если мне вообще удалось перечислить и
охарактеризовать методы науки. Остается
еще, однако, рассмотреть, какие из этих
методов более приноровлены к
различными отраслям нравственных наук; какие
есть специальные удобства или
затруднения при пользовании ими в этой
области; в какой степени
неудовлетворительное состояние этих исследований
объясняется неправильным выбором методов и
в какой — недостаточно искусным
приложением целесообразных методов,
наконец, какого успеха можно достигнуть (или
ожидать) при лучшем выборе и более
умелом употреблении подходящих для
каждого отдельного случая логических
процессов. Другими словами, надо выяснить,
существуют ли (или могут ли существовать)
нравственные науки, до какой степени
совершенства они могут быть доведены, и
при каком подборе или приспособлении
методов, изложенных в предшествующих
книгах этого трактата, достижима такая
степень совершенства.
При самом начале этого исследования
мы встречаемся с возражением, которое,
если его не устранить, должно оказаться
гибельным для всякой попытки
рассматривать человеческое поведение как
предмет науки. Подчинены ли действия людей
неизменным законам, как все другие
естественный события? Действительно ли
существует между ними то постоянство
причинной связи, которое служит основанием
всякой научной теории относительно
последовательно совершающихся явлений?
Этот вопрос часто решают в
отрицательном смысле, и ради систематической
полноты, если уже не в целях весьма
настоятельной практической необходимости, на
него должен быть здесь дан основательный
ответ. Мы посвятим ему особую главу.

Глава II
О свободе и необходимости
§ 1. Вопрос о том, приложим ли закон
причинности к человеческим действиям
в том же строгом смысле, как и к
другим явлениям, есть тот знаменитый спор
о свободе воли, который, по меньшей мере
уже со времен Пелагия, разделяет как
философов, так и теологов. Учение,
решающее этот вопрос в положительном смысле,
называют обыкновенно «учением о
необходимости», так как оно утверждает
необходимость и неизбежность человеческих
хотений и действий. Согласно
противоположному воззрению, воля не определяется,
подобно другим явлениям, предыдущими
обстоятельствами, а сама определяет себя:
наши хотения не составляют, собственно
говоря, следствий каких бы то ни бы то
причин (или, по крайней мере, не
имеют таких причин, которым они
подчинялись бы единообразно и без возможности
неподчинения).
Я уже в достаточной степени дал
понять, что истина, по моему мнению,
лежит на стороне первого из этих учений.
Однако те вводящие в заблуждение
термины, в каких это учение часто
выражают, и неотчетливость его ходячего
понимания — с одной стороны, помешали ею
распространению, а с другой — исказили
то влияние, какое оно оказывает на
людей, придерживающихся его.
Действительно, метафизическая теория свободы воли,
как ее защищают философы (ибо
практическое чувство свободы, общее в большей
или меньшей степени всем людям, вполне
совместимо и с противоположной
теорией), была построена именно потому, что
другая альтернатива — признание
человеческих действий необходимыми — казалась
несовместимой с инстинктивным
сознанием каждого, обидной для гордости
человека и даже унижающей его нравственную
природу. С своей стороны, я не отрицаю
и того, что учение это, как его иногда
излагают, доступно для подобного рода
упреков: действительно, то недоразумение,
которое, как я буду иметь возможность
показать, порождает эти упреки, свойственно,
к сожалению, не одним противникам этого
учения; оно встречается и у многих из его
сторонников (можно даже, пожалуй,
сказать: у большинства их).
§ 2. Правильно понятое учение о так
называемой «философской необходимости»
заключается просто в следующем: раз
даны, во-первых, мотивы, действующие на
душу известного индивидуума, а во-вторых,
его характер и настроение, то можно
безошибочно заключить о том, как он будет
действовать. Другими словами, если мы в
совершенстве знаем человека и если нам
известны также все побуждения, под
влиянием которых он находится, то мы
можем предсказать его поведение с такой же
уверенностью, с какой предсказываем
всякое физическое явление. Положение это
я считаю просто истолкованием
всеобщего опыта, словесным выражением того, в
чем всякий внутренне убежден. Ни один
человек, уверенный в том, что ему вполне
известны обстоятельства данного случая и
характеры прикосновенных к этому
случаю лиц, не затруднится предсказать, как
поступит каждое из них. И какие бы
сомнения он ни испытывал при этом на
практике, они будут зависеть от его
неуверенности в том, действительно ли он знает с
надлежащей точностью эти обстоятельства
и характер того или другого из этих лиц,
но никоим образом не от предположения,
что у него могло бы быть какое-либо
сомнение относительно поведения этих лиц
в том случае, если бы все эти вещи были
ему известны. И такая полная уверенность
нисколько не противоречит тому, что мы

1лава II. О свободе и необходимости
625
называем нашим «чувством свободы». Мы
чувствуем себя не менее свободными
оттого, что люди, близко нас знающие, вполне
уверены в том, как именно мы захотим
поступить в том или другом частном случае.
Напротив, если в нашем будущем
поведении сомневаются, то мы часто считаем
это показателем незнания нашего
характера, а иногда даже и обидой. Наконец,
метафизики-богословы, стоявшие за
свободу воли, всегда признавали ее
совместимой с божественным предвидением наших
действий; а если она совместима с
божественным предвидением, то, значит, и со
всяким другим. Мы можем быть
свободными, и в то же время у других могут
быть основания для полной уверенности в
том, как мы воспользуемся нашей
свободой. Таким образом, это учение (что наши
хотения и действия суть неизменные
последующие предыдущих состояний
нашего духа) вовсе не стоит в противоречии с
нашим сознанием и не кажется нам
унижающим наше достоинство.
Однако учению о причинной связи в
его приложении к нашим хотениям и их
предшествующим почти всегда придают
более широкое значение. Многие не
согласны (и лишь очень мало людей
действительно сознают), что причинная связь
есть не более, как неизменная,
достоверная и безусловная последовательность.
Немного найдется людей, которым простое
постоянство последовательности кажется
достаточно прочным связующим звеном
для столь своеобразного отношения,
каково отношение между причиной и
следствием. Даже вопреки протесту разума,
воображение продолжает сохранять здесь
чувство какого-то более близкого
соединения, какой-то особенной связи или
таинственного принуждения, проявляемого
предыдущим по отношению к
последующему. Вот это-то чувство и делает
приложение теории причинности к
человеческой воле противоречащим нашему
сознанию и возмущающим наши чувства. Мы
уверены, что для наших хотений не
существует этого таинственного
принуждения. Мы знаем, что нет никаких
магических чар, которые заставляли бы нас
повиноваться тому или другому
отдельному побуждению. Мы чувствуем, что,
если бы мы пожелали доказать свою
способность сопротивляться тому или
другому побуждению, то мы могли бы сделать
это (едва ли надо говорить, что указанное
желание явилось бы здесь новым
предыдущим); если бы мы думали иначе, это
было бы оскорбительно для нашей гордости
и (что важнее) оказало бы пагубное
влияние на наше стремление к совершенству...
Однако ведь лучшие философские
авторитеты не предполагают никакого такого
таинственного воздействия и всякой другой
причины на ее следствия. Те, кто думает,
будто причины влекут за собой свои
следствия в силу какой-то таинственной связи,
вправе признавать, что отношение
между хотениями и их предыдущими носит
иной характер. Но они должны были бы
идти дальше и допустить истинность этого
соображения также и для отношений всех
других следствий к своим предыдущим.
Если под словом «необходимость» разуметь
такую таинственную связь, то
рассматриваемое учение будет неверным относительно
человеческих действий, но оно будет
неверным и относительно неодушевленных
предметов. Правильнее было бы сказать,
что вещество не связано необходимостью,
чем то, что ею связана душа.
Нет ничего удивительного в том, что
должны сбиваться с пути метафизики1,
защищающие свободу воли: они
принадлежат по большей части к школе,
отвергающей тот анализ причины и следствия,
который мы находим у Юма и Броуна, и
им не хватает того света, какой проливает
этот анализ. Но странно то, что и
сторонники учения о необходимости (нецес-
ситарианцы), принимающие обыкновенно
названную философскую теорию, на
практике точно так же упускают ее из виду. То
же самое непонимание учения о так
называемой «философской необходимости»,
которое мешает признать истинность
этого учения противной партии, присуще, как
мне кажется, в более или менее скрытой
форме и большинству нецесситарианцев.
как бы они ни отрицали это на словах.
Если я не ошибаюсь, они обыкновенно

626
Книга VI. Логика нравственных наук
не сознают того, что «необходимость»
поступков есть лишь единообразие их
порядка и возможность предсказания. Они
испытывают такое чувство, как если бы
в основе отношения между хотениями и
их причинами лежала более тесная связь;
утверждая, что волей управляет
«равнодействующая мотивов», они как будто
разумеют под этим выражением нечто большее,
чем если бы они сказали просто, что
всякий, кому известны эти мотивы и
свойственная нам восприимчивость к ним, мог
бы предсказать, как мы захотим поступить.
В противность своей собственной научной
системе, они впадают в ту же самую
ошибку, какую делают их противники, следуя
своей системе; благодаря этому, они
действительно в некоторых случаях мирятся
с теми печальными следствиями, какие их
противники ошибочно приписывают
самой теории.
§ 3. Я склонен думать, что ошибка эта
почти всецело есть результат ассоциации
представлений со словом и что она не
имела бы места, если бы для выражения
простого факта причинной связи не
пользовались крайне непригодным для такой
цели термином «необходимость». Это
слово в своих других значениях означает
гораздо более, чем простое единообразие
последовательности: оно указывает на
непреодолимость. В приложении к воле оно
обозначает только то, что за такой-то
причиной следует такое-то действие, если ему
не окажет противодействия никакая
другая причина; в обычном же своем
употреблении оно обозначает исключительно
действия таких причин, которые
предполагаются слишком могущественными для
того, чтобы допускать какое бы то ни
было противодействие себе. Говоря, что все
человеческие поступки происходят «по
необходимости», мы хотим указать только на
то, что они непременно будут иметь
место, если ничто им не помешает: тогда как
говоря, что смерть от голода есть
«необходимость» для тех, кто не может достать
себе пищи, мы разумеем, что она
непременно случится, что бы ни делали для ее
предотвращения2. Приложение к
факторам человеческих действий того же самого
термина, каким пользуются для
обозначения тех естественных деятелей, которые
действительно непреодолимы,
непременно должно было, раз вошедши в обычай,
вызвать представление о непреодолимости
и но отношению к первому роду факторов.
По это чистая иллюзия. Одни физические
последовательности мы называем
необходимыми, как, например, смерть от
недостатка пищи или воздуха: другие же не
называем, хотя они в такой же степени
обусловлены причинно, как и первые: таковы,
например, смерть от яда, которую
иногда устраняет противоядие или применение
желудочного насоса. Под влиянием чувства
люди, несмотря даже на напоминания со
стороны разума, склонны забывать, что
человеческие действия относятся к этой
последней категории: какое-либо одно
побуждение никогда (исключая некоторые
случаи умопомешательства) не управляет
ими с такой неограниченной силой,
чтобы не было места для влияния какого-либо
другого побуждения. Таким образом,
причины, от которых зависит здесь действие,
никогда не бывают непреодолимы, и
всякое данное следствие необходимо только
в том случае, если стремящиеся вызвать
его причины не встретили себе
препятствия. Всякий, конечно, сразу согласится
с тем, что все случающееся могло
случиться только потому, что не произошло
ничего способного его предотвратить. Но
называть это необходимостью значит
настолько уклоняться от первоначального и
обычного употребления этого термина —
от того смысла, какой ему придают в
обыденной жизни, что получается почти игра
словами. Ассоциации, связанные с
обычным значением рассматриваемого
термина, остаются с ним связанными, несмотря
на все наши усилия; и хотя учение о
необходимости, как его излагает большинство
его сторонников, очень далеко от
фатализма, однако, по своим чувствам
большинство нецесситарианцев, вероятно,
более или менее фаталисты.
Фаталист уверен (или наполовину
уверен, так как никто не бывает
последовательным фаталистом) не только в том, что

Глава II. О свободе и необходимости
627
всякое будущее событие есть неизбежный
результат производящих его причин (в чем
заключается настоящее учение нецессита-
рианцев), но также и в том, что
бороться против него бесполезно: оно
случится, как бы мы ни старались его
предотвратить. И вот нецёсситарианец,
убежденный в том, что наши действия
обусловлены нашим характером, а характер —
нашей организацией, воспитанием и
окружающими нас условиями, бывает склонен
к более или менее сознательному
фатализму по отношению к своим
собственным действиям; он начинает думать, что
его природа такова (или что воспитание
и окружающие обязательства выработали
в нем такой характер!)), что теперь уже
ничто не может помешать ему чувствовать
и действовать тем или другим
определенным образом, или, по крайней мере, что
все его усилия в этом отношении
останутся тщетными. Выражаясь словами
приверженцев того учения, которое в наше
время с наибольшим упорством
прививало и наиболее извращенно понимало это
великое учение, характер человека
образуется для него, а не им, так что его
желание иметь другой характер совершенно
бесплодно: у него нет силы изменить свой
характер... Однако, в этом рассуждении
заключается большая ошибка. Человек до
известной степени может изменить свой
характер. Что — в конечном анализе —
характер этот образуется для него, это вполне
совместимо с тем, что отчасти он
образуется им самим, как одним из
промежуточных деятелей. Характер человека
складывается под влиянием обстоятельств
(включая сюда и особенности его организма);
но собственное желание человека придать
известный склад своему характеру есть
также одно из этих обстоятельств, и притом
обстоятельств отнюдь не из числа
наименее важных. Действительно, мы не можем
прямо хотеть быть иными, чем каковы мы
на самом деле; но ведь и те, которые, как
предполагается, образовали наш характер,
не направляли свою волю
непосредственно на то, чтобы мы были тем, что мы есть.
Воля их непосредственно влияла только
на их собственные действия. Они сделали
нас тем, что мы действительно есть,
направляя свою волю не на конечную цель,
а на нужные для ее достижения средства;
точно таким же образом и мы (если наши
привычки не слишком в нас укоренились)
можем изменять себя при помощи нужных
для этого средств. Если другие люди
могли поставить нас под влияние известных
обстоятельств, то и мы, со своей стороны,
можем поставить себя под влияние других
обстоятельств. Мы совершенно в такой же
степени способны делать наш
собственный характер, если мы хотим этого, как
другие способны делать его для нас.
Это верно (ответит последователь
Оуэна); но слова «если мы хотим» лишают
силы все рассуждение, так как желание
изменить свой характер обусловливается
не какими-либо усилиями с нашей
стороны, а внешними обстоятельствами, над
которыми у нас нет власти: оно либо является
у нас под влиянием внешних причин,
либо совсем не является... Совершенно
справедливо, и если последователь Оуэна
остановится на этом, то он займет
совершенно неприступную позицию.
Действительно, наш характер вырабатывается как
нами, так и для нас; но желание,
побуждающее нас к вырабатыванию его, образуется
для нас. Однако каким образом?
Обыкновенно его дает нам не наша организация,
не образуется оно всецело и
воспитанием; оно складывается либо под влиянием
опыта, т. е. испытанных нами печальных
последствий нашего прежнего характера,
либо под влиянием какого-либо
случайно пробудившегося {accidentally aroused)3
сильного чувства, стремления или
увлечения. Думать, что мы вовсе не имеем
силы изменить свой характер, и думать,
что мы воспользуемся этой силой
только в том случае, если пожелаем ею
воспользоваться, — это две очень различные
вещи, оказывающие на наш дух
совершенно различное влияние. Человек, не
желающий изменить свой характер, — совсем
не то, что человек, чувствующий себя
удрученным и обессиленным мыслью о
невозможности для него произвести такую
перемену. Угнетающее влияние учения
фаталистов можно чувствовать лишь там, где

628
Книга VI. Логика нравственных наук
имеется желание сделать то, что это
учение представляет невозможным. Неважно,
чему мы приписываем образование своего
характера, раз в нас нет желания
образовать его; но очень важно, чтобы
возникновение в нас такого желания не встречало
себе препятствия в мысли о
невозможности его осуществления и чтобы, при
наличности этого желания, мы не считали
дело окончательно непоправимым.
В самом деле, вглядевшись ближе, мы
найдем, что сознание возможности для нас
изменять свой характер (в том случае, если
мы этого желаем) и есть именно то
чувство нравственной свободы, которое мы
ощущаем. Нравственно свободным
чувствует себя тот, кто сознает, что не привычки
и вожделения управляют им, а он
управляет своими привычками и вожделениями, —
тот, кто, даже уступая им, знает, что он
мог бы им воспротивиться: что, пожелай
он совершенно отделаться от них, от него
не потребовалось бы более сильного
желания, чем какое он, как ему известно,
способен испытывать. Конечно, для того
чтобы сделать наше сознание свободы
полным, необходимо, чтобы нам всегда
удавалось делать из своего характера то, что мы
до сих пор пытались из него делать;
действительно, если мы желали чего-нибудь
в этом отношении, но не могли
осуществить своего желания, то как раз
постольку мы не имеем силы над своим
характером, постольку мы несвободны.
Однако, если это наше желание недостаточно
сильно для того, чтобы изменить весь наш
характер, то мы должны чувствовать его
достаточно сильным, по крайней мере, для
того, чтобы оно могло подчинить нас себе,
когда оно столкнется с нашим характером
в каком-либо частном случае нашего
поведения. Поэтому-то справедливо говорят,
что вполне свободным может быть только
вполне добродетельный человек.
Приложение столь неподходящего
термина, как «необходимость», к учению о
причинности в области человеческого
характера кажется мне одним из самых ярких
случаев злоупотребления терминами в
философии, а его практические последствия
— одним из наиболее поразительных
примеров той силы, какую язык имеет над
нашими ассоциациями.
Рассматриваемого вопроса никогда вообще не поймут,
пока будут употреблять этот неуместный
термин. Учение о свободной воле,
принимая во внимание как раз ту часть истины,
которую заслоняет слово «необходимость»
(а именно, способность человека
принимать участие в образовании своего
характера), давало своим приверженцам гораздо
более близкое к истине практическое
чувство, чем какое обыкновенно
существовало (как мне кажется) в душе нецесситари-
анцев. Последние, быть может, в большей
степени сознавали важность того, что одни
люди могут сделать для образования
характера других; но учение о свободной воле
развивало в своих сторонниках, по моему
мнению, более сильное сознание
важности самовоспитания.
§ 4. Прежде чем учение о причинной
обусловленности человеческих действий
можно будет счесть свободным от
запутанности и недоразумений, присущих ему в
сознании многих людей, надо отметить,
помимо наличия у человека способности к
самовоспитанию, еще один факт. Когда
говорят, что воля определяется мотивами, то
под мотивами не всегда и не
исключительно разумеют предвкушения удовольствий
или страданий. Я не буду здесь
исследовать, насколько истинно утверждение, что
по своему происхождению все наши
произвольные действия суть лишь средства,
сознательно применяемые для достижения
какого-либо удовольствия или для
избежания какого-либо страдания.
Достоверно во всяком случае, что мы
постепенно, под влиянием ассоциаций, начинаем
стремиться к средствам, не думая о
цели: предметом нашего желания становится
само действие, и мы выполняем его
безотносительно к какому бы то ни было
мотиву, кроме него самого. Можно, конечно,
возразить, что, так как действие,
благодаря ассоциации, стало приятным, то теперь
к нему нас, как и прежде, побуждает
предвкушение удовольствия: а именно,
удовольствия от самого этого действия. Но и
такое допущение не решает вопроса. Ибо

DiaBa II. О свободе и необходимости
629
по мере образования привычек, начав
хотеть известного поступка или известного
поведения потому, что они нам приятны,
мы в конце концов продолжаем желать их
без всякого отношения к их приятности.
Мы продолжаем желать привычного
действия (а потому и производить его) даже
и тогда, когда, в силу какой-либо перемены
в нас самих или в наших обстоятельствах,
мы уже перестали находить удовольствие
в данном действии (или, пожалуй,
предвкушать удовольствие, в качестве его
следствия). Поэтому-то привычка к вредным
излишествам продолжает действовать и
тогда, когда эти излишества уже перестали
быть приятными; потому же обратившееся
в привычку желание держаться
избранного пути не покидает нравственного героя
даже и в том случае, если та награда,
какую он, без сомнения, получает в
сознании своей правоты (как бы она ни
была действительна) совершенно не
уравновешивает тех страданий, какие он
испытывает, или тех желаний, от
удовлетворения которых ему, быть может, приходится
отказаться.
Привычка известным образом
направлять свою волю называется обыкновенно
«целью»4, и к причинам наших хотений,
а также и вытекающих из них действий,
надо отнести не только склонности и
отвращения, но также и такие цели. Только
тогда, когда наши цели стали
независимыми от тех чувств страдания и удовольствия,
из которых они первоначально
возникли, можно сказать про нас, что мы
имеем установившийся характер. «Характер —
говорит Новалис - есть вполне
сформировавшаяся воля»; а воля, раз она
вполне сформировалась, может быть твердой
и постоянной, хотя бы пассивная
восприимчивость к удовольствию и страданию
в значительной степени ослабела или
существенным образом изменилась.
При указанных поправках и
объяснениях учение о причинной зависимости
наших хотений от мотивов, а наших
мотивов — от представляющихся нам
желательных для нас предметов (в связи с
различиями в индивидуальной восприимчивости
к желаниям) можно, как я надеюсь,
считать достаточно установленным для целей
нашего трактата5.

Глава HI
Существует (или может существовать)
наука о человеческой природе
§ 1. Обыкновенно думают (или, по
крайней мере, такое предположение скрыто
лежит в основе многих оборотов обыденной
речи), что мысли, чувства и действия
ощущающих существ не составляют предмета
науки в том строгом смысле, в каком это
истинно относительно объектов внешней
природы. Такое мнение заключает в себе,
по-видимому, некоторое смешение
понятий, с выяснения которого нам и
необходимо начать.
Предметом науки способны быть
сами по себе все факты, следующие друг за
другом согласно каким-либо постоянным
законам, хотя бы эти законы и не были
(и даже не могли быть) открыты при
помощи средств, находящихся в нашем
распоряжении. Возьмем, например, наиболее
привычные нам метеорологические
явления: дождливые и солнечные дни.
Научному исследованию не удалось еще
настолько установить порядок предшествования и
последования в области этих явлений,
чтобы можно было — по крайней мере, для
наших стран — предсказывать их с
достоверностью или хотя бы с значительной
степенью вероятности. И тем не менее никто не
сомневается в том, что явления эти
зависят от законов, которые должны быть
законами производными, вытекающими из
уже известных конечных законов: законов
теплоты, электричества, испарения и
упругих жидкостей. Нельзя сомневаться также
и в том, что если бы мы были знакомы со
всеми предшествующими
обстоятельствами, то мы могли бы — на основании этих
более общих законов — с точностью
(конечно, при отсутствии особых трудностей
для вычисления) предсказывать состояние
погоды в любое будущее время. Таким
образом, метеорология не только заключает
в себе все естественные условия, нужные
для того, чтобы быть наукой, но и в
действительности есть наука. Правда,
благодаря трудности наблюдения фактов, от
которых зависят здесь явления (трудности,
присущей особенному характеру этих
явлений), наука эта крайне несовершенна; да
если бы она и была совершенна, все-таки
ею нельзя было бы, вероятно, пользоваться
на практике в более или менее
значительных размерах, так как редко можно было
бы добыть данные, нужные для
приложения ее принципов к отдельным случаям.
Можно представить себе и такой
случай, когда наука занимает промежуточное
положение между совершенством и
крайним несовершенством: могут оказаться
доступными для наблюдения и измерения
более важные причины — те, от которых
зависит главная часть явлений. Если бы не
было никаких других причин (кроме этих
важнейших), можно было бы дать полное
объяснение не только самому изучаемому
явлению, но также и всем возможным его
уклонениям и видоизменениям. Но так как
во многих (или даже во всех) случаях этим
главным причинам содействуют или
противодействуют другие (быть может, много
других причин), действие каждой из
которых в отдельности незначительно, то
следствие естественно в большей или меньшей
степени уклоняется от того, что
получилось бы при действии одних главных
причин. И вот, хотя бы такие второстепенные
причины были менее доступны или даже
вовсе недоступны для точного
наблюдения, мы все-таки, как и в первом случае,
будем в состоянии объяснить и даже
предсказать главную часть следствия; только
мы будем встречать уклонения и
видоизменения, которых не будем в состоянии

Глава III. Наука о человеческой природе
631
объяснить вполне, и наши предсказания
исполнятся не во всей точности, а лишь
приблизительно.
Так обстоит дело, например, с теорией
приливов и отливов {tides). Никто не
сомневается в том, что тайдология (Tidology),
как предложил называть ее д-р Юэль, есть
действительно наука. Поскольку эти
явления зависят от притяжения Солнца и
Луны (а от этих причин зависит бесспорно
важнейшая часть рассматриваемых
явлений), они вполне объяснены и могут быть
с достоверностью предсказаны для любой,
даже неизвестной части земной
поверхности. Но обстоятельства местного и
случайного характера, каковы: рельеф дна
океана, форма берегов, направления ветров
и проч., во многих (или даже во всех)
местах влияют на высоту и время
прилива. А так как влияния этих обстоятельств
либо нельзя с точностью узнать и
измерить, либо нельзя с достоверностью
предвидеть, то в изученных уже местах прилив
обыкновенно несколько уклоняется от
вычисленного на основании общих
принципов, причем этой разницы мы не можем
объяснить; для мест же неизученных он
будет уклоняться на разницу, которой мы
не в состоянии предвидеть или
предположить. И тем не менее достоверно не только
то, что уклонения эти зависят от причин
и следуют за своими причинами по
неизменно единообразным законам (не
только, следовательно то, что тайдология есть
наука, подобная метеорологии), но и то,
что это такая наука, какой не
представляет из себя метеорология (по крайней
мере, в ее современном развитии), —
наука, могущая иметь широкое применение
на практике. Для приливов и отливов
можно установить общие законы, а на
основании этих последних строить предсказания,
и результат в главном (т. е. часто не с
полной точностью) будет соответствовать
таким предсказаниям.
Это именно имеют в виду (или
должны были бы иметь в виду) те, кто
говорит о неточных науках. Астрономия
некогда была наукой, не будучи наукой точной.
Она не могла стать точной наукой, пока не
объяснили и не нашли причин не только
планетных орбит, но также и пертурбаций.
Впоследствии же она стала точной наукой,
потому что изучаемые ею явления были
подведены под законы, охватывающие всю
совокупность их причин (будет ли
влияние этих причин значительно или
ничтожно, будет ли оно иметь место во всех или
только в некоторых случаях) и
указывающие для каждой из таких причин ту долю
следствия, какая на ее долю действительно
относится. Между тем в теории приливов
и отливов с точностью установлены пока
лишь законы тех причин, которые
влияют на явление во всех случаях и в
значительной степени; причины же,
оказывающие влияние лишь в некоторых случаях
(или, если и во всех, то лишь в слабой
степени), недостаточно выяснены и изучены
для установления их законов, а тем менее
для выведения полного закона явления
посредством соединения следствий главных
причин с второстепенными. Таким
образом, тайдология пока не есть точная наука,
и это объясняется не ее неспособностью
стать такой наукой, а трудностью вполне
точного установления действительно
имеющих место производных единообразий.
Однако, комбинируя точные законы
главных причин и тех из второстепенных,
которые достаточно нам известны, с теми
эмпирическими законами (или теми
приблизительными обобщениями) относительно
разнообразных уклонений, какие можно
получить путем специального наблюдения,
мы можем установить такие общие
предложения, которые в существенном будут
истинными и на которые мы будем иметь
возможность с уверенностью полагаться в
своих ожиданиях и в своем поведении,
если только введем в наши расчеты
вероятную степень их неточности.
§ 2. К такого рода наукам принадлежит
и наука о человеческом духе. Она весьма
далека от той точности, какой достигли
сейчас в астрономии; но это нисколько
не мешает ей быть наукой в такой
степени, как тайдология или как астрономия
в ту эпоху, когда ее вычисления овладели
главными явлениями, но еще не овладели
пертурбациями.

632
Книга VI. Логика нравственных наук
Так как психология имеет дело с
мыслями, чувствами и действиями людей, то
она достигла бы возможного для науки
идеального совершенства в том случае,
если бы дала нам возможность с такой же
уверенностью предсказывать то, как будет
думать, чувствовать и поступать в
течение всей своей жизни каждый
индивидуум, с какой астрономия дает нам
возможность предсказывать места и затмения
небесных тел. Едва ли надо говорить, что мы
не можем достигнуть ничего подобного.
Действий индивидуумов нельзя
предсказывать с научной точностью хотя бы лишь
потому, что мы не можем предвидеть всей
совокупности тех обстоятельств, в какие
эти индивидуумы будут поставлены.
Однако, сверх того, даже для всякого
данного сочетания действительных условий -
относительно мыслей, чувств и действий
людей нельзя сделать ни одного
утверждения, которое отличалось бы как точностью,
так и всеобщей истинностью... Однако это
объясняется не тем, что мысли, чувства
и действия всякого человека не зависят
от причин; не может быть сомнения также
и в том, что, если бы касательно какого-
либо индивидуума мы были в состоянии
добыть все данные, то даже и
теперешнего нашего знания относительно конечных
законов, определяющих психические
явления, нам было бы достаточно для того,
чтобы во многих случаях с достаточной
долей уверенности предсказать, каково
будет поведение или чувства человека при
большинстве возможных сочетаний
обстоятельств. Но впечатления и действия
людей зависят не от одних окружающих их
обстоятельств, а также и от склада
характера данных индивидуумов; факторы же,
определяющие человеческий характер,
настолько многочисленны и разнообразны
(ничто в жизни человека не проходит без
влияния на него), что в своей
совокупности они никогда не бывают вполне
сходны даже у двух индивидуумов. Поэтому,
даже если бы наше знание человеческой
природы было совершенным теоретически
(т. е. если бы мы могли вычислять
характер так же, как вычисляем орбиту планеты,
на основании известных нам данных), то
все-таки мы не могли бы ни делать
положительных предсказаний, ни
устанавливать всеобщие предложения, так как
данные эти никогда не бывают даны все и
никогда не оказываются совершенно
сходными в двух различных случаях.
Однако многие из этих следствий, и
притом те, которые всего важнее
подчинить предвидению и контролю, в
несравненно большей степени определяются,
подобно приливам и отливам, общими
причинами, чем всеми частными причинами,
взятыми вместе: они зависят в главном
от таких обстоятельств и свойств, которые
общи всем людям (или, по крайней
мере, значительным массам людей) и лишь
в небольшой степени — от
идиосинкразии данного организма или от условий
его прежней жизни. Из этого очевидно,
что все подобные следствия можно
предсказывать, и эти предсказания почти
всегда будут оправдываться; можно строить
общие предложения, и они почти всегда
будут оправдываться; можно строить
общие предложения, и они почти всегда
будут истинны. Во всех случаях, когда
достаточно знать, как будет думать, чувствовать
и действовать значительное большинство
человечества или того или другого
народа или класса, такие предложения будут
равносильны всеобщим. А для целей
политических и общественных наук этого
вполне достаточно. Как мы уже
заметили, в исследованиях, касающихся
общества, для большинства практических целей
приблизительное обобщение равносильно
точному: утверждение, всего только
вероятное относительно каждого отдельного
человека, взятого наудачу, без выбора,
становится достоверным в приложении к
характеру и коллективному поведению масс.
Таким образом, наука о человеческой
природе не терпит никакого ущерба от
того, что те из ее общих предложений,
которые отличаются достаточной
детальностью для того, чтобы служить
основанием для предсказания конкретных явлений,
истинны по большей части лишь
приблизительно. Но если мы хотим придать
таким исследованиям истинно научный
характер, необходимо, чтобы эти приблизи-

DiaBa III. Наука о человеческой природе
633
тельные обобщения, сами по себе могущие
иметь значение лишь эмпирических
законов самого низшего разряда, были
дедуцированы из тех законов природы, из
которых они вытекают, — чтобы они были
сведены к свойствам тех причин, от которых
данные явления зависят. Другими словами,
науку о человеческой природе можно
признать существующей постольку, поскольку
приблизительные истины, составляющие
практическое знание человечества, могут
быть представлены в качестве выводов, ко-
ролляриев из тех всеобщих законов
человеческой природы, на которых они
основываются. Это должно нам выяснить
настоящие границы таких приблизительных
истин и дать нам возможность выводить,
ранее специального опыта, другие
такого же рода истины для всякого нового
сочетания обстоятельств.
Это положение я и буду разъяснять в
двух следующих главах.

Глава IV
Законы духа
§ 1. Что такое дух? что такое материя?..
Эти вопросы, а также и все другие
вопросы относительно вещей в себе, в
противоположность их чувственным
обнаружениям, не входят в рамки настоящего
сочинения. Как и во всем нашем
исследовании, мы воздержимся здесь от всяких
соображений о природе духа и будем
понимать под «законами духа» законы
психических явлений, т. е. различных
чувствований (состояний чувствительности,/ее/ш£5),
или состояний сознания чувствующих
существ. Согласно классификации, которой
мы неизменно держались, этими
состояниями сознания являются мысли, эмоции,
хотения и ощущения; последние в такой же
степени могут быть названы состояниями
духа, как и три первые разряда, Правда,
ощущения принято называть телесными, а
не духовными состояниями. Но это
только популярное смешение, в силу которого
одно и то же наименование дают как
явлению, так и его ближайшей причине или
условиям. Непосредственным предыдущим
ощущения служит известное телесное
состояние, но само ощущение есть
состояние духовное. Если слово «дух» вообще
имеет какое-либо значение, то им
обозначается то, что чувствует. Какого бы мнения
мы ни держались относительно основного
тождества или различия материи и духа,
во всяком случае всегда будет иметь место
различие между психическими и
физическими фактами, между миром внутренним
и внешним, и в этой классификации
ощущения, как и все другие состояния
сознания, должны быть отнесены к психическим
явлениям. Физическим здесь надо считать
лишь механизм их возникновения в самом
теле и в том, что мы называем «внешним
миром».
Итак, духовными явлениями я
называю различные состояния нашего
сознания {various feelings of our nature) - как
те, которые неправильно называются
физическими, так и те, которые носят
специальное наименование психических; под
законами же духа я разумею те законы,
согласно которым эти состояния порождают
друг друга.
§ 2. Все духовные состояния имеют свою
непосредственную причину либо в других
духовных состояниях, либо в состояниях
телесных. Когда одно духовное состояние
произведено другим, связывающий их
закон я называю законом духа. Когда же
непосредственной причиной духовного
состояния является какое-либо состояние
тела, мы будем иметь закон тела,
относящийся к области физических наук.
Относительно тех духовных
состояний, которые называются ощущениями,
все согласны, что они имеют своими
непосредственными предыдущими те или
другие телесные состояния. Всякое ощущение
имеет своей ближайшей причиной какое-
либо раздражение той части нашего
организма, которая носит название нервной
системы, — будет ли это раздражение
обусловливаться действием того или другого
внешнего предмета, или же каким-либо
патологическим состоянием самой нервной
системы. Законы этой части нашей
природы — законы ощущений и тех физических
условий, от которых они ближайшим
образом зависят, — принадлежат, очевидно,
ведению физиологии.
Вопрос о том, не зависят ли
подобным же образом от физических условий и
остальные наши психические состояния,
есть один из «проклятых вопросов» — vex-
atae questiones — науки о человеческой
природе. До сих пор спорят о том,
порождаются или нет наши мысли, эмоции
и хотения через посредство материально-

Отава IV. Законы духа
635
го механизма: обладаем ли мы
органами мышления и эмоций — в том
смысле, в каком обладаем органами ощущений.
Многие выдающиеся физиологи решают
этот вопрос в положительном смысле. Они
утверждают, что мысль, например, есть в
такой же степени результат нервной
деятельности, как и ощущение, что некоторое
особое состояние нашей нервной системы
(в частности, ее центральной части,
называемой мозгом) неизменно предшествует
всякому состоянию нашего сознания и им
предполагается. По этой теории, ни одно
духовное состояние никогда не бывает в
действительности результатом другого: все
духовные состояния обусловлены
телесными. Только кажется, будто одна мысль
вызывает путем ассоциации другую; на самом
же деле вовсе не мысль вызывает мысль:
ассоциация существовала не между двумя
мыслями, а между двумя состояниями
мозга или нервов, предшествовавшими
данным мыслям. И вот — одно из этих
состояний вызывает другое, причем
наличность каждого из них сопровождается, как
своим следствием, особым состоянием
сознания. Согласно этой теории,
единообразия последовательности между духовными
состояниями суть не более, как
производные единообразия, вытекающие из
законов последовательности телесных
состояний, служащих причинами этих духовных
состояний. Таким образом, совершенно не
существует самостоятельных (или
оригинальных) психических законов —
«законов духа» в том смысле, в каком я
употребляю этот термин; психология есть
просто ветвь физиологии, высшая и наиболее
трудная для изучения ветвь. На этом
основании О. Конт признает право на
научное изучение нравственных и умственных
явлений исключительно за физиологами;
он не только отрицает у психологии, или
собственно так называемой «философии
духа», характер науки, но к ставит ее, по
химеричности ее объектов и ее претензий,
почти наравне с астрологией.
Однако, несмотря на все это, остается
бесспорным, что между духовными
состояниями существуют единообразия
последовательности и что единообразия эти
можно устанавливать при помощи наблюдения
и опыта. Далее, хотя то положение, что
всякое психическое состояние имеет своим
непосредственным предыдущим (или
ближайшей причиной) известное нервное
состояние, остается в высшей степени
вероятным, — однако его нельзя пока
считать вполне доказанным, как оно доказано
относительно ощущений. Да если бы оно
и было удостоверено, все-таки каждый
должен был бы согласится с тем, что мы
находимся в полном неведении
относительно отличительных признаков таких
нервных состояний. Мы не знаем и в
настоящее время не имеем средств узнать, в
каком отношении одно из них отличается
от другого; а потому единственным
доступным для нас способом изучения их
последовательностей и сосуществований
должно оставаться наблюдение
последовательностей и сосуществований тех
психических состояний, которые они, как
предполагается, производят или причиняют.
Таким образом, последовательностей
психических явлений нельзя вывести из
физиологических законов нашей нервной
системы; а потому за всяким
действительным знанием последовательностей
психических явлений мы должны и впредь (если
не всегда, то, несомненно, еще долгое
время) обращаться к их прямому изучению
путем наблюдения и опыта. Так как, таким
образом, порядок наших психических
явлений приходится изучать на них самих,
а не выводить из законов каких-либо
более общих явлений, то существует,
следовательно, отдельная и особая наука о духе.
Правда, никогда не следует упускать
из виду или уменьшать значения тех
отношений, в каких эта наука стоит к
физиологии. Никоим образом не надо забывать, что
законы духа могут быть производными
законами, вытекающими из законов
животной жизни, и что, следовательно,
истинность их может зависеть в конечном
анализе от физических условий. Поэтому-то
изучение физиологических состояний или
физиологических перемен,
видоизменяющее или противодействующее
последовательностям психических явлений, и
составляет один из наиболее важных отде-

636
Книга VI. Логика нравственных наук
лов психологии. Но, с другой стороны,
столь же важной принципиально, а
практически даже еще более серьезной
ошибкой кажется мне отказ от
психологического анализа и попытка построить
учение о духе исключительно на основании
тех данных, какие доставляет в настоящее
время физиология. Как бы ни была
несовершенна наука о духе, я без колебания
утверждаю, что она значительно более
подвинута вперед, чем соответствующая ей
часть физиологии, и отвергать ее во имя
этой последней кажется мне
нарушением истинных правил индуктивной
философии — нарушением, которое должно
вести и действительно ведет к ошибочным
заключениям в некоторых весьма важных
отделах науки о человеческой природе.
§ 3. Итак, предметом психологии служат
единообразия последовательности — те
законы (конечные или производные), по
которым одно психическое состояние идет
за другим, вызывается другим (или, по
крайней мере, следует за ним). Из этих
законов одни имеют общий характер, другие —
более частный. Вот примеры наиболее
общих законов.
I. Раз известное состояние сознания
было вызвано в нас какой бы то ни
было причиной, низшая степень того же
самого состояния сознания (т.е. состояние
сознания, сходное с первым, но
уступающее ему по силе) может быть снова
воспроизведено в нас при отсутствии всякой
причины, подобной той, какая вызвала его
в нас впервые. Так, если мы раз видели
или осязали известный предмет, то мы
можем впоследствии думать о нем, хотя бы
в данное время он и был недоступен для
нашего зрения или осязания. Если мы
были обрадованы или опечалены каким-либо
событием, то мы можем думать или
вспоминать о своей прошлой радости или
печали, хотя бы вновь не случилось никакого
счастливого или тягостного для нас
события. Когда в душе поэта сложился образ
какого-либо идеального предмета -
«замка беспечности*, Уны или Гамлета, он
может впоследствии думать об этом
созданном им идеальном предмете без всякого
акта умственной комбинации, или
творчества. На языке Юма закон этот выражается
в следующих словах: всякое духовное
впечатление имеет свою идею.
II. Эти идеи, эти вторичные духовные
состояния вызываются в нас нашими
впечатлениями или другими идеями по
известным законам, которые носят название
«законов ассоциации». Первый из этих
законов заключается в том, что сходные идеи
стремятся вызывать друг друга. Второй —
в том, что, если два впечатления мы часто
переживали в опыте (или хотя бы только
в мысли) одновременно или в
непосредственной последовательности, то всякий
раз, как одно из этих впечатлений (или его
идея) повторится снова, будет стремиться
возникнуть и идея другого. Согласно
третьему из этих законов, большая
интенсивность одного или обоих впечатлений
имеет такое же значение (в смысле сообщения
им способности вызывать друг друга), как
и более частое повторение их сочетания.
Вот законы идей — законы, относительно
которых я не буду здесь
распространяться, отсылая читателя к специально
психологическим произведениям, в
особенности же к книге м-ра Джеймса Милля —
Analysisy of the Phenomena of the Human
Mind, где основные законы ассоциаций,
вместе со многими из их приложений,
пояснены (притом в мастерском изложении)
многочисленными примерами *.
Эти простые, элементарные законы
духа были установлены при помощи
обыкновенных методов экспериментального
исследования; да их и нельзя было
установить каким бы то ни было другим
образом. Но когда таким способом было
добыто известное число элементарных законов,
научному исследованию нужно было
определить то, как далеко можно пойти с
помощью этих законов в объяснении
действительных явлений. Очевидно, что в
указанных простых законах не только могут,
но и должны иметь начало сложные
законы мышления и чувствования. Надо
заметить, однако, что здесь мы не всегда
находим сложение причин: следствие
совместно действующих причин не всегда
бывает равно здесь точной сумме отдельных

DiaBa IV. Законы духа
637
следствий этих причин, — оно не всегда
даже однородно с этими следствиями.
Возвращаясь к различию, играющему столь
важную роль в теории индукции, мы
можем сказать, что законы духовных явлений
иногда аналогичны механическим,
иногда же химическим законам. Если на дух
совокупно действуют много впечатлений
или идей, то иногда имеет место процесс,
подобный химическому соединению.
Если известное сочетание впечатлений
повторялось в опыте настолько часто, что
каждое из них легко и мгновенно
вызывает в уме всю группу, то идеи этих
впечатлений иногда сливаются друг с другом
в одно целое и кажутся уже не
несколькими идеями, а одною, — точно так же,
как при быстрой смене перед глазами
цветов спектра получается ощущение белого
цвета. Но подобно тому, как в этом
последнем случае правильно будет сказать,
что семь цветов спектра, быстро следуя
друг за другом, производят белый цвет,
а не то, что они действительно суть
белый цвет, — точно так же (как мне
кажется) и относительно сложной идеи,
образующейся путем соединения нескольких
более простых идей (если только она
действительно кажется простой, т. е. если ее
отдельные элементы неразличимы для
сознания), надо сказать, что она есть
результат или порождение этих простых идей,
а не то, что она состоит из них. Правда,
например, идея апельсина действительно
состоит из простых идей: идеи
известного цвета, известной формы, вкуса, запаха
и т. д., так как, допрашивая наше сознание,
мы можем усмотреть в ней все эти
элементы. Но уже в столь, по-видимому,
простом состоянии сознания, каково
зрительное восприятие формы того или другого
предмета, мы не можем усмотреть всего
множества идей других органов чувств, без
которого, как это вполне установлено,
никогда не возникло бы и этого зрительного
восприятия2. Точно так же и в нашей идее
протяжения мы не можем открыть тех
элементарных идей сопротивления, которые
даются нам нашей мускульной системой
и из которых, как мы имеем полное
основание полагать, эта идея возникает. Таким
образом, здесь мы имеем случаи
психической химии: в них простые идеи
порождают, а не составляют своей совокупностью
идеи сложные.
Что касается до всех других областей
духовной жизни: верований, менее
конкретных понятий, чувствований, эмоций и
хотений, то, по мнению некоторых (в том
числе Гертли и автора Analysis), все они
также происходят из простых «идей
ощущения» 3 путем процессов, подобных
только что приведенным. Эти философы в
значительной степени обосновали свое
мнение; но я не думаю, чтобы их теория была
безупречна. Они доказали существование
психической химии, доказали, что
разнородность состояния сознания А от
состояний В и С не опровергает
происхождения А от В и С. Но они стремятся показать
еще, что там, где было А, были (или могли
быть) налицо также В и С. А раз это так, то
каким же образом, спрашивают они,
можем мы не признать А продуктом В и С? —
Однако даже и в том случае, если бы это
было доказано со всей возможной
убедительностью; если бы было показано (чего
до сих пор еще ни для одного случая не
было сделано), что известные группы
ассоциированных идей не только могут быть,
но и действительно бывают налицо во
всяком подвергшемся внутренней
переработке психическом состоянии, — все-таки мы
имели бы здесь лишь аргумент по «методу
сходства», который не может доказать
причинной связи, пока не получит
подтверждения со стороны более убедительного
«метода различия». Так, если вопрос идет
о том, составляет ли уверенность просто
случай тесной ассоциации идей, то нам
необходимо сначала исследовать
экспериментальным путем, истинно ли то, что
уверенность возникает всякий раз, как
ассоциация между идеями станет в
достаточной степени близкой. Если вопрос идет
о происхождении нравственных
чувствований (например, чувства нравственного
негодования), то необходимо прежде
всего сопоставить все те действия и духовные
состояния, которые вызывают против
себя нравственное осуждение, и посмотреть,
можно ли во всех этих случаях доказать

638
Книга VI. Логика нравственных наук
или разумно предположить, что данное
действие или духовное состояние
ассоциировалось в духе осуждающего с каким-либо
классом возбуждающих ненависть или
отвращение идей... До сих пор мы
пользуемся здесь методом сходства. Однако его
недостаточно: мы должны еще решить по
«методу различия», сделает ли тот или
другой класс возбуждающих ненависть или
отвращение идей, вступая в ассоциацию
с действием, раньше бывшим для нас
безразличным, — сделает ли он это действие
предметом нравственного осуждения.
Если на этот вопрос можно будет ответить
утвердительно, тогда положение, что такая
ассоциация есть причина нравственного
осуждения, надо будет признать законом
человеческого духа... Все такого рода
положения в высшей степени вероятны;
однако опытов, настолько точных, насколько
это необходимо для полной и
абсолютно убедительной индукции, произведено
не было4.
Не надо забывать далее того, что,
даже если бы можно было доказать все, что
защищает рассматриваемая теория
психических явлений, это все-таки немного
дало бы нам в смысле возможности сводить
законы более сложных состояний
сознания на законы более простых.
Происхождение одного класса психических
явлений из другого, когда такое
происхождение можно выяснить, составляет весьма
интересный факт из области
психологической химии; но оно нисколько не
устраняет необходимости экспериментального
изучения позже возникшего явления,
подобно тому как знание свойств кислорода
и серы не позволяет нам, без
специального наблюдения и опыта, вывести свойства
серной кислоты. Таким образом, каков бы
ни был конечный результат попытки
объяснить происхождение наших суждений,
стремлений и хотений из более простых
психических явлений, во всяком случае
установление последовательностей между
самими сложными явлениями (путем
специального изучения, сообразного с
правилами индукции) остается столь же
необходимым, как и прежде. Так, при изучении
уверенности психологам всегда придется
исследовать, какая из наших уверенностей
коренится в непосредственном сознании,
согласно каким законам одна уверенность
вызывает другую и в силу каких законов
дух одну вещь признает (правильно или
ошибочно) доказательством другой.
Точно так же, при изучении стремлений им
всегда придется рассматривать, к каким
предметам у нас существуют естественные
стремления и какие причины заставляют
нас стремиться к таким вещам, которые
первоначально были для нас безразличны
или даже неприятны. То же справедливо
и относительно других психических
состояний. Можно сказать, что общие законы
ассоциации в области этих более
сложных психических состояний имеют силу
в такой же степени, как и для более
простых: стремление, эмоция, очень
отвлеченная идея, даже наши суждения и хотения,
когда они стали привычными, возникают
в силу ассоциаций совершенно по тем же
законам, как и простые идеи.
§ 4. Здесь естественно и необходимо
будет рассмотреть то, насколько
произведение одного духовного состояния
другим подвержено влиянию со стороны тех
или других телесных явлений. Самое
обыденное наблюдение показывает, что люди
в весьма различной степени бывают
восприимчивы к воздействию одних и тех же
психологических причин. Так, например,
идея того или другого желательного
предмета возбуждает у различных людей
весьма различные по своей интенсивности
желания; размышление об одном и том же
предмете возбуждает в различных людях
весьма не одинаковую степень умственной
деятельности. Такие различия в
психической восприимчивости у разных
индивидуумов могут быть либо первоначальными
и конечными фактами, либо
последствиями прежней психической истории этих
индивидуумов, либо, наконец, могут
зависеть от различий в их физической
организации. Что прежняя психическая
история индивидуумов должна играть
некоторую роль в произведении или изменении
всей их духовной природы, — это
неизбежное следствие законов духа; а что различия

Глава IV. Законы духа
639
в телесном строении также имеют здесь
значение, — это мнение всех
физиологов, подтверждаемое обыденным опытом.
И надо пожалеть только о том, что до сих
пор этот опыт принимали без
надлежащего анализа и клали его затем в основание
эмпирических обобщений, имевших самое
гибельное влияние на развитие истинного
знания.
Нет сомнения, что естественные
различия, действительно существующие в
психических предрасположениях или воспри-
имчивостях различных лиц, часто бывают
связаны с различиями в телесной
организации этих лиц. Но отсюда не следует,
чтобы эти органические различия во всех
случаях должны были оказывать прямое
и непосредственное влияние на
психические явления; они часто действуют на эти
последние через посредство их
психологических причин. Например, идея
известного удовольствия может возбуждать в
различных лицах, даже независимо от их
привычек и воспитания, весьма различное по
своей напряженности желание, и это
может быть следствием того, что они
обладают различной по степени или по качеству
нервной восприимчивостью. Но не надо
забывать и того, что эти органические
отличия могут сделать само это приятное
ощущение у одного из данных лиц более
интенсивным, чем у другого. Тогда в
первом случае и идея удовольствия будет
также более интенсивным чувствованием и,
благодаря действию чисто психических
законов, возбудит более интенсивное
желание, — так что не будет никакой
необходимости предполагать, чтобы само это
желание находилось под прямым влиянием
физических особенностей данной личности.
В этом случае, как и во многих других,
многие (не только количественные, но и
качественные) различия между сложными
психическими явлениями вполне
объясняются теми из различий (по качеству или
интенсивности) между телесными
ощущениями, которые являются необходимым
результатом различий в телесной
организации. Это настолько справедливо, что даже
различные духовные достоинства
(qualities), различные типы психической
природы оказываются естественными
следствиями просто различий в интенсивности
ощущений вообще, как это прекрасно
отмечено в посвященном д-ру Пристли
талантливом опыте м-ра Мартино, уже упомянутом
нами в одной из прежних глав:
«Ощущения, образующие элементы
всякого знания, воспринимаются либо
одновременно, либо в последовательном
порядке. Если какая-нибудь группа их
воспринимается одновременно (например,
запах, вкус, цвет, форма и проч. какого-
нибудь плода), то их ассоциация
составляет нашу идею предмета-, если же они
воспринимаются последовательно, то их
ассоциация дает идею события. Таким
образом, все, что благоприятствует
ассоциациям одновременных идей, ведет к
познанию предметов, к восприятию качеств;
а все, что благоприятствует
ассоциированию в последовательном порядке, ведет
к познанию событий, их порядка и
причинной связи. Другими словами, в первом
случае дух должен быть склонным к
восприятию и отчетливому сознаванию
приятных и неприятных свойств вещей, к
чувствам великого и прекрасного; во втором
он будет внимательным к движениям и
явлениям, — получится отвлеченный и
философский ум. Но так как известно, что
все ощущения, испытанные в присутствии
какого-либо яркого, живого впечатления,
прочно ассоциируются с этим последним
и друг с другом, то не следует ли
отсюда, что одновременные состояния
сознания у чувствительной (т. е. имеющей
живые впечатления) натуры теснее сливаются
между собой, чем у человека, обладающего
другой природой? Если такое соображение
имеет какое-либо основание в
действительности, то оно ведет к довольно
важному заключению: если природа от
рождения одарила того или другого
индивидуума большой восприимчивостью, он
будет, вероятно, отличаться страстью к
естественной истории, склонностью к
прекрасному и великому и нравственным
энтузиазмом; вероятным же результатом
посредственной чувствительности будет любовь
к науке, к отвлеченной истине, при
недостатке вкуса и энтузиазма»).

640
Книга VI. Логика нравственных наук
Из этого примера мы видим, что,
когда общие законы духа более или менее
точно известны (главное же, когда их
искусно прилагают к детальному
объяснению психических особенностей), они
могут объяснять гораздо большее число этих
особенностей, чем это обыкновенно
предполагают. К несчастью, реакция
предыдущего и теперешнего поколений против
философии восемнадцатого века
повлекла за собой почти всеобщее
пренебрежете этой важной отраслью аналитического
исследования, успехи которой за
последнее время поэтому вовсе не
соответствовали ее прежним обещаниям. И
большинство теоретиков скорее готовы
догматически признать, что усматриваемые ими
(действительные или воображаемые)
психические различия между людьми
составляют конечные факты, недоступные ни для
объяснения, ни для изменения, чем
постараться — при помощи соответствующего
изучения — свести эти психические
различия к тем внешним причинам, которыми
они по большей части обязаны своим
происхождением и по удалении которых они
перестают существовать. В этом
проявляется одно из тех многочисленных
вредных влияний, какие оказала германская
школа метафизическая умозрения5, до сих
пор еще не утратившая своего
временного господства над европейской мыслью;
из писателей же (как более раннего, так
и последнего времени), державшихся
диаметрально противоположных германской
школе психологических воззрений, никто
не повинен в таком уклонении от истинно
научного духа больше О. Конта.
Нет сомнения, что - у людей, по
крайней мере, — различия в воспитании и во
внешних условиях могут служить вполне
достаточным объяснением для большей
части особенностей их характера и что
остальная часть последнего в
значительной степени может быть объяснена
физическими различиями в ощущениях6,
вызываемых в разных индивидуумах одной
и той же внешней или внутренней
причиной. Однако некоторые психические
факты не допускают, по-видимому, такого
объяснения. Таковы — возьмем наиболее
яркий случай — различные инстинкты
животных и та область человеческой
природы, которая соответствует таким
инстинктам. До сих пор не было дано, хотя бы
даже в виде гипотезы, никакого сколько-
нибудь удовлетворительного (или хотя бы
просто допустимого) объяснения
инстинктов из одних психологических причин.
И у нас есть значительные основания
думать, что они так же — и даже столь же
прямо и непосредственно — связаны с
физическими условиями мозга и нервов, как
и любые из наших простых ощущений.
Такое предположение (как это, быть
может, нелишне будет добавить) нисколько
не противоречит тому бесспорному
факту, что эти инстинкты можно, при помощи
других психических влияний и
воспитания, в любой степени видоизменять или
даже подавлять — у людей вполне, а у
некоторых прирученных животных — в
довольно значительной степени.
Вопрос о том, оказывают ли
органические причины прямое влияние на какие-
либо другие классы психических явлений,
до сих пор столь же мало выяснен, как и
точная природа органических условий —
даже для инстинктов. Однако физиология
мозга и нервной системы столь быстро
прогрессирует и постоянно приходит к
столь новым и интересным результатам,
что, если действительно существует связь
между психическими особенностями и
какими-либо доступными для наших чувств
различиями в строении мозгового и
нервного аппарата, то мы находимся теперь
на надлежащем пути к определению
природы этой связи. Новейшие открытия в
области физиологии мозга доказали,
по-видимому, что связь имеет здесь, быть может,
совершенно иной характер, чем та, на
которой настаивали Галль и его
последователи, и что, какое бы учение
относительно рассматриваемого вопроса ни
оказалось впоследствии истинным, френология
во всяком случае должна быть признана
несостоятельной.

Глава V
Этология, или наука
об образовании характера
§ 1. Законы духа, как мы их
охарактеризовали в предыдущей главе,
составляют общий (или отвлеченный) отдел
«философии человеческой природы»; все же
истины обыденного опыта, составляющие
практическое знание человечества,
должны (поскольку они — истины) быть
результатами или следствиями этих законов. Эти
ходячие истины, будучи добыты a
posteriori на основании житейских наблюдений,
занимают среди истин науки то место,
какое принадлежит вообще «эмпирическим
законам», о которых мы так часто уже
говорили в анализе индукции,
Напомниму что эмпирический закон
есть такое единообразие
(последовательности или сосуществования), которое
оказывается истинным во всех случаях в
пределах нашего наблюдения, но в котором
мы не можем быть уверенными за
этими пределами - потому ли, что
последующее не есть в действительности
следствие предыдущего, а составляет вместе
с ним часть целой цепи следствий еще
не установленных других причин, или же
потому, что есть основание предполагать,
что данная последовательность (оставаясь
случаем причинной связи) сводится к
более простым последовательностям и,
завися поэтому от совокупного действия
нескольких естественных факторов,
доступна для неопределенного количества
возможных противодействий. Другими
словами, эмпирический закон есть такое
обобщение, относительно которого мы, не
довольствуясь признанием его истинным,
вынуждены еще доискиваться, почему оно
истинно: мы знаем, что истинность его не
абсолютна, что она зависит от некоторых
более общих условий, и что на него
можно положиться лишь постольку, поскольку
41 Заказ 1606
мы имеем основание быть уверенными в
наличии этих условий.
Как раз такой характер имеют
наблюдения обыденного опыта над
человеческими поступками. Даже если бы они
обладали всеобщей и полной
достоверностью в пределах опыта (чем они никогда
не обладают), и тогда все-таки они не
были бы конечными законами человеческой
деятельности; это — не принципы
человеческой природы, а следствия или
приложения этих принципов при тех
разнообразных обстоятельствах, в какие люди
попадают. Когда псалмопевец «сказал в гневе
своем, что все люди лжецы», он выразил
то, что для некоторых веков и стран
составляет заключение из обширного опыта;
между тем, ложь не есть закон
человеческой природы, хотя одним из следствий
законов человеческой природы является то,
что ложь становится почти всеобщим
явлением всегда, когда становятся всеобщими
известные внешние обстоятельства, в
особенности те, при которых делаются
обычными недоверие и боязнь. Когда говорят,
что у стариков характер осторожен, а у
молодых опрометчив, то это точно так же —
лишь эмпирический закон: молодые
опрометчивы не вследствие своей молодости,
и старики осторожны не вследствие
своего преклонного возраста. Качества эти
(главным образом, если не всецело)
зависят от того, что старики, в течение своей
долголетней жизни, обыкновенно
испытывают много различных бедствий; зная,
какие страдания доставило им самим или
другим людям то, что они по
неосторожности подвергали себя этим бедствиям,
они усваивают ассоциации, заставляющие
быть осмотрительными *. Напротив,
молодые, как вследствие отсутствия подобного

642
Книга VI. Логика нравственных наук
опыта, так и вследствие большей
интенсивности склонностей, возбуждающих их
предприимчивость, бывают менее
склонны проявлять эту осмотрительность. Итак,
вот где объяснение этого эмпирического
закона; вот те условия, от которых зависит
в конечном анализе его состоятельность
или несостоятельность. Если старик не
чаще большинства молодых людей приходил
в соприкосновение с опасностями и
затруднениями, то он будет в такой же
степени неосторожен, как и они; и обратно, если
молодой человек обладает не более
сильными склонностями, чем старик, то у него,
вероятно, будет столь же мало
решительности. Истинность этого эмпирического
закона вполне зависит от обусловливающих
его законов причинной связи. Если нам
известны эти законы, то мы знаем и границы
данного производного закона; напротив,
если мы еще не объяснили эмпирического
закона, если он основывается лишь на
наблюдении, то мы не можем с
уверенностью прилагать его далеко за теми
пределами времени, пространства и обстоятельств,
в которых были сделаны наблюдения.
Итак, действительными научными
истинами являются не эти эмпирические
законы, а объясняющие их законы
причинной связи. Эмпирические законы тех
явлений, которые зависят от известных уже
причин и для которых поэтому можно
построить общую теорию (какова бы ни
была практическая ценность этих законов),
имеют в науке значение только для
проверки теоретических заключений. Еще
более справедливо это для тех случаев, где
большинство эмпирических законов,
даже в пределах наблюдения, имеют
значение всего только приблизительных
обобщений.
§ 2. Но это не составляет, как иногда
предполагают, исключительной
особенности так называемых нравственных наук.
Эмпирические законы бывают в
точности истинными лишь в простейших
отраслях науки, да и то не всегда.
Астрономия, например, есть простейшая из всех
наук, объясняющих конкретный,
действительный ход естественных событий.
Причины или силы, от которых зависят
астрономические явления, малочисленнее тех,
которые определяют всякие другие из
великих явлений природы. Так как каждое
из следствий получается здесь от
столкновения лишь немногих причин, то между
этими следствиями можно ожидать
значительной правильности и единообразия.
Именно это и имеет место в
действительности: следствия совершаются здесь в
определенном порядке и возвращаются
периодически. Но если бы мы захотели выразить
с абсолютной правильностью все
последовательные положения какой-либо
планеты в течение всего периода* ее вращения,
мы натолкнулись бы на почти
непреодолимые трудности и могли бы вывести
соответствующие предложения только из
теории. Те обобщения, которые может дать
в этой области непосредственное
наблюдение (даже такие, как законы Кеплера),
суть только приближения: планеты
производят в орбитах друг друга пертурбации
и потому движутся не по точным
эллипсам. Таким образом, вполне точных чисто
эмпирических законов нельзя найти даже
в астрономии; еще менее, конечно, можно
ожидать их в более сложных областях
исследования.
Тот же самый пример показывает, как
мало права имеем мы заключать против
всеобщности и простоты конечных
законов, исходя из одной невозможности
установить для следствий какие-либо другие
законы, кроме приблизительных
эмпирических. Законы причинной связи,
которыми обусловливается известный класс
явлений, могут быть весьма немногочисленны
и просты; но сами следствия все-таки могут
быть настолько разнообразны и сложны,
что в них нельзя будет проследить
никакой правильности. Дело в том, что
рассматриваемые явления могут быть в высшей
степени изменчивы; а потому и следствие
может подвергаться влиянию
бесчисленного множества обстоятельств, хотя бы все
они оказывали это влияние согласно лишь
весьма небольшому числу законов.
Предположим, что все, происходящее в душе
человека, определяется немногими
простыми законами; тем не менее, раз эти законы

DiaBa V. Этология, или наука об образовании характера 643
таковы, что среди окружающих человека
фактов или случающихся с ним событий
нет ни одного, которое не влияло бы
известным образом и в известной степени на
всю последующую историю его духа, и раз
обстоятельства различных людей крайне
различны, — нет ничего удивительного,
если относительно подробностей поведения
или чувствований людей можно построить
лишь весьма немного предложений,
истинных для всего человечества.
Но оставляя открытым вопрос о
количестве конечных законов нашей
психической природы, мы должны признать
достоверным во всяком случае то, что
законы эти принадлежат к рассмотренному
выше разряду законов. Достоверно, что
наши психические состояния и наши
психические способности и
восприимчивости изменяются (на время или навсегда)
под влиянием всего, что случается с
нами в жизни. Таким образом, если
принять во внимание, насколько эти
видоизменяющие причины различны для
каждых двух индивидуумов, то неразумно
было бы ожидать, чтобы эмпирические
законы человеческой души (т. е. те
обобщения, какие можно сделать касательно
людских чувствований и действий без
отношения к определяющим их причинам)
представляли нечто большее, нежели
приблизительные обобщения. В них
выражается обыденная мудрость обыденной
жизни, и в качестве таковой они
неоцененны, — неоцененны особенно потому, что
по большей части их приходится
прилагать к случаям, не особенно сильно
отличающимся от тех, на основании которых
они были установлены. Но когда такого
рода положения, установленные на
англичанах, начинают прилагать к французам,
или когда положения, выведенные на
основании фактов настоящего времени,
начинают переносить на прошлые или
будущие поколения, то они обыкновенно
оказываются совершенно несостоятельными.
Если мы не свели эмпирического закона
к обусловливающим его законам
причинности и не установили, что данные
причины захватывают и тот случай, который мы
имеем в виду, — наши выводы не
заслуживают никакого доверия. В самом деле,
всякий индивидуум, всякая нация или
поколение людей окружены
обстоятельствами, отличными от обстоятельств всякого
другого индивидуума, всякой другой
нации или поколения, и ни одно из этих
отличий не остается без влияния на
образование особого склада характера. Правда,
существует вместе с тем и известное
общее сходство; но особенные для каждого
случая сочетания обстоятельств постоянно
создают исключения даже из таких
положений, которые истинны в значительном
большинстве случаев.
Хотя едва ли какой-либо способ
чувствования или поведения абсолютно общ
всем людям; хотя обобщений,
утверждающих всеобщность того или другого
поведения или чувствования (как бы
близко эти обобщения ни подходили к истине
в данных пределах наблюдения), не
признает за научные предложения никто хоть
сколько-нибудь знакомый с научным
исследованием, — тем не менее, все способы
чувствования и поведения людей имеют
свои причины, и в предложениях,
указывающих эти причины, будет заключаться как
объяснение данных эмпирических
законов, так и указание границ нашего доверия
к ним. Не все люди чувствуют и
действуют одинаково при одних и тех же
обстоятельствах; но мы можем определить, что
заставляет одно лицо в данном положении
чувствовать или действовать таким-то
образом, а другое — другим, можем сказать,
как образовался или как мог бы
образоваться тот или другой способ чувствования
или поведения, совместимый с общими
(физическими и психическими) законами
человеческой природы. Иными словами,
человечество не имеет одного всеобщего
характера; но существуют всеобщие
законы для образования характеров. А так как
именно эти законы, в связи с
обстоятельствами каждого отдельного случая,
производят все явления человеческой
деятельности и чувствований, то на них и должна
основываться всякая рациональная
попытка конкретного и отвечающего
практическим целям построения науки о
человеческой природе.

644
Книга VI. Логика нравственных наук
§ 3. Итак, если законы образования
характера составляют главный предмет
научного исследования человеческой природы,
то нам остается определить метод
изыскания, наиболее пригодный для их
установления. Логические принципы,
согласно которым следует решить этот вопрос,
должны быть те же, что и при всякой
другой попытке исследовать законы весьма
сложных явлений. В самом деле,
очевидно, что как характер всякого человека, так
и совокупность тех условий, под влиянием
которых образовался этот характер, суть
факты в высшей степени сложные. А мы
уже видели, что к подобным случаям
приложим лишь «дедуктивный метод»,
исходящий из общих законов и проверяющий их
следствия при помощи специального
опыта. Основания этого важного логического
учения были изложены выше, но его
истинность станет еще более очевидной
после краткого рассмотрения особенностей
занимающего нас вопроса.
Есть лишь два способа установления
законов природы: дедуктивный и
экспериментальный (под последним мы
разумеем как искусственный опыт, так и
наблюдение). Можно ли законы образования
характера в достаточной степени изучить
при помощи экспериментального метода?
Очевидно, нет: даже если мы
предположим неограниченную возможность
видоизменять опыт (что — с отвлеченной точки
зрения — допустимо, хотя никто не
обладает такой возможностью, кроме
восточного деспота; да если бы кто и обладал, то,
вероятно, не согласился бы применять ее
на практике), тем не менее, у нас не будет
еще более существенного условия —
возможности производить такого рода опыты
с научной точностью.
Для непосредственного,
экспериментального исследования образования
характера нужно было бы вскормить и воспитать
в условиях опыта известное число людей
с детства и до зрелого возраста. А для
того, чтобы эти эксперименты были строго
научны, необходимо было бы знать и
отмечать всякое ощущение или впечатление,
получаемое молодым питомцем с
момента задолго до того, как он станег
говорить, а также и показания его собственного
сознания относительно источников всех
этих ощущений и впечатлений. Но этого
нельзя сделать не только в полном
объеме, но даже и настолько, чтобы
получилось сколько-нибудь допустимое
приближение. Одно ничтожное, по-видимому,
обстоятельство, ускользнувшее от нашей
бдительности, может повлечь за собой ряд
впечатлений и ассоциаций, достаточный
для того, чтобы подорвать значение
опыта в смысле точного выяснения следствий,
вытекающих из данных причин. Истина
эта известна всякому, кто достаточно
размышлял над воспитанием; а кто такими
размышлениями не занимался, тот найдет
для нее самые поучительные иллюстрации
в сочинениях Руссо и Гельвеция,
посвященных этому важному вопросу.
Ввиду невозможности изучать законы
образования характера с помощью
опытов, специально для этого
приноровленных, остается простое наблюдение. Но
если сколько-нибудь полный учет влияющих
обстоятельств невозможен даже тогда,
когда мы сами сознаем их, то он становится
еще в гораздо большей степени
невозможным в случаях, менее доступных нашему
наблюдению и совершенно не
подчиняющихся нашему контролю. Укажем на
трудность, встречающуюся на первом же
шаге, — на трудность установить то, каков
в действительности характер
индивидуума в каждом отдельном случае,
подвергающемся нашему исследованию. Едва ли
есть на свете человек, относительно
характера которого в какой-либо
существенной его части не расходились бы во
мнении даже его близкие знакомые; отдельные
поступки или поведение человека в
течение какого-либо короткого времени
весьма мало содействует определению его
характера. Мы можем делать наши
наблюдения лишь в грубой форме и en masse,
не пытаясь в каждом данном случае
выяснить вполне, какой характер образовался,
а еще менее — под влиянием каких
причин он образовался; мы можем лишь
наблюдать, какому состоянию прежних
условий чаще всего соответствуют те или
другие определенные психические достоин-

Глава V. Этология, или наука об образовании характера 645
ства или недостатки. Такие заключения —
помимо того, что они представляют из
себя лишь приблизительные обобщения, —
даже и в качестве таковых не
заслуживают никакого доверия, если взятые
случаи недостаточно многочисленны для
того, чтобы исключить не только
случайность, но и всякое обстоятельство, в
котором могли бы оказаться сходными между
собой некоторые из исследованных
случаев. К тому же обстоятельства,
образующие индивидуальный характер, настолько
многочисленны и разнообразны, что в
результате любого сочетания их едва ли
когда получается какой-либо определенный
и резко выраженный характер — такой,
который всегда оказывался бы при
наличности этого сочетания и только при его
наличности. Даже после самого широкого
и точного наблюдения мы получаем лишь
относительное заключение: например, что
в данном числе французов, взятых наудачу,
окажется больше лиц с известным
духовным складом и меньше со складом
противоположным, чем среди такого же
числа итальянцев или англичан, взятых тоже
безразлично; или что из сотни
французов и стольких же англичан, выбранных
без предвзятой мысли и размещенных
согласно степени наличности у них той или
другой психической особенности, каждый
номер (1, 2, 3 и т.д.) одного ряда окажется
обладающим этой особенностью в
большей степени, чем соответствующий номер
в другом ряду. И вот, так как здесь
сравниваются не разряды, а отношения и степени,
и так как чем слабее различия, тем
большее число случаев нужно для исключения
случайности, то нам лишь редко удается
изучить достаточное число случаев с
такой точностью, какая требуется для
сравнения, о котором мы только что
упомянули; а между тем без этого не может быть
действительной индукции. Поэтому среди
ходячих мнений относительно характера
наций, классов или разрядов лиц едва ли
существует хотя бы одно, которое все
признавали бы за неоспоримое2.
Да, наконец, если бы мы и могли даже
получить при помощи опыта гораздо
более полную уверенность в таких
обобщениях, чем та, какая возможна на самом
деле, все-таки это были бы лишь
эмпирические законы. Правда, они показывали бы,
что между образовавшимся типом
характера и имеющимися в данном случае
обстоятельствами существует некоторая связь;
но мы все-таки не знали бы ни того, в чем
именно эта связь заключается, ни того,
каким особенностям этих обстоятельств
следствие в действительности обязано
своим происхождением. Поэтому их можно
признать лишь за следствия законов
причинной связи, подлежащие сведению к
общим законам причинности; до
установления же этих законов мы не в состоянии
сказать, в какой степени наши
производные законы могут прилагаться к еще
неисследованным случаям или даже в какой
степени они постоянны в тех самых
случаях, на основании которых эти законы
установлены. Французы имели (или
предполагалось, что имели) известный
национальный характер; однако они изгоняют
свою королевскую фамилию и
аристократию, изменяют свои учреждения, проходят
в течение большей части столетия через
ряд необычайных событий, и в конце
концов в их характере оказываются важные
изменения. Между мужчинами и
женщинами замечают (или предполагают) большое
количество различий в умственном и
нравственном отношениях; но со временем —
и можно надеяться, в не особенно далеком
будущем — одинаковая свобода и
одинаково независимое общественное положение
будут уделом обоих полов, и различия в их
характере либо исчезнут, либо
совершенно изменятся.
Однако, если различия, которые, как
нам кажется, мы наблюдаем между
французами и англичанами (или между
мужчинами и женщинами), могут быть связаны
с более общими законами; если они
таковы, что их источник можно искать в
различиях образов правления, в прежних
обычаях и физических качествах двух
названных наций, в особенностях
воспитания, занятий, условий личной
независимости и общественных привилегий (или во
всех природных различиях по телесной
силе и нервной чувствительности, какие

646
Книга VI. Логика нравственных наук
могут быть между обоими полами), то,
конечно, совпадение этих двух рядов
доказательств оправдает нашу уверенность в том,
что мы и умозаключили, и наблюдали
правильно. Наше наблюдение, будучи
недостаточным для доказательства, имеет большое
значение, в качестве проверки. Установив
не только эмпирические законы, но и
причины данных особенностей, мы не
встретим уже никакой трудности в решении
того, насколько эти особенности можно
предполагать постоянными, а также того,
какие обстоятельства могли бы их
видоизменить или уничтожить.
§4. Так как, следовательно, наблюдение
и опыт одни не могут дать нам
действительно точных положений относительно
образования характера, то мы
волей-неволей принуждены обратиться к методу,
который, если бы он даже и не был
неизбежным, оставался бы все-таки
наиболее совершенным способом исследования
и возможно широкое применение
которого составляет одну из главнейших задач
философии. Это метод производить
опыты не над сложными фактами, а над
входящими в их состав простыми, и затем,
установив законы причин, сочетание
которых дает начало сложным явлениям,
рассматривать, нельзя ли на основании этих
законов объяснить и оправдать
приблизительные обобщения, эмпирически
построенные относительно последовательностей
этих сложных явлений. Короче говоря,
законы образования характера суть (по
этому методу) производные законы,
вытекающие из общих законов духа; для
установления их путем вывода из этих общих
законов мы должны предположить какой-
либо данный ряд обстоятельств, а затем
посмотреть, каково будет, согласно
законам духа, влияние этих обстоятельств на
образование характера.
Таким образом получается наука,
которой я предложил бы дать
наименование «этологии», или «науки о характере»
(от fjOoç, слова, ближе всего
подходящего в греческом языке к термину
«характер», как я его здесь употребляю). Название
это, быть может, этимологически прило-
жимо и ко всей науке о нашей умственной
и нравственной природе; но если, следуя
обычаю и удобству, мы сохраним за
наукой об элементарных законах духа
название «психологии», то «этология» будет
обозначать ту зависящую от психологии
науку, которая определяет, какого рода
характер получится (в зависимости от этих
общих законов) при наличии известного
ряда физических и психических
обстоятельств. Согласно такому определению,
этология есть наука, соответствующая
«искусству воспитания» — в самом широком
смысле этого термина, включая сюда
образование как индивидуального, так и
национального (или коллективного)
характера. Правда, с какой бы полнотой ни были
установлены законы образования
характера, напрасно было бы ожидать, что мы
настолько точно можем узнать
обстоятельства какого-либо отдельного случая, чтобы
иметь возможность положительно
предсказать, какой характер получится в этом
случае. Но мы должны помнить, что на
практике часто имеет большую ценность
и такое знание, которое далеко не дает
возможности делать действительные
предсказания. Мы можем иметь большую власть
над явлениями, обладая даже весьма
несовершенным знанием причин,
определяющих эти явления в каждом данном случае.
Достаточно, если мы знаем, что
известные средства имеют стремление
производить данное следствие и что другие
имеют стремление его предотвращать. Когда
условия, в которые поставлен индивидуум
или нация, в значительной степени
доступны для нашего воздействия, такое знание
стремлений может позволить нам влиять
на эти условия в гораздо более
благоприятном для наших целей направлении, чем
если бы эти условия были предоставлены
самим себе. Здесь предел нашей власти,
но в этих пределах власть наша весьма
значительна.
Этологию можно назвать «точной
наукой о человеческой природе»: ее истины
суть не приблизительные обобщения
(каковы зависящие от этих истин
эмпирические законы), а действительные законы.
Однако для точности положений здесь, как

Глава V. Этология, или наука об образовании характера 647
и во всех сложных явлениях, необходимо,
чтобы они были лишь гипотетическими,
чтобы они утверждали стремления, а не
факты. Утверждение должно состоять не в
том, что нечто случается всегда и
непременно, а лишь в том, что следствием
данной причины, пока ее действие не
встречает себе противодействия, бывает то-то.
Научным будет положение, что телесная
сила имеет тенденцию делать людей
смелыми, а не положение, что она всегда
делает их такими; научно положение, что
интерес, связанный с одной стороной
вопроса, стремится склонить на эту сторону
и наше суждение, но не научно положение,
что так бывает постоянно; научно
положение, что опыт имеет тенденцию сообщать
мудрость, но не положение, что
следствием опыта всегда бывает мудрость. Такие
предложения, утверждая лишь стремления,
нисколько не теряют своей всеобщей
истинности от того, что стремления эти
могут быть парализованы.
§ 5. Между тем как психология вполне
или главнейшим образом есть наука
наблюдения и опыта, этология, как я ее
понимаю, имеет (я уже это заметил) вполне
дедуктивный характер. Первая устанавливает
простые законы духа вообще, вторая
выясняет их действие при сложных сочетаниях
обстоятельств. Этология стоит к
психологии в отношении, весьма сходном с тем,
в каком различные отрасли физики
стоят к механике. Положения этологии
составляют в собственном смысле «средние
принципы», axiomata media (как сказал бы
Бэкон) науки о духе: это отличает их, с
одной стороны, от эмпирических законов,
вытекающих из простого наблюдения, а с
другой — от обобщений высшего порядка.
Здесь, как мне кажется, уместно
сделать одно логическое замечание, которое,
хотя имеет общее значение, однако
особенно важно именно в приложении к
рассматриваемому теперь вопросу. Бэкон
справедливо заметил, что ценность всякой
науки заключается, главным образом, в
axiomata media. Низшие обобщения, пока они
не объяснены и не сведены к тем средним
принципам, следствиями которых они
являются, несовершенны и неточны (как
эмпирические законы вообще); с другой
стороны, наиболее общие законы слишком
общи: они охватывают слишком мало
таких обстоятельств, на основании которых
можно было бы сказать, что произойдет
в каждом отдельном случае, где условия
почти всегда бывают чрезвычайно
многочисленны. Поэтому нельзя не
согласиться с Бэконом в признании той
важности, какую имеют для каждой науки
средние принципы. Однако, как мне кажется,
Бэкон совершенно ошибается в своем
учении о способе установления этих axiomata
media, хотя в его произведениях нет ни
одного положения, которое снискало бы ему
более неумеренные похвалы. Он
устанавливает в качестве всеобщего правила, что
индукция должна переходить от низших
принципов к средним, а от этих последних
к высшим, никогда не действуя в
обратном порядке и, следовательно, не
применяя (для открытия новых принципов)
дедукции. Нельзя было бы понять, как столь
проницательный человек3 мог впасть в
такую ошибку, если бы в его время среди
наук, занимающихся
последовательностями явлений, была хоть одна дедуктивная
наука, какие мы имеем теперь в механике,
астрономии, оптике, акустике и т. д. В этих
науках, очевидно, не высшие и средние
принципы получены из низших, а
наоборот. В некоторых из них раньше всего
были установлены с какой бы то ни было
научной точностью как раз самые высшие
обобщения: например, законы движения —
в механике. Правда, сначала эти общие
законы не считались всеобщими;
таковыми они стали после того, как их с
успехом применили к объяснению многих
таких явлений, к которым их
первоначально считали неприложимыми (так, законы
движения, в связи с другими законами,
послужили для дедуктивного объяснения
небесных явлений). Тем не менее остается
верным, что положения, признанные
впоследствии наиболее общими истинами
науки, были получены раньше всех других ее
точных обобщений4. Таким образом,
величайшая заслуга Бэкона не может состоять
в том, в чем ее столь часто видят: в изгна-

648
Книга VI. Логика нравственных наук
нии ошибочного метода, которому
следовали древние, сразу начинавшие с самых
высших обобщений и выводившие из них
средние принципы. Это — не ошибочный
и не изгнанный, а всеми признанный
метод современной науки — тот метод,
которому она обязана своими величайшими
победами. Заблуждение древних
мыслителей состояло не в том, что они сразу
делали самые широкие обобщения, а в том,
что они делали их без помощи или
гарантии со стороны строгих индуктивных
методов и при дедуктивном приложении
своих обобщений не обращали
надлежащего внимания на ту важную часть
дедуктивного метода, которая носит название
«проверки».
По моему мнению, тот порядок, в
каком должны быть устанавливаемы истины
различной общности, не может быть
указан в виде безусловного правила. Я не вижу
здесь ни одного принципа, кроме того, что
сначала надо добывать те истины, по
отношению к которым прежде всего и с
наибольшей полнотой могут быть
осуществлены требования действительной
индукции. Везде, где наши средства
исследования могут доходить до причин, не
останавливаясь на эмпирических законах
следствий, наиболее доступными для
индуктивного процесса будут простейшие
случаи (т. е. те, в которых одновременно
действует наименьшее количество причин);
а в этих именно случаях и проявляется
действие наиболее широких законов.
Поэтому во всякой науке, достигшей
такого состояния, при котором она становится
наукой о причинах, обыкновенно
получают (а в то же время и желательно
бывает получить) сначала высшие обобщения,
чтобы затем уже выводить из них
обобщения более частные. И для приведенного
выше и столь превознесенного
последующими писателями бэконовского правила
я не могу открыть никакого другого
основания, кроме следующего: прежде чем мы
попытаемся дать какому-либо новому
классу явлений дедуктивное объяснение из
более общих законов, желательно
насколько возможно подвинуться в установлении
эмпирических законов этих явлений, так
чтобы можно было сравнивать результаты
дедукции не с одним отдельным случаем
после другого, а с общими предложениями,
выражающими те точки соприкосновения,
какие оказались между многими случаями.
В самом деле, если бы Ньютону пришлось
проверять теорию тяготения не при
помощи вывода из нее законов Кеплера, а
путем вывода всех наблюденных планетных
положений, которые послужили Кеплеру
для установления этих законов, то
ньютоновская теория никогда, вероятно, не
вышла бы из состояния гипотезы5.
Что эти замечания приложимы к
рассматриваемому нами теперь частному
случаю, в этом не может быть никакого
сомнения. Наука об образовании характера есть
наука о причинах. Предмет ее такого рода,
что к нему во всей строгости приложимы
те из правил индукции, которые служат
для установления законов причинной
связи. Поэтому и здесь естественно и
уместно будет устанавливать сначала
простейшие законы причинной связи, которые
необходимо будут наиболее общими, а
затем выводить из них средние принципы.
Другими словами, этология есть
дедуктивная наука — система выводов, полученных
на основании психологии, науки опытной.
§ 6. До сих пор из этих наук только
последнюю действительно понимали и
изучали как науку; этологию же надо еще
создать. Но создание ее стало, наконец,
возможным. Каждое поколение людей в
изобилии открывало эмпирические законы,
которые могут понадобиться для проверки
ее дедукций; с другой стороны, мы
обладаем теперь в достаточном количестве
и посылками, нужными для этих дедукций.
И если исключить ту недостоверность,
которая все-таки остается и зависит от
величины естественных различий в духовном
складе индивидуумов и в физических
обстоятельствах, обусловливающих, быть
может, эти различия (эти соображения
имеют второстепенное значение, если мы
берем человечество в среднем или en massé),
то, как мне кажется, самые компетентные
судьи согласятся с тем, что общие законы
различных составных элементов человече-

Глава V. Этология, или наука об образовании характера 649
ской природы уже и теперь изучены в
достаточной степени для того, чтобы
сведущий мыслитель мог вывести из них (с
значительным приближением к
достоверности) то, какой тип характера должен
образоваться у людей вообще при тех или
других условиях. Поэтому этология, как
наука, основанная на законах психологии,
возможна, хотя до сих пор для нее
сделано лишь немного, да и это немногое
сделано без всякой системы. Развитие этой
важной, но пока еще очень
несовершенной науки будет зависеть от двух
процессов: во-первых, от теоретического
процесса выведения тех следствий для характера,
какие вытекают из каждой данной
совокупности условий, и сравнения этих
следствий с общепризнанными результатами
обыденного опыта, а во-вторых, от
обратного процесса — от более глубокого
изучения действительно встречающихся типов
человеческой природы людьми, не
только способными анализировать и отмечать
то, при каких условиях преобладают
известные типы, но и настолько
знакомыми с психологическими законами, чтобы
быть в состоянии объяснить из
особенностей этих обстоятельств
характеристические черты всякого типа; при этом на счет
врожденных предрасположений надо
относить только необъясненный остаток
(если таковой окажется).
Материал для этого последнего —
экспериментального, или апостериорного —
процесса постоянно накопляется в
наблюдениях людей. Что же касается до первого
процесса, то вывести средние принципы
из общих законов психологии должна
этология, и в этом ее великая задача.
Предметом изучения в этологии служат
происхождение и источники всех тех
человеческих свойств, которые нам интересно
вызывать, устранять или просто понимать.
Здесь надо определить, на основании
общих законов духа и в связи с общим
положением человеческого рода во
Вселенной, какие (действительно существующие
или возможные) сочетания обстоятельств
могут содействовать или препятствовать
возникновению этих свойств. Раз
этология будет обладать такого рода средними
принципами, расположенными по порядку
не причин, а тех следствий, которые
желательно произвести или предотвратить, она
будет в состоянии стать основой
соответствующего искусства. Когда этология будет
таким образом подготовлена,
воспитательная практика6 будет состоять в простом
превращении принципов этологии в
параллельную систему предписаний и в при-
норовлении этих последних ко всей
совокупности обстоятельств каждого
отдельного случая.
Едва ли надо здесь повторять, что в
этологии, как и во всякой другой
дедуктивной науке, апостериорная проверка
должна идти pari passu с априорной
дедукцией. Теоретический вывод относительно
того, какой тип характера образуется при
тех или других данных обстоятельствах,
должен быть проверен путем
специального опыта над этими обстоятельствами, где
только такой опыт возможен; а заключения
науки, как единого целого, должны
подвергаться постоянной проверке и
исправлению на основании тех общих указаний,
какие для нашего времени дает
обыденный опыт над человеческой природой, а
для прошлых времен — история. На
теоретические заключения, если они не
подтверждены наблюдением, нельзя
полагаться; но нельзя полагаться и на заключения,
основанные на наблюдении, если их
нельзя связать с теорией, выводя их из
законов человеческой природы и из
подробного анализа обстоятельств данного
частного случая. Только согласие этих двух видов
доказательства, т. е. совпадение априорных
умозаключений с показаниями
специального опыта, дает достаточное основание
для науки, столь «погруженной в
конкретность», т. е. имеющей дело со столь
сложными и конкретными явлениями, какова
этология.

Глава VI
Общие соображения относительно
социальной науки1
§ 1. Вслед за наукой о человеке как
отдельном индивидууме идет наука о
человеке как члене общества: о действиях масс
людей и о различных явлениях,
составляющих общественную жизнь.
Если уже изучение образования
единичного характера есть вещь сложная, то
изучение социальных явлений
(по-видимому, по крайней мере) должно
представлять собой нечто еще более сложное:
число совместно действующих причин, из
которых каждая в большей или меньшей
степени влияет на результат, здесь настолько
значительнее, насколько поле для действия
психологических и физических факторов
в народе или во всем человечестве шире,
сравнительно с отдельным индивидуумом.
И если для более простой из этих двух
областей явлений приходилось доказывать,
в противность существующему
предрассудку, что она может стать предметом
науки, то такой предрассудок, вероятно, еще
сильнее по отношению к политике и к
явлениям общественной жизни. Поэтому-то
идея политической, или социальной
науки стала получать право гражданства лишь
в самое последнее время; раньше же эта
идея встречалась лишь тут и там у
отдельных мыслителей, обыкновенно весьма
плохо подготовленных для ее
осуществления. Между тем сами социальные явления
более всех других привлекали к себе общее
внимание и с интересом и серьезно
обсуждались почти с самого начала истории.
Действительно, политика, как отрасль
знания, до весьма недавнего времени
находилась (да и теперь еще едва ли
перестала находиться) в том положении, которое
Бэкон назвал «естественным состоянием
наук». В этом фазисе науки
разрабатываются одними практиками, которые
занимаются ими не как отраслью теоретического
исследования, а лишь для удовлетворения
требований ежедневной практики, и
которые потому стремятся лишь Kßructifera
expérimenta1, почти совершенно оставляя
в стороне expérimenta lucifem5. Такими
были медицинские исследования ранее
того времени, когда начали разрабатываться,
в качестве самостоятельных отраслей
науки, физиология и естествознание.
Единственным предметом медицинских
исследований были тогда вопросы о том, какая
диета здорова, какое лекарство излечивает
ту или другую болезнь; при этом
предварительному систематическому
исследованию не подвергали ни законов питания,
ни законов здоровой и болезненной
деятельности различных органов, от
которых, очевидно, должно зависеть действие
всякой диеты или лекарства. Точно так же
и в политике общее внимание привлекали
к себе вопросы вроде следующего:
оказывает ли такой-то закон или такая-то
форма правления благодетельное или вредное
влияние (вообще или для того или
другого отдельного общества), — причем
совершенно не исследовали предварительно
общих условий, определяющих результаты
законодательных мер или следствий
различных форм правления. Таким образом,
изучавшие политику пытались изучить
патологию и терапию общественного тела,
не заложив необходимого для этого
основания в его физиологии, — пробовали
лечить болезнь, не понимая законов
здоровья. В результате получалось то, что
всегда должно получаться, когда люди,
хотя бы и талантливые, пытаются разбирать
сложные вопросы науки раньше
установления ее более простых и элементарных
истин.

Глава VI. Общие соображения относительно социальной науки 651
Так как общественные явления так
редко рассматривались с истинно научной
точки зрения, то нет ничего удивительного
в незначительности успехов социальной
философии — в том, что в ней мало общих
предложений, настолько точных и
достоверных, чтобы люди должны были
признать за ними научный характер.
Отсюда и вышло ходячее мнение, будто всякая
претензия установить общие истины
относительно политики и общества есть
шарлатанство, — будто в такого рода вопросах
нельзя достигнуть ни всеобщности, ни
достоверности. Это общераспространенное
мнение оправдывается отчасти тем, что
в одном отношении оно действительно
не лишено основания. Значительная часть
людей, хотевших быть мыслителями в
политике, стремились к установлению не
всеобщих последовательностей, а всеобщих
правил. Они измышляли какую-либо
одну форму правления или систему законов,
пригодных для всех случаев... — претензия,
вполне заслуживающая тех насмешек, с
какими относились к ним практики, и совсем
не оправдываемая аналогией с тем
искусством, с которым политическое искусство
должно быть в наиболее близкой связи,
по самой сущности своего предмета.
Никто теперь не считает возможным, чтобы
одно лекарство излечивало все болезни —
или хотя бы даже одну и ту же болезнь,
но при всякой организации и при всяком
состоянии тела.
Даже совершенство той или другой
науки не обусловливает непременно
универсальности (или хотя бы только общности)
правил соответствующего искусства.
Может оказаться, что социальные явления
зависят целиком от уже известных нам
причин и что способ действия всех этих
причин можно свести к весьма простым
законам, — и все-таки может не найтись даже
двух таких случаев, в которых надо
было бы поступать совершенно одинаковым
образом. Разнообразие тех обстоятельств,
от которых зависит в различных случаях
результат, может быть настолько велико,
что искусство не будет в состоянии
указать ни одного правила, кроме того, что
следует замечать обстоятельства каждого
отдельного случая и приноровлять наши
поступки к тем следствиям, которые, как
гласит наука, вытекают из этих
обстоятельств. Но хотя бы для столь сложных
вопросов и нельзя было установить
практических положений, обладающих всеобщей
приложимостью, отсюда не следует,
однако, чтобы данные явления не
сообразовались ни с какими всеобщими законами.
§ 2. Все общественные явления суть
явления человеческой природы,
обусловливаемые действием внешних обстоятельств
на массы людей; если поэтому явления
человеческого мышления, чувствования и
действования подчиняются определенным
законам, то и общественные явления также
должны подчиняться некоторым
определенным законам, вытекающим из первых.
Правда, нет надежды на то, чтобы
законы общественных явлений (хотя бы мы
знали их столь же достоверно и полно,
как законы астрономии) позволили нам
за тысячи лет вперед предсказывать
историю общества, как мы предсказываем
историю небесных явлений. Но эта разница
в достоверности обусловливается не
самими законами, а теми данными, к которым
приходится их прилагать. Причины
астрономических явлений немногочисленны
и изменяются мало, да и то по известным
нам законам: мы можем установить,
каковы они теперь, а отсюда определить и то,
каковы они будут в любую эпоху
отдаленного будущего. Таким образом, в
астрономии данные столь же достоверны, как и
сами законы. Напротив, условия,
влияющие на состояние и развитие общества,
бесчисленны и непрерывно изменяются,
так что, хотя все они изменяются под
влиянием причин, а следовательно, и законов,
однако количество этих причин настолько
велико, что не поддается нашим
ограниченным средствам вычисления. Не говорю
уже о том, что непреоборимую преграду
для предварительного их вычисления
создала бы неприложимость к фактам
этого рода точной числовой оценки — даже
и в том случае, если бы силы человеческого
ума в остальных отношениях
соответствовали такой задаче.

652
Книга VI. Логика нравственных наук
Но, как замечено выше, знание,
совершенно недостаточное для предсказания,
может иметь весьма большую ценность в
качестве руководства на практике. Наука
об обществе достигла бы весьма высокой
степени совершенства, если бы она
давала нам возможность при всяком данном
состоянии общественной жизни
(например, при современном положении Европы
или какой-либо европейской страны)
понять: под влиянием каких причин каждое
из явлений этой жизни стало тем, что оно
есть; обнаруживает ли эта жизнь
тенденцию к каким-либо переменам, и к каким
именно; каких следствий можно ожидать
в будущем от каждого из
характеризующих ее теперь явлений; наконец,
какими средствами можно предотвратить,
видоизменить или ускорить каждое из этих
следствий или вызвать следствия иного
рода. И нет ничего химерического в
надежде на установление таких общих
законов, которые позволили бы нам ответить
на эти вопросы для любой страны и
любого времени, индивидуальные
обстоятельства которых были бы нам хорошо
известны. Можно думать также, что и другие
отрасли человеческого знания,
требующиеся для этой попытки, настолько уже
подвинулись вперед, что настало время
приступить к ней. Таков предмет социальной
науки.
Для более наглядного выяснения
сущности того метода, который я считаю
истинным методом этой науки, я покажу
сначала, чем ее метод не должен быть. Для
этого полезно будет охарактеризовать в
кратких чертах две коренные ошибки в
понимании действительного характера
общественной и политической философии,
из которых — если не в одну, так в другую
(открыто, а чаще бессознательно) —
впадали почти все размышлявшие или писавшие
о логике политики с тех самых пор, как
идея о разработке ее при помощи строгих
правил и на основании бэконовских
принципов стала общепризнанной среди
передовых мыслителей. Эти ошибочные
методы (если только слово «метод» приложи-
мо к ошибочным тенденциям,
возникающим вследствие отсутствия ясного понятия
о методе) можно назвать: первый —
«экспериментальным, или химическим»
способом исследования, а второй —
«абстрактным, или геометрическим» способом. Нач-,
нем с первого.

Глава VII
Химический, или экспериментальный метод
в общественной науке
§ 1. Законы общественных явлений суть
(и они не могут быть ничем иным)
законы активных и пассивных проявлений
людей, объединенных в общественном
состоянии. Но люди и в общественном
состоянии остаются людьми, а потому и их
активные и пассивные проявления
остаются подчиненными законам
индивидуальной человеческой природы.
Соединяясь в общество, люди не превращаются
в нечто другое, обладающее другими
свойствами, — как это имеет место, например,
с водой, не похожей на свои составные
части (водород и кислород) или с нервами,
мускулами и сухожилиями, очень
отличными от водорода, кислорода, углерода и
азота, из которых они состоят. В
общественной жизни люди обладают лишь такими
свойствами, которые вытекают из законов
природы отдельного человека и могут быть
к ним сведены. Сложение причин есть
всеобщий закон общественных явлений.
Между тем сторонники того метода,
который можно назвать «химическим»,
упускают этот факт из виду и рассуждают
так, как если бы природа человека, как
индивидуума, вовсе не играла роли или
играла роль весьма второстепенную в
деятельности людей как членов общества.
Этого рода мыслители отвергают все
умозаключения относительно политической или
социальной жизни, основывающиеся на
принципах человеческой природы,
обзывая их «отвлеченными теориями» и т. п.
И действительно, для руководства своими
мнениями и поведением эти мыслители,
согласно их собственным заявлениям, во
всех без исключены случаях требуют
специального опыта.
Такое воззрение не только общерас-
пространено у практических политиков и
среди того весьма многочисленного класса
лиц, которые, как они сами заявляют (ведь
в таком вопросе всякий, как бы он ни был
невежествен, считает себя компетентным),
следуют указаниям скорее здравого
смысла, чем науки. Этого воззрения часто
держатся также и некоторые люди с более
значительными претензиями на
образованность, знакомые несколько с книгами
и с ходячими идеями и потому слышавшие
кое-что об учении Бэкона,
рекомендовавшего придерживаться опыта и основывать
свои заключения на фактах, а не на
метафизических догмах. И они думают, что
покажут себя истинными
последователями Бэкона и разоблачат в своих
противниках простых силлогизаторов и
схоластиков, если станут разрабатывать
политические факты при помощи такого же
(прямого экспериментального) метода,
каким изучаются факты химические... Но так
как признание применимости
экспериментальных методов в политической
философии несовместимо со сколько-нибудь
правильным пониманием этих методов, то те
«опытные» доказательства, к которым
приводит такой «химический метод» (и
которые, особенно в Англии, составляют
главное содержание парламентского и
предвыборного красноречия), таковы, что их
никто после Бэкона не признал бы
состоятельными ни в самой химии, ни в любой
другой экспериментальной науке. Вот
образцы этих рассуждений: запрещение
ввоза иностранных товаров ведет к народному
благосостоянию, так как при нем
достигла процветания Англия (или так как
практиковавшие его страны вообще
процветали); наши законы, наше внутреннее
управление или наша конституция
превосходны — вследствие подобной же причины;

654
Книга VI. Логика нравственных наук
сюда же относится и вечное
аргументирование на основании исторических
примеров: на основании истории Афин и Рима,
смисфильдских пожаров, французской
революции и т. п.
Я не стану тратить время на борьбу
с такими приемами аргументации,
несостоятельность которых очевидна для
всякого, кто хоть сколько-нибудь имел дело
с оценкой очевидности, и в которых
либо заключения общего характера
выводят из отдельного непроанализированного
случая, либо данное следствие
произвольно относят к какому-либо одному из его
предыдущих — без всякого «исключения»,
или сравнения случаев. Как справедливость,
так и здравый смысл предписывают
бороться не с самой нелепой, а с самой
разумной формой ложного мнения. Поэтому
мы будем предполагать, что человек
знаком с условиями правильного
экспериментального исследования и обладает
познаниями, необходимыми для их выполнения
(поскольку они вообще могут быть
выполнены). Он должен знать те исторические
факты, которым может научить простая
эрудиция, т. е. которые могут быть
доказаны на основании исторических
свидетельств, без всякой помощи со стороны
какой бы то ни было теории; наконец,
в том случае, когда одни эти факты, будучи
надлежащим образом сопоставлены,
могут удовлетворить требованиям
правильной индукции, исследователь должен быть
в состоянии произвести эту индукцию.
Что ни одна подобная попытка не
может иметь ни малейшей надежды на успех,
— это подробно было показано в
десятой главе третьей книги. Мы рассмотрели
там, могут ли следствия, зависящие от
нескольких причин, быть объектом
правильной индукции при помощи наблюдения
и опыта, и на основании самых
убедительных соображений пришли к
отрицательному заключению. А так как нет
следствий, которые зависели бы от столь
сложных причин, как общественные явления, то
мы смело могли бы подвести эти явления
под установленное там заключение.
Однако логически принцип, с которым еще так
мало успело освоиться популярное
мышление, требует неоднократного
подчеркивания, прежде чем он произведет
надлежащее впечатление; а так как мы имеем
дело с таким случаем, где это явление дает
себя знать в наиболее сильной форме, то
полезно будет вновь изложить основания
указанного общего правила, в его
применении к особенностям рассматриваемого
нами сейчас класса исследований.
§ 2. Первое затруднение, с которым мы
встречаемся при попытке приложить
экспериментальные методы к установлению
законов общественных явлений,
заключается в том, что мы лишены здесь средств
производить искусственные опыты. Даже
если бы мы могли совершенно свободно
задумывать и выполнять опыты, мы все-
таки находились бы в чрезвычайно
невыгодном положении — с одной стороны,
вследствие невозможности установить и
заметить все факты каждого случая, а с
другой — вследствие того что (по
причине непрерывного изменения этих фактов),
прежде чем пройдет достаточно времени
для определения результатов опыта, —
всегда должны каким-либо образом
измениться не те, так другие существенные
обстоятельства. Однако рассматривать
логические возражения, какие можно было бы
сделать против убедительности такого
рода опытов, не стоит, потому что мы,
очевидно, никогда не бываем в состоянии
производить такие опыты. Мы можем
только следить за теми опытами, какие
производятся природой или людьми
(последними—с какой-либо другой целью); а в таких
опытах мы не можем приспособить к
нашим целям наших логических средств, не
можем видоизменять обстоятельства, как
этого требует процесс «исключения, или
элиминации». Если те случаи, которые
сами собой представляются нам (в
современных событиях и в отмеченных
историей последовательностях явлений),
отличаются достаточным разнообразием в
обстоятельствах, то индукция на основании
специального опыта возможна; в
противном же случае — нет. Таким образом,
решению подлежит такой вопрос: можно ли
в истории найти данные, нужные для ин-

Става VII. Экспериментальный метод в общественной науке 655
дукции относительно причин тех или
других политических событий или свойств
тех или других политических факторов
(разумея под «историей» и современную
историю)? Чтобы придать нашим
рассуждениям определенность, предположим, что
такой вопрос поставлен относительно
какого-либо частного предмета
политических исследований и споров. Пусть это
будет, например, вопрос, о котором часто
спорят в нашем столетии, — вопрос о
действии на народное благосостояние
ограничительного и запретительного
торгового законодательства. Пусть исследованию
при помощи специального опыта
подлежит эта проблема.
§ 3. Для применения здесь наиболее
совершенного из методов
экспериментального исследования — «метода различия» —
нам надо отыскать два такие случая,
которые согласовались бы между собой во всех
частностях, кроме одной той, которая
является предметом исследования. Если бы
мы нашли два народа, у которых
совершенно одинаковы все естественные
условия (как благоприятные, так и
неблагоприятные), которые сходны друг с
другом во всех качествах, физических и
нравственных, природных и приобретенных;
нравы, обычаи, мнения, законы и
учреждения которых одинаковы во всех
отношениях, за исключением того, что один
из них имеет более покровительственный
тариф или в каких-либо других
отношениях больше стесняет свободу
промышленности, и если бы один из этих народов
оказался богатым, а другой бедным (или один
богаче другого), — то мы имели бы experi-
mentum crucis, действительное опытное
доказательство того, какая из двух названных
систем более благоприятна для народного
богатства, Но предположение о
возможности существования двух таких народов
явно нелепо. Такое совпадение невозможно
даже и с отвлеченной точки зрения. Два
народа, сходные между собой во всем, кроме
торговой политики, должны быть сходны
также и в этой последней. Различия в
законодательстве не суть какие-либо
присущие народам, конечные различия; это —
не свойства разрядов, а следствия других
причин. Если два народа различаются
своей торговой политикой, то это должно
быть результатом какого-нибудь различия
либо в их положении (а следовательно, в
их очевидных интересах), либо в тех или
других из их мнений, обычаев и
стремлений. А это открывает перед нами
безграничную перспективу дальнейших
различий, способных действовать на
промышленное процветание данных наций, а
также и на всякую другую сторону их
жизни, — действовать столькими путями, что
их нельзя даже перечислить или
вообразить. Таким образом, очевидно, что в
социальных изысканиях нельзя получить
условий, необходимых для наиболее
убедительного метода, исследований, производимых
при помощи специального опыта1.
Ввиду неприложимости в данном
случае прямого метода различия, мы можем
попробовать здесь, как и в других
случаях, то вспомогательное средство,
которое мы выше назвали «косвенным
методом различия»: вместо двух случаев,
различающихся только присутствием или
отсутствием одного обстоятельства, мы
будем сравнивать такие два класса фактов,
в которых во всех случаях первого
класса будет присутствовать, а во всех случаях
второго — отсутствовать изучаемое нами
обстоятельство. Возьмем наиболее
благоприятный случай, какой только можно
себе представить (слишком благоприятный
для того, чтобы он мог когда-либо
встретиться в действительности): положим, мы
сравниваем один народ, ограничивающий
свободу торговли, с двумя или более
народами, сходными лишь в том, что они
допускают свободную торговлю. Туг уже нет
необходимости, чтобы хоть один из
народов, держащихся свободы торговли, был
сходен во всех обстоятельствах с народом,
практикующим покровительственную
политику: один из первых может походить
на последний лишь некоторыми чертами,
другой — остальными. Тем не менее,
если эти народы окажутся беднее народа,
ограничивающего торговлю, мы получим
право признать этот факт следствием
отсутствия у каждого из этих народов не тех

656
Книга VI. Логика нравственных наук
обстоятельств, которыми один из них
отличается от другого, а именно
покровительственной системы. Если бы (могли бы
мы сказать) народ, держащийся
ограничительной торговой политики, достиг
процветания под влиянием причин, общих
ему с первым из народов, практикующих
свободную торговлю, то процветания
достиг бы и этот народ; если бы
процветание было следствием другого ряда
причин, то оно наблюдалось бы и у
второго из этих народов; но ни тот, ни другой
народ не процветают, следовательно,
процветание есть следствие политики,
стесняющей торговлю. Таков тип наиболее
доказательного рассуждения из области
политики, основанного на специальном опыте;
если же и оно окажется неубедительным,
то нелегко отыскать другое, которое
можно было бы по доказательности поставить
выше этого.
Между тем едва ли надо указывать на
неубедительность этого рассуждения.
Почему процветание нации должно
обусловливаться исключительно одной причиной?
Народное благосостояние всегда бывает
совокупным результатом множества
благоприятных обстоятельств, и народ,
практикующий ограничительную политику,
может соединять в себе большее число этих
обстоятельств, чем оба другие народа
(хотя все эти обстоятельства будут общи ему
с тем или другим из них). Его
благосостояние может быть результатом отчасти
условий, общих ему с одним из этих
народов, отчасти же условий, общих ему с
другим из них, между тем как оба эти народа,
имея каждый лишь половину данного
числа благоприятных условий, могут
оставаться на низшей ступени процветания. Таким
образом, даже наибольшее приближение
к правильной индукции из данных
непосредственного опыта, какое только может
иметь место в социальной науке,
отличается лишь кажущейся убедительностью и не
имеет никакой действительной ценности.
§4. Итак, мы должны совершенно
отказаться от метода различия в обеих его
формах. У нас остается еще метод сходства.
Но мы уже знаем, как мало ценности имеет
этот метод для случаев, допускающих
множественность причин. Между тем
именно в общественных явлениях
множественность причин играет самое большое
значение, какое только можно себе представить.
Предположим, что наблюдатель
имеет дело с самым счастливым из
вообразимых сочетаний случайностей, — он нашел
два народа, сходные между собой лишь в
двух обстоятельствах: оба они
ограничивают свободу торговли и оба
процветают. Или предположим, что он нашел
несколько народов, которые все
пользуются благосостоянием и у которых нет
других, общих им всем, предыдущих
обстоятельств, кроме ограничительной политики.
Не стоит и говорить о том, что ни
история, ни даже наблюдения над
современностью не могут дать нам ни одного
такого случая: два народа, сходные в этом
пункте, не могут быть различными во всех
других обстоятельствах, могущих оказать
свое влияние на этот пункт. Положим,
однако, что этой невозможности нет и что
установлен тот факт, что сходство между
народами ограничивается одной
покровительственной системой, как предыдущим,
и промышленным процветанием, как
последующим. В какой степени может этот
факт доказывать то, что причиной
процветания была здесь именно
покровительственная система? В столь слабой, что она
равносильна отсутствию всякого
доказательства. Заключение о причинной
связи с данным следствием какого-либо
одного предыдущего на том основании, что
оказалось возможным исключить все
другие предыдущие, будет справедливо лишь
в том случае, если данное следствие
может зависеть только от одной этой
причины. Если же оно допускает несколько
причин, то совершенно естественно, что надо
исключить каждую из них в отдельности.
Но в области политических явлений
предположение единичности причины не
просто «далеко от истины», а находится от нее
на неизмеримом расстоянии. Всякое
общественное явление, представляющее для нас
особенный интерес: безопасность,
благосостояние, свобода, хорошее управление,
общественная нравственность, просвеще-

Глава VII. Экспериментальный метод в общественной науке 657
ние (а также и противоположные этим
явления), имеет бесконечное множество
причин — особенно внешних или
отдаленных (которые, по большей части,
одни только и доступны непосредственному
наблюдению). Для каждого из этих
явлений недостаточно какой-либо одной
отдельной причины; на них оказывает
влияние, способствуя их возникновению или
их предотвращению, бесчисленное
множество причин. Поэтому из одной
возможности исключения того или другого
обстоятельства мы никак еще не можем вывести
того, чтобы обстоятельство это было
безразличным для следствия даже в каком-
либо из тех случаев, откуда мы его
исключили или элиминировали. Мы можем
сказать только то, что следствие
получается иногда и без данного обстоятельства,
но не то, что наличие этого последнего
остается без всякого влияния.
Подобные же возражения возбуждает
и метод сопутствующих изменений. Если
бы причины, влияющие на состояние того
или другого общества, производили
следствия, различающиеся друг от друга по
существу: если бы благосостояние зависело
от одной причины, мир от другой, третья
делала бы народ добродетельным,
четвертая развитым, то (хотя мы и тогда не
были бы в состоянии отделить эти причины
друг от друга) мы все-таки могли бы
отнести к каждой из них то свойство
следствия, которое возрастало с ее
возрастанием и уменьшалось с ее уменьшением.
Но каждое свойство общества находится
под влиянием бесчисленного множества
причин, и взаимодействие
сосуществующих общественных элементов таково, что
все, что влияет на какой-либо один из
более важных среди них, этим самым
оказывает косвенное воздействие и на другие
элементы, хотя бы они и не подчинялись
его прямому воздействию. Таким образом,
следствия отдельных факторов не
различаются здесь по качеству, количество же
каждого из них зависит от всех них вместе;
а потому изменения целого такого аггрега-
та не могут стоять ни в каком
единообразном отношении к изменениям какой-либо
одной из его составных частей.
§ 5. Остается метод остатков. С первого
взгляда этот метод кажется более прило-
жимым в такого рода исследованиях, чем
остальные три метода. Действительно, он
требует только того, чтобы мы тщательно
заметили обстоятельства какой-либо
одной страны или признаки какого-либо
одного общественного состояния. Если затем
откинуть следствия всех причин,
тенденции которых известны, то остаток, не
поддающийся объяснению из этих причин,
можно с вероятностью приписать
остальным обстоятельствам, наличие которых в
данном случае нам известно. Нечто
подобное представляет из себя метод,
которого, по словам Кольриджа2, он держался
в своих политических опытах,
помещенных в Morning Post. «Для всякого важного
происшествия я старался открыть в
прошлой истории событие, наиболее с ним
сходное. Я доставал, где только было
можно, современных историков, авторов
мемуаров и памфлетов. Затем, старательно
отделив черты различия от черт сходств,
я определял, на какой стороне перевес,
и сообразно с этим делал предположение,
что результат будет такой же или иной.
Так, например, поступал я в ряде очерков,
озаглавленных „Сравнение Франции при
Наполеоне с Римом при первых цезарях",
и в следовавших за ними очерках
„Относительно вероятной конечной
реставрации Бурбонов". Тому же плану и с тем же
успехом следовал я при начале испанской
революции, взяв за основание для
сравнения войну соединенных провинций с
Филиппом II»3. В этих исследованиях Коль-
ридж, без сомнения, пользовался методом
остатков, так как, «отделив черты
различия от черт сходства», он, конечно, делал
им оценку, а не довольствовался их
перечислением: он, несомненно, брал лишь
такие черты сходства, которые казались
ему по своей природе способными влиять
на следствие, и вычтя влияние этих черт,
заключал, что остальную часть следствия
надо приписать чертам различия.
Каково бы ни было значение метода
остатков, он, как мы уже раньше заметили,
не есть метод чистого наблюдения и
опыта: он заключает не на основании срав-

658
Книга VI. Логика нравственных наук
нения случаев, а на основании сравнения
какого-либо случая с результатом
некоторой прежней дедукции. В приложении к
общественным явлениям метод остатков
предполагает уже знание причин, от
которых происходит часть следствия. А так
как мы уже показали, что причины эти не
могут стать нам известными из
специального опыта, то, следовательно, они должны
быть получены путем дедукции из
принципов человеческой природы, причем опыт
будет играть только роль дополнительного
пособия для определения причин,
обусловивших необъясненный остаток. Но если
принципами человеческой природы
можно пользоваться для установления
некоторых политических истин, то они
могут служить и для установления всех
таких истин. Если мы имеем право сказать:
«Англия должна была достигнуть
процветания, благодаря запретительной системе,
так как, если откинуть результаты всех
других действовавших здесь стремлений, у нас
все-таки остается необъяснимой известная
доля этого процветания», то мы имеем
право прибегнуть к этому же источнику и для
установления действия запретительной
системы и посмотреть, как можно объяснить
ее тенденции из законов человеческих
побуждений и действий. Экспериментальное
доказательство имеет значение только в
качестве проверки заключения, полученного
на основании этих общих законов. В
самом деле, мы можем выделить следствия
одной, двух, трех или четырех причин; но
нам никогда не удастся выделить следствия
всех причин, кроме одной. А раз это так,
то было бы странно, если бы мы, не
желая априорно умозаключать относительно
действия одной только причины,
поставили бы себя (вследствие излишней
осторожности) в зависимость от стольких
отдельных априорных умозаключений, сколько
есть причин, действующих в данном
случае совместно с этой одной причиной4.
Теперь мы достаточно разъяснили то
грубое искажение способа исследования
политических явлений, которое я назвал
«химическим методом». Нам не было бы
нужды так долго останавливаться на этом,
если бы претензия авторитетно решать
политические вопросы проявлялась только у
лиц, основательно изучивших какой-либо
из высших отделов естественных наук. Но
обыкновенно те, чьи рассуждения по
политическим вопросам удовлетворяют их
самих и большее или меньшее количество
их почитателей, ничего не знают о методах
естественно-научных исследований, кроме
немногих правил, которые они
продолжают бессознательно повторять за Бэконом,
совершенно не понимая того, что бэконов-
ское представление о научном
исследовании уже сделало свое дело и что наука
достигла теперь более высокой ступени
развития. Поэтому, вероятно, все-таки
найдется немало лиц, для которых предыдущие
замечания будут полезны. В наше время,
когда даже для химии, при ее попытках
изучения более сложных химических
последовательностей (имеющих место в
животном или хотя бы даже в растительном
организме), стало необходимым сделаться
дедуктивной наукой и когда она
действительно стала ею, — нельзя думать, чтобы
человек, обладающий научными навыками
и следивший за общим развитием наших
знаний о природе, подвергся искушению
прилагать методы элементарной химии к
изучению последовательностей, имеющих
место в области наиболее сложных из всех
существующих явлений.

Глава VIII
Геометрический,
или отвлеченный метод
§ 1. Рассмотренное в предыдущей главе
заблуждение встречается, как мы уже
сказали, преимущественно у лиц, мало
привычных к научному исследованию: у
практических политиков, скорее готовых
ссылаться на общие места философии для
оправдания своей практики, чем искать
руководства для этой практики в философских
принципах, а также у людей недостаточно
образованных, которые, не зная, что для
построения основательной теории нужны
тщательный подбор и старательное
сравнение случаев, пытаются создать таковую
на основании немногих, случайно
подмеченных совпадений.
Напротив, тот ошибочный метод, о
котором мы будем говорить сейчас,
свойствен людям мыслящим и преданным
науке. Он мог прийти в голову лишь тем, кто
уже освоился до известной степени с
сущностью научных изысканий. Сознавая
невозможность узнать истину относительно
столь сложных последовательностей,
каковы последовательности общественных
явлений, при помощи случайных
наблюдений или прямых экспериментов, эти
люди обращаются к более простым законам,
непосредственно действующим в этих
явлениях и представляющим собой не что
иное, как законы природы участвующих
в этих общественных явлениях людей. Эти
мыслители видят (чего не видят
приверженцы химического, или
экспериментального метода), что наука об обществе
необходимо должна быть дедуктивной. Но они
бессознательно уподобляют дедуктивную
науку об обществе скорее геометрии, чем
астрономии и физике, — иногда
вследствие недостаточной внимательности к
особой природе общественных явлений,
а часто и потому, что (слишком рано за-
42*
кончив свое собственное научное
воспитание) они представляют себе геометрию
типом всякой дедуктивной науки.
Среди различий между геометрией
(наукой о сосуществованиях, совершенно
не зависящих от законов
последовательности явлений) и получившими дедуктивный
характер физическими науками о
причинной связи одним из наиболее заметных
представляется следующее: в геометрии нет
места для того, с чем мы постоянно
встречаемся в механике и в ее приложениях, —
для столкновения сил, для противодействия
причин друг другу или видоизменения их
друг другом. В механике мы то и дело
находим, что две или более движущие силы
производят не движение, а покой, или если
и движение, то в направлении, отличном
от того, по какому оно пошло бы под
влиянием каждой из этих сил в отдельности.
Правда, совокупное действие сил,
действующих одновременно, будет как раз таково,
как если бы они действовали друг после
друга или попеременно, в чем и состоит
отличие механических законов от
химических. Но во всяком случае, здесь
следствия, будут ли они произведены
последовательным или одновременным
действием сил, вполне или отчасти уничтожают
друг друга: то, что одна сила производит,
другая частью или вполне разрушает.
Иначе обстоит дело в геометрии. Следствие,
вытекающее из одного принципа
геометрии, не заключает в себе ничего, что
противоречило бы следствию, вытекающему
из другого ее принципа. То, истинность
чего доказана одной геометрической
теоремой и что было бы истинным и в том
случае, если бы не существовало никаких
других геометрических принципов, не
может измениться, не может утратить своей

660
Книга VI. Логика нравственных наук
истинности под влиянием какого бы то
ни было другого геометрического
принципа. То, истинность чего доказана
однажды, истинно во всех случаях, какое бы мы
ни сделали предположение относительно
всякого другого предмета.
И вот подобное же представление
образовалось, по-видимому, и о социальной
науке у прежних писателей, пытавшихся
разрабатывать ее при помощи
дедуктивного метода. Механика, как наука, была бы
очень похожа на геометрию, если бы
движение вызывалось всегда одной силой и
никогда — столкновением сил. А именно
это предполагает, по-видимому,
геометрическая теория общества по отношению к
общественным явлениям: согласно ей,
каждое из этих явлений всегда определяется
только одной силой, одним и особым
свойством человеческой природы.
Теперь мы уже настолько подвинулись
вперед, что нам нет нужды доказывать или
разъяснять, что истинный характер
общественных явлений не таков. Среди этих,
наиболее сложных и потому наиболее
изменчивых, явлений нет ни одного, которое
не находилось бы под влиянием
бесчисленного количества сил, которое не
зависело бы от соединения весьма многих
причин. Поэтому нам надо доказывать не то,
что рассматриваемое воззрение
ошибочно, а то, что в эту ошибку действительно
впадали: что столь неправильное
представление о происхождении общественных
явлений действительно имело защитников.
§ 2. Здесь мы должны оставить без
рассмотрения один многочисленный разряд
мыслителей, изучавших общественные
факты геометрическим (т. е. не допускающим
видоизменения одного закона другим)
методом: а именно, тех, у кого это
заблуждение усложняется и обусловливается
другой основной ошибкой, которой мы уже
несколько раз касались и о которой нам
еще придется сказать в конце сочинения.
Я говорю о тех, кто выводит
политические заключения не из законов природы,
не из действительных или воображаемых
последовательностей явлений, а из
неизменных практических правил. Таковы,
например, все, кто основывает свою
политическую теорию на так называемом
«отвлеченном праве», т. е. на всеобщих
предписаниях (мы уже отмечали фантастический
характер этой претензии). Таковы же и те,
которые делают предположение об
общественном договоре или о каком-либо иного
рода первоначальном обязательстве,
применяя его затем к отдельным случаям
путем простого истолкования. У всех них
основой заблуждения является стремление
оперировать с искусством так, как
оперируют с наукой, — стремление получить
дедуктивное искусство (неосновательность
этой попытки будет показана в одной из
следующих глав). Здесь же за пояснением
геометрической теории удобнее
обратиться к тем мыслителям, которые избегли этой
дополнительной ошибки и в этом
отношении придерживаются более правильных
понятий о природе политических
исследований.
Прежде всего мы можем указать на
мыслителей, ставящих основной посылкой
своей политической философии
положение, что управление основано на
страхе, что боязнь друг друга есть
единственное побуждение, приведшее некогда людей
в общественное состояние и до сих пор
держащее их в нем. Некоторые из
прежних исследователей, особенно Гоббс,
прямо принимали это положение за
основание своего учения, пытаясь построить на
нем всю политическую философию.
Правда, Гоббс нашел этот один принцип
недостаточным для разработки всего
своего предмета и был вынужден дополнить
его двойным софизмом первоначального
договора. Я называю этот договор
«двойным софизмом», потому что, во-первых, в
этой теории вымысел выдается за факт,
а во-вторых, потому что здесь за
основу теории берется практический принцип
или правило (а это есть petitio principiï).
В самом деле (как мы заметили, говоря
об этом заблуждении), всякое правило
поведения, даже если оно столь же
обязательно, как соблюдение обещания, должно
основываться на теории вопроса, так что,
следовательно, теория эта не может сама
на нем основываться.

Глава VIII. Геометрический, или отвлеченный метод
661
§ 3. Минуя менее важные случаи, я сразу
перейду к наиболее замечательному из
современных применений геометрического
метода в политике; оно исходит от лиц,
прекрасно сознающих разницу между
наукой и искусством, понимающих, что
правила поведения должны следовать за
установлением законов природы, а не
предупреждать эти последние, и что именно
теоретические законы, а не практические
правила составляют настоящее поприще для
приложения дедуктивного метода. Я имею
в виду «философию интереса»,
выставленную школой Бэнтама.
Те глубокие и оригинальные
мыслители, которых обыкновенно разумеют под
названием «школы Бэнтама», основывали
свою общую теорию управления на
одной широкой посылке: что действия людей
всегда определяются их интересами. Надо
заметить, что в этом выражении
заключается двусмысленность: в самом деле, так
как те же самые философы, в
особенности Бэнтам, придавали название
«интереса» всему, что нравится известному лицу, то
можно было бы подумать, что смысл
приведенного положения лишь тот, что
действия людей всегда определяются их
желаниями. Но взятое в таком смысле,
положение это не могло бы оправдать ни одного
из тех следствий, какие выводили из
него рассматриваемые писатели, так что под
словом «интерес» в их политических
рассуждениях надо (как они и сами
объясняют в подобных случаях) понимать то, что
обыкновенно называется «частным»
(private) или «мирским» (worldly) \ интересом.
Если теперь принять рассматриваемое
учение в этом смысле, то сразу же, in Нт-
ine} представляется возражение, которое
могло бы показаться для него роковым:
а именно, что столь широкое положение
далеко не есть всеобщая истина. Люди не во
всех своих действиях руководятся своими
личными (worldly) интересами. Но это
возражение вовсе не так уж убедительно, как
оно кажется с первого взгляда: в политике
нам приходится иметь дело по большей
части с поведением не отдельных лиц, а
либо последовательного ряда лиц
(например, ряда правителей), либо какой-нибудь
группы или массы их (нации,
аристократии, представительного собрания). Между
тем все, что истинно относительно
значительного большинства людей, можно без
большой ошибки признать истинным и
относительно любого ряда лиц,
рассматриваемых как одно целое, или
относительно любого собрания лиц, в котором
действие большинства становится действием
их всех. Поэтому, хотя рассматриваемому
положению дают иногда без нужды
парадоксальное выражение, тем не менее
выводимые из него следствия состоятельны
лишь в той мере, в какой они
оправдываются следующим более узким
положением: всякий ряд лиц, а также большинство
всякой группы лиц, в целом своего
поведения, руководствуются своими личными
(personal) интересами. Мы должны
предоставить бэнтамовой школе право на такое,
более рациональное выражение их
основного принципа, к тому же вполне
согласное с теми объяснениями, какие ее
представители сами дают этому принципу,
когда им приходится его защищать.
Теория приходит далее к совершенно
правильному заключению, что, если
действия людей определяются в общем их
эгоистическими (selfish) интересами, то к
выгоде управляемых ведет деятельность
только таких правителей, чьи эгоистические
интересы согласуются с этой выгодой.
Сюда надо прибавить еще следующее
третье положение: ни у одного правителя его
эгоистические интересы не тождественны
с интересами управляемых, если такая
тождественность не установлена
ответственностью, т. е. зависимостью правителя от
воли управляемых. Иными словами (и в
этом — конечный вывод всей теории),
желание удержать свою власть и боязнь
потерять ее, а также все, что отсюда
вытекает, являются единственными
побуждениями, на основании которых можно ожидать
со стороны правителей поведения,
согласного с общим интересом.
Таким образом, мы имеем здесь
основную теорему политической науки,
состоящую из трех силлогизмов и зависящую,
главным образом, от двух общих посылок,
в каждой из которых известное следствие

662
Книга VI. Логика нравственных наук
рассматривается как определяемое
только одной причиной, а не совокупностью
нескольких причин. Одна из этих
посылок говорит, что действия не выдающихся
над средним уровнем правителей
определяются исключительно их эгоистическими
интересами; другая — что сознание
правителями тождественности их интересов
с интересами управляемых
обусловливается и может обусловливаться только одной
причиной — их ответственностью перед
управляемыми.
Однако ни одно из этих положений
никоим образом нельзя признать истинным;
особенно далеко от истины последнее.
Неверно, что действия даже средних
правителей всецело (или хотя бы
приблизительно всецело) определяются их
личным (personal) интересом (или даже их
пониманием своих личных интересов). Я не
говорю уже о влиянии чувства долга или
филантропических стремлений — о
мотивах, на которые в общем никогда нельзя
полагаться (хотя в некоторой степени —
за исключением стран или периодов
сильного нравственного упадка — они
влияют почти на всех правителей, а на
некоторых даже и весьма сильно). Я
настаиваю лишь на том, что истинно
относительно всех правителей: а именно, что
характер и образ их деятельности (независимо
от личного расчета) в значительной
степени определяются привычными
чувствованиями и стремлениями, общепринятым
образом мыслей и действий того
общества, членами которого эти правители
состоят, а также стремлениями, привычками
и образом мыслей, характеризующими тот
класс этого общества, к которому они сами
принадлежат. И ни один человек не
поймет и не будет в состоянии объяснить себе
их поведения, если он не примет в расчет
всех этих обстоятельств. Далее, правители
находятся также под сильным влиянием
со стороны правил и традиций,
унаследованных ими от предшествовавших им
правителей, — правил и традиций,
сохраняющих, как показал опыт, свое влияние
в течение долгого времени, даже в
противность личным интересам правителей
настоящего момента. Я оставляю в стороне
влияние других, менее общих причин.
Хотя таким образом личные {private)
интересы самих правителей или правящего
класса представляют весьма могущественную
силу, постоянно действующую и
оказывающую самое глубокое влияние на их
поведение, тем не менее значительная часть
их действий ни в каком случае не
может найти себе объяснения в этом личном
интересе. И даже на отдельные хорошие
или дурные акты их управления
некоторое и немалое влияние оказывают такие
побуждения, которые было бы
совершенно неправильно включать в понятие
эгоистического интереса (self-interest)2.
Обращаясь теперь к другому
положению (что одна только ответственность
перед управляемыми может обусловливать
в правителях сознание тождественности
их интересов с интересами общества), мы
найдем, что его еще менее первого
можно допустить, в качестве всеобщей истины.
Я говорю не о полной тождественности
интересов, которая представляется
неосуществимой фантазией и которой, конечно,
не может дать ответственность перед
народом. Я говорю о тождественности в
существенном, а это существенное
различно в различных местах и в разные эпохи.
Во многих случаях главнейший из личных
(personal) интересов правителей —
упрочение их власти — заставлял их делать
именно то, что больше всего соответствовало
также и интересам общества. Так,
подавление анархии и сопротивления закону,
полное подчинение авторитету центрального
правительства было при том
общественном строе, какой существовал в Европе
в Средние века3, одним из насущнейших
интересов и народа, и в то же время
правителей, просто как таковых; и если бы
последние были ответственны, то это
отнюдь не заставило бы их сильнее
стремиться к цели: напротив, это могло бы
многими путями повлиять в смысле
ослабления этих побуждений. В течение
большей части царствования королевы
Елизаветы и многих других монархов, имена
которых можно бы привести, сознание
тождества интересов у правителя и
большинства народа было, вероятно, сильнее, чем

Глава VIII. Геометрический, или отвлеченный метод
663
оно обыкновенно бывает у ответственных
правительств: что было всего ближе
сердцу народа, все это было близко и сердцу
монарха. Кто — Петр ли Великий, или те
грубые дикари, которых он начал
цивилизовать, — действительно стремился к тому,
что было согласно с истинными
интересами этих дикарей4.
Я не хочу устанавливать здесь никакого
учения об управлении и не призван
определять относительную важность тех
обстоятельств, которые эта геометрическая школа
политиков исключила из своей системы,
и тех, которые она в нее ввела. Мое дело
только показать, что метод этих политиков
был ненаучен; но я вовсе не хочу измерять
величину ошибки, заключающейся в тех
выводах, которые они действительно делали.
Однако будет только справедливо по
отношению к этим политикам, если мы
отметим, что их ошибка касалась не столько
сущности, сколько формы: они напрасно
выражали в систематическом виде и
придавали форму научной разработки
важного философского вопроса тому, что в
действительности было просто лишь
злобой дня. Хотя действия правителей отнюдь
не всецело определяются их
эгоистическими интересами, тем не менее
конституционные ограничения нужны, в качестве
гарантий, главным образом, именно
против этих эгоистических (selfish) интересов;
по этой именно причине в Англии и в
других государствах современной Европы
нельзя никоим образом обойтись без
таких ограничений. Справедливо также и то,
что в этих государствах ответственность
перед управляемыми есть в настоящее
время единственное практически пригодное
средство для того, чтобы вызвать
сознание тождественности интересов в таких
случаях и по таким вопросам, когда это
сознание не отличается достаточной
силой само по себе. Я ничего не имею
сказать против всех этих соображений и
против тех доводов, которые в них можно
почерпнуть в пользу мероприятий, имеющих
целью исправление нашей
представительной системы; я должен только выразить
свое сожаление по поводу того, что
незначительную (хотя и в высшей степени
важную) часть политической философии,
оказавшуюся необходимой для
непосредственной цели — поддержки
парламентской реформы, столь замечательные
мыслители выдавали за полную теорию по
данному вопросу.
Нельзя думать (да это и фактически
неверно), будто названные философы
видели в немногочисленных посылках
своей теории все, что нужно для объяснения
общественных явлений или для
руководства при выборе форм правления, а также
законодательных и административных
мероприятий. Для такого заблуждения они
были слишком высоко образованы,
обладали слишком широким умом, а
некоторые из них — слишком здравым и
практическим складом. Свой принцип они
могли прилагать и действительно прилагали
лишь с бесчисленными оговорками. Но
дело в том, что здесь нужны были не
оговорки. Мало надежды исправить путем
надстроек теорию, у которой нет достаточно
широких оснований. Не по-философски
поступает тот, кто строит науку, пользуясь
лишь немногими из тех фактов,
которыми определяются ее явления, и
предоставляя остальное практической рутине или
проницательности догадок. Мы либо
вовсе не должны претендовать на научность,
либо должны одинаково изучать все
определяющие факторы и стараться,
насколько это возможно, все их включить в
область данной науки. Иначе мы непременно
уделим слишком большое внимание тем
из них, которые принимает в расчет
наша теория, и в то же время неправильно
оценим остальные — по всей вероятности,
уменьшим их истинное значение.
Желательно, чтобы дедукции наши
основывались на всей совокупности (а не на части
только) действующих тут законов
природы; это желательно даже и в том случае,
если не принятые в соображение законы
столь маловажны в сравнении с
остальными, что для большинства целей и в
большинстве случаев их можно было бы
оставить без внимания. Но в области
социальной науки совершенно не имеет места
даже и это последнее предположение.
Общественные явления в своих существенных

664
Книга VI. Логика нравственных наук
чертах зависят не исключительно от
одного какого-либо фактора или закона
человеческой природы (испытывая лишь
незначительные видоизменения под влиянием
других факторов или законов): все
свойства человеческой природы влияют на эти
явления, и среди этих свойств нет ни
одного, которое влияло бы на них лишь в
незначительной степени, — нет ни одного,
которое, будучи устранено или
подвергшись значительному изменению, не
затронуло бы существенным образом всего
общественного строя и не внесло бы
большей или меньшей перемены в ход всех
общественных явлений.
Теория, которой касались предыдущие
замечания, в настоящее время является —
по крайней мере, в нашей стране —
главным представителем того, что я назвал
«геометрическим методом» рассуждения в
социальной науке; по этой-то причине и
мы остановились на ней дольше, чем
сколько можно было бы требовать от
сочинения, подобного настоящему.
Достаточно разъяснив теперь два ошибочные
метода, мы без дальнейших предисловий
перейдем к методу правильному, который,
как и метод более сложных физических
наук, состоит из дедукций; только дедукция
совершается здесь на основании многих,
а не одной или весьма немногих
первоначальных посылок; каждое следствие
рассматривается (как это и есть в
действительности) как совокупный результат
многих причин, действующих через
посредство иногда тех же самых, иногда
различных психических факторов, или законов
человеческой природы.

Глава IX
Физический,
или конкретно-дедуктивный метод
§ 1. После всех данных нами
разъяснений относительно сущности исследования
социальных явлений, общий характер
метода этих исследований очевиден;
поэтому здесь излишне его доказывать, — надо
только вкратце повторить уже
изложенное выше. Как бы ни были сложны
явления, все их последовательности и
сосуществования вытекают из законов их
отдельных элементов. В области общественных
явлений следствие сложного ряда
обстоятельств равняется как раз сумме следствий
этих обстоятельств, взятых поодиночке1,
и сложность вытекает здесь не из
многочисленности законов (которых не
особенно много), а из необычайно
большого количества и разнообразия данных или
элементов, т. е. тех факторов, которые,
подчиняясь этому небольшому числу законов,
участвуют в произведении данного
следствия. Таким образом, социальная наука
(для обозначения которой был образован
удобный варваризм «социология») есть
наука дедуктивная, — однако, дедуктивная
не по образцу геометрии, а по образцу
более сложных физических наук. Она
выводит закон каждого следствия из тех
законов причинной связи, от которых это
следствие зависит: не из закона одной только
причины, как это бывает при
геометрическом методе, а приняв во внимание все
причины, совокупно влияющие на
следствие и слагающие друг с другом свои
законы. Короче говоря, метод общественной
науки есть тот конкретный дедуктивный
метод, наиболее совершенное применение
которого мы находим в астрономии,
несколько менее совершенное — в физико-
химических науках, и употребление
которого (с соответствующими предмету при-
норовлениями и предосторожностями)
начинает преобразовывать и физиологию.
Не может быть сомнения в том, что
подобные приноровления и
предосторожности необходимы и в социологии.
Прилагая к этому, наиболее сложному из всех
предметов изучения единственный метод,
оказавшийся способным пролить свет
науки на явления, обладающие гораздо
меньшей сложностью, мы должны знать, что
такая высшая степень сложности, делая
дедукцию еще более необходимой, делает ее
в то же время и более ненадежной, а
потому должны принять надлежащие меры
к преодолению этих трудностей.
Действия и чувства людей, живущих
в общественном состоянии, без сомнения,
всецело управляются психологическими и
этологическими законами; какое бы
влияние ни оказывала на общественные
явления та или другая причина, она оказывает
его через посредство этих законов.
Поэтому, если мы предположим законы
человеческих действий и чувств известными, то
мы не будем уже испытывать особенной
трудности определить, на основании этих
законов, сущность тех общественных
следствий, какие стремится произвести
всякая данная причина. Но когда надо
сложить несколько стремлений и вычислить
совокупный результат многих
сосуществующих причин, — особенно же когда,
пытаясь предсказать то, что действительно
произойдет в том или другом случае, мы
встречаемся с необходимостью определять
и слагать влияния всех причин, какие
могут в этом случае оказаться, — тогда мы
берем на себя задачу, выполнение которой
выходит за пределы человеческих
способностей.
Если всех средств науки недостаточно
даже для того, чтобы с полной точностью
вычислить a priori взаимодействие трех
тел, тяготеющих друг к другу, то можно

666
Книга VI. Логика нравственных наук
представить себе, с какой надеждой на
успех можем мы приступить к вычислению
результата противоположных стремлений,
действующих в тысяче различных
направлений и вызывающих в каждое
мгновение в каждом обществе тысячу различных
перемен. Такая надежда совершенно
неосновательна, хотя мы можем и должны
быть в состоянии с достаточной
правильностью различать, на основании законов
человеческой природы, сами стремления,
поскольку они зависят от причин,
доступных нашему наблюдению, а также
определять то направление, в каком каждое
из этих стремлений, действуя в
отдельности, повлияло бы на общество, и судить
(в общих чертах, по крайней мере) о том,
какие из этих стремлений могущественнее
других.
Но не скрывая от себя неизбежных
несовершенств априорного метода в его
приложении к общественным явлениям, мы,
с другой стороны, не должны также и
преувеличивать их. Те же самые возражения,
какие приложимы к дедуктивному методу
в этом наиболее сложном случае,
приложимы к нему, как мы показали раньше, и
в самых простых случаях; и они были бы
непреодолимы даже и в тех простых
случаях, если бы, как выше было
обстоятельно выяснено, не существовало некоторого
вспомогательного приема. Прием этот
заключается в процессе, который мы, под
названием «проверки», охарактеризовали
как третью существенную составную часть
дедуктивного метода: это — процесс
сопоставления дедуктивных заключений с
самими конкретными явлениями или с их
эмпирическими законами (когда мы
можем таковые установить). Основанием
доверия ко всякой конкретной дедуктивной
науке служит не само априорное
умозаключение, а согласие его результатов с
результатами апостериорного наблюдения.
Каждый из этих процессов, взятый
отдельно от другого, уменьшается в своей
ценности с увеличением сложности изучаемого
предмета, и притом столь быстро, что
результат процесса уже очень скоро теряет
всякое значение. Напротив, достоверность,
вытекающая из соединения этих двух
видов доказательства, не только не
уменьшается хотя бы приблизительно с такой же
быстротой, но может даже вовсе не
уменьшаться в сколько-нибудь значительной
степени. В конце концов получается лишь
нарушение в порядке следования двух
процессов, доходящее иногда до полной
перестановки их: вместо того чтобы получать
наши заключения путем дедукции и
проверять их наблюдением, мы в некоторых
случаях сначала провизорно
устанавливаем заключения путем специального
опыта, а затем уже связываем их при помощи
априорных умозаключений с
принципами человеческой природы; в таких случаях
эти умозаключения играют роль
действительной проверки.
Единственный мыслитель, который,
обладая надлежащим знанием научных
методов вообще, попытался
охарактеризовать метод социологии, — О. Конт —
считает этот обратный порядок неотделимо
присущим социологическому умозрению.
По его мнению, существенным
содержанием социальной науки являются
исторические обобщения, не внушаемые, а только
проверяемые дедукцией из законов
человеческой природы. Хотя в таком
воззрении содержится истина, значение которой
я постараюсь сейчас показать, тем не
менее я не могу не признать, что истина
эта выражена в слишком неограниченной
форме и что в социологических
исследованиях в значительной степени приложим
как прямой, так и обратный дедуктивный
метод.
В самом деле, в следующей главе будет
показано, что есть такого рода
социологические вопросы, к которым, вследствие
их необычайной сложности, метод
прямой дедукции совершенно неприложим.
И в то же время, по счастью, как раз в этих
случаях мы лучше всего можем
устанавливать эмпирические законы, а потому для
такого рода вопросов пригоден
исключительно «обратный метод». Но существуют
также, как мы сейчас увидим, и другие
случаи, где непосредственное наблюдение
не может дать ничего такого, что было бы
достойно названия эмпирического закона;
и опять, как раз в этих случаях, прямой ме-

Глава IX. Физический, или конкретно-дедуктивный метод 667
тод наименее страдает, к счастью, от того
недостатка, от которого он, без сомнения,
всегда должен страдать в той или другой
степени.
Итак, мы начнем с прямой дедукции,
в качестве метода социальной науки, и
посмотрим, чего и при каких ограничениях
можно здесь достигнуть при помощи
этого способа исследования. Затем в особой
главе мы разберем и постараемся
охарактеризовать «обратный метод».
§ 2. Прежде всего, очевидно, что
социология как система априорных дедукций
может быть наукой лишь тенденций, а не
положительных предсказаний. Исходя из
законов человеческой природы в их
приложении к обстоятельствам данного
общественного состояния, мы можем
заключить, что та или другая причина будет
действовать так-то и так-то, если не
встретит себе противодействия; но мы никогда
не будем в состоянии сказать с
уверенностью, в каком объеме или в какой
степени она будет так действовать и встретит
или нет она себе противодействие, так как
нам редко удается узнать (даже
приблизительно) все те факторы, которые могут
сосуществовать с этой причиной, а еще
менее — вычислить совокупный результат
столь многих элементов. Здесь надо,
однако, еще раз повторить то замечание, что
знание, недостаточное для предсказания,
может быть в высшей степени ценным
в качестве руководства на практике. Для
обдуманного ведения как своих личных,
так и общественных дел нам нет
необходимости безошибочно предвидеть
результаты того, что мы делаем. Нам приходится
добиваться своих целей при помощи
таких средств, которые могут иногда
оказаться недействительными, и принимать
меры против таких опасностей, которых
может никогда не встретиться на самом деле.
Цель практических политиков заключается
в том, чтобы поставить общество в
возможно большее число таких условий,
тенденции которых благодетельны, и устранить
или по возможности парализовать
влияние тех условий, тенденции которых
вредны. А такую способность в значительной
степени сообщает нам уже знание одних
тенденций, хотя бы мы и не могли в
точности предсказать их совокупный результат.
Ошибочно было бы, однако,
предполагать, будто даже относительно
тенденций мы можем установить этим
способом сколько-нибудь значительное число
таких предложений, которые будут
истинны для всех обществ без исключения. Такое
предположение было бы несовместимо с
чрезвычайно изменчивой природой
общественных явлений и с множеством и
разнообразием обстоятельств, под влиянием
которых они изменяются: обстоятельства
эти никогда не бывают одинаковы (или
хотя бы приблизительно одинаковы) в двух
различных обществах или в два различные
периода жизни одного и того же общества.
Это не составляло бы столь серьезного
препятствия, если бы (при
многочисленности всех причин, действующих на
общество) причин, влияющих на каждое
явление общественной жизни, было
немного; мы могли бы тогда выделить всякое
отдельное общественное явление и
исследовать его законы без помехи со стороны
остальных явлений. Но в действительности
замечается совершенно обратное. Все, что
хоть сколько-нибудь заметным образом
затрагивает какой-либо один элемент
общественной жизни, затрагивает через его
посредство и все другие ее элементы.
Происхождение всех общественных явлений
представляет собой одно огромное
«смешение законов». Мы никогда не можем ни
понять (в теории), ни направить (на
практике) жизнь общества в каком-либо одном
отношении, не принимая во внимание его
жизни во всех других отношениях. Нет ни
одного общественного явления, которое не
испытывало бы большего или меньшего
влияния со стороны всякого другого
факта жизни того же общества, а
следовательно, и со стороны всякой причины, которая
влияет на всякое другое из явлений этого
общества. Короче говоря, здесь имеет
место то, что физиологи называют
«согласием, или гармонией» (consensus); подобный
consensus наблюдается между различными
органами и функциями организма у
человека и животных и представляет одну

668
Книга VI. Логика нравственных наук
из многих аналогий, введших во всеобщее
употребление такие выражения, как
«общественный организм» (body politic) и
«организм естественный». Из этого «согласия»
следует, что, если два общества не
окажутся одинаковыми во всех окружающих
их и влияющих на них обстоятельствах
(что подразумевало бы и одинаковость их
прежней истории), то они только случайно
могут быть вполне сходными между собой
в каких бы то ни было из своих
проявлений: ни одна причина не произведет в них
обоих совершенно одинаковых следствий.
Всякая причина, по мере распространения
своего следствия в обществе, должна
приходить в соприкосновение с различными
группами факторов, причем ее действия на
те или другие общественные явления будут
различным образом видоизменяться; а эти
изменения, оказывая, в свою очередь,
воздействие на причину, обусловят различия
даже в тех ее следствиях, которые без этого
были бы одинаковы. Поэтому мы никогда
не можем с уверенностью утверждать, что
причина, обнаруживающая известную
тенденцию у одного народа или в одну
эпоху, будет обнаруживать ту же самую
тенденцию и у другого народа или в другую
эпоху: мы должны возвратиться к нашим
посылкам и снова проделать для второй
эпохи или нации тот анализ всей
совокупности влияющих на них обстоятельств,
какой мы проделали уже для первой
эпохи или нации. Дедуктивная наука об
обществе не устанавливает теорем,
утверждающих во всеобщей форме следствия какой-
либо причины: она скорее учит нас, как
построить теорему, соответствующую
обстоятельствам всякого данного случая. Она
дает не законы общественной жизни
вообще, а средства определять явления любого
общества на основании отдельных
элементов или данных этого общества.
Таким образом, все общие
предложения, какие могут быть установлены
дедуктивной наукой, являются
гипотетическими (в самом тесном смысле этого слова).
Они основаны на некотором
предполагаемом ряде обстоятельств и указывают,
какое действие окажет та или другая
причина при этих обстоятельствах,
предполагая, что к ним не присоединится никаких
других. Когда этот предположенный ряд
обстоятельств представит из себя копию
с обстоятельств какого-либо
существующего общества, то ваши заключения будут
истинны относительно этого общества, если
только (и постольку, поскольку) действие
этих обстоятельств не будет изменено
другими обстоятельствами, которые не были
приняты в расчет. И единственным
средством ближе подойти к конкретной истине
будет принимать в соображение возможно
большее число индивидуальных
особенностей случая.
Однако, если принять во внимание то,
с какой быстротой возрастает
недостоверность наших заключений, по мере того как
мы пытаемся ввести в наши вычисления
все большее число совместно
действующих причин, то надо признать, что — как
только мы сделаем более или менее
сложными те гипотетические сочетания
обстоятельств, на которых мы строим общие
теоремы науки, — возможность ошибки столь
быстро возрастет, что наши заключения
скоро утратят всякую ценность. Таким
образом, этот способ исследования, если его
рассматривать как средство для
установления общих предложений, должен быть
(если мы не хотим получить негодных
результатов) ограничен теми классами
общественных фактов, которые, находясь, как
и остальные, под влиянием всех
социологических факторов, непосредственное
влияние — по крайней мере, в главных
чертах — испытывают лишь со стороны
немногих из них.
§ 3. Несмотря на всеобщий consensus
социальных явлений, вследствие которого
ничто происходящее в одной области
общественной жизни не остается без
влияния на всякую другую ее область;
несмотря на то первенствующее значение, какое
вследствие этого должен иметь для всех
частных и подчиненных явлений
данного общества общий уровень его
цивилизации и социального развития, — все-таки
оказывается, что различные разряды
социальных фактов (в общем, непосредственно
и в первой инстанции) зависят от различ-

Глава IX. Физический, или конкретно дедуктивный метод 669
ных родов причин. Поэтому их не
только с удобством можно, но даже и должно
изучать отдельно друг от друга, подобно
тому как в органическом теле мы изучаем
особо физиологию и патологию каждого
из главных органов и каждой из тканей,
хотя каждый и каждая из них зависят от
состояния всех остальных и хотя в
определении состояния того или другого
отдельного органа, наряду с местными причинами,
участвуют (и часто берут над ними верх)
особенности организма как целого и его
общее состояние.
На этих соображениях основывается
существование особых и отдельных, хотя
и не независимых одна от другой,
отраслей или областей социологического
умозрения.
Так, например, в одном обширном
классе социальных явлений непосредственно
определяющими причинами являются
преимущественно те, которые действуют через
посредство стремления к богатству; здесь
из психологических законов главную роль
играет тот общеизвестный закон, что
люди большую выгоду предпочитают
меньшей. Я имею в виду ту область
общественных явлений, которая составляется из
промышленной (или производительной)
деятельности людей и из тех их поступков,
которыми достигается распределение
продуктов этой промышленной деятельности,
поскольку это последнее не
осуществляется насильственным путем и не
видоизменяется добровольным дарением.
Умозаключая на основании одного этого
закона человеческой природы и на
основании главных внешних обстоятельств
(всеобщих или же присущих только
отдельным состояниям общества), действующих
на человеческую душу через посредство
этого закона, мы можем быть в
состоянии объяснить и предсказать
соответствующую часть общественных явлений,
поскольку они зависят лишь от этой
группы обстоятельств. При этом мы оставляем
без внимания влияние всех других
общественных условий, а потому, с одной
стороны, не прослеживаем принимаемых нами
в расчет обстоятельств до их возможного
происхождения от каких-либо других
фактов общественного строя, а с другой — не
считаемся и с тем, каким образом
каждый из этих других фактов может повлиять
на следствие первых обстоятельств,
противодействуя ему или видоизменяя его.
Таким путем мы и можем построить
науку, получившую наименование
«политической экономии».
Побуждение, заставляющее выделять
этого рода общественные явления из
остальных и создавать для них особую науку,
состоит в том, что в общем — по крайней
мере, в первой инстанции — эти явления
зависят от одной только группы
обстоятельств. Мало того, даже в тех случаях,
когда привходят другие условия,
установление следствий одного только этого класса
обстоятельств является настолько сложной
и трудной задачей, что оказывается
полезным решить ее раз навсегда и лишь затем
уже учитывать действие видоизменяющих
обстоятельств, — особенно если принять
во внимание, что известные,
определенные сочетания первого рода обстоятельств
могут часто повторяться, будучи связаны
всякий раз с новыми видоизменяющими
обстоятельствами.
Политическая экономия, как я говорил
по другому поводу, ограничивается лишь
«такими явлениями общественного строя,
которые возникают вследствие стремления
к богатству. Она совершенно игнорирует
все другие человеческие страсти или
побуждения, кроме тех, которые можно
считать стремлениями, постоянно
противодействующими желанию богатства: а
именно, кроме отвращения к труду и
желания пользоваться в каждый данный момент
дорогостоящими удовольствиями. Эти
последние факторы политическая экономия
до известной степени принимает в расчет,
так как они не случайно только (как
другие наши желания) сталкиваются с
стремлением к богатству, а постоянно
сопровождают его, в качестве тормозов или
препятствий, и потому неразрывно связаны
со всяким исследованием этого
стремления. Политическая экономия
рассматривает людей как занятых исключительно
приобретением и потреблением богатства: ее
задача — показать, какое поведение долж-

670
Книга VI. Логика нравственных наук
ны были бы усвоить себе люди, живущие в
общественном состоянии, если бы все их
действия всецело определялись
рассматриваемым побуждением, поскольку оно не
сдерживается двумя вышеупомянутыми
постоянными побуждениями
противоположного характера. Она показывает, как, под
влиянием такого желания, люди
накопляют богатство и пользуются им для
произведения другого богатства; как они по
взаимному соглашению учреждают
институт собственности; как они
устанавливают законы для того, чтобы помешать
отдельным лицам силой или обманом
захватывать собственность других; как они
придумывают различные средства для
увеличения производительности своего труда;
как они, под влиянием конкуренции,
распределяют по соглашению продукты
(причем самой конкуренцией также
управляют известные законы, являющиеся
поэтому конечными регуляторами
распределения продуктов) и пользуются
известными способами (каковы деньги, кредит и
проч.) для облегчения распределения. Все
эти действия политическая экономия
рассматривает как вытекающие
исключительно из желания богатства, хотя многие из
них на самом деле обусловливаются не
одним этим мотивом, а множеством мотивов.
Затем политическая экономия
приступает к исследованию законов, управляющих
этими действиями, при предположении,
что человек есть существо, природа
которого необходимо заставляет его
предпочитать большее богатство меньшему во всех
без исключения случаях, кроме тех, в
которых действуют два уже указанных
противоположных побуждения. Конечно, ни один
политико-эконом не был настолько
безрассуден, чтобы предполагать, будто
природа людей в самом деле такова; но этого
предположения требовал тот метод, какому
необходимо должна следовать наука. Когда
следствие зависит от стечения нескольких
причин, то, если мы желаем получить
возможность с помощью этих причин
предсказывать следствия или управлять ими,
мы должны изучать эти причины
поодиночке, должны законы их исследовать
отдельно, так как закон следствия слагается
из законов всех причин, его
определяющих. Прежде чем движения Земли и
планет стали доступны для объяснения (а
многие из них и для предсказания), надо
было узнать законы центростремительной и
тангенциальной сил. То же самое
справедливо и относительно поведения человека
в обществе. Для того чтобы судить, каким
образом он будет поступать под влиянием
различных стремлений и отвращений,
совместно на него действующих, мы должны
знать, как он стал бы поступать под
исключительным влиянием каждого из них
в отдельности. Нет, быть может, ни
одного действия в жизни человека, где бы
он не находился под непосредственным
или отдаленным влиянием других
побуждений, помимо простого желания
богатства. Что касается до тех областей
человеческого поведения, для которых богатство
не служит главным объектом, то к ним
политическая экономия не имеет претензии
прилагать свои заключения. Но есть также
и такие области деятельности, где главную
и признанную цель составляет
приобретение богатства, — только их-то и
рассматривает политическая экономия. Прием, к
которому она необходимо должна прибегать,
состоит в том, что она принимает главную
цель за единственную. И такое
предположение из всех одинаково простых гипотез
ближе всего подходит к истине. Политико-
эконом исследует, каковы те действия,
которые должно было бы породить желание
богатства, если бы в рассматриваемых
областях оно не наталкивалось ни на какие
другие желания. Этим путем он
насколько возможно близко подходит к
действительным отношениям, имеющим место в
этих областях. Найденное решение
должно быть исправлено потом при помощи
надлежащего учета следствий всех тех
различных побуждений, какие могут оказать
свое действие в каждом частном случае.
Только в немногих наиболее выдающихся
случаях (как, например, в важном вопросе
о том, согласно какому принципу
возрастает население) такие исправления вносят в
сами трактаты по политической экономии,
несколько нарушая этим, в видах
практического удобства, строгость чисто научно-

Глава IX. Физический, или конкретно-дедуктивный метод 671
го изложения. В какой степени (как нам
известно или как можно предполагать) на
поведение людей в их погоне за
богатством оказывают побочное влияние также
и другие свойства нашей природы, кроме
желания получить с наименьшим трудом
и самоотречением наибольшее количество
богатства, в такой же степени и
политическая экономия не может объяснять и
предсказывать действительные события до тех
пор, пока ее положения не видоизменены
правильным учетом влияний других
причин»2.
Из таких общих предложений,
каковы приведенные выше, можно извлечь, для
любого данного состояния общества,
широкие и важные практические указания
даже и в том случае, если при
установлении этих предложений было оставлено без
внимания видоизменяющее влияние всех
причин, не принятых в расчет теорией, а
также и действие общих социальных
перемен, обусловливающихся прогрессом
общества. Таким образом, хотя экономисты
очень часто впадали в ошибки, выводя
заключения на основании элементов одного
состояния общества, а затем прилагая их к
другим общественным состояниям, в
которых многие элементы были другими, тем
не менее и в таких случаях бывает
нетрудно, проследив развитие доказательств
и введя в соответствующих местах новые
посылки, приспособить общий ход
аргументации к этим другим сочетаниям
обстоятельств.
Так, например, у английских полити-
ко-экономов было в большом ходу
обсуждать законы распределения продуктов,
исходя из такого предположения, которое
едва ли где-либо осуществляется, кроме
Англии и Шотландии: а именно, из
предположения, что продукты «делятся между
тремя классами, совершенно
отграниченными друг от друга (между рабочими,
капиталистами и землевладельцами), и что
все эти классы являются свободными
деятелями, могущими и по закону, и
фактически назначать за свой труд, свой
капитал и свою землю всякую цену, какую
только они в состоянии получить за них.
Политико-экономические заключения,
будучи все приноровлены к обществу,
построенному таким образом, должны быть
пересмотрены всякий раз, когда их
прилагают к какому-либо другому обществу. Они
неприложимы там, где единственными
капиталистами являются землевладельцы, а
рабочие составляют их собственность, как
это имеет место в странах рабства. Они
неприложимы там, где чуть не единственным
землевладельцем является государство, как
в Индии. Они неприложимы там, где
земледельческий рабочий обыкновенно
является собственником и самой земли, и
капитала, как это часто бывает во Франции,
или одного только капитала, как в
Ирландии». Но хотя современному поколению
политико-экономов часто можно с
полным основанием сделать тот упрек, «что
они пытаются построить вечное здание из
преходящих материалов, что они
считают доказанной неизменность основ
общественного строя, из которых многие
отличаются колеблющимся или
прогрессивно изменяющимся характером, и
выставляют (со столь же малыми ограничениями,
как если бы это были всеобщие и
абсолютные истины) положения, применимые,
быть может, лишь к тому состоянию
общества, в каком случилось жить самому
писателю», — это нисколько, однако, не
подрывает ценности таких положений, если их
рассматривать в их отношении к тому
состоянию общества, для которого они были
установлены. Однако даже и в приложении
к другим состояниям общества «не следует
думать, будто эта наука настолько
неполна и неудовлетворительна, как это может
показаться на основании сказанного. Хотя
многие из ее заключений истинны лишь
для известных, определенных случаев,
однако ее метод приложим везде, и
подобно тому, как всякий, решивший некоторое
число алгебраических уравнении, без
труда может решат и все другие уравнения
того же рода, так и всякий, знающий
политическую экономию Англии или даже одного
Йоркшира, знает политическую экономно
и всех других (как действительно
существующих, так и возможных) наций, если
только у него достаточно здравого смысла
для того, чтобы не думать, что при измене-

672
Книга VI. Логика нравственных наук
нии посылок заключения останутся
неизмененными». Кто с полной точностью
изучил законы, определяющие при свободной
конкуренции ренту, доход с капитала и
заработную плату, как они получаются
землевладельцами, капиталистами и рабочими
при том состоянии общества, где эти три
класса совершенно дифференцировались,
— тот нисколько не затруднится
определить и (весьма отличные от этих) законы
распределения продуктов между
заинтересованными классами при любом из тех
сочетаний общественных условий и
распределения земельной собственности,
какие указаны в предыдущей выдержке3.
§4. Я не стану заниматься здесь
решением вопроса о том, какие другие
гипотетические (или отвлеченные) науки,
подобные политической экономии, можно еще
выделить из общего состава социальной
науки, т. е. какие другие группы
социальных явлений настолько тесно и полно
зависят — в первой инстанции — от какого-
либо одного класса причин, что
оказывается полезным предварительное изучение
этих причин (причем рассмотрение
причин, действующих через них или наряду
с ними, отлагается до более поздней
стадии исследования). Между этими
отраслями есть, однако, такая наука, которой
нельзя обойти молчанием, так как ее объем
и значение больше всякого другого из тех
отделов, на какие можно разделить
социальную науку. Подобно всем им,
непосредственно она имеет дело с причинами
одного только класса социальных фактов —
однако такого класса, который — прямо
или отдаленно — оказывает определяющее
влияние на остальные. Я намекаю на то,
что можно назвать «политической
этологией», или учением о причинах,
определяющих характер, присущий всякому народу
или эпохе. Из всех подчиненных отраслей
социальной науки эта всего меньше успела
выйти из младенческого состояния.
Факторы национального характера едва ли хоть
сколько-нибудь выяснены, и то влияние,
какое оказывают учреждения и
социальные отношения на характер нации4,
вообще крайне мало обращало на себя
внимание и изучалось. Да это и неудивительно,
если принять в соображение младенческое
состояние индивидуальной этологии, так
как именно из этой последней надо
выводить те законы, следствиями и частными
случаями которых должны быть истины
политической этологии.
Между тем всякий, кто хорошенько
всмотрится в дело, должен будет заметить,
что законы национального (или
коллективного) характера составляют бесспорно
важнейший класс социологических
законов. Прежде всего, характер,
образующийся под влиянием данного сочетания
общественных условий, уже сам по себе есть
наиболее интересное явление, какое
только может представить это состояние
общества. Во-вторых, этот факт в сильной
степени влияет на все остальные явления.
Наконец (и это самое главное), характер,
т. е. мнения, чувствования и нравы народа,
являясь в значительной степени
результатом предшествующего им состояния
общества, рядом с этим в такой же
степени обусловливают собой следующее его
состояние; это — та сила, под влиянием
которой всецело5 формируются все
искусственные социальные условия:
например, законы и обычаи. Относительно
обычаев это очевидно; но не менее
справедливо это и относительно законов, так как
эти последние возникают либо под
прямым влиянием общественного настроения
правящих сил (классов), либо под
влиянием народного мнения и чувства, поскольку
они имеют значение в установлении
формы правления и в образовании характера
правителей.
Как и следовало ожидать, наиболее
несовершенным пунктом в тех отраслях
социальных изучений, которые
обрабатывались в виде отдельных наук, является
вопрос о том, как влияют на их выводы
положения этологического характера. Такой
пробел не вредит этим наукам, поскольку
они суть науки отвлеченные, или
гипотетические; но он подрывает их в их
практическом приложении. Так, например, в
политической экономии английские мыслители
скрыто принимают такие эмпирические
законы, которые имеют значение лишь для

Глава IX. Физический, или конкретно-дедуктивный метод 673
Великобритании и Соединенных Штатов.
Между прочим, они постоянно
предполагают наличие столь острой конкуренции,
какой, в качестве общего факта, не
существует ни в одной стране мира, кроме
двух упомянутых. Английский политико-
эконом, как и вообще его
соотечественники, редко знает о том, что люди, продавая
свои товары за прилавком, могут больше
заботиться о своем удобстве или
тщеславии, чем о своей денежной выгоде. Между
тем всякий, кому известны нравы
континентальной Европы, знает, как часто там
незначительный, по-видимому, мотив
перевешивает стремление к денежной
выгоде даже и при таких операциях,
непосредственной целью которых является
приобретение денег. Чем больше будет
разработана этология и чем лучше будут
изучены различия в индивидуальном и
национальном характере, тем меньше, вероятно,
останется таких предложений, которые
будут считаться всеобщими принципами
человеческой природы.
Эти соображения показывают, что
процесс подразделения социальной науки на
отдельные отрасли (чем достигается
возможность изучать каждую из них особо и
затем вносить в ее выводы, для пракгиче-
ских целей, поправки, указываемые
другими отраслями той же науки) должен быть
ограничен, по крайней мере, в одном
важном отношении. А именно, объектом
особых отраслей науки с выгодой могут (даже
на время) быть сделаны только те отделы
социальных явлений, где различия между
отдельными народами и эпохами имеют
лишь второстепенное значение. Напротив,
тех явлений, к которым на каждом шагу
примешивается влияние этологии народа
(так что мы не можем даже в грубой форме
выяснить связи между следствием и
причинами, не принимая в соображение
этого влияния), нельзя без значительных
неудобств разбирать независимо от
политической этологии, а потому и от всех
обстоятельств, влияющих на характер народа.
По этой причине (как и по другим,
которые будут указаны впоследствии) не может
быть особой науки о правительстве:
правительство есть такой факт, к которому более,
чем ко всем остальным, примешиваются,
в качестве причин и следствий, свойства
данного народа и данной эпохи. Поэтому
все вопросы относительно тенденций
различных форм управления должны входить
в общую науку об обществе, а не в какую-
либо из ее отдельных ветвей.
Нам остается теперь охарактеризовать
эту общую науку об обществе, в отличие
от отдельных ее ветвей (из которых
каждая высказывает свои заключения лишь
в условной форме, подчиняя их
верховному контролю со стороны законов
общей науки). Как сейчас будет показано,
достичь здесь чего-либо имеющего
действительно научный характер можно
только при помощи обратного дедуктивного
метода. Но прежде чем расстаться с теми
социологическими умозрениями, которые
пользуются прямой дедукцией, мы
должны рассмотреть, в каком отношении стоят
они к необходимому элементу всех
дедуктивных наук: к проверке их специальным
опытом — при помощи сравнения между
дедуктивными умозаключениями и
результатами наблюдения.
§ 5. Мы видели, что в большинстве
дедуктивных наук (и между прочим в самой
этологии, служащей непосредственным
основанием для социальной науки)
наблюденные факты сначала подвергаются
предварительной обработке, которая и делает
возможным быстрое и точное (а иногда
даже и вообще какое бы то ни было)
сопоставление их с теоретическими
заключениями. Эта предварительная обработка
состоит в установлении общих предложений,
сжато выражающих признаки, общие
обширным классам наблюденных фактов, —
предложений, называемых
«эмпирическими законами» явлений. Таким образом, нам
надо исследовать, возможен ли подобный
подготовительный процесс по отношению
к фактам социальной науки, т. е.
существуют ли какие-либо эмпирические законы в
области истории и статистики.
Относительно статистики очевидно,
что здесь иногда можно установить и
эмпирические законы; и это установление их
образует важную часть той системы не-

674
Книга VI. Логика нравственных наук
прямого наблюдения, в которой мы
часто бываем вынуждены искать данных для
дедуктивной науки. Научное исследование
состоит в объяснении следствий из их
причин. Однако очень часто мы можем
наблюдать причины исключительно лишь через
посредство их следствий. В подобных
случаях дедуктивная наука не в силах
предсказывать следствия, так как для этого не
оказывается необходимых данных: она
может определять, какие причины способны
производить то или другое следствие, но
не может сказать, насколько часто и в
каких количествах эти причины существуют.
Как раз такого рода данные сообщает,
например, лежащая сейчас перед мной
газета. Один из официальных агентов по
расследованию дел о несостоятельных
должниках поместил здесь статью о том, во
скольких банкротствах из тех, которые ему
пришлось разбирать, потери были
вызваны дурным ведением дела и во скольких —
неотвратимыми несчастиями. В
результате оказалось, что число банкротств
вследствие дурного ведения дел далеко
превышает число банкротств, вызванных всеми
другими причинами. Ничто, кроме
специального опыта, не могло бы дать
достаточного основания для установления такого
вывода. Поэтому установление при
помощи прямого наблюдения подобных
эмпирических законов (всегда представляющих
собой лишь приблизительные обобщения)
составляет важную часть процесса
социологических исследований.
Это обращение к опытному материалу
следует рассматривать здесь не как
особый путь к истине, а как средство
(случайно оказывающееся единственным или же
наиболее пригодным) для получения
данных, требуемых дедуктивной наукой.
Когда непосредственные причины
социальных фактов недоступны для прямого
наблюдения, то эмпирический закон
следствий дает нам в то же время и
эмпирический закон причин, — и это все, чего
мы можем достигнуть в подобных случаях.
Но эти непосредственные причины
зависят от причин отдаленных, и на
эмпирический закон, установленный при
помощи такого непрямого способа наблюдения,
можно положиться в применении к нена-
блюдавшимся случаям лишь постольку,
поскольку есть основание думать, что ни в
одной из отдаленных причин, от которых
зависят данные ближайшие причины, не
произошло никакой перемены. Поэтому, когда
мы на основании самых лучших
статистических обобщений умозаключаем (хотя бы
только предположительно), что те же
эмпирические законы будут иметь силу и для
того или другого нового случая, мы
должны хорошо знать более отдаленные
причины — для того чтобы не приложить
данного эмпирического закона к случаям,
отличающимся от прежних такого рода
обстоятельствами, от которых в конце концов
зависит истинность самого закона. Таким
образом, даже в тех случаях, когда
заключения на основании прямого наблюдения
пригодны для практических выводов
относительно новых случаев, даже и тогда
необходимо, чтобы на страже всего
процесса стояла дедуктивная наука, чтобы мы
постоянно обращались к ее помощи и
получали ее санкцию для каждого вывода.
То же самое справедливо и
относительно всех обобщений, какие можно
основать на истории. Подобные обобщения
не только существуют, но, как сейчас будет
показано, общая социальная наука,
изучающая законы последовательности и
сосуществования тех великих фактов, из
которых слагается состояние общества и
цивилизации в данное время, может двигаться
вперед именно (и единственно) при
помощи таких обобщений, подтверждаемых
потом путем установления связи между ними
и теми психологическими и этологически-
ми законами, от которых они в
действительности зависят.
§ 6. Но мы отложим пока обсуждение
этого вопроса; а теперь заметим только, что в
тех, более специальных исследованиях,
которые составляют предмет отдельных
отраслей социальной науки, такой двойной
логический процесс и взаимная
проверка невозможны: специальный опыт не
дает здесь эмпирических законов. Особенно
заметно это тогда, когда нам приходится
определять следствие какой-либо одной со-

Глава IX. Физический, или конкретно-дедуктивный метод 675
циальной причины из значительного
числа таких причин, действующих
одновременно: например, следствия хлебных
законов или вообще запретительной торговой
системы. Хотя теория может давать
вполне достоверные указания на то, какого
рода следствия должны производить хлебные
законы и в каком вообще направлении
должно сказываться их влияние на
промышленное благосостояние, тем не менее,
действие их неизбежно настолько
затемняется сходными с ними или
противоположными им действиями других факторов,
что специальный опыт — самое большее —
может показать только то, что (в
среднем выводе из какого-либо
значительного числа случаев) в тех случаях, когда
существовали хлебные законы, данное
следствие проявлялось в большей степени, чем
в тех, когда их не было. Однако мы ведь
никогда не можем получить такого числа
случаев, какое необходимо для того,
чтобы исчерпать весь цикл сочетаний
различных влияющих обстоятельств и таким
образом сделать правильный средний вывод.
И не только мы никогда не сможем изучить
с достаточной достоверностью так много
случаев, но и сама действительность не
может дать нам их в достаточном
количестве в пределах того состояния общества
и цивилизации, какое всегда
предполагается такими исследованиями. Таким образом,
у нас нет никаких предварительных
эмпирических обобщений, с которыми мы
могли бы сопоставлять теоретические
заключения, и единственным способом прямой
проверки у нас остается сравнение этих
заключений с результатом какого-либо
единичного эксперимента или случая...
Однако и здесь оказывается столь же большое
затруднение. В самом деле, для проверки
теории при помощи эксперимента,
обстоятельства этого эксперимента должны быть
совершенно одинаковы с
обстоятельствами, принятыми в расчет в этой теории.
Но в общественных явлениях нет двух
таких случаев, в которых обстоятельства
были бы совершенно сходны6. Опыт
хлебных законов в другой стране или в какую-
либо прежнюю эпоху весьма мало мог бы
помочь проверке того заключения
относительно их следствия, какое мы можем
вывести для нашего времени и в нашей
стране. Таким образом, по большей части
оказывается, что единственный частный
случай, действительно пригодный для
проверки теоретических предсказаний, есть
тот самый, для которого эти предсказания
были сделаны, и проверка эта приходит
слишком поздно для того, чтобы ею
можно было каким-нибудь образом
воспользоваться для руководства на практике.
Но если прямая проверка здесь
невозможна, то существует ведь еще проверка,
имеющая едва ли меньшую цену и
всегда для нас доступная. Заключение
относительно единичного случая может найти
прямую проверку только на самом этом
случае; но непрямым путем его можно
проверить при помощи проверки других
заключений, выведенных из тех же самых
законов для других единичных случаев.
Опыт приходит слишком поздно для
проверки данного отдельного случая, но он
может проверить общую состоятельность
теории. Показателем того, в какой степени
надежное основание дает наука для
предсказания того (а следовательно, и для
практического воздействия на то), что еще не
случилось, служит то, насколько она
позволила бы нам предсказать то, что
действительно произошло. Прежде чем мы будем
иметь право вполне положиться на свою
теорию относительно влияния при данных
обстоятельствах той или другой
отдельной причины, мы должны быть в
состоянии объяснить и обосновать наличную
действительность всей той области
общественных явлений, на которую эта
причина имеет тенденцию оказывать свое
влияние. Если, например, мы хотим, на
основании своих политико-экономических
соображений, предсказать (или практически
повлиять на) строй той или другой
страны, то мы должны быть в состоянии
объяснить все факты торговой или
промышленной жизни, имеющие общее значение
и характеризующие современное
состояние этой страны, должны наметить
причины, достаточные для объяснения всех
этих фактов, и доказать (или дать прочное
основание для предположения), что такие

676
Книга VI. Логика нравственных наук
причины здесь действительно
существовали. Если же мы не можем этого сделать, то
это служит доказательством либо того, что
мы не вполне еще знаем те факты, которые
нам следовало бы принять в расчет, либо
того, что (в том случае, если мы вполне
знаем эти факты) мы не знаем
надлежащим образом, каковы будут следствия этих
фактов. Как в том, так и в другом случае
мы, при современном состоянии нашего
знания, не вполне компетентны выводить
относительно данной страны какие-либо
теоретические или практические
заключения. Подобным же образом, для того
чтобы иметь право высказаться
относительно того, какое влияние оказало бы то или
другое политическое учреждение
(предполагая, что оно могло бы быть введено в
данной стране), мы должны ранее быть
в состоянии показать, что существующее в
данный момент управление этой страной
и все зависящие от него явления, а также
характер, тенденции и условия различных
элементов общественного благосостояния
данного народа как раз таковы, какими
они и должны были быть в зависимости от
его учреждений и от других обстоятельств
его природы и его положения.
Короче говоря, для доказательства
того, что наша наука и наше знание данного
частного случая дают нам право
предсказывать будущее, мы должны показать, что
они позволили бы нам предсказать
настоящее и прошедшее. Если же в настоящем
и прошедшем окажется нечто такое, чего
мы не могли бы предсказать, то это
будет остаточное явление, и для объяснения
его потребуется дальнейшее изучение: мы
должны будем либо пересмотреть
обстоятельства данного частного случая, пока
не найдем среди них такого, которое,
согласно с принципами имеющейся у нас
теории, объяснит это непонятное для нас
явление, либо вернуться назад и искать
объяснения путем расширения и
усовершенствования самой теории.

Главах
Обратно-дедуктивный,
или исторический метод
§ 1. Есть два рода социологических
исследований. В одних вопрос идет о том,
каково будет следствие той или другой
причины — при предположении
известного общего состояния социальных условий.
Таковы, например, исследования
относительно того, каковы будут следствия
принятия или отвержения хлебных законов,
уничтожения монархии или введения
всеобщего голосования — при современном
состоянии общества и культуры в той или
другой европейской стране или же при
каком-либо другом предположении
касательно социальных условий вообще, без
отношения к тем переменам в этих
условиях, которые могли бы осуществиться или,
быть может, уже осуществляются. Но
бывают еще и другого рода исследования:
в них изучается то, какими законами
определяются сами эти общие обстоятельства.
Здесь вопрос идет уже не о том, каково
будет следствие какой-либо данной
причины при известном состоянии общества,
а о том, каковы вообще те причины,
которыми обусловливаются различные
состояния общества, и те явления, которыми
эти общественные состояния
характеризуются. Решением таких вопросов
занимается общая социальная наука (general science
of Society), которая должна ограничивать
и контролировать результаты более
специальных исследований.
§ 2. Чтобы правильно представить себе
область этой науки и отграничить ее от
подчиненных отделов социологических
умозрений, необходимо фиксировать понятия,
связываемые с выражением «состояние
общества». «Состоянием общества»
называется то положение, в каком находятся в
какой-либо данный момент общественные
факты или явления: например, уровень
познаний и степень умственной и
нравственной культуры всего общества и каждого
из его классов; состояние
промышленности, богатство и его распределение;
обычные занятия общества; деление его на
классы и отношения этих классов друг к
другу; общепринятые воззрения относительно
всех наиболее важных для человека
предметов и степень той уверенности, с
какой придерживаются этих воззрений;
вкусы общества, характер и степень его
эстетического развития; форма правления и
более важные из законов и обычаев1.
Состояние всего этого и многого другого, что
легко можно было бы перечислить, и
образует состояние общества, или состояние
цивилизации в какое-либо данное время.
Когда о состояниях общества и о
вызывающих их причинах говорят как об
объекте науки, то при этом
подразумевают, что между названными элементами
существует некоторое естественное
соотношение, что возможно не каждое любое
сочетание этих общих социальных фактов,
а лишь некоторые из их сочетаний, —
короче говоря, что между различными
социальными явлениями обнаруживаются
единообразия сосуществования. Так именно
и есть на самом деле, и это составляет,
конечно, необходимое следствие того
влияния, какое все сосуществующие явления
оказывают друг на друга. Этот факт
предполагается consensus'oM отдельных частей
общественного тела.
Состояния общества подобны
различным складам организации или различным
возрастам живого тела: это — состояния не
одного или немногих органов или
функций, а всего организма. Поэтому
имеющиеся у нас сведения относительно прошлых

678
Книга VI. Логика нравственных наук
веков и относительно общественных
состояний, существующих в настоящее
время в различных странах, при надлежащем
анализе обнаруживают известные
единообразия. А именно, оказывается, что, когда
одно из явлений общественной жизни
находится в каком-либо особом состоянии,
с ним всегда или обыкновенно
сосуществует более или менее точно
определенное состояние многих других
общественных явлений.
Но единообразия сосуществования,
имеющие место между такими явлениями,
которые суть следствия причин, должны
(как мы уже часто отмечали) быть
выводами из тех законов причинной связи,
какими в действительности эти явления
определяются. Взаимное соотношение между
различными элементами каждого
состояния общества является, таким образом,
производным законом, вытекающим из
законов, управляющих последовательностью
отдельных состояний общества:
ближайшая причина каждого состояния общества
есть непосредственно ему
предшествующее состояние общества2. Поэтому
основная задача социальной науки заключается
в отыскании законов, согласно которым
всякое данное состояние общества
вызывает другое, следующее за ним и
замещающее его. Здесь открывается важный и
много обсуждавшийся вопрос о том,
прогрессируют ли человек и общество. Идея
прогресса содержится во всяком правильном
представлении об общественных
явлениях, как о предмете науки.
§ 3. Одна из особенностей наук о
человеческой природе и обществе (присущая им,
правда, не исключительно, но в особенно
сильной степени) состоит в том, что они
имеют дело с предметом, свойства
которого изменчивы. Я разумею здесь не те
перемены, которые происходят со дня на день,
а перемены от века к веку — те, при
которых меняются не только качества
отдельных индивидуумов, но и особенности
большинства членов общества.
Главной причиной этой
изменчивости служит широкая и постоянная реакция
следствий на свои причины.
Обстоятельства, окружающие людей, действуя
согласно своим собственным законам и законам
человеческой природы, образуют характер
людей; но и люди, в свою очередь,
формируют и создают обстоятельства для самих
себя и для своих потомков. В результате
такого взаимодействия необходимо должен
получаться либо цикл, либо прогресс,
движение вперед. В астрономии всякий факт
есть точно так же одновременно и
следствие, и причина: последовательные
положения различных небесных тел
производят перемены как в направлении, так и в
напряжении тех сил, которыми эти
положения определяются. При этом в
результате таких взаимодействий после
некоторого числа перемен здесь снова
получается прежнее сочетание условий, что,
конечно, ведет к постоянному повторению того
же самого ряда в неизменной
последовательности. Короче говоря, тела Солнечной
системы вращаются по орбитам; но
существуют (или, по крайней мере, могут,
согласно законам астрономии, существовать)
другие небесные тела, которые, вместо
орбиты, будут описывать траекторию — путь,
не возвращающийся в себя самого. Один
из этих путей и должен служить типом
течения жизни человечества.
Один из первых мыслителей,
признавших, что последовательность исторических
событий подчинена определенным
законам, и пытавшихся открыть эти законы
путем аналитического обзора истории, —
Вико, знаменитый автор Scienza Nuova5,
держался первого из этих воззрений. Он
представлял себе общественные: явления
вращающимися по орбите, т. е.
периодически проходящими один и тот же ряд
перемен. Хотя не было недостатка в
обстоятельствах, придававших этому взгляду
некоторую вероятность, однако он не мог
выдержать строгой критики, и все
мыслители после Вико усвоили идею траектории,
или прогресса, вместо орбиты, или цикла.
Слова «прогресс» и «прогрессивность»
не следует понимать здесь как синонимы
слов «улучшение» и «стремление к
улучшению». Вполне понятно, что законы
человеческой природы могут определять и даже
делать необходимыми и такие перемены

Глава X. Обратно-дедуктивный, или исторический метод 679
в человеке и обществе, которые не
всегда или даже никогда не могут быть
улучшениями. Правда, я убежден, что в
обществе, несмотря на случайные и
временные отклонения, дело идет и впредь
будет идти к лучшему и более счастливому
состоянию. Но это — уже не вопрос
метода социальной науки, а теорема самой
этой науки. Для нашей цели достаточно
наличия постоянного (progressive)
изменения как в характере человеческой расы,
так и в ее внешних обстоятельствах,
поскольку они создаются самими людьми, —
достаточно того, что в каждый следующий
век главные общественные явления
отличаются от того, чем они были в век
предыдущий, и в еще большей степени от того,
чем они были в какую-либо более раннюю
эпоху; причем наиболее резко отмечают
эти последовательные перемены периоды
деятельности отдельных поколений —
периоды, в течение которых успела
воспитаться, вырасти и завладеть обществом
новая смена людей. На идее прогресса
человеческой расы был в последние годы
построен новый метод социальной науки,
далеко превосходящий оба
господствовавшие до сих пор метода: химический, или
опытный, и геометрический. Этот новый
метод, принятый теперь всеми
передовыми мыслителями континента, задается
целью открыть, путем изучения и анализа
общих исторических фактов, «закон
прогресса» (как выражаются эта мыслители):
такой закон, будучи раз установлен,
должен, по их мнению, дать нам
возможность предсказывать будущие события
совершенно так же, как, установив несколько
членов какого-нибудь бесконечного ряда
в алгебре, мы можем открыть принцип их
образования и предсказать любое число
остальных членов этого ряда.
Установление этого закона и служило главной
целью исторического умозрения во Франции
за последние годы. Но охотно признавая
великие услуги, оказанные этой школой
историческому знанию, я не могу не
считать ее представителей всего больше
виновными в коренном непонимании
истинного метода социальной философии.
Непонимание это заключается в
предположении, будто тот порядок
последовательности, какой нам удалось проследить между
различными состояниями общества и
цивилизации (даже если бы этот порядок был
более строго единообразен, чем это
доказано до сих пор), может когда-либо
получить значение закона природы. Он может
быть только «эмпирическим законом».
Последовательность состояний
человеческого духа и человеческого общества не
может иметь своего особого, независимого
закона: она должна зависеть от
психологических и этологических законов,
управляющих действием обстоятельств на людей
и людей на обстоятельства. Может
случиться, что эти законы и те общие условия, в
каких находится человечество, будут
определять последовательные преобразования
человека и общества в одном
определенном и неизменном порядке. Но даже и в
таком случае конечной целью науки в этой
области не может быть открытие только
простого эмпирического закона. Пока
этого закона нельзя связать с теми
психологическими и этологическими законами,
от которых он должен зависеть, пока его
нельзя (поставив в связь априорную
дедукцию с историческими данными)
превратить из эмпирического закона в закон
научный, до тех пор им нельзя
пользоваться и для предсказания будущих событий,
за исключением разве строго смежных
случаев. Среди представителей новой
исторической школы один только О. Конт видел
необходимость такого связывания всех
наших исторических обобщений с законами
человеческой природы.
§ 4. Но несмотря на положительное
правило — не вводить в социальную науку ни
одного обобщения из истории, пока для
него нельзя указать достаточных
оснований в человеческой природе, я тем не
менее не думаю, чтобы кто-нибудь стал
утверждать, будто, отправляясь от принципов
человеческой природы и от общих
условий жизни человечества, можно было бы
a priori определить тот порядок, в каком
должно происходить развитие
человечества, и дедуктивно вывести основные
факты прошлой истории — вплоть до нашего

680
Книга VI. Логика нравственных наук
времени. После первых немногих членов
ряда влияние, оказываемое на каждое
поколение предшествовавшими ему
поколениями, получает (как это правильно
заметил только что упомянутый писатель)
все больше и больше перевеса над
всеми другими влияниями4. И в конце
концов то, что мы теперь из себя
представляем и что мы делаем, представляет лишь
в весьма незначительной степени
результат всеобщих условий человеческой расы
или хотя бы условий нашей личной
жизни, действующих через посредство
основных свойств нашей природы; все это есть,
главным образом, результат тех свойств,
которые созданы в нас всей прежней
историей человечества. Столь длинного
ряда взаимных влияний между
обстоятельствами и человеком — ряда, в котором
каждый последующий член слагается все
из большого числа и все более
разнообразных частей, совершенно не в силах
вычислить (на основании элементарных
законов, лежащих в основе этого ряда)
человеческие способности. Уже одни размеры
этого ряда явились бы препятствием к
этому, так как даже маленькая ошибка в каком-
либо одном из его членов стала бы быстро
возрастать при каждом следующем шаге.
Таким образом, если в ряде самих
следствий, рассматриваемых как одно целое,
не оказывается никакой правильности, то
мы напрасно стали бы пытаться построить
общую социальную науку. В таком случае
мы должны довольствоваться
отмеченными выше социологическими умозрениями
подчиненного порядка, т. е. установлением
следствий введения той или другой
причины в предполагаемое неизменным
состояние общества. Такого рода знание,
удовлетворяющее обычным требованиям
повседневной политической практики, должно
терять свою силу во всех тех случаях, где
одним из факторов является
прогрессивное движение5 общества; таким образом,
оно тем ненадежнее, чем важнее случай.
Но так как и естественные различия
между людьми, и разнообразие
первоначальных местных условий гораздо менее
значительны, нежели черты сходства, то
естественно, что прогрессивное развитие
человечества и его деятельности будет до
известной степени единообразно. И по мере
движения общества вперед, единообразие
это стремится стать больше, а не меньше,
так как развитие каждого народа,
определяемое сначала исключительно его
собственной природой и обстоятельствами,
постепенно подпадаег влиянию (притом
усиливающемуся с прогрессом
цивилизации) со стороны других народов земного
шара и со стороны обстоятельств,
повлиявших на эти народы. Поэтому история, при
разумном ее изучении, дает эмпирические
законы общества. Задача же общей
социологии заключается в том, чтобы проверить
эти законы и связать их с законами
человеческой природы посредством дедукций,
показывающих, что таких именно
производных законов и надо было ожидать, в
качестве следствий тех основных законов.
Правда, едва ли когда возможно
(даже если история наметит производный
закон) доказать a priori, что таков именно
единственный порядок
последовательности или сосуществования, в каком могли,
согласно с законами человеческой
природы, произойти данные следствия. Мы
можем выяснить (самое большее), что
имелись сильные априорные основания
ожидать этого порядка и что никакого другого
порядка последовательности или
сосуществования нельзя, основываясь на
природе человека и общих обстоятельствах его
положения, счесть столь же вероятным.
Часто мы не можем сделать даже и этого: мы
можем показать не то, что происшедшее
было вероятно a priori, а лишь то, что оно
было возможно. Однако такое
установление возможности является для
характеризуемого нами теперь обратного
дедуктивного метода действительной проверкой и
столь же необходимо для него, как
проверка специальным опытом в тех случаях,
где заключение получается
первоначально путем прямой дедукции. Эмпирические
законы необходимо должны быть здесь
результатом лишь немногих случаев, так
как вообще немного наций достигло
высокой степени социального прогресса, а
еще меньшее число их достигло его в силу
своего собственного, независимого разви-

Глава X. Обратно-дедуктивный, или иапорический метод 681
тия. Если бы, поэтому, хотя бы только один
или два из этих немногих случаев
оказались недостаточно нам известными (или
не вполне разложенными на свои
элементы, а потому и не вполне пригодными для
сравнения с другими случаями), то очень
вероятно, что вместо правильного
эмпирического закона у нас получился бы
неправильный. Поэтому-то на основании
фактов истории и делаются постоянно самые
ошибочные обобщения, — и это не
только в Англии, где история, можно сказать,
до сих пор еще совсем не разрабатывалась
научным образом, но даже и в других
странах, где она разрабатывается как наука,
притом людьми хорошо с нею
знакомыми. И единственной поправкой или
коррективом будет в данном случае
постоянная проверка ее выводов
психологическими и этологическими законами. К этому
можно прибавить, что только лица,
вполне усвоившие себе эти законы, способны
подготовлять, при помощи анализа
фактов истории или даже просто наблюдения
над современными общественными
явлениями, материал для исторического
обобщения. Только такие люди могуг сознавать
сравнительную важность различных
фактов, а следовательно, знать и то, какие
факты им нужно искать или наблюдать;
еще менее возможна без этого оценка
доказанности тех фактов, которые, как это
бывает в большинстве случаев, не могут
быть установлены прямым наблюдением
или на основании свидетельств и должны
быть выведены из признаков.
§ 5. Эмпирические законы общественной
жизни бывают двоякого рода: одни из них
суть единообразия сосуществования,
другие — единообразия последовательности.
В зависимости от того, занимается ли
наука установлением и проверкой
единообразий первого или второго рода, О. Конт
дает ей наименование «социальной статики»
и «социальной динамики»,
соответственно принятому в механике различию между
условиями равновесия и условиями
движения (или различию между законами
организации и законами жизни — в биологии).
Первый из этих отделов науки определяет
условия устойчивости общественного
союза; второй — законы его прогресса.
Социальная динамика есть теория общества,
рассматриваемого в состоянии
прогрессивного движения. Социальная же
статика есть теория того consensus'^ между
различными частями социального организма,
о котором мы говорили выше, — иными
словами, теория взаимодействий между
одновременными социальными явлениями,
теория, «оставляющая6 на время (в целях
науки) без внимания — поскольку только
это возможно — то основное движение,
которое во все времена постепенно
видоизменяет всю совокупность этих явлений.
С этой, первой точки зрения,
социология должна дать нам возможность
выводить один из другого (имея в виду
дальнейшую проверку прямым наблюдением)
различные характеристические признаки
каждой отдельной формы социального
существования — выводить методом, в
существенных чертах аналогичным тому,
который обыкновенно применяется в
настоящее время в анатомии. Эта
предварительная форма политической науки
необходимо предполагает (в противность
обычным воззрениям философов)
рассмотрение каждого из многочисленных
элементов социального состояния — не как чего-
то независимого и абсолютного, а
(всегда и исключительно) в его отношении
ко всем другим элементам, с которыми он
соединен взаимной зависимостью.
Излишне было бы настаивать здесь на том, что
эта отрасль социологического умозрения
всегда в высшей степени полезна. Прежде
всего, она составляет необходимую основу
теории социального прогресса. Сверх
того, она может, непосредственно и сама по
себе, заступать (по крайней мере, на
время) место прямого наблюдения некоторых
из общественных элементов, не
поддающихся наблюдению, но о действительном
положении которых можно, однако, в
достаточной степени судить на основании
отношений, связывающих их с другими,
уже известными элементами. История
наук может дать нам некоторое
представление о важности этого вспомогательного
средства; например, она может напомнить

682
Книга VI. Логика нравственных наук
нам о том, как ошибки популярной
эрудиции касательно предполагаемых познаний
древних египтян в высшей астрономии
были (еще прежде чем над ними произнесла
свой приговор более строгая наука)
окончательно рассеяны одним соображением
о неизбежной связи общего развития у
египтян астрономии с развитием
отвлеченной геометрии, очевидно
находившейся у них в младенческом состоянии. Легко
было бы привести множество
аналогичных случаев, относительно которых не
может быть никакого спора. Однако, чтобы
избегнуть преувеличения, надо заметить,
что эти необходимые соотношения
между различными сторонами жизни
общества уже по самой природе своей не могут
быть настолько простыми и точными,
чтобы наблюдаемые явления могли возникать
только благодаря какому-либо одному виду
взаимных отношений между ними.
Подобное воззрение, слишком узкое уже и для
науки о жизни, совершенно не
соответствовало бы еще более сложной природе
социологических умозрений. Точное
измерение пределов этого несоответствия как
при здоровом, так и при болезненном
состоянии образует (по крайней мере, в
такой же степени, в какой это имеет место и в
анатомии организма) необходимое
дополнение ко всякой теории социологической
статики, и без этого непрямое
исследование, о котором мы говорили выше, часто
может только ввести в заблуждение.
Здесь не место методически
доказывать существование необходимого
соотношения между всеми возможными
сторонами одного и того же социального
организма: относительно этого пункта — по
крайней мере, принципиально — мнения
здравых мыслителей в настоящее время мало
расходятся. Какой бы из социальных
элементов мы ни избрали в качестве
исходной точки, мы легко можем видеть, что он
всегда находится в более или менее
непосредственной связи со всеми другими
элементами — даже с теми из них,
которые на первый взгляд кажутся наиболее
от него независимыми. Динамическое
рассмотрение прогрессивного развития
цивилизованного человечества дает, без
сомнения, еще более действительное средство
для этой любопытной проверки consemus'a
социальных явлений, выясняя, каким
образом всякая перемена в одной их части
действует, немедленно или весьма скоро,
и на все остальные. Но этому указанию
может предшествовать (или, во всяком случае,
за ним может следовать) подтверждение
чисто статического характера: ибо в
политике, как и в механике, сообщение
движения одним предметом другому
доказывает связь между этими предметами. Даже
не касаясь в деталях взаимной
зависимости между различными ветвями всякой
науки или искусства, — разве не очевидно
существование между различными науками
(а также и между большинством искусств)
такого рода связи, что, раз нам в
достаточной степени известно состояние какого-
либо одного хорошо определенного их
отдела, то мы можем с действительно
научной уверенностью вывести, на основании
их необходимого соотношения, и
одновременное состояние всякого отдела
других наук? Путем дальнейшего расширения
этих соображений мы можем понять
необходимое соотношение между состоянием
наук вообще и состоянием искусств
вообще, с тем только ограничением, что
взаимная зависимость становится здесь менее
тесной по мере того, как она делается
менее непосредственной. То же самое имеет
силу и в тех случаях, когда, вместо
рассмотрения совокупности социальных
явлений у какого-нибудь одного народа, мы
исследуем ее синхронистически у
различных народов, так как нельзя отрицать,
особенно для новейших времен, постоянного
взаимного влияния между народами.
Надо только иметь в виду, что consensus этот
обыкновенно слабеет и постепенно
уменьшается по мере уменьшения сходства
случаев и числа точек соприкосновения, пока,
наконец, в некоторых случаях не исчезает
почти совершенно. Так, например, в
Западной Европе и Восточной Азии
общественные строи были до сих пор, по-видимому,
почти независимыми друг от друга».
За этими замечаниями следует
разъяснение одного из наиболее важных, но до
последнего времени наименее обращав-

Глава X. Обратно-дедуктивный, или исторический метод 683
ших на себя внимание общих принципов,
какие можно считать установленными в
этом отделе социальной науки. Мы
говорим о необходимом соотношении между
существующей во всяком обществе
формой правления и современным ей
состоянием цивилизации. Это — естественный
закон, и именно в силу его все
бесконечные рассуждения и бесчисленные
теории относительно форм правления,
рассматриваемых с отвлеченной точки
зрения, оказывались бесплодными и
непригодными ни для какого другого
назначения, кроме подготовительной обработки
материала, долженствующего потом пойти
на построение лучшей теории.
Как уже было замечено, одним из
главных результатов социальной статики
должно быть установление условий прочности
политического союза. Есть обстоятельства,
которые имеются налицо во всех
обществах без исключения, а в наибольшей
степени там, где социальное единение всего
полнее, и которые можно признать (если
такое предположение получит
подтверждение со стороны психологических и это-
логических законов) условиями
существования сложного явления, называемого
государством. Так, например, ни одно
значительное общество не существовало еще
без законов или заменяющих их обычаев,
без судов и той или иной организованной
силы для приведения в исполнение
судебных решений7. Всегда существовали
общественные авторитеты, которым с
большей или меньшей покорностью и в
более или менее точно определенных
случаях повиновались или, согласно общему
убеждению, обязаны были повиноваться
остальные члены союза. Таким способом
мы найдем известное число условий,
которые имелись налицо в каждом обществе,
сохранявшем свое существование как
целого, и с исчезновением которых оно
либо поглощалось каким-нибудь другим
обществом, либо перестраивалось на каком-
нибудь новом основании,
соответствующем другим условиям. Хотя такие
результаты, полученные путем сравнения
различных форм и состояний общества, сами
по себе имеют значение лишь
эмпирических законов, однако некоторые из них,
будучи однажды намечены, с такой
вероятностью вытекают, как оказывается, из
общих законов человеческой природы, что
согласие этих двух процессов делает
доказательство полным, а обобщение
превращает в научную истину.
Это, по-видимому, можно сказать
(например) о результатах следующего
рассуждения, извлеченного, с некоторыми
изменениями, из критической статьи об
отрицательной философии восемнадцатого
столетия8; я цитирую эту статью, хотя она
принадлежит мне самому (как это я делал
и раньше в некоторых случаях), потому
что не имею лучшего средства пояснить то
представление, какое составилось у меня
относительно характера теорем,
долженствующих составить социологическую
статику.
«Уже самый первый элемент
социального единения — повиновение
какому-нибудь правительству — оказалось не легко
установить в мире. Среди робкой и бедной
духом нации, подобной обитателям
обширных равнин тропических стран,
пассивное повиновение развилось, быть
может, естественным путем, хотя я не
помню, чтобы и среди них оно оказалось хоть
у одного народа, у которого не
господствовал бы, в качестве религиозного
учения, фатализм, т. е., иными словами,
подчинение власти обстоятельств как
божественному предначертанию. Но побудить
храбрый и воинственный народ
подчинить свой индивидуальный произвол, свой
arbitrium какой-либо общей власти всегда
считалось делом столь трудным, что его
относили к сверхъестественной силе; и
такие племена всегда приписывали
первому установлению гражданского общества
божественное происхождение. Так
расходятся мнения тех, кто знал диких по
действительному опыту, и тех кто
знакомился с ними только по цивилизованному
состоянию. Даже в Европе нового
времени, после падения Римской империи, для
тою, чтобы подавить феодальную анархию
и заставить всю совокупность какого-либо
европейского народа повиноваться
правительству (хотя здесь этому содействовало

684
Книга VI. Логика нравственных наук
еще христианство в наиболее
сосредоточенной форме своего влияния),
потребовалось втрое больше столетий, чем сколько
их прошло с тех пор до нашего времени.
И вот, если бы эти философы знали
человеческую природу другого склада, чем
какой она имеет в их собственную эпоху
и в том классе общества, в котором они
сами живут, то они увидели бы, что везде,
где прочно и на долгое время
устанавливалось подчинение закону и правительству
(и при этом до некоторой степени
сохранялись противившиеся такому
подчинению сила и мужественность характера),
там необходимо существовали известные
факты, были выполнены известные
условия, главными из которых можно признать
следующие.
Во-первых, для всех, кто считался
гражданами, кто не принадлежал к числу
рабов, удерживавшихся в повиновении
грубой силой, существовала некоторая
система воспитания, применявшаяся с детства
в течение всей жизни, — система, в
которой (что бы ни входило в нее сверх
того) главной и непременной составной
частью было развитие сдерживающей
дисциплины. Воспитание в человеке привычки
(а следовательно, и способности)
подчинять свои личные побуждения и
стремления тому, что считалось тогда целями
общества, — способности, несмотря ни на
какие искушения, держаться
предписываемого этими целями поведения, сдерживать
в себе все чувствования, могущие
повредить этим целям, и поощрять
чувствования, им благоприятные, — такова была
цель, для которой старались
пользоваться всяким внешним мотивом, каким
только располагала направляющая всю эту
систему власть, и всякой внутренней силой
или принципом, какие она могла вызвать
к деятельности на основании того, что
она сама знала о человеческой природе.
Вся гражданская и военная политика
древних республик была такой системой
воспитания; у современных народов ее
старались заменить, главным образом,
религиозным обучением. А где и поскольку
строгость сдерживающей дисциплины
ослабевала, там везде и постольку вновь
появлялось на сцену естественное стремление
людей к анархии: государство начинало
разлагаться изнутри, взаимные раздоры
из-за эгоистических целей парализовали
энергию, нужную для борьбы против
естественных причин зла, и нация, после
более или менее продолжительного периода
прогрессирующего упадка, либо
подпадала под ярмо деспотизма, либо становилась
добычей чужеземного завоевателя.
Вторым условием постоянства
политического общества оказывалось наличие, в
той или иной форме, чувства верности,
преданности или лояльности. Это чувство
может иметь различные объекты; оно не
ограничивается какой-либо одной формой
правления. Будет ли это демократия или
монархия, — его сущность всегда остается
той же: в устройстве государства
существует нечто установленное, нечто
постоянное и не подлежащее сомнению — нечто
такое, что, по общему признанию, имеет
право быть там, где оно есть, и не
должно быть затрагиваемо, какие бы перемены
ни происходили кругом. Это чувство
может относиться, как у евреев и в
большинстве древних республик, к общему всем
Богу или богам, покровителям и
охранителям государства. Оно может относиться
к тем или другим людям, в которых
видят законных руководителей и
охранителей остальных членов общества,
пользующихся этим положением в силу
божественного указания, либо в силу долгого
господства или общего признания их
высших способностей и достоинств. Оно
может быть связано с законами, со
старинными вольностями или правами. Наконец
(и это единственная форма, в какой
рассматриваемое чувство может сохраниться
в будущем), оно может относиться к
принципам индивидуальной свободы и
политического и социального равенства,
осуществляемых в таких учреждениях, каких
пока еще нигде нет или есть лишь в
зачаточном виде. Во всяком случае, во всех
политических обществах, имевших
продолжительное существование, было нечто
установленное неподвижно — нечто
такое, что весь народ почитал священным,
что, конечно, позволительно было оспа-

Глава X. Обратно-дедуктивный, или исторический метод 685
ривать теоретически (там, где свобода
обсуждения была признанным принципом),
но действительного потрясения чего никто
не боялся и никто на таковое не
надеялся, — что, короче говоря (кроме, быть
может, какого-нибудь временного кризиса),
стояло в общем мнении вне обсуждения.
И необходимость этого легко доказать.
Государство никогда не бывает (да, пока
люди в значительной степени не
улучшатся, и не может надеяться быть) в течение
сколько-нибудь продолжительного
времени свободным от внутренних раздоров:
нет и никогда еще не было такого
состояния общества, чтобы в нем не
происходило столкновения между
непосредственными интересами и страстями
влиятельных групп народа. Что же в таком
случае позволяет народам выдерживать эти
бури и переживать смутные времена без
сколько-нибудь продолжительного
ослабления гарантий мирного существования?
Именно то, что, как бы ни были важны
интересы, из-за которых враждуют люди,
столкновение их не затрагивает
основного принципа существующего социального
союза и не угрожает крупным частям
общины низвержением того, на чем
построены их расчеты и с чем отождествлены
их надежды и стремления. Но если
сомнение в этих основных принципах стало уже
не случайной болезнью или спасительным
лекарством, а обычным состоянием
политического тела; если вызваны к
существованию все жестокие страсти, естественно
возникающие при таком положении дел, —
то государство скрыто находится в
состоянии гражданской войны и непременно
в более или менее близком будущем
испытает ее и на самом деле.
Третьим существенным условием
устойчивости политического общества
является сильный и деятельный принцип
связи между членами одной и той же
общины или государства. Едва ли надо
говорить, что мы разумеем здесь не
„национальное чувство" в популярном, пошлом
смысле этого термина, не бессмысленную
антипатию к иноземцам, равнодушие к
общему благу человечества или
несправедливое предпочтение того, в чем видят выгоду
для своей собственной страны, не
склонность к тем или другим дурным
особенностям только потому, что они национальны,
и не отказ от того, что признано
хорошим другими странами. Мы имеем в
виду принцип симпатии, а не враждебности,
единения, а не разъединения. Мы
разумеем чувство солидарности между теми, кто
живет под одним и тем же управлением,
в одних и тех же естественных или
исторических границах. Мы разумеем такое
состояние общества, когда одни его
члены не считают себя чуждыми другим,
когда они дорожат своей связью, чувствуют,
что они составляют один народ, что
судьба всех их связана, что несчастье каждого
из их соотечественников есть несчастье
для них самих, и когда они не
проявляют эгоистического стремления разрывом
такой связи освободиться от своей доли
участия во всякой общей невзгоде.
Каждому известно, насколько сильно было это
чувство в тех древних республиках,
величие которых было сколько-нибудь
продолжительным. С каким успехом удалось
Риму, несмотря на всю его тиранию,
насадить „чувство общего отечества" в
отдельных областях его обширной и
разделенной империи, — это станет ясно
всякому, кто с должным вниманием
постарается выяснить себе этот вопрос. И в
новейшие времена наиболее могущественными
были те страны, в которых это чувство
было всего сильнее; таковы Англия,
Франция, а также (если принять во внимание
величину их территории и средств)
Голландия и Швейцария. Напротив, Англия,
поскольку она связана с Ирландией,
представляет один из самых ярких примеров
того, какие последствия влечет за собой
отсутствие такого чувства. Всякий
итальянец знает, почему Италия находится под
чужеземным игом; всякий немец знает, чем
поддерживается деспотизм в Австрийской
империи9; бедствия Испании в такой же
степени проистекают от отсутствия
национального чувства среди самих испанцев,
в какой и от наличия его в их
сношениях с иностранцами10. Самым же полным
пояснением сказанного могут служить
республики Южной Америки, где части одно-

686
Книга VI. Логика нравственных наук
го и того же государства настолько слабо
соединены друг с другом, что, как только
какая-нибудь область сочтет себя
обиженной общим правительством, она
немедленно провозглашает себя отдельной нацией».
§ 6. В то время как производные законы
социальной статики устанавливаются
анализом различных состояний общества и
сравнением их между собой, без
отношения к порядку их следования, — главным
предметом изучения в социальной
динамике, задающейся целью наблюдать и
объяснять смену социальных состояний,
служит, напротив, их последовательный
порядок. Этот отдел социальной науки
достиг бы всей возможной для него
полноты, если бы для всякого из главнейших
условий жизни каждого поколения были
указаны его причины в фактах жизни
непосредственно предшествующего
поколения11. Но consensus здесь настолько
полон (особенно в новейшей истории), что
при смене одного поколения другим
скорее целое производится целым, чем часть
частью. Поэтому лишь очень мало можно
сделать для установления зависимости
между двумя поколениями прямо на
основании законов человеческой природы, не
установив сначала тех ближайших (или
производных) законов, по которым
социальные состояния порождаются в
общественном процессе одни другими, т. е. не
установив средних истин (или
принципов), axiomata media общей социологии.
Те эмпирические законы, которые
всего легче получить путем исторических
обобщений, сами не составляют «средних
принципов», а дают лишь указания для их
установления. Это — только известные
общие стремления, замечаемые в обществе:
прогрессивное усиление одних
социальных элементов и ослабление других или
постепенное изменение в общем
характере тех или других элементов. Легко
видеть, например, что с развитием общества
психические свойства стремятся все
более и более одерживать верх над
телесными, а массы — над индивидуумами12;
что вначале главным занятием всей той
части человечества, которая не находится
под внешним принуждением, служит
война, но что затем в обществе все более и
более развиваются производительные
занятия и воинственный дух постепенно
уступает место промышленному. Сюда
можно прибавить еще много других
подобных же истин. Обобщениями такого
рода и довольствуются обыкновенно
исследователи, даже принадлежащие к той
исторической школе, которая господствует
теперь на континенте. Однако даже эти
и все им подобные результаты все еще
слишком далеки от тех элементарных
законов человеческой природы, из которых
они вытекают: они отделяются от этих
последних все еще слишком
многочисленными звеньями или ступенями, и
стечение причин на каждой из этих ступеней
слишком сложно для того, чтобы мы
могли счесть такие положения прямыми
выводами из этих элементарных принципов.
Поэтому у большинства исследователей
такие обобщения остались на ступени
эмпирических законов, приложимых лишь
в пределах действительного наблюдения,
без всякой возможности определить
границы, в которых они действуют, и сказать,
должны ли происходящие в данный
момент в обществе перемены продолжаться
неопределенно долгое время, или же они
окончатся или даже примут обратное
направление.
§ 7. Для установления более
удовлетворительных эмпирических законов мы не
должны довольствоваться выяснением
постепенных перемен в отдельных элементах
общества — перемен, указывающих лишь
на отношения отрывков следствия к
соответствующим отрывкам причин.
Необходимо с динамическим сочетать и
статическое обозрение социальных явлений,
рассматривая не только прогрессивные
перемены различных элементов, но и
одновременные состояния каждого из них.
Таким образом, мы будем в состоянии
эмпирически установить закон соответствия
не только между синхроническими
состояниями элементов, но и между
синхроническими переменами в этих элементах.
Такой именно закон соответствия (если бы

Глава X. Обратно дедуктивный, или исторический метод 687
он получил надлежащую проверку a priori)
стал бы истинно научным производным
законом развития человечества и
человеческой деятельности.
Требующийся для этого трудный
процесс наблюдения и сравнения, очевидно, в
значительной степени упростился бы, если
бы оказалось, что какой-либо один из
элементов общественности преобладает в
качестве главного фактора общественного
движения над всеми остальными. Тогда мы
могли бы принять прогресс одного этого
элемента за основную нить, к каждому из
звеньев которой присоединялись бы
соответствующие звенья всех других
элементов. Уже благодаря одному этому,
последовательность фактов может представиться
здесь в виде известного рода
самопроизвольно развивающегося порядка, который
гораздо ближе, нежели порядок,
устанавливаемый всяким другим просто
эмпирическим процессом, подойдет к порядку их
действительной филиации.
Как свидетельства истории, так и
данные человеческой природы поразительным
образом сходятся в указании на то, что
действительно существует один социальный
элемент, имеющий как раз такое
преобладающее и почти верховное значение
среди факторов социального прогресса. Это —
состояние мыслительных способностей
людей, включая сюда и характер тех уверен-
ностей, к каким они так или иначе пришли
относительно себя самих и окружающего
их мира.
Было бы большой ошибкой (вряд ли
кто-нибудь впал бы в нее) утверждать,
будто мышление, умственная деятельность,
искание истины принадлежат к очень
могущественным тенденциям человеческой
природы или занимают, кроме очевидно
исключительных случаев, преобладающее
место в жизни каких-либо индивидуумов.
Но несмотря на относительную слабость
этого начала среди других
социологических факторов, его влияние оказывается
главной определяющей причиной
социального прогресса, так как все другие
тенденции нашей природы, способствующие
такому прогрессу, получают средства для
своего прогрессивного влияния именно от
этого фактора. Так (возьмем сначала
наиболее яркий случай), к большинству
усовершенствований в житейских искусствах
людей побуждает желание большего
материального комфорта; но так как мы можем
действовать на внешние предметы лишь
постольку, поскольку мы их знаем, то
состояние здания в каждую эпоху служит
пределом для возможных в данное время
усовершенствований в промышленности.
Поэтому прогресс промышленности
должен следовать за прогрессом знания и
зависеть от него13. Истинность этого
можно показать, хотя и не с такой
очевидностью, также и относительно прогресса
изящных искусств. Далее, так как
наиболее сильные склонности
нецивилизованной или полуцивилизованной
человеческой природы (чисто эгоистические и те
из симпатических, которые по своей
природе наиболее приближаются к
эгоистическим), очевидно, сами по себе
стремятся разделять, а не объединять людей,
делать их соперниками, а не союзниками, —
то социальное существование возможно
только при дисциплинировании этих
могущественных наклонностей посредством
подчинения их какой-либо общей системе
мнений. Степень такого подчинения
служит мерой полноты социального
единения, характер же его определяется
сущностью этих общих мнений. Но для
того чтобы люди согласовали свои
поступки с известными мнениями, мнения эти
должны существовать, должны быть
объектом их уверенности. Поэтому-то
состояние мыслительных способностей и
содержание умственной жизни, определяющие,
как мы уже видели, материальный быт
общины, в то же время существенным
образом определяют и ее нравственное и
политическое состояние.
Заключения эти, выведенные на
основании законов человеческой природы,
находятся в полном согласии с общими
историческими фактами. Всякому
известному нам из истории значительному
изменению в положении какой-либо части
человечества, не вызванному внешней
силой, предшествовало соответствующей
величины изменение в состоянии знаний

688
Книга VI. Логика нравственных наук
или в господствовавших верованиях.
Между каждым состоянием умозрения и
соответствующим ему состоянием всего
другого существует такое отношение, что почти
всегда сначала проявляется первое, — хотя
следствия, без сомнения, оказывают здесь
могущественное обратное воздействие на
причину. Всякому значительному
прогрессу в материальной цивилизации
предшествовал прогресс в знании, и когда — в
силу постепенного развития или внезапного
столкновения — наступало время для
какой-либо важной социальной перемены,
то ее предвестницей бывала важная
перемена в мнениях и образе мыслей общества.
Политеизм, иудаизм, христианство,
протестантизм, критическая философия
новейшей Европы и ее положительная наука —
все это было последовательно
первичными факторами в придании обществу
такого вида, каким оно обладало; между тем
в создании самих этих факторов
общество играло лишь второстепенную роль:
каждый из этих факторов (поскольку
можно указать его причины) обусловливался,
главным образом, не практической
жизнью данного периода, а прежним
состоянием верования и мышления. Таким
образом, несомненная в общем слабость
умозрительной склонности людей не мешала
прогрессу умозрения управлять общим
ходом прогресса общественной жизни: она
только (правда, слишком часто)
совершенно задерживала этот прогресс, когда
умственное развитие, за отсутствием
достаточно благоприятных условий,
преждевременно останавливалось.
На основании всех этих соображений
мы вправе заключить, что развитие всех
сторон жизни человечества зависит,
главным образом, от развития умственной
жизни людей, т. е. от закона последовательных
изменений в человеческих мнениях.
Остается вопрос о том, можно ли установить
этот закон сначала на основании истории
(в качестве эмпирического закона), а
затем превратить его в научную теорему,
выведя его a priori из принципов
человеческой природы. Так как прогресс знания
и перемены в мнениях людей происходят
весьма медленно и обнаруживаются
вполне определенно лишь за долгие
промежутки времени, то нельзя ожидать, чтобы
общий порядок последовательности
можно было открыть без рассмотрения
весьма значительного периода общественного
развития. Необходимо принять во
внимание все прошлое время, начиная с первого
отмеченного историей состояния
человечества вплоть до достопамятных событий,
совершившихся на памяти предыдущего и
теперешнего поколений.
§ 8. До настоящего времени
исследование, которое я старался охарактеризовать
выше, было предпринято в
систематической форме только одним О. Контом. Его
произведение до сих пор составляет
единственный пример изучения социальных
явлений на почве такого понимания
исторического метода. Не обсуждая здесь,
насколько ценны его заключения, а
особенно его предсказания и советы
относительно будущности общества (они, по моему
мнению, значительно уступают сделанной
им оценке прошлого), я ограничусь
указанием на одно важное обобщение,
которое Конт признает основным законом
прогресса человеческого знания. А
именно, по его мнению, умозрение
относительно каждого предмета, изучаемого
человечеством, проходит три последовательные
стадии: в первой оно стремится объяснять
явления сверхъестественными деятелями,
во второй — метафизическими
отвлечениями, в третьей (и конечной)
ограничивается установлением законов их
последовательности и сходства. Это обобщение
обладает, как мне кажется, той высокой
степенью научной доказательности, какая
получается от совпадения исторических
указаний с вероятностями, вытекающими из
организации человеческого духа. Трудно
даже представить себе из простой
формулировки этого положения, какой поток света
проливает оно на весь ход истории, —
если указать его следствия, связав с каждым
из различаемых им трех состояний
человеческого ума и с каждым
последовательным видоизменением этих трех состояний
соответствующее состояние других
общественных явлений14.

Глава X. Обратно-дедуктивный, или исторический метод 689
Но какую бы оценку компетентные
судьи ни дали результатам, к которым
пришел какой-либо отдельный исследователь,
— охарактеризованный здесь метод есть
именно тот, каким надлежит пользоваться
для получения производных законов
социального строя и социального прогресса.
С его помощью нам удастся, быть может,
впоследствии не только далеко заглянуть
в будущую историю человечества, но и
определить, какие искусственные средства
и в какой именно степени можно
применять для того, чтобы ускорить
естественный прогресс, поскольку он благодетелен,
чтобы загладить все его возможные
неудобные или вредные следствия и
предохранить против тех опасностей или
неожиданностей, каким подвергается
человечество в силу необходимых
случайностей своего развития. Такие практические
указания, основанные на высшей отрасли
умозрительной социологии, составят
самый благородный и самый
благодетельный отдел «политического искусства».
Очевидно, что в настоящее время еще
только начинают закладываться даже
основания такой науки и такого искусства.
Однако лучшие умы начинают уже смело
приступать к этому предмету. Истинно
научные мыслители стали стремиться
связывать факты всеобщей истории посредством
теорий: и к общей системе социальной
науки все предъявляют требование, чтобы
она объясняла главные исторические
факты (в пределах имеющихся у нас о них
сведений), и признают, что «философия
истории» есть в одно и то же время и
проверка, и начальная форма «философии
общественного прогресса».
Если попытки построить философию
истории, имеющие место в настоящее
время у всех более цивилизованных народов
и начинающие появляться даже и в
Англии (обыкновенно после всех
присоединяющейся к общему движению
европейского ума), будут направляться и
контролироваться теми воззрениями на
природу социологических доказательств, какие
я постарался (в весьма краткой и
несовершенной форме) охарактеризовать, то они
должны дать начало такой
социологической системе, которая будет очень
далека от всех прежних смутных и
предположительных построений и окажется
достойной занять, наконец, свое место
среди наук. Когда наступит это время, ни
одна важная отрасль человеческой
деятельности не будет уже более предоставлена
на произвол эмпиризма и ненаучных
догадок: круг человеческого знания станет
полон, и дальнейшее его увеличение будет
происходить только посредством
постоянного развития в пределах этих основных
предположений.

Глава XI
Добавочные разъяснения относительно
исторической науки1
§ 1. То учение, обоснованию и
разъяснению которого посвящены предыдущие
главы и согласно которому последовательный
ряд социальных явлений (другими
словами, ход истории) подчиняется общим
законам, которые могут быть открыты
философией, — хорошо известно уже
нескольким поколениям мыслителей континента2
и за последнюю четверть века перешло из
их специальной области в газеты и
обыденные политические дебаты. Напротив,
в нашем отечестве в эпоху первого
издания настоящего трактата оно было
почти новостью, и в мышлении по
историческим вопросам господствовали навыки
прямо противоположного свойства. С тех
пор произошла большая перемена,
вызванная особенно появлением важного
произведения Бокля, который с характерной
для него силой вывел этот великий
принцип — со многими поразительными его
иллюстрациями — на поприще
популярного обсуждения, где из-за него стали
бороться такие бойцы и в присутствии таких
зрителей, которые никогда даже и не
знали бы о существовании подобного
принципа, если бы могли познакомиться с ним
лишь из умозрений чистой науки.
Отсюда возникло значительное количество
споров, содействовавших не только быстрому
усвоению этого принципа большинством
образованных людей, но и очищению его
от тех неясностей и недоразумений,
которые естественно затемняли его в течение
некоторого времени, уменьшая ценность
его для тех, кто его принимал, и служа
камнем преткновения для многих из тех,
кто его отвергал.
Больше всего мешают тому, чтобы все
мыслящие люди признали подчиненность
исторических фактов научным законам,
воззрения, основывающиеся на учении о
свободе воли, т. е., другими словами, на
отрицании приложимости закона
неизменной причинной связи к человеческим
хотениям: если этот закон здесь
неприложим, то и ход истории как результат
человеческих хотений не может быть
объектом научных законов, так как в таком
случае обусловливающих его хотений
нельзя ни предвидеть, ни (после их
появления) свести к какой-либо правильной
системе. В одной из прежних глав я обсудил
этот вопрос, насколько это представлялось
нужным для моей цели, и считаю
необходимым повторить только то, что
учение о причинной зависимости
человеческих действий, неправильно называемое
«учением о необходимости», не
утверждает никакого таинственного nexus% или
над всем царящего рока: оно
утверждает только то, что действия людей
представляют совокупный результат общих
законов и условий человеческой природы
и собственного индивидуального
характера данного человека, причем этот
характер есть, в свою очередь, следствие тех
естественных и искусственных условий,
под которыми стояло воспитание
данного человека и к которым надо отнести
и его собственные сознательные усилия.
Всякий, кто (если позволено так
выразиться) возьмет на себя труд вдуматься в это
учение, выраженное в такой форме,
найдет, как мне кажется, что оно не только
верно истолковывает всеобщий опыт
относительно человеческого поведения, но
и правильно изображает то, каким
образом сам человек самопроизвольно
истолковывает в каждом отдельном случае свой
собственный опыт (относительно этого
поведения).

Глава XI. Разъяснения относительно исторической науки 691
Но если этот принцип справедлив для
единичного человека, он должен быть
справедливым и для человека коллективного:
если это закон жизни отдельного человека,
то он должен осуществляться и в истории
общества. Опытные данные относительно
человеческой деятельности,
рассматриваемой en masse, должны согласоваться с этим
законом, если он справедлив, и
расходиться с ним, если он ложен. Именно такой
апостериорной проверкой и подтвердил
этот закон, с полной ясностью и успехом,
Бокль.
Факты статистики, с тех пор как они
тщательно отмечаются и изучаются,
привели к заключениям, отчасти совершенно
неожиданным для людей, не привыкших
считать нравственные действия
подчиненными единообразным законам. Те самые
события, которые уже по сущности своей
кажутся наиболее причудливыми и
изменчивыми и предвидеть которые в каждом
отдельном случае нам не позволила бы
никакая возможная для нас степень знания,
происходят (если брать в расчет
значительные числа) с правильностью,
приближающейся к математической. Какой
поступок можно считать в большей степени
зависящим от индивидуального
характера и от действия индивидуальной
свободной воли, чем убийство своего ближнего?
И между тем во всякой крупной стране
отношение числа убийств к числу жителей
(как оказалось) весьма мало изменяется
из года в год и в этих своих изменениях
никогда не уклоняется значительно от
некоторой средней. Притом, что еще более
замечательно, подобное же приближение
к постоянству имеет место и
относительно числа убийств, ежегодно совершаемых
при помощи каждого отдельного рода
орудий. Приблизительно тождественны между
собой различные годы и по
сравнительному числу законных и незаконных
рождений. То же самое оказывается
справедливым и относительно самоубийств,
несчастных случаев и всех других социальных
явлений, регистрируемых с достаточной
точностью. Одним из наиболее любопытных
примеров этого служит тот факт
(установленный записями лондонской и
парижской почтовых контор), что число писем,
на которых отправители забывают
поставить адрес, ежегодно составляет почти
одну и ту же часть всего числа
отправленных писем. «Из года в год», говорит Бокль,
«один и тот же процент пишущих
письма забывает этот простой акт, так что для
каждого следующего периода мы можем
правильно предсказать число лиц, память
которых изменит им по отношению к
такому пустячному и, казалось бы,
случайному обстоятельству»3.
Такая удивительная правильность
массы случаев, при крайней нерегулярности
каждого из случаев, составляющих эту
массу, служит прекрасной апостериорной
проверкой закона причинной связи в его
приложении к области человеческих
поступков. Если признать, что этот закон имеет
силу и здесь, то всякое действие
человека — например, всякое убийство — будет
совокупным результатом двух рядов
причин. А именно, с одной стороны, это
будут общие условия страны и ее
обитателей: нравственный, воспитательный,
экономический и другие факторы,
действующие на весь народ и образующее то,
что мы назовем «состоянием
цивилизации»; а с другой — чрезвычайно
разнообразные обстоятельства отдельных
индивидуумов: их темпераменты и другие
особенности организации, их родственные связи,
привычный круг товарищей, их влечения
и т.д. И вот, если мы возьмем столь
широкую группу случаев, чтобы можно
было исчерпать все сочетания таких
специальных, личных факторов, т. е., другими
словами, если мы исключим случайность,
и если за время, к которому относятся все
эти случаи, не произошло никакой
существенной перемены в общих влияниях,
образующих состояние цивилизации в
данной стране, — то мы можем быть
уверены, что (в том случае, если
человеческие действия подчинены неизменным
законам) общее число будет приближаться
к некоторому постоянному количеству. Так
как число убийств, совершенных на
данном пространстве и в данное время,
представляет собой следствие отчасти общих
причин, которые за это время не изме-

692
Книга VI. Логика нравственных наук
нились, отчасти же причин специальных,
которые прошли весь цикл своих
изменений, то для практических целей его можно
считать неизменным.
Буквальной и математической
неизменности тут нет; да и нельзя ее
ожидать, так как период одного года
слишком короток для того, чтобы в него вошли
все возможные сочетания частных причин,
и в то же время достаточно длинен для
вероятности возникновения (по крайней
мере, в некоторые годы из каждого их
ряда) новых влияний более или менее
общего характера: например, более деятельной
или более слабой полиции, какого-либо
временного возбуждения в силу
политических или религиозных причин или какого-
либо происшествия, могущего болезненно
подействовать на воображение общества.
То обстоятельство, что, несмотря на такие
неизбежные несовершенства в данных,
годовые результаты колеблются в столь
ничтожных пределах, служит блестящим
подтверждением общей теории.
§ 2. Те же самые соображения, которые так
поразительно подтверждают учение,
признающее исторические факты
неизменными следствиями причин, могут и
освободить это учение от различных
недоразумений, выяснившихся в спорах последнего
времени. Так, например, некоторые
воображают, по-видимому, что, по смыслу
этого учения, не только общее число убийств,
совершаемых на данном пространстве и в
данное время, есть всецело следствие
общих социальных условий, но что это
справедливо и относительно каждого в
частности убийства: что отдельный убийца есть,
так сказать, простое орудие в руках
общих причин; что у него самого или вовсе
нет возможности выбора, или, если она
есть и он этой возможностью
воспользуется, то его место необходимо должно
быть занято кем-нибудь другим; что если
бы кто-нибудь из действительно
совершивших убийство воздержался от
преступления, то для пополнения среднего числа
недостающее убийство было бы совершено
другим лицом, которое в противном
случае осталось бы невинным. Такой вывод,
конечно, уличил бы в нелепости всякую
теорию, необходимым результатом
которой он явился бы. Очевидно, однако, что
каждое отдельное убийство зависит не от
одного общего социального состояния, но
также и от причин, действующих в данном
частном случае. И обыкновенно эти
причины бывают гораздо более
могущественными. Если же они не имеют никакого
влияния на число убийств за какой-либо
данный период времени, то это потому,
что область наблюдения, вследствие своей
обширности, обнимает все возможные
сочетания их — все различия в
индивидуальных характерах и индивидуальных
влечениях, совместимые с общим социальным
состоянием. «Коллективный эксперимент»,
как его можно назвать, точно
разграничивает следствия общих причин от
следствий причин специальных и показывает
чистый результат первых; но он ровно
ничего не говорит о силе влияния
специальных причин, так как эксперимент
охватывает такое число случаев, при котором
следствия специальных причин
уравновешивают друг друга и исчезают вследствие
причин общих.
Я отнюдь не думаю утверждать, чтобы
у всех защитников рассматриваемой
теории выражения всегда были свободны от
такого смешения, чтобы они не
обнаруживали стремления преувеличить влияние
общих причин в ущерб влиянию причин
специальных. Я, напротив, держусь того
мнения, что они очень в этом повинны.
От этого их теория запуталась в
трудностях и стала открытой для таких
возражений, каких сама по себе она могла бы
вовсе не вызвать. Так, например, некоторые
(между прочим, и сам Бокль), основываясь
на правильном повторении событий,
зависящих от нравственных качеств,
заключили (или дали повод думать, что они так
заключили), будто нравственные свойства
людей мало способны к
совершенствованию или имеют для общего
социального прогресса мало значения, в сравнении
с причинами интеллектуального и
экономического характера. Но делать такое
заключение значит забывать, что
статистические таблицы, служащие для вывода по-

Глава XI. Разъяснения относительно исторической науки 693
стоянных средних чисел, составлены для
фактов, имевших место в узких
географических пределах и за небольшое число
последовательных лет, т. е. для такой
области, которая вся находилась под
действием одних и тех же общих причин,
притом в течение времени слишком
короткого для того, чтобы в них могли
произойти значительные перемены. Все
нравственные причины, кроме общих всей
стране, исключены здесь многочисленностью
взятых случаев; а причины, общие всей
стране, не могли значительно измениться
за короткий промежуток времени,
охваченный наблюдениями. Если мы допустим
предположение, что они изменились,
если мы сравним один век с другим или
одну страну с другой (или хотя бы даже
одну часть какой-либо страны с другой ее
частью), отличной от первой по
состоянию и свойствам нравственных
элементов, то среднее количество преступлений,
совершенных за один год, будет уже
совершенно другое. Иначе и быть не может:
так как каждое отдельное преступление,
совершенное отдельным лицом, зависит,
главным образом, от его нравственных
качеств, то преступления, совершенные всем
населением страны, должны в такой же
степени зависеть от коллективных
нравственных качеств этого населения.
Чтобы этот элемент оказался несущественным
при большом масштабе наблюдений,
необходимо предположить, что общий
средний нравственный уровень людей не
изменяется от страны к стране или из века
в век; между тем это неверно, а если бы
и было верно, то никоим образом не
могло бы быть доказано при помощи
имеющейся у нас теперь статистики. Это
соображение нисколько не уменьшает моего
согласия со мнением Бокля, что прогресс
определяется преимущественно
интеллектуальным элементом (включая в него
верования людей, размеры их знания и их
умственное развитие). Но я держусь этого
взгляда не потому, что считаю
нравственное развитие или экономическое
положение людей менее могущественными или
более неподвижными факторами, а
потому, что то и другое является в значительной
степени следствием состояния
интеллектуального элемента, и в нем находит
границы своего влияния. Интеллектуальные
перемены суть наиболее заметные
исторические факторы не потому, чтобы они сами
по себе обладали большей силой, а потому,
что на практике в их действии
совмещается влияние всех трех родов причин4.
§ 3. Есть еще одно различие, которое
часто оставляют без внимания при
обсуждении этого вопроса, но которое
чрезвычайно важно не упускать из виду. Теория
зависимости социального прогресса от
неизменных законов часто соединяется с
учением, согласно которому усилия
отдельных лиц и действия правительства не
могут оказать существенного влияния на
социальный прогресс. Но хотя оба мнения
эти часто встречаются у одних и тех же
лиц, это все-таки два очень различные
положения; не различают их те, кто
впадает в вечную ошибку смешения причинной
связи с фатализмом. Из того, что все, что
случается, есть следствие причин (а в том
числе, значит, и человеческих хотений)
не следует, будто хотения — даже
хотения отдельных индивидуумов — не имеют
большого значения в качестве причин.
Если бы кто-нибудь, будучи на море во время
бури и зная, что от кораблекрушений
погибает ежегодно почти одно и то же
число лиц, заключил отсюда о бесполезности
для себя всяких попыток спасти свою
собственную жизнь, то мы назвали бы его
фаталистом и напомнили бы ему, что
усилия потерпевших кораблекрушение людей
спасти свою жизнь не только не могут
быть признаны несущественными, но даже
представляют из себя (в своей средней
величине) одну из причин, от которых
зависит установленное ежегодное число
смертей при кораблекрушениях. Как бы ни
были всеобщи законы социального развития,
они не могут быть более всеобщими или
более строгими, чем законы физических
деятелей; между тем человеческая воля
может обращать эти последние в орудия для
достижения своих целей, и пределы ее
власти в этом отношении составляют главное
различие между дикарями и народами, сто-

694
Книга VI. Логика нравственных наук
ящими на высшей ступени цивилизации.
Явления жизни отдельного человека и
общества (вследствие своего более сложного
характера) не менее, а более изменчивы,
чем факты механические и химические;
поэтому и человеческая деятельность
имеет над ними еще большую силу. Отсюда
люди, утверждающие, что эволюция
общества исключительно или почти
исключительно зависит от общих причин, всегда
считают в числе этих последних уровень
знаний и интеллектуального развития
народа. Однако, если — народа, то почему
также не какого-либо могущественного
монарха или мыслителя или правящей
части какого-либо политического общества,
действующей через посредство его
правительства? Различия между
обыкновенными смертными, взятыми в большом
числе, действительно нейтрализуют друг
друга; но люди исключительные, занимающие
видные положения, не во всякое время
нейтрализуют друг друга: не было
другого Фемистокла, Лютера или Юлия
Цезаря, которые, обладая одинаковыми силами
и противоположными наклонностями, как
раз уравновешивали бы исторических
Фемистокла, Лютера и Юлия Цезаря и
помешали бы им иметь сколько-нибудь
прочное влияние. Сверх того, насколько можно
предполагать, хотения таких выдающихся
лиц, а также мнения и цели людей,
составляющих в данное время правительство,
могут быть необходимыми звеньями в той
цепи причинных связей, через посредство
которой производят свои следствия и
общие причины, — и, как мне кажется,
только в такой форме рассматриваемая теория
и будет состоятельна.
Лорд Маколей в знаменитом месте
одного из своих ранних «Опытов» (надо
прибавить, что сам автор не счел этого опы-
.та подлежащим перепечатке) дает учению
об абсолютном бессилии великих людей
такое неловкое выражение, какого, надо
думать, оно не имело еще ни у одного
из писателей, обладавших равными Ма-
колею талантами. Он сравнивает великих
людей просто с лицами, стоящими на
более высоком месте и потому получающими
солнечные лучи несколько раньше
остального человечества. «Солнце освещает
холмы, когда оно находится еще ниже
горизонта; так и великие умы открывают
истину несколько раньше того, как она
станет очевидной для толпы. Вот чем
ограничивается их превосходство. Они первые
воспринимают и отражают свет, который
и без их помощи в скором времени
должен стать видимым для тех, кто находится
далеко ниже их»5. Если эту метафору
провести дальше, то выйдет, что у нас и без
Ньютона не только была бы ньютоновская
система, но даже мы получили бы ее в то
самое время, в какое получили ее от
Ньютона, так как для наблюдателей, живущих
в долине, солнце должно взойти в
определенное время — все равно, имеется ли
гора для восприятия лучей, раньше чем они
достигнут долины, или нет. Так оно и
было бы в том случае, если бы истины,
подобно солнцу, поднимались в силу своего
собственного движения, без человеческих
усилий, — но именно только в этом
случае. По моему же мнению, если бы не
было Ньютона, то миру пришлось бы ждать
ньютоновской философии до тех пор,
пока не появился бы другой Ньютон или
равный ему гений. Обыкновенный человек
или ряд обыкновенных людей не могли бы
построить этой теории. Я не иду так
далеко, чтобы утверждать, что сделанное
Ньютоном в течение одной жизни не могло бы
быть сделано последовательно
несколькими из его преемников, из которых каждый
в отдельности уступал бы ему в
гениальности. Но даже для самого малого из этих
последовательных шагов потребовался бы
человек, очень выдающийся в умственном
отношении. Выдающиеся люди не просто
видят восходящее светило с вершины
холма: они сами всходят на вершины
холмов и вызывают свет, и если бы никто
не всходил на эти холмы, свет во многих
случаях совсем не появился бы над
равниной. Точно так же, например, философия
и религия во многих отношениях сводятся
на общие причины; и между тем вряд ли
кто станет сомневаться, что, не будь
Сократа, Платона и Аристотеля, не было бы
и философии в последующие два
тысячелетия, а по всей вероятности, и потом:

Глава XI. Разъяснения относительно исторической науки 695
точно так же, если бы не было Христа и
ап. Павла, не было бы и христианства.
Всего решительнее влияние
замечательных личностей отражается на
скорости движения. В большей части
состояний общества существование великих
людей решает даже вопрос о том, будет ли
вообще какой-либо прогресс в обществе.
Можно допустить, что Греция или
христианская Европа в известные периоды
своей истории прогрессировали в силу
одних общих причин. Но если бы не было
Магомета, произвела ли бы Аравия
Авиценну и Аверроэса6, калифов багдадских
и кордовских? Гораздо менее зависит от
отдельных индивидуумов решение вопроса
о том, каким образом и в каком
порядке должен происходить прогресс
человечества, если он вообще будет происходить.
Здесь существует некоторого рода
необходимость, устанавливаемая общими
законами человеческой природы, строем
человеческой души. Одни истины не могут
быть открыты, одни изобретения не могут
быть сделаны, пока не будут сделаны
некоторые другие открытия и изобретения;
известные социальные улучшения, по
самой своей природе, могут только следовать
за другими, а не предшествовать им. Таким
образом, порядок человеческого прогресса
может до известной степени подчиняться
определенным законам. Что же касается
до его скорости или даже вообще до того,
есть ли он или нет, то в этом отношении
нельзя сделать совершенно никакого
обобщения касательно всего человеческого
рода: можно установить только некоторые
совершенно временные и
приблизительные обобщения, ограничивающиеся той
небольшой частью человечества, у
которой было нечто подобное
последовательному прогрессу в пределах исторического
периода. Обобщения эти могут быть либо
дедуцированы из особых условий, в
которых находилась эта часть человечества,
либо установлены на основании фактов
ее истории. Но даже и обобщения
относительно типа (manner) прогресса, т. е.
порядка последовательности социальных
состояний, необходимо должны отличаться
большой гибкостью. Пределы уклонений
в возможном развитии социальной (так же
как и животной) жизни пока еще мало
известны и представляют одну из великих
проблем социальной науки. Несомненно,
во всяком случае, что отдельные части
человечества под влиянием различных
обстоятельств развивались более или менее
несходным образом и приняли различные
формы, причем одним из этих
определяющих обстоятельств могли быть
индивидуальные особенности великих
теоретических мыслителей или практических
организаторов. Кто может сказать, какое
глубокое влияние на всю последующую
историю Китая оказала, быть может, личность
Конфуция? или на историю Спарты (а
следовательно, Греции и всего мира) —
личность Ликурга?7
Относительно того, что именно и
сколько может при благоприятных
обстоятельствах сделать для человечества всякий
человек, а также того, что может сделать
для народа правительство, возможно
много различных мнений, и всякий оттенок
в мнениях по этим вопросам совместим
с самым полным признанием подчинения
исторических явлений неизменным
законам. Само собой разумеется, что от
различий в степени влияния этих, более
специальных факторов зависят и большие
колебания в точности, какую можно придать
общим законам, и в уверенности, с какой
на них можно основывать предсказания.
Все, что зависит от особенностей
индивидуума — в связи со случайностью
занимаемого им положения, по необходимости
будет вне возможности предвидения. Нет
сомнения, что, взяв достаточно широкий
цикл, мы могли бы исключить и эти
случайные сочетания (наряду со всякими
другими): хотя бы особенности великого
исторического характера давали чувствовать
свое влияние в истории в течение
нескольких тысячелетий, однако в высокой
степени вероятно, что от них не останется
никакого следа через пятьдесят миллионов лет.
Но так как мы не можем собрать данных
за очень большой период времени (а
только при этом условии исчерпаются все
возможные сочетания великих людей и
обстоятельств), то для нас останется недоступ-

696
Книга VI. Логика нравственных наук
ным закон эволюции человечества в той
мере, в какой он зависит от этих данных.
Таким образом, в ближайшие к нам
тысячелетия, имеющие для нас гораздо
больше значения, чем все остальные пятьдесят
миллионов лет, все будущие
благоприятные и неблагоприятные сочетания будут
для нас чисто случайными. Мы не можем
предвидеть появления великих людей.
Время появления людей, вносящих в мир
теоретические мысли или великие
практическая идеи, не может быть указано заранее.
Все, что может сделать наука, — это
проследить в прошлой истории общие
причины, приводившие людей в такое состояние,
которое делало их доступными для
влияния великого человека, когда являлся
такой, какой именно был нужен. Если такое
состояние продолжается, то (как
показывает опыт) становится довольно вероятным,
что великий человек появится через более
или менее короткое время, лишь бы общие
условия страны и народа были
совместимы с его существованием (чего очень часто
не бывает); это последнее обстоятельство
наука также может в некоторой мере
предсказать. Все это подчиняет до известной
степени общественный процесс
правильности и закону (за исключением
вопроса о быстроте движения), причем
уверенность в возможности такого сведения к
закону одинаково совместима с признанием
как весьма большого, так и весьма малого
влияния исключительных людей или
действий правительства. То же самое можно
сказать и относительно всех других
случайностей и нарушающих причин.
§ 4. Тем не менее было бы большой
ошибкой признавать лишь ничтожное значение
за деятельностью выдающихся людей или
правительств. Не следует думать, будто
влияние тех или других незначительно, — на
том только основании, что они не могут
дать того, к восприятию чего общество не
подготовлено общими условиями и ходом
своей прошлой истории. Ни мыслители, ни
правительства не осуществляют всего того,
к чему стремятся, но зато они часто
производят важные результаты, которых они
совершенно не предвидели. Великие люди
и великие деяния редко проходят
бесследно: они оказывают тысячу невидимых
влияний, более действительных, чем влияния
видимые, и хотя девять из каждых десяти
поступков, сделанных с добрым
намерением людьми, стоящими впереди своего века,
не приводят ни к каким существенным
результатам, зато десятый производит
следствия, в двадцать раз более значительные,
чем кто-либо мог ожидать. Даже те люди,
которым неблагоприятные обстоятельства
совершенно не позволяли оказывать
воздействие на их современников, часто
получали громадное влияние на потомство. Чья
жизнь могла бы показаться более
бесплодной, чем жизнь некоторых из ранних
еретиков? Они были сожжены или убиты, их
сочинения истреблены, их память предана
анафеме, сами их имена и существование
целых семь или восемь столетий
оставались погребенными в заплесневелых
манускриптах, — так что их историю
приходится иногда восстанавливать лишь по
приговорам судов, которыми они были
осуждены. И несмотря на это, память об этих
людях, восстававших против некоторых
притязаний или догматов церкви в ту самую
эпоху, на которую впоследствии ссылались
как на такую, когда эти притязания и
догматы пользовались единодушным
признанием со стороны христиан (в чем и
видели основание их законности), — память
о таких людях разорвала цепи традиции,
установила ряд прецедентов для
сопротивления, сообщила позднейшим
реформаторам мужество и дала им в руки оружие,
которое понадобилось им, когда люди
были лучше подготовлены к тому, чтобы
следовать их указаниям. Возьмем другой
пример относительно правительств.
Сравнительно просвещенное управление, каким
пользовалась Испания в течение
значительной части восемнадцатого столетия,
не исправило основных недостатков
испанского народа; и хотя оно сделало много
временного добра, однако вместе с ним
погибла столь значительная часть этого
добра, что за ним с большой вероятностью
можно отрицать сколько-нибудь прочное
влияние. Пример этот часто приводили в
доказательство того, как мало могут еде-

Глава XI. Разъяснения относительно исторической науки 697
лать правительства против причин,
имеющих определяющее влияние на общий
характер народа. В действительности же он
указывает на то, чего правительства не
могут сделать, а не говорит, что они ничего не
могут сделать. Сравните, чем была Испания
в начале этого полустолетия либерального
управления, с тем, чем она стала в
конце его. Эта эпоха принесла образованным
классам Испании свет европейской мысли,
который никогда уже потом не
переставал распространяться. До этого времени
дело шло в обратном направлении:
культура, просвещение, умственная и даже
материальная деятельность все более
угасали. Разве пустячное дело было остановить
этот упадок и превратить его в подъем?
Как много из того, чего Карл III и Аран-
да не могли сделать, явилось конечным
результатом того, что они сделали! Этому
полустолетию Испания обязана тем, что
она освободилась от инквизиции, от
монахов, тем, что она имеет теперь
парламенты и свободную (кроме исключительных
моментов) прессу что в ней
распространились чувства свободы и
гражданственности, тем, что в ней строятся железные
дороги и развиваются все другие
элементы материального и экономического
прогресса. В Испании предшествующей эпохи
не было ни одного элемента, который мог
бы (даже в течение какого угодно
времени) привести к таким результатам, если бы
страна продолжала управляться так, как ею
управляли последние государи из
австрийской династии, или если бы Бурбоны с
самого начала были здесь тем, чем они стали
впоследствии в Испании в в Неаполе.
Если уж в деле положительных
улучшений правительство может сделать
многое (даже когда, по-видимому, оно
сделало мало), то еще больше зависит от
него в предотвращении внутренних и
внешних бедствий, которые иначе совершенно
остановили бы всякое улучшение.
Хороший или дурной советник в одной какой-
либо общине и в какой-либо отдельный
критический момент оказывает влияние на
всю последующую судьбу мира.
Достоверно (как только может быть достоверным
какое-либо суждение относительно
исторических событий), что, если бы не было
Фемистокла, то не было бы и саламинской
победы; а не будь ее, что сталось бы со
всей нашей цивилизацией? Точно так же,
совершенно иной результат получился бы,
если бы при Херонее, вместо Хареса и Ли-
зикла, командовали Эпаминонд или Тимо-
леон, или даже Ификрат8. Как совершенно
верно замечено во втором из двух
«Опытов об изучений истории»9, — по моему
мнению, это наиболее здравые и
наиболее философские произведения изо всех,
вызванных последними спорами по этому
вопросу, — историческая наука
позволяет делать не абсолютные, а лишь
условные предсказания. Общие причины
имеют большое значение, но и индивидуумы
«производят также великие перемены в
истории и долго спустя после своей смерти
придают окраску всей сложной
совокупности событий... Никто не может
сомневаться в том, что римская республика уступила
бы место военному деспотизму, если бы
даже не было Юлия Цезаря» (это
обусловлено общими причинами). «Но очевидно ли
сколько-нибудь, что одновременно с этим
Галлия должна была составить провинцию
империи? Разве не мог Вар потерять свои
три легиона на берегах Роны? Разве не
могла стать границей империи именно эта
река, а не Рейн? Это свободно могло бы
случиться, если бы Цезарь и Красе
поменялись провинциями, и решительно нельзя
поручиться за то, что тогда поприще
европейской цивилизации не стало бы другим.
Точно так же покорение Англии
норманнами в такой же степени было актом
единичного человека, как и написание газетной
статьи, и при нашем знании истории
этого человека и его семейства мы можем
почти с непогрешимой уверенностью сделать
ретроспективное предсказание, что никто
другой» (мне кажется, здесь
подразумевается «никто другой в эту эпоху») «не мог
бы выполнить этого предприятия. А
если бы оно не осуществилось, то есть ли
какое-либо основание предполагать, что
наша история и наш национальный
характер были бы те самые, каковы они теперь?»
Тот же самый писатель высказывает
вполне справедливое мнение, что весь ход

698
Книга VI. Логика нравственных наук
греческой истории, как он разъяснен
Гротом, есть один сплошной ряд примеров
того, как часто события, с которыми
связана вся дальнейшая судьба цивилизации,
зависели от личной наклонности к
добру или злу какого-нибудь одного
индивидуума10. Надо сказать, однако, что
Греция представляет в этом отношении
самый крайний пример, какой только
можно найти в истории, и ее значение, в
качестве образчика общего стремления, весьма
преувеличено. Только однажды случилось
(и, вероятно, никогда больше не случится),
что судьбы человечества зависели от
существования известного порядка вещей в
одном только городе или стране, едва ли
большей, чем Йоркшир, — порядка,
который могла разрушить или спасти сотня
причин, весьма незначительных в
сравнении с общими тенденциями
человеческой жизни и деятельности. Ни
обыденные случайности, ни характеры
индивидуумов никогда уже больше не могут иметь
такого жизненного значения, какое они
имели тогда. Чем дольше живет
человечество и чем цивилизованнее оно
становится, тем более, как замечает Конт,
получает преобладание над другими силами
влияние прошлых поколений на
теперешнее и человечества en masse на каждого
из составляющих его индивидуумов; и
хотя ход дел все-таки остается доступным
для изменения как со стороны
случайностей, так и со стороны личных качеств,
однако усиливающееся преобладание
коллективной деятельности человечества над
всеми прочими, более мелкими
причинами постоянно приводит общую эволюцию
человечества к некоторому более
определенному и доступному для предсказания
пути. Таким образом, историческая наука
становится все более возможной, —
притом не просто потому, что она лучше
изучается, а и потому, что с каждым
поколением она становится все более доступной
для изучения.

Глава XII
О логике практики, или искусства
(включая мораль и политику)
§ 1. В предыдущих главах мы
постарались охарактеризовать современное
состояние тех из так называемых
«нравственных знаний» {moral knowledge), которые
представляют собой науки в
единственно правильном смысле этого термина, т. е.
исследования, касающиеся строя природы.
Но обыкновенно под термин
«нравственные знания» и даже (хотя неправильно)
под термин «нравственные науки»
подводят также и такие исследования,
результаты которых выражаются не в
изъявительном, а в повелительном наклонении или
в равносильных ему перифразах. Это так
называемое учение об обязанностях,
практическая этика, или мораль.
Повелительное наклонение
характерно для искусства, в отличие от науки. Все,
что выражается правилами или
предписаниями, а не утверждениями относительно
фактов, есть искусство, и этика, или
мораль есть именно та часть искусства,
которая соответствует наукам о человеческой
природе и обществе1.
Таким образом, методом этики может
быть только общий метод искусства или
практики; и вот, чтобы выполнить всю
задачу, принятую нами на себя в этой
заключительной книге, нам остается
охарактеризовать общий метод искусства, в его
отличии от метода науки.
§ 2. Во всех отраслях практической
деятельности есть, с одной стороны, такие
случаи, когда люди должны
сообразовывать свои поступки с каким-либо ранее
установленным правилом, а с другой —
такие, где нужно отыскивать или строить
правила, которыми люди должны
руководствоваться в своем поведении. Примером
первого может служить судья при
существовали определенного, писаного свода
законов. Судья не призван определять,
какой образ действий по самой сущности
дела был бы наиболее желателен в данном
частном случае: он определяет только то,
под какое правило закона подходит этот
случай, т. е. что предписал законодатель
делать в подобного рода случаях, а потому —
какое намерение, как надо предположить,
было бы у него относительно данного
случая. Метод должен иметь здесь всецело
и исключительно дедуктивный или
силлогистический характер, и рассуждение
состоит, очевидно, в том, в чем (как мы
показали в анализе силлогизма) состоит
всякое дедуктивное умозаключение: а именно,
в истолковании известной формулы.
Чтобы взять пример рассуждения
второго рода из той же области, из которой
мы взяли и первый, противопоставим
положению судьи положение законодателя.
Как судья имеет для своего руководства
законы, так у законодателя есть правила
и положения политики; но было бы
явной ошибкой предполагать, будто
законодатель в такой же степени связан этими
положениями, как судья законами, и
будто вся его задача состоит в
умозаключении от них к данному частному случаю —
так, как судья умозаключает от законов.
Законодатель должен принимать во
внимание причины или основания данного
положения политики, судья же лишь
постольку имеет дело с основаниями закона,
поскольку это может пролить свет на
намерения законодателя в тех случаях,
когда оно выражено недостаточно ясно. Для
судьи правило, раз оно положительно
установлено, имеет окончательное значение;
но если бы законодатель или другой
практик стал руководствоваться больше
правилами, чем их основаниями (как это делали,
например, старомодные немецкие тактики,

700
Книга VI. Логика нравственных наук
побежденные Наполеоном, или врач,
предпочитавший, чтобы его пациенты умирали
по правилу, чем выздоравливали против
правила), его справедливо сочли бы
просто педантом и рабом своих формул.
Основаниями же положений политики
или любого другого искусства могут быть
только теоремы соответствующей науки.
То отношение, в каком правила
искусства стоят к теориям науки, может быть
охарактеризовано следующим образом.
Искусство ставит цель, которой нужно
достичь, определяет эту цель и передает ее
науке. Наука принимает ее, рассматривает
ее как явление или факт, подлежащий
изучению, а затем, разобрав причины и
условия этого явления, отсылает его
обратно искусству с теоремой относительно
того сочетания обстоятельств, которым оно
причинно обусловлено. Тогда искусство
рассматривает эти сочетания обстоятельств
и — в зависимости от того, находятся ли
какие-либо из них в человеческой
власти или нет, — объявляет цель
достижимой или недостижимой. Таким образом,
искусство дает одну первоначальную,
большую посылку, утверждающую, что
достижение данной цели желательно. Наука
предлагает искусству положение (полученное
при помощи ряда индукций или
дедукций), что совершение известных действий
поведет к достижению поставленной
цели. Из этих посылок искусство заключает,
что совершение таких действий
желательно; а раз оно находит их и возможными,
оно превращает теорему в правило или
предписание.
§ 3. Особого внимания заслуживает тот
факт, что теорема или теоретическая
истина только тогда может быть превращена
в предписание, когда научный процесс
выполнен весь, а не только отчасти.
Предположим, что мы совершили этот научный
процесс лишь до известного пункта:
например, открыли, что известная причина
произведет желаемое следствие, но не
указали всех обстоятельств, присутствие
которых может помешать его возникновению.
Строить какое бы то ни было правило
искусства при таком несовершенном
состоянии научной теории преждевременно.
Наше правило будет терять свою силу всякий
раз, когда окажется какая-либо
противодействующая причина, упущенная из виду
теоремой: мы будем применять средства,
не достигая цели. Никакое умозаключение
из самого этого правила или относительно
него не поможет нам тогда выйти из
затруднения, — и нам останется только
возвратиться назад и окончить научный
процесс, который должен был предшествовать
созданию правила: мы должны вновь
начать исследование и рассмотреть
остальные условия, от которых зависит данное
следствие. И только тогда, когда мы
определим всю их совокупность, мы будем
вправе превратить полный закон следствия в
предписание, в котором те обстоятельства
или сочетания обстоятельств, в которых
наука видит условия явления, будут
предписываться, в качестве средств для его
произведения на практике.
Правда, требования удобства
заставляют пользоваться и не такой идеально
совершенной теорией — прежде всего
потому, что теория лишь редко может быть
сделана идеально совершенной, а затем
потому, что, если бы были приняты во
внимание все противодействующие
случайности (как часто, так и редко
встречающиеся), то правила оказались бы
слишком громоздкими для усвоения и
припоминания в обыденных житейских
случаях людям с обыкновенными
способностями. Правила искусства стараются охватить
лишь столько условий, сколько их надо
иметь в виду в обыкновенных случаях;
поэтому они всегда бывают несовершенны.
В механических искусствах, где
необходимые условия немногочисленны, а условия,
не отмечаемые правилами, обыкновенно
либо ясны для самого простого
наблюдения, либо быстро усваиваются на
практике, правила часто могут служить
надежным руководством для лиц, ничего не
знающих, кроме этих правил. Но в сложных
житейских делах, а еще более в делах
государственных и общественных, на правила
нельзя полагаться без постоянного
обращения к тем научным законам, на которых
эти правила основываются. Знать, каковы

Глава XII. О логике практики, или искусства
701
те встречающиеся на практике
случайности, которые требуют изменений в правиле
или представляют собой вообще
исключения из него, значит знать, какие сочетания
обстоятельств могут сталкиваться со
следствиями этих законов или всецело
противодействовать им, — а это можно узнать,
только обращаясь к теоретическим
основаниям правила.
Таким образом, мудрый практик
должен считать практические правила
поведения всего только временными. Будучи
составлены для случаев наиболее
многочисленных или наиболее обычных, эти
правила указывают образ действия, имеющий
всего больше шансов оказаться
правильным в тех случаях, когда нет времени или
средств анализировать обстоятельства
данного случая или когда в оценке их мы
не можем положиться на свое суждение.
Но правила вовсе не делают для нас
излишним выполнение (когда это позволяют
обстоятельства) того научного процесса, при
помощи которого мы могли бы построить
правило, имея в виду данные нашего
частного случая. В то же время правило может
с большим удобством напоминать нам, что
данный образ действий мы сами и другие
люди нашли вполне пригодным для
наиболее часто встречающихся случаев, так
что, если он неприменим в данном
случае, то причина этого заключается,
вероятно, в каком-нибудь необычном
обстоятельстве.
§4. Отсюда становится очевидным, что
заблуждаются те, кто пытается выводить
соответствующее данному частному
случаю поведение из предполагаемых
всеобщими практических правил. Они упускают
из виду необходимость постоянного
обращения к принципам теоретической науки
для того, чтобы мы могли быть уверены
в достижении даже той специальной цели,
какую имеют в виду эти правила. В еще
гораздо большей степени должно быть
ошибочно поэтому признание таких
неизменных принципов не просто за всеобщие
правила для достижения какой-либо
данной цели, а за правила поведения
вообще — без внимания к возможности не
только того, что какая-либо видоизменяющая
причина может помешать достижению
данной цели (при помощи предписываемых
правилом средств), но и того, что даже
успешное достижение этой цели может идти
в разрез с какой-нибудь другой целью,
которая может оказаться более желательной.
Это — обычная ошибка многих из тех
теоретических политиков, которых я
охарактеризовал под названием
«геометрической школы», — особенно во Франции,
где умозаключения на основании
практических правил составляют главное
содержание журналистики и
политического красноречия. Это неправильное
понимание значения дедукции французскими
мыслителями поселило в умах ученых
других стран недоверие к духу обобщения,
представляющему столь почтенную
характеристическую особенность французского
ума. Во Франции общие места политики
суть широкие и многообъемлющие
практические положения, из которых, как из
конечных посылок, люди умозаключают
к отдельным частным действиям, полагая,
что это значит быть логичными и
последовательными. Например, там постоянно
умозаключают, что такая-то мера
должна быть принята, так как она вытекает
из того или другого принципа, на
котором основывается форма правления; из
принципа наследственной власти или из
принципа верховной власти народа. На это
можно ответить, что, если эти положения
действительно суть практические
принципы, то они должны опираться на
теоретические основания; так, например,
верховная власть народа должна быть
основанием правления потому, что устроенное
таким образом правление обнаруживает
тенденцию производить известные
благодетельные результаты. Но так как ни одно
правительство не может произвести всех
возможных благодетельных результатов, а
кроме того, так как всякое правительство
имеет свои (большие или меньшие)
неудобства, и так как против этих
последних обыкновенно нельзя бывает
бороться средствами, основанными на тех самих
причинах, которые эти неудобства
производят, ~ то часто в пользу практического

702
Книга VI. Логика нравственных наук
мероприятия гораздо более говорит то, что
оно не вытекает из так называемого
«общего принципа правления», чем то, что оно
вытекает из этого принципа. Так, в
наследственной монархии есть очень много
шансов на стороне полезности учреждений,
выходящих из народа, а в демократии —
на стороне полезности мероприятий,
стремящихся задержать натиск народной воли.
Напротив, те приемы аргументации,
которые столь часто ошибочно принимаются
во Франции за политическую философию,
ведут к тому практическому заключению,
что мы должны всеми силами
стремиться не к ослаблению, а к усилению всех
несовершенств, характерных для той
системы учреждений, которую мы
предпочитаем или под действием которой нам
приходится жить.
§ 5. Итак, оснований всякого правила
искусства надо искать в теоремах науки.
Каждое искусство, каждая система искусства
состоит из правил и из теоретических
положений, оправдывающих эти правила.
Всякое искусство заключает в себе
подбор тех положений науки, которые
необходимы для того, чтобы показать, от
каких условий зависят действия,
регулируемые данным искусством. Искусство, говоря
вообще, состоит из истин науки,
расположенных в порядке, наиболее удобном для
практики, а не в том, который удобнее для
теоретического мышления. Наука
группирует и располагает свои истины таким
образом, чтобы позволить нам одним
взглядом окинуть возможно большую часть
общего строя Вселенной. Искусство
принимает эти самые общие законы, но
пользуется только теми из частных следствий,
которые повели к образованию правил
поведения, и выбирает из наиболее
отдаленных друг от друга частей научной области
истины, касающиеся возникновения
различных и разнородных условий каждого
следствия, необходимого с точки зрения
потребностей практической жизни2.
Если, таким образом, наука выводит
из одной причины ее различные следствия,
а искусство относит одно следствие к его
многочисленным и разнообразным
причинам и условиям, то оказывается
нужным ряд промежуточных научных истин,
которые, вытекая сами из высших общих
положений науки, должны быть
основными положениями, или первыми
принципами различных искусств. Научный процесс
установления таких промежуточных
принципов Конт считает одной из задач
философии будущего. Как на единственный
полный пример этого процесса,
действительно выполненный и могущий
считаться образцом для подражания в более
важных областях, он указывает на общую
теорию искусства «описательной геометрии»,
как ее формулировал Монж. Нетрудно,
однако, понять, какова должна быть
вообще природа этих промежуточных
принципов. Надо составить возможно более
широкое понятие о той цели, к которой мы
должны стремиться, т. е. о том, чего мы
должны достигнуть; далее, надо
определить в столь же широкой форме тот ряд
условий, от которого зависит данное
следствие; тогда останется сделать только
общий обзор тех средств, какими мы можем
располагать для произведения этого ряда
условий. Когда же результат такого обзора
будет систематизирован в виде возможно
меньшего числа возможно более широких
положений, — эти положения выразят
общее отношение между пригодными
средствами и целью и составят общую научную
теорию искусства, из которой его
практические методы будут вытекать как
следствия или королларии.
§ 6. Умозаключения, связующие задачу
или цель всякого искусства с его
средствами, подлежат ведению науки; но
определение самой цели есть дело
исключительно искусства и составляет его
специальную область. Всякое искусство имеет
один первый принцип, или общую
большую посылку, не заимствованную из науки:
в ней указывается то, к чему в данной
области стремятся, и утверждается, что это
есть вещь желательная. Строительное
искусство предполагает желательность
строений; архитектура (как одно из изящных
искусств) — желательность иметь строения
красивые или величественные. Гигиениче-

Глава XII. О логике практики, или искусства
703
ское и медицинское искусства
предполагают, что сохранение здоровья и лечение
болезней суть достойные и желательные
цели. Это — не положения науки.
Положение науки утверждает какой-либо факт:
существование, сосуществование,
последовательность или сходство. Положения же,
о которых мы говорим теперь, не
утверждают, что нечто есть, а предписывают
или рекомендуют, чтобы нечто было. Они
составляют совсем особый класс.
Предложение, сказуемое которого выражается
словом должен быть, отлично по
сущности своей от предложения, выражаемого
при помощи слов есть или будет.
Правда, в самом широком смысле слова, и
такие предложения утверждают нечто как
факт: а именно, что рекомендуемое
поведение возбуждает в душе говорящего чувство
одобрения. Но это не касается сути дела,
так как одобрение говорящего не есть
достаточное основание к тому, чтобы и
другие одобряли данный способ действия, да
и в глазах самого говорящего оно не
должно непременно иметь решающего
значения. В практических делах от всякого надо
требовать, чтобы он оправдывал свое
поведение; а для этого нужны общие посылки,
определяющие, какие предметы
заслуживают одобрения и какой порядок первенства
должен быть между этими предметами.
Эти общие посылки, вместе с
главными заключениями, какие можно из них
вывести, образуют (или, вернее, могут
образовать) систему, которая представляет
собой собственно искусство жизни в его
трех отделах: нравственности,
благоразумии (или политике) и эстетике. В
человеческих поступках и произведениях им
соответствуют справедливое,
целесообразное и прекрасное, или изящное {noble).
Этому искусству (которое, к сожалению, в
главной его части надо еще создать)
подчинены все другие искусства: принципы
именно этого искусства должны
определять, достойна ли и желательна ли
специальная цель каждого отдельного
искусства и каково ее место в ряду других
желательных вещей. Таким образом, всякое
искусство есть совокупный результат
законов природы, установленных наукой, и
общих принципов так называемой
«телеологии», или учения о целях3, — принципов,
которые, пользуясь выражением немецких
метафизиков, можно довольно правильно
назвать также «принципами
практического разума».
Научный наблюдатель или мыслитель,
просто как таковой, не может быть
советником в практических делах. Его роль
заключается лишь в указании того, какие
следствия вытекают из известных причин
и какие средства наиболее пригодны для
достижения известных целей. Решение же
вопроса о том, таковы ли сами эти цели,
чтобы к ним следовало стремиться, и если
да, то в каких случаях и до какой степени,
не входит в его задачу как работника науки,
и одна наука никогда не даст ему средств
для решения этих вопросов. В чисто
физических науках нет большого искушения
брать на себя такую дальнейшую
обязанность; но люди, занимающиеся
человеческой природой и обществом, неизменно
заявляют на нее притязания; они всегда
берутся говорить не только о том, что есть,
но и о том, что должно быть. Для
обсуждения же последнего вопроса необходима
законченная телеология. Как бы ни
была совершенна научная теория предмета,
рассматриваемого просто как часть строя
природы, она ни в каком случае не может
заменить такого учения. В этом
отношении подчиненные искусства подсказывают
ошибочную аналогию: в них редко
оказывается необходимым оправдывать цель,
так как, говоря вообще, ее желательности
не отрицает никто, и к общим принципам
телеологии приходится прибегать только
тогда, когда надо решать вопросы о
первенстве между этой и какой-либо другой
целью. Напротив, моралист и политик
нуждаются в этих принципах на каждом шагу.
Самое обработанное и тщательно
продуманное изложение законов
последовательности и сосуществования психических или
социальных явлений и их отношений друг
к другу как причин и следствий будет
совершенно бесполезно для «искусства
жизни» (или «общественного искусства»), если
цели, к каким должно стремиться это
искусство, предоставлены на произвол не-

704
Книга VI. Логика нравственных наук
определенных внушений ничем не
контролируемого ума (intellectus sibi permissus)
или берутся на веру без анализа и
рассмотрения.
§ 7. Итак, существует некоторая Philoso-
phia Prima в искусстве, как существует
подобная же философия и в науке.
Существуют не только первые принципы знания,
но и первые принципы поведения.
Должен быть какой-либо критерий для
определения того, насколько цели или
предметы желания (абсолютно или относительно)
хороши или дурны. И каков бы этот
критерий ни был, он может быть только один,
так как, если бы таких конечных
принципов поведения было несколько, то одно
и то же поведение могло бы одобряться
согласно одному из этих принципов и
осуждаться согласно другому, — а тогда
понадобился бы опять какой-либо более общий
принцип, чтобы решить спор между ними.
Поэтому писатели по нравственной
философии в большинстве случаев
чувствовали необходимость не просто
относить все правила поведения и все
суждения, содержащие похвалу или порицание,
к известным принципам вообще, а к
какому-либо одному принципу — к
какому-либо правилу или критерию, с которым
должны согласоваться все другие правила
поведения и из которого их все можно
было бы с полной последовательностью
вывести. Те, кто обходились без такого
всеобщего критерия, могли делать это только
в силу предположения, что нравственное
чувство (или нравственный инстинкт,
присущий нашей организации) указывает нам
как то, каких принципов поведения мы
обязаны держаться, так и то, в каком
порядке они должны подчиняться одни другим.
Учение об основаниях
нравственности есть такой вопрос, подробное
обсуждение которого было бы неуместно в
произведении, подобном настоящему; говорить
же о нем мимоходом совершенно
бесцельно. Поэтому, я ограничусь указанием на то,
что учение об интуитивных нравственных
принципах, даже если оно верно, может
касаться только той области поведения,
которая называется собственно
«нравственностью». Для остальной же житейской
практики приходится опять искать какой-либо
общий принцип, или критерий. И если
этот критерий будет выбран правильно,
то, думается мне, он окажется одинаково
пригодным в качестве конечного
принципа как благоразумия, политики и вкуса, так
и самой нравственности.
Не пытаясь здесь защищать своего
мнения или даже определять, какого рода
защиту оно допускает, я просто выскажу
свое убеждение, что тот общий принцип, с
которым должны сообразоваться все
практические правила, и тот признак, которым
надо пользоваться для их испытания, есть
содействие счастью человечества или,
скорее, всех чувствующих существ; иначе
говоря, конечный принцип телеологии есть
увеличение счастья4.
Я не имею в виду утверждать, будто
увеличение счастья само по себе должно
служить целью всех действий или хотя бы
всех правил поведения. Оно
представляет собой не единственную цель, а
только оправдание всех целей и должно
служить для их контролирования. Есть
много добродетельных действий и даже
добродетельных образов действия (хотя, как
мне кажется, случаи эти менее часты, чем
многие предполагают), когда в отдельном
случае счастье приносится в жертву, так
что получается больше страдания, чем
удовольствия. Но такое поведение допускает
оправдание, потому что, как можно
доказать, в целом на земле будет больше
счастья, если будут культивироваться именно
чувства, заставляющие людей в известных
случаях пренебрегать счастьем. Я вполне
допускаю истинность следующего:
развитие идеального благородства воли и
поведения должно быть для отдельных людей
целью, перед которой при всех
столкновениях должна отступать на второй план
погоня как за своим собственным счастьем,
так и за счастьем других лиц
(поскольку оно не входит в поставленный идеал).
Но я утверждаю, что при решении самого
вопроса о том, в чем заключается эта
возвышенность характера, критерием должно
служить опять-таки счастье. Сам характер
должен быть для индивидуума верховной

Глава XII. О логике практики, или искусства
705
целью только потому, что
распространенность такого идеально благородного
характера (или характера, к нему близкого)
больше всего другого способствовала бы
счастью человеческой жизни — как в
сравнительно скромном смысле доставления
удовольствий и освобождения от
страданий, так и в более высоком значении: делая
жизнь не ребяческой и ничтожной, какова
она теперь почти у всех людей, а такой,
какой могут пожелать люди с высоко
развитыми способностями.
§ 8. Этими замечаниями мы должны
закончить наш краткий обзор приложения
общей логики научного исследования к
нравственным и общественным наукам.
Несмотря на крайнюю общность
установленных мной методических принципов
(общность, которая, думается мне, не
равносильна здесь неопределенности), я питаю
надежду, что некоторым из тех, кому
выпадет на долю привести эти важнейшие
из всех наук в более удовлетворительное
состояние, мои замечания могут принести
пользу как в устранении ошибочных, так
и в уяснении правильных представлений
о тех средствах, какими можно достигнуть
истины в столь сложных вопросах. Если
этой надежде суждено осуществиться, это
до известной степени подвинет вперед то
дело, которое, вероятно, составит великий
умственный подвиг ближайших двух или
трех поколений европейских мыслителей.

ПРИМЕЧАНИЯ
От редактора перевода
1. В периодической печати оно было мало отмечено. По крайней мере, известна лишь
краткая заметка о последнем выпуске сочинения (первое издание выходило выпусками) в одном
из осенних номеров «Русской Мысли» за 1899 г.
2. Первый русский перевод «Системы Логики» — г. Резенера, под редакцией П. Л. Лаврова, —
выдержавший два издания, был сделан с 5-го издания. Изменения и дополнения, внесенные
Миллем в издания после 5-го, оговорены им в «Предисловии к 8-му изданию», которое
читатели найдут ниже.
Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»
1. Нам известны следующие, оригинальные и переводные, очерки жизни и учений Д.С.Милля:
ВладиашвлевМ.И. Журнал Мин. Нар. Просвещения. 1874. № 10.
Россель Ю. А. Д. С. Милль и его школа // Вестник Европы. 1874. №№5-12.
Милль Д. С, Тэн. Наведение как метод исследования природы. Пер. Н. Хмелевского. СПб.
1866. Здесь содержится: 1. Шиль. Метод индуктивного исследования природы, в сжатом
изложении, главным образом, по Д. С. Миллю. 2. Тэн И. Английский позитивизм. Этюд о Стюарте
Милле.
КонрадиЕ. В приложении к переводу «Угилитарианизма» и «О свободе», 2-е изд., 1882.
Владов. По поводу выхода в свет общедоступного издания сочинений Милля //
Критическое обозрение. 1880. № 24.
БрандесГ. из Moderne Geister // Сев. Вестник. 1887. № 8.
Э. В. Сев. Вестник. 1889. №№ 3-5. Слабая статья: автор, очевидно, недостаточно
ориентирован в вопросах, которыми занимался Милль, потому многие его учения искажены.
Миклашевский А. Приложено к сокращенному переводу «Оснований политической
экономии»// Библиотека экономистов. Вып. IV. М., 1895.
Туган-БарановскийМ. Д. С. Милль, его жизнь и учено-литературная деятельность //
Биографическая библиотека Ф. Павленкова. СПб., 1892.
Кроме того, знаменитая «Автобиография» Милля вышла на русском языке в двух изданиях
(1871 и 1896 гг.), правда, далеко не в полном виде.
Из перечисленных выше очерков наиболее содержательными являются очерки Ю. Росселя
и г. Туган-Барановского; интересную характеристику Милля дает г. Владов, а также Г. Брандес
в своем блестящем очерке. Россель дает в общем правильный очерк теоретико-познавательных
и логических учений Милля, и к его статьям можно отослать интересующихся этими вопросами
читателей.
Укажем, наконец, книжку С. Зенгера «Д. С. Милль» (в серии «Библиотека философов»).
Милля довольно много переводили на русский язык. Здесь мы можем указать на следующее:
1) Рассуждения и исследования, политические, философские и исторические. В 2 ч. СПб.,
1864-65; 2) Речь об университетском воспитании (в приложении к сборнику Э. Юманса
«Новейшее воспитание»). СПб., 1867; 3) О подчинении женщин (3 перевода); 4) О.Конт и
позитивизм (издано 2 раза: в книге Люис и Милль. О. Конт и положительная философия. СПб.,
1867 и вместе со статьями Г. Спенсера и Л.Уорда под заглавием «Огюст Конт и позитивизм».
М., 1896); 5) Обзор философии сэра Вильяма Гамильтона. СПб., 1869; 6) Угилитарианизм.
О свободе. СПб., 1866-69 и 1882; 7) Автобиография. СПб., 1874; М., 1896; 8) Сельская община
на востоке и западе // Всем. Цэуд. 1872. 1; 9) Англия и Ирландия. Харьков, 1873; 10)
Размышления о представительном правлении. СПб., 1863-64 (в 1898 г. новое издание, под заглавием
«О представительном правлении»); 11) Основания политической экономии. Пер.
Н.Чернышевского, дополненный замечаниями переводчика; I том в приложении к Современнику I860 г.,
45*

708 Примечания (Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики*)
оба тома (изд. А. Н. Пыпина) СПб., 1865 и 1874. Другой перевод под ред. г. Остроградского.
Харьков, 1897-98 г.; 12) Система логики. Пер. Ф.Резенер. 2 издания: 1865 и 1878.
Что касается изложений и критических оценок учений Милля в сочинениях,
посвященных не специально ему, то мы можем указать на сочинения проф. М.М.Троицкого («Немецкая
психология» и «Учебник логики»), проф. П. Лейкфельда («Различные направления в логике
и основные задачи этой науки» и «Логическое учение об индукции в главнейшие и
исторические моменты его разработки»), проф. М. И. Карийского («Классификация выводов»); это
весьма основательное и интересное сочинение содержит ряд чрезвычайно содержательных
критических замечаний о логических теориях Милля, кроме того, с логическими
теориями Милля приходится иметь дело вообще каждому автору систематических курсов логики;
из русских курсов укажем лучший, наиболее оригинальный по содержанию и блестящий
по изложению: проф. Введенский А. И. Логика. 2-е изд. СПб., 1912.
Что касается иностранной литературы о Д. С. Милле, то монографий, посвященных
специально ему, сравнительно немного. Наиболее обстоятельной работой является Ш-й том
сочинение Leslie Stephen'a The English Utilitarians. London, 1900. проф. M. И. Владиславлева («Логик»).
Есть «Общедоступное изложение положительной логики Д. С. Милля» под ред. А. Р. Федорова
(СПб., 1898).
2. Bain A J. S. Mill. London, 1882. P. 1.
3. О нем смотри Bower S. D. Hartley and James Mill. London, 1881, а также Stephen L The English
Uti'itarians. T. 2. Это последнее сочинение, первый том которого посвящен И. Бентаму, второй
Джеймсу Миллю и третий — Д. С. Миллю, дает широкую картину всего движения английского
«философского радикализма». Общий обзор этого движения дает также интересная работа
ЕНе Halevy. La formation du radicalisme philosophiqne en Angleterre. В 3 т.
Восходящие к XIII веку корни этого идейного течения изучает, наряду с другим
содержанием, тот же Stephen L в своей капитальной двухтомной History of the english Thought in the
XIII Century.
4. «В сложных исследованиях, — говорит Милль в гл. IX кн. III, § 6 — редко бывает возможно идти
дальше первых ступеней, не пользуясь дедукцией и временной помощью гипотез. <...> Только
дедукция способна превозмочь трудности, вытекающие из смешения следствий» (гл. X кн. III,
§3) и т.д.
5. Смотри также последний абзац § 1 гл. I кн. VI. Под «дурной философией, поддерживающей
дурные учреждения», Милль разумеет то, что он обычно называет «интуитивным
направлением», «интуитивной школой» в философии. Милль не дает точного определения этих терминов,
а (довольно неопределенно) понимает под ними, с одной стороны, многие инстинктивные
уверенности и слепые предрассудки популярного мышления, а с другой — многие положения
традиционного метафизического и моралистического догматизма. Всему этому Милль хочет
противопоставить известного рода критическое отношение к познанию. Это критическое
отношению сводится у него, с одной стороны, (не без противоречий, как мы укажем ниже)
к скептически окрашенному идеализму психологистического типа, а с другой — к требованию,
чтобы все выводное знание было теснейшим образом связано со знанием «непосредственным»
(«опытным»). Не касаясь сложного вопроса о миллевском понятии «опыта», мы укажем здесь
лишь, что Милль, недостаточно анализируя это «опытное» знание («факты действительности»,
«реальные явления» и т. п. по его терминологии), главное внимание обращает на зависимость
выводного знания от этого опытного материала. Как мы укажем ниже, эту зависимость он
понимает в основе как отношение обобщаемого материала крезультату обобщения
(затушевывая собственно творческий элемент познания) и думает, что строгое соблюдение требований
«индуктивной логики» может придать выводному знанию такую же степень достоверности,
какой отличается, по его мнению, знание непосредственное, опытное.
6. Проф. МинтоУ. Дедуктивная и индуктивная логика. 3-е изд. М., 1898. С. 313. Последнее издание
под названием «Индуктивная и дедуктивная логика» вышло в URSS в 2010 г.
7. Тамже. СЗП, 312, 314.
8. Mill D.S. Autobiography. London, 1874. P. 17 sqq.
9. Переведена на русский проф. Харьковского университета А. П. Шимковым (Ричард Уэтли
архиепископ Дублинский. Основания логики. СПб. 1873).

Примечания (Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики») 709
10. Autobiography. Р. 122.
11. Ibid. Р. 180-182.
12. Юэлю (Whewell) Милль обязан преимущественно фактическими сведениями из истории наук
и отдельных научных открытий. Это сочинение переведено на русский язык под заглавием:
Юэль У. История индуктивных наук от древнейших времен. Пер. с 3-го англ. изд. М. А.
Антоновича и А. Н. Пыпина. СПб. 1867-69.
13. У Гершеля Милль нашел уже довольно определенно и точно сформулированными «четыре
метода опытных исследований». Книга Гершеля переведена: ГершелДж. Философия
естествознания. Об общем характере, пользе и принципах исследования природы. СПб., 1868.
14. Autobiography. Р. 207-209.
15. Ibid. Р. 221-227.
16. Zur Krisis der Logik Uphues'a, 1903. Die Logik auf dem Scheidewege Palagui, 1903.
17. Так, напр, на стр. 729 (в примеч. 3 к гл. II кн. II) Милль определяет «науку логики» как «анализ
умственных процессов, имеющих место при рассуждении».
18. MillJ.S. Examination of Sir W. Hamilton's Philosophy. London, 1889. P. 475.
19. Укажем еще некоторые из попыток по-новому очертить границы логики и определить ее
общий состав. КШре в своем «Введении в философию» делит теоретико-познавательную
логику на три отдела; gegenstands-begriffs и objektstheoretische Betrachtungen, в связи с делением
«предметов (Gegenstande) мышления» на знаки, понятия и объекты. Маковельский («Введение
в философию». Вып. II. Казань, 1913) делает попытку объяснить «различие направлений в
логике тем, что на первый план выдвигается тот или иной из элементов, имеющихся налицо
при логическом мышлении: слово или заменяющий его значок, психологический процесс,
идеальное содержание и реальность, на которую направляется мышление*. Соответственно
этому, автор различает четыре группы направлений в логике: 1) символическое
(ультраноминализм Гоббса и Кондильяка, математическая логика), 2) психологистическая логика (сюда же
относится и инструментально-динамическая логика прагматизма), 3) чистая логика (Кант,
Гуссерль), 4) материальная или реальная логика. Наконец, Fritz Münch в недавно вышедшей
книге Erlebnis und Geltung (Ergänzungshefte zu Kantstudien. №30. Berlin, 1913) делит
«трансцендентальную логику» на:
1) reine Logik (теория теоретического «значения*—Geltung или теоретического смысла, —
логика философии),
2) material bezogene Logik,
а) objekt-bezogene Logik (теория опыта или эмпирического бытия-, логика опытных
наук):
а) логика естествознания (включая математику),
ß) логика наук исторических;
б) subject-bezogene Logik (теория познавания , des Erkennens).
Иначе автор определяет эти отделы логики так: «чистая логика» есть логика истины,
objekt-bezogene Logik — логика правильности (der Richtigkeit), subjekt-bezogene Logik — логика
достоверности (der Gewissheit).
20. Теперь логики обычно называют эти элементы «представлениями и понятиями» и «суждениями».
21. London, 1875. Р. 154-187.
22. Поэтому Юэль попадает в действительно очень слабое место воззрений Милля, замечая, что
«непонятно, как можно сравнивать наши идеи с реальностями, раз реальности мы знаем
только по нашим идеям». Ответ Милля на это замечание (стр.736, примеч.6 к гл.У кн.II), что
«реальности мы знаем по ощущениям», очевидно, недостаточен. Ведь сам Милль многократно
говорит, что ощущения суть «состояния сознания», а следовательно, в них никакой
необходимой связи с «реальностью вне сознания» нет. Сенсуалистический критерий Юма («живость»
и «яркость» ощущений сравнительно с идеями) дает основание, самое большее, к тому, чтобы
«ощущения» считать оригиналами, а «идеи» копиями; но отнюдь не выводит за пределы
сознания. Поэтому являются совершенно необоснованными такие заявления Милля (стр. 101),

710 Примечания (Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики»)
как «ощущение имеет место всякий раз, как предмет бывает перед нами» или «я не могу
дать ответа, почему присутствие предмета возбуждает во мне это ощущение» и т. п. Милль
забывает здесь, что он сам же требовал объяснения предмета из состояний сознания; поэтому
объяснение состояний сознания из наличия предмета составляет «круг в объяснении». Делу
не помогает и попытка укрыться в убежище агностицизма, которую Милль делает на той же
101-й странице. Вообще этот агностический фон познания, то непознаваемое бытие, познание
о котором Милль не хочет исследовать, составляет слабую сторону его гносеологии.
23. The outward universe (напр., конец § 1 гл. VII кн. II).
24. Actual Nature, поясняемая как or objective, or sensational experience (гл. VII кн. II, §4).
25. Напр., гл. II кн. I, §1. См. также гл.XXI кн. III, § 1, гл. II кн. IV, § 2 и т.д.
Иногда Милль выражается даже так, что дает повод предполагать в нем материалиста.
Так, на стр. 286 он отождествляет «феноменальные (т. е. состоящие из явлений) причины»
с физическими. Трудно сказать вполне определенно, что здесь надо отнести за счет простых
неточностей терминологии и приспособления к обычному способу выражения и что является
результатом внутренних противоречий самой теории.
26. Это обстоятельство и дало нам основание перевести в заглавии сочинения Милля (System of
Logic ratiocinative and inductive) термин raiiocinative, для которого нет вполне точно
соответствующего прилагательного, через «силлогистический».
27. Все эти положения читатель может найти в «Системе логики» в разных ее местах (в кн. II,
а также в гл. XXIV кн. III). «Все числа означают какие бы то ни было физические явления
и соозначают некоторое физическое свойство этих явлений», — говорит, например, Милль на
стр. 463. «Всякая теорема геометрии есть закон внешней природы и может быть установлена
путем обобщения наблюдений и опытов» (стр. 468) и другие т. п. места.
28. Этот наследственный недостаток английского эмпиризма отлично выяснен в трудах
представителей «марбургской школы». Смотри особенно превосходные работы Э. Кассирера:
историческую — Das Erkenntnisproblem in der neueren Philosophie (2 Aufl. 1912) и теоретическую
Substanzbegriff und Funktionsbegriff (1910), переведенную и на русский язык под заглавием
«Познание и действительность» (СПб., 1912).
Можно сказать, что в этом пункте английский эмпиризм и математизирующая
гносеология марбургской школы являются прямыми антиподами. Если для Милля вся математика
представляется отраслью опытных естественных наук, то для Когена все методы
естествознания рисуются в свете методологии математики. Несомненно, что истина лежит между этими
обеими крайностями. И как критика многократно вскрывала недостатки эмпирической точки
зрения на математику, так и прямолинейное «математизирование» Когена (как оно выразилось
в его Logik der reinen Erkenntnis) нашло отпор в рецензиях Нельсона (в Göttinger Gel. Anz.),
Штаудинпера (в Kantstudien) и др.
29. Я. Maier. Die Syllogistik des Aristoteles. II Teil, I Hälfte, II. Tübingen, 1900.
30. Фактически, конечно, такая «полная форма индуктивного способа доказательства
диалектической беседы» и выражающий ее «индуктивный силлогизм» почти никогда не имеют места
в диалектических рассуждениях. Как мы указываем далее, такая «полная индукция» возможна
лишь по отношению к искусственным или весьма ограниченным по объему классам;
диалектические же споры касались, конечно, преимущественно классов естественных, неограниченных
по объему {Kinds Милля). Поэтому само собой выходило, что в области диалектических
«доказательств» получалась лишь «неполная» индукция, — та, которую Бэкон назвал inductio per
enumemtionem simplicem, ubi non reperitur instantia contradictoria.
31. Первая Аналитика Аристотеля. Пер. H.H. Ланге. СПб., 1894. С 184-186.
32. Там же. С. 186.
33. Система логики. Кн. III, гл. II.
34. Обзор философии сэра Вильяма Гамильтона и главных философских вопросов, обсуждаемых
в его творениях / Пер. М. Хмелевского со 2-го изд. СПб.: Русская книжная торговля, 1897.
35. См., напр., гл.III кн. II, §4 и в других местах.

Примечания (Джон Стюарт Милль (1806-1873) и его «Система логики») 711
36. Поясним примером. Мы наблюдаем весьма разнообразные световые явления и
устанавливаем для них различные эмпирические единообразия, просто распространяя наблюденное
на случаи ненаблюдавшиеся. Но затем мы желаем узнать «причину» (или, если угодно, «закон»,
«причинный закон») явлений света. Причиняются ли световые явления истечением тех или
иных частиц, или в их основе лежат колебания эфирной среды? Этот вопрос наблюдением
не решаем, а потому, конечно, не имеет и смысла говорить о «распространении
наблюдавшегося на наблюдавшиеся случаи». И научный процесс совершается здесь, как известно,
посредством составления объясняющих гипотез, дедукции тех или иных, доступных
наблюдению, следствий этих гипотез, а затем посредством сравнения этих дедуцированных следствий
с результатами прямого наблюдения или эксперимента (проверка). Если после такой проверки
гипотеза признана истинной, то имеет место, конечно, и распространение того, что стало
этим путем известным для данного случая, на все случаи того же класса; однако, очевидно,
что это — распространение вовсе не просто «наблюдавшегося», а сложного результата целого
научного процесса.
37. Это и делает Милль, например, в применении к последовательности дня и ночи.
38. И особенно, конечно, бэконовское требование постепенного восхождения по ступеням
обобщения, исключающего установление более общих положений ранее более частных, а вместе
с тем и дедуцирование последних из первых.
39. Еще иначе называет ее Милль «наукой о духе» (the mental science).
40. У Милля встречаются и другие названия для обозначения этой науки: «политическая наука»
(the political science), «наука о политике или о человеческом обществе» (the science of politics or
of human society), и т. п.
41. Курсивы мои. — В. И.
42. Курсивы везде мои. — В. И.
43. Курсивы везде мои. — В. И.
44. Риккерт Г., проф. Фрейбургского унив. Границы естественно-научного образования понятий /
Пер. А. Водена. Сиб., 1904. Он же. Философия истории / Пер. С. Гессена. СПб., 1908. Он же.
Науки о природе и науки о культуре / Пер. со 2-го, совершенно переработанного издания под
ред. С. О. Гессена. СПб., 1911.
45. Риккерт Г. Границы... С. 198.
46. Это чисто теоретическое отнесение к ценности иногда сближают с той оценкой исторической
действительности, которой требует и «субъективная социология». Однако такое сближение
неосновательно, и сам Риккерт неоднократно в своих сочинениях проводит границу между
этими двумя операциями: та оценка, на почве которой стоит субъективная социология, есть
оценка практическая, оценка с известной моральноответственной точки зрения; риккертов-
ское же «отнесение к ценности» есть совершенно теоретический процесс.
47. Укажем, что, например, и Милль пытался дать обоснование своему пониманию смысла
исторического развития и целей человека, как общественного деятеля, в сочинении «Утилитаризм».
Насколько состоятельной оказалась эта попытка, это, конечно, другой вопрос.
48. Риккерт Г. Философия истории / Пер. С. Гессена. СПб., 1908. С. 73.
49. Хотя только в виде поправки к своей общей теории (и в несомненном расхождении с ней,
надо добавить).
50. Как мы уже это отметили выше.
51. «Целый ряд наук о духе... применяет метод, который стремится к известного рода
систематизированию, но, несмотря на это, совсем не совпадает с методом генерализирующих наук
о природе, почему логическая структура его и составляет одну из самых трудных и интересных
проблем учения о методе». И далее Риккерт замечает только, что «законченная система всех
действительно существующих научных методов во всем их многообразии, и притом целиком,
без остатка, со всеми их частностями» построена быть не может, потому что «научные
методы сами суть продукты истории и след., подобно всем историческим явлениям культуры,
не поддаются попытке подвести их под законченную, закругленную систему». Признаемся,
нам кажется, что в этом пункте «антигенерализирующая» тенденция Риккерта зашла слишком
далеко.

712
Примечания (Предисловие автора к первому изданию)
52. Риккертовское понятие «индивидуальной причинности» разработано г. С. Гессеном в его книжке:
Individuelle Kausalität (1909). По поводу ее Э. Кассирер делает несколько, как нам кажется,
вполне основательных замечаний в своей книге: Substanzbegriff und Funktionsbergriff (рус. пер.
под заглавием: «Познание и действительность», СПб., 1912, С. 294 ел., примеч.).
53. А также и возможные из него, в дальнейшем, общие выводы.
54. Риккерт Г. Философия истории / Пер. СГессена. СПб., 1908. С. ПО.
Предисловие автора к первому изданию
1. В позднейших изданиях своей «Логики» архиеп. Уэтли истолковывает это свое мнение так:
он думал не то, чтобы нельзя было установить «правил» для нахождения истины путем
индуктивного исследования или чтобы эти правила не оказывали «важных услуг», но что они
«всегда будут сравнительно неопределенными и общими, что из них нельзя составить такой
правильной теории доказательства, какую представляет собой силлогизм» (гл. IV кн. IV, § 3).
И он замечает, что «нужно быть более сангвиником, чем человеком науки» для того, чтобы
ожидать успеха на пути изобретения по этой части такой системы, которой можно было бы
«придать научный вид» (гл. II кн. IV, § 4). А так как именно эта задача и составляет предмет той
части настоящего сочинения, которая касается индукции, то сказанное мною в тексте не
преувеличивает разницы во мнениях по этому предмету между архиепископом Уэтли и мною*).
Введение
1. Милль употребляет здесь термин reasoning, первоначальное значение которого —
«рассуждение», даже «мышление». Здесь ближе подходит термин «умозаключение», который мы
употребляем, впрочем, почти как синоним «рассуждения», так как всякое рассуждение состоит из тех
или других умозаключений. — В. И.
2. Архиепископ Уэтли.
[Ричард Уэтли (1787-1863), архиеп. Дублинский, учился в Оксфорде, где, под влиянием
тьютора Копльстона, стал заниматься логикой. В 1826 г. Уэтли напечатал Logic, лучшее из своих
сочинений (появилось сначала в виде статьи в Encyclopaedia Metropolitana). Оно служило
руководством при занятиях логикой в том кружке (или «Спекулятивном обществе», как его
называли сами его участники), который собрался в доме Грота (историка Греции) и к которому
принадлежал и Милль. Общую характеристику этого сочинения Уэтли и его значения для
«Системы Логики» см.: Минто. Логика. С. 320 ел. — В. Щ
3. La Logique ou l'art de penser написана Арно и Николем, членами янсенистской религиозной
корпорации Пор-Рояль, для преподавания логики молодому герцогу Шеврёзу; сначала она
ходила в рукописи, впервые была напечатана в 1662 г. Авторы ее были последователями
Декарта, что отразилось и на их труде. Сочинение это имело очень большое значение в свое
время, да не потеряло его и до сих пор. — В. И.
4. Я использую эти термины как тождественные, так как для нашей цели нет нужды делать между
ними какое-либо различие. Но метафизики ограничивают обыкновенно значение термина
«интуиция» непосредственным знанием, предполагаемым у нас относительно вещей, внешних
нашему уму, а «сознанием» называют знание наших собственных духовных явлений.
5. Эту важную теорию недавно подверг критике писатель, пользующийся заслуженной
репутацией, мистер Самюэль Бэли; но я не думаю, чтобы возражениями этого автора были сколько-
нибудь поколеблены те основания, по которым ее в течение целого столетия считали твердо
установленным учением. Я изложил в другом месте то, что считал необходимым сказать в
ответ на его аргументы (Westminster Review, октябрь 1842 г.; перепечатано в Dissertations and
Discussions. Vol.11).
6. Слово «метафизика» имеет много (и подчас неточно определяемых) значений; это — один
из самых неясных философских терминов. Милль употребляет его здесь (как и в примечании
в начале этого параграфа) в том не совсем определенном смысле, в каком этот термин
употребляется обычно в английской философской литературе; он обозначает у него и «психологию»
Здесь и далее все примечания без пометы о том, чьи они, принадлежат автору.

Примечания (Введение)
713
как специальную науку, и изучающую процессы индивидуального сознания и связанную с
такой психологией и на ней основывающуюся «психологистическую теорию познания», т. е.
известного типа учение об отношениях между внешним бытием и индивидуальном духом
и о вытекающих отсюда проблемах достоверности, условий и границ познания; наконец, под
этот же термин подходит у Милля и то, что всего чаще называют «метафизикой» в узком
смысле, т.е. учение о сущем самом по себе («онтология»). — В.И.
7. Милль употребляет термин «предложение» в том смысле, в каком теперь более обычно
применяется термин «суждение». М.М.Троицкий (Учебник логики. Кн.I. С.78-81) защищает
словоупотребление Милля; напротив, А. И. Введенский (Логика как часть теории познания. 2 изд.,
1912. С. 51) указывает на то, что совпадение предложений с суждениями имеет место не всегда
(гл. III, § «Отступления строя предложения от строя суждения»). — В. И.
8. «Уверенность», как ее понимает школа английских эмпиристов, есть то, что руководит всеми
нашими поступками: мы предполагаем и питаем твердое убеждение в том, что мир
соответствует в том или другом отношении нашим понятиям о нем, и только это позволяет нам
действовать в одном случае так, в другом — иначе. Об уверенности в этом смысле см. Минто.
Логика. С. 20 ел., Бэн Психология. Кн. IV, гл. III. — В. И.
9. Под «очевидностью» (evidence) Милль разумеет здесь то, что в других местах он называет
«очевидностью в собственном смысле», в отличие от «интуитивности, или
непосредственности сознания», — т. е. косвенную очевидность, свойственную умозаключениям. Об этом
см. Троицкий. М. Учебник Логики. Кн. I, гл. «Об очевидности как предмете Логики». — В. И.
10. Милль представляет себе этот вопрос так: шотландский философ «здравого смысла» (common
sense) Рид (1710-1796), с одной стороны, а с другой — Кант (1724-1804) полагали, что духу
человека ранее опыта присущи некоторые всеобщие и необходимые (априорные), «чистые»
воззрения, понятия и суждения. Напротив, Локк, основатель английской психологической
школы (1632-1704), и его последователь, отец «ассоциативной теории» в психологии, Давид Гертли
(1704-1757) доказывали, что все (кроме элементарных) духовные явления складываются по
мере опыта. С этой последней точки зрения, все содержание душевной жизни вырабатывается
уже в самом процессе опыта по определенным законам духа; законы эти всеобщи и в
известном смысле необходимы, но они не отделяются от опыта и не противополагаются ему,
как нечто, «независимое от опыта», «априорное». Всякое определенное духовное содержание,
всякое воззрение, понятие, суждение, умозаключение вырабатывается лишь опытным путем.
Милль настаивает на том, что для логики безразлично, в каком смысле решится этот спор;
вопрос о генезисе воззрений, понятий и проч. и о их соответствии действительности есть одна
из задач той науки, которую он называет «метафизикой»; логика же, как ее понимает Милль,
имеет дело со всеми этими фактами как таковыми, независимо от того или другого способа
их происхождения. — В. И.
11. Приведенный в тексте взгляд на определение и задачу логики стоит в явном противоречии
со взглядом той философской школы, которая в нашей стране представлена сочинениями сэра
Уильяма Гамильтона и его многочисленных учеников. Логика, как ее понимает эта школа, есть
«наука о формальных законах мышления» — определение, построенное со специальной целью
выделить, как не имеющее отношения к логике, все то, что касается уверенности и сомнения,
или искания истины, как таковой; оно ограничивает эту науку той весьма небольшой ее частью,
которая изучает условия не истинности, а внутренней последовательности (consistency) тех
или других положений, их согласия друг с другом. Все, что я счел нужным сказать против такого
ограничения области логики, было подробно изложено мною в особом сочинении, впервые
изданном в 1865 г. и озаглавленном An Examination of Sir William Hamilton's Philosophy and of the
Principal Philosophical Questions discussed in his Writings («Рассмотрение философии сэра Уильяма
Гамильтона и основных философских вопросов, разбираемых в его сочинениях»). Для целей
настоящего трактата я сочту достаточным, если то более широкое толкование, какое я придал
области нашей науки, найдет себе оправдание в дальнейшем изложении самого сочинения.
Некоторые замечания по поводу того отношения, в каком логика последовательности стоит
к логике истинности, и по поводу того места, какое эта часть науки занимает в ее целом,
можно найти в настоящем томе (глШ кн. II, §9).
[Сэр У. Гамильтон (1788-1856), с 1836 г. профессор логики и метафизики в Эдинбурге,
главный представитель в XIX веке шотландской философской школы; по своим воззрениям
Гамильтон наиболее близок к Риду, которого сочинения он издал в 1846 г. с своими примечаниями.

714
Примечания (Книга I. Глава I)
Гамильтон был выдающимся знатоком истории философии; из новых немецких философов
он особенно ценил Канта, и во многих его воззрениях можно заметить влияние кантианства.
Главные сочинения Гамильтона изданы уже после его смерти его учениками. — В. И.]
Книга I. Глава I
1. Нельзя не заметить, что вопросы эти имеют, в сущности, гносеологический характер и потому,
с точки зрения самого Милля, должны относиться не к логике, а к той науке, которую он
сам решительно отграничивает от логики под названием «метафизики». Таким образом, тот
факт, что Миллю все же приходится начинать изложение логики с тех или иных вопросов
теории познания, разрушает его мысль о независимости этих двух наук и вынуждает его
к противоречию самому себе. — В. И.
2. У Милля здесь стоит assertion, значащее собственно «утверждение»; но это последнее слово
имеет у нас двойной смысл: предложения вообще и утвердительного предложения в частности,
в противоположность отрицательному. — В. И.
Книга I. Глава II
1. Name мы переводим как «имя», так и «название», смотря по удобству. Как элемент предложения
(или суждения), имя называется «термином». — В. И.
2. Computation or Logic, chap. II.
3. В оригинале стоит: «была или не была*. Последние слова я опускаю, как тонкость, не имеющую
значения для нашей цели.
4. Конечно, Милль говорит здесь о том случае, когда в предложении не подразумевается никакого
имени, означающего предмет; например, человек, тело и т. п. — В. И.
5. А такие предложения propositiones materialiter impositae, или de signiflcante et significato, или
secundae impositions. Имена вещей суть имена primae impositionis, а имена самих звуков суть
имена secundae impositionis, пишет один схоластик XIV в. (Prantl, Geschichte d. Logik im
Abendlande, U В., 156, 258, 280 ел.; Ш В., 215, 299, 307 и др.).
6. Отчасти, хотя не в столь широких размерах, это справедливо и для русского языка. — В. И.
7. Термины «признак» и «атрибут» в переводе употребляются безразлично, как полные
синонимы. Другие более или менее близкие по значению термины: «свойство», «качество»,
«особенность». — В. И.
8. По обычно принятой у нас номенклатуре, это — «психологии сенсуалистического
направления»; они полагали, что всякое конкретное психическое содержание состоит из
преобразованных чувственных ощущений и восприятий. — В. И.
9. См. ниже, примечание 6 в гл. II кн. II.
10. Notare — отмечать, обозначать; cow-notare — обозначать одну вещь вместе с другой, указывать
еще на другую, кроме первой.
11. Знаменитый филантроп конца XVIII в., много сделавший для улучшения тюрем. — В. И.
12. 1уйнгнмы — лошади, одаренные умом и всеми добродетелями («Путешествия 1улливера»,
часть IV). - В. И.
13. Означение (denotation) имени есть то же, что другие логики называют объемом, широтой
и тому подобными терминами; соозначение (connotation) соответствует содержанию,
интенсивности и т. п. - В. И.
14. Архиепископ Уэтли, который в последних изданиях своих Elements of Logic много помог
восстановлению важного различия, о котором здесь идет речь, предлагает, взамен термина «Co-
означающий», употреблять слово «атрибутивный» (9 изд., стр. 22). Выражение это само по себе
подходящее; но я не думаю, чтобы оно могло заменить в науке слово «соозначающий»: ему
вредит то, что оно не связано ни с каким глаголом столь определенного смысла, как «соозначать».
15. Пример, собственно говоря, не подходит, так как известно, что автором гомеровских поэм
было не одно лицо. — В. И.

Примечания (Книга I. Глава II)
715
16. Писатель, озаглавивший свое сочинение: Философия, или наука об истине, на первой же
странице его (ссылаясь в конце ее на это место текста) приписывает мне утверждение, будто
не имеют собственно никакого значения общие имена. И это обвинение он повторяет
много раз на протяжении своего тома, сопровождая его нелестными для меня комментариями.
От времени до времени полезно напоминать, до какой степени может доходить неверность
ссылки (так как, как ни кажется странным такое искажение смысла, я не думаю, чтобы этот
писатель был недобросовестен). Пусть этот факт послужит предостережением читателям; пусть
они, встретив обвинение того или другого автора в чем-либо совершенно нелепом, — хотя бы
при этом и были указаны том, страница и даже верность цитаты была, по-видимому, вполне
гарантирована кавычками, — пусть они все-таки не сразу верят такому обвинению, не
проверив предварительно ссылок.
17. Служанка из той же сказки, разрушившая план нападения на отмеченный мелом дом. — В. И.
18. «Возьмем, например, такое всем привычное слово, как камень. Оно прилагается к минеральным
и похожим по консистенции на скалы (rocky) веществам, к косточкам плодов, к желчным и
почечным „камням"; напротив, так не называют полированные минералы (то, что по английски
называется gems), камни, распиливаемые для покрытия крыш (шиферы, сланцы), и
обожженную глину (кирпичи). Камнем называют магнитную окись железа (магнитный камень), но
камнями не считают другие металлические руды Этот термин совершенно бесполезен во всяком
точном рассуждении, кроме тех случаев, когда он обставлен другими выражениями: как,
например, строительный камень, драгоценный камень, мочевой камень и т. п. Даже и определения
этого термина не удаются, за недостатком общей почвы для его значений: нет ни одного
качества, которое было бы налицо во всех случаях, когда он применяется, и которое
отсутствовало бы всегда, когда его не употребляют; а потому тот, кто его определяет, может свободно
и в широких размерах покидать его прежние значения и вводить новые». — Bain. Logic. II. 172.
19. Прежде чем покончить с вопросом о соозначающих именах, будет уместно заметить, что
первый, кто в наше время перенял у схоластиков слово соозначать, м-р Джеймс Милль,
употреблял в своем сочинении Analysis of the Phenomena of the Human Mind этот термин в отличном
от моего значении. У него объем термина «соозначающий» совпадает с этимологией этого
слова: оно прилагалось во всех тех случаях, когда слово, обозначая прямо одну вещь (которая
поэтому и называется его значением) содержит в себе также скрытую ссылку на нечто другое.
В том частном случае, о котором я говорю здесь в тексте, т. е. относительно конкретных общих
имен, его способ выражения прямо противоположен моему. Полагая (совершенно
справедливо), что содержание имени состоит в признаке, он говорит, что слово означает признак,
а соозначает обладающую признаком вещь. Поэтому в отвлеченных именах он видит
собственно конкретные, но утратившие свое соозначение; тогда как, с моей точки зрения, можно
сказать, что ими утрачено их означение, причем полным значением слова стало то, что ранее
было только его соозначением.
Должен сказать, что, если я принял терминологию, отличающуюся от той, какую усвоил
по зрелом обсуждении столь высокий авторитет, который я, конечно, менее всякого другого
склонен принижать, — то я был вынужден к этому настоятельной необходимостью в таком
термине, который выражал бы исключительно тот способ, каким конкретное общее имя
обозначает атрибуты, содержащиеся в его значении. Эту потребность едва ли может почувствовать
во всей ее силе тот, кто на опыте не убедился в тщетности попыток сообщить ясные понятия
о философии языка без помощи такого слова. Вряд ли будет преувеличением, если мы
скажем, что, по всей вероятности, можно было бы избежать некоторых из наиболее постоянных
ошибок, укоренившихся в логике, и значительной доли окутывающих ее темноты и
сбивчивости понятий, если бы в общем употреблении был термин, который точно выражал бы то,
что я обозначил словом «соозначать». И схоластики, которым мы обязаны большей частью
нашей логической терминологии, дали нам этот термин как раз с таким значением. Ибо, хотя
некоторые из их общих выражений и оправдывают употребление этого слова в том его более
широком и неопределенном значении, в каком понимал его м-р Милль, однако, когда им
надо было определить этот термин в его техническом значении и установить его смысл как
такового, они — с той удивительной точностью, какая всегда характеризует их определения, —
совершенно ясно заявляли, что соозначаться могут только формы; а этот последний термин
в их сочинениях надо вообще понимать как синоним атрибутов, признаков.

716
Примечания (Книга I. Глава III)
Но если слову соозначать, столь хорошо приспособленному к той цели, для которой они
назначали его, придать другое значение (в чем оно, по моему мнению, вовсе не нуждается), то
я не в состоянии найти никакого другого выражения, которое могло бы заместить его (если
не считать, конечно, терминов, обычно употребляемых в значениях настолько общих, что
уже всякую попытку связать их специально с нашим определенным понятием надо заранее
признать бесполезной). Таковы слова: «заключать в себе», «подразумевать», «обнимать» и т. п.
Если начать употреблять их, то нельзя достичь той единственной цели, для которой нам нужен
здесь особый термин: а именно, нельзя будет отличить этот особый род «подразумевания»
от всех прочих, нельзя будет обеспечить за ним ту степень привычного внимания читателя,
какой он заслуживает по своей важности.
[Очерк истории этих терминов у схоластиков и защиту того значения, которое им придает
Д. С. Милль, см.: Минто. Логика. С. 56-60, прим. — В. И.]
20. Проф. Бэн (Logic. I. 56) думает, что отрицательные имена суть названия не для всех остальных
предметов, за исключением означаемых соответствующим положительным именем, а лишь для
всех вещей некоторого определенного класса. Так, не-белый, например, есть, по его мнению,
название не всего, что есть в природе, за исключением белых вещей, а лишь всех окрашенных
предметов, кроме белых. Однако и в этом случае, как во всех прочих, критерием означения
слова является то, к чему оно может быть приложено в качестве сказуемого; а мы, конечно,
можем и о звуке, и о запахе сказать, что они не белы: утверждение и отрицание одного и того же
признака должны непременно делить между собой все, что можно сказать о предмете.
21. Или, точнее, ни одного предмета, кроме обладающего данным признаком и еще
воспринимающего духа, так как, как мы увидим ниже, для того чтобы приписать предмету какое бы то
ни было свойство, необходимо воспринять его.
Приведенное здесь простое и очевидное объяснение отношения и относительных имен
впервые, насколько я знаю, дано было м-ром Джеймсом Миллем в его сочинении Analysis of
the Phenomena of the Human Mind.
Книга I. Глава III
1. Относительно этого параграфа проф. Бэн замечает (Logic. I. 205): «Назначение категорий, по-
видимому, было не в том, чтобы служить классификацией всех „именуемых" вещей в смысле
„перечисления всех родов вещей, которые могут быть сказуемыми предложений или к
которым можно присоединить какое-либо сказуемое". Назначением их была, по-видимому, скорее
группировка сказуемых, — анализ основного значения процесса присоединения сказуемого
к подлежащему. С этой точки зрения они не подлежат возражениям м-ра Милля. Сущность
вопроса состоит не в том: в какую категорию надо поместить ощущения или другие
состояния духа, но в том, под какие категории подойдут сказуемые, которые можно приложить
к состояниям духа. Возьмем, например, надежду; если мы скажем, что надежда есть состояние
духа, мы прилагаем к ней сказуемое, относящееся к категории субстанции; но мы можем
говорить также о том, как велика надежда (количество), какого она качества — приятна она
или неприятна (качество), с чем она связана (отношеииие). Аристотель создал категории,
по-видимому, с целью ответить на вопрос: если нам дана конкретная вещь, то к чему можно
в последнем анализе свести все, что к ней приложимо в качестве сказуемого?».
Это, несомненно, правильно устанавливает руководящую идею данной классификации.
Конечно, Аристотель понимал категорию oôtna как общее имя для всех возможных ответов
на вопрос: quid sit? (что это такое?), когда спрашивается об отдельном, конкретном предмете,
подобно тому как другие категории обнимали все возможные ответы на вопросы: quantum sit
(сколько)? quale sit (каково по качеству)? и т.д. Поэтому возможно, что, по замыслу Аристотеля,
категории не представляли собой классификации вещей; но они рано стали именно той
классификацией у его последователей схоластиков, которые, несомненно, смотрели на них
и трактовали их, как классификацию вещей. Они делили категорию субстанции (как это
мог бы сделать натуралист) на различные классы физических и метафизических предметов, как
отличных от атрибутов, а другие категории — на главные разновидности количества, качества,
отношения и т.д. Поэтому против них имеет силу упрек, что у них не было категории состояний
чувствительности. Термин «состояние сознания», конечно, тоже может прилагаться сказуемым,
в качестве высшего рода, ко всем отдельным видам чувств (как, например, к надежде —

Примечания (Книга I. Глава III)
717
в примере м-ра Бэна); но в то же время состояния сознания нельзя отнести ни к одной
из категорий в том их виде, как они были истолкованы Аристотелем и его последователями.
2. Ближе всего по-русски было бы: бытие. Однако дальнейшие строки подчеркивают, что в
английском языке being более обычно употребляется в смысле существа. — В. И.
3. Feelings or States of Consciousness. Feeling (собственно «чувство») употребляется здесь Миллем
в самом широком смысле и значит: «сознательные состояния вообще». Милль
употребляет этот термин приблизительно в таком же широком смысле, в каком физиологи говорят
о «чувствительности», подводя под это понятие все психическое. Приводим здесь для большей
наглядности ту классификацию психических явлений, которой держится Милль, так как без
знакомства с ней некоторые места его изложения могут оставаться не вполне ясными.
Состояния сознания (States of Consciousness) = состояния чувствительности (Feelings) = дух (Mind)
Чувство (Feeling — в популярном смысле)
Ощущения, или низшие
чувства (Sensations, senses)
Чувствования, или
душевные дзижения,
или духовные волнения
(Emotions)
Ум (Intellect) или мышление
(Thinking, Thoughts, Ideas)
Воля (Will)
Как мы уже заметили в одном из предыдущих примечаний, в сущности, почти все
содержание книги I «Системы логики» имеет гносеологический характер. Милль не выдерживает
(да по существу дела и не может выдержать) установленного выше им самим резкого
отграничения логики от того, что он называет «метафизикой» (т. е. частью от психологии,
преимущественно же от теории познания и собственно «метафизики») и дает в этой Книге I не более
и не менее, как свою собственную теорию познания. Однако эта теория познания, в которой
Милль по существу довольно близко примыкает к Юму и которая отличается решительно
«психологистическим» направлением, сильно страдает от того, что она дается не как таковая, не как
сознательно развиваемая теория знания, а лишь в виде вводных замечаний к тем теориям,
которые Милль считает главным содержанием логики. Вследствие этого, с одной стороны, остается
совершенно невыясненным тот метод, которым идет сам Милль в построении теории
познания и который он считает правильным в применении к этой дисциплине (в этом отношении
особенно важно то, что Милль проходит совсем мимо важнейшего в этом отношении
«трансцендентального» метода), а с другой — в гносеологию Милля попадает целый ряд
догматических положений — положений, выведенных не из сущности знания, как такового, а из
некоторых (предполагаемых) «объективных» фактов, из (предполагаемого) строя некоторых вещей.
Таковы особенно сенсуалистические предпосылки миллевой теории познания. В результате
получается то, что гносеология Милля (как и Юма) страдает от ряда коренных внутренних
противоречий. Так, Милль, с одной стороны, сводит вещи к состояниям сознания (напр., в § 7 этой
главы: «о предметах мы знаем только, во-первых, ощущения, вызываемые ими в нас, и
во-вторых, порядок возникновения этих ощущений», — причем ощущения понимаются как feelings),
а с другой — настаивает на том, что знание и действие имеют дело с самими вещами (в разных
местах; например, гл.У, § 1: «копание есть процесс, совершаемый над самими вещами...
Подобным же образом, уверенность есть акт, предметом которого служат сами факты... Исследование
истины состоит... в изучении самих вещей»). Получается то, что У. Гамильтон порицал,
называя «космотетическим идеализмом», — идеализм, ставящий сзади (как и ранее) содержания
познания (имеющего «идеальный» харакгер) независимый от этого познания мир, — говоря
современными терминами, «трансцендентная теория познания». Другим коренным недостатком
теории познания Милля является ее субъективно-индивидуалистический,
«психологистический» характер: в ней игнорируется проблема общеобязательности знания. Объясняются эти
недостатки, конечно, частью тем, что «Система логики» вышла еще в 1843 г., частью тем, что
Милль вращается в кругу идей английской философии и остается чужд кантианству, более
определенно поставившему эти проблемы. В области этих вопросов «Система логики» значительно

718
Примечания (Книга I. Глава III)
устарела, и тому, кто хочет более систематического анализа проблем о субъекте и о содержании
познания, о предпосылках, о составе знания и т. п., нужно обратиться к современной немецкой
гносеологической литературе — преимущественно неокантианского направления. — В. И.
4. Whewell W. Philosophy of the inductive Sciences. Vol. I. London, 1840. P. 40.
5. Термин substance (substantia) иногда переводят по-русски также «сущность». Мы для substance
оставляем термин «субстанция», который и будет в переводе значить сущность, в смысле
субстрата (материи или духа), как соотносительного с «атрибутами». Словом же «сущность» мы
будем передавать essence (essentia), т. е. совокупность существенных признаков вида, в
противоположность «акциденциям» (случайным признакам); об этом см. ниже. — В. И.
6. Милль имеет в виду, несомненно, Беркли (1684-1753) с его «имматериализмом», а не тех из
немецких «идеалистов», относительно которых можно было бы сказать то же самое (отрицание
«вещи в себе»). — В. И.
7. Истолкование Миллем воззрений Канта в этом вопросе имеет недостаточно полный характер:
проблема явлений и «вещей в себе» у Канта гораздо сложнее. — В. И.
8. Discussions on Philosophy, etc. Appendix 1. P. 643-644.
9. Жаль, что сэр У. Гамильтон, который часто и усердно настаивал на этом учении и в
приведенном отрывке выразил его с такой ясностью и силой, которые не оставляют ничего желать, —
что он не остался ему верным везде и, наряду с этим взглядом, защищал мнения, совершенно
с ним не совместимые. См. третью и другие главы в сочинении «Рассмотрение философии
сэра У. Гамильтона*.
10. «Мы знаем, что вне нас существует нечто, потому что мы не можем объяснить наших
восприятий, не приписывая их отличным от нас самих причинам; сверх того, мы знаем, что эти
причины, сущность которых нам, впрочем, неизвестна, действуют чрезвычайно изменчиво,
чрезвычайно различно, иногда даже противоположным образом, смотря по природе и
организации субъекта. Но знаем ли мы о них еще что-нибудь? и даже можно ли знать о них еще
что-нибудь, ввиду неопределенности воспринимаемых нами в телах причин? Можем ли мы
узнать, такими ли мы воспринимаем вещи, каковы они на самом деле?—Очевидно, нет... Я
говорю не то, что этот вопрос неразрешим; я утверждаю, что он нелеп и содержит внутреннее
противоречие. Мы не знаем, что такое эти причины сами по себе, и разум запрещает нам
делать попытки их познать; но уже a priori совершенно очевидно, что сами в себе они не то,
чем они являются по отношению к нам, так как наличие субъекта необходимо изменяет их
действие. Уничтожьте всякий чувствующий субъект, — эти причины все еще будут действовать,
так как они будут продолжать существовать, но будут действовать уже иначе: они все еще
будут качествами и свойствами, но уже не будут похожи ни на что из того, что нам известно.
Огонь не будет проявлять ни одного из тех свойств, которые мы считаем ему присущими;
чем же он будет? — этого мы никогда не узнаем. Но, быть может, вопрос этот
противоречит не только природе нашего ума, но даже и самой сущности вещей. Действительно, если
даже представить себе несуществующими все чувствующие существа, то все-таки надо будет
допустить, что тела обнаруживают свои свойства только по отношению к тому или другому
чувствующему субъекту, а в таком случае свойства все еще будут относительными. Поэтому
всего разумнее будет, по-моему, признать, что свойства тел существуют только относительно
к тому или другому субъекту и что, когда спрашивают, таковы ли на самом деле свойства
материи, какими мы их воспринимаем, надо рассмотреть предварительно, существуют ли они
в качестве определенных и в каком смысле можно сказать, что они существуют». — Cours
d'Histoire de la Philosophie Morale au 18-me siècle, 8-me leçon.
11. Правда, Рид и другие пытались доказать, что, хотя одни из приписываемых нами предметам
свойств имеют место только в наших ощущениях, зато другие существуют в самих вещах, так
как, по самой их природе, они не могут быть копиями какого бы то ни было чувственного
впечатления. И они спрашивали: из каких ощущений вытекли наши понятия о протяжении
и фигуре? Вызов Рида был принят Броуном, который глубже, чем это делали прежде,
проанализировал понятия протяжения и фигуры и показал, что они возникают из ощущений
осязательных в соединении с ощущениями особого рода, на которые раньше метафизики обращали
слишком мало внимания: а именно — с ощущениями, имеющими место в нашей мускульной
системе. Анализы Броуна, усвоенные Джеймсом Миллем, были дальше и подробнее развиты

Примечания (Книга I. Глава III)
719
в глубокомысленном сочинении проф. Бэна The Senses and Intellect и в Основаниях психологии
Герберта Спенсера, — сочинении выдающейся аналитической силы (главы о «восприятии»).
И здесь можно было бы цитировать Кузена в подкрепление правильного учения.
Действительно, Кузен, в противоположность Риду, признает, что наши понятия о так называемых
первичных качествах материи, например, о протяжении, твердости и проч., в существе своем
так же субъективны, как и цвет, тепло и остальные, «вторичные» свойства. — Cours (см. выше),
9-me leçon.
12. Это учение, представляющее собой наиболее полную форму философской теории, известной
под названием теории «относительности человеческого познания», было у нас в недавнее
время, когда в Англии вновь пробудился интерес к метафизическому умозрению, предметом
очень многих обсуждений и споров. При этом несогласных с ней оказалось значительно
больше, чем я полагал, когда писал это место. Учение это подвергалось нападкам с двух
сторон. Одни, в числе которых был покойный проф. Феррьер (см. его Institutes of Metaphysic)
и проф. Джон Грот (Exploratio Philosophica), по-видимому, совершенно отрицали реальность
ноуменов, или вещей в себе, т. е. непознаваемого субстрата, «поддержки» испытываемых нами
ощущений, которые составляют, согласно этой теории, все наше знание о внешнем мире.
Однако мне кажется, по крайней мере, относительно проф. Грота, что его отрицание ноуменов
только кажущееся и что по существу он не расходится с другой группой противников теории,
к которой принадлежат м-р Бэли в его ценных Letters on the Philosophy of the Human Mind,
а также, вопреки приведенной в тексте поразительной цитате, и сэр У. Гамильтон,
приписывающий человеческому уму непосредственное познание не одних только ощущений, а также
и некоторых признаков и свойств, как они существуют не в нас, но в вещах в себе.
Против первого из этих мнений, отрицающего ноумены, я, как метафизик, не возражаю,
но вопрос о том, истинно оно или ложно, не касается меня, как логика. А так как все формы
языка противоречат ему, то введение его в мое сочинение бесполезно и произведет только
путаницу; все существенные учения моего труда одинаково хорошо согласуются как с моей,
так и с этой теорией. Второе из указанных учений, учение о непосредственном восприятии
или интуитивном познании внешних предметов такими, каковы они сами в себе, в отличие
от ощущений, которые мы от них получаем, имеет гораздо больше практического
значения. Однако даже этот вопрос, зависящий от природы и законов «интуитивного познания»,
не входит в область логики. Что касается основных черт моих собственных мнений по этому
вопросу, то здесь я должен ограничиться ссылкой на уже упоминавшееся мною выше
сочинение: Рассмотрение философии сэра Уильяма Гамильтона, в котором несколько глав посвящено
полному обсуждению вопросов и учений, связанных с предположением непосредственного
восприятия внешних предметов.
13. В дальнейшем развитии психологии утвердился скорее как раз оспариваемый здесь Миллем
взгляд. — В. И.
14. Проф. Бэн (Logic. 1. 49) определяет атрибуты или признаки как «пункты сходства между
классами». Это определение хорошо выражает одну сторону дела; но оно подлежит возражению
в том отношении, что оно приложимо только к атрибутам классов; между тем, можно
сказать, что атрибутами обладает и единственный в своем роде предмет. Далее, это определение
не окончательное, так как можно (и даже должно) дальше анализировать эти «пункты
сходства», и м-р Бэн сам разлагает их на сходства между возникающими в присутствии предметов
ощущениями или другими состояниями сознания.
15. О категориях Аристотеля см.: Минто. Логика. Кн. I. Ч. II. 1л. 3. Приведем две классификации
вещей, данные авторами, близко зависящими в своих воззрениях от Милля: Бэном и Троицким.
Проф. Бэн, исходя также из классификации имен, различает: 1) объект, или мир
протяженный; 2) субъект, мир непротяженный; 3) признаки, общие объекту и субъекту (сходство
и несходство; количество, последовательность и сосуществование); 4) специальные признаки
объекта (протяженность, сопротивление, данные всех внешних чувств и некоторые более
тонкие свойства материи, познаваемые путем сложных умственных процессов); 5) признаки,
специально присущие субъекту и для него существенные (чувства, хотения, умственные
состояния). (Logic. I. 254-263).
Проф. Троицкий, примыкая к классификации Милля, дает ей следующий вид:
1) Существа (неизвестные субстраты отношений): а) духи, б) тела.

720
Примечания (Книга I. Глава IV)
2) Отношения: а) субъективные (субъективные, т. е. не связанные непосредственно с
внешним миром, состояния сознания); б) объективные (объективные состояния сознания, т. е.
состояния сознания, поскольку они суть произведения внешних отношений, по своей
природе неизвестных субъекту); в) общие отношения состояний сознания (сходства и несходства;
сосуществования; преемства).
Проблема категорий, как основных родов всего существующего и как основных
конститутивных элементов или форм познания, имеет очень большую литературу. Особенно много
трактовали о категориях Канта, а также Гегеля. Общий обзор истории учения о категориях
(кончая Гегелем) дает (довольно уже старая) работа А. Trendelenburgz, Geschichte der KaJe-
gorienlehre (Historische Beiträge zur Philosophie, Bd. I. Berlin, 1846); там же дан краткий очерк
учения о категориях самого 'Цэенделенбурга. подробнее развитого им в его «Логических
исследованиях» (вышли в двух томах в 1840 г.). По вопросу об основных тенденциях и смысле
аристотелевской логики вообще смотри новую капитальную работу Н. Maier'a: Die Syllogistik
des Aristoteles, 1896-1900. Последние самостоятельные обработки учения о категориях дают
Эд. ф.-Гартман и Виндельбанд. Эд. ф.-Гартман в сочинении Kategorienlehre (Lpz., 1897),
изучает (в восходящем порядке) категории чувственности и мышления в «субъективно-идеальной»,
«объективно-реальной» и «метафизической» сферах. У Гартмана же есть и интересные
экскурсы по истории учения о категориях (в различных его сочинениях, особенно в Geschichte der
Metaphysik). Виндельбанд (статья System der Kategorieen; рус. пер. в приложении к
«Прелюдиям») различает конститутивные и рефлективные категории; первые (вещь, свойство, событие,
пространственное, временное и причинное отношения) имеют известное объективное
значение, последние (логические и модальные отношения) зависят от встречи в едином сознании
мыслимых сущими содержаний. — В. И.
Книга I. Глава IV
1. Analysis of the Hunam Mind. I. 126 sq.
2. Logic. I. 85.
3. Вместо терминов «общий» (aniversal) и «частный» (particular) проф. Бэн предлагает, в
применении к обозначению количества предложений: «целостный» (total) и «частичный» (partial),
оставляя прежнюю пару терминов для обозначения индуктивного содержания этих
предложений — «того контраста, в каком находится общее предложение с теми частностями (particulars),
или отдельными явлениями (individuals), из которых мы его извлекаем». Такое изменение в
номенклатуре повлекло бы за собой еще другую выгоду, так как тогда единичное предложение,
подчиняющееся в силлогизме тем же правилам, что и общее, попало бы в один с ним класс:
а именно, в класс «целостных суждений» (total predications). Действительно, для
умозаключения важно не то, сколько предметов означает подлежащее — несколько или один; для него
важно, относительно чего делается утверждение: относительно ли всего означения
подлежащего, или же относительно только части его. Однако термины «общий» и «частный» настолько
привычны, и их так легко можно понимать в обоих смыслах, указанных проф. Бэном, что
двойственность значения не влечет здесь за собой никакого существенного неудобства.
4. Однако это предложение можно рассматривать и как равнозначное общему предложению,
только с измененным сказуемым, а именно: «всякое вино хорошо, как таковое, как вино», или
«хорошо вследствие тех свойств, которые делают его вином вообще».
5. Logic. I. 82.
Книга I. Глава V
1. Укажем опять, что Милль сам не может провести установленного им разграничения и дает
в логике гносеологические по существу исследования — например, относительно всех
«могущих получить названия вещей»; точно так же гносеологический характер имеет теория,
что содержание предложений составляют сами вещи, и др. Этим лишается принципиального
обоснования выраженный здесь отказ рассмотреть в логике акт суждения, как относящийся
до «другой науки» («метафизики» по терминологии Милля). — В. И.
2. Д-р Юэль (Philosophy of Discovery. P. 242) оспаривает это и спрашивает: «должны ли мы сказать,
что крот не мог бы рыть земли, если бы у него не было идеи земли, а также рыльца и лап,

Примечания (Книга I. Глава V)
721
которыми он ее роет». Я не знаю, что происходит в духе крота; не знаю и того, какая
степень сознательного восприятия может сопровождать его инстинктивные действия. Но человек
пользуется лопатой, конечно, не инстинктивно, и несомненно, не мог бы ею работать, если бы
не имел представлений о ней и о почве, для рытья которой он ее употребляет.
3. Эти мысли Милля довольно неясны и даже внутренне противоречивы: сам Милль говорит, что
о самих вещах мы ничего не знаем, что все, что мы о них знаем, ограничивается состояниями
сознания (feelings) и т.д. А если так, то какой же остается путь для изучения «самих вещей» —
помимо «наших идей или представлений и понятий о вещах?» Где, в каком источнике познания
найдем мы эти «сами вещи»? — В. И.
4. Э. Гайд, граф Кларендон (1609-1674) — государственный деятель Англии в эпоху Карла II
Стюарта. — В. И.
5. Милль, в сущности, неправ в этой своей критике dictum de omni et nullo и теории силлогизма
как процесса, связанного с классификацией. Милль хочет, чтобы теория выражала в данном
пункте фактический, психологический ход процесса умозаключения, забывая, что он сам же
старался решительно отграничить логику от того, что он называет «метафизикой» (в эту
последнюю дисциплину должны у него входить и психологические вопросы). И вполне возможно
(и это делалось в логике) понимать процесс, связанный с применением принципа dictum de
omni et nullo не как выражение естественного хода умозаключения, а как искусственный прием
анализа, полезный логике для ее специальных целей. В таком случае упрек в несоответствии
с фактическим ходом процесса умозаключения отпадает. См.: Введенский А. И. Логика, как
часть теории познания. 2-е изд. С. 226 ел. — В. И.
6. Проф. Бэн, разъясняя это положение (Logic. I. 50), замечает, что слово «класс» имеет два
значения: «класс определенный и класс неопределенный. Класс определенный есть перечень
действительных особей, входящих в него: например, пэров королевства, океанов земного
шара, известных в настоящее время планет и т.п.... Класс неопределенный не поддается
перечислению. К таким классам относятся, напр.: звезды, планеты, золотоносные пески, люди,
поэты, добродетельные... Название класса в этом последнем смысле тождественно с общим
именем: оно означает здесь неопределенное количество отдельных вещей и соозначает общие
или сходные их черты».
Опровергаемая мною теория скрыто признает все классы определенными. Я же считаю
классы неопределенными, так как определенные классы для логики почти бесполезны, хотя
они и имеют значение, как способ сокращенного выражения (см. ниже, гл. II кн. III).
7. Т. е. номиналисты. — В. И.
8. «Из этого можно также вывести, что первые истины были произвольно установлены теми, кто
впервые придал вещам названия или усвоил их от других. Так, например, что человек есть
живое существо, это справедливо, но справедливо потому, что человечеству
заблагорассудилось придать оба эти имени одному и тому же предмету».—Computation or Logic. III. Sect. 8.
[Нам кажется, что этот распространенный упрек по адресу Гоббса должен быть
выражен несколько точнее. Гоббс, как крайний номиналист, считал всякое мышление и познание
комбинированием имен или терминов, с другой стороны, он признавал, что имена
прилагаются к предметам случайно, по произволу человека, вне всякого естественного отношения
или сродства между именем и обозначаемым им предметом (последнее положение далеко
не верно, конечно, как это можно видеть, например, из звукоподражательных и т. п. корней
слов, а также из всей «исторической» логики языка, выражающейся в словопроизводстве).
А раз, по воззрению Гоббса, люди, выбирая в первый раз для предметов имена, делают это
произвольно, то и все истины имеют постольку произвольную внешнюю форму. «Человечеству
заблагорассудилось» назвать один предмет человеком, а другой (а также и тот же самый —
в другом отношении) — живым существом, и таким образом получилось положение:
человек есть живое существо. Но если бы «человечеству заблагорассудилось» первый из этих
предметов назвать, например, «сковородой», а второй — «столом», то же самое положение
получило бы форму: сковорода есть столь. Поэтому точнее было бы сказать, что Гоббс
словесное выражение, форму всякой истины (имеющую для него, как номиналиста, конечно, крайне
важное значение) считал «регулируемой одним только произволом человека». Заметим, что от
этого зерна теории Гоббса недалек и сам Милль, говорящий несколько дальше (гл. VI кн.1, § 1),
что «значение имен зависит вполне от произвола людей». — В. И.]

722
Примечания (Книга I. Отава V)
9. «Люди подвержены ошибкам не только при утверждении и отрицании, но также и при
восприятии и при безмолвном размышлении... Безмолвные ошибки, или ошибки чувств и мышления,
происходят вследствие того, что мы в воображении переходим от одной вещи к другой,
отличной от нее, или же признаем прошедшим или будущим то, чего никогда не было и не будет. Так,
например, видя отражение солнца в воде, мы можем представить себе, что само солнце
находится тут; или же, видя мечи, мы можем подумать, что здесь было или должно было быть
сражение, так как на это по большей части указывает присутствие мечей; или же, когда мы на
основании тех или других обещаний рисуем себе в таких-то и таких-то чертах настроение лица,
давшего обещание; или, наконец, когда мы на основании какого-либо знака ошибочно
воображаем себе, что он имеет то или другое значение, тогда как на самом деле ничего подобного нет.
И этого рода ошибки общи всем чувствующим существам». — Computation or Logic. Ch. V. Sect. 1.
10. Ch. III. Sect. 3.
11. На это возражали, что «мы естественно истолковываем себе подлежащее предложения по его
объему, а сказуемое (которое поэтому и может быть прилагательным) по его содержанию
(т.е. соозначению) и что следовательно теория сосуществования признаков соответствует
действительным процессам мышления и речи ничуть не более, чем оспариваемое ею учение
об уравнении групп». Я принимаю указанное здесь различие, которое я и сам установил
и пояснил на примерах несколькими страницами выше. Но хотя справедливо, что мы
естественно «истолковываем подлежащее предложения по его объему», однако этот объем, т. е.,
иначе говоря, состав класса, означаемого данным именем, имеется в виду или указывается
не прямо. Он имеется в виду и указывается единственно лишь на основании признаков. Хотя
в «действительных процессах мышления и речи» и разумеется на самом деле объем
подлежащего (но не сказуемого), однако это происходит только через посредство того, что мой
проницательный и благосклонный критик называет «содержанием».
Дальнейшие разъяснения по этому предмету см.: Examination of Sir William Hamilton's
Philosophy. Ch. XXII.
12. Проф. Бэн в своей Logic (I. 256) не ставит существования в число возможных предметов
утверждения, рассматривая существование как простое имя. Всякое предложение, говорит
он, утверждающее простое существование, «есть предложение более или менее
сокращенное, эллиптическое; в полной своей форме оно подойдет или под сосуществование, или под
последовательность. Говоря „существует заговор с такой-то целью", мы имеем в виду, что
в настоящее время та или другая корпорация или те или другие отдельные люди образовали
из себя общество с данной целью; а это будет сложное утверждение, разложимое на
предложения сосуществования и преемства (в виде причинности). Утверждение, что „птица додо
не существует", означает, что это животное, некогда встречавшееся в известной местности,
теперь исчезло или перевелось, что оно уже не связано более с этой местностью; таким
образом, все эти утверждения можно даже еще лучше выразить, не прибегая к глаголу
„существовать". Точно так же, например, часто обсуждавшийся вопрос о том: „существует ли эфир?"
в конкретной форме надо ставить так: „не распространяются ли тепло, свет и другие
лучистые силы через посредство разлитой в пространстве эфирной среды?" А такое предложение
имеет уже причинное содержание. Подобным же образом, нельзя обсуждать в вышеуказанной
форме и вопроса о существовании Божества. Дело идет собственно о Первой Причине мира
и о продолжающемся действии этой Причины в виде руководящего Промысла» (I. 407).
Мистер Бэн считает «фиктивным и не имеющим значения» сведение классификации
природы к одному высшему роду (summum genus) — бытию, или сущему. Ибо что бы то ни было
можно воспринять или познать только при помощи контраста с чем-либо другим (проф. Бэн
явился в наше время главным поборником и защитником этой важной истины, которую он
называет «законом относительности») а для противоположения бытию или существованию
у нас нет никакого класса или факта.
Я вполне принимаю «закон относительности» мистера Бэна, но я не могу согласиться,
чтобы для познания или сознавания того или другого факта нам нужно было поставить его в
контраст с тем или другим положительным фактом. Необходимая для сознания антитеза не должна
быть, я думаю, непременно противоположностью двух положительных фактов: она возможна
также и между одним положительным фактом и другим — отрицательным. Гоббс был,
несомненно, прав, когда говорил, что отдельное ощущение неопределенной продолжительности

Примечания (Книга I. Глава VI)
723
в конце концов совсем перестает сознаваться; однако уже простой перерыв его, без всякого
другого изменения, может восстановить его в сознании. Для того чтобы ощущать теплоту, нет
необходимости перейти к ней непременно от ощущения холода: достаточно, чтобы мы перешли
к ней или от полного отсутствия ощущения, или же от ощущения какого-либо другого рода.
Соотносительным с бытием (being), как высшим родом, будет «не-бытие» (non-entity), или ничто,
и мы всегда можем рассматривать и обсуждать вещи уже по одному их контрасту с «не-бытием».
Я согласен с тем, что решение вопросов относительно существования обычно, если не
всегда, зависит от предварительного вопроса о причинности или же о сосуществовании. И тем
не менее существование есть нечто отличное от причинности и сосуществования и может
«сказываться» о подлежащем помимо причинности и сосуществования. Смысл отвлеченного
имени «существование» и соозначение конкретного имени «существо» (being), как и всех
остальных имен, состоит в тех или других ощущениях или состояниях сознания;
«существовать» значит возбуждать или быть в состоянии возбуждать какие бы то ни было ощущения или
состояния сознания, совершенно все равно, какие именно. Как раз на это не обратил внимания
Гегель, когда он, найдя, что «бытие» есть умственное отвлечение решительно от всех частных
признаков, пришел к внутренне противоречивому положению (на котором он и основал всю
свою философию), что бытие есть то же самое, что небытие. На самом же деле бытие есть
имя «чего бы то ни было»; это — «нечто» в самом широком смысле.
13. Основания сказанного там будут полнее выяснены в гл. VII Книги IV.
14. Logic. I. 103-105.
15. Вряд ли можно признать удачной эту попытку Милля ослабить действительно существенное
значение указанного Бэном различения, сводящегося в основе на различие двух видов
категориального синтеза: один раз синтез происходит по категории «порядка в пространстве»,
другой — по категории «вещи». Сведение последнего типа синтеза просто «на порядок во времени»
(в форме «сосуществования») совершенно недостаточно, так как оно не указывает
специфических признаков данного случая и не отличает его от других видов «сосуществования» (напр.,
от синтеза одновременно существующих пространственно раздельных вещей). Вообще Милль,
стоящий в основном на сенсуалистической точке зрения, интересуется преимущественно
отдельными чувственными элементами представлений и недостаточно расчленяет формальные
типы их соединений, относя их в слишком общей форме к «ассоциациям». Критику данного
мнения Милля дает Зигварт (Логика / Рус. пер. К А. Давыдова. Т. II. Вып. 1. С. 109-110),
придающий капитальное значение в познании как раз синтетической функции и ее типам.
Вообще «Логика» Зигварта (на которого, как он сам указывает, сочинение Милля оказало
влияние) — с ее детальными и тщательными анализами содержания представлений и
понятий и видов суждений — может служить ценным дополнением к учению Милля об «именах
и предложениях». Милль интересуется в этой области преимущественно тем, что имеет
ближайшее отношение к логическим теориям, как их понимает он сам; напротив, Зигварт более
систематически исследует область элементов познания как таковую, в то же время более
Милля считаясь с выводами науки о языке. Правда, Зигварт изучает не «имена и предложения*
(как Милль), а представления, понятия и суждения. Однако и Зигварт признает, что «суждение
лишь постольку может быть предметом научного исследования, поскольку оно выражается
в предложении» (Логика, рус. пер. Т. I. С. 8), и даже что «логику можно установить лишь в
пределах более развитых языков» (Там же. С. 29). — В. И.
Книга I. Глава VI
1. Здесь Милль употребляет термин «концептуалисты» в значении, несколько отличном от обычно
принятого в истории философии. — В. И.
2. Учения, помешавшие пониманию истинного значения сущностей, не принимали еще в
эпоху Аристотеля и его непосредственных последователей столь установившейся формы, какая
была придана им впоследствии средневековыми реалистами. Сам Аристотель (в трактате
о «Категориях») прямо отрицает, что вторые сущности (Rcuxcpai ouatât, substantiae secundae)
существуют в предмете (inhere in а subject): по его словам, они только сказываются
относительно подлежащего.
3. Постоянно проницательный и часто глубокомысленный автор An Outline of Sematology (м-р
Смарт) справедливо говорит: «Локк будет гораздо более понятен, если в большинстве случаев

724
Примечания (Книга I. 1лава VII)
мы подставим „знание чего-либо" вместо того, что он называет „идея чего-либо"» (Р. 10).
Среди многочисленных критических замечаний по поводу употребления Локком слова «идея»
это замечание, по моему мнению, всего более попадает в цель. Я цитирую его еще и потому,
что оно точно выражает различие между взглядом на значение предложений и тем, который
я рассмотрел под моим названием концептуалистического. Там, где концептуалист говорит, что
имя или предложение выражает нашу идею о вещи, я, вообще, вместо «нашу идею» говорил бы
«наше знание» или «нашу уверенность» относительно вещи.
4. Это различие соответствует тому, какое проводил Кант и другие метафизики между
аналитическими и синтетическими суждениями; первые можно вывести из значения входящих в их
состав терминов.
Книга I. Глава VII
1. Если только, конечно, мы допустим видовое отличие у того, что на самом деле не есть вид.
Действительно, так как отличие по разряду (в объясненном выше смысле) никоим образом
нельзя применить к признакам, то само собой понятно, что, хотя признаки и можно
распределять на классы, но эти классы могут быть признаны родами и видами лишь условно.
Книга I. Глава VIII
1. Профессор Бэн, в своей Logic, высказывает другой взгляд на определение. Он (I. 71) согласен
с нами, что «определение, в его полном значении, есть сумма всех свойств, соозначаемых
именем; оно исчерпывает содержание слова». Но он думает, что в содержание общего имени
входят не все общие свойства класса, означаемого этим именем, а те, которые являются
конечными, не разложимыми на другие. «Перечисление признаков кислорода, золота,
человека и т.д. должно быть перечислением конечных (насколько они выяснены), непроизводных
свойств или функций каждого из этих предметов», — только это и можно назвать полным
определением (I. 75). Самостоятельное, не выводимое из других свойство, хотя бы оно не
было известно раньше, становится, по Бэну, частью значения термина, как скоро оно открыто,
и должно войти в его определение. «Когда нам говорят, что алмаз, который мы раньше знали
как прозрачный, блестящий, твердый, драгоценный предмет, состоит из угля и может гореть,
мы должны поставить эти новые свойства рядом с остальными свойствами алмаза, — отныне
они войдут для нас в соозначение этого названия» (I. 73). Соответственно этому, предложения:
«алмаз состоит из угля» и «алмаз горюч» Бэн рассматривает как чисто словесные предложения.
Он проводит это учение так далеко, что, по его мнению, если только смертность нельзя будет
вывести, как следствие, из основных законов животного организации, то она должна войти
в соозначение слова «человек», и предложение «человек смертен» будет чисто словесным.
Одной из особенностей (по моему мнению, неблагоприятной особенностью) его
талантливого и ценного сочинения является то, что большое число предложений, которые требуют
доказательства и познаются из опыта, он считает, согласно только что изложенному учению,
не реальными, а словесными предложениями.
Я могу сделать против такой терминологии следующее возражение: она уничтожает или,
по крайней мере, затемняет гораздо более важное различие, чем то, которое она устанавливает.
Единственное основание для деления предложений на реальные и словесные заключается в
необходимости различать те предложения, которые дают новые фактические сведения, от тех,
которые их не дают. Предложение, утверждающее, что тот или другой предмет обладает
известным признаком, и отмечающее этот предмет именем, которое уже обозначает данный
признак, конечно, не прибавит ничего к тому, что было ранее известно всем, кто понимал
значение имени. Но не надо упускать из виду что под значением имени здесь надо разуметь
значение, присущее ему в обыденной речи. Я не могу признать того, чтобы значение слова
должно было обнимать и те факты, которые могут стать известными употребляющему это
слово лишь в том случае, если он познакомится с ними посредством специального изучения
той или другой отрасли науки о природе, и чтобы утверждение этих фактов не давало никаких
новых сведений только потому, что эти факты известны немногим людям. Я держусь того
мнения, что имя (оставляя в стороне его специальное, научное соозначение) указывает или
соозначает лишь те свойства, которых оно служит знаком во мнении всех людей вообще, и что,
если даже откроют какие-либо новые свойства у той или другой вещи, то все-таки можно будет
еще (как бы постоянно ни были новые свойства связаны с ранее известными) признавать

Примечания (Книга I. Глава VIII)
725
и за вещью, не обладающей этими новыми свойствами, право называться прежним именем.
♦Жвачное животное», согласно с терминологией Бэна, соозначает раздельнокопытность, так
как свойства «жвачности» и «раздельнокопытности» постоянно встречаются вместе и между
ними не открыто еще никакой связи; но «жвачное животное» не значит еще «парнокопытное»,
и если бы открыли животное, отрыгивающее свою пищу, но имеющее неразделенные копыта,
то, мне думается, его все-таки назвали бы жвачным.
2. В том более полном исследовании, какому архиепископ Уэтли подверг этот вопрос в
последних изданиях своей книги, он почти перестает различать сколько-нибудь важными чертами
определения имен от определений вещей. По-видимому (9-е изд., стр. 145) под «реальным
определением» он понимает такое, которое «выясняет природу вещи несколько более, чем
поскольку она содержится в имени вещи» (разумея под словом «содержится» не только со-
означение имени, но и все то, что можно дедуктивно вывести из обозначаемых именем
признаков). Но и это, прибавляет Уэтли, называется обыкновенно (и по моему, правильно)
не определением, а описанием. Описание, по моему мнению, можно отнести к определениям
лишь в том случае, когда (как при зоологическом определении человека) оно исполняет
настоящее назначение определения, т. е. когда оно выясняет соозначение слова в каком-либо
специальном его применении, как научного или технического термина: это специальное
соозначение, конечно, нельзя выразить определением слова в его обычном употреблении.
Де-Морган, как раз обратно с учением архиепиекопа Уэтли, понимает под «реальным
определением» такое, которое заключает в себе менее, нежели «номинальное определение»,
лишь бы только его содержание было достаточно для отличения вещи. «Под реальным
определением я разумею такое объяснение слова (будет ли это вся совокупность значения последнего
или только часть его), которого будет достаточно для того, чтобы отделить вещи, обнимаемые
этим словом, от всех других вещей. Так, по моему мнению, полным определением слона
будет следующее выражение: слон есть животное, обладающее от природы способностью пить,
втягивая воду в нос и затем впрыскивая ее в рот». (Formal Logic, p. 36). Общее положение Де-
Моргана не сходится с его примером: специальный способ питья, какой мы находим у слона,
не входит, конечно, в содержание слова «слон». Если бы оказалось, что кому-нибудь такая
особенность слона неизвестна, то про такого человека еще нельзя было бы сказать, что он
не знает, что значит «слон».
3. Здесь Милль употребляет термин «реализм» в том его смысле, в каком он прилагается к
средневековым теориям платоновского направления, утверждавшим реальное бытие «универсалий». —
В. И.
4. В единственной, насколько мне известно, попытке опровергнуть приведенную выше
аргументацию утверждается, что при первой форме силлогизма
Дракон есть вещь, изрыгающая пламя.
Дракон есть змея.
Следовательно, некоторая змея или змеи изрыгают пламя —
«заключение как раз настолько истинно, насколько истинны посылки, или, вернее, посылки
не более истинны, чем заключение. Если общее имя „змея" обнимает как реальных, так и
воображаемых змей, то заключение не будет ложным; если же нет, то будет ложной меньшая
посылка».
Попытаемся поэтому построить силлогизм на предположении, что имя «змея» обнимает
и воображаемых змей. В таком случае для нас будет необходимо изменить сказуемые, так
как нельзя утверждать, будто воображаемое существо изрыгает пламя: сказывая о нем такой
факт, мы самым положительным образом подразумеваем, что это существо реальное, а не
воображаемое. Заключение должно иметь такой вид: «некоторая змея или змеи изрыгают или
воображаются изрыгающими пламя»; а чтобы доказать такое заключение примером
драконов, посылки должны быть таковы: «дракон воображается изрыгающим пламя», «дракон есть
(реальная или воображаемая) змея». Отсюда бесспорно следует, что существуют змеи,
которые воображаются изрыгающими пламя; но большая посылка не есть здесь ни определение,
ни часть определения, а это только мне и нужно доказать.
Рассмотрим теперь второе утверждение: а именно, что, если слово «змея» обозначает лишь
реальных змей, то меньшая посылка («дракон есть змея») ложна. Но это именно я и сам сказал
о меньшей посылке, если ее рассматривать, как указание на факт; но как часть определения
дракона, она не будет ложной; а так как посылки — или по крайней мере одна из них -

726
Примечания (Книга II. Глава I)
должны быть ложны (раз ложно заключение), то реальной посылкой должно быть не
определение, которое истинно, а указание на факт, которое ложно.
5. Уильям Юэль (William Whewell; англичане произносят это имя с легким придыханием в начале,
почти как Хъюэль, проф. П. Э. Лейкфельд пишет: Юэллъ; переводчики «Истории индуктивных
наук» произносили «как пишется»: Уэвелъ) — 1794-1866, сын плотника из Ланкастера, учился
в Кэмбриджском университете, был там же профессором сначала минералогии, потом
нравственной философии; с 1841 г. master of Trinity (начальник знаменитого кэмбриджского
колледжа св. Троицы). Милль в «Системе логики» много с ним полемизирует, хотя признает,
что значительно обязан тем из сочинений Юэля, которые посвящены истории и логике наук.
Это — 1) History of the Inductive sciences: 3 тома, 1837 (есть русский перевод с 3-го
английского издания М. А. Антоновича и А. Н. Пыпина, под заглавием: «История индуктивных наук
от древнейших времен»: 3 тома. СПб., 1867-9); 2) The Philosophy of the Inductive sciences
founded upon their History: 2 тома, 1840. Последнее сочинение было впоследствии сильно
расширено и распалось на три отдельных работы: History of scientific Ideas (1858), Novum
Organum Renovatum (1858) и The Philosophy of Discovery (I860).
6. «Немногие» (говорил я в другом месте) «думали о том, как много надо знать о самих вещах для
того, чтобы человек мог утверждать, что то или другое доказательство всецело вертится на
словах. Нет, быть может, ни одного основного термина в философии, который не употреблялся бы
(с почти бесчисленными оттенками значения) для выражения идей, более или менее
значительно отличающихся друг от друга. Между двумя из этих идей чуткий и проницательный ум
откроет, как бы по интуиции, незаметное связующее звено, на котором (может быть, и не
будучи в состоянии отдать себе в этом логического отчета) он и строит вполне правильное
доказательство; тогда как его критик, не отличаясь столь глубоким пониманием вещей, принимает это
доказательство за заблуждение, основанное на двойном значении термина. И чем выше гений
того, кто столь свободно перепрыгивает через пропасти, тем больше, вероятно, будет
хвалиться и тщеславиться простой логик, который, ковыляя за гением, выказывает высшую доступную
для него мудрость в том, что останавливается на краю этой пропасти и отказывается от своей
настоящей обязанности построить через нее мост, как от совершенно безнадежной попытки».
Книга II. Глава I
1. Различные случаи «равнозначных», или «равносильных» форм предложений изложены
подробно в Logic проф, Бэна. Одно из наиболее обычных изменений формы предложений —
изменение утвердительного предложения в отрицание соответствующего ему отрицательного,
и обратно — Бэн очень удачно называет «превращением» (obversion).
2. Как заметил сэр Уильям Гамильтон, «некоторые А не суть В» можно обратить также в «не В
суть некоторые А»; «некоторые люди не суть негры»; следовательно, «не-негры суть некоторые
люди» (таковы, например, европейцы).
Все А суть В 1
3- Ни одно А не есть В / пРеД™ия противные.
Некоторые А суть В 1
.. . _ > подпротивные.
Некоторые А не суть В J ^
Все А суть В 1
Некоторые А не суть В J ^ ^
Ни одно А не есть В Ï
„ . п > также противоречащие.
Некоторые А суть В J r к
Все А суть В 1 Ни одно А не есть В 1 две пары предложений,
Некоторые А суть В J Некоторые А не суть В J связанных подчинением.
Книга II. Глава II
1. Проф. Бэн не согласен с отнесением единичных предложений, в целях умозаключения из
общих положений, к предложениям общим, хотя они подходят под то обозначение, которое он
сам предлагаете как равнозначное термину «общие» предложения: под название «целостных»

Примечания (Книга II. Глава II)
727
(total) предложений. Он хотел бы даже, по его собственному выражению, совершенно изгнать
их из силлогизма. Он берет следующий пример:
Сократ мудр
Сократ беден
Л Некоторые бедные люди мудры,
или, вернее (замечает проф. Бэн), «один бедный человек мудр». Но раз признаки мудрости,
бедности и человека уже входят в значение слова Сократ, — здесь нет никакого умозаключения.
Мы уже ранее приписали Сократу, между прочим, мудрость, бедность и признаки человека
и в заключении только повторяем сочетание, выбранное нами из всей совокупности свойств,
составляющих целое, т. е. Сократа. Этот случай относится к «большему и меньшему соозначе-
нию» в равнозначных формах предложений, т. е. в непосредственных умозаключениях.
Но такой пример не дает правильного понятия о силлогизме из единичных
предложений. Мы должны предположить, что оба предложения реальны, т. е. таковы, что сказуемые их
никоим образом не содержатся в подлежащих; например,
Сократ был учителем Платона
Сократ сражался при Делии
.*. Учитель Платона сражался при Делии.
«Едва ли можно сомневаться, что вывод в таком примере относится просто к
равнозначным формам. Действительно, предложение „Сократ был учителем Платона и сражался при
Делии" равняющееся совокупности обеих посылок, есть, очевидно, просто грамматическое
сокращение. Здесь нет никакой перемены в смысле, ничего, кроме словесного изменения
первоначальной формы. Дальнейшее видоизменение — в предложение „учитель Платона сражался
при Делии" представляет собой опять-таки то же самое утверждение, лишь с опущением имени
Сократа; оно воспроизводит только часть содержания того предложения, говорит меньше, чем
сколько говорилось в том. Полным выражением равнозначной формы будет предложение
„учитель Платона сражался при Делии, и учитель Платона был Сократ"; новая же форма
опускает последнюю часть этого утверждения и воспроизводит только первую. Но ведь мы
никогда не думаем, что сделали реальное умозаключение, что мы подвинулись сколько-нибудь
в рассуждении, если мы повторили меньше, чем сколько мы имели право сказать, если мы
опустили из сложного утверждения ту часть, которая нам в данную минуту не нужна. Такой
процесс как раз относится к равнозначным формам предложений, т. е. к непосредственным
выводам, и поэтому силлогизм с двумя единичными посылками никоим образом нельзя
считать настоящим силлогистическим или дедуктивным умозаключением» (Logic. I. 159).
Первый довод проф. Бэна основывается, как мы видели, на том положении, что имя Сократ
имеет содержание, что «человек, бедный, мудрый» суть части этого содержания и что, прилагая
к Сократу эти сказуемые, мы не сообщаем никаких сведений. На основании изложенных выше
(примечание к § 4 в главе «Определение») соображений, я не могу согласиться с этим взглядом
на значение имен; к тому же, в приложении к классу имен, к которому принадлежит имя Сократ,
это положение противоречит данному самим м-ром Бэном определению собственного имени
(1.148), как «единичной, не имеющей значения или содержания пометки отдельной вещи». Такие
имена, продолжает мистер Бэн, вовсе не должны непременно обозначать даже человеческие
существа; а тем менее, следовательно, может в значение имени Сократ входить мудрость или
бедность. Иначе пришлось бы вывести, что, если бы Сократ разбогател или потерял бы
вследствие болезни свои умственные способности, он не мог бы уже более называться Сократом.
Вторая часть рассуждения м-ра Бэна, в которой он доказывает, что даже в том случае,
если посылки дают реальные сведения, то и тогда заключение будет представлять собой
просто те же посылки с одной опущенной частью, приложимо (если только оно вообще имеет
значение) одинаково как к частным, так и к общим предложениям. Во всяком силлогизме
заключение содержит меньше того, что утверждается в обеих посылках в совокупности.
Возьмем следующий силлогизм:
Все пчелы умны.
Все пчелы суть насекомые.
.-. Некоторые насекомые умны.
И здесь можно было бы применить тот свободный прием, которым воспользовался м-р
Бэн, и соединить вместе обе посылки, как будто бы они составляли собой одну «все пчелы

728
Примечания (Книга II. Глава II)
суть насекомые и умны», а затем сказать, что, опуская средний термин пчелы, мы не
делаем никакого реального умозаключения, а просто воспроизводим только одну часть прежнего
утверждения. Возражения мистера Бэна идут против силлогизма вообще или, во всяком случае,
против его третьей фигуры. Но они не имеют никакого отношения специально к единичным
предложениям.
2. Ламберт приходит к тому выводу, что «первая фигура пригодна для открытия или
доказательства свойств вещи; вторая — для открытия или доказательства различий между вещами;
третья — для открытия или доказательства примеров и исключений; четвертая — для открытия
или исключения различных видов того или другого рода». Связь силлогизмов последних трех
фигур с dictum de omni et nullo, по мнению Ламберта, натянута и неестественна; по его мнению,
каждой из этих фигур соответствует особая аксиома, соподчиненная и имеющая одинаковое
значение с этим dictum. Он дает этим аксиомам такие названия: dictum de diverso — для второй
фигуры, dictum de exemplo - для третьей, dictum de reciproco - для четвертой. См. I часть
(Dianoiologie), гл. IV, § 229 и след. М-р Бэли (Theory of Reasoning. 2 ed. P. 70-74) высказывает
подобный же взгляд на этот вопрос.
3. Уже после того как была написана эта глава, появились два сочинения (или, скорее, одно
сочинение и один отрывок из сочинения), имеющие целью дальнейшее
усовершенствование теории о формах умозаключения. Это — сочинение м-ра Де-Моргана Formal Logic, or
the Calculus of Inference, Necessary and Probable и New Analytic of Logical Forms сэра Уильяма
Гамильтона (в виде приложения к его Discussions on Philosophy и — в более обширном виде —
к его посмертным Lectures on Logic).
В сочинении м-ра Де-Моргана, изобилующем (в наиболее популярных его частях) удачно
выраженными и ценными замечаниями, наиболее оригинальной чертой является попытка
подчинить строгим логическим правилам те случаи, когда заключение выводится из посылок,
которые обыкновенно считают частными. М-р Де-Морган совершенно справедливо замечает,
что из посылок «большая часть В суть С» и «большая часть В суть А» можно с достоверностью
вывести, что «некоторые А суть С», так как каждая из двух частей класса В содержит в себе
более половины его, и следовательно, обе они непременно должны состоять отчасти из одних
и тех же предметов. Рассуждая далее в этом направлении, мы находим столь же очевидным
и то, что, если бы мы знали, как относится в каждой посылке «большая часть» к целому классу
В, то мы могли бы получить заключение в соответственно большей степени определенное.
Так, если в С заключается 60 % В, а в А - 70 % В, то по крайней мере 30 % В должны быть общи
как А, так и С. Другими словами, число тех А, которые суть в то же время и С, и тех С, которые
суть в то же время и А, должно равняться, по меньшей мере, 30 % класса В. Основываясь
на этом понятии о «численно определенных предложениях» и распространяя его на такие
формы, как: «45 (или более) X принадлежать к числу 70 Y» или «из 45 (или более) X ни одно
не принадлежите к числу 70 Y», а затем рассматривая, какие заключения можно вывести
из различных комбинаций такого рода посылок, Де-Морган устанавливает всеобщие формулы
для такого рода умозаключений. Для этой цели он создал не только новый, специальный язык,
но и ужасающее количество особых символов, подобных алгебраическим.
Так как неоспоримо, что в указанных Де-Морганом случаях мы имеем право выводить
заключения, и так как общепринятая теория не касается такого рода умозаключений, то
я не скажу, чтобы детальное изложение способов приведения этих умозаключений к столь же
строгим формулам, каковы формулы аристотелевой логики, не имело никакого значения. Труд
Де-Моргана стоило произвести раз навсегда (может быть, его стоит и неоднократно повторять
в качестве школьного упражнения); но я не знаю, стоит ли изучать результаты его трудов для
какой бы то ни было практической цели. Изучаемые в логике искусственные формы
рассуждений имеют практическую цель: они предохраняют от ошибок; а те ошибки, от которых
надо беречься в собственно так называемом умозаключении из общих положений, возникают
от неосторожного употребления общепринятых форм языка. Поэтому логик должен настигать
ошибки в их области, а не дожидаться их на своей собственной. Между тем, если логик
займется численным определением вероятности предложений, он предоставит своему врагу
то единственное поле, на котором тот может быть страшен. А так как предложения, с
которыми имеет дело мыслитель (за исключением общих), лишь в немногих, особенных случаях
допускают (для теоретических ли, или для практических целей) численное определение, то

Примечания (Книга II. Отава II)
729
обыкновенное рассуждение нельзя перевести в формулы Де-Моргана; а потому эти последние
и не находят себе оправдания в своей полезности для какой бы то ни было цели.
Теория сэра Уильяма Гамильтона о «квалификации (указании количества) сказуемого»
состоит в следующем:
«Логически (привожу его подлинные слова) мы должны отдавать отчет в количестве
не только подлежащего, но также и сказуемого суждения, что всегда подразумевается при
мышлении, но обыкновенно (по очевидным причинам) опускается при словесном
выражении». «Все А суть В» равнозначно с «все А суть некоторые В»; «ни одно А не есть В» — все равно,
что «ни одно А не есть какое бы то ни было В»; «некоторые А суть В» равнозначно с «некоторые
А суть некоторые В»; «некоторые А не суть В» равно «некоторые А не суть какие бы то ни было
В». Так как в этих формах утверждений сказуемое по объему своему совершенно равно
подлежащему, то они подлежат «простому обращению», и мы получаем еще две добавочных формы:
«некоторые В суть все А» и «ни одно В не есть некоторое А». Мы можем образовать также форму
«все А суть все В», которая будет справедливой в том случае, когда классы А и В в точности
одинаковы по объему. Три последние формы, хотя и они выражают реальные утверждения, не
имеют, однако, места в обычной классификации предложений. Теперь, если предположить, что все
предложения сведены к этим формам и каждое выражено, соответственно своему значению,
в наиболее подходящей из числа указанных выше формул, то может явиться новый ряд
силлогистических правил, в существе своем отличных от обычных. Общее представление об их
отличиях от обычных правил можно передать словами сэра У. Гамильтона (Discussions. 2 ed. P. 651):
«Благодаря этим формулам, оба термина предложения возвращаются к их настоящему
отношению, так как предложение есть всегда уравнение подлежащего и сказуемого».
«Соответственно этому, три формы обращения предложений сводятся к одной — к
„простому обращению"».
«Все общие законы категорического силлогизма сводятся к одному правилу».
«Из этого единственного правила выводятся все виды и разновидности силлогизма».
«Все специальные правила силлогизма уничтожаются».
«Этим доказывается возможность только трех фигур силлогизма, — и (на новых научных
основаниях) окончательно уничтожается четвертая фигура».
«Фигура является несущественным изменением силлогистической формы; а
следовательно, становится нелепостью и приведение силлогизмов остальных фигур к первой».
«Для каждой фигуры выставляется один органический принцип*.
«Определяется истинное количество правильных модусов» и
«Увеличивается их число (до 36)».
«Число модусов в каждой из трех фигур оказывается одинаковым» и
«Все они относительно равнозначными или тождественными по существу, несмотря на все
различия в форме».
«Так как во второй и в третьей фигурах крайние термины стоят в одинаковых отношениях
к среднему, то в них меньший термин не противополагается и не подчиняется большему, как
в первой фигуре; они входят в состав один другого по объему и в (обратном направлении)
по содержанию».
«Следовательно, во второй и третьей фигурах нет определенных большей и меньшей
посылок, а есть два безразличных заключения: напротив, в первой фигуре посылки определенны
и есть только одно ближайшее заключение».
Это учение, сходное с вышеуказанной теорией Де-Моргана, действительно пополняет
теорию силлогизма. Оно имеет, кроме того, то преимущество перед «численно-определенным
силлогизмом» Де-Моргана, что устанавливаемые им формы действительно пригодны в
качестве доказательств правильности умозаключения, так как всегда можно квалифицировать
сказуемые предложений, выраженных в обычной форме, и таким образом привести их к
правилам сэра У. Гамильтона. Однако для науки логики, т. е. для анализа умственных процессов,
имеющих место при рассуждении, это учение, признаюсь, кажется мне не только излишним,
но и ошибочным, так как та форма, в которую это учение облекает предложения, не
выражает (как это делают обычные формы) того, что происходит в уме лица, произносящего
предложение. Я не могу согласиться с сэром Уильямом Гамильтоном, когда он утверждает,
что количество сказуемого «всегда подразумевается при мышлении». Скрыто оно содержится
в предложении; но оно вовсе не представляется уму того, кто произносит данное предложение.

730
Примечания (Книга II. Глава II)
Квалификация сказуемого не уясняет значения предложения; напротив, на самом деле, она
отвлекает внимание от данного предложения к другому порядку идей. Действительно, когда
я говорю «все люди смертны», я имею в виду просто приписать признак смертности всем
людям и вовсе не думаю при этом о классе «смертных существ» во всей его конкретности,
не забочусь о том, входят ли в этот класс какие-либо другие существа, кроме людей, или
нет. Рассматривать и сказуемое предложения тоже как название класса (включающего в себя
только класс подлежащего, или же класс подлежащего и кое-что еще, кроме того) можно
только с той или другой искусственной целью (см. выше, кн. I, стр. 111).
Этот вопрос обстоятельно разобран нами в XXII главе сочинения «Рассмотрение
философии сэра Уильяма Гамильтона», на которое я уже ссылался.
4. Полная формула этой аксиомы такова: «Quicquid de omni valet, valet etiam de quibusdam et
singulis; quicquid de nullo valet, nec de quibusdam nec de singulis valet». (Hamilton. Lectures. Vol. III.
303). -В.И.
5. Милль вряд ли вполне прав в некоторых из своих упреков по адресу номиналистов. Так,
например, в данном случае Милль ничего не говорит о том, как понимает Кондильяк этот
«язык». «Язык, общие идеи, искусства и науки — все это создано анализом*, — говорит
Кондильяк (Logique, в Oeuvres, 1798. Т. XXII. 137); а под анализом Кондильяк разумеет весь вообще
научный метод (напр., De l'art de penser. T. VI. 221 ел.). В языке как бы отпечатлевается вся
система добытых истин: «говорить, рассуждать, создавать общие или отвлеченные идеи —
все это, в сущности, одно и то же» (Logique. 134). А так как, для номинализма, общие идеи
суть только общие термины, то и система истин сводится к правильно построенной системе
терминов, т. е. к «вполне выработанному языку». — В. И.
6. Г. Спенсер (Principles of Psycology. P. 125-7), хотя его теория силлогизма, во всех существенных
чертах совпадает с моей, считает, однако, логической ошибкой выставлять две приведенные
в тексте аксиомы руководящими принципами силлогизма. Он упрекает меня в том, что
я впадаю в одну отмеченную архиеп. Уэтли и мной самим ошибку: а именно, смешиваю точное
подобие с буквальным тождеством. Спенсер доказывает, что надо говорить не о том, что Сократ
обладает теми же самыми признаками, которые соозначаются словом, «человек», а лишь то, что
он обладает признаками, в точности сходными с теми. Соответственно этой терминологии,
Сократ и признак смертности суть не две вещи, сосуществующие с одной и той же третьей
(как это утверждает аксиома), а две вещи, сосуществующие с двумя же различными вещами.
Разница между м-ром Спенсером и мной в настоящем вопросе только в словах, так как
ни я, ни он (если я правильно понимаю его мнение) не думаем, чтобы признаки были
реальными предметами, чтобы они обладали объективным существованием. Оба мы считаем
признаки другим названием наших ощущений или наших ожиданий, нашей уверенности
в ощущениях, рассматриваемых в отношении к возбуждающему их внешнему предмету. И
вопрос, поднятый м-ром Спенсером, касается не свойств той или другой реально существующей
вещи, а сравнительной пригодности для философских целей двух названий. А если все дело
во фразеологии, то наиболее подходящим кажется мне мой способ выражения,
совпадающий с общепринятым в философии. М-р Спенсер думает, что признаки, делающие Сократа
и Алкивиада людьми, нельзя назвать «теми же самыми», потому что Сократ и Алкивиад — не
один и тот же человек; он утверждает, что признак человечности представляет собой
особый признак в каждом отдельном человеке на том основании, что человечность двух людей
представляет для наших чувств совокупность не одних и тех же (индивидуально) ощущений,
а лишь в точности сходных. Но в таком случае и человечность одного и того же человека:
сейчас и спустя 1/2 часа — надо считать различными признаками, так как те ощущения,
в которых она тогда проявится моим воспринимающим органам, будут не продолжением
моих настоящих ощущений, а повторением их; это будут новые ощущения, не тождественные,
а лишь в точности похожие на ощущения настоящего момента. Если бы всякое общее понятие
считали не «единым во многом», а столькими различными понятиями, сколько есть отдельных
предметов, к которым оно приложимо, то общих терминов вовсе бы не существовало. Имя
не имело бы общего значения, если бы слово человек соозначало в приложении к Джону —
одно, а в приложении к Уильяму — нечто другое, хотя и вполне похожее на первое. Как раз
на этом основании утверждала недавно невозможность общего познания одна брошюра.
Значение всякого общего имени состоит в том или другом внешнем или внутреннем
явлении, сводимом в конце концов на состояния сознания; а эти состояния, если их непрерывность

Примечания (Книга II. Глава II)
731
нарушена хоть на одно мгновение, не представляют уже собой «тех же самых» (в смысле
индивидуального тождества) состояний. Что же такое то общее, что дает содержание общему
имени? М-р Спенсер может сказать только, что это общее состоит в сходстве данных сознания;
я же отвечаю, что это сходство состоит как раз в признаке. Названия признаков обозначают
в конце концов сходство наших ощущений (или других состояний сознания). Всякое общее
имя — как отвлеченное, так и конкретное — означает или соозначает одно или более из этих
сходств. Ведь вряд ли можно отрицать, что если сто ощущений до неразличимости похожи друг
на друга, то их сходства будут называть одним сходством, а не сотней сходств, только похожих
друг на друга. Сравниваемых предметов очень много; но то, что обще всем им, надо понимать
как единое — совершенно так же, как признают единым всякое имя, хотя оно и соответствует
различным (индивидуально) звуковым ощущениям всякий раз, как его произносят. Общий
термин человек не соозначает ощущений, полученных однажды от одного человека, —
ощущений, которые не могут уже более повториться, как не может повториться одна и та же вспышка
молнии. Он соозначает общий тип ощущений, получаемых всегда и от всех людей, и (всегда
мыслимую единой) способность возбуждать эти ощущения. В таком случае аксиому силлогизма
можно формулировать так: «два типа ощущений, каждый из которых сосуществует с некоторым
третьим типом, сосуществуют друг с другом» или «две способности (возбуждать ощущения),
каждая из которых сосуществует с некоторой третьей, сосуществуют и друг с другом».
Спенсер неправильно понял меня еще в одной частности. Он предполагает, что то
сосуществование двух вещей с одной и той же третьей, о котором говорится в аксиоме, обозначает
одновременность. Между тем там разумеется совместная принадлежность признаков одному
и тому же предмету. В этом смысле признаки: «быть рожденным без зубов» и «иметь в зрелом
возрасте 32 зуба» сосуществуют один с другим, так как оба они суть признаки человека, хотя
уже из самых выражений (ex vi termini) очевидно, что они никогда на бывают у одного
и того же человека в одно и то же время.
7. Проф. Бэн (Logic. I. 157) полагает, что аксиома (вернее, аксиомы), предложенная здесь для
замены dictum de omni et nullo, представляет некоторые удобства, но «не годится в качестве
основания силлогизма. Ее роковой недостаток в том, что она плохо указывает на различие
между полным и частичным совпадением терминов, которое существенно важно для
правильности силлогизирования. Если бы все термины были одинаковы по своему объему, то аксиома
подходила бы удивительно хорошо: А заключает в себе В, все В и ничего, кроме В; В заключает
в себе таким же образом С; тогда и А заключает в себе С — без всякого ограничения или
оговорки. Но на самом деле, как мы знаем, не только А, но также и другие вещи заключают
в себе В, вследствие чего при переходе от А к С через В требуется некоторое ограничение.
А (а также и другие вещи) заключает в себе В; В (а также и другие вещи) заключает в себе С;
отсюда А (а также и другие вещи) заключает в себе С. Аксиома не дает никаких средств сделать
такое ограничение; и если бы мы должны были буквально подчиняться указанию аксиомы
относительно объема А, то нам пришлось бы предположить, что А и С одинаковы по объему,
так как это единственный очевидный смысл выражения: признак А совпадает с признаком С».
Возможно, конечно, что тот или другой неосмотрительный читатель сделает
предположение, что если А содержит в себе В, то отсюда будет следовать, что и В содержит в себе А.
Но если бы нашелся столь опрометчивый человек, он мог бы найти указание в самых
элементарных уроках логики умозаключения — в учении об обращении предложений. Первая из двух
форм, которые я придал аксиоме, до некоторой степени подлежит критике м-ра Бена; когда
я говорю, что В сосуществует (м-р Бэн, по какому-то lapsus calami, ставит здесь слово
совпадает) с А, то возможно, при недостатке осмотрительности, предположить, что это выражение
имеет тот смысл, что две вещи просто находятся вместе. Но такое неправильное понимание
исключается другой, практической формой правила, гласящей, что nota notae est nota rei ipsius
(«признак признака есть признак самой вещи*). Никто не может из того, что а есть признак 6,
вывести того, что Ь никогда не может существовать без а; из того, что сильное истощение есть
признак близости смерти, никто не выведет того, что умирают только от сильного истощения;
или из того, что каменный уголь добывается из земли, — того, что из земли ничего нельзя
добыть, кроме каменного угля. Самое обыкновенное знание английского языка достаточно
предостерегает против таких ошибок, так как, говоря о признаке чего-нибудь, мы никогда
не подразумеваем обратного отношения.

732
Примечания (Книга И. Глава III)
Более важное возражение представляет м-р Бэн в следующих за вышеприведенными
строках (Р. 158). «Аксиома не выражает типа дедуктивного умозаключения в его противоположности
индукции, т. е. как приложения общего принципа к частному случаю; а все, что не отмечает
этого важного обстоятельства, не может считаться основанием силлогизма». Но хотя, быть
может, правильно ограничивать термин «дедукция» приложением общего принципа к частному
случаю, однако никогда не считали бесспорным, чтобы такому же ограничению подлежали
и термины: «умозаключение» (Ratiocination) и «силлогизм»; и такое ограничение повело бы
к исключению большого количества правильных и доказательных силлогистических
рассуждений. Кроме того, если dictum de omni et nullo подчеркивает факт приложения общего принципа
к частному случаю, то предлагаемая мной аксиома выдвигает то условие, которое одно только
делает из такого приложения реальное умозаключение.
Поэтому я прихожу к заключению, что обе формы имеют свое значение и свое место
в логике. Dictum de omni должно остаться основной аксиомой в логике последовательности —
в той, которую часто называют «формальной» логикой; против такого употребления этой
аксиомы я никогда не возражал и никогда не предлагал ее изгнать из сочинений по формальной
логике. Другая же формула есть аксиома той логики, которая ставит себе целью исследование
истины посредством дедукции, и только она может показать нам, каким образом дедуктивное
рассуждение ведет к истине.
Книга II. Глава III
1. Ддва ли нужно говорить, что я не стою за такую нелепость, как то, что мы действительно
«должны знать» и рассмотреть всех отдельных людей прошедших, настоящих и будущих,
прежде чем утверждать, что все люди смертны. Тем не менее подобное толкование было (странным
образом) придано этим моим замечаниям. Между мной и архиепископом Уэтли или всяким
другим защитником силлогизма нет никакого разногласия относительно практической
стороны дела: я указываю только на несостоятельность логической теории, как ее понимают почти
все писатели. Я говорю не то, что, кто ранее рождения Веллингтона утверждал, что все люди
смертны, знал, что и герцог Веллингтон смертен, но что он утверждал это. И каким образом
можно объяснить ту очевидную логическую ошибку, что для доказательства смертности
герцога Веллингтона приводится общее положение, которое само уже предполагает этот факт?
Так как я ни у одного из писателей по логике не нашел удовлетворительного решения этой
трудности, то я и попытался дать свое собственное объяснение.
2. Если под wonderful things Милль разумеет новые идеи, открытия, гениальные комбинации,
озарения художественного творчества и т. п., то эта его мысль не выдерживает критики. Все
это почти целиком сводится не на обобщение, а на нечто совсем иное: на творчество, угадку,
построение — и потому совершенно выходит из пределов логики, как учения об отношении
между процессами единичного восприятия и общего мышления. — В. И.
3. Внешняя форма умозаключения стала бы, думается мне, более согласной с истинной
природой этого процесса, если бы входящие в умозаключение общие предложения выражались
не в формах: «все люди смертны», или «каждый человек смертен», а в форме «любой человек
смертен». Согласно такому способу выражения, типом всякого умозаключения из данных
опыта будет: «люди А, В, С и т.д. обладают такими-то свойствами; следовательно, и любой человек
обладает этими свойствами». Эта форма гораздо лучше выражает ту истину, что индуктивное
умозаключение есть всегда в конце концов умозаключение от частного к частному, и что вся
роль общих предложений в умозаключении состоит в том, что они удостоверяют законность
таких выводов.
4. Review of Quetelet on Probabilities, Essays. P. 367.
5. Philosophy of Discovery. P. 289.
6. Theory of Reasoning. Ch.V, к которой я могу отослать читателя как к искусному изложению
и защите оснований учения, о котором идет речь.
7. Тщательно перечитав недавно еще раз все сочинения Беркли, я не мог найти у него этого
учения. Вероятно, сэр Джон Гершель думает, что теория эта скрыто содержится в аргументах
Беркли против отвлеченных идей. Однако я не нахожу, чтобы Беркли видел, что из его
рассуждений вытекает эта теория, чтобы он задавал себе вопрос, в каком отношении стоит

Примечания (Книга II. Глава III)
733
эта его аргументация к теории силлогизма. Еще менее могу я допустить, чтобы изложенное
мной учение было (как это утверждал один из самых талантливых и искренних моих критиков)
«одной из постоянных особенностей так называемой эмпирической философии».
8. См. важную главу об «уверенности» в большом сочинении проф. Бэна Emotions and Will,
p. 581-4.
[Appears to me false psycology... Милль забывает опять установленное им самим различие
между психологией и логикой. Тот факт, что данная формула не изображает действительного
процесса рассуждения, как этот процесс имеет место на той или иной ступени развития
индивидуума, при тех или иных конкретных обстоятельствах, ничего не говорит сам по себе
против пригодности этой формулы в качестве логической схемы. — В. И.)
9. Автор рецензии на настоящее сочинение в British Quarterly Review (август 1846 г.) старается
показать, что в силлогизме нет petitio principii, отрицая, чтобы предложение «все люди
смертны» утверждало или подразумевало предложение «Сократ смертен». Защищая этот взгляд, он
утверждает, что мы можем принимать и на самом деле принимаем общее предложение «все
люди смертны», не рассмотрев предварительно в частности Сократа и даже не зная того, кто
такой индивидуум, носящий это название: человек или какое-нибудь другое существо. Но этого,
конечно, никто и не отрицал. Что мы можем выводить и выводим заключение относительно
случаев, индивидуально нам неизвестных, — из этого положения должны исходить все, кто
обсуждает этот вопрос. Суть дела в том, как лучше назвать то доказательство, или то основание,
из которого мы выводим заключение: правильно ли будет сказать, что неизвестный случай
доказывается известными, или же что он доказывается общим предложением, заключающим
в себе оба ряда случаев — как неизвестные, так и известные. Я стою за первый способ
выражения и считаю злоупотреблением словами говорить, что предложение «Сократ смертен»
доказывается тем, что «все люди смертны». Поверните это, как хотите, — мне все кажется это
утверждением того, что вещь доказывает сама себя. Всякий, кто сказал «все люди смертны»,
сделал утверждение, что и «Сократ смертен», хотя бы он никогда не слышал о Сократе.
Действительно, так как Сократ на самом деле есть человек (все равно, знали ли мы это или нет),
то он подразумевается в словах «все люди» и во всяком утверждении, в котором эти слова
стоят подлежащим. Если рецензент не видит в этом трудности, я могу только посоветовать
ему пересматривать этот вопрос до тех пор, пока он этой трудности не увидит; тогда он будет
лучшим судьей того, удалась или не удалась та или другая попытка устранить эту трудность.
Что он очень мало размышлял об этом предмете, это очевидно из той ошибки, какую он
делает относительно Dictum de omni et nullo. Он признает, что это правило в его обычной
формулировке: «все, что истинно относительно класса, истинно и относительно всего, что
входит в этот класс», есть просто тожесловное предложение, так как класс есть не что иное,
как именно входящие в его состав вещи. Но он думает, что этот недостаток можно исправить,
если выразить это положение так: «все, что истинно относительно всего, что, как можно
доказать, принадлежит к этому классу», — как будто «можно было бы доказать», что та или
другая вещь входит в какой-либо класс, если бы она на самом деле в него не входила. Раз
класс есть сумма всех входящих в него вещей, — вещи, которые, как «можно доказать», входят
в него, составляют части этой суммы, и dictum является и по отношению к ним таким же
тождественным предложением, как и по отношению к остальной части класса. Почти можно
подумать, что, по мнению рецензента, вещи не входят в класс, пока это не заявлено открыто;
что пока неизвестно, что Сократ человек, он не есть человек, и что всякое утверждение, какое
можно сделать относительно людей, нисколько не касается Сократа, т. е., что истинность или
ложность этого утверждения не зависит ни от чего относящегося до Сократа.
Различие между теорией рецензента и моей можно формулировать следующим образом.
Мы оба допускаем, что когда говорят: «все люди смертны», делают утверждение, выходящее
за пределы нашего знания о единичных случаях, и что когда в область нашего познания
меньшая посылка вводит нового индивидуума — Сократа, мы узнаем, что мы уже раньше сделали
относительно него утверждение, вовсе того не зная; наша собственная общая формула
впервые истолковывается для нас в этом объеме. Но, согласно взгляду рецензента, утверждение
меньшего объема доказывается утверждением более объемистым; я же настаиваю на том, что
оба утверждения доказываются одновременно посредством одного и того же доказательства:
а именно, на основании тех данных опыта, на которые опиралось общее утверждение и
посредством которых его надо доказывать.

734
Примечания (Книга II. Глава IV)
Рецензент говорит, что, если бы большая посылка содержала в себе заключение, то «мы
должны были бы быть в состоянии утверждать заключение без помощи меньшей посылки;
но очевидно, что это невозможно». Подобный же довод приводит и м-р Де-Морган (Formal
Logic. P. 259): «это возражение во всем его целом скрыто утверждает излишество меньшей
посылки: оно молчаливо принимает, что мы начинаем считать Сократа (м-р де-Морган говорит
„Платона", но я держусь, во избежание неясности, своего собственного примера)
человеком, как только узнаем, что это Сократ». Это возражение было бы основательно, если бы
утверждение, что большая посылка содержит в себе заключение, значило, что она указывает
индивидуально на все предметы, к которым она относится. Но так как она указывает на них
по их признакам, то нам приходится сравнивать каждый новый индивидуум с этими
признаками; а на то, что такое сравнение было сделано, на это именно и указывает меньшая
посылка. Но так как, согласно предположению, новый индивидуум обладает этими
признаками — все равно, удостоверились ли мы в этом или нет, — то мы уже утверждаем, что Сократ
смертен, раз мы высказываем утвердительно большую посылку. Мое же мнение таково, что
это утверждение не может составлять необходимой части доказательства. Для умозаключения
не может быть необходимым, чтобы оно начиналось с положения, при помощи которого
потом приходится доказывать часть его же собственного содержания. Я могу представить себе
только один выход из этого затруднения: а именно, настоящее доказательство содержится
в другой части утверждения — в той части его, справедливость которой была удостоверена
раньше; недоказанная же часть его соединена с доказанной в одну формулу просто в целях
предварительного указания (anticipation) и в качестве памятной заметки о том, какие именно
заключения готовы мы доказывать.
Что касается формального выражения меньшей посылки в силлогизме, прилагающей
к Сократу название определенного класса, то я охотно допускаю, что она — точно так же,
как и большая посылка, — не представляет собой необходимой части умозаключения. Когда
у нас есть большая посылка, исполняющая свою задачу посредством приложения имени
класса, то для истолкования ее нужны меньшие посылки; но умозаключение может совершаться
и без обеих этих посылок. Это — не условия умозаключения, а гарантии против ошибок
в умозаключении. В разбираемом нами примере необходима одна меньшая посылка: «Сократ
похож на А, В, С и на других индивидуумов, о которых известно, что они умерли». Таков
единственный всеобщий тип той ступени процесса умозаключения, какую представляет собой
меньшая посылка. Однако опыт показывает недостоверность этого неоформленного
умозаключения и выясняет нам пользу предварительного определения того, какого именно рода
сходство с наблюдавшимися случаями необходимо для того, чтобы подвести под то же самое
сказуемое тот или другой наблюдавшийся случай. Ответ на этот вопрос составляет большая
посылка. Меньшая же отождествляет затем эту степень сходства с той, какой обладает Сократ,
так как именно такое сходство требуется формулой. Таким образом, и меньшая, и большая
посылки силлогизма получают существование одновременно; их возникновение вызывается
одной и той же потребностью. Умозаключая на основании нашего личного опыта, без помощи
каких бы то ни было записей или заметок — без общих положений, записанных ли, или
переданных устно, или же сделанных нами в уме, в качестве заключений из наших собственных
рассуждений, — мы не пользуемся в наших умственных процессах ни большей, ни меньшей
посылками в том виде, в каком они выражены в силлогизме. Но когда мы проверяем этот
грубый вывод от частного к частному и заменяем его более тщательным и осмотрительным,
то этот пересмотр состоит именно в выборе предложений, долженствующих занять места двух
посылок силлогизма. Это ничего не меняет и ничего не прибавляет к той степени
доказательности вывода, какую мы имели раньше; это только позволяет нам лучше судить о том,
хорошо ли обосновано наше умозаключение от частного к частному.
Книга II. Глава IV
1. Т.е., собственно, с плоскостью, касательной к поверхности. — В. И.
2. Сам Дальтон назвал свой принцип «атомической теорией» (1808 г.); Уолластон — «теорией
химических эквивалентов», а Деви — «законом пропорций», чтобы избегнуть ассоциации с
атомистической гипотезой, которую оба последние отвергали. Действительно, «атомическая теория»
Дальтона состоит из двух положений: из гипотезы, что материя состоит из атомов, и из законов
химических явлений, определяющих количества составных частей, входящих в состав сложных

Примечания (Книга II. Глава V)
735
тел. И хотя к этим законам Дальтон пришел, исходя именно из атомической гипотезы, однако
между этими двумя положениями необходимой связи нет. Законы эти Юэль формулирует так:
1) тела соединяются между собой в определенных отношениях или пропорциях по количеству
(«закон определенных отношений»); 2) эти определенные отношения действуют взаимно (т.е.
если из двух химических соединений AB и ab может образоваться новое соединение Аа,
то должно образоваться и ВЬ; это — «закон взаимных отношений»); 3) когда одно и то же
тело соединяется с другими в нескольких пропорциях, то эти пропорции бывают
кратными между собой («закон кратных отношений»). (Уэвель. История индуктивных наук. Т. III /
Пер. М.А.Антоновича. СПб., 1869. С. 205 ел.; см. также Кук. Новая химия. М.: Изд. «Библиотеки
для самообразования», 1897. С. 133 ел.; Менделеев. Основы химии. 6 изд. СПб., 1895. С. 153 ел.).
В настоящее время химия может предвидеть не только пропорции, в каких соединяются
два простых тела, но до некоторой степени и состав самих простых тел. Это в высшей
степени важное обобщение, дедукции из которого блестяще подтвердились на опыте, установлено
проф. Менделеевым в 1869 г. («периодическая система элементов» и «закон периодического
повторения свойств элементов, в зависимости от величины их атомных весов». Менделеев.
Основы химии. Гл. XV). Эта индукция может значительно приблизить химию к типу науки
«дедуктивной», и в этом отношении то, что Милль говорит здесь о химии, требует некоторых
поправок. Попытка дальнейшего, гипотетического развития теорий о составе и
происхождении элементов у В. Крукса (О происхождении химических элементов / Пер. под ред. проф.
Столетова. М., 1886). — В последние годы (вместе с общей революцией в физических науках)
вопросы эти получили новую постановку и освещение, благодаря целому ряду поразительных
открытий. — В. И.
Книга II. Глава V
1. Проф. Бэн (Logic. II. 134) справедливо заметил, что слово «гипотеза» употребляется здесь в
несколько особенном смысле. Гипотезой в науке обыкновенно называется предположение,
справедливость которого не доказана, но предполагается на том основании, что, если оно
справедливо, то оно объясняет некоторые уже известные факты; доказательство гипотезы
является последней стадией рассуждения. Шпотезы, о которых говорится здесь, — другого
характера: относительно их известно, что они не вполне истинны, так как то, что в них есть
истинного, не гипотетично, а достоверно. Однако как те, так и другие гипотезы сходны в том,
что и там, и здесь мы рассуждаем не на основании истины, а на основании предположения;
таким образом, истинность умозаключения здесь не категорическая, а условная. Это оправдывает,
с логической точки зрения, выбранный Стюартом термин. Необходимо, конечно, подчеркнуть,
что гипотетический элемент в геометрических определениях состоит в предположении точной
справедливости того, что справедливо лишь приблизительно. Эту, несуществующую в
действительности, точность можно на звать еще «фикцией»; но такое название еще менее, нежели
«гипотеза», намечает ту тесную связь, какая существует между точкой и линией, как они
представляются нам в воображении, и теми точками и линиями, с которыми мы встречаемся в опыте.
[В самое последнее время тонко подмеченный Бэном совершенно особый характер этого
рода «гипотез» развит (вполне независимо, конечно, от Бэна) в целую систему «фикций»,
фиктивного мышления и познания проф. Файнтером в его Die Philosophie des Als Ob. В ней
упрочен теперь и условно предложенный Миллем термин «фикция». — В. И.]
2. Mechanical Euclid. P. 149 sq.
3. Можно, правда, включить это свойство в определение параллельных линий, построив
последнее таким образом, чтобы эти линии не только «никогда не встречались при продолжении
в бесконечность», но чтобы и всякая прямая линия, пересекающая одну из них, встречалась
при своем продолжении с другой. Но это никоим образом не избавляет нас от
предположения. Нам все-таки придется принимать за доказанную геометрическую истину, что все прямые
линии в одной и той же плоскости, обладающие первым из этих свойств, обладают также и
последним. Действительно, если бы было возможно противное, т. е. если бы какие-либо прямые
линии, лежащие в одной и той же плоскости (кроме параллельных, согласно определению),
обладали свойством никогда не встречаться, даже при продолжении в бесконечность, — нельзя
было бы доказать последующих частей учения о параллельных линиях.
4. Некоторые люди чувствуют себя не в состоянии поверить тому, чтобы аксиома «две прямые
линии не могут заключать пространства» могла когда-нибудь стать известной из опыта, по причи-

736
Примечания (Книга II. Глава V)
не следующей трудности. Если прямые линии здесь принимаются такими, каковы они по
определению, т. е. абсолютно без ширины и абсолютно прямыми, то тот факт, что они не могут
заключать пространства, не доказывается опытом — на том основании, что в опыте таких линий
нет. Если, с другой стороны, здесь берутся такие прямые линии, с какими мы имеем дело в
опыте, т. е. прямые лишь с точки зрения практики, а на самом деле слегка ломаные и обладающие
некоторой, хотя и ничтожной, шириной, то в приложении к таким линиям аксиома неверна, так
как две из них могут заключать, а иногда и действительно заключают, некоторую небольшую
долю пространства. А потому ни в том, ни в другом случае опыт таких аксиом не доказывает.
Те, кто приводит подобный аргумент в подтверждение того, что геометрические аксиомы
нельзя доказать посредством индукции, обнаруживают свое незнакомство с очень обычным
и вполне основательным способом индуктивного доказательства — с доказательством по
приближению. Хотя опыт не дает нам настолько безупречных прямых линий, чтобы они не могли
заключать малейшей части пространства, однако он дает нам приближения, обладающие все
меньшей и меньшей шириной и ломаностью, идеальным пределом которых и является та
прямая линия, о которой говорит определение. Наблюдение показывает, что как раз в той
мере и в такой степени, в каких опытные прямые линии приближаются к отсутствию ширины
и ломаности, как раз в такой же мере и в такой же степени и способность любых двух линий
заключать пространство приближается к нулю. Заключение, что, если бы они вовсе не
обладали шириной и ломаностью, то они вовсе не заключали бы пространства, представляет
правильное индуктивное умозаключение из этих фактов по одному из четырех «индуктивных
методов», о которых мы будем говорить ниже, — по методу сопутствующих изменений,
наиболее резким случаем которого является математическое учение о пределах.
5. Wbewell. History of Scientific Ideas. I. 140.
6. Д-р Юэль (Philosophy of Discovery. P. 289) считает неверным утверждение, что мы знаем из опыта
тот факт, что наша идея линии в точности похожа на реальную линию. «Непонятно, — говорит
он, — как можно сравнивать наши идеи с реальностями, раз реальности мы знаем только
по нашим идеям». Но ведь реальности мы знаем по ощущениям, — д-р Юэль, наверное, не
держится того «учения о восприятии посредством идей», которое так старался опровергнуть Рид.
Если д-р Юэль сомневается в том, что мы сравниваем наши идеи с соответствующими
ощущениями и затем признаем их сходными, то я позволю себе спросить, на каком основании
говорим мы, что портрет того или другого отсутствующего лица похож на свой оригинал.
Конечно, потому, что он похож на нашу идею, на наш умственный образ этого человека,
а затем потому, что наша идея похожа на самого человека.
Д-р Юэль находит также непонятным, как можно говорить об этом сходстве идей с теми
ощущениями, копиями которых они являются, — так, как будто бы это было присуще одному
только классу идей: идеям пространственным. Но я вовсе этого не утверждаю; та особенность,
о которой я говорю, касается только степени. Все наши идеи ощущений похожи, конечно,
на соответствующие ощущения, но с очень различной степенью точности и несомненности.
Никто, думается мне, не в состоянии вызвать в воображении цвета или запаха с такой же
отчетливостью и точностью, с какой почти каждый может воспроизвести в уме образ прямой
линии, треугольника. Однако, в пределах доступной для них точности, наши воспоминания
о цветах и запахах могут служить предметами опыта точно так же, как и умственные образы
линий и вообще частей пространства: и они также могут давать правильные заключения
о их внешних прототипах. Если спросить человека, обладающего (от природы или благодаря
воспитанию) особенно живыми и раздельными цветовыми впечатлениями, о том, который
из двух синих цветков имеет более темный оттенок, он будет в состоянии с уверенностью
ответить, полагаясь на отчетливость своих воспоминаний о цветах, - хотя бы он никогда
не сравнивал этих двух цветов, даже никогда не видал их вместе. Таким образом, в этом случае
он будет созерцать свои умственные образы, будет в них находить свойства внешних
предметов. Но едва ли в каком-либо случае, кроме простых геометрических форм, может сделать это
все вообще человечество с такой же уверенностью, какую дает рассмотрение самих предметов.
Люди очень сильно различаются по точности своих воспоминаний — даже в области форм.
Один человек, посмотрев полминуты на чье-либо лицо, может верно нарисовать его по
памяти; другой видит человека ежедневно в течение шести месяцев и не знает, длинный у него
нос или короткий. Но о прямой линии, о круге, о прямоугольнике у каждого есть
совершенно отчетливый умственный образ, и каждый с уверенностью заключает на основании этих

Примечания (Книга II. DiaBa V)
737
умственных образов к соответствующим им внешним предметам. Дело в том, что мы можем
изучать и в действительности постоянно изучаем природу на основании наших воспоминаний,
когда не имеем перед собой самих предметов; только относительно геометрических форм мы
можем вполне доверять нашим воспоминаниям, а в большинстве других случаев — не вполне.
7. Logic. I. 222.
8. Ibid. 226.
9. History of Scientific Ideas. I. 65-67.
10. Ibid. I. 60.
11. Ibid. 58, 59.
12. «Если бы все человечество говорило одним языком, то, несомненно, существовала бы
могущественная, быть может, единая, всемирная школа философов; она верила бы во внутреннюю
связь между именами и вещами, думала бы, что звуки слова человек представляют собой
тот способ сотрясения воздуха, который по сущности своей связан с идеями разумности,
приготовления себе пищи на огне, двуногости и проч.» De-Morgan. Formal Logic. P. 246.
13. Трудно найти человека, более замечательного сразу и силой, и громадным объемом
умственных дарований, чем Лейбниц. И между тем, этот выдающийся человек приводил в качестве
основания для опровержения ньютоновой схемы Солнечной системы то, что Бог не мог
заставить тело обращаться вокруг удаленного центра иначе, как посредством того или
другого передаточного механизма, если не посредством чуда. «Все, что не объяснимо — пишет
Лейбниц в одном письме к аббату Конти — из природы тварей, то чудесно. Недостаточно
сказать: Бог установил такой-то закон природы — следовательно эта вещь естественна. Нужно
еще, чтобы закон исполнялся естественными свойствами тварей. Если бы Бог приказал
какому-либо свободному телу вращаться вокруг того или другого центра, то он должен был бы
или присоединить еще другие тела, которые своими толчками заставляли бы данное тело
оставаться постоянно в своей круговой орбите, или приказать следить за ним ангелу, или,
наконец, устроить это чудесным образом, так как, по законам природы, тело это должно уйти
по касательной». (Works of Leibnitz / Ed. Dutens. III. 446).
14. Это утверждение Милля требует поправки. Действие на расстоянии никогда не было доказано.
Допущение силы, действующей без посредства какой-либо промежуточной среды, есть только
один из способов объяснения наблюдаемых явлений. И хотя понятие о «силе» и
господствовало в физике до последнего времени, однако лишь как вероятная гипотеза. Декартовское
представление о толчке, как о единственной возможной (ближайшей) причине всякого
движения и изменения в материальной вселенной, не только не было никогда опровергнуто,
но даже получает в новейшее время все большее и большее признание со стороны физиков.
Это взаимодействие физических наук и философской критики превосходно выяснено в
статьях проф. H.A. Умова: «Вопросы познания в области физических наук» (Вопросы философии
и психологии. 1894. Март. Кн. XXII) и «Значение Декарта в истории физических наук» (Там же.
1896. Сент. - окт. Кн.XXXIV). H.A.Любимов в своей «Философии Декарта» (СПб., 1886. С. 239)
говорит следующее: «Механика Декарта, как и нынешняя, есть механика движущихся частиц,
но в ней отсутствует идея о силах, в смысле взаимодействия частиц одной на другую через
расстояние. Отсутствует, следовательно, понятие, к устранению которого и ныне замечается
стремление, так что Декартова механика, будучи механикой прошедшего, есть в известном
отношении и механика будущего».
Таким образом, этот пример не годится для той цели, для какой его предназначал
Милль. Нельзя сказать, что здесь уверенность в своей теории и отрицание противоположной
на основании немыслимости этой последней оказались ошибочными. Быть может,
картезианцы и Лейбниц, в конце концов, окажутся правыми в своих учениях, но, конечно, не потому,
чтобы отрицание их теории было немыслимым (это не только мыслимо, но и на самом деле
имело место в течение целых 200 лет), а потому, что некоторые новые наблюдения, опыты
и теории стали подтверждать учение Декарта. Таким образом, будучи непригодным в качестве
иллюстрации для теории Милля, факт этот не опровергает ее; «немыслимость отрицания»
в данной области вопросов все-таки остается явлением субъективным. — В. И.
15. Novum Organum Renovatum. P. 32, 33.

738
Примечания (Книга II. Глава V)
16. Т. е., собственно, химического закона «определенных пропорций». См. выше примечание в
конце § 6 гл. IV кн. II. — В. И.
17. History of Scientific Ideas. I. 264.
18. Ibid. I. 263.
19. Ibid. 240.
20. Ibid. II. 25, 26.
21. Дальтон, автор «теории определенных пропорций», умер 27 июня 1844 г. (Уэвел. История ин-
дуктив. наук. Т. III. С. 214); а первое издание «Системы Логики» вышло в 1843 г. - В. И.
22. Philosophy of Discovery. P. 339.
23. Ibid. P. 338.
24. Ibid. P. 463.
25. Ibid. P. 472, 473.
26. В Quarterly Review за июнь 1841 г. была помещена чрезвычайно талантливая статья о двух
больших сочинениях д-ра Юэля (впоследствии автор ее объявил себя, и она была напечатана
в «Опытах» сэра Джона Гершеля). Автор ее поддерживает, по вопросу об аксиомах, то учение,
которое изложено и у нас. Аксиомы суть, по его мнению, обобщения из опыта; и он
подкрепляет это рядом аргументов, поразительно совпадающих с моими. Если я указываю на то,
что вся эта глава (кроме последних четырех страниц, прибавленных в пятом издании) была
напечатана ранее, чем я познакомился с этой статьей (а большая часть главы даже и ранее
того, как эта статья была напечатана), то я делаю это не затем, чтобы останавливать внимание
читателя на столь маловажном предмете, как то, какую степень оригинальности можно
приписать моим собственным умозрениям. Я хочу просто подкрепить мнение, противоположное
господствующим учениям, этим фактом поразительного сходства во взглядах двух
исследователей, друг от друга совершенно независимых. Пользуюсь случаем привести следующие места
из статьи этого писателя, замечательно совпадающие с моими личными взглядами. Автор,
как известно, обладает обширными сведениями в естествознании и метафизике и большой
способностью к систематическому мышлению, которая обнаруживается и в его статье:
«Истины геометрии сводятся к определениям и аксиомам и выражаются в них... Возьмем
аксиомы; что это такое? Это ряд предложений относительно величины вообще, величины
в отвлечении; они одинаково справедливы относительно пространства, времени, силы,
числа и всякой другой величины, способной слагаться из частей и делиться на части. Такие
предложения, если это не просто определения (некоторые из них суть именно определения),
прямо в своей форме носят печать индуктивного происхождения... Характерные свойства
пространства выражают собственно только два предложения: „две прямые линии не могут
заключать пространства1*, и „две прямые линии, пересекающие одна другую, не могут быть обе
параллельны третьей"; их следует рассмотреть подробнее. У нас может быть только одно ясное
содержание в представлении о прямизне — однообразие направления, так как пространство
в последнем анализе есть не что иное, как совокупность расстояний и направлений. Я не буду
останавливаться на том, что в самой идее единообразия заключается понятие о непрерывном
созерцании, т. е. об умственном опыте; не буду говорить и о понятиях перенесения
созерцающего существа с одного места на другое и восприятия однородности проходимого при таком
перенесении пространства. Но мы не можем даже высказать этого предложения в какой бы
то ни было доступной для понимания форме тому, кто с самого рождения не удостоверялся
в этом факте на опыте. Единство (the unity) направления, т. е. тот факт, что мы можем пройти
из данной точки прямо к какому-либо предмету только одним путем, познается практическим
опытом задолго до того, когда это положение становится предметом отвлеченного мышления.
Мы не можем сделать попытки представить себе в уме условия утверждения в том или
другом воображаемом случае, противоречащем единству направления, не насилуя наших
привычных воспоминаний об этом опыте и не искажая основанного на нем нашего умственного
представления о пространства. Что, спрашивается, кроме опыта, может убедить нас в той
однородности частей расстояния, времени, силы и вообще измеримых агрегатов, на которой
основывается истинность прочих аксиом? Что касается этой аксиомы однородности, то после
сказанного должно быть ясно, что и к ней приложимы те же самые замечания: ее истинность
также внушается уму как раз постольку, поскольку на него влияет ежедневный и ежечасный

Примечания (Книга II. Глава V)
739
опыт... Надо заметить, что в наше понятие об опыте всегда входит то, что мы
приобретаем, благодаря созерцанию внутреннего образа, составляемого или произвольно выбираемого
духом в качестве примера, так как такие образы, вследствие чрезвычайной простоты этих
первичных отношений, вызываются в воображении с такой же живостью и ясностью, какая
присуща любому внешнему впечатлению. В этом состоит единственный смысл, какой можно
придать слову „интуиция" в применении к таким отношениям*.
Далее, относительно аксиом механики Гершель говорит: «Так как мы даже в геометрии
допускаем предложения только как истины, извлеченные посредством индукции из
наблюдения, то едва ли можно ожидать, чтобы мы присоединились к противоположному воззрению —
к науке об очевидно случайных отношениях. Возьмем одну из этих аксиом и рассмотрим ее
доказательство: например, что равные силы, будучи приложены перпендикулярно к
противоположным концам равноплечего прямого рычага, будут уравновешивать друг друга. Что,
спрашивается, как не опыт, может показать нам, что приложенная таким образом сила будет иметь
вообще какое бы то ни было стремление повернуть рычаг около его центра? или что такая сила
может передаваться вдоль прямой линии, перпендикулярной к ее направлению — так, чтобы
обнаруживаться где-либо в ином месте, а не вдоль линии ее собственного действия? Конечно,
это не только не очевидно, но даже кажется парадоксом, и эта парадоксальность устраняется
только тем, что нашему рычагу мы придаем плотность, материальность и молекулярные силы.
Далее, мы заключаем, что две равные силы, будучи приложены при в точности сходных
обстоятельствах, должны (если они вообще стремятся вращать рычаг) обнаруживать одинаковые
действия в противоположных направлениях. Но какое умозаключение a priori может
удостоверить нас в том, что они на самом деле действуют при в точности сходных обстоятельствах? что
точки, различающиеся по своему положению в пространстве, действительно сходны в
отношении условий применения силы? что мировое пространство не связано с мировой силой, или,
во всяком случае, что строй материальной вселенной не ставит занятой ею части пространства
в такое отношение к проявляющимся в ней силам, которое уничтожает значение
предполагаемого абсолютного сходства в обстоятельствах? Наконец, можно спросить: какая здесь связь
вообще с понятием об угловом движении рычага. Мы имеем здесь случай покоя тела, не
сопровождающегося движением уничтожения одной силы другой. Но каким образом произошло это
уничтожение? Конечно, посредством противоположного давления, обнаруживаемого
подставкой. Но не произошло ли бы это уничтожение — при том же количестве силы, действующей
в противоположном направлении (т. е. со стороны подставки — вверх. — В. И.), и в том случае,
если бы каждая сила просто надавливала свою половину рычага на опору? И что может нас
уверить в том, что это не так?.. Только наклонение рычага, происходящее в случае устранения
одной из двух сил. Другая основная аксиома статики, говорящая, что давление на точку
опоры есть сумма весов... есть просто научное преобразование и более утонченное выражение
того грубого и очевидного результата всемирного опыта, что вес негнущегося тела будет один
и тот же, в каком бы положении и за какую бы точку мы его ни держали или ни повесили, и что
все, что поддерживает это тело, поддерживает и весь его вес. Конечно, как справедливо
замечает м-р Юэль, „никто, вероятно, никогда не делал опыта с целью доказать, что давление на опору
равняется сумме весов"... Но это как раз потому, что во всяком действии в течение всей своей
жизни, с самого раннего детства, человек постоянно делает такие опыты и видит, что их делает
и всякое другое живое существо из числа его окружающих. Поэтому нам никогда и не приходит
в голову обосновывать результат этих опытов добавочной, строго-научной проверкой. Это
было бы то же самое, как если бы кто-либо захотел решить посредством опыта, служат ли его глаза
для зрения, и с этой целью герметически закупорил бы себя на полчаса в металлический ящик».
Но поводу «парадокса: что всеобщие предложения получаются из опыта», тот же писатель
говорит: «Если есть необходимые и всеобщие истины, допускающие выражение в форме
предложений аксиоматической простоты и очевидности и предметом своим имеющие элементы
всего нашего познания, то это будут, несомненно, те истины, которые опыт должен внушать
всего легче, яснее и беспрестаннее, если он только вообще внушает нам истины. Если бы было
всеобщей и необходимой истиной, что по всей поверхности каждой планеты растянута сеть,
то мы не могли бы далеко пропутешествовать по нашей планете, не запутавшись в петли этой
сети, — и, наверное, признали бы аксиомой передвижения какое-нибудь средство выпутаться
из этой сети... Поэтому нет ничего парадоксального в том, что посредством наблюдения мы
приходим к признанию таких истин, каковы общие предложения, обнимающие, по меньшей
мере, весь человеческий опыт. В том, что они охватывают все предметы нашего опыта, нас

740
Примечания (Книга II. Глава VI)
может убедить тот факт, что они постоянно внушаются опытом. Что они истинны, в этом
убеждает нас то согласие в их восприятии, и та повторяемость их (при отсутствии противоречащих
случаев), которые вызывают согласие с ними и уничтожают все поводы к исключениям. А их
простота и невозможность ложного их понимания обеспечивают допущение их каждым умом».
♦Необходимая и всеобщая истина, относящаяся ко всякому предмету нашего знания,
должна подтверждаться в каждом случае, когда этот предмет предстоит нашему созерцанию; а если
эта истина в то же время проста и понятна, то и подтверждение ее должно быть очевидно.
Поэтому чувство такой истины должно непременно быть присущим нашему духу всякий
раз, как он созерцает этот предмет; оно должно составлять часть того умственного
образа, той идеи об этом предмете, которую мы во всякий момент можем вызвать в нашем
воображении... Таким образом, все предложения становятся не только неверными, но и
непредставимыми в том случае, если... при их выражении приходится искажать аксиомы».
Учение об опытном происхождении аксиом еще раньше освятил своим авторитетом другой
выдающийся математик: «Геометрия основана также на наблюдении, но на столь привычном
и очевидном наблюдении, что доставляемые им первичные понятия могут казаться
интуитивными» (Sir John Lesli, цитата из: У. Гамильтон. Discourses. Р. 272).
Книга II. Глава VI
1. Фунтом troy взвешивают золото и другие драгоценные предметы, а также лекарственные
вещества; он меньше фунта avoir-du-poids, меры торгового веса. Фунт avoir-du-poids равен 453
до 454 граммов и делится на 16 унций; каждая унция на 16 драхм (Encyclop. Brit. 9 ed.). То же
явление, о каком говорит Милль, представляют (чтобы взять более знакомый пример) и у нас
фунты аптекарский и торговый. — В. И.
2. Милль не говорит здесь о другом опытном предположении, которое также обусловливает
истинность прикладной или конкретной арифметики. Внешние предметы можно
пересчитывать только при известных условиях: «они не должны пропадать, не должны сливаться один
с другим, не могут делиться на два или более во время пересчитывания, и к ним не могут
прибавляться во время этой операции новые предметы. Поэтому только опыт может указать
на возможность применения к данному ряду предметов арифметических аксиом». (Проф.
А. Васильев. Из истории и философии понятия о целом положительном числе. Казань, 1891.
С. 19-20). См., кроме этой брошюры, еще «Счет и измерение» Г. фон-Гельмгольца и «Понятие
о числе» Л. Кроткера (Казань, 1893). — В. И.
Книга II. Глава VII
1. Principles of Psychology.
2. «Интуитивной школой» Милль называет здесь мыслителей, державшихся весьма различных
воззрений, но сходившихся, по его мнению, в признании непосредственной объективности
за теми или другими из тех состояний нашего духа, которые он сам считает сложными (Милль,
как известно, утверждает, что относительно всех простых элементов объективность показаний
нашего сознания непререкаемо достоверна, не давая, впрочем, надлежащего анализа этого
своего утверждения). Выражение «интуитивная школа», как специальный термин, в истории
философии почти не употребляется. — В. И.
3. М-р Спенсер ошибается, предполагая, что я приписываю этой аксиоме какую-либо особую
«необходимость», сравнительно с другими. Я исправил те выражения, которые привели его
к этой ошибке относительно моего мнения.
4. М-р Спенсер недавно вернулся к этому вопросу («Основания психологии», новое издание,
гл. XII: «Критерий относительной достоверности») и ответил на предыдущие замечания
следующими двумя возражениями. Вот одно из них.
«Если бы доказательство было образовано посредством повторения одного и того же
предложения, то было бы справедливо, что внутренняя погрешимость постулата не делала бы
заключение более недостоверным, чем каким оно было на первой ступени. Но
доказательство состоит не из одинаковых предложений. А так как критика всеобщего постулата у м-ра
Милля сводится к тому, что в некоторых указываемых им случаях постулат этот оказывался

Примечания (Книга II. Глава VII)
741
недостоверным критерием, то выходит, что во всяком доказательстве, состоящем из
разнородных предложений, есть некоторый риск (увеличивающийся соответственно увеличению
числа предложений), что одно из них окажется недостоверным, что оно ошибочно признано
справедливым на основании немыслимости его отрицания».
Несомненно, так; но здесь предполагается, что были взяты новые посылки. Мы же говорим
теперь о возможной недостоверности не посылок, а заключения, в противоположность
посылкам. Правильность умозаключения зависит всегда от одной и той же аксиомы, «вновь и вновь»
повторяемой (в мысли): «все, что имеет тот или другой признак, имеет и то, показателем чего
этот признак служит». Поэтому даже при предположении, что эта аксиома опирается в конце
концов на «всеобщий постулат» и что она может быть ошибочной, так как постулат не вполне
достоверен, — вся возможность ошибки имеется налицо уже на первой ступени
умозаключения; к ней ничего не прибавится, как бы ни был длинен ряд дальнейших ступеней рассуждения.
Я аргументирую здесь, конечно, исходя из точки зрения м-ра Спенсера. С моей
собственной — дело стоит еще яснее, так как, по-моему, положение, что «все, что обладает тем или
другим признаком, обладает и тем, чего этот признак служит показателем», совершенно
достоверно и не выигрывает ничего в своей очевидности от столь недостоверного доказательства,
как немыслимость отрицания.
Второе замечание м-ра Спенсера до известной степени основательно. Оно состоит в том,
что при всяком продолжении мыслительного процесса привходит возможность случайных
ошибок от небрежности самого умозаключающего. Это соображение важно для умозрений
того или другого отдельного мыслителя; даже и для человеческого рода во всем его целом
надо допустить, что — хотя промахи в силлогистическом процессе (подобные ошибкам в
сложении при счете) присущи отдельным лицам и редко остаются неразоблаченными — но тем
не менее, неясность мышления (происходящая, например, от двусмысленности терминов)
заставляла целые народы и эпохи принимать ошибочные умозаключения за истинные. Но этот
самый факт указывает на гораздо более опасные причины заблуждений, нежели простая
длиннота процесса умозаключения; эти причины настолько более опасны, что совершенно
подрывают учение о том, будто «критерием относительной достоверности противоречащих
друг другу заключений» является то, сколько раз в умозаключение входил основной постулат.
Напротив, те предметы, относительно которых приходится составлять наиболее длинные
цепи умозаключений, и где предположение повторяется поэтому всего чаще, по большей части
всего лучше защищены против действительно опасных причин ошибок. Это можно видеть
на примере математики, на которую мы уже ссылались.
5. Непредставимость, невообразимость, невозможность мыслить. — В. И.
6. Невероятность, неимоверность, невозможность поверить в действительное существование
и т. п. — В. И.
7. М-р Спенсер делает различие между «представлением: я смотрю в темноту» и «представлением,
что я в такое-то время и в таком-то месте смотрю в темноту» («conceiving myself looking into
darkness» and «conceiving that I am then and there looking into darkness»). По-моему, такая
перемена выражения как раз обозначает переход от представления к уверенности, и такие
выражения, как: «представлять себе, что я смотрю (/ am looking)* или «что что-нибудь есть*,
не согласны с строгим или собственным смыслом слова «представлять».
8. Idola («призраками») Фр. Бэкон называет некоторые естественные заблуждения человеческого
ума. Он делит их на: idola specus — заблуждения, обусловливающиеся индивидуальными
качествами отдельных людей; idola fori — заблуждения, коренящиеся в условиях общежития; idola
theatri — ошибки, вытекающие из неверных философских и других теорий; idola tribus —
«заблуждения, основанные на самой природе человека, на самой принадлежности его к расе
или племени людей» (Bacon's Novum Organum. Ed. by T. Fowler. 2 ed. P. 214 sq.).
9. Я сам вступил в этот спор и боролся с теорией, о которой идет речь, на такой именно ночве —
в XI главе «Рассмотрения философии сэра Уильяма Гамильтона».
10. Глава XI.
11. Относительно этого примера см. выше, примечание в §6 гл.У кн.II. — В.И.
12. Я немало удивлен тем, что м-р Спенсер полагает, будто в одном из этих трех случаев
уверенность человечества, «надо думать, не испытала той перемены», на которую указываю я. Сам

742
Примечания (Книга III. Глава I)
Спенсер все еще думает, что мы неспособны представить себе действие тяготения через пустое
пространство. «Если бы icro-либо из астрономов поклялся, что он может представить себе силу
тяготения действующей через абсолютно пустое пространство, то мое личное мнение было бы
таково, что этот астроном не понял сущности процесса представления. Представление требует
воспроизведения образов. Элементами воспроизведения служат здесь два тела и некоторый
агент, посредством которого каждое из этих тел действует на другое. Представить себе этот
агент значит воспроизвести его в некоторых элементах нашего опыта, т. е. наших ощущений.
А так как этот агент не дает нам ощущений, то нам приходится (при попытках представить
его себе) пользоваться символами творчески измененных наших ощущений: символами
невесомых единиц, образующих промежуточную среду».
Если м-р Спенсер думает, будто действие тяготения не дает нам никаких ощущений, то
я должен сказать, что я мало встречал в сочинениях философов более удивительных суждений,
нежели это. Какое другое ощущение нужно нам, как не ощущение того, что одно тело
двигается по направлению к другому? «Элементы воспроизведения» здесь не два тела и некоторый
«агент», а два тела и результат, т. е. факт приближения одного тела к другому. И если мы
способны представить себе пустоту, то почему трудно представить себе тело, падающее через
эту пустоту на землю?
13. Discussions etc. 2 ed. P. 624.
14. Проф. Бэн (Logic. I. 16) отождествляет «начало противоречия» со своим «законом
относительности», т.е. с тем положением, что «все, о чем можно мыслить, всякое утверждение, какое
можно сделать, имеет противоположное себе понятие или утверждение». Это предложение
составляет один из общих результатов человеческого опыта во всем его целом.
Дальнейшие соображения относительно аксиом противоречия и исключенного среднего
изложены мною в XXI главе «Рассмотрения философии сэра Уильяма Гамильтона».
Книга III. Глава I
1. Хотя термин «наведение» упрочился в нашей логической литературе и, как русский,
заслуживал бы предпочтения, тем не менее мы решаемся употреблять латинское слово «индукция»,
так как от слова «наведение» у нас нет, к сожалению, прилагательного, соответствующего
прилагательному «индуктивный»; мешать же термины различных корней нам кажется неудобным
с точки зрения стройности и выдержанности терминологии.
Что касается употребления термина «индукция* у Милля, то он имеет у него самое широкое,
а потому довольно неопределенное и сбивчивое значение. Прежде всего, Милль одинаково
называет «индукцией» как проносе, ведущий к установлению общих предложений, так и его
результаты — сами эти общие предложения. В этом отношении читателю будет полезно всегда
иметь в виду то, что проф. Фаулер говорит о термине «умозаключение»: «Слово умозаключение
употребляется, по меньшей мере, в трех смыслах. Иногда им обозначают заключение вместе
с той посылкой или теми посылками, из которых оно выведено; так, например, о силлогизме
и об индукции говорят как об „умозаключениях". В других случаях этим термином называют
одно только заключение; иногда, наконец, самый процесс выведения следствия их
посылок, — и в этом случае слова „индукция" и „дедукция" обозначают процессы умозаключения»
{Th. Fowler. The Elements of Deductive Logic. 9 ed. 1887. P. 68, note 1). Милль употребляет термин
«индукция» во всех этих трех значениях: он называет «индукцией» и индуктивное
умозаключение в его целом, и результат такого умозаключения (т. е. индуктивное обобщение, «общее
предложение»), и, наконец, сам акт обобщения, само действие индуктивного рассуждения.
Далее, хотя основным значением понятия «индукции» у Милля является обобщение,
установление общих предложений посредством распространения на предполагаемые сходными
случаи того, что оказалось истинным в случаях непосредственно известных и непререкаемо
удостоверенных, однако рядом с этим значением в «Системе логики» мы находим и другое:
«индукцией» Милль называет и научный процесс, метод научного исследования вообще. Между
тем ясно, что эти два значения термина отнюдь не совпадают: в общий «метод научного
исследования» входит, кроме индукции, ряд других познавательных процессов (дедукция, гипотезы
и т.д.), и сам Милль признает это под названием «дедуктивного метода», о котором он много
говорит и которому справедливо приписывает огромное значение в научных изысканиях.
И тем не менее, Милль и результаты такого сложного процесса называет также «индукциями».

Примечания (Книга III. Глава I)
743
Что касается происхождения самого термина «индукция» (inductio — перевод греческого
êrvOiYù>Yfl), то оно представляется не совсем ясным. В прежнее время думали, что «индукция»
(буквально «приведение») должна обозначать приведение частных случаев или примеров. Так,
один из авторитетов Милля архиеп. Уэтли говорит: «Индукция значит собственно собирание,
приведение одного за другим таких частных случаев, которые касаются разбираемого
вопроса, — до тех пор, пока их не наберется достаточное количество» (Whately. Elements of Logic.
1853. P. 151-2).
Того же мнения держались среди немецких писателей Trendelenburg и Heyder (см. Н. Maier.
Die Syllogistic des Aristoteles. II Teil. I Hälfte. 374 ff). Другие {Kampe, Zeller) полагали, что
«приведение» требует здесь другого подразумеваемого дополнения: а именно, приведение кого-
нибудь (собеседника, слушателя, ученика) к чему-нибудь (к принятию известного общего
положения). Teichmüller и Eucken вообще сомневаются в том, чтобы можно было указать для
термина etkxyuyt) какое-либо несомненное происхождение (хотя Teichmüller предполагает, что
скорее всего «индукция» может значить «приведение общего» или «приведение к общему»).
Дело в том, что первоначальное значение термина потеряно и ercaYUYfl имеет обычно лишь
производное значение: доказывать эпагогически (в этом смысле у Аристотеля неоднократно:
xot xaöoXou ETïàYEiv; но у него нигде нет тос. ха9' ехаата êrcaYeiv, — у Платона такое сочетание
встречается, но не как техническое). По мнению Heinriche Maier% при ercaYUYfl У Аристотеля
подразумеваемым дополнением должно быть, скорее всего, либо töv Xöywv («рассуждение»),
либо xöv àrcoxpivo^ievov («собеседника»), как это видно из мест в I и III книгах «Топики». — В. И.
2. Д-р Юэль считает неправильным приложение термина «индукция» к какому бы то ни было
процессу, не имеющему своим результатом установления общей истины. Индукция, говорит
он (Philosophy of Discovery. P. 245), «это не то, что опыт и наблюдение. Индукция есть опыт
и наблюдение, сознательно рассматриваемые в общей форме. Эта сознательность и общность
суть необходимые черты такого знания, которое составляет науку». Поэтому он высказывается
(Р. 241) против того употребления слова «индукция», какого мы держимся в настоящем
сочинении, как против ненормального распространения этого термина «не только на такие случаи,
где сознательно прилагается к какому-нибудь частному случаю общая индукция, но и на те,
где с частным случаем имеет дело опыт в том грубом смысле этого слова, в каком его можно
приписать и животным; и, разумеется, совершенно нельзя представить себе, чтобы опыт в этом
смысле усваивал или понимал законы как общие предложения». Такое употребление термина
«опыт» кажется д-ру Юэлю «смешением знания с практическими стремлениями».
Я в такой же степени, как и д-р Юэль, восстаю против приложения терминов «индукция»,
♦умозаключение», «рассуждение» к процессам, совершаемым просто инстинктивно, т. е. в силу
одного животного побуждения, без всякого участия разума. Но я не вижу никакого основания
ограничивать употребление этих терминов такими случаями, где вывод извлекается в тех
формах и с теми предосторожностями, каких требует научная точность. По самому понятию
о науке, для нее существенно необходимо точное рассмотрение и отчетливое понимание
общих законов как таковых. Но девять десятых заключений, выводимых на основании опыта
в практической жизни, выводятся без всякого сознания об этом; это — непосредственные
выводы от известных случаев к случаю, предполагаемому с ними сходным. Я старался показать,
что этот процесс не только вполне законен, но по сущности своей совпадает с процессом
перехода от известных случаев к общему предложению; только в последнем есть важная
гарантия его правильности, которой нет в первом. А именно, в науке вывод непременно должен
пройти через промежуточную стадию общего предложения, так как науке эти выводы нужны
в качестве памятных записей, а не для немедленного применения их на деле. Тем не менее
умозаключения, которые делаются для руководства на практике людьми, часто совершенно
неспособными выразить в безукоризненных терминах соответствующие обобщения, могут
требовать и часто требуют умственной силы нисколько не меньшей, нежели та, какую когда-
либо люди проявляли в области науки. Но если эти выводы не индуктивны, то как же их
назвать в таком случае? Ограничение значения термина «индукция» у д-ра Юэля представляется
совершенно произвольным. Оно не оправдывается никаким основным различием между тем,
что он вводит в значение этого термина, и тем, что он хочет исключить из него, и не
освящается обычаем — по крайней мере, со времени Рида и Стюарта, главных законодателей
новейшей английской философской терминологии.

744
Примечания (Книга III. Глава II)
Книга III. Глава II
1. Эта характеристика умозаключения, и именно индуктивного, освящена авторитетом
Аристотеля (ETCÔtYEtv <btö tuv ха9' ёхаСтои erci то ха&оХои xal tuv yvoipljiDV èîil та ayviooTa —
в 3-й книге «Топика»). Тем не менее в такой эллиптической форме она довольно неясна: как
возможен и в чем состоит этот переход «от известного к неизвестному»? — В. И.
2. Novum Organum Renovatum. P. 72, 73.
3. По-английски здесь стоит термин conception; в том неопределенном, слишком широком
значении, в каком его употребляет в настоящем параграфе Милль, ему соответствуют и
«представление», и «общее представление», и «понятие». — В. И.
4. Novum Organum Renovatum. P. 32.
5. Cours de Philisophie Positive. Vol. II. P. 202.
6. В своем возражении д-р Юэль высказывается против проведенного здесь различения и
утверждает, что истинными могут быть не только все различные описания того или другого явления,
но и все его различные объяснения. Относительно трех теорий по вопросу о движениях
небесных тел он говорит (Philosophy of Discovery. P. 231): «Несомненно, все эти объяснения могут
быть верными и совместимыми друг с другом, и они окажутся таковыми, если каждое из них
проследить настолько, чтобы стало ясно, каким образом его можно согласить с фактами.
Это, действительно, и было в значительной степени сделано. Учение, по которому небесные
тела движутся вихрями, с успехом видоизменено так, что стало, наконец, совпадать в своих
результатах с учением о центростремительной силе, обратно пропорциональной квадратам
расстояний... Когда дело дошло до этого, вихрь стал простым механизмом — все равно, удачно
или неудачно придуманным — для произведения такой центростремительной силы — и
потому не противоречил уже учению об этой силе. Сам Ньютон, по-видимому, не был против
объяснения тяготения толчком. Нельзя поэтому считать правильным мнение, будто, если одна
теория истинна, то другая должна быть ложной. Попытка объяснить тяготение толчком,
производимым потоками частиц, протекающими по Вселенной во всех направлениях, о которой
я упоминал в моей Philosophy, не только не является несовместимой с теорией Ньютона,
но даже всецело основана на ней. И даже относительно того мнения, по которому небесные
тела движутся в силу некоторой особой, присущей им способности, надо заметить, что если бы
это учение каким-либо образом привели в согласие с фактами, то оказалось бы, что эта
„способность" обладает некоторыми определенными законами; затем можно было бы найти, что
способность эта имеет отношение к центральному телу, и таким образом оказалось бы, что
эта „присущая небесным телам способность" совпадает по своим результатам с ньютоновой
силой. Тогда эти два объяснения совпали бы между собой, поскольку дело не касается слова
„присущий". И если бы та часть прежней теории, которая связана с этим словом, оказалась
несостоятельной, то она была бы, разумеется, отвергнута при переходе к позднейшим и более
точным теориям — как в указанного рода индукциях (объяснениях), так и в том, что м-р
Милль называет „описаниями". Таким образом, мы все-таки не можем признать
основательным то различие, которое м-р Милль старается провести между описаниями, подобными
закону Кеплера об эллиптических орбитах, и другими примерами индукции».
Если бы учение о вихрях обозначало не то, что вихри существуют, а лишь то, что планеты
движутся точно таким же образом, как если бы они были вращаемы вихрями; если бы
гипотеза эта была просто известным способом представлять себе факты, а не попыткой объяснить
их; если бы, одним словом, это было лишь описание, — то его, бесспорно, можно было бы
совместить с теорией Ньютона. Однако вихри были не просто средством представить себе
планетные движения, а некоторым предполагаемым физическим деятелем, оказывающим
активное воздействие на эти движения; они представляли собой материальный факт, который
мог быть или истинным, или ложным, но не мог быть в одно и то же время и истинным,
и ложным. Согласно теории Декарта, факт этот был истинным; согласно теории Ньютона —
не истинным. Д-р Юэль, вероятно, хочет сказать, что, так как выражения
«центростремительная и тангенциальная силы» указывают не на природу, а лишь на направление сил, то
теория Ньютона не стоит в безусловном противоречии ни с какой гипотезой, какую только
можно построить относительно способа происхождения этих сил. Но это будет справедливо
относительно теории Ньютона, рассматриваемой как простое описание планетных движений,
но несправедливо относительно этой теории как объяснения таких движений. Действительно,

Примечания (Книга III. Глава II)
745
в чем состоит здесь объяснение? В том, что эти движения отнесены к некоторому общему
закону, существующему между всеми частицами материи и отождествленному с тем законом, в силу
которого тела падают на землю. Если планеты удерживаются в своих орбитах силой, которая
влечет составляющие их частицы ко всякой другой материальной частице в Солнечной
системе, то эта сила не может совпасть с движущей силой каких-то потоков материи, приводящих
планеты в круговое движение. Одно объяснение безусловно исключает другое. Или планеты
движутся не при помощи вихрей, или же они движутся не в силу некоторого закона, общего
всей материи. Нельзя допустить, чтобы оба эти мнения могли быть одновременно истинными.
С одинаковым правом можно было бы сказать, что нет противоречия между утверждениями:
«человек умер потому, что некто убил его» и «человек умер естественной смертью».
Что касается теории, по которой планеты движутся вследствие некоторой способности,
присущей их небесной природе, то и это учение точно так же несовместимо ни с одной
из двух других теорий: ни с той, согласно которой планеты приводятся в движение вихрями,
ни с той, которая объясняет их движение свойством, общим для них с Землей и со всеми
земными телами. Д-р Юэль говорит, что теория о присущей способности совпадает с учением
Ньютона, если выкинуть в ней слово «присущий», которое, разумеется, и подверглось бы этому
(говорит он), если бы оно «оказалось несостоятельным». Но если отбросить это слово, то что
станется с теорией? Слово «присущий» и есть теория, и раз оно опущено, не остается ничего,
кроме утверждения, что небесные тела движутся «в силу некоторого свойства», т. е, вследствие
все равно какого рода силы. Положение же, что они движутся вследствие особенностей своей
небесной природы, прямо противоречит учению, которое говорит, что и земные тела падают
согласно тому же самому закону.
Если д-ру Юэлю этого недостаточно, то для оценки его учения можно взять и еще какой-
нибудь другой вопрос. Так, например, едва ли д-р Юэль будет утверждать, что нет
противоречия между той теорией, которая объясняет свет истечением, и той, которая сводит его
на волнообразное движение эфира. Вряд ли также будет д-р Юэль утверждать тождество
учений о том, что есть одно и что есть два электричества; или что гипотеза о происхождении
высших органических форм путем развития их из низших и предположение об отдельных
и последовательно происходивших актах творения вполне примиримы между собой; или
что теория, по которой вулканы питаются центральным огнем, и учения, приписывающие
их химической деятельности на сравнительно небольшой глубине под поверхностью земли,
совместимы друг с другом и истинны — каждое в своих пределах.
Если два различных объяснения одного и того же факта не могут быть оба истинными, то
тем менее, конечно, можно сказать это относительно несогласных друг с другом предсказаний.
Д-р Юэль нападает (здесь нет нужды рассматривать, на каком основании) на тот пример,
который я привел по этому вопросу, считая возражение на пояснение достаточным ответом
на теорию. Такие примеры, по отношению к которым его возражение не имеет силы, найти
нетрудно, если только при помощи каких бы то ни было примеров можно сделать более
ясным то положение, что два несогласных друг с другом предсказания не могут быть оба
истинными. Предположим, что рассматривается вновь открытая комета и что один астроном
предсказывает ее возвращение однажды в 300 лет, а другой однажды в 400 лет: могут ли
быть правы оба астронома? Когда Колумб предсказывал, что, плывя все далее на запад,
он со временем возвратится к тому пункту, откуда выплыл, а другие утверждали, что этого
никогда не будет, если только он не повернет назад, — неужели и Колумб, и его оппоненты
были одинаково правы в своих предсказаниях? Были ли (употребляя выражение д-ра Юэля)
«истинны и совместимы друг с другом», с одной стороны, предсказания о чудесах железных
дорог и пароходов, а с другой — мнения лиц, утверждавших, что паровые суда никогда не будут
пересекать Атлантического океана и что железнодорожный поезд никогда не будет в состоянии
пройти десять миль в час?
Д-р Юэль не видит никакого различия между противоречащими суждениями
относительно факта и просто-напросто отличными одна от другой аналогиями, служащими лишь для
облегчения нашего представления об одном и том же факте. Несовместимые друг с другом
индукции принадлежат к первому из этих разрядов, а различающиеся между собой
описания — ко второму.
7. Philosophy of Discovery. P. 256.

746
Примечания (Книга III. Глава III)
Книга III. Глава III
1. Essays on the Pursuit of Truth.
2. В первом издании здесь было прибавлено примечание, содержавшее несколько критических
заметок по поводу взгляда архиепископа Уэтли на отношение между силлогизмом и
индукцией. В следующем издании своей Логики архиепископ сделал на эти заметки возражение,
которое побудило меня опустить часть примечания, внеся остальную его часть в текст. В еще
позднейшем издании архиепископ, в тоне как бы порицания, замечает, что мои возражения
♦молча были опущены, без сомнения, потому, что они были вполне опровергнуты и оказались
несостоятельными», и что поэтому некоторым из читателей может показаться, будто он
сражается с тенью. Относительно последнего архиепископу нечего беспокоиться. Смею думать,
его читатели вполне поверят простому его утверждению, что указанные им возражения были
действительно сделаны.
Но так как, по-видимому, архиепископ думает, что такого опущения возражений не
следовало делать «молча», то я нарушаю теперь это молчание и точно укажу, что именно было мною
опущено и почему. Я опустил только то, что могло казаться личной критикой на архиепископа.
Я обвинял его в том, что он упустил из виду задать себе один частный вопрос. Потом я нашел,
что он задал себе этот вопрос и мог дать на него ответ, не противоречащий его теории.
Я решился также сделать в скобках несколько замечаний относительно некоторых общих
черт, отличающих архиепископа Уэтли, как философа. Просматривая вновь эти замечания,
тон которых, надеюсь, не отличался ни грубостью, ни надменностью, я почувствовал, что
едва ли я был вправе делать их, особенно же, когда пример, который я считал пояснением
к ним, оказался, как я теперь увидел, непригодным для этой цели. Настоящий основной вопрос
всего нашего спора — различие наших взглядов на значение большей посылки — был здесь
совершенно ни при чем, и я отнюдь еще не признаю своего мнения вполне
«опровергнутым» и «несостоятельным»: в том же самом издании, в котором было выкинуто примечание,
я не только подкрепил свое мнение новыми аргументами, но и ответил на аргументы
архиепископа, не называя, впрочем, его имени.
Я не считаю нужным оправдываться в том, что не разъяснил этого раньше. Считать
необходимым формальное отречение всякий раз, когда впадаешь в ошибку, значило бы
придавать очень большое значение малейшему своему слову. Да и вполне заслуженная слава
архиепископа Уэтли не отличается столь нежным характером, чтобы, беря назад легкую
критику на этого автора, я необходимо должен был принести публичное покаяние в том, что
написал ее.
3. Хотя положение о существовании единообразия в строе природы и составляет условие
основательности всякой индукции, нет, однако, необходимости, чтобы это единообразие
простиралось на всю природу. Достаточно, чтобы оно простиралось на тот в частности класс явлений,
к которым относится данное индуктивное умозаключение. Индукция относительно движений
планет или свойств магнита нисколько не пострадает, если мы сделаем предположение, что
ветер и погода суть игра случая, лишь бы было признано, что астрономические и магнитные
явления зависят от общих законов. Без этого оказалось бы, что ранний опыт человечества
покоится на весьма шатком основании, так как в детстве науки не могло быть известно, что
все явления имеют правильное течение.
Неправильно было бы также утверждать, что всякая индукция, с помощью которой мы
выводим какую-либо истину, подразумевает общий факт единообразия, как уже заранее
известный — хотя бы только по отношению к рассматриваемому роду явлений. Всякая индукция
подразумевает или то, что этот общий факт уже известен, или же то, что мы можем
установить его теперь. Так, заключение, что герцог Веллингтон смертен, выведенное на основании
случаев А, В и С, подразумевает или то, что мы уже сделали заключение о смертности всех
людей, или то, что мы вправе сделать его теперь на основании тех же самых фактов, того же
доказательства. Большая доля путаницы и ложных воззрений на основание индукции была бы
устранена, если бы были приняты во внимание эти простые соображения.
4. См. ниже, гл. XXI.
5. См. ниже, гл. XXI, XXII.
6. Строго говоря, это справедливо для всякого места, в котором пространство обладает теми же
свойствами, какими оно отличается в нашем опыте; а в этом мы имеем полное основание
быть уверенными по отношению к области неподвижных звезд.

Примечания (Книга III. Глава V)
747
Книга III. Глава IV
1. Д-р Юэль (Philosophy of Discovery. P. 246) не соглашается с тем, чтобы эти и тому подобные
ошибочные суждения можно было назвать индукциями, так как такие суеверные фантазии
♦не были извлечены из фактов посредством нахождения их закона, а были подсказаны
воображению представлением о гневе высших сил, обнаруживающемся в таких уклонениях
от обычного порядка природы». По моему мнению, вопрос здесь не в том, каким образом
появились эти воззрения впервые, а в том, на основании какого доказательства предполагалось,
что они время от времени оправдываются. Если бы люди, придерживавшиеся этих ошибочных
воззрений, были поставлены в необходимость защищать их, они сослались бы на опыт: на то,
что убийству Юлия Цезаря предшествовала комета, или на общеизвестность того, что те или
другие изречения оракулов, те или другие предсказания действительно исполнились. Такими
именно ссылками на факты стараются оправдать все аналогичные суеверия даже в наши дни:
такого рода квазиопытное доказательство необходимо для того, чтобы эти предсказания
оказывали влияние на умы. Я вполне допускаю, что влияние подобных совпадений не было бы
таково, каково оно на самом деле, если бы ему не придавало силы какое-либо уже ранее
существовавшее предположение. Но это не составляет особенности таких случаев: предвзятые
понятия о вероятности играют роль в объяснении многих других случаев уверенности,
основанной на недостаточных доказательствах. Априористический предрассудок вовсе не мешает
искренне видеть в ошибочном воззрении законное заключение из опыта: напротив, он даже
предрасполагает ум к такому неправильному истолкованию опыта.
Все это я говорю в защиту того рода примеров, против которых высказывается д-р Юэль.
Но нетрудно было бы привести и такие случаи, которые столь же хорошо отвечают нашей цели,
но в которых нет места ни для какого априористического предрассудка. «В течение многих
столетий, говорит архиепископ Уэтли, все фермеры и садовники были твердо убеждены — притом,
по их мнению, на основании опыта, — будто урожаи никогда не могут быть хороши, если посевы
не сделаны в то время, когда луна идет на прибыль». Это была тоже индукция, но индукция
плохая — точно так же, как и ошибочный силлогизм есть тоже умозаключение, только плохое.
Книга III. Глава V
1. Учение о различных родах причин идет, как известно, от Аристотеля, который в 3 главе I книги
своей «Метафизики» говорит: «О причине мы говорим в четырех смыслах; а именно:
во-первых, в смысле сущности (оОоча xort то xl 9jv ctvoa); во-вторых, в смысле материала (üXv xaî то
Orcoxel^evov); в третьих, в смысле причины движения (ü0ev f) архл ttjç xiv^cteüx;); в четвертых,
в смысле цели и блага (то ой evexaxat TayaGôv)». Средневековые философы-схоластики
назвали эти четыре рода причин так: формальной (causa formalis), материальной (causa materialis),
деятельной (causa efficiens) и конечной (causa finalis) причинами. Так, например, при создании
художником статуи причиной формальной является замысел, идея, концепция (у Аристотеля
«сущность») статуи, материальной — глыба мрамора, деятельной — сам художник,
конечной — назначение, цель статуи. Учение об этих родах причин (кроме «материальной»), отвечая
общим тенденциям средневекового мышления, всегда руководило схоластиками в антропо-
морфизировании природы, в их стремлениях к объяснению процессов природы по аналогии
с человеческой деятельностью. Физические причины, о которых говорит Милль, не совпадают
с «материальными причинами» схоластиков, как читатель увидит ниже. — В. И.
2. Мнение, что при известных обстоятельствах и для известных целей любое из условий того или
другого явления можно считать его причиной и действительно считается таковой, нашло себе
противника в талантливом авторе рецензии на настоящее мое сочинение, помещенной в
журнале Prospective Review (предшественник пользующегося справедливым уважением National
Review). Рецензент утверждает, что «мы прилагаем слово „причина" преимущественно к тому
элементу среди предыдущих, который проявляет силу и который во всякое время стремился бы
произвести то же самое или подобное следствие, как то, какое он действительно производит
при известных условиях». Далее рецензент говорит, что «всякий почувствовал бы» неточность
нашего выражения, если бы мы сказали, будто причиной неожиданности нападения был уход
часового с его поста; «причиной здесь можно было бы назвать приманку или силу, удалившую
его с поста, так как, удалив его, она устранила задерживающую силу, которая могла
предупредить внезапность нападения». Я не могу признать неправильным выражение, что «событие
имело место потому, что часовой отсутствовал», и в то же время признать правильным выражение:

748
Примечания (Книга III. Глава V)
«событие имело место потому, что часовой был подкуплен для этой цели». Так как
единственным прямым следствием подкупа было отсутствие часового, то подкуп можно было бы назвать
отдаленной причиной внезапного нападения лишь при предположении, что его ближайшей
причиной было отсутствие часового. И, по моему мнению, никто (кому не нужно защищать
какую-либо теорию) не стал бы пользоваться одним из этих выражений и отвергать другое.
Рецензент замечает, что когда кто-нибудь умирает от яда, то обладание телесной
организацией составляет здесь необходимое условие явления, но что никто не стал бы говорить
о нем, как о причине. Я согласен с этим; но, по моему мнению, это объясняется тем, что
говорить об обладании телесной организацией как о причине смерти никогда не приходится.
Дело в том, что когда в обыденной речи нам случается говорить о каком-либо одном условии
явления как об его причине, то мы всегда выбираем такое, в ознакомлении с которым — как,
по крайней мере, можно предположить — слушатель может иметь нужду. Условие обладания
телесной организацией всем известно, и сообщать его в качестве ответа, когда спрашивают
о причине смерти того или другого человека, значит не давать желаемого сведения. Но
представьте себе, что возникло сомнение в том, обладает ли тот или другой человек телесной
организацией, или что его приравнивают к какому-либо существу, не обладающему ею. Тогда
не трудно представить себе, что в некоторых случаях можно было бы сказать, что причиной
смерти было обладание телесной организацией. Так, если бы Фауст и Мефистофель вместе
приняли яд, то можно было бы сказать, что Фауст умер потому, что был человеком и имел
тело, а Мефистофель остался жив потому, что был духом.
На том же самом основании (как замечает рецензент) никто «не называет причиной скачка
мускулы или сухожилия тела, хотя они также представляют здесь необходимые условия; никто
не называет причиной самопожертвования то знание, которое было для этого необходимо или
причиной написания книги — тот факт, что человек имел для этого время, факт, являющийся
необходимым условием написания книги». Все эти условия (помимо того, что все это —
только предшествующие состояния, а не ближайшие предшествующие происшествия, а потому
никогда не стоят в ближайшей, на первый взгляд, связи со следствием) настолько очевидны
сами по себе, что едва ли когда может оказаться необходимым настаивать на них, а ведь это
только и даст случай говорить о том или другом условии как о причине явления. Однако когда
таким «необходимым» является лишь какое-либо одно из условий, в противоположность всем
другим, — в таких случаях, по моему мнению, не будет противно обычаю прилагать название
«причины» к одному этому условию, если только не имеется в виду научной точности. Когда
то единственное условие, которое можно предположить неизвестным, есть условие
отрицательное, то и это отрицательное условие также можно считать причиной. Можно сказать, что
человек умер из-за отсутствия медицинской помощи, хотя, вероятно, такое выражение не
нашло бы себе места, если бы не было заранее известно, что человек болен, и если бы не имелось
в виду указать, что роковой сделало болезнь именно приведенное отрицательное
обстоятельство, а не слабость сложения умершего или первоначальная сила болезни. Можно сказать, что
такой-то человек утонул потому, что не умел плавать; здесь положительное условие — падение
этого человека в воду — уже подразумевается в слове «утонул». И я позволю себе сделать здесь
замечание, что падение в воду есть в этом случае единственное положительное условие: все
другие условия, не содержащиеся явно или скрыто в этом условии (то, что утонувший не умел
плавать, что никто не помог ему и т.д.), носят отрицательный характер. Однако если бы было
просто сказано, что причиной смерти человека было падение в воду, то это выражение было бы
в такой же точно степени неудачно, как если бы сказали, что причиной его смерти было то, что
он не умел плавать: хотя первое условие положительное, а второе отрицательное, однако всякий
почувствовал бы, что ни одного из них, помимо другого, недостаточно для причинения смерти.
Что касается утверждения, будто причиной называют исключительно только тот элемент,
в котором проявляется активная сила, то, оставляя в стороне вопрос о значении выражения
«активная сила» и принимая это выражение в его обыденном смысле, я вернусь к одному
из прежде приведенных примеров и спрошу, как будет правильнее сказать: потому ли человек
упал, что поскользнулся, взбираясь по лестнице, или потому, что его тело имело вес? Ведь
именно в весе его тела, а не в движениях его ног заключалась та активная сила, которая
обусловила его падение. Точно так же, если бы кто-нибудь, гуляя в морозный день, поскользнулся
и упал, то можно было бы сказать, что он поскользнулся потому, что земля была скользкая,
или потому, что он не был достаточно осторожен; но немногие, думаю я, сказали бы, что
он поскользнулся потому, что шел. А между тем единственной имевшей здесь место силой

Примечания (Книга III. Глава V)
749
была та, которую человек проявлял тем, что шел: все другие условия имели чисто
отрицательное значение. Но в данном случае только в указании на эти условия и могла встретиться
надобность: человек шел, по всей вероятности, так же, как и обыкновенно, и вся разница
была именно в этих отрицательных условиях. Точно так же, если бы кому-нибудь предложили
вопрос, почему армия Ксеркса разбила армию Леонида, то он, вероятно, ответил бы: «потому
что та была в тысячу раз многочисленнее»; и я не думаю, чтобы он сказал: «потому, что она
сражалась», хотя именно в этом заключался элемент активной силы. Возьмем другой пример,
приводимый Гровом и Баден-Пауэлем. Причиной движения воды называют открытие
шлюзов, тогда как активная сила проявляется самой водой, и открытие шлюзов составляет лишь
отрицательное условие. Рецензент прибавляет: «Есть некоторые условия совершенно
пассивные и в то же время безусловно необходимые для физических явлений: это — отношения
пространства и времени; к этим условиям никто не приложит слова „причина", иначе его
немедленно остановят его слушатели». И с этими словами я не могу согласиться. Немногие
сочли бы неправильным такое, например, выражение: «тайна стала известной потому, что
о ней говорили в присутствии NN», или «причина, почему из каких-либо двух деревьев одно
выше другого, заключается в том, что первое было посажено раньше». Между тем в первом
примере причиной является условие пространства, а во втором — условие времени.
3. В этом отношении есть, однако, кое-какие исключения, так как некоторые свойства
предметов имеют, по-видимому, чисто предупреждающий характер; таково, например, свойство
непрозрачных тел препятствовать прохождению света. Здесь, насколько можно понять, мы
имеем перед собой пример не того, как одна причина противодействует другой в силу того же
самого закона, на основании которого она производит свои собственные следствия, а того,
как один агент проявляет себя лишь уничтожением следствий другого. Однако если бы мы
знали, от каких других отношений к свету или от каких особенностей в строении зависит
непрозрачность, то оказалось бы, что и этот пример представляет лишь кажущееся, а не
действительное исключение из общего положения, установленного в тексте. Во всяком случае,
такие факты не должны непременно оказывать влияния на практическое применение этого
положения. Формула, подводящая все отрицательные условия следствия под одно —
отсутствие противодействующих причин — не теряет своей силы от того, что есть такие случаи,
как только что указанный; однако если бы все противодействующие факторы были такого
рода, то употребление этой формулы не могло бы принести никакой пользы.
4. Современная психология и теория познания не разделяют уже такого понимания
отношения субъекта к предлежащему ему материалу и признают активность субъекта в различных
смыслах и отношениях: преобразование субъектом материала впечатлений (специфические
энергии органов чувств и т. п.), привнесение (априорных) форм синтеза, активная роль
субъекта в процессе суждения об истинности или неистинности. — В. И.
5. Под выражением «современный строй вещей» я разумею, конечно, основные (ultimate) «законы
природы» (каковы бы они ни были), в отличие от производных законов и от
«распределений». Так, например, суточное вращение Земли не составляет части «строя вещей»; вообще
на это наименование не имеет права ни одно явление, которое может быть прекращено или
изменено естественными причинами.
6. Я пользуюсь выражением «прямая линия» для краткости и простоты. В действительности
упомянутая линия не вполне прямая, так как, в силу преломления лучей, мы на самом деле
в течение короткого промежутка времени видим Солнце и тогда, когда непрозрачная масса
Земли уже пересекает прямую линию между Солнцем и нашими глазами. Таким образом,
осуществляется, хотя и в небольшой мере, наше скрытое желание видеть из-за угла.
7. Principal Tulloch. Second Burnet Prize Essay. P. 25.
8. Letters on the Philosophy of the Human Mind. First Series. P. 219.
9. Обычно предполагают, что есть одно исключение из признаваемой всем человечеством
всеобщности закона причинной связи, один спорный случай: это — человеческая воля.
Значительное число метафизиков не согласны с тем, что решения человеческой воли вытекают
из причин, называемых мотивами, по столь же строгим законам, как и те, которые эти
метафизики предполагают в мире чистой материи. Этот спорный пункт мы подвергнем особому
исследованию, когда приступим к специальному изложению логики нравственных наук (гл. II
кн. VI). В настоящее время я могу лишь сказать что упомянутые метафизики, основывающие,

750
Примечания (Книга III. 1лава V)
надо заметить, свое возражение, главным образом, на предполагаемом несогласии учения
о всеобщей причинности с нашим сознанием, неверно, по моему мнению, указывают,
против чего именно это сознание свидетельствует. При строгом самоисследовании они найдут,
я думаю, что на самом деле нашему непосредственному сознанию противоречит приложение
к человеческим действиям и желаниям тех идей, которые обозначаются термином
«необходимость» в его обычном употреблении. В неприложимости его в этом смысле я вполне
с ними согласен. Но когда мы говорим, что действия того или другого человека необходимо
вытекают из его характера, мы хотим сказать только то (так как ничего больше мы не имеем
в виду по отношению к любому другому случаю причиной связи), что человек неизменно
действует в согласии со своим характером и что всякий, кому этот характер вполне известен,
может, конечно, предсказать, как человек поступит во всяком данном случае. Если бы эти
метафизики приняли во внимание такое соображение, тогда не могло бы казаться, будто это
учение противоречит их опыту, будто против него восстает их чувство. А между тем никто
ведь — кроме разве восточных фаталистов — и не утверждает ничего больше.
10. %ке возвращается дева, возвращается царство Сатурна...
Будет другой тогда Тифис, и Арго другой повезет
Избранных героев; повторятся также и войны,
И вторично под Трою будет послан великий Ахилл.
Вергилий. «Буколики».
11. Напомним, что «разрядом» (Kind) Милль (см. Книгу I «Системы логики») называет естественные
классы реальных вещей в отличие от отвлеченных, искусственно устанавливаемых людьми
в тех или других целях. — В. И.
12. По-видимому, однако, даже признанные авторитеты предполагают, будто такое молекулярное
движение, эквивалентное по количеству тому, которое проявится впоследствии при сгорании
угля, действительно совершается во весь этот долгий промежуток — если не в самом угле,
то в том кислороде, который соединится с ним при сгорании. Но едва ли надо указывать,
до какой степени подобное предположение гипотетично, осмелюсь даже сказать, бесполезно
и странно в своей гипотетичности.
13. В подлиннике: it was not even exerting pressure. Что хотел сказать этой фразой Милль, мы
затрудняемся сказать. Не мог же он думать, что уголь, лежа в копи, не имел веса. — В. И.
14. Lectures on Metaphysics. Vol. II. Lect. XXXIX. P. 391-392. К сожалению, я не могу сослаться на
авторитет сэра Уильяма Гамильтона в подкрепление моих собственных взглядов на причинность —
так как я им пользуюсь против той теории, которую стараюсь опровергнуть в настоящее время.
Этот проницательный мыслитель в вопросе о причинной связи держится своей особой
теории, которая, насколько мне известно, еще не была до сих пор никем разобрана, но которая,
беру на себя смелость думать, подлежит, тем не менее, столь же полному опровержению, как
любая из ложных или недостаточных психологических теорий, в таком количестве падающих
под мощной философской косой нашего философа. (Впоследствии я подверг ее разбору
и возражал против нее в шестнадцатой главе моего сочинения An Examination of Sir William
Hamilton's Philosophy)
15. Если не считать за таковое следующего места у одного из цитированных в тексте писателей:
«В случае психического усилия имеющийся в виду результат предусмотрен или задуман, и
потому известен a priori или до опыта» {Bowen. Lowell Lectures on the Application of Metaphysical and
Ethical Science to the Evidence of Religion. Бостон, 1849). Это значит просто то, что, желая
какой-либо вещи, мы имеем о ней понятие. Но понятие о том, совершения чего мы желаем, не заключает
в себе предвидения относительно того, что этот факт совершится. Быть может, скажут, что при
первом проявлении нашей воли, когда, конечно, у нас еще нет опытных указаний на какую бы
то ни было из наших способностей, мы, тем не менее, должны уже знать о существовании у нас
этих способностей, так как мы не можем хотеть того, относительно чего мы не уверены, что оно
в нашей власти. Но невозможность эта заключается, быть может, лишь в словах, а не на самом
деле: мы можем желать того, относительно чего не знаем, находится ли оно в нашей власти;
находя же из опыта, что наше тело движется в согласии с нашим желанием, мы только после этого
можем испытать то более сложное психическое состояние, которое называется «хотением».
Наконец, даже если бы у нас было инстинктивное знание того, что наши действия следуют
за нашими хотениями, то и это, как замечает Броун, ничего не доказывало бы относительно

Примечания (Книга III. Глава VI)
751
природы причинной связи. Даже если бы наше знание о том, что за данным предыдущим
будет следовать известное последующее, и предшествовало опыту, то и этот факт не мог бы
доказать того, что в отношении между этими элементами содержится нечто большее, чем
простое предшествование и последование.
16. Reiä. Essays on the Active Powers. Essay IV. Ch. 3.
17. Prospective Review. 1850. Февраль.
18. См. выше, гл-V Кн. II, §6, примечание.
19. Очевидно, термин alive Милль употребляет здесь в несколько более узком значении: «жизни,
сопровождаемой чувствительностью», так как он не распространяет его здесь на деревья. — В. И.
20. Westminster Review. 1855. Октябрь.
21. См. все учение в сочинении Аристотеля De Anima, где выражение Оретсхист) фихт) (питающая,
или растительная душа) употребляется как совершенно равнозначное выражению бретшхг)
auvaiiiç (питающая сила).
22. Замечательно, что намерение в природе, очевидно, по мнению Аристотеля, в единообразиях,
т. е. в явлениях, поскольку их можно привести к законам. Тих*) и ™ auxotiàxov удовлетворяют
его в качестве объяснений изменчивого элемента в явлениях; но то обстоятельство, что
явления происходят согласно определенным законам, можно, с его точки зрения, объяснить лишь
разумной волей. Обратным по отношению к такому истолкованию природы является обычное
или, как его можно назвать, инстинктивное, религиозное ее истолкование. Люди не считают
возможным привести к физическому закону именно те события, в которых они инстинктивно
видят руку некоторого сверхъестественного существа. Те же явления, которые люди в
состоянии определенно связать с теми или другими физическими причинами, а особенно те,
которые они в состоянии предсказать (хотя, конечно, и эти явления они приписывают Творцу
природы, если они вообще признают такого Творца), можно, по их мнению, представить себе
возникающими в силу слепого рока; в таких событиях они никогда не видят очевидных
признаков божественной воли. Это различие защищали выдающиеся писатели по естественной
теологии, особенно же д-р Чэльмерс; этот писатель думает, что, хотя намерение и существует
везде, однако неопровержимо очевидно оно не в законах природы, а в размещениях, т. е. в той
стороне природы, где нельзя проследить никаких законов. Немногими свойствами мертвой
материи можно было бы, как он думает, объяснить правильность и неизменность
последовательности между причинами и следствиями; и доказательством божественного провидения он
считает именно то обстоятельство, что различные виды материи были расположены так, чтобы
служить благодетельным целям. М-р Баден Пауэль в своем опыте, озаглавленном «Философия
творения», возвратился, напротив, к точке зрения Аристотеля и древних и энергично
защищает старое учение о том, что на преднамеренность во Вселенной указывают не эти частные
приноровления, а именно единообразия и законы, так как именно в них с очевидностью
проявляется ум, а не в том, что кажется нам заботой о наших нуждах. Отказываясь
высказать здесь какое-либо мнение по этому vexata quaestio, я должен, однако, упомянув о книге
м-ра Пауэля, признать в ней действительно философский дух, проникающий все три «опыта»,
из которых она состоит; а один из них («Единство миров») представляет прямо достойный
уважения контраст с другими сочинениями, изданными обеими спорящими сторонами,
насколько я с этими сочинениями имел случай ознакомиться.
23. По словам другого знаменитого картезианца, Фонтенеля, «ранее философы в такой же степени,
как и толпа, верили в то, что душа, и тело действительно и физически действуют друг на друга.
Лишь Декарт доказал, что природа души и тела не допускает действительности такого рода
общения между ними, что оно может быть только кажущимся и имеет посредником Бога».
Oeuvres de Fontenelle. Ed. 1767. Tome V. P. 534.
Книга III. Глава VI
1. Для простоты я не принимаю во внимание в этом последнем случае изменения в давлении,
с уменьшением которого уменьшается количество вытекающей чрез трубу воды; это
обстоятельство нисколько, очевидно, не влияет на истинность или приложимость указанного в тексте
принципа, так как при одновременном действии обеих причин условий для такого
уменьшения давления нет.

752
Примечания (Книга III. Глава VII)
2. Химия, еще и до новейшего переворота, открывшего в этом отношении новые перспективы,
обладала уже одним обобщением, позволявшим до известной степени предугадывать даже
качества самих элементов («периодическая система элементов» Менделеева; см. выше, примеч.
в гл. IV кн. И, §7). -В. И.
3. Проф. Бэн прибавляет несколько других, вполне установленных химических обобщений:
«законы — что простые вещества проявляют наиболее сильное сродство; что сложные тела более
плавки, чем их элементы; что процесс соединения стремится приблизить состояние материи
от газообразного к твердому*. Сюда же относятся некоторые общие предложения
относительно обстоятельств, облегчающих или затрудняющих химическое соединение (Logic. II. 254).
4. Проф. Бэн (Logic. II. 39) указывает еще на другой класс случаев, которые, по его мнению, надо
признать исключениями из принципа «сложения причин». «Причины, которые только
подготавливают размещение (collocation), нужное для приведения в действие первого двигателя,
или которые освобождают потенциальную силу, не следуют никакому подобному правилу.
Один человек так же хорошо может направить пушку на крепость, как и трое; две искры
оказывают не больше действия при взрыве бочонка с порохом, чем одна. Известная доза лекарств
соответствует цели, и прибавка к ней не влечет за собой никаких дальнейших благотворных
последствий».
Я не думаю, чтобы такие случаи действительно представляли исключения. Закон «сложения
причин», по моему мнению, здесь вполне осуществляется, и кажущееся противоречие ему
происходит лишь вследствие того, что внимание обращается не на непосредственное следствие
причин, а на отдаленное. В приведенных случаях непосредственным следствием действующих
причин является «размещение», и удвоение причины удвоило бы количество размещения. Два
человека могли бы поднять пушку до требуемого угла вдвое скорее, чем один, хотя бы для этого
действия и достаточно было одного человека. Две искры приводят в состояние внутреннего
движения, вызывающего взрыв, два ряда частиц пороха, хотя для взрыва достаточно и
одной искры. Только само размещение, будучи удвоено, не всегда удваивает следствие, так как
во многих случаях, раз известное размещение достигнуто, то больше уже ничего не требуется
для произведения всего того количества следствия, какое вообще может быть произведено
в данное время и на данном пространстве. Напротив, удваивая размещение при различии в
условиях времени и пространства (например, наводя две пушки или взрывая второй бочонок
с порохом после первого), мы удваиваем и следствие. Это замечание еще более приложимо
к третьему примеру Бэна, к примеру двойной дозы лекарства: двойная доза слабительного
вызывает более сильное послабление, а двойная доза опийной настойки производит более
продолжительный и более крепкий сон. Только двойная сила послабления или наркоза может
иметь новые отдаленные следствия, отличные но самому их роду от следствий, имеющих
место при меньших дозах; а это приводит данный случай к случаю гетеропатических законов,
уже разобранному нами.
Книга III. Глава VII
1. Если только, конечно, последующее не было вызвано не самим предыдущим, а средствами,
употребленными для его произведения. Но так как средства эти в нашей власти, то можно
с вероятностью предположить, что они известны нам настолько, чтобы позволить судить,
может ли это быть в данном случае или нет.
Книга III. Глава VIII
1. Method of Agreement; иногда agreement переводят еще согласие, совпадение («метод
согласия», «метод совпадения»). Проф. Минто чрезвычайно удачно называет этот метод «методом
естественного сходства*, обращая этим внимание на тот «процесс исключения, посредством
которого причинная связь сводится к какой-нибудь одной черте явления... Доказательство
опирается здесь не просто на сходство, а на сходство в одном обстоятельстве, при различии
во всех прочих». Соответственно этому «отрицательному (действующему посредством
выделения, исключения) принципу» открытия причинной связи, Минто миллевский метод различия
называет «принципом единственного различия» (это «положительный способ открытия
причинной связи»). Минто дает также очень удачные формы индуктивных методов, сопоставляя
их с формулами сэра Д. Гершеля и Д. С. Милля. Смотри вообще весь очень поучительный отдел
об «экспериментальных методах» (У. Минто. Логика. Рус. изд. С. 368-417). — В. И.

Примечания (Книга III. Глава IX)
753
2. В подлиннике: «along with that high water point there is at the same instant another high water
point diametrically opposite to it, and which, therefore, of necessity, moves towards the west (?), as
the moon, followed by the nearer of the tide waves, advances towards the east; and yet both this
motions are equally effects of the moon's motion». По-видимому, Милль употребляет здесь термин
«запад» не в смысле направления движения (оба движения совершаются в одном направлении),
а в смысле определенной части света (напр., «Запада» Сев. Америки и т. п.). Вообще этот
пример изложен недостаточно отчетливо. Популярное изложение вопроса о влиянии Луны
и Солнца на воды земной поверхности можно найти, например, у Элизе Реклю (Земля // Пер.
под ред. Н.А.Рубакина. СПб., 1895. Вып. IV. С. 92-98). - В. И.
3. Центром которого служит точка пересечения этой линии с плоскостью, касательной в данной
точке к Земле. Милль имеет здесь в виду знаменитый опыт Фуко, произведенный в 1850 г.
и доказавший суточное вращение Земли вокруг ее оси. «Этот опыт основан на
любопытном свойстве маятника неизменно сохранять плоскость своих качаний.,. Отсюда следует, что
если бы маятник был подвешен на Северном полюсе, то он, совершая свои качания в
неизменной плоскости какого-либо меридиана, отставал бы от вращения Земли, движущейся
с запада на восток... и совершил бы полный круг в течение суток. На экваторе направление
меридиана остается параллельным самому себе; поэтому наш маятник не может иметь
видимого отклонения. В остальных же местах это отклонение в течение суток должно заключаться
между 0° и 360°... Маятник Фуко, состоявший из стальной проволоки в 30 саженей длины
и свинцового 1 '/»-пудового шара, снабженного внизу острием, был подвешен под куполом
Парижского Пантеона. При каждом размахе острие шара проводило по песку, которым был
усыпан пол, новую черту, несколько отступавшую на запад от старой». («Полный курс физики»
АГано. 7 изд. СПб., 1888. С. 87, 88). - В. И.
4. Sir John Herscbel Discourse on the Study of Natural Philosophy. P. 179.
Книга III. Глава IX
1. Здесь надо сделать общее замечание относительно характера и значения тех примеров,
которыми Милль иллюстрирует свое учение о логических методах и которые он заимствует из
различных, преимущественно естественных, наук.
Прежде всего, надо сказать несколько слов о некоторых недоразумениях по этому
вопросу. Некоторые из критиков «Системы логики» упрекали Милля за то, что он, не будучи
специалистом ни в одной из естественных наук, хочет учить специалистов тому, как надо
мыслить в данной науке, как отличать истинное от ложного, — а также и за то, что он
вообще трактует о научных методах. Действительно, многие настаивают на том, что методы
исследования и способы мышления в каждой науке представляют нечто специфическое, что
они неотделимы от ее специального содержания и что, кто хочет изучить эти методы, должен
сам производить самостоятельные исследования; между тем Милль этого не делал. Однако
первое из этих возражений отпадает, если обратить внимание на ту цель, какую ставил себе
Милль, принимаясь за «Систему логики»; а второе основано на некотором смешении понятий.
Действительно, цель «Системы логики» (и в частности, ее Книги III) — не в том, чтобы учить
уже сформировавшихся в научном отношении естествоиспытателей тому, как надо мыслить
в области естественных наук, а в том, чтобы отыскать среди лучших образцов
естественнонаучных исследований и выделить те приемы умозаключения из опытных данных, какими
естествоиспытатели сами удостоверялись и других убеждали в истинности или ложности тех
или других положений, затем обобщить эти приемы, сделать их из естественно-научных
вообще научными, распространить их с области естествознания на науки о духе и об обществе.
Таким образом, Милль хотел отнюдь не учить естествоиспытателей, а поучиться у них. Для
этого он поставил себе задачу выяснить сущность естественно-научных методов, отделить в них
случайное и менее важное от существенного и основного, привести это существенное в
некоторую систему и защитить от возражений со стороны представителей других современных ему
английских теоретико-познавательных и логических теорий (особенно Юэля и Гамильтона).
Что же касается утверждения, будго методы каждой науки неотделимы от ее содержания,
то надо строго отличать методы логические от тех, которые можно назвать техническими.
Технические методы действительно связаны по существу с самим изучаемым предметом; они
разве случайно могут быть одинаковыми в двух более или менее близких друг к другу по
содержанию науках; в громадном же большинстве случаев каждый особый род объектов требует

754
Примечания (Книга III. Глава IX)
специальной экспериментальной техники, особой методики наблюдений, опытов и
обработки материала. Так, есть особые системы приемов и методов для астрономических наблюдений,
для наблюдений и опытов в физике, химии, физиологии, психологии... Напротив,
логические методы — типические приемы мышления — не зависят от содержания мышления; они
одинаковы во всех науках, являются общими для всей науке в ее целом, лишь количественно,
так сказать, варьируя в ее отдельных областях. Таковы те приемы мысли, которые обычно
называются «индукцией» и «дедукцией», «экспериментальными методами», «дедуктивным
методом», гипотезами, умозаключениями по аналогии, приблизительными обобщениями и проч.
Милль говорит, конечно, только об этих, логических, методах; а они отделимы от всякого
данного содержания и, следовательно, допускают отвлечение и обобщение. Однако, говоря
о них, Милль не может не касаться и технических методов, и самого содержания научных
исследований, так как логические методы, как и всякая абстракция, существуют лишь в
индивидуальной оболочке того или другого содержания.
Отсюда само собой ясно и то значение, какое имеют в «Системе логики» примеры
умозаключений из области отдельных наук; они важны не сами по себе, как истинные или ложные,
а постольку, поскольку из них можно извлечь тот или другой прием научной методологии.
Поэтому фактическая неверность, неточность или устарелость того или другого
умозаключения, делая, конечно, желательной замену такого примера более современным, не разрушают
еще воззрений Милля — в тех их границах, в каких они сохраняют свое положение в самой
индуктивной логике.
За последние 40-50 лет достигнуты большие успехи как в области основных вопросов
физики, химии и наук биологических, так и в решении тех или других отдельных, мелких
частностей, и многие из приводимых Миллем примеров успели устареть — отчасти еще в то
время, когда он перерабатывал для новых изданий свою «Систему логики», отчасти уже
после того. Многие из первого рода примеров сам Милль заменил другими, более новыми; так,
например, в старых изданиях в гл. XIII кн. III «объяснение законов» иллюстрировалось
несколькими исследованиями Либиха в области органической химии - исследованиями, по поводу
которых редактор первого русского перевода П.Л.Лавров еще в 1865 г. заметил (I том, с. 539):
«Должно заметить, что большинство теоретических воззрений Либиха на физиологические
явления, приводимые в этой главе, не принимаются современными физиологами». И в
настоящем издании читатель уже не найдет этих примеров: Милль заменил их открытиями Ньютона,
Дальтона, исследованиями Броун-Секара над отраженным действием нервной системы на
питание и выделение и некоторыми другими. Простое сопоставление первого русского перевода
с настоящим укажет много других подобного же рода замен.
Что касается других примеров, устаревших уже после окончательной выработки текста, то
мы, конечно, не можем взять на себя смелость везде указывать, что именно и в каком смысле
в них изменилось и какие взгляды приняты в науке теперь. Да, повторяем, это и не важно:
меняется содержание суждений (их термины, качество и количество), из которых состоят
умозаключения, а не самый способ соединения суждений в рассуждения. Таким образом, здесь
перемена содержания не дает ничего нового для логической теории. — В. И.
2. В настоящее время гниение органических веществ не считается «самопроизвольным», его
ставят в зависимость от проникновения в данное органическое тело особых
микроорганизмов (см. статью «Шиение» в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона). Стойкость
веществ, происходящих от соединения ядовитых металлических солей с животными
продуктами и обычно называемых «альбуминатами», зависит, вероятно, именно, от разрушительного
действия этих солей на попадающих из воздуха микробов. — В. И.
3. Два последних примера (противоядия при отравлениях солями меди и свинца), по
современным воззрениям, неверны. «Хваленое действие лимонада из серной кислоты оказывается
вымыслом» (Проф. Наунин. Отравление тяжелыми металлами и их солями // Руководство к
частной патологии и терапии. Т. XV / Под ред. проф. Г. Цимссена; пер. Фридберга. Харьков,
1880. С.233). -В.И.
4. Этим рассуждением, как и многими другими из моих научных примеров, я обязан проф. Бэну,
который впоследствии выпустил сочинение по логике, изобилующее удачными примерами
на все индуктивные методы.
5. Это учение о необходимом сосуществовании противоположных возбуждений значительно
расширяет первоначальное учение о двух электричествах. Ранее теоретики принимали, что янтарь

Примечания (Книга III. Глава IX)
755
при натирании становится наэлектризованным положительно, а натирающее тело в такой же
степени наэлектризованным отрицательно. Но им никогда не приходило в голову
предположить, что положительный заряд в янтаре зависит от отрицательного заряда в смежных
с янтарем телах, а существование отрицательного заряда в натирающем теле — от
положительного заряда поверхностей, находящихся близ этого тела, и что, на самом деле, при
возбуждении электричества трением могут существовать, таким образом, по крайней мере
четыре заряда. В принятое же теперь объяснение явлений обыкновенной электрической
машины существенно входит такое двойное электрическое действие.
В настоящее время теоретические воззрения на электричество совершенно изменились. -
В. И.
6. Sir John Herschel. Discourse on the Study of Natural Philosophy. Переведено по-русски под
заглавием «Философия естествознания» (СПб., 1874). — В. И.
7. Ibid. Р. 159-162.
8. См. ниже, гл. II кн. IV: «Отвлечение».
9. Собственно говоря, облака не сообщают свою теплоту земле и земным предметам, а лишь
обратно отражают на землю теплоту, излучаемую землей в небесное пространство. — В. И.
10. Я должен, однако, заметить, что пример этот, стоящий, по-видимому, в противоречии с нашим
утверждением о сравнительной неприложимости метода различия в случаях чистого
наблюдения, на самом деле есть одно из тех исключений, которые, по вошедшему в поговорку
выражению, «подтверждают общее правило». Действительно, в этом случае природа в своем
опыте как бы подражала тому типу экспериментов, какие производит сам человек. Впрочем,
ей удалость произвести только нечто похожее на наиболее несовершенные опыты человека:
а именно, такие, когда человеку, хотя и удается произвести явление, но лишь при помощи
сложных средств, которых он не в состоянии вполне проанализировать. Вследствие этого
в таких случаях человек не может составить себе достаточно ясного представления о том,
какая именно часть следствий может принадлежать не предполагаемой причине, а какому-
либо другому, неизвестному действию тех средств, при помощи которых эта причина была
произведена. В естественном опыте, о котором мы говорим, таким средством было очищение
неба от облачного покрова; а мы не настолько, конечно, знаем, в чем этот процесс состоит
и от чего он зависит, чтобы быть a priori уверенными в том, что он не может действовать
на отложение росы чем-нибудь другим, помимо всякого термического влияния на земную
поверхность. Поэтому даже в таком, столь благоприятном для проявления экспериментальных
талантов природы, случае, ее эксперимент имеет значение лишь в качестве подтверждения
для заключения, полученного ранее при помощи других средств.
11. Здесь имеется в виду, очевидно, паралич сердца под влиянием раздражения блуждающего
нерва. - В. И.
12. В своем более позднем произведении Outlines of Astronomy (§ 570) сэр Джон Гершель намекает
на другое возможное объяснение уменьшения срока возвращения кометы.
13. Так называемые «побочные продукты».
14. Discourse. Р. 156-158, 171.
15. Outlines of Astronomy. § 856.
16. Прецессия (или предварение) равноденствий есть следствие того, что ось Земли не остается
всегда параллельной самой себе, а в течение каждых 26 000 лет описывает конические
поверхности (а своими концами круги) около линии, перпендикулярной к эклиптике. Аберрацией
называется тот факт, что наше восприятие положения небесных тел в пространстве неточно;
это обусловливается передвижением Земли в пространстве и тем, что для прохождения света
от воспринимаемого тела до нас требуется известное время, в течение которого небесное тело
продолжает свое движение. Таким образом, проецируя тело по направлению воспринятого
нами луча света, мы ошибаемся-, отсюда и название «аберрация». Нутацией называются прочие
периодические колебания земной оси, нарушающие правильность прецессии равноденствий.
Подробнее смотри у С. Ньюкомба и Р. Энгельмана (Астрономия в общепонятном изложении.
СПб., 1896. С. 15, 76-78 и 224). - В. И.
17. Как известно, теория катастроф теперь признана ошибочной и отвергнута. — В. И.

756
Примечания (Книга III. Глава X)
18. Philosophy of Discovery. P. 263, 264.
19. Ibid. P. 277.
20. Ibid. P. 265.
21. Ibid. P. 269.
22. Ibid. P. 241-247.
23. См. относительно этого вторую главу настоящей Книги.
Книга III. Глава X
1. В этом учении Милля есть некоторая неясность. Конечно, «смерть», как общий и отвлеченный
факт, может зависеть от весьма многих различных причин; но всякое «данное следствие» в его
конкретном виде, в полном объеме всех его признаков и деталей, может объясняться только
одной причиной: только с одной причиной могут согласоваться все эти признаки и детали. Как
совершенно справедливо указывает Минто (Логика. 6 изд. рус. пер. С. 428), «когда мы говорим,
что смерть может происходить от множества причин, — от яда, выстрела, от ран, от болезни
того или другого органа, мы думаем о смерти вообще, а не о каком-либо частном ее случае,
подлежащем рассмотрению. Каждый из этих частных случаев столь резко отличается от других
по своим признакам, что допускает только одну комбинацию причин». Милль упускает из виду,
что различные причины «одного и того же» явления действуют различным образом.
Не совсем удобна также и буквенная схема, применяемая здесь Миллем. «Множественность
причин» всякого явления делает то, что следствие а может зависеть как от А (в одних случаях),
так и от В или от С или от Е (в других). Между тем корреспондирующие буквенные обозначения
(А — о, В — Ь и т.д.) были введены специально для обозначения связанных друг с другом
причин и следствий, так что — в связи с этой первоначальной мыслью — представляется
невозможным, чтобы следствие зависело от чего-либо другого, кроме А. Было бы удобнее,
если бы Милль возможные множественные причины следствия а обозначал не через В, С, Е,
а через Аь А2, А3 и т.д. — В. И.
2. См. выше, гл. VI, § 1.
3. Милль употребляет в этом месте термин nomenclature; но несколькими строками ниже
переходит на более подходящий здесь термин: терминология. — В. И.
4. Цдва ли, по-видимому, надо говорить, что слово ударять, как общий термин для выражения
столкновения сил, употреблено здесь фигурально, а не для указания на какую-либо теорию
касательно природы силы.
5. Essays on some Unsettled Questions of Political Economy. Essay V.
6. Проф. Бэн справедливо заметил, что, если методы сходства и различия в таких случаях непри-
ложимы, зато в них оказывается не совсем неприменимым метод сопутствующих изменений.
«Если окажется, что при изменении одной причины изменяется также одно следствие, то
эти причина и следствие могут быть выделены, как бы ни был сложен случай. Так, когда мы
видим, что аппетит увеличивается вместе с холодом, это указывает нам на связь между этими
двумя фактами, хотя бы в том же самом направлении действовали и другие обстоятельства.
В явлении приливов можно с известной точностью указать роль Солнца и Луны на основании
изменений величины этого явления в зависимости от положений этих двух притягивающих
тел. Путем ряда опытов по методу сопутствующих изменений, имевших целью определить
выделение азота из человеческого тела при различных степенях мускульной работы, д-р Парке
пришел к замечательному заключению, что мускулы увеличиваются в объеме во время работы
и уменьшаются во время последующего покоя». (Logic. II. 83).
Без сомнения, часто бывает возможно выделить влияющие причины из значительного
числа просто сопутствующих обстоятельств, замечая, каковы те предыдущие, за изменениями
которых получаются те или другие изменения в следствии. Но если влияющих причин много
и ни одна из них не имеет сильного преобладания над остальными, особенно же если
некоторые из этих причин постоянно изменяются, то едва ли когда можно бывает проследить такое
соотношение между изменениями следствия и изменениями какой-либо одной причины,
которое дало бы нам возможность определить настоящее участие этой причины в произведении
данного следствия.

Примечания (Книга III. Глава XIII)
757
7. В параграфе 6-м, как и в дальнейшем изложении, Милль называет этот метод также и
«экспериментальным», употребляя таким образом безразлично термины «эмпирический» и
«экспериментальный». Между тем по-русски они имеют несколько различное содержание:
«эмпирический» значит вообще «зависящий от опыта», обязанный своим происхождением опыту —
в широком смысле этого слова, т. е. в его противоположности «врожденному»,
«априорному», «трансцендентальному», «рациональному» и т. п. Таким образом, термин «эмпирический»
имеет более общий характер: он имеет мало отношения к собственно методологическому
противоположению между тем, что дается простым наблюдением, и тем, что обязано своим
происхождением эксперименту, «опыту» в тесном смысле, как искусственному произведению
явления в соответствующих цели исследования условиях. К тому, что Милль имеет в виду
здесь, по-русски более приложим термин «экспериментальный». - В. И.
8. Bain. Logic. И. ЗбО.
9. Сказанное в тексте относительно непригодности экспериментальных методов для решения
частных вопросов медицинской практики не умаляет их значения в деле установления общих
законов животной или человеческой организации. Так, например, функции различного рода
нервов были открыты при помощи опытов над живыми животными и, вероятно, не могли бы
быть открыты иным путем. Наблюдение и эксперимент составляют конечные основы всякого
знания: посредством их мы получаем элементарные законы жизни — так же, как и все другие
элементарные истины. Но по отношению к сложным сочетаниям экспериментальные методы
оказываются по большей части недействительными, так что, для распутывания этой сложности,
приходится прибегать к дедуктивному способу исследования.
10. Проф. Бэн, соглашаясь в общем со взглядами, выраженными в этой главе, отводит
специальному доказательству посредством опыта при изучении общественных явлений, по-видимому,
большую роль, чем я (Logic. II. 333-337). Я согласен с тем, что есть, как отмечает проф. Бэн
(336), случаи, «когда внезапно введенный фактор почти немедленно влечет за собою те или
другие перемены; например, когда за объявлением дипломатического разрыва между двумя
нациями в тот же день следует замешательство на денежном рынке». Но такой эксперимент
был бы совершенно лишен доказательности, если бы его взять просто как эксперимент. Он
может, как и всякий вообще эксперимент, только служить для проверки дедуктивного
заключения. Если бы мы не знали уже ранее (благодаря нашему знанию мотивов, действующих
на торговых людей), что угрожающая война стремится внести замешательство в денежный
рынок, то мы никогда не были бы в состоянии доказать связь между этими двумя фактами.
Разве только мы установили бы сначала, на основании данных истории, что за одним из них
другой следовал в относительно слишком большом числе случаев. Всякий, кому пришлось
обстоятельно познакомиться с какой-либо из постоянно наблюдаемых попыток доказать
экономические учения при помощи такого перечисления случаев, хорошо знает, насколько такие
попытки бесплодны. Едва ли когда-нибудь случаи бывают приведены во всей полноте; всегда
оказывается, что опущено такое же или даже большее число случаев, говорящих в пользу
противоположного заключения.
Книга III. Глава XIII
1. На самом деле отношение веса молекулы кислорода к весу молекулы водорода равно не 8,
а 16 (водород — 1, кислород — 16). В воде же на каждую молекулу кислорода приходится 2
молекулы водорода, что и выражено в химической формуле воды (Н20). — В. И.
2. См. Thomas Graham, F. R. S. Master of the Mint: «On Liquid Diffusion Applied to Analythis», в
Philosophical Transactions за 1862 г.; перепечатано в Journal of the Chemical Society, а также
в виде отдельной брошюры.
3. Почти все факты из области физиологии и патологии, которые приводит в этой главе Милль,
объясняются теперь иначе. То же надо сказать и относительно большинства других
исследований из этих наук, которые выбирает Милль в качестве примеров для иллюстрирования
тех или других логических процессов. В течение последнего полустолетия эта отрасль науки
сделала такие успехи, после которых, по нашему мнению, нельзя не признать ошибочным
и общего взгляда Милля на физиологию (см. выше, стр. 358): Милль преувеличил те трудности,
какие присущи исследованию жизненных явлений и которыми объяснялось, по его мнению

758
Примечания (Книга III. Отава XIV)
отсталое состояние современной ему физиологии, сравнительно даже с общественными
науками. Оказалось, что эти трудности и несовершенства имеют значение не для физиологии
вообще, а только в том ее виде, какой она имела в течение первой половины XIX века. С тех
пор множество эмпирических законов физиологии «объяснены» и «разложены» на явления
физические и химические; широкое применение эксперимента и в частности опытов над
животными, громадное накопление клинического и паталого-анатомического материала,
необыкновенные успехи соответствующих отделов химии, усовершенствование всей техники
исследований, открытие трудами Пастера и его последователей целого мира
микроорганизмов, — все это бросило совершенно новый свет на многие физиологические и патологические
процессы и в корне изменило значительную часть прежних воззрений. — В. И.
4. В хирургии давно существовало обобщение, что тугие повязки имеют свойство
предупреждать или уничтожать местное воспаление. Когда, с прогрессом физиологических знаний,
эта последовательность была сведена к более общим законам, д-ру Арнотту удалось сделать
важное хирургическое нововведение: а именно, ввести лечение местного воспаления и
опухолей равномерным давлением пузыря, содержащего в себе некоторое количество воздуха.
Такое давление, устраняя приток крови к надавливаемой части тела, не дает пищи
воспалению или опухоли: при воспалении давление уничтожает раздражение, при опухолях же оно,
задерживая приток питательной жидкости, делает то, что всасывание материи перевешивает
ее образование и болезненная масса постепенно всасывается и исчезает.
5. Впоследствии автор этого очерка объявил себя, и он был перепечатан в Miscellanies м-ра
Мартино.
6. Dissertations and Discussions. Vol. 1. № 4.
7. Это написано ранее возникновения новых воззрений на отношения между теплотой и
механической силой; но эти воззрения скорее подтверждают высказанные в тексте соображения,
нежели противоречат им.
Книга III. Глава XIV
1. В той, весьма ценной, главе своей Logic, которая посвящена этому вопросу (II, 121), проф.
Бэн верно заметил, что, «так как научное объяснение и индуктивное обобщение представляют
из себя одно и то же, то пределы объяснения составляют в то же время и границы
индукции», и что «границами для индуктивного обобщения служат пределы сходства или общности
фактов. Индукция предполагает подобие между явлениями; когда такое подобие открыто, оно
подводит явления под то или другое общее для них выражение. Сходство земной тяжести с
небесным притяжением дает возможность суммировать эти два явления в одно. Сходство между
капиллярным притяжением, процессом растворения, действием цементов и проч. позволяет
считать все эти случаи чем-то не множественным, а единым — одним звеном причинной связи,
действием одного и того же фактора... Точно так же и ответ на вопрос о том, можем ли мы
подвести само тяготение под какой-либо закон высшего порядка, должен зависеть от фактов.
Нет ли каких-либо других сил, которые в настоящее время считаются отличными от тяготения,
но которые мы можем надеяться поставить в родственную с ним связь, так чтобы оно составило
с ними некоторое единство высшего порядка? Тяготение есть притягивательная сила; другая
великая притягивательная сила есть сцепление, сдерживающее вместе атомы твердого вещества.
Не можем ли мы объединить эти две силы в еще более высоком единстве, которое нашло бы
себе выражение в каком-либо более широком законе? Конечно, можем; но это будет совершенно
бесполезно. Эти два вида силы сходны в одном: в притяжении (agree in the one point, attraction).
Но они не сходны ни в каких других отношениях; в самом характере притяжения они
настолько расходятся друг с другом, что мы должны для каждого из них установить совершенно особые
законы. Тяготение свойственно всей материи и в одинаковых массах материи, какого бы рода
они ни были, имеет одинаковую величину; далее, действие тяготения подчинено
определенному закону распространения в пространстве из точки (обратная пропорциональность квадрату
расстояния); наконец, тяготение оказывает свое действие на неограниченные расстояния, —
оно не подлежит ни уничтожению, ни изменению. Сцепление, напротив, в каждом отдельном
веществе имеет особый характер; оно уменьшается в зависимости от расстояния гораздо
быстрее, нежели обратно пропорционально квадрату этого последнего, и совершенно исчезает уже
на очень незначительных расстояниях. Таким образом, эти две силы недостаточно родственны

Примечания (Книга III. Глава XIV)
759
друг другу для того, чтобы их можно было обобщить в одну. Такое обобщение было бы
призрачно: различие между ними все-таки сделало бы из них две силы, и исследование одной ни в чем
не упростило бы явлений другой, как это имело место при обобщении силы тяготения».
Таким образом, к тому, что сказано в тексте о непереходимой границе объяснения законов
природы, надо прибавить еще некоторое дальнейшее ограничение. Хотя в тех случаях, когда
подлежащие объяснению явления не имеют между собой различия по своей природе, попытку
отнести их к одной и той же причине надо признать с научной точки зрения законной,
однако для успеха такой попытки необходимо показать, что причина эта может производит
данные явления по одному и тому же закону. Иначе единство причины останется простой
догадкой, обобщение окажется лишь номинальным и не уменьшит числа конечных законов
природы.
2. Cours de Philosophie Positive. П. 656.
3. См. выше, гл. XI кн. III.
4. Philosophy of Discovery. P. 185 seq.
5. Comte. Philosophie Positive. II. 434-437.
6. В качестве примера законной гипотезы, как она здесь охарактеризована, справедливо
приводили гипотезу Бруссэ, который, основываясь на вполне рациональном принципе, что всякая
болезнь коренится в той или другой определенной части организма, смело предположил,
что некоторые лихорадочные заболевания, локализация которых в теле не была установлена
и которые потому назывались конституциональными, возникают в слизистой оболочке
пищеварительного канала. Теперь, правда, это предположение считают ошибочным. Но Бруссэ был
вправе сделать его, так как, выводя следствия из своего предположения и сравнивая их с
симптомами указанных болезней, он мог быть уверен, что гипотеза его будет опровергнута, если она
не основательна, и был вправе ожидать, что сравнение ее с фактами окажет ему существенную
помощь в деле построения другой, более согласной с наблюдаемыми явлениями, гипотезы.
Всеми принятое теперь положение, что Земля есть естественный магнит, было
первоначально гипотезой знаменитого 1ильберта (1540-1605 гг., медик королевы Елизаветы
английской и короля Иакова I; его сочинение De magnete. — В. И.).
Другую гипотезу, против законности которой нельзя сделать никакого возражения и
которая вполне пригодна для того, чтобы осветить путь научного исследования, представляет
из себя высказываемая некоторыми новейшими писателями мысль, что мозг представляет
собой вольтов столб и что каждая из его пульсаций есть разряд электричества в организме.
Было замечено, что ощущение, производимое в руке биением мозга, имеет большое сходство
с ударом гальванического тока. 1ипотеза эта, если ее провести в ее следствиях, могла бы дать
вероятное объяснение многим физиологическим фактам, и можно надеяться, что со временем
мы настолько поймем условия гальванических явлений, чтобы быть в состоянии проверить
истинность этой гипотезы при помощи наблюдения и эксперимента.
Попытка локализовать в различных областях мозга различные душевные способности и
склонности была, со стороны ее первоначального автора, законной научной гипотезой. Мы
не должны поэтому порицать Галля за те крайне непрочные основания, на какие он часто
опирался в этом процессе, по необходимости имевшем характер попытки; мы можем сожалеть
только о том, что материал, едва достаточный для первой грубой гипотезы, поспешили
переработать в некоторое пустое подобие науки. Если действительно существует связь между силой
душевных способностей и различными степенями сложности центральной нервной системы,
то самым подходящим средством для выяснения сущности этой связи, вероятно, было бы
именно предварительное построение гипотезы, подобной гипотезе Галля. Только вследствие
особой природы рассматриваемых здесь явлений, проверка всякой подобной гипотезы
сопряжена с такими затруднениями, которых френологи не были в состоянии не только преодолеть,
но и просто оценить.
Замечательная теория Дарвина о происхождении видов также дает прекрасный пример
законной гипотезы. То, что он называет «естественным подбором», есть не только vera causa,
но и такая причина, которая, как доказано, способна производить следствия, однородные с
теми, какие ей приписывает гипотеза: вопрос о возможности всецело сводится здесь к вопросу
о степени. Неразумно обвинять Дарвина (как это делали) в нарушении правил индукции.
Правила индукции имеют дело с условиями доказательства. Дарвин никогда не утверждал, что его

760
Примечания (Книга III. Глава XVI)
учение доказано. Он был связан требованиями и правилами не индукции, а гипотезы. А эти
последние редко бывали выполнены в столь полной мере. Дарвин открыл многообещающий
путь для исследований, результатов которых никто не может предвидеть. И не составляет ли
чуда научного знания и таланта, что столь смелую мысль, которую каждый, по первому
побуждению, прямо отвергал, стали допускать и обсуждать, хотя бы только в виде догадки?
7. Whewell. Philosophy of Discovery. P. 275, 276.
8. Принятию гипотезы о физической среде, проводящей свет, всего более способствовал тот
достоверный факт, что свет проходит пространство, т. е. что он сообщается не
мгновенно, а требует для этого некоторого времени (чего нельзя доказать относительно тяготения),
и что он задерживается промежуточными предметами (чего не бывает с тяготением). В этих
отношениях световые явления аналогичны явлениям механического движения твердого или
жидкого вещества. Но мы не вправе принять, что механическое движение есть единственная
сила в природе, обладающая такими признаками.
9. Philosophy of Discovery. P. 274.
10. Ibid. P. 271.
11. Ibid. P. 251 и все прибавление G.
12. В самой последней переработке своей теории (Philosophy of Discovery. P. 331) д-р Юэль делает
по вопросу о среде, передающей свет, такую уступку, которая, если ее взять в связи с остальным
его учением по этому вопросу, не совсем, признаюсь, понятна для меня, но которая делает
значительный шаг к устранению всего разногласия между нами, если только уже на самом деле
не устраняет его. А именно, д-р Юэль защищает против сэра Уильяма Гамильтона положение,
что всякая материя весома. Доказывая противоположное, сэр Уильям ссылается на
светоносный эфир и на тепловую и электрическую жидкости, «которых, — говорит он, — мы не можем
ни лишить вещественного характера, ни облечь признаком веса». «На это, — продолжает д-р
Юэль, — я скажу следующее: именно потому, что я не могу облечь этих агентов признаком
веса, я и лишаю их вещественного характера. Это — не вещества, не субстанции, а факторы,
агенты. К этим невесомым агентам неправильно прилагать название невесомых жидкостей.
Это, как мне кажется, уже доказано мною». Такое рассуждение имеет вполне философский
характер. Но если светоносный эфир не есть материя, притом материя жидкая, то какое же
значение имеет его волнообразное движение? Может ли волнообразно двигаться такой
фактор? Могут ли попеременно двигаться взад и вперед его частицы? Разве вся математическая
теория волнообразного движения не предполагает для него материальной основы? Разве она
не есть ряд дедукций из известных уже свойств упругих жидкостей? Такое мнение д-ра Юэля
сводит волнообразное движение к образному обороту речи, а теорию световых волн — к
положению, с которым все должны согласиться: а именно, что передача света совершается
по законам, имеющим поразительное и замечательное сходство с законами волнообразного
движения. Если д-р Юэль имеет в виду защищать это учение, то у меня с ним нет никакого
разногласия относительно занимающего нас сейчас вопроса.
Книга III. Глава XVI
1. Вместо «атомов» (atoms) Миллю следовало бы сказать здесь «молекул». — В. И.
2. Так, вода, в которой восемь десятых (по весу) кислорода, растворяет большинство тел,
содержащих значительный процент этого газа: все азотнокислые соли (в которых заключается больше
кислорода, чем во всех других средних солях), большинство*солей сернокислых, многие из
углекислых и т. д. Точно так же тела, состоящие в значительной степени из горючих элементов,
например, водорода и углерода, растворимы в веществах, имеющих такой же состав: так,
смола растворяется в алкоголе, деготь — в скипидаре. Это эмпирическое обобщение далеко
не обладает всеобщей истинностью, благодаря тому, без сомнения, что оно представляет собой
лишь отдаленное (а потому легко парализуемое) следствие общих законов, скрытых слишком
глубоко для того, чтобы мы могли проникнуть до них в настоящее время. Но со временем оно
укажет, вероятно, такие способы исследования, которые поведут к открытию этих законов.
3. Или, по теории Лапласа, Солнца и его вращения.
4. См. выше, гл. V кн. III, § 7.

Примечания (Книга III. Глава XVIII)
761
Книга III. Глава XVII
1. См. выше, гл.Х кн. III, § 2.
2. В предшествующем рассуждении мы говорили о среднем результате, как если бы это было
совершенно одно и то же, что и среднее арифметическое. Но в индуктивном исследовании
средний результат не есть арифметическая средняя, хотя при пояснении теории
общеизвестными примерами разницей между этими терминами можно пренебречь. Если уклонения
в одну сторону от арифметической середины гораздо многочисленнее, чем уклонения от нее
в другую сторону (которые менее многочисленны, но зато крупнее), то следствие постоянной
причины, в противоположность причинам переменным, не будет совпадать с арифметической
средней; оно должно быть меньше или больше ее, в зависимости от того, на какой стороне
окажется большее число случаев уклонения. Это вытекает из той истины, установленной как
индуктивным, так и дедуктивным путем, что незначительные уклонения от истинной середины
встречаются гораздо чаще, чем значительные. Согласно математическому закону, «наиболее
вероятно то определение одного или более неизменных элементов в наблюдении, в
котором сумма квадратов отдельных аберраций» (или уклонений) «имеет наименьшую величину*.
См. изложение этого принципа и общедоступное объяснение его оснований у Джона Гершеля,
в его рецензии на сочинение Кетлэ «О вероятностях», Essays. Р. 395 sqq.
Книга III. Глава XVIII
1. Essai Philosophique sur les Probabilities, пятое парижское издание. С. 7.
2. Мне кажется даже, что в громадном большинстве тех случаев, где нет никаких данных,
основанных на специальном опыте или на особом умозаключении, исчисление случайностей вовсе
не может иметь места вследствие полной невозможности указать какой-либо принцип,
который послужил бы руководством для составления перечня возможностей. В случае с цветными
шарами для нас вовсе не трудно сделать этот перечень, так как мы сами определяем, каковы
будут у нас возможности. Но предположим случай, более близкий к тем, какие встречаются
в природе: пусть в ящике будут шары не трех, а всех возможных цветов, и пусть нам не будет
известно, насколько часто встречаются в природе или в произведениях искусства одни цвета
сравнительно с другими. Как можно сделать здесь перечень случаев? Следует ли каждый
отдельный оттенок считать за особый цвет? А если следует, то должно ли служить здесь мерилом
обыкновенное зрение, или же зрение развитое — например, зрение художника?-От ответа
на эти вопросы зависело бы в данном случае решение того, как оценить шансы против
какого-либо отдельного цвета: будет ли это десять, двадцать, или же, может быть, пятьсот шансов
на один. Между тем, если бы мы знали из опыта, что данный цвет встречается в среднем
известное число раз на каждую сотню или тысячу случаев, то нам ничего не надо было бы
знать ни о частоте повторения, ни о числе других возможностей.
3. Prospective Review. 1850. Февраль.
4. «Если это неверно, то почему мы чувствуем, что первый случай создает гораздо большую
вероятность, чем всякий отдельный последующий случай? Разве не потому, что первый случай
указывает нам на возможность данного события (на адекватную ему причину), между тем
как всякий дальнейший случай показывает только то, насколько часто встречаются нужные
для этого события условия? Если не предполагать никакого отношения к причине, то его
возможность не имела бы значения; между тем ясно, что ранее того, как данное событие
случилось, мы могли предполагать его невозможным, т. е. могли думать, что в действительном
мире не существует никакой физической энергии, способной произвести его... После же
первого раза, который (как доказательство возможности) для вероятности вообще важнее всякого
другого отдельного случая, число раз приобретает значение в смысле указания интенсивности
или распространенности причины и ее независимости от условий всякого отдельного случая.
Положим, например, мы берем тот или другой опасный прыжок и желаем оценить вероятность
того, возможно ли его удачное повторение известное число раз. Наибольшее значение имеет
первый раз, показывающий возможность такого прыжка вообще (прежде сомнительную).
Всякий же последующий прыжок показывает, что способность к нему теперь уже в большей
степени зависит от самого прыгающего, что она больше и постояннее, так что искомая вероятность
увеличивается. Никому в этом случае не пришло бы в голову умозаключать прямо от одного
случая к следующему, не касаясь той физической энергии, какую выражает собой каждый прыжок.

762
Примечания (Книга III. Глава XX)
Не ясно ли отсюда, что мы (вернее — „мы, при развитом состоянии нашего знания") никогда
не заключаем непосредственно от наличия того или другого случая к вероятности его
повторения, что мы обращаемся тогда к причине его, видим в прошлых случаях указание на нее,
и эту причину рассматриваем как руководство в будущем?» (Prospective Review. 1850. Февраль).
5. Только что цитированный писатель говорит, что оценка случайностей путем сравнения числа
случаев, в которых данное событие встречается, с числом случаев, где оно не встречается,
«была бы вообще совершенно ошибочной», что это — «не настоящая теория вероятности».
Во всяком случае, такая оценка служит основанием для страхования и для всех тех исчислений
случайностей в практической жизни, которые так часто оправдываются на опыте.
Он высказывается против такой теории потому, что «на основании ее надо признать
неизбежным такое событие, которое до сих пор никогда не обманывало ожиданий; между тем,
это будет совершенно неверно, даже при очень значительном числе постоянных повторений
этого события». Но указанное обстоятельство не составляет недостатка какой-либо отдельной
теории; оно присуще всякому учению о случайностях. Никакой принцип их оценки не может
принимать во внимание случаев, подобных предполагаемому автором статьи. Если то или
другое событие ни разу не обманывало ожиданий, то в тех случаях, когда число опытов
достаточно для исключения случайности, это событие на самом деле обладает всей той
достоверностью, какую может дать эмпирический закон: оно действительно достоверно, пока
продолжает существовать то размещение причин, которое имело место при наблюдениях.
Если же происшествие не случается вопреки ожиданиям, то это зависит от какой-либо перемены
в размещении причин. Но никакая теория случайностей не дает нам возможности заключать
о будущей вероятности того или другого происшествия на основании прошлого времени, —
если успели подвергнуться какой-либо перемене причины, способные влиять на это
происшествие.
6. Стр. 18, 19- Теорема изложена Лапласом не совсем в тех терминах, в каких изложил ее я;
но легко показать, что наши изложения имеют тождественный смысл.
7. Т. е. вероятности того, что данная причина имела в этом случае место, — поскольку такая
вероятность устанавливается на основании предшествующих наблюдений и опытов. — В. И.
8. Как на более полное изложение многих интересных вопросов, поднимаемых теорией
вероятностей, я могу указать на недавно вышедшее в Кэмбридже сочинение Венна, члена Cajus
College'a: The Logic of Chance. Это — один из самых глубокомысленных и философских
трактатов, какие только появлялись, насколько мне известно, за многие последние годы по каким бы
то ни было вопросам, имеющим отношение к логике и доказательству. Некоторые критические
замечания Венна были мне очень полезны при пересмотре соответствующих глав настоящего
моего сочинения. С отдельными мнениями Венна я, однако, не согласен; с какими именно, —
это будет ясно всякому, кто прочтет как произведение Венна, так и настоящий мой труд.
Книга III. Глава XX
1. Hartley. Observations on man. Vol.1. P. 16. В сокращенном издании Пристли этого места нет.
Книга III. Глава XXI
1. В подлиннике faculties of sense and consciousness. Термин «сознание» здесь у Милля означает
то (довольно неопределенное и недостаточно им анализируемое) понятие, которое иначе
обозначается терминами: «непосредственное сознавание или переживание». — В. И.
2. Я счастлив, что могу привести здесь следующее превосходное место из Essay on the Inductive
Philosophy Баден-Пауэля, подтверждающее, как с исторической, так и с теоретической точки
зрения, сказанное мной в тексте. Говоря об «убеждении во всеобщем и неизменном
единообразии природы», Пауэль замечает (р. 98-100):
«Мы можем указать, что идея эта, в своем надлежащем объеме, отнюдь не имеет всеобщего
признания и не развивается естественным путем. Правда, насколько простирается
ежедневный опыт каждого человека, настолько же (но исключительно лишь в этих ограниченных
пределах) человек усваивает себе некоторое убеждение, что то, что происходит вокруг него
в данное время в узкой сфере его индивидуального наблюдения, будет подобным же образом
происходить и впредь. Крестьянин уверен в том, что солнце, взошедшее сегодня, взойдет

Примечания (Книга III. Глава XXI)
763
и завтра, что за посевом и в этом году, как и в прошлом, последует в надлежащее время жатва,
и т. п.; но у него нет понятия о подобных выводах относительно предметов, лежащих вне
сферы его непосредственного наблюдения. Надо заметить при этом, что каждый разряд людей,
допуская такую уверенность в ограниченной области своего собственного опыта (хотя бы они
и сомневались в ней или отрицали ее для всего, выходящего за пределы этой области) в
действительности доставляет бессознательное свидетельство ее всеобщей истинности. С другой
стороны, такое ограничение ставят не только наиболее невежественные люди: стремление
полагать, что все, что лежит вне области обыденного опыта или установленных уже законов
природы, приходится на долю либо случайности, либо судьбы, либо произвольного
вмешательства, и даже отвергать всякую попытку дать предположительное объяснение из физических
причин такому явлению, которое с виду непостижимо, — такое стремление весьма обычно.
Само учение, предполагающее общее значение за этой идеей единообразия природы,
не только не является очевидным, естественным или интуитивным, но даже вовсе недоступно
пониманию многих людей. Во всем своем объеме, во всей своей общности идея эта
присуща лишь философу. Она, очевидно, есть результат философского развития и воспитания,
а не самопроизвольное порождение какого бы то ни было первичного принципа,
составляющего естественную принадлежность ума, как это, по-видимому, думают некоторые. Это —
не просто смутное убеждение, усвояемое без исследования, как какое-то обыденное, давнее
достояние, с которым мы всегда привыкли иметь дело; напротив, все обычные предрассудки
и ассоциации идут с этой идеей в разрез. Это — приобретенная идея по преимуществу. Ее
нельзя принять без глубокого изучения и размышления. Наиболее сведущим философом будет
тот, кто всего тверже уверен в ней, хотя бы и вопреки общепринятым понятиям: усвоение ее
зависит от объема и глубины его индуктивных изучений».
3. См. гл. III кн. III, §1.
4. Следует отметить, что эти ранние обобщения предполагали не причинную связь (как это
справедливо относительно научных индукций), а единообразие физических явлений. При
этом наблюдатели были в такой же степени готовы признавать единообразие в
сосуществовании явлений, как и в их последовательности. Но, с другой стороны, они никогда не думали,
чтобы принцип единообразия охватывал всю природу: в своих обобщениях они
подразумевали не всеобщность единообразия, а лишь то, что, поскольку единообразие имело место
в пределах их наблюдения, постольку же оно существует и вне этих пределов. Для
состоятельности индукции «огонь жжет» не требуется, чтобы вся природа повиновалась единообразным
законам: единообразие требуется здесь для одного отдельного класса естественных явлений —
для действий огня на наши чувства и на горючие вещества. И в этих пределах единообразие
было принято не ранее опыта: оно было доказано опытом. Одни и те же подвергшиеся
наблюдению случаи, доказывая более узкую истину, доказывали в то же время и такую часть истины
более широкой, какая соответствовала этой более узкой истине. Только упуская из виду этот
факт и считая закон причинной связи в его полном объеме необходимым предположением
при самых ранних обобщениях, могли некоторые мыслители прийти к убеждению, будто
закон причинной связи известен a priori, а не является и сам заключением из опыта.
5. Книга II, гл. III.
6. Один из наиболее выдающихся мыслителей молодого поколения во Франции, м-р Тэн
(поместивший в Revue de Deux Mondes самый мастерский — по крайней мере, в одном отношении —
из всех когда-либо появлявшихся разборов настоящего сочинения), отвергая в этом и
других такого же характера психологических вопросах интуитивную теорию в ее обыкновенной
форме, приписывает, тем не менее, закону причинной связи и некоторым другим из наиболее
всеобщих законов ту достоверность за пределами человеческого опыта, какой я не нашел
возможным признать за ними. В своем мнении он основывается на нашей способности к
отвлечению, в которой он, по-видимому, признает самостоятельный источник доказательства, —
правда, не ведущий к новым истинам, но дающий нам уверенность во всеобщности истин,
содержащихся в нашем опыте, — уверенность, какой не может дать этот опыт. При помощи
отвлечения (как, по-видимому, думает Тэн), мы можем не только анализировать видимую
нами часть природы и выделять заключающееся в ней элементы, но и отличать те из них,
которые служат элементами системы природы, взятой в ее целом, от входящих специально
в наш ограниченный земной опыт. Я не уверен в том, вполне ли понимаю мысль м-ра Тэна;

764
Примечания (Книга III. Глава XXI)
но я должен сознаться, что не представляю себе, каким образом чисто отвлеченное понятие,
извлеченное нашим умом из опыта, может доказывать какой бы то ни было объективный факт
во Вселенной — факт, лежащий вне той области, на которую простирается свидетельство этого
опыта; а также не понимаю и того, каким образом, истолковывая в общих терминах данные
опыта, можем мы пренебречь теми ограничениями, которым подчинены сами эти данные.
Д-р Уорд в талантливой статье, напечатанной в Dublin Review за октябрь 1871 г., утверждает,
что доказательств единообразия природы надо искать не в опыте, а лишь в
«трансцендентальных соображениях», и что поэтому все естественные науки были бы лишены своей основы,
если бы такие трансцендентальные доказательства были невозможны.
Когда говорят, что естественные науки зависят от предположения неизменности строя
природы, то этим хотят сказать лишь то, что заключения естественных наук известны нам
не за абсолютные истины: истинность их обусловлена единообразием строя природы, и даже
самые убедительные наблюдения и эксперименты могут доказать только то, что результат будет
истинным в том случае и до тех пор, если и пока останутся в силе теперешние законы природы.
Одной этой уверенности нам вполне достаточно для руководства в нашем поведении. Сам д-р
Уорд не думает, чтобы его трансцендентальные доказательства делали ее в практическом
отношении больше: как верующий католик, он убежден в том, что единообразный строй природы
не только прежде зависел, но и теперь то и дело зависит от сверхъестеставенного вмешательства.
Но хотя я и должен был доказать только эту условную убедительность опытного
доказательства, достаточную для практической жизни, я привел, однако, основания, заставляющие
думать, что рассматриваемое единообразие, будучи само частью опыта, достаточно обосновано
для того, чтобы мы могли вполне полагаться на него. Против этого Уорд приводит следующие
аргументы.
Во-первых (стр. 315), даже если допустить, что до сих пор действительно не было
надлежащим образом установлено ни одного случая нарушения единообразия природы, то все-таки мы
знаем, что «количество постоянных естественных деятелей бесконечно и что число
наблюденных случаев единообразия в их действиях должно быть неизмеримо меньше одной тысячной
всего их числа. Предположим на время, что люди науки нашли, что в каком-либо
определенном числе случаев (неизмеримо меньшем одной тысячной всего их количества) оказывался
всегда в наличии известный факт — факт единообразия, и что не было найдено ни одного
случая, где бы этот факт не имел силы. В праве ли ученые, спрашиваем мы, вывести из этих
посылок, что данный факт имеет всеобщий характер? Ответ на такой вопрос очевиден сам
собой. Сделаем фантастическое предположение, в котором заключение могло бы быть,
однако, действительно проверено сообразно с приведенными аргументами. В одной африканской
пустыне стоит огромное сплошное здание, окружающее обширное пространство и обитаемое
некоторыми разумными существами, не могущими выйти за пределы этого пространства.
В здании более тысячи комнат, которые несколько лет назад были наглухо заперты, причем
никто не знает, где находятся ключи от них. Постоянными усилиями из всего числа ключей
найдено двадцать пять, и соответствующие этим двадцати пяти ключам комнаты,
расположенные в различных местах всего здания, были открыты. При исследовании оказалось, что все эти
комнаты имеют точную форму додекаэдра. Вправе ли будут тогда жители замкнутого
пространства утверждать с уверенностью, что и остальные 975 комнат построены по тому же плану?».
Да, они вправе утверждать это, — правда, не с полной уверенностью, однако (если
комнаты, ключи к которым найдены, действительно «расположены в различных местах здания»)
с такой степенью вероятности, которая позволила бы им действовать согласно с этим
предположением, пока не стадо бы известным какое-либо исключение.
Впрочем, аргумент Уорда не затрагивает моего доказательства, как оно изложено в тексте.
Мое доказательство основано на том факте, что единообразие строя природы, как одного
целого, состоит из единообразных следований отдельных следствий за отдельными естественными
факторами; что число этих естественных факторов в известной нам части Вселенной нельзя
считать ни недоступным определению, ни особенно большим; что, как мы имеем теперь
основание думать, во всяком случае значительно большая часть их (если не каждый в отдельности,
то, по крайней мере, в некоторых сочетаниях, в какие они входят между собой) подверглись
наблюдению уже в достаточной степени для того, чтобы мы могли действительно установить
некоторые из их законов; что, наконец, опыт наш в этом отношении достаточно велик для того,
чтобы позволить нам иметь такую же уверенность в сплошном единообразии строя природы,

Примечания (Книга HI. DiaBa XXII)
765
какую мы раньше имели в единообразиях последовательности между наиболее известными
нам явлениями Если этот взгляд правилен, он уничтожает силу первого аргумента Уорда.
Второй его аргумент заключается в том, что многие люди — как ученые, так и неученые —
или даже большинство людей уверены в существовании вполне доказанных случаев нарушения
единообразия природы: а именно, в существовании чудес. Но и это соображение не затрагивает
сказанного мной в тексте. Я не допускаю никакого другого единообразия в явлениях природы,
кроме закона причиной связи, и (как я объясняю это в XXV главе настоящей Книги, где
говорится об «основаниях отрицания») чудо не представляет исключения из названного закона. Когда
ссылаются на какое-либо чудо, всегда утверждают существование некоторого нового
предыдущего, некоторой противодействующей причины: а именно, некоторого хотения со стороны
сверхъестественного существа. А потому, для всех, кто существ, обладающих
сверхчеловеческой властью над природой, считает одной из действительно существующих причин (уега
causa), чудо есть чистый случай закона всеобщей причинной связи, а не уклонение от него.
Последний и, по словам самого д-ра Уорда, наиболее сильный его аргумент есть
общеизвестное положение Рида, Стюарта и их последователей: что опыт, давая нам знание прошлого
и настоящего, не дает никакого знания относительно будущего. Я должен сознаться, что
не признаю за этим аргументом никакой силы. Чем различаются между собой будущий факт
и прошлый или настоящий факт, кроме своего чисто временного отношения к живущим в
данное время человеческим существам? Мне кажется достаточным ответ на этот вопрос, данный
Пристли в его Examination of Reid: а именно, что, хотя мы не имели никакого опыта
относительно того, каково есть будущее, мы имели, однако, обширный опыт относительно того, каково
было будущее. «Скачок в темноту» (по выражению проф. Бэна) от прошлого к будущему является
совершенно в такой же степени и ничуть не более скачком в темноту, как и скачок от
прошлого, которое мы наблюдали лично, к прошлому, которого мы лично не наблюдали. Я согласен
с мнением Бэна, что сходство между фактами, подвергшимися нашему опыту, и фактами, ему
не подвергшимися, подсказывается нам, в силу известного закона нашей природы, уже самой
энергией представления, прежде чем оно получит себе доказательство в опыте. Эта
психологическая истина не стоит, однако (как это, по-видимому, полагает Уорд, когда он критикует
мнение Бэна), в противоречии с той логической истиной, что доказывается такое сходство опытом.
Доказательство здесь следует за предположением и состоит в том, что опыт, выступая на сцену,
неизменно подтверждает это предположение. Те факты, которые, пока они были будущими
и, как несуществующее, еще не могли быть предметом наблюдения, — переходя в настоящее
и становясь доступными наблюдению, постоянно оказываются в согласии с прошлыми.
Д-р Мак-Кош утверждает (Examination ojMr. J. S. Mill's Philosophy. P. 257), что единообразие
строя природы и закон причинной связи — не одно и то же. Допуская, что первое
действительно основывается только на долговременном опыте и что нет ничего непостижимого или
безусловно невероятного в том, что существуют миры, где оно не имеет места, он полагает,
что закон причинной связи познается нами интуитивно. Однако в явлениях природы нет
никаких других единообразий, кроме тех, которые обусловливаются законом причинной связи;
поэтому, пока есть какое-либо сомнение в том, что вся природа единообразна (по крайней
мере, в тех случаях, когда нет вмешательства какой-либо новой, сверхъестественной
причины), сомнение это необходимо влечет за собой и сомнение (не в действительности, конечно,
а) во всеобщности причинной связи. Если единообразие строя природы имеет какие-либо
исключения, если те или другие события следуют друг за другом без определенных законов,
то постольку же теряет силу и закон причинной связи, так как существуют, следовательно,
явления, не зависящие от причин.
Книга III. Глава XXII
1. Книга I, гл. VII.
2. В некоторых случаях для признания или узнавания разряда достаточно бывает какого-либо
одного бросающегося в глаза свойства; но по большей части для этого требуется несколько
свойств, из которых каждое, взятое в отдельности, принадлежит как данному, так и другим
разрядам. Цвет и блеск алмаза общи ему с составом, из которого приготовляются поддельные
алмазы; его октоэдрическая форма обща ему с квасцами и магнитным железняком. Но цвет,
блеск и эта форма вместе указывают на разряд «алмаз», т. е., служат для нас признаком, во-
первых, того, что данное вещество горюче, что при сгорании оно дает углекислоту, что его

766
Примечания (Книга III. Глава XXIII)
нельзя резать ни одним из известных нам веществ, затем многих других уже известных свойств
и, наконец, того факта, что данный разряд отличается еще неопределенным количеством до сих
пор не установленных признаков.
3. Воззрение это предполагает, разумеется, что аллотропические формы одного и того же в
химическом отношении вещества являются различными разрядами. И они действительно
представляют из себя такие «разряды» — в том смысле этого слова, в каком мы употребляем его
в настоящем сочинении.
4. Проф. Бэн (Logic. II. 13) упоминает о двух эмпирических законах, которые он признает (после
закона, связующего тяжесть с сопротивлением движению) «двумя наиболее широкими
законами, какие вообще были открыты до сих пор относительно соединения двух различных свойств
в веществах». Первый из них — это тот, который устанавливает обратную
пропорциональность между атомным весом и удельной теплотой. Для равных весовых частей простых тел
произведение их атомного веса на число, выражающее их удельную теплоту, дает
приблизительно одну и ту же величину. Величина эта для всех элементов колеблется около постоянного
числа 6. Другой закон касается отношения «между удельным весом веществ в газообразном
состоянии и их атомными весами. В некоторых случаях эти два числа равны, в других же —
одно из них есть кратное другого».
Нет ни малейшего основания думать, чтобы какое-либо из этих обобщений было
конечным законом. Оба они, несомненно, указывают на законы высшего порядка. Так как теплота,
необходимая для сообщения той или другой определенной температуры одному и тому же
весовому количеству различных веществ (называемая их «удельной теплотой»), обратно
пропорциональна их атомному весу, т. е. прямо пропорциональна числу атомов в этом весовом
количестве вещества, то отсюда следует, что для сообщения данной температуры одному атому
всякого вещества нужно одинаковое количество теплоты: таким образом, это — в высшей степени
интересный и важный закон; но это — закон причинной связи. Другой закон, упоминаемый
м-ром Бэном, подсказывает то заключение, что в газообразном состоянии все вещества содержат
в одинаковых объемах одно и то же число атомов, чего (ввиду исчезновения при
газообразном состоянии всякой силы сцепления) и можно было естественно ожидать, хотя и нельзя
было бы прямо предположить. И этот закон может быть некоторым результатом действия
известных причин: а именно, молекулярных движений. Случаи, где одно из указанных чисел
не тождественно с другим, а есть его кратное, можно объяснить при помощи того, вполне
правдоподобного предположения, что при теперешнем определении атомных весов некоторых
веществ мы принимаем в них два или три атома за один или, наоборот, один атом за несколько.
5. Д-р Мак-Кош (см. стр. 324 его книги) считает законы химического соединения тел не
подчиненными принципу причинной связи и думает, что мы сделали упущение, не позаботившись
дать в настоящем трактате специальные правила для исследования и доказательства этих
законов. Однако выше я уже объяснил, что всякое химическое соединение есть случай причинной
связи. Так, когда говорят, что вода состоит из водорода и кислорода, то этим утверждают, что
водород и кислород, действуя друг на друга при известных условиях, производят свойства
воды. А потому и здесь приложимы правила индукции, как они установлены в настоящем
сочинении. Те же специальные приспособления индуктивных методов, какие могут
потребоваться для приложения их в химии или какой-либо другой науке, должны составлять предмет
особых сочинений по логике этих наук (такова, например, последняя часть сочинения проф.
Бэна), — к общей же логике они не относятся.
Д-р Мак-Кош выражает сожаление (стр. 325) также и по тому поводу, что я не указал правил
для тех наук, которые «стремятся к установлению не причин или состава явлений, а классов:
а именно, естественных классов». Но такими правилами могут служить только принципы
и правила естественно-научной классификации, которые, как я имел полное основание думать,
изложены мной с значительной подробностью. Впрочем, это далеко не единственный случай,
дающий повод усомниться в знакомстве д-ра Мак-Коша с содержанием тех книг, которые он
разбирает.
Книга III. Глава XXIII
1. М-р де-Морган в своей Formal Logic делает справедливое замечание, что из таких двух посылок,
как «большинство А суть В» и «большинство А суть С», мы можем с достоверностью заключить,
что некоторые В суть С. Но это и составляет крайний предел тех заключений, какие можно

Примечания (Книга III. Глава XXIII)
767
вывести из двух приблизительных обобщений, точная степень приближения которых ко
всеобщности неизвестна или неопределенна.
2. Rationale of Judicial Evidence. Vol. III. P. 224.
3. Изложенное здесь исчисление вероятностей вызвало возражения со стороны одного
математика из числа моих знакомых. По его мнению, правильное истолкование имеющихся в
рассматриваемом случае возможностей будет таково. Если вещь (назовем ее Т), представляющая
из себя одновременно А и С, есть в то же время и В, то истинно нечто, что бывает истинным
лишь два раза на каждые три, и еще нечто, что истинно лишь три раза на каждые четыре. Так
как первый факт бывает истинным восемь раз из двенадцати, а второй — шесть раз из каждых
восьми, а следовательно и из этих восьми, то оба факта вместе будут истинными лишь шесть
раз из двенадцати. С другой стороны, если Т, будучи как А, так и С, не есть, однако, В, то
истинно нечто такое, что бывает истинным лишь один раз из каждых трех, и нечто иное, что
истинно лишь один раз из каждых четырех. Так как первый факт бывает истинным четыре раза
из двенадцати, а последний — один раз из каждых четырех, а следовательно и из этих четырех,
то оба факта вместе будут истинными лишь один раз из двенадцати. Таким образом, Т есть
В шесть раз из двенадцати, а не есть В лишь один раз из двенадцати, что составит
сравнительную вероятность не одиннадцати против одного, как я заключил выше, а шести против одного.
В седьмом издании я признал такое рассуждение правильным. Более внимательное
рассмотрение вопроса убедило меня, однако, что оно заключает в себе ошибку.
Критик, — основываясь на том, что А бывает В восемь раз из двенадцати, а С бывает
В шесть раз из восьми, а следовательно шесть раз и из этих восьми, - заключает отсюда,
что оба эти факта вместе истинны лишь шесть раз из каждых двенадцати. Таким образом,
по его мнению, раз из двенадцати произвольно взятых А только восемь суть В, а остальные
четыре не суть В, то в такой же степени факт, что из двенадцати А четыре не будут В, будет
справедлив и в том случае, если эти двенадцать А будут взяты из числа тех А, которые вместе
с тем суть и С. Основываясь на таком предположении, он приходит к странному выводу, что
между вещами, которые суть одновременно и А, и С, В встречается реже, чем между А или
С, взятыми в отдельности; таким образом, оказывается, что относительно вещи, имеющей два
шанса быть В, мы можем с меньшей вероятностью заключить, что она будет В, чем если бы
она имела лишь какой-либо один из этих шансов.
Наш автор (как остроумно заметил другой критик) прилагает к рассматриваемому вопросу
такой способ исчисления, какой пригоден лишь для вопроса противоположного характера.
Если бы вопрос был поставлен таким образом: из каждых трех В два суть А, а из каждых четырех
В три суть С; сколько В будут одновременно А и С? — тогда его рассуждение было бы
правильно. В самом деле, те В, которые суть одновременно и А, и С, должны быть малочисленнее тех
В, которые суть А, или тех В, которые суть С, и для определения их числа мы должны каждое
из этих чисел уменьшить пропорционально другому. Когда же вопрос заключается в
определении не того, сколько В суть одновременно и А, и С, а того, сколько вещей, представляющих
собой А и С, суть В, то очевидно, что между этими вещами В должно встречаться не реже,
а чаще, чем между вещами, которые суть только А, или между вещами, которые суть только С.
Правильную теорию вероятностей всего лучше можно установить, если обратиться к тем
научным основаниям, на которых покоятся эти отношения. Степень повторяемости того или
другого совпадения обусловливается и измеряется повторяемостью, а также силой причин,
благоприятных для этого совпадения. Если из каждых произвольно взятых двенадцати А восемь
суть В, а четыре не суть В, то это указывает на существование таких действующих на А причин,
которые стремятся сделать его В, а также и на то, что причины эти достаточно постоянны
и могущественны, чтобы проявить свое действие в восьми случаях из двенадцати, но бессильны
в остальных четырех. Точно так же, если из двенадцати С девять суть В, а три не суть В, то
должны быть соответствующие причины, действующие на С и осуществляющиеся в девяти случаях
из двенадцати, оказываясь бессильными в остальных трех. Предположим теперь двенадцать
случаев, которые суть как А, так и С. Все эти двенадцать случаев находятся под действием обоих
рядов причин. Одного из этих рядов достаточно для произведения В в восьми случаях из
двенадцати, другого — в девяти. Анализ показывает, что из двенадцати случаев шесть В получится,
благодаря действию обоих рядов причин, еще два — благодаря причинам, действующим на А,
и еще три — благодаря причинам, действующим на С, так что останется лишь один случай, где

768
Примечания (Книга III. Глава XXIV)
все причины будут недействительными. Следовательно, всего-навсего В получится в
одиннадцати случаях из двенадцати, т. е., значит, приведенное в тексте исчисление сделано правильно.
Книга III. Глава XXIV
1. См. выше, гл.У кн. I.
2. Sensible or other impressions. Из того, что Милль ставит здесь рядом с термином sensible слово
other видно, что понятие impressions он употребляет в данном месте в том смысле, в каком
его употреблял Юм: в смысле «оригинальной» первично переживаемой (не воспроизводимой)
психической действительности, хотя бы она и не имела собственно чувственного характера
(таковы, например, эмоции, акты воли). — В. И.
3. См. выше, гл.У кн. I, § 1 и di.V кн. II, § 5.
4. Аксиому «отняв от равных величин равные, получаем равные разности» можно доказать
на основании двух аксиом, приведенных в тексте. Если А = а и В = Ь} то Л — В = а — Ь.
Действительно, положим, что эти разности неравны: что, например, А — В = а — Ъ + с. Тогда,
так как В = Ь, то, прибавив равные к равным, получим А = а + с.Но А = а. Следовательно,
а = а — с, что невозможно.
Доказав это положение, мы можем, основываясь на нем, доказать также следующую
аксиому: «от прибавления равных величин к неравным получаются неравные суммы». Если
А = a, a В не = 6, то А + В не = а + Ь. Действительно, предположим, что эти суммы
равны. Тогда, так как А = а и А + В = а + Ь, получим, отнимая равные от равных, В = Ь,
что противно условию.
Точно так же можно доказать, что две вещи, одна из которых равна, а другая не равна
третьей, не равны между собой. Если А = аиАне=В, то и а не = В. Действительно,
предположим, что а = В. Тогда, так как А = о, и а = В и так как вещи, равные одной
и той же вещи, равны между собой, то мы получаем А = В, что противно условию.
5. Геометры обыкновенно предпочитали определять параллельные линии как «такие, которые
находятся в одной и той же плоскости и никогда не встречаются». Но такое определение
делало необходимым принимать в качестве добавочной аксиомы еще какое-либо свойство
параллельных линий; и неудачный выбор тех свойств, какими пользовались для этой цели
Евклид и другие геометры, всегда ставили в упрек элементарной геометрии. Даже как словесное
определение, равенство расстояния все же более григодно для характеристики параллельных
линий, так как оно представляет собой признак, действительно подразумевающийся в
значении названия этих линий. Если бы слово «параллельный» обозначало лишь то, что линии
находятся в одной и той же плоскости и никогда не встречаются, то мы не чувствовали бы
несообразности, говоря о какой-либо кривой, что она параллельна своей асимптоте. Значение
параллельных линий — в том, что они имеют совершенно одно и то же направление и поэтому
не приближаются друг к другу и не удаляются одна от другой, и такое представление прямо
вызывается в нас созерцанием природы. Что такие линии никогда не встретятся, это само
собой подразумевается в более широком утверждении, что они везде находятся между собой
на равном расстоянии. С другой стороны, положение, что все прямые линии, лежащие в
одной и той же плоскости и находящиеся не на равном расстоянии друг от друга, непременно
встретятся, можно самым строгим образом доказать при помощи основного свойства прямых
линий, указанного в тексте: если они выходят из одной и той же точки, то они беспредельно
все более расходятся между собой.
6. Philosophie Positive. III. 414-416.
Книга III. Глава XXV
1. Термин disbelief, по нашему мнению, всего удобнее перевести «отрицание»; это слово, хотя оно
и имеет еще и другое значение, все же, по-видимому; лучше выражает смысл disbelief, чем те
термины, между которыми колебался в своем переводе Г. Ф. Резенер («неверие», «недоверие»,
«несогласие»). - В. И.
2. См. два замечательных приложения (А и F) в его Inquiry into the Relation of Cause and Effect.
3. Сиамский король, рассказывается в анекдоте, верил всему, что говорили о своей родине
голландские путешественники (хотя они многое в своих рассказах преувеличивали), но наотрез

Примечания (Книга IV. Глава II)
769
отказался поверить тому, что в Голландии иногда бывает так холодно, что вода делается
твердой. — В. И.
4. Известный римский писатель Гай Плиний Секунд Старший (23-79 г. по Р. X.) в VII книге
своей энциклопедической Naturalis Historia добросовестно и с доверием приводит множество
свидетельств разных писателей древности о существовании людей «с одним глазом во лбу»,
«обладающих правою грудью мужскою, а левою женскою», «с собачьими головами, с лаем
вместо голоса», «вовсе не имеющих рта, одевающихся в листья, живущих только дыханием
и запахами, которые они втягивают через ноздри; вместо пищи и питья этим людям служат
разные запахи корней, цветов и лесных яблок, которые они носят с собой в случае долгих
путешествий, чтобы никогда не было недостатка в запахе» и т. д. (С. Plini Secundi Naturalis
Historiae libri XXXVII, rcc. I. Sittig, 1852. Vol. II. P. 4 sqq.). - В. И.
5. Писатель, на которого я не раз уже ссылался, определяет «невозможное» как нечто такое,
для произведения чего в мире не существует никакой адекватной причины. Определение это
не охватывает таких невозможностей, как «дважды два — пять», «две прямые линии заключают
пространство» или «нечто начинает свое существование без причины». Я не могу представить
себе никакого другого определения невозможности, достаточно широкого, чтобы объять все
ее разновидности, кроме того, какое дано мной выше, а именно: невозможность есть то,
истинность чего противоречила бы совершенной индукции, т. е. наиболее убедительному
доказательству всеобщей истинности, каким только мы располагаем.
Что касается тех пресловутых невозможностей, которые основываются лишь на нашем
неведении причины, способной произвести предполагаемые следствия, то лишь очень
немногие из них бесспорно невозможны или безусловно невероятны. Еще немного лет тому
назад видное место среди подобных невозможностей занимали такие факты, как переезд
по семидесяти миль в час, безболезненные хирургические операции и разговор при помощи
мгновенных сигналов между Лондоном и Нью-Йорком.
6. Однако не в 999 раз большей, как это могло бы показаться с первого взгляда. Полный анализ
разбираемых случаев показывает (правдивость свидетеля постоянно предполагаем равной
9/ю) и что при 10 000 тиражей № 79 попадется девять раз и один раз будет иметь место
неправильное заявление о нем, так что достоверность заявления № 79 будет равна 9/ю- Между
тем белый шар выйдет при таком же количестве тиражей девять раз, а неправильное заявление
о нем будет иметь место 999 раз. Таким образом, достоверность заявления о белом шаре будет
равна 9/кю8, а отношение между двумя рассматриваемыми вероятностями будет 1008:10, так
что одно заявление будет достовернее другого лишь приблизительно в сто раз, а не в 999.
Книга IV. Глава I
1. См. выше, гл. II кн. III, § 3,4,5.
2. У Милля здесь стоит metaphysical. Мы уже указывали (см. выше, стр.713, прим.6), что Милль
«метафизикой» называет по большей части психологию, а также и основанную на
психологии «теорию познания». Здесь, как и в начале следующей главы, Милль имеет в виду именно
психологию. Такое словоупотребление вообще распространено в английской философской
литературе; так, Гамильтоновы лекции по психологии озаглавлены Lectures on Metaphysics. — В. И.
Книга IV. Глава II
1. В подлиннике: Of abstraction, or the formation of conceptions. Ввиду отсутствия единообразия
в употреблении основных терминов психологии ума, считаем нелишним указать здесь, какие
термины употребляются большинством английских писателей. Idea обозначает решительно
всякое духовное состояние умственного порядка, все, что не есть ощущение, чувствование,
хотение, — все, для чего требуется воспроизведение, или память; в этом смысле термин idea
приблизительно равнозначен thought. Для обозначения, в частности, идеи («представления»)
о единичном предмете употребляется или тот же термин idea — с указанием
представляемого предмета (причем единичный характер представления указывается сочетанием слов,
например, the idea of this table), или же терминами: concrete idea, image, representation и т. п.
«Понятие» (под этим термином английские писатели разумеют совокупность общих целому
классу признаков) они обозначают терминами abstract idea, general idea, concept, conception,

770
Примечания (Книга IV. 1лава III)
notion (а также general notion; об этом см. цитаты из Lectures и Discussions Гамильтона в An
Examination etc. Д.С.Милля, 1888. P. 410).
Милль, как и большинство новых английских писателей (в том числе и У. Гамильтон),
держится номиналистической точки зрения. В той главе An Examination etc., на которую он
ссылается во втором своем примечании к настоящей главе, Милль говорит: «Общих понятий
{general concepts) у нас, строго говоря, нет; мы обладаем только сложными идеями конкретных
предметов. Но мы можем обращать внимание исключительно на известные части конкретной
идеи и тем давать одним этим частям возможность определять дальнейшее течение мыслей, как
оно обусловливается ассоциацией...» (Р. 393). Самый процесс этого выделения общего состоит
из четырех моментов (здесь Милль приводит цитату из Lectures У. Гамильтона): восприятия
или воспроизведения в уме значительного количества вещей, признания их сходными или
несходными, направления внимания на сходное и отвлечения от несходного {attention and
abstraction) и, наконец, синтеза сходных признаков в сознании {An Examination. P. 392). — В. И.
2. М-р Бэли дал самую лучшую формулировку этому учению. «Общее имя, говорит он,
возбуждает образ иногда одного ранее виденного индивидуального предмета данного класса, иногда
другого, а часто и многих предметов последовательно; иногда же оно возбуждает образ,
составившийся из элементов нескольких различных предметов посредством некоторого скрытого
процесса, которого я не сознаю» {Letters on the Philosophy of the Human Mind. 1 Series, letter 22).
Но м-р Бэли должен допустить, что наши индукции и умозаключения относительно классов
мы выполняем при помощи этой идеи или представления {idea or conception) о том или другом
индивидууме из соответствующего класса. Этого только мне и нужно. Имя класса вызывает
некоторую идею, посредством которой мы можем во всех случаях и для всяких целей думать
о классе как о таковом, а не только о том или другом из входящих в его состав индивидуумов.
3. Я более обстоятельно исследовал этот вопрос в XVII главе моего An Examination of Sir Willam
Hamilton's Philosophy, озаглавленной «Учение о концептах, или общих понятиях» {The Doctrine
of Concepts or General Notions), в которой изложены мои последние воззрения по этому вопросу.
4. Д-р Юэль дает еще следующие примеры несоответствующих понятий {Phil. Ind. Se. II. 185):
«Аристотель и его последователи тщетно старались объяснить механическое соотношение
сил в рычаге, прилагая несоответствующие геометрические понятия о свойствах круга;
точно так же им не удалось объяснить форму светового пятна, производимого солнцем, когда
оно светит сквозь небольшое отверстие, так как они прилагали несоответствующее понятие
о круглом качестве солнечного света; они бесплодно рассуждали об элементарном
строении тел, потому что они брали несоответствующее понятие о сходстве между элементами
и сложным телом, вместо истинного понятия о том, что элементы только определяют свойства
сложного тела». Однако в этих случаях есть нечто большее, чем «несоответствующие»
понятия: здесь ошибочные понятия — такие, которым нет прототипа в природе, которым ничто
не соответствует в действительности. Это очевидно в двух последних примерах, но столь же
справедливо и в первом: те «свойства круга», к которым сводили отношения сил, были
совершенно фантастическими. Таким образом, здесь есть еще другая ошибка, помимо ошибочного
выбора принципа обобщения: здесь было неправильное предположение относительно фактов.
Известные законы природы старались разложить или объяснить из некоторого более общего
закона, а закон этот был не просто несоответствующим, а вовсе нереальным, воображаемым.
Книга IV. Глава III
1. Это положение было ошибочно понято в том смысле, будто я утверждаю, что уверенность
есть не что иное, как некоторая непреодолимая ассоциация. Я считаю необходимым заметить,
что здесь я не высказываю никакой теории относительно конечного анализа умозаключения
и уверенности — двух из наиболее темных предметов аналитической психологии. Я говорю
не о самих способностях, а только о предварительных условиях, необходимых для того,
чтобы дать этим способностям возможность действовать, и утверждаю, что язык не входит
в число этих необходимых условий, так как для этой цели достаточно одних впечатлений
и ассоциаций. Теория уверенности, сводящая ее на непреодолимые ассоциации, и трудности,
связанные с этим вопросом, обстоятельно разобраны в примечаниях к новому изданию
Analysis of the Phenomena of the Human Mind м-ра Джеймса Милля.

Примечания (Книга IV. 1лава V)
771
2. М-р Бэли согласен со мной в том, что с полным правом можно сказать, что я
умозаключаю, всякий раз, как «на основании чего-либо, действительно предстоящего моим чувствам,
в соединении с прежним опытом я бываю убежден в том, что что-нибудь произошло или
произойдет или происходит вне сферы моего личного наблюдения». И я рассуждаю при этом,
конечно, индуктивно, так как дедуктивное умозаключение исключается здесь уже самими
обстоятельствами случая (The Theory of Reasoning. 2 ed. P. 27).
Книга IV. Глава IV
1. Novum Organum Renovatum. P. 35-37.
2. Ibid. P. 39-40.
3. E, ex, extra, extmneus, étranger, stranger.
Иногда приводят еще другой этимологический пример — происхождение английского
слова uncle от латинского avus. Хотя едва ли можно найти два слова, у которых было бы
меньше внешних признаков сродства, тем не менее между ними лежит только одно звено:
avus, avunculus, uncle. Точно также пилигрим (pilgrim) происходит от ager.per agrum, peragrinus,
peregrinus, pellegrino, pilgrim.
Проф. Бэн дает несколько подходящих примеров таких изменений смысла. Слово damp
первоначально обозначало «сырость», «влажность». Однако, так как это свойство часто
сопровождается ощущением холода или зноба, то damp сильно внушает духу идею холода. Но и это
еще не все. Исходя из этого переносного значения, мы говорим о damping (по
первоначальному смыслу «сыреющей») пылкости того или другого человека — метафора, основывающаяся
на одном только признаке охлаждения; мы идем еще дальше, называя the damper железную
подвижную часть, запирающую отверстие камина, причем и здесь еще не вполне исчезло
первоначальное значение этого слова. Подобным же образом, хотя dry обозначает отсутствие
влаги, воды, жидкости, однако оно прилагается к серной кислоте, содержащей воду, которая
не перестает от этого быть влагой, или жидким веществом. То же самое в выражениях: «сухой
херес», «сухое шампанское» и т.д.
Street, первоначально обозначавшее вымощенную дорогу, с домами или без них по бокам,
было распространено на дороги с домами по обеим сторонам — как вымощенные, так
и невымощенные (т. е. на «улицы»). Impertinent сначала значило «не относящийся к делу»,
«посторонний» для той или другой преследуемой в данный момент цели; а через это значение
оно получило смысл: «вмешивающийся в чужие дела», «незваный», «невоспитанный», «дерзкий»
(Logic. II. 173-4).
4. Essays. P. 214.
Книга IV. Глава V
1. Дальнейшие примеры Милля, касающиеся перемен в значении некоторых английских слов
в течение настоящего столетия, недоступны для понимания без обстоятельных пояснений,
да и излишни после всего сказанного выше. Поэтому мы решаемся их опустить. — Милль
вряд ли прав в этой своей борьбе против «вульгарности». Конечно, некоторые изменения могут
вредить точности языка, но в общем в них — жизнь языка: уничтожить все их значило бы
прекратить его развитие. — В. И.
2. Англ. oil, нем. Ö/, франц. huile, итал. oilo — от лат. oleum, происходящего от названия маслины
(olea). -В.И.
3. Historical Introduction. Vol. I. P. 66-8.
4. Опермент, или аурипигмент, есть трехсернистый мышьяк; его формула As2S3. — В. И.
5. Vitriol (в этом значении) — купорос. — В. И.
6. В оригинале: instead of the active principle of the juice resiging infecula, it is a peculiar proximate
principle. - В. И.
7. Эта выдержка из Фармакологии д-ра Париса фигурирует у Милля еще в первых изданиях
его «Системы логики». Следовательно, сочинение д-ра Париса вышло сравнительно уже давно;
а при быстром росте химии и основанной на ней фармакологии неудивительно, что некоторые
из затронутых здесь научных теорий теперь сильно уже изменились. — В. И.

772
Примечания (Книга IV. Глава VI)
8. Minister (корень щ откуда minus, «меньше») первоначально значило «меньший»,
«подчиненный», «слуга», «помощник» и т. п. Слово это имело много значений и употреблялось в древности
в смысле «домашнего слуги», «прислужника при богослужении», «исполнителя тех или других
официальных обязанностей», а также в таких значениях, как, например, ales minister fulminis
(= орел Юпитера), ministri régis («помощники царя» = римские сенаторы). См.: К Е. Georges.
Ausführliches, Lateinisch — Deutsches Handwörterbuch. 7 Aufl. Lpz., 1880. В Средние века к этому
присоединился ряд новых значений (см. Glossariam mediae et infimae latinitatis. Du Cange%
Т. IV, 1845), идущих от основного понятия: «слуга», «помощник». Под широким смыслом
термина Милль разумеет, очевидно, все эти многочисленные значения, объединенные основным
значением слова, а под узким — то, какое этот термин имеет и в русском языке (т.-е, значение
такого помощника представителя верховной власти, который заведует одной из крупнейших
отраслей государственной деятельности).
Auetor (по Du Cange'y) значит первоначально собственник, а также продавец вещи. Против
словопроизводства Дюканжа (от ougeo) бенедиктинцы (glossariom) выдвигают происхождение
от древнего галльского слова Author (господин). — В. И.
9. Lapsus calami со стороны Милля: в действительности, дело было как раз наоборот. Слово
клерк {clerc, clericus) обозначало первоначально не «ученого», а «клирика», члена клира, т.е.
духовенства. Название «клира» (clerus, xXfjpoç, первоначальное значение которого «жребий»)
в применении к духовенству (в отличие от Хаос, совокупности мирян) усвоено от
упоминаемого в Священном Писании (Деяния, I, 23-26) способа избрания на апостольское служение
(посредством жребия) ап. Матфея. Обозначать «ученого» слово clericus стало именно потому,
что в средние века единственными «учеными» и даже просто грамотными людьми были члены
духовенства. Эволюция значений слова clerc в английском языке шла таким образом: сначала
оно означало члена духовного сословия; затем оно получило и другие значения: человека
грамотного, образованного, ученого, студента и т. п.; наконец, оно стало обозначать также
и людей всех тех профессий, для которых требовалась, хотя бы не ученость, а просто
грамотность и некоторое образование: конторщиков (торговые клерки), секретарей и писцов
в административных и судебных учреждениях и т.д. — В. И.
Книга IV. Глава VI
1. History of Scientific Ideas. II. 110, 111.
2. Ibid. 111-113.
3. По нашему мнению, приложение здесь (как и выше, гл. IV кн. IV, § 6) термина «механический»
к такому пользованию именами, предложениями и умозаключениями, которое не
сопровождается сознанием их содержания, — неудачно. Термин этот, в применении к умственным
процессам, сросся с рядом других представлений, которых на самом деле Милль вовсе не
имеет в виду в данном случае. — В. И.
Книга IV. Глава VII
1. Свое учение о классификации Милль основывает преимущественно на классификациях
ботанической и зоологической, как они были установлены в то время, когда писалась «Система
логики». В настоящее время специалисты найдут, конечно, много устаревшего в тех
подразделениях и их названиях, которые читатель найдет на дальнейших страницах.
Вопрос о «виде» — основной единице всех «естественных классификаций» — горячо
обсуждался со времени появления эволюционной теории, и в настоящее время «вид» в
естественной истории отчасти потерял свою прежнюю строгую определенность. «Учение Дарвина
сделало очевидным, что единственной естественной классификацией животных является
генеалогическое древо, с разной величины пробелами в разных местах его; отсюда возможность
существования переходных форм, неясность „видов"...» (Encyebp. Brit. 9 ed. Zoology). — В. И.
2. Блэнвиль (Henry-Marie Ducrotaye, de Blainviilc), знаменитый французский зоолог, 1777-1850,
«по стопам Биша, отделял жизнь органическую от животной и отличительными
признаками последней считал чувствительность и способность к передвижению, или локомоции.
Для локомоции и установления отношений животных к внешнему миру важно соотношение
между органом чувствительности — нервной системой — и внешней поверхностью
животного; отсюда для Блэнвиля внешняя форма животного — та поверхность, которая отделяет

Примечания (Книга V. 1лава III)
773
его от окружающей среды, составляла существенный и основной признак каждого животного.
На этом признаке и основана классификация Блэнвиля. Он различал 3 крупных отдела:
животных аморфных (animaux amorphes ou amorphozoaires), лучистых (rayonnes ou actinozoaires),
симметричных (bilatéraux ou zygomorphozoaires). Это деление теперь оставлено, но более
мелкие группы, составленный Блэнвилем, сохранены, как вполне естественные» (La grande
Encyclopedic. Vol. VI, art. Blainville). - В.И.
3. Novum Organum Renovatum. P. 286,287.
4. History of Scientific Ideas. II. 120-122.
5. Называется так по треугольной форме своих стручочков. — В. И.
6. Novum Organum Renovatum. P. 274.
7. History of Scientific Ideas. I. 133.
Книга IV. Глава VIII
1. Под именем «классификации рядами» {classification by series) Милль разумеет расположение
естественных групп в ряды, или цепи, по той степени, в какой каждая из этих групп
представляет явления, считаемые характерными для того более крупного класса, в который входит этот
ряд групп. Эта часть процесса классификации является дополнением к основному процессу
образования естественных групп; ее можно было бы иначе назвать «классификацией по типу
дерева», так как, с точки зрения эволюционной теории, располагаемые в «ряд» естественные
группы происходят от общих предков и таким образом составляют «ветви» общего им всем ствола.
Милль в этих двух последних главах кн. IV обсуждает лишь некоторые пункты учения
о классификации; систематическое и достаточно обстоятельное изложение относящихся сюда
вопросов можно найти у проф. Бэна {Logic. II. 184-195 и 292-314; во французском переводе
G. Сотрауге, 274-289 и 432-463). - В. И.
2. Д-р Юэль возражает на это {Philosophy of Discovery. P. 270), что он «остановился перед учением
о ряде организованных существ, или, скорее, прошел мимо этого учения» потому, что он
«считал его плохой и узкой философией». Д-р Юэль поступил так, очевидно, потому, что
не понял этой формы учения; действительно, далее он цитирует отрывок из своей History, где
осуждаемое им учение называется учением об «исключительно линейном развитии природы —
таком, которое каждый род должно привести в соприкосновение только с предшествующим
ему и следующим за ним родами». Но те роды, о которых говорю в этой главе я, сходны
с линейным развитием только разве в том, что и то, и другое — одинаково развитие.
Несомненно, можно было бы все места расположить — например, по порядку их
расстояния от северного полюса, хотя каждому отдельному градусу шкалы соответствовало бы
не просто множество мест, а целый круг, состоящий из них.
Книга V. Глава III
1. Из этих двух противоположных одна другой теорий Милль сам принципиально
присоединяется, конечно, к первой — к психологистическому, субъективному идеализму. С его точки зрения,
как раз «нет иных конечных предпосылок, кроме фактов нашего субъективного сознания: мы
можем знать только их и то, что выведено из них по строгим правилам индукции». Однако
рядом с этими субъективно-идеалистическими тенденциями Миллевой гносеологии,
склоняющими его к солипсизму, у него все время идет и другая струя гносеологического реализма,
поскольку он, без дальнейшего анализа и обоснования, принимает независимо от сознания
существующий мир «реальных» вещей. Такое колебание между идеализмом и реализмом в
гносеологии вообще характерно для Милля. — В. И.
2. Онтологической школой Милль называет здесь сторонников второго из указанных им в
предыдущем параграфе философских направлений тех мыслителей, которые признают независимое
от «субъективных явлений» бытие, «внушаемое», правда, этими явлениями, но из них не
выводимое, а познаваемое «интуитивно». Этой «интуиции» онтологической школы Милль
противополагает, в качестве допускаемого им познавательного средства, «чувственную способность»
{our sensitive faculty), т.е. признает сенсуалистический критерий познания (следуя в этом
отношении Юму). Соответственно этому Милль очень часто говорит прямо о «наблюдаемых

774
Примечания (Книга V. Глава III)
вещах», а во многих местах даже и о «наблюдаемых законах». Что «законы» прямо не
наблюдаются, что для их установления необходимы по меньшей мере умственная деятельность,
обобщения («индукция»), а часто также и проникновение вглубь явления, за непосредственно
«наблюдаемое», это признает и сам Милль, и потому такие выражения, как «наблюдаемые
законы» и т. п., следует считать собственно скорее небрежностью терминологии (почву для
которой дает, конечно, все же традиционный сенсуализм, от которого далеко не может
отрешиться еще Милль). Но что «наблюдение», или чувственное восприятие, является конечным
критерием познания внешних вещей, на этом Милль в общем твердо стоит. Характерно,
однако, для свойственных Миллю в этих вопросах колебаний, что у него попадаются кое-где
и такие места, где он утверждает прямо обратное этому положению. Такова, например, фраза
во втором параграфе гл. XXV кн. III, гласящая, что «люди могут видеть лишь ряд видимостей
(a set of appearances)} из которых к реальной природе явления лишь умозаключают». И
действительно, необходимо признать, что многие вещи и «многое» в каждой вещи мы познаем
при помощи весьма сложных процессов, не подходящих под понятие простой «чувственной
способности»; а потому и «интуиции» онтологической школы надо противополагать не одной
этой способности, а совокупности всего как чувственного, так и дискурсивного познания.
Милль делает это свое рассуждение еще более сбивчивым, ставя «интуицию» в какую-то
не совсем ясную связь с познанием a priori, которому он придает не кантовский, а, можно
сказать, популярный смысл.
Наконец, Милль не устанавливает и того отношения, в каком «интуиция» как вид
непосредственного знания стоит к «чувственной способности», являющейся другим видом такого
познания.
Несмотря на недостаточность анализа и шаткость гносеологического обоснования, Милль
касается в этом месте действительно весьма серьезного недостатка как популярного
мышления, так и прежней догматико-рационалистической философии; в нем именно и коренятся
те «заблуждения с первого взгляда», о которых идет речь в этой главе. Это — смешение
логических оснований с реальными, подстановка на место причинного отношения — отношения
основания и следствия. Об этом пороке рационалистической философии см. отличную статью
проф. А. И. Веедеиского, предпосланную переводу «Метафизических размышлений» Декарта
(в I вып. «Трудов Санкт-Петербургского Философского Общества»). В сущности, и популярные,
не философские «заблуждения с первого взгляда» коренятся в этом же источнике — только
место формальной «логики» занимает в этом случае то, что кажется «логикою» отдельному
рассуждающему индивидууму или человеческой группе. Борьба против решающего значения
формальной логики в той области, в которой таковое не должно иметь места, — в области
«естественно-научного» (в самом широком смысле, т. е. включая и психологию и социологию)
исследования, подчиняющегося совершенно иным правилам и требованиям научной
методологии, — всегда составляла одну из важнейших задач и заслуг той аналитико-критической
философии, одною из разновидностей которой является «эмпирическая философия». Этим
определяется и общефилософское значение этой главы «Системы логики». Ввиду сказанного
понятно и то, почему Милль заимствует целый ряд примеров «заблуждений с первого взгляда»
из теорий философов рационалистического направления. Надо заметить только, что в
некоторых случаях Милль здесь слишком упрощает вопросы, недостаточно считаясь со всей той
сложностью идейных мотивов и элементов, какая играла роль в создании того или другого
учения, представляющихся ему «заблуждением с первого взгляда». — В. И.
3. Vulgar Errors. Book V. Chap. 21.
4. Pharmacologia. Historical Introduction. P. 16.
5. Metaphysical, т. е. психологическим и философским. — В. И.
6. В подобное заблуждение впал, как мне кажется, автор одного из «Bridgewater Treatises»: после
попытки довольно любопытными доводами доказать, что материя может существовать без
каждого из считающихся присущими ей свойств и потому может изменяться, он заключает,
что она не может быть вечной, потому что «вечное (пассивное) существование необходимо
подразумевает невозможность изменения». По моему мнению, трудно было бы указать какую-
либо другую связь между вечностью и неизменностью, кроме сильной ассоциации между
этими двумя идеями. Большинство априорных (как религиозных, так и антирелигиозных)
аргументов по вопросу о происхождении вещей суть заблуждения, вытекающие из того же
самого источника.

Примечания (Книга V. Глава III)
775
7. См. выше, ni.V кн.II, §6 и гл. VII, §§ 1-4. См. также: Examination of Sir Hamilton's Philosophy,
гл. VI и в других местах.
8. Это учение обсуждалось, по-видимому, и некоторыми мыслителями, жившими ранее той
эпохи, о которой говорю я. Так, д-р Уорд указывает на Скота, Васкеца, Билл, Франциска Люго
и Валенция.
9. Мы уже указывали, что Милль неправ, становясь в этом вопросе всецело на сторону тех, кто
отрицал существование эфира; таким образом, этот пример не годится для той цели, для какой
его назначает Милль. Однако это не нарушает, конечно, общего положения Милля: что нельзя
строй своих мыслей считать мерой действительно существующего, т.е. такого идеального
строя мыслей, которого не мог бы опровергнуть никакой дальнейший опыт, как бы он ни был
обширен. — В. И.
10. Это место я цитирую по знаменитой «Dissertation on The Progress of Mathematical and Physical
Science» Плэфера.
11. Это положение в настоящее время я должен исправить, как недостаточно точное: обсуждаемое
здесь положение с полным убеждением защищал такой авторитет, как сэр Уильям Гамильтон.
См. мою «Examination», eh. XXIV.
12. Nouveaux Essais sur l'Entendement Humain. Avant-Propos (Oeuvres, Paris, éd. 1842. Vol. I. P. 19).
13. Сэр У. Гамильтон и это учение признал истинным и основал на нем некоторые свои положения.
См.: Examination, eh. XXIV.
14. В этом отзыве Милля недостает исторической перспективы: тормозом для науки «вторые
сущности» стали лишь в более поздний, сравнительно, период, когда за них стали прятаться
всякого рода не-критические теории и мировоззрения. — В. И.
15. Это — не совсем обычный смысл слова «мистицизм». Наиболее общепринятое значение этого
термина таково: непосредственное сознание присутствия в себе божественной силы, вера
в «наитие», «озарение» и т. п. То, что имеет в виду в настоящем месте Милль, обыкновенно
называют реализмом (в средневековом смысле этого термина); это — признание реального
существования общностей (того бытия, которое соответствует общим именам и понятиям),
отдельно от единичных вещей. Надо заметить, однако, что в последнее время термины
«мистицизм» и «мистический» стали вообще употребляться в более широком значении. Теперь
говорят, например, о «мистическом эмпиризме». Крайне жалко, заметим от себя, что этот
ранее столь определенный термин теряет свое прежнее содержание. — В. И.
16. Это — не лейбницевский «принцип достаточного основания», а тот, на который обычно
ссылаются под этим названием математики.
17. Dissertation etc. P. 27.
18. Phil. Ind. Se. Bk.I.Ch.1.
19. Novum Organum. Aph. 75.
20. Возможно, что ближайшая причина каждого из этих явлений одна; но, будучи «ближайшей»
к следствию, она является наиболее отдаленной от нас: она наиболее глубоко лежит за
воспринимаемыми нами явлениями, а потому и недоступна для непосредственного исследования.
Слова Милля в этом месте относятся, очевидно, к возможной множественности не этих
«ближайших», а лишь непосредственно нами наблюдаемых, феноменальных причин. — В. И.
21. Has oftenest no cause at all. Это не значит, конечно, что Милль отрицал для этих случаев
закон причинности. Мы знаем, что он признает его силу для всей подвергнутой до сих пор
опыту области; и даже относительно того, что выходит за пределы опыта, он не решается
утверждать всеобщности этого закона, по нашему мнению, главным образом, из желания
возможно строже провести свою основную точку зрения на опыт как на критерий всяких
утверждений и из некоторого рода добросовестности, не позволяющей ему сделать ни одного
не обоснованного (в его смысле) опытом предположения. «Чаще всего вовсе не имеют причин»
может значить здесь то, что чувственные качества составляют нечто изначально нам данное,
некоторые первичные, неразложимые единицы восприятия; мы можем указать лишь часть их
условия, сама же сущность их есть основной элемент нашей духовной организации. — В. И.

776
Примечания (Книга V. Глава IV)
22. Цдва ли надо здесь оговаривать, что мы вовсе не хотим отрицать возможности делать золото
когда-либо в будущем, а именно: если будет открыто, что оно представляет собой сложное
тело, и если затем станут синтетически составлять его из его элементов, или ингредиентов.
Но эта мысль совершенно отлична от идеи алхимиков — искателей «великой тайны».
23. «Там была и тонкая чешуйчатая кожица chelydri Cinyphii (водяной змеи) и печень живучего
оленя; к ним она прибавляет еще клюв и голову ворона, прожившего девять веков» (Ovidius.
Metamorphoseon. Кн. VII, стихи 271-4). — В. И.
24. Pharmacologia. Р. 43-5.
25. Мы уже неоднократно указывали, что Милль неправ, считая этот вопрос бесповоротно
решенным в пользу теории «силы». — В. И.
26. В этом абзаце Милль совершенно неправильно признает без оговорок и различении «близко
друг другу аналогичными» теорию «чувственных видов» и ту теорию «идей», которую мы
находим у мыслителей нового времени. ЭДке у Декарта термин «идея» получает иное значение,
совершенно отличное от «чувственного вида» и совпадающее более или менее полно с тем, что
позже стали называть «состояниями сознания». И именно это значение было усвоено Локком,
Юмом и другими философами нового времени, которых имеет здесь в виду Милль. Для «идей»
же в смысле «чувственных видов» с Декарта утверждаются другие термины («материальные
идеи»; images en tant qu'elles sont en la phantaisie corporelle, c'est à dire en tant qu'elles sont
dépeintes en quelques parties du cerveau — в Декартовых «Ответах на вторые возражения»).
Таким образом, античная и средневековая теория познания посредством чувственных видов
и новая теория, считающая познание состоящим из сознательных состояний, не имеют между
собой, в сущности, ничего общего. — В. И.
27. Эразм Дарвин (род. в 1731 г.), выдающийся врач, ботаник, зоолог своего времени, дед
знаменитого Чарльза Дарвина, Милль считает эти воззрения Дарвина-старшего частным случаем того
«заблуждения с первого взгляда», которое условия вещи принимает за саму вещь. Но очевидно,
что тут дело не просто в «априорном заблуждении»; заявления Дарвина выражают
материалистическую теорию в применении к объяснению сознания. — В. И.
28. Vol.1. Chap. 8.
Книга V. Глава IV
1. Nov. Org. Aph.46.
2. Плэфер. Dissertation. Sect. 4.
3. Novum Organum Renovatum. P. 61.
4. Pharmacologia. P. 21.
5. Ibid. P. 23-4. (Заживлением ран per primam intentionem называется заживление их без
нагноения, первым «слипанием».) —И. В.
6. Ibid. Р. 28.
7. Так как не всякий из русских читателей, может быть, знает о Дж. Уэсли, то считаем нелишним
сказать здесь, что Уэсли (1703-1791 г.) был основателем секты методистов. — В. И.
8. Ibid. Р. 62.
9. Ibid. Р. 61-62.
10. См. выше, кн. IV.
Книга V. Глава V
1. Ввиду особой важности данного вопроса нам кажется необходимым подчеркнуть точные
пределы этого утверждения Милля, устанавливаемые в непосредственно следующих за этой фразой
предложениях. Милль не отрицает ни возможности, ни необходимости в целях науки
объяснения физических и химических явлений явлениями движения, процессов физиологических —
явлениями механическими, физическими и химическими, наконец, состояний сознания —
явлениями физиологическими (состояниями нервной системы). Он утверждает только, что
ни одно из этих «сведений» не может быть полным: по окончании каждого из таких
разложений остается нечто, что не объясняется явлениями более первичных, более элементарных

Примечания (Книга V. Глава VI)
777
порядков. Пусть, например, жизненные явления объясняются явлениями физико-химическими
и механическими (а в конечном анализе — одними последними); во всяком случае, в этих
явлениях есть нечто специфическое, отличающее их от других движений — положим, от
падения тел, движения облаков, размывания частиц горной породы водопадом и т.д., и именно
это нечто и делает из этих явлений особый класс, составляет их специфическое содержание
(в логическом смысле этого слова). Поэтому те явления можно назвать скорее условиями этих,
высших, чем их полным содержанием. — В. И.
2. «Inductio, quae procedit per enumerationem simplicem, res puerilis est, et precario exponitur
ab instantia contradictoria, et plerumque secundum pauciora, quam par est, et ex his tantummodo
quae praesto sunt pronunciat. At Inductio quae ad inventionem et demonstration«!! Scientiarum
et Artium erit utilis, Naturam separare débet per rejectiones et cxclusiones débitas; ас deinde, post
negativas tot quot sufficiunt, super affirmativas concludere».
3. В такой, слишком общей форме положение это вызывает серьезные сомнения. Если бы
единственной причиной отсутствия «в опыте» того или другого явления было то, что «до сих пор
условия его никогда еще не попадались в опыте», решительно все следовало бы признать
«возможным» (или даже и «действительным», поскольку с точки зрения Милля, действительность
ниже опыта), — не было бы ничего «невозможного». Но так как сам Милль признает многое
«невозможным», то, очевидно, данная в тексте формула требует ряда ограничений. — В. И.
4. «Так, Фуркруа (французский химик конца XVIII века) — говорит д-р Парис — объяснял
действие ртути ее высоким удельным весом, и сторонники этого учения, на том же самом
гипотетическом основании, старались ввести во всеобщее употребление препараты железа,
особенно при циррозах селезенки и печени. Наиболее подходящим средством для излечения,
говорили они, должно быть все, что оказывается наиболее действительным против завалов;
такова, например, сталь: кроме присущего ей мягчительного (attenuating) действия, она
обладает еще очень большой силой вследствие тяжести ее частиц: будучи в 7 раз тяжелее всякого
растительного вещества, она действует с пропорционально более сильным напором и потому
является чрезвычайно действительным средством против завалов. Это умозаключение может
послужить типом того, как рассуждали и лечили врачи-механисты». Pharmacologia. Р. 38-9.
5. Pharmacologia. Р. 39,40.
6. Собственно Primum Movens. — В. И.
7. Мысль о пяти правильных телах в применении к числу планет казалась Кеплеру очень
правдоподобной. Комбинируя различным образом расстояния планет, Кеплер пришел к убеждению,
что ему удалось отыскать закон, связывающий эти расстояния, весьма изящный с
геометрической точки зрения (к сожалению, неверный). Предполагаемый закон заключался в следующем:
представим себе сферу, радиус которой равен расстоянию Меркурия от Солнца; опишем около
этой 1-й сферы восьмигранник, а около восьмигранника — 2-ю сферу; около нее опишем
двадцатигранник, а около него 3-ю сферу. Продолжая таким же образом описывать
последовательно двенадцатигранник и 4-ю сферу, четырехгранник и 5-ю сферу, наконец, шестигранник
и 6-ю сферу, мы найдем, что радиусы сфер от 1-й до 6-й включительно представят расстояния
(от Солнца) планет: Меркурия, Венеры, Земли, Марса, Юпитера и Сатурна (Е. А. Предтеченский.
Кеплер. СПб., 1891). См. также У.Юэль. История индуктивных наук / Пер. М. А. Антоновича
и А. Н. Пыпина, СПб., 1867. Т. I, С. 539. - В И.
8. Цит. по: Hist. Ind. Se. д-ра Юэля. 3 изд. I, 129.
9. Солнце, Луну, Землю, пять планет и «сферу» неподвижных звезд как одно целое. — В. И.
10. Hist. Ind. Se. I, 52.
11. Nov. Org. Aph.60.
Книга V. Глава VI
1. «Иногда — говорит м-р де Морган (Formal Logic. P. 270) — в аргументации a dicto secundum quid
ad dictum simpliciter бывает виновен адвокат: он обязан сделать для своего клиента все, что этот
последний мог бы честным образом, сделать для самого себя. Но разве не опускаются часто
подчеркнутые два слова? Может ли человек с чистой совестью попытаться сделать для самого
себя все то, что часто старается сделать для него его поверенный? Нам часто приходят на ум

778
Примечания (Книга V. Глава VII)
два человека, укравшие ногу баранины: один мог поклясться, что он не брал ее, другой —
что у него ее нет. Поверенный исполняет свой долг относительно своего клиента, клиент
предоставляет дело своему поверенному. В промежутке между невыполненным намерением
клиента и ненамеренным выполнением поверенного может проскользнуть обман, но так, что
с точки зрения обычных понятий обманщика не будет».
Тот же самый писатель справедливо замечает (Р. 251), что существует и обратное
заблуждение: a dido simpliciter ad dictum secundum quid, называвшееся у схоластических логиков
fallacia accidentis, а также и еще одно, которое можно было бы назвать a dicto secundum quid
ad dictum secundum alterum quid (P. 265). Удачные примеры того и другого рода заблуждений
читатель найдет у м-ра Моргана в талантливо написанной главе о «Заблуждениях».
Книга V. Глава VII
1. Дальше Милль приводит ошибочное рассуждение, основанное на неполном соответствии
значения слов: presumption и presume. Мы опускаем его, так как на русском языке нет
соответствующего различия между терминами: предполагать и предположение. — В. И.
2. Примером этой ошибки является общераспространенное заблуждение, будто крепкие напитки
должны давать крепость организму. Здесь мы имеем, так сказать, заблуждение в заблуждении.
Действительно, даже если бы было справедливо, что слова «крепкий» и «крепость» прилагаются
к спиртным напиткам и к телу человека совершенно в одном и том же смысле (чего на самом
деле нет), то и тогда все-таки в этом рассуждении осталось бы ошибочное предположение,
будто действие должно быть похоже на свою причину, будто условия явления должны быть
сходными с самим этим явлением (это заблуждение мы уже разбирали в отделе «заблуждений
с первого взгляда, или a priori*). С таким же правом можно было бы предположить, что
сильный яд сделает сильным принимающего его человека.
3. В последних изданиях архиепископ Уэтли ограничивает значение термина Petitio principii
«теми случаями, в которых одна из посылок либо явно тождественна по смыслу с заключением,
либо в действительности им доказывается, либо такова, что лица, к которым вы обращаетесь,
по всей вероятности, признают или допускают ее только в качестве следствия из этого
заключения — например, если кто-нибудь доказывает достоверность той или другой истории
тем, что она сообщает такие-то факты, достоверность которых опирается на свидетельство
этой истории».
4. И даже уже не в качестве вероятной — со времени установления атомической теории, так
как теперь известно, что составные частицы различных веществ обладают неодинаковым
весом. Правда, эти частицы, хотя они действительно являются минимальными количествами
по отношению к химическому соединению, не составляют, быть может, последних частиц
вещества вообще; и одно только это сомнение делает настоящую гипотезу допустимой, даже
в качестве гипотезы.
5. «Ученый доктор спрашивает меня, по какой причине и на каком основании опиум производит
сон. На это я отвечаю: потому, что в нем есть снотворная сила, природа которой такова, что
он усыпляет чувства» (Мольер).
6. Hist. Ind. Se. I, 34.
7. Надо заметить, однако, что самый выход людей из естественного состояния, образование
общества, отказ от части своих прав в пользу правителя и обещание ему повиноваться Гоббс
объяснял именно «интересами общества» и составляющих его индивидуумов: «война всех
против всех» делала жизнь людей звероподобной и грозила им даже полной гибелью.
Книга VI. Глава II
1. Милль имеет здесь в виду, конечно, только английских мыслителей первой половины XIX
века. -В.И.
2. Конечно, до тех пор, пока не будет уничтожено основное условие: пока голодающему человеку
не дадут пищи. Таким образом, и здесь необходимость условная («если событию не помешает
один из тех фактов, которые могут ему помешать»). Пример, выбранный Миллем, неудачен
и не соответствует выставленному им положению. — В. И.

Примечания (Книга VI. DiaBa V)
779
3. Это неопределенное выражение показывает, что Миллю приходили на ум и положения,
характеризующие психическую жизнь с точки зрения «творческой причинности», так как такое
«случайное пробуждение» именно и есть творчество. Однако Милль не останавливается на этих
соображениях и не использует их. — В. И.
4. Точнее, «постоянной или привычной, прочной целью». — В. И.
5. Некоторые доводы и объяснения, дополняющие приведенные в тексте, можно найти в An
Examination of Sir William Hamilton's Philosophy, гл. XXVI.
Книга VI. Глава IV
1. Когда была написана эта глава, проф. Бэн не выпускал еще и I части (Senses and Intellect) своего
глубокомысленного трактата о духе. В этом сочинении законы ассоциации изложены более
обстоятельно и более обильно пояснены примерами, чем у кого бы то ни было из прежних
писателей. Вообще на книгу Бэна, получившую законченный вид с изданием II части (Emotions
and Will), можно указать теперь как на несравненно более полное аналитическое изложение
психических явлений на основе правильной индукции, чем какое мы находим во всех других
появившихся до сих пор произведениях подобного рода. В еще более недавнее время м-р
Бэн разделил со мною труд по снабжению нового издания Analysis примечаниями, имеющими
целью поставить аналитическое знание о духе в соответствие с последними данными науки.
Много блестящих приложений законов ассоциации к объяснению сложных психических
явлений можно найти также в сочинении м-ра Герберта Спенсера «Основания Психологии».
2. Милль имеет здесь в виду то, что дают для восприятия той или другой формы сокращения
внешних мускулов глаз при передвижении взора но контурам данной формы, а также те
движения, которыми обусловливается аккомодация и конвергенция глаз, и т. п. — В. И.
3. Ideas of sensation. Sensation в этом (Локковом) смысле шире термина «ощущение» и не имеет
вполне точного синонима в русском языке; это — совокупность всего того, что возникает
в духе независимо от каких-либо психических предыдущих, причем, правда, собственно так
называемые «ощущения» играют здесь основную роль. — В. И.
4. Относительно нравственных чувств место непосредственного эксперимента в значительной
степени заступает исторический опыт, и мы можем с довольно значительным приближением
к достоверности проследить те ассоциации, благодаря которым зарождаются эти чувства.
Попытку такого исследования, насколько дело касается чувства справедливости, представляет
из себя мое небольшое произведение, озаглавленное Utilitarianism.
5. Вряд ли покажется кому-либо убедительным столь неопределенно выраженный упрек в
отсутствии аналитического духа у немецких метафизиков. Милль, стоявший на совершенно иных
точках зрения и сравнительно мало знавший немецкую философию XIX века, легко мог не
заметить аналитического духа этой философии, поскольку последний был направлен на иные
проблемы, чем те, какими занимался сам Милль. — В. И.
6. Неясно, что разумеет здесь Милль под physical differences in the sensations. Сам он выше
настаивал на том, что «ощущение» есть психическое состояние. — В. И.
Книга VI. Глава V
1. Милль забывает здесь другое условие, ведущее к тому же результату: падение энергии у
стариков. - В. И.
2. Наиболее благоприятными для таких приблизительных обобщений являются те случаи,
которые можно назвать «коллективными», — те, когда мы имеем счастливую возможность разом
видеть в действии весь класс, служащий предметом нашего исследования, и на основании
качеств, проявляемых этим коллективным целым, бываем в состоянии судить, каковы должны
быть качества большинства составляющих его индивидуумов. Так, характер нации проявляется
в ее действиях как нации; менее заметен он в действиях ее правительства, в значительной
степени зависящих от других причин; сказывается он также и в ходячих, популярных изречениях
и в других признаках господствующего направления общественного мнения: в том, какие лица
и сочинения пользуются постоянным уважением или удивлением; в законах и учреждениях,
поскольку они являются делом самой наши или пользуются ее признанием и поддержкой,
и т.д. Но даже и здесь остается обширное поле для сомнения и неуверенности. Все это зависит

780
Примечания (Книга VI. Ошва VI)
от многих обстоятельств, определяясь отчасти отличительными свойствами данной нации или
группы лиц, но отчасти также и внешними причинами, которые оказали бы точно такое же
влияние и на всякую другую группу лиц. Таким образом, для того чтобы наш эксперимент был
действительно полон, мы должны были бы иметь возможность произвести его без изменения
и над другими нациями, должны были бы испытать, каковы будут действия или чувствования
англичан, если их поставить в те условия, в какие поставлены, согласно нашему
предположению, французы; одним словом, мы должны были бы быть в состоянии приложить не только
метод сходства, но и метод различия. Но мы не можем производить не только таких опытов,
но даже и чего-либо похожего на них.
3. В настоящее время установлено, что проницательность Фр. Бэкона была лишь весьма
односторонней, а частью и поверхностной. В ту эпоху, когда писал Бэкон, уже расцветало то
математическое естествознание, которое могло бы дать ему идею того, что Милль называет
«дедуктивным методом», — уже работали Кеплер, Галилей и другие творцы этой новой
отрасли науки. Но Бэкон (как и большинство последующих крупнейших английских философов)
остался чужд этому «математизирующему» направлению философии. См. об этом у
представителей «Марбургской» школы неокантианства (напр., Н. Cohen. Kants Theorie der Erfahrung.
E. Cassierer. Das Erkenntnisproblem, и др.) — В. И.
4. Нелишне отметить, что, хотя Милль признает огромное значение дедукции в научном методе
(об этом ясно свидетельствует все его учение о «дедуктивном методе»), тем не менее свое
положение о том, что в некоторых науках наиболее общие истины установлены ранее
менее общих, он прилагает лишь к апостериорным законам математического естествознания
и не распространяет его на априорные законы той же области наук (напр., законы числа и
пространства: здесь Милль остается при старой теории, что высшие принципы получаются путем
постепенного обобщения единичных случаев). В этом крайне существенное принципиальное
отличие точки зрения Милля, например, от воззрений современной математизирующей
гносеологии («Марбургской школы»). — В. И.
5. «К этому — говорит д-р Юэль — мы можем прибавить, что, если бы это было справедливо, то,
как достоверно показывает история вопроса, вовсе не была бы построена и эта гипотеза».
Д-р Юэль (Philosophy of Discovery, p. 277-282) защищает правило Бэкона против только
что указанных ограничений. Но защита его состоит лишь в том, что он утверждает и поясняет
примерами положение, формулированное мною самим: а именно, что, хотя самые широкие
обобщения могут быть самыми ранними, однако сначала они понимаются не во всей своей
общности, а приобретают ее постепенно, по мере того как оказывается, что они объясняют
один класс явлений за другим. Например, о том, что законы движения простираются на
небесные пространства, не было известно до тек пор, пока из этих законов не были выведены
движения небесных тел. Но это нисколько не подрывает того факта, что средние
принципы астрономии (как, например, центральная сила и закон обратной пропорциональности
квадратам расстояний) не могли бы быть открыты, если бы сначала не стали известными
законы движения, отличающиеся несравненно более общим характером. При бэконовой
системе постепенного обобщения ни в одной науке нельзя было бы пойти дальше эмпирических
законов, и это соображение находит себе большую поддержку у самого д-ра Юэля - в его
«Индуктивных таблицах», на которые он ссылается в подтверждение своего довода.
6. Practical education; очевидно, что Милль понимает здесь термин «воспитание» в самом
широком смысле, что он подводит под него всякое планомерное воздействие на чужую психику,
кем бы или чем бы оно ни осуществлялось (законодательством, судом, практикой управления
и т.д.). -В. И.
Книга VI. Глава VI
1. В VI-XI главах очень ценно разъяснение ошибочности тех двух способов рассуждения в
области общественных наук, которые Милль называет «химическим» и «геометрическим», а также
указание на необходимость пользоваться и в этой отрасли наук «дедуктивным» методом
(представляющим собой, в сущности, главный и основной метод развитой науки). Но в воззрениях
Милля на саму сущность и содержание общественных наук немало устаревшего. Считая
нужным указать на это в общем виде, мы не берем на себя, конечно, опровергать все взгляды
Милля, представляющиеся нам ошибочными. Мы оставляем неприкосновенной терминологию

Примечания (Книга VI. Глава VIII)
781
Милля, называющего свою «социальную науку» «политикой»; это также одна из характерных
черт той школы, в которой сложились воззрения Милля, — школы радикализма, чисто
политического по содержанию, философского — по источнику. Милль, как известно, в течение
своей жизни постепенно освобождался от влияния этой школы (ее «геометрический» метод
он даже вовсе оставил); однако влияние ее все же заметно кое-где в настоящих главах. — В. И.
2. ^Непосредственно полезные опыты».
3. «Опыты, проливающие свет».
Книга VI. Глава VII
1. Здесь Милль впадает в некоторое заблуждение: о неприложимости метода различия к
общественным проблемам он заключает из невозможности найти два народа, одинаковые во всех
обстоятельствах, кроме того, общественное значение которого подлежит вопросу. «Но на самом
деле нет необходимости иметь непременно две различные нации для того, чтобы получить
два требующиеся для исследования случая; их может дать одна и та же нация в двух своих
состояниях: до и после введения нового закона или учреждения. Действительная трудность
состоит в том, чтобы удовлетворить главному условию: что два случая должны различаться
только в одном обстоятельстве. Любой новый законодательный акт можно было бы изучать
экспериментально по методу различия, если бы только все обстоятельства, кроме него,
оставались совершенно теми же самыми до тех пор, пока не проявятся его результаты. Но это
бывает редко, — вернее, этого никогда не бывает»... (Минто У. Логика, русск. пер. 3-е изд.
С. 392). Там же Минто указывает, что такой недосмотр облегчается Миллевой формулой
принципа метода различия, говорящей о «двух случаях», и предлагает свою: «если после введения
какого нибудь фактора появляется (или после его удаления исчезает) известное явление, —
причем за это время мы не вводим никакого другого обстоятельства, которое могло бы иметь
влияние, и следовательно не производим никакого изменения среди первоначальных условий
явления, — то в таком случае этот вводимый или удаляемый нами фактор и есть причина
явления». Из этой формулы ясно, что для приложения метода различия всегда достаточно просто
двух фазисов одного и того же случая. — Тем не менее утверждение Милля о невозможности
изучать «экспериментальным методом» общественные вопросы вполне сохраняет свою силу
как ввиду обстоятельства, указанного Минто, так особенно ввиду «множественности причин»
всех общественных явлений, не позволяющей с уверенностью относить наблюдаемый
результат именно к введенной «экспериментально» причине. — В. И.
2. Biographia Literaria. I. 214.
3. Без прямого знакомства с «опытами» Кольриджа трудно, конечно, сказать, насколько успешно
пользовался он в них методом остатков. Однако общее состояние исторических знаний в ту
эпоху заставляет предполагать, что сравнения Кольриджа ограничивались лишь сравнительно
внешними чертами событий различных эпох. При современном, более глубоком и детальном
изучении общественных явлений целесообразнее, конечно, разубеждать в полезности таких
аналогий, чем приводить их в пример. — В. И.
4. Милль имеет в виду здесь следующее: приложение метода остатков к изучению общественных
явлений содержит в себе внутреннее противоречие. А именно, так как все прочие
«экспериментальные методы» неприложимы к общественным наукам, то «вычитаемые», необходимые
для метода остатков, приходится дедуктивно выводить из общих законов человеческой
природы; а раз мы выводим таким способом «вычитаемое», то гораздо проще и правильнее прямо
вывести таким же способом и «остаток», не прибегая вовсе к методу осгатков. — В. И.
Книга VI. Глава VIII
1. Смысл отчетливее был бы передан терминами: «личный» или «эгоистический» интерес. — В. И.
2. По нашему мнению, это рассуждение Милля недостаточно (впрочем, он и не имеет в виду
дать здесь исчерпывающую теорию вопроса, так как касается его лишь мимоходом, с целью
опровержения бэнтамизма). Прежде всего, здесь надо различать основное и существенное
от производного и второстепенного: при ближайшем исследовании может, например,
оказаться, что из всей приведенной Миллем серии мотивов основной тон поведения и политики
будет определять какая-либо одна группа мотивов (напр., интересы того общественного класса,

782
Примечания (Книга VI. 1лава IX)
к которому принадлежат правители); все же остальные мотивы будут влиять лишь на
второстепенные явления — на то, что составляет частью неизбежные компромиссы, частью мелкие
детали, украшения и неизбежные аксессуары общественной жизни. А тогда окажется в большей
степени, чем это допускает Милль, возможной и «геометрическая» точка зрения. Конечно, далее
может возникнуть такой вопрос: всегда ли (сознательно или бессознательно) правящие
действуют в интересах одного общественного класса, с которым они себя отождествляют, или же
они вместе с другими частями административной машины (бюрократией) сами составляют
особый общественный класс, в личных интересах которого — стоять до известной степени
вне остальных классов? Наконец, надо различать источники мотивов от их содержания: одни
побуждения будут вытекать из общественных нравов, другие — из традиций, третьи — из
личного интереса и т. д., а между тем по содержанию своему все они могут подходить под
какую-либо одну рубрику. — В. И.
3. Милль модернизирует средневековые отношения: нельзя говорить о «законе», о
«сопротивлении» ему (стало быть, о его обязательности), о «центральном» правительстве в применении
к средневековой Европе, где не было «центров» (или, если угодно, которая вся состояла из
центров), а потому и «центральных правительств», не было и закона, обязательного для больших
групп населения, так как не было государств в современном смысле. — В. И.
4. Милль (очевидно, по недостаточному знакомству с историей, в частности, с историей России)
слишком упрощенно ставит вопрос о реформе Петра Великого: русский народ — «грубые
дикари», Петр — «цивилизатор». Что касается до Елизаветы английской и многих других
монархов, то это тождество интересов являлось, по-видимому, большею частью следствием
борьбы с внешними врагами и сводилось, в конце концов, к исканию монархами необходимой
для них в данный момент поддержки со стороны народа. — В. И.
Книга VI. Глава IX
1. Это положение Милля требует некоторого ограничения, некоторой поправки. Сам он
неоднократно указывает на то, что в комбинациях причин общественных явлений некоторые факторы
имеют преимущественное, предпочтительно определяющее значение. И с современной точки
зрения эти замечания Милля, думается нам, должны быть скорее усилены, чем ослаблены.
А если так, то «в области общественных явлений следствие сложного ряда обстоятельств»
будет равняться не просто «как раз сумме следствий этих обстоятельств, взятых поодиночке»,
а сумме произведений абсолютных величин всех обстоятельств на коэффициенты
«предпочтительности*, «преимущественного характера* каждого обстоятельства в произведении
и определении следствий данного именно характера, в данной области явлений. — В. И.
2. Essays on Some Unsettled Questions of Political Economy. P. 137-140.
3. Цитаты, приведенные в этом параграфе, взяты из статьи автора настоящего сочинения,
напечатанной в 1834 г. в одном периодическом издании.
4. Возможность «политической этологии», или науки о характере нации в ее целом, очень
сомнительна — при современном, детальном изучении этих вопросов. Для Милля «нация» слишком
часто есть нечто однородное, единое. Но дело в том, что в пределах одной и той же нации
отдельные классы ее бывают иногда настолько непохожи друг на друга в большом
количестве самых существенных признаков, что вряд ли останется много черт, общих всей нации.
Напротив, сходные по своему экономическому и социальному положению группы разных
наций часто обнаруживают большие сходства одни с другими. И с течением времени такое
сходство однородных классов различных наций должно все прогрессировать. Поэтому
всякие обобщения относительно «характеров наций» надо делать в высшей степени осторожно.
Особенно важно в этом вопросе строго разграничивать конкретные, доступные прямому
наблюдению черты характеров представителей данной нации (эти черты представляют собой
весьма сложные результаты многих разнообразных причин и вряд ли во многом допустят
обобщение на целую нацию) от тех типичных способов реагирования на всякие
обстоятельства, которые можно найти лишь при помощи отвлечения от многих конкретных черт как
индивидуумов, так и отдельных классов нации и которые до известной степени определяются
этнологическими, климатическими (и вообще географическими) и историческими условиями
и потому могут в той или иной мере допускать расширение и на всю «нацию» (мы не касаемся
здесь неопределенности этого последнего термина). - В. И.

Примечания (Книга VI. Глава X)
783
5. Здесь Милль, как и несколько дальше, преувеличивает, по нашему мнению, влияние одного
на другое последовательных состояний общества, в ущерб воздействию друг на друга
одновременных состояний различных общественных групп.
6. Милль здесь опять забывает (на что мы уже указывали в одном из предыдущих примечаний),
что для приложения важнейшего «экспериментального метода» — метода различия —
достаточно, собственно говоря, двух фазисов одного и того же «случая». — В. И.
Книга VI. Главах
1. В этой группировке элементов «состояния общества» трудно заметить какой бы то ни было
принцип классификации: основное не отделено от производного, производные элементы
не соединены в соединенные группы. — В. И.
2. Повторяем, по нашему мнению, Милль преувеличивает влияние прошлой истории общества
на его современное состояние. Суть общественных отношений всегда определяется силами,
существующими в данный момент, а не в предыдущий. Можно, конечно, защищать то или
бороться с тем, что было и в предыдущем состоянии общества, — но только потому, что оно
существует и сейчас. — В. И.
3. Итальянец Джамбаттиста Вико (1688-1744); полное заглавие его сочинения: Principi di una
scienza alla commune natura délie nazioni (1725) — В.И.
4. Милль выражается здесь недостаточно точно и не делает очевидно необходимой оговорки,
которой он сам, конечно, не мог бы не признать. «Влияние, оказываемое на каждое
поколение предшествовавшими ему поколениями», не должно быть непременно положительно
определяющим-, оно может определять жизнь нового поколении и отрицательно: новое
может вырасти в борьбе, в отрицании или изменении того, чем жило поколение предыдущее.
Иначе было бы невозможно сколько-нибудь значительное движение вперед и общественно
необходимое приспособление к постоянно изменяющимся внешним условиям жизни народа.
Жизнь народов определяется взаимодействием каждого «поколения» со всей средой, в которой
оно живет и в которой играют, конечно, немалую роль и продукты деятельности всех
предыдущих поколений, и само наличие в жизни ближайшего (или двух ближайших) восходящих
поколений. — О понятии «поколение» см. ниже. — В. И.
5. The progressive movement of society. Так как Милль не считает «прогресс» необходимой чертой
общественных изменений, то это выражение имеет, очевидно, смысл вообще «изменения
состояния общества», постоянно «происходящей общественной трансформации». — В. И.
6. Cours de Philosophie Positive. IV. 325-329.
7. Прежде всего, ни одно общество (ни малое, ни большое) не могло возникнуть без
осуществления материальных условий и основ всякого общества: без добывания средств существования,
достаточных для поддержания жизни каждого члена общества, без более или менее успешной
борьбы с одушевленной и неодушевленной природой и без сколько-нибудь правильной
организации всего этого. Поэтому, когда Милль сейчас же вслед за этим начинает перечислять
«элементы социального единения», он забывает самый основной и оказывающий (той или другой
своей организацией) громадное влияние на все остальное; этот элемент — хозяйство. — В. И.
8. Впоследствии эта статья перепечатана целиком в Dissertations and Discussions-, она заканчивает
собой первый том их.
9. Это было написано и впервые напечатано в 1840 г.
10. Милль хочет сказать, что борьба национальностей (в Австрии) и провинций и племенных
групп (в Италии и Испании) и недостаточное развитие в этих странах чувства национального
единства являются причинами слабости и отсталости этих государств. Вряд ли только в одном
этом факте следует видеть источник отсталого их состояния; ведь не помешала успехам
Великобритании жестокая вражда англичан с ирландцами (а раньше и с шотландцами). — В. И.
11. По поводу этого места нельзя опять не заметить, что «главнейшие условия жизни каждого
поколения» в большей степени определяются теми обстоятельствами, в которых живет каждое
поколение, чем «фактами жизни предшествующего поколения». К тому же термин «поколение»
в такой формуле совершенно неясен: всякое «поколение» любого народа не есть нечто
цельное, — это ряд групп лиц, у каждой из которых свои нужды, интересы, свои особые условия

784
Примечания (Книга VI. Глава X)
жизни, труда, свое особое участие в благах культуры и т.д. Наконец, понятие «поколения»
неудовлетворительно и вряд ли что объясняет еще и потому, что это понятие, в сущности,
в значительной степени фиктивное. Отдельные личности, из которых состоит народ (или его
классы, сословия, состояния и т. п. группы) рождаются и впоследствии вступают в жизнь
не через известные периоды, как всходы хлебных, например, посевов, а непрерывным
потоком, в котором поставить границу между двумя смежными «всходами» (или «поколениями»),
в qmHOCTH, невозможно. Правда, иногда говорят о «поколениях», отличающихся тем или иным
складом мыслей, убеждений и действий (характеризуя их по тем или иным временным датам:
у нас, например, «поколения» 40-х, 60-х, 70-х, 80-х годов XIX века). Однако это не «поколения»
в собственном смысле, а «типы», типические характеры в известном классе общества, — что
далеко не одно и то же. Возможны (и всеми признаются) цельные периоды без определенно
выраженных (типических) «поколений»; однако было бы очевидной нелепостью думать, что
в такие периоды поколения человеческого рода (в собственном смысле) не сменяют друг
друга, что жизнь человечества на это время остановилась. — В. И.
12. Прямой безоговорочный параллелизм в общественном процессе победы духовных сил над
телесными и масс над индивидуумами вряд ли можно признать общим явлением. Нам кажется,
что скрытая здесь проблема гораздо сложнее. — В. И.
13. Все это учение о «преобладающем и почти верховном значении (среди других факторов
социального прогресса) состояния мыслительных способностей людей», пользовавшееся большим
авторитетом в эпоху Д. С. Милля, требует в наше время самых серьезных ограничений и
поправок. Возбуждавший столь много споров вопрос об «основном Факторе общественного
процесса» — наряду со многими крайностями и преувеличениями — оставил и ценные
результаты. Быть может, следовало бы различать вопрос о генезисе каждого фактора, или каждой
стороны общественности, и вопрос о ее значении или важности в каждый данный момент.
С первой точки зрения, все «факторы» находятся в тесном взаимодействии; со второй —
«фактор» экономический имеет, пожалуй, более определяющее значение, чем интеллектуальный.
Как бы то ни было, умственный прогресс не есть факт первичный: он не вполне самостоятелен,
а зависит от многих предварительных условий (этнографических, климато-географических,
хозяйственных и др.). У дикарей, разбросанных мелкими группами среди громадных
лесов, подавленных природой, едва добывающих себе самое скудное пропитание, несомненно,
не разовьется «знание». Для того чтобы оно развилось, необходимо, чтобы увеличилось
население (что может произойти в силу той или иной «случайно» счастливой комбинации условий,
совершенно помимо умственного прогресса), чтобы оно до известной степени одолело
природу, чтобы внутри данной группы людей установилось разделение труда, которое дало бы
возможность некоторым членам группы быть свободными от ежедневной борьбы за жизнь
для умственной деятельности. Затем и в прогрессе промышленности развитие знаний является
только одним из условий, притом не самым важным. Сколько было и есть «знаний», которые
не прилагаются на практике, потому что окружающая жизнь не предъявляет на них спроса!
Паровая машина, изобретенная в Сибири в XVII столетии русским механиком, осталась без
всякого употребления, а такая же машина Уатта произвела переворот во всей технике. — В. И.
14. Критика часто встречала это великое обобщение неблагоприятно (таков, например, отзыв
д-ра Юэля), потому что не понимала его истинного значения. Учение, что теологическое
объяснение явлений свойственно только младенческому периоду нашего знания, не следует
понимать в том смысле, будто люди, с прогрессом своего знания, необходимо перестанут
верить во всякого рода теологию. Таково было действительно мнение Конта; но оно отнюдь
не содержится необходимо в его основном учении. Это учение говорит лишь то, что, при
развитом состоянии знания, люди могут признавать только такого Правителя мира, который
управляет посредством всеобщих законов, либо вовсе не производя событий путем
специального вмешательства, либо вмешиваясь в естественный ход их лишь в очень исключительных
случаях. Первоначально же, напротив, все естественные события приписывали таким
вмешательствам. В настоящее время всякий образованный человек отвергает подобное объяснение
по отношению ко всем тем разрядам явлений, законы которых вполне установлены. Однако
некоторые люди и до сих пор еще не дошли до идеи о подчиненности всех явлений законам;
они уверены, что дождь и солнечный свет, голод и эпидемии, победу и поражение, смерть
и жизнь и т. п. Творец изъял их сферы действия своих общих законов, что он решает их
особыми актами своего хотения. Это-то учение и отрицает теория Конта.

Примечания (Книга VI. Глава XI)
785
Д-р Юэль неправильно понимает также и учение Конта относительно второй,
метафизической стадии умозрения. Конт не хотел сказать, будто «рассуждения об идеях» ограничиваются
ранними периодами истории мысли и прекращаются со вступлением науки в положительную
стадию {Philosophy of Discovery. P. 226 sq.). Во всех своих умозрениях Конт придает столько же
важности процессу выяснения наших понятий, как и установлению фактов. И говоря о
метафизической стадии умозрения, он имеет в виду ту стадию его, когда люди говорят о «природе»
и о других отвлеченностях, как если бы это были деятельные силы, производящие явления: как,
например, когда говорят, что природа делает одно и запрещает другое; когда для объяснения
явлений ссылаются на боязнь природы перед «пустотой», на «недопущение ею перерывов»,
на ее «целителыгую силу» (vis medicative); когда качества вещей принимают за пребывающие
в этих вещах реальные сущности; когда объяснением явлений жизни считают указание на
«жизненную силу», — когда, одним словом, отвлеченные имена явлений принимают за причины
их существования. В этом смысле слова неразумно было бы отрицать, что метафизическое
объяснение явлений, как и теологическое, постепенно уступает место истинно научному.
Еще прежде я указал, что и представление Конта о конечной, или позитивной стадии
также было неправильно понято, и что, несмотря на некоторые выражения, вызывающие
справедливую критику, Конт никогда не думал отрицать законности исследования всех
причин, доступных для изучения.
[Несмотря на старания Милля ограничениями и истолкованиями смягчить вызывавший
всегда столь решительную критику контовский «закон трех стадий», надо признать, что у
Конта этот якобы «закон» имел (в связи с общим духом его воззрений: отрицанием не только
метафизики, но и теории познания и даже психологии и т. п.) гораздо более резкое значение
и был не совсем основательно отвергнут критиками, но не опровергнут фактами дальнейшей
истории религиозного сознания, науки и философии. — В. И.]
Книга VI. Глава XI
1. Вопросы, которых касается в этой главе Милль: об устанавливаемых статистикой
единообразиях общественных явлений и об историческом значении великих людей — возбуждали много
споров и являются далеко не решенными. Мы не можем взять на себя ни выяснения их по
существу, ни рассмотрения мнений современных ученых по этим вопросам. Укажем мимоходом,
что точку зрения на роль великих людей, весьма близкую к миллевской, высказывает, например,
Эд. Мейер в своей брошюре «Für Theorie und Methodik der Geschichte» (рус. пер. А Малинина под
заглавием «Теоретические и методологические вопросы истории». М., 1904. С. 57 и след.). Нам
представляется, что, отстаивая решающее значение для судеб народов того, какой
военачальник предводительствовал в той или другой отдельной битве и т. п., Милль впадает в некоторое
противоречие со своей собственной теорией о закономерном ходе общественных процессов.
Во всяком случае, ему следовало бы не только указать на причинную зависимость судеб
народов от «великих людей», но и остановиться на обратной зависимости самих великих людей
от тех общественных условии, при каких им приходится действовать. «Великие люди» имеют
огромное значение; но они оказывают общественное влияние в пределах задач, поставленных
социальной жизнью в ее целом, связанных с теми или иными интересами (в самом широком
смысле) индивидуумов, входящих в состав общества, а потому и независимых в своем
источнике от «великих людей», как таковых. И как раз стороннику номотетического понимания истории
следовало бы взять на себя задачу выяснить эти закономерные рамки и условия творческого
влияния великих людей, а также рассмотреть причины — не образования, конечно, великих
людей, а возможности для них оказать более или менее широкое, «историческое» влияние. — В. И.
2. Милль имеет в виду, очевидно, преимущественно французскую историографию первой
половины XIX века. — В. И.
3. Bucle. History of Civilization. I. 30.
4. Один близкий друг Бокля сообщил мне, что Бокль не преминул бы согласиться с этими
замечаниями и что он так же мало думал утверждать (прямо или скрыто) отсутствие прогресса в
нравственных свойствах людей, как и в интеллектуальных их качествах. «Разрабатывая свою задачу,
он воспользовался приемом, к которому прибегает политико-эконом, оставляющий без
внимания великодушные и благотворительные побуждения и основывающий свою науку на
предположении, что на человеческую деятельность влияют исключительно приобретательные
наклонности», — не потому, чтобы это было так на самом теле, а вследствие необходимости сначала

786
Примечания (Книга VI. DiaBa XII)
рассмотреть основной фактор так, как если бы он был единственным, и лишь затем уже вносить
надлежащие поправки. «Он хотел абстрагировать интеллект, в качестве определяющего и
динамического элемента прогресса, исключая более зависимый ряд условий и рассматривая
основной так, как если бы он представлял собой совершенно независимую переменную величину».
Тот же друг Бокля указывает, что, употребляя выражения, в которых видят преувеличение
влияния общих причин в ущерб причинам специальным (особенно же в ущерб влиянию
отдельных личностей), Бокль на самом деле хотел подчеркнуть только то, что даже самые
великие люди не могут многого сделать, если все общество в сколько-нибудь значительной
степени не подготовлено общими условиями эпохи, — истина, которой никто, конечно, не
станет отрицать. И действительно, в сочинениях Бокля есть места, где о влиянии великих умов
говорится в столь сильных выражениях, каких только можно желать.
5. Essay on Dryden в Miscellaneous Writings (I. 186).
6. Трудно сказать, так ли тесна связь между Магометом и Авиценной, например: действительно ли
Авиценна в своих существенных чертах определяется магометанством. К тому же Авиценна —
не араб, а перс. Точно так же и культура багдадского и кордовского халифатов не может
быть аргументом в пользу благотворного влияния исключительно одного Магомета: Багдад
и Кордова впитали в себя многовековую цивилизацию передней Азии и Испании. — В. И.
7. Несомненно, что влияние собственно личности Конфуция на историю Китая имеет
второстепенное значение сравнительно с условиями географическими, этнографическими, с внешними
столкновениями Китая и т. п. (поскольку сама личность Конфуция не была выразительницей
этих условий, не была сама создана ими), к личности Ликурга и вовсе не существовало. — В. И.
8. Этим соображениям можно противопоставить другие (правда, в такой же мере гадательные).
Очень возможно, что если бы не было Фемистокла, то не было бы и Саламинской победы
и греки были бы разбиты при Саламине; но очень вероятно, что это только затянуло бы
борьбу, но не превратило бы греков в рабов персидского царя, потому что своей победой
греки были обязаны не Фемистоклу, а общему превосходству своей культуры над персами,
или (если угодно) Фемистоклу, как продукту греческой культуры. Греки победили потому, что
в Греции люди, подобные Фемистоклу, могли становиться во главе народа, и не будь этого
Фемистокла, выдвинулся бы другой «Фемистокл». Точно так же и победа Македонии решена
не одной битвой при Херонее, а тем, что Македония была в эту эпоху объединеннее,
дисциплинированнее и сильнее Греции. Аналогичные замечания можно сделать и относительно
дальнейших примеров: завоевания Галлии римлянами и Англии норманнами.
9. В Cornhill Magazine за июнь и июль 1861 г.
10. Современные историки, напротив, придают и в истории Греции все больше и больше влияния
общим причинам экономического и социально-политического характера. — В. И.
Книга VI. Глава XII
1. Почти излишне указывать здесь, что слово «искусство» имеет еще другое значение, в котором
оно означает вообще поэтический отдел, поэтическую сторону вещей, в отличие от их научного
отдела или стороны. В тексте мы употребляем это слово в его более старом (но, надеюсь, еще
не устаревшем) смысле.
2. Подбор научных истин, сделанный для целей того или другого искусства, проф. Бэн и
другие называют «практической наукой», оставляя наименование «искусства* лишь собственно
за правилами.
3. Некоторые писатели неправильно пользуются словом «телеология» для обозначения попыток
объяснять явления Вселенной при помощи конечных причин.
4. Специально обсуждению и защите этого принципа посвящено мое небольшое сочинение,
озаглавленное Utilitarianism.

ПРИЛОЖЕНИЕ
Индуктивные методы Д. С. Милля
в системах искусственного интеллекта
(В. К. Финн)
I. Основные идеи Д.С. Милля
об индуктивных рассуждениях
В 1843 году вышла книга Д.С. Милля
«Система логики силлогистической и индуктивной»
[1], в которой он систематизировал и развил
учение об индукции как логическом средстве
познания1. Д.С. Милль считал основателем
философии индукции Ф. Бэкона [2].
Предшественниками систематической теории индукции
были также Д. Гершель [3] и У. Уэвелл [4], хотя
они являлись современниками Д.С. Милля2.
В отличие от Д. Гершеля и У. Уэвелла
Д.С. Милль пытался создать и обосновать не
только общие принципы индукции, но и
сформулировать правила индуктивных
рассуждений как логические средства подобные
доказательству утверждений, представляющих
знание, извлеченное из фактов. Эти факты
образуют множества посылок индуктивного
рассуждения (reasoning).
В дореволюционной России книга Д.С. Милля имела
четыре издания: в 1865 - 1867, 1878, 1900 и 1914 годах
(последнее издание на русском языке).
2 В [5] имеется обстоятельное изложение концепций
индукции Д. Гершеля и У. Уэвелла и сравнение их с
пониманием логики индукции Д.С. Миллсм.
В третьей книге своего труда3 в Главе VIII
(«Четыре метода опытного исследования»)
Д.С. Милль сформулировал пять своих
знаменитых правил индуктивного рассуждения,
отличных от схемы вывода перечислительной
индукции. Он назвал их, соответственно, методом
сходства, методом различия, соединенным
методом сходства-различия, методом остатков и
методом сопутствующих изменений.
Некоторые из методов Д.С. Милля были
формализованы средствами двузначной логики
Г. Греневским [6, 7]. В [8] была высказана идея
использования многозначных логик для
формализации индуктивных методов Д.С. Милля, а в
[10, Часть I, Главы 1 и 2, с. 160-182] были
опубликованы результаты применения
компьютерной программы, реализующей
формализацию метода сходства, для предсказания
биологической активности химических соединений.
Эта программа, а также последующие ее
усиления представляли метод автоматического
порождения гипотез в базах данных с неполной
информацией. Этот метод был назван в честь
Д.С. Милля ДСМ-методом автоматического
3 «Система логики» Д.С. Милля состоит из шести
разделов, названных им «книгами». Книга III содержит его
учение об индукции.
50*

788
Приложение
порождения гипотез (ДСМ-метод АПГ). В [9] и
[10] были рассмотрены формализации
средствами многозначной логики метода сходства и
его некоторых усилений, а также их
применения в интеллектуальных системах типа ДСМ.
В настоящей статье будут рассмотрены
формализации всех пяти индуктивных методов
Д.С. Милля как средств когнитивных
рассуждений [11], являющихся компонентами ДСМ-
метода АПГ. Заметим, что в [12], где
развивается формальный подход к теории когнитивных
рассуждений, рассматриваются лишь
упрощенные варианты индуктивного метода сходства.
Основные идеи логики индуктивных
рассуждений Д.С. Милля, содержащиеся в [1],
состоят в следующем:
(а) индукция основывается на установлении
сходства явлений изучаемой реальности;
(Ь)эти явления представлены отношением
между характеристиками объектов и
эффектами, которые присущи этим объектам;
(c) посылками индуктивного вывода
являются множество рассматриваемых явлений,
число представителей которых больше или
равно двум;
(d) следствием из посылок индуктивного
вывода является утверждение о том, что общая
часть характеристик объектов, входящих в
сходные явления, есть причина некоторых
общих характеристик соответствующих им
эффектов (таким образом, следствие
индуктивного вывода содержит новое отношение -
отношение «причина - следствие»);
(e) при получении индуктивного вывода
относительно некоторой причины
соответствующего эффекта следует установить, что не
имеется причин, препятствующих наличию этого
эффекта;
(f) достаточным основанием для
индуктивного вывода является закон единообразия
природы, который состоит в том, что каждый
эффект наблюдаемого явления имеет свою
причину.
Характеризация и строение миллевских
индуктивных методов (а) - (f) существенным
образом отличны от строения выводов
перечислительной индукции, недостоверность которой
стала одним из аргументов антииндуктивизма
K.P. Поппера[13].
Пусть (p(jc) - формула логики предикатов
1-го порядка, где х - свободная переменная, а
cp(jc) представляет результаты опыта,
наблюдения и т.п., тогда схемой вывода
перечислительной (популярной) индукции будет
Ф(*|)
фЫ
где а-, - константа (/ = 1, ... , и). Индуктивный
вывод такой, что его результат V(jc) cp(jc)
(индуктивное обобщение) есть следствие
множества примеров ф(а|), ... , ср(я„), будем называть
прямым индуктивным выводом. Если
результат индуктивного вывода из посылок 9(fli), ... ,
ф(а„) есть V(x)\|/(;c), где ф(*) отлична от \j/(jc) и
не является его подформулой, то такой
индуктивный вывод будем называть косвенным
индуктивным выводом.
Если индуктивный вывод (прямой или
косвенный) зависит от некоторого условия х>
представленного формулой, отличной от ф и у,
соответствующих посылкам и заключению
этого вывода, то такой вывод будем называть
контекстно-зависимым .
Индуктивный вывод будем называть
выводом на достаточном основании, если
заключение принимается при условии выполнимости
некоторого критерия К. Очевидно, что вывод
на достаточном основании является
контекстно-зависимым.
Поиск и обоснование критерия достаточного
основания индуктивного вывода является
одной из основных проблем формализации
индукции. Отсутствие же такого критерия в
формализованных языках являлось сильным
аргументом антииндуктивизма. Из основных
миллевских идей (а) - (f) следует, что его
индуктивные методы являются косвенной
индукцией (условия (а) - (d)). Условие (е)
представляло намерения Д.С. Милля, но оно не было
формально выражено в его пяти индуктивных
методах. Условие (f) также не было выражено
формально, хотя оно было основным
философским допущением его теории индукции.
Таким образом, макрохарактеристиками
идеальной индукции является ее
характеризация как косвенного, контекстно-зависимого
индуктивного вывода на достаточном основании
[9, Введение, Глава 4, стр. 148-149].

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 789
ДСМ-метод АПГ является современным
формализованным приближением к идеальной
индукции, являющейся начальной
составляющей когнитивных правдоподобных
эмпирических рассуждений (КПЭ-рассуждений) [11,14].
ДСМ-метод АПГ имеет пять компонент:
1) условия применимости [9];
2) ДСМ-рассуждения;
3) представление знаний в виде открытых
квазиаксиоматических теорий (КАТ);
4) метатеоретические принципы и средства
исследования рассуждений и предметных
областей (в том числе дедуктивная имитация
рассуждений, процедурная семантика [И] и пре-
процессинг, результатом которого является
выбор стратегий рассуждения и
соответствующей им процедурной семантики);
5) интеллектуальные системы типа ДСМ
(ИС-ДСМ) [10].
Важно отметить, что одной из главных идей
ДСМ-метода АПГ является формализация
взаимодействия трех познавательных процедур -
индукции, аналогии и абдукции. Это
взаимодействие осуществляет согласование идей Д.С. Милля
об индукции с абдукцией Ч.С. Пирса [15, 16],
требованием фальсификации порождаемых
гипотез K.P. Поппера [13] и стремлением
использовать правдоподобные рассуждения для knowledge
discovery согласно Д. Пойа [17].
II. Индуктивный метод сходства
и его модификации
Индуктивный метод сходства Д.С. Милля
является необходимой компонентой аналогов
всех индуктивных методов Д.С. Милля,
формализованных в ДСМ-методе АПГ средствами
многозначной логики и булевой алгебры
множеств. Этот факт связан с тем, что в ДСМ-
методе АПГ последовательно осуществляется
идея Д.С. Милля о сходстве рассматриваемых
явлений как источнике индуктивных выводов.
В Главе III Книги III «Основание индукции»
[1, стр.250] Д.С. Милль дает краткое
определение индукции как «обобщения из опыта»
такого, что на основании нескольких отдельных
случаев, в которых наблюдается изучаемое
явление, выводится утверждение о том, что и во
всех случаях, сходных с наблюдавшимися в
некоторых обстоятельствах, признаваемых
существенными, это явление имеет место.
Достаточным основанием для повторяемости
наблюдаемого явления при сходных
обстоятельствах, согласно Д.С. Миллю, является закон
единообразия природы. Он замечает, что важно
установить отличие существенных обстоятельств
от несущественных. Распознавание этого
отличия, по-видимому, Д.С. Милль хотел выразить в
своих правилах пяти индуктивных методов.
Тогда как перечислительная индукция не имеет
средств выражения для этого отличия. Заметим
при этом, что индуктивные методы Д.С. Милля
имеют разные средства распознавания
существенности сходных обстоятельств для методов
сходства, различия, соединенного сходства-
различия и метода сопутствующих изменений [1,
Книга III, Глава VIII, стр. 305-318].
Принцип сходства (а) миллевской индукции в
ДСМ-методе АПГ формулируется следующим
образом: сходство фактов влечет наличие
(отсутствие) эффекта и его повторяемость.
Рассмотрим формализацию индуктивного
вывода методом сходства средствами ДСМ-метода
АПГ. Условиями его применимости являются:
Г. Предположение о существовании в базе
фактов (БФ) ИС-ДСМ позитивных примеров
изучаемого явления ((+)-фактов) и его
негативных примеров ((-)-фактов);
2°. Структурирование явления посредством
его представления как объекта, обладающего
эффектом (множеством свойств), таким
образом, что определимо сходство (+)-фактов и (-)-
фактов;
3°. Предположение о том, что в БФ в
неявном виде существуют позитивные и негативные
зависимости причинно-следственного типа
(соответственно, (+)- и (-)- причины изучаемых в
БФ эффектов);
4°. Числа имеющихся в БФ (+)-фактов и (-)-
фактов представлены параметром к таким, что
к+>2 и к~>2, где к есть нижняя граница
назначаемого параметра, изменяемого в
соответствии с условиями эксперимента.
Условия 1° - 4° используем для формализации
индуктивного метода сходства [1, стр. 305-307].
Первое правило
Если два или более случая подлежащего
исследованию явления имеют общим лишь
одно обстоятельство, то это обстоятельство -
в котором только и согласуются все эти
случаи - есть причина (или следствие) данного
явления [1].

790
Приложение
Использование многоточия (...) эвристически удобно
для представления формул с кванторами по кортежам.

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 791
6 Параметр к является эмпирически определяемым
посредством прснроцсссинга.

792
Приложение
руются посредством предикатов сходства
М*л(V,W) и M~п(V,W), где «а» - имена
предикатов позитивного и негативного сходства,
которые точнее следует обозначать,
соответственно, посредством а+ и а".
Предикаты M^V.W), где ае {+,-}, будем
называть предикатами простого сходства, так
как ниже будут сформулированы их усиления
(в том числе - условие запрета на
контрпримеры и условие единственности причины V).
Предикаты M aan (V,W) удовлетворяют
условиям (А) - (D) [11], приводимым ниже.
(А). Принцип сходства и детерминации:
сходство фактов влечет наличие (отсутствие)
эффекта и его повторяемость.7
(В). Отсутствие препятствий (тормозов):
если существуют сходства, являющиеся
условиями детерминации (согласно (А)), и
отсутствуют препятствия (тормоза) ее реализации, то
имеет место эффект (следствие причины).
(С). Наличие множества (+)-примеров и (-)-
примеров: для обнаружения неявно заданного
отношения «причина - следствие» (в схеме
индуктивного вывода (*)) необходимо
существование (+)-примеров (или (-)-примеров) отношения
«объект - множество свойств», а число таких
примеров к больше или равно 2(к>2-
изменяемый порог множества фактов, необходимый для
порождения гипотез о причинах).
(D). Используемое множество сходных
фактов, представляющих отношение
«объект - множество свойств», должно быть
максимальным для порождения нового
отношения «причина - следствие».
Легко установить соответствие между
основными идеями индуктивных методов
Д.С. Милля (а) - (е) и принципами ДСМ-метода
АПГ (А) - (D), конкретизацией которых
является экзистенциальное условие (ЭУ),
формализация сходства примеров (СХ), условие исчер-
пываемости сходных фактов (УИ),
эмпирическая зависимость между причиной и
следствием (ЭЗ) и число рассматриваемых
примеров к (к >2). Последние образуют смысл
7 В индуктивных выводах, формализованных
средствами теории вероятностей и статистики, сходство
явлений характеризуется посредством их
повторяемости.

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 1ЭЪ
предикатов простого сходства М^Я(У,\У),
посредством которых формулируются П.П.В.-1 -
аналоги Первого правила Д.С. Милля. Как
будет показано ниже (ЭУ), (СХ), (УИ), (ЭЗ) и k>2
используются для формализации всех пяти
индуктивных методов Д.С. Милля.
Перечислим очевидные особенности
формализации индуктивного метода сходства в ДСМ-
мстодс АПГ.
1°. Рассматриваются два множества
примеров («явлений» по Д.С. Миллю) - (+)-примсры
(наличие эффекта) и (-)-примсры (отсутствие
эффекта). Соответственно определяются два
предиката простого сходства - M*n(V,W) и
M~„(V,W). Это обстоятельство выразимо
посредством (ЭУ)+ и (ЭУ)". Этому условию
соответствует принцип (С).
2°. Истинностными значениями примеров
являются пары F=(v,/7), ve{l, -1, 0}, wgN, или
множество истинностных значений (х,и),
выражающее неопределенность. Истинностными
значениями гипотез являются V =(v, п+\) или
множество истинностных значений (х, /т+1). В силу
правдоподобности (а не истинности) следствий
п.п.в.-1 их степень правдоподобия уменьшается с
увеличением числа шагов ДСМ-рассуждсния.
Четыре возможных комбинаций M^W(V,W)
образуют М-полноту, соответствующую четырем
типам истинностных значений - «фактической
истине» (1), «фактической лжи» (-1),
«фактическому противоречию» (0) и неопределенности
(х). Это обстоятельство, как и требование
выразить степень правдоподобия гипотез и примеров,
являются источником необходимости
использовать бесконечнозначную логику с множеством
истинностных значений V«.
3°. Принцип (D) формализуется посредством
(УИ), обеспечивающего максимальность
выбора сходных примеров - кандидатов в гипотезы.
4°. Использование в посылках п.п.в.-1
предикатов M *>я (V,W) и M ~ „ (V,W) (с отрицанием
или без него) означает, что индуктивный вывод
является контекстно-зависимым и
использующим внутреннюю фальсификацию при
порождении гипотез (это есть некоторый аргумент
против антииндуктивизма) [13].
5°. Изменяемость порога к (к>2 - нижняя
граница числа сходных примеров)

обеспечива794
Приложение
Обратный метод сходства применим при анализе
социологических данных для эффектов поведения, являющихся
мнениями (они представлены информативными
описаниями) [10, Часть III, Главы 1,3,4].

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 795

796
Приложение

Индуктивные методы Д. С. Munin в системах искусственного интеллекта 797

798
Приложение
4. В ДСМ-рассуждении уже в минимальном
варианте с M^„(V,W), где ае {+, -},
автоматически осуществляется взаимная фальсификация
кандидатов в гипотезы.
5. В силу того, что ДСМ-рассуждение
реализуется на Этапе II как процесс пополнения БФ
под управлением АКП(0) имеется два уровня
индуктивных процедур - порождение гипотез о
(±)-причинах посредством п.п.в.-1 в составе
итераций Этапа I и повторение Этапа I после
расширения БФ в процессе ДСМ-рассуждений
на Этапе II.
III. Индуктивные методы различия
и соединенного сходства-различия
В [1] Д.С. Милль высказывает убеждение в
том, что формулируемый ниже индуктивный
метод различия является «более могущественным
орудием исследования», чем метод сходства.11
Схема вывода согласно методу различия
представима следующим образом:
(1) ABC-abc
ВС-be
а - следствие А Г~
В этой схеме обнаруживается следствие
причины А, где ABC - обстоятельства, ее
имеющие, а ВС - обстоятельства без А.
Аналогична схема обнаружения причины
следствия а. Если дан эффект abc, содержащий
следствие а, где предыдущими обстоятельствами
были ABC, а затем обнаружен случай, где эффект
есть be (без а), а предыдущими в этом случае
будут обстоятельства ВС, то следует заключить, что
А - причина а (или А - часть причины а).
Таким образом имеем:
(2) ABC-abc
ВС-be
А - причина а !
Д.С. Милль формулирует две аксиомы,
соответствующие схемам вывода (I) и (2):
(Д1) Всякое предыдущее, которое нельзя
исключить, не уничтожив явления, есть причина
или условие этого явления;
(Д2) Всякое последующее, которое можно
исключить одним только исключением какого-
либо одного из предыдущих, есть следствие
этого предыдущего.
11 [1], Книга III, Глава VIII, стр. 307.

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 799
Согласно Д.С. Миллю (Д1) и (Д2)
являются основанием Второго правила индуктивного
вывода.
Второе правило
Если случай, в котором исследуемое
явление наступает, сходны во всех
обстоятельствах, кроме одного, встречающегося лишь в
первом случае, то это обстоятельство, в
котором одном только и разнятся эти два
случая, есть следствие, или причина, или
необходимая часть причины явления |1|.
Под «явлением» Д.С. Милль понимает
отношение «обстоятельства (объект) - эффект
(множество свойств)». Таким образом,
«явление» в ДСМ-языкс представимо предикатом
X=>|Y. А высказывания «А - причина а» и «а -
следствие А» выразимы посредством
предикатов V=>2W и W3<=V, которым отвечают,
соответственно, схемы вывода (2) и (1).
Д.С. Милль утверждает, что метод сходства
есть способ обнаружения «законов явлений», а
метод различия даст достоверное знание о
причинах. Рассмотрим в связи с этими
утверждениями переводы метода различия (Второго
правила) в ДСМ-язык.
Определим предикаты D+(V,W) и D"(V,W),
представляющие почти буквальный перевод
метода различия для БФ такой, что она
содержит как (+)-факты, так и (-)-факты изучаемых
явлений вида «объект - множество свойств
(эффект)».
Недостатками метода различия и его
рассмотренной формализации являются то, что во
Втором правиле Д.С. Милля не выражается
сходство рассматриваемых явлений (миллсв-
скос условие индукции (а)), условия (с), (d) и
(с) также не выполняются для метода различия
и его почти буквальной имитации
посредством п.п.в.-1~ (Г)~,гдсое {+, -, 0, т}.
Существенно отмстить, что п.п.в.-1- не
подчинены основному принципу индукции -
«сходство фактов влечет наличие
(отсутствие) эффекта и его повторяемость», который
неявно содержится в основных идеях
Д.С. Милля об индукции, уточняемых в ДСМ-
мстодс АПГ посредством принципов (А) - (D)
и основных условий формализации Ма-
предикатов - (ЭУ), (СХ), (ЭЗ), (УИ) и к>2, где к
- нижняя граница числа сходных (а)-фактов.
Очевидно, что Второе правило Д.С. Милля и
его аналоги (1)^ этим условиям не
удовлетворяют, что обесценивает их как средства
обнаружения нового знания - зависимостей
причинно-следственного типа.
Как будет показано ниже, формализации
всех пяти индуктивных методов Д.С. Милля
содержат в качестве подформулы предикаты
сходства M^„(V,W) или их усиления

800
Приложение
Таким образом, аналог Второго правила
Д.С.Милля (индуктивного метода различия)
п.п.в.-1^ не увеличивает предсказательную силу
по сравнению с аналогом метода сходства
п.п.в.-l. Но п.п.в.-Ь обладают этим качеством
- большей предсказательной силой: из
М^и^^)следуетМ:я(У,\У).
Обсуждаемые выше соотношения п.п.в.-1,
п.п.в.-к и п.п.в.-Ь - с одной стороны, а также
соотношения Первого и Второго правила
Д.С. Милля с их аналогами в ДСМ-методе,
обусловлены тем, что в ДСМ-методе АПГ
сравниваются все возможные факты из БФ,
удовлетворяющие (ЭУ), (СХ), (ЭЗ), (УИ) и к>2, а не
отдельно выбранные случаи, рассматриваемые
Д.С. Миллем.
В [1, Кн. III, Глава X, стр. 338]
рассматривается проблема множественности причин. Как
отмечает М. Бунге в [22]и, Д.С. Милль признает
существование множественности причин у
следствий in re (в реальности), но не выражает это в
формулировках правил индуктивного вывода.
Формальные средства ДСМ-метода АПГ
позволяют выразить существование
множественности причин в соответствующих правилах
правдоподобного вывода (п.п.в.) и, в частности,
в п.п.в., представляющих Третье правило
индуктивного вывода - для метода соединенного
сходства - различия.
Третье правило
Если два или более случая возникновения
явления имеют общим лишь одно
обстоятельство, и два или более случая невозннк-
новения того же явления имеют общим
только отсутствие того же самого
обстоятельства, то это обстоятельство, в котором
только и разнятся оба ряда случаев, есть или
следствие, или причина, или необходимая
часть причины изучаемого явления [I]15.
Соединенный метод сходства - различия,
формализованный средствами ДСМ-метода АПГ
[11], выражает следующие условия (1)* - (4)*:
(1)* для объекта X имеет место наличие
эффекта W при условии, что причина V
содержится в X: y(„,)(X=>iY) &(VcX) & (WçY);
[22], Раздел 5.1.3. Разделительная множественность
причин: подлинная составная причинность, стр. 146-149.
15 [1], Кн. III, Глава VIII, стр. 311.

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 801

802
Приложение

Индуюпивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 803

804
Приложение
В конце этого раздела введем следующие
определения.
Df. 1. Индуктивный метод получения
заключений из множества посылок (фактов или
гипотез) будем называть миллсвским, если он
образован методом простого сходства
(предикатами M*„(V,W) и M~„(V,W) и
дополнительными условиями.
Таким образом, миллевский индуктивный
метод есть M аап (V,W) & дополнительное
условие. Минимальным миллевским методом
будем называть стратегию Strfl)<l, образованную
M;„(V,W)hM„(V,W).
Df.2. Дополнительные условия («добавки»)
будем называть неэлементарными (или мил-
левскими), если они образованы посредством
(ЭУ), (ЭЗ), (СХ), (УИ) и к>2
(экзистенциальными условиями, эмпирической зависимостью,
условием исчерпываемости и условием нижней
границы числа примеров к).
Примерами таких неэлементарных или мил-
левских дополнительных условий являются (d2)
и (di) - дополнительные условия для
индуктивного метода соединенного сходства - различия.
Df.3. Дополнительные условия будем
называть элементарными (или немиллевскими),
если они не образованы посредством (ЭУ) & (ЭЗ)
& (СХ) & (УИ) и условием нижней границы
числа примеров, которое больше или равно 2.
Примерами элементарных (немиллевских)
условий являются (Ь)а, (е°), (d*) и (do*), где
ае {+,-}.
Df.4. Миллевский индуктивный метод будем
называть слабым, если его дополнительное
условие является элементарным или же оно
отсутствует.
Примерами таких индуктивных методов
являются стратегии Strv, где х есть
подмножества {а+, b\ е+, d\ d0+}, которым всегда
принадлежит а\ а у есть подмножества {а~, Ь~, е~},
которым всегда принадлежит а~.
Следствиями этих определений являются
утверждения о том, что п.п.в.-1^, являющиеся
буквальной имитацией посредством ДСМ-
метода АПГ Второго правила Д.С. Милля, не
удовлетворяют условиям миллевских
индуктивных методов в смысле Df. 1, а п.п.в.- \d ,
п.п.в.-1^ и п.п.в.-1^ , п.п.в,- \d удовлетворяют
условиям слабых и сильных индуктивных
миллевских методов, соответственно.
Заметим, что дополнительное условие (d) не
выражает сходства на (-)-примерах и не
исключает влияния других причин Vy, отличных
от искомой причины V.
Сделаем теперь следующее историческое
замечание. При обсуждении Второго правила
Д.С. Милля, которому он придавал большое
значение для установления причин изучаемых
эффектов, следует упомянуть о роли его
предшественника Д. Гершеля [5]. Как замечает
В. Минто [24], Д.С. Милль видоизменил идею
Д. Гершеля о роли установления различия при
порождении гипотез о причине изучаемых
эффектов. Согласно Д. Гершелю, если мы можем
найти в природе или сами произвести два
факта, сходные во всем кроме одного частного
обстоятельства, в котором они различны, то
значение этого обстоятельства в происхождении
исследуемого явления необходимо должно при
этом обнаружиться (если, конечно, оно вообще
имеет какое-либо значение). Разумеется, что
формулировка Второго правила Д.С. Милля
более точна, чем идея Д. Гершеля установления
причины с использованием различия.
IV. Индуктивный метод остатков
Четвертым индуктивным методом Д.С.
Милля является метод остатков (the Method of
Residues) ([1], Книга HI, Глава VIII, стр. 311-314).
Согласно Д.С. Миллю метод остатков состоит
в следующем. Если имеется описание
некоторого явления, содержащего некоторое
множество эффектов (явление состоит из условия и
эффектов) и даны результаты предыдущих
индуктивных рассуждений в виде утверждений
«причина - следствие», то «вычитая» из
условий явления причину, а из эффектов -
следствие, получим гипотезу, в которой представлено
знание о причине оставшихся эффектов
данного явления.
Схема вывода согласно методу остатков
представима следующим образом:
ABC-abc
А-а
B-b
С-с,
где ABC - abc - явление, ABC - его условие,
abc - множество эффектов, А-а и В-Ь -
результаты предыдущих индуктивных рассуждений,

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 805

806
Приложение

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 807

808
Приложение

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 809

810
Приложение

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 811

812
Приложение
18 Заметим, что тотально корректное рассуждение
определено относительно Strtir

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 813

814
Приложение

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 81 5

816
Приложение

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 817

818
Приложение

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 819
(3) Пусть, далее, имеет место одна из
четырех возможностей регулярности изменений
причин и следствий, которая задана
соответствием цепей причин V/ и следствий W/
(например, для VcVic.cV, и WcWic.cW,). Эти
соответствия порождаются посредством
применения п.п.в.-1 acv , где се {+, -}.
Тогда будем говорить, что множество
гипотез, порожденное стратегией Str ,х \ ^)у
представляет динамическую закономерность,
определяемую операционально посредством
индуктивного метода сопутствующих изменений.
Это определение динамической
закономерности распространяется на случаи, когда
применяются различные отношения вложения ■<
для причин и следствий.
VI. Индуктивные методы
Д.С. Милля в системах
искусственного интеллекта
Искусственный интеллект (ИИ) есть
имитация и усиление познавательной деятельности
человека посредством компьютерных систем со
специальной архитектурой такой, что она
позволяет хранить и использовать знания для
осуществления рассуждений и вычислений,
необходимых для решения различных задач [14].
Как правило, трудоемкость решения таких
задач не может быть реализована человеком в
реальное время.
Конструктивной идеей ИИ является
имитация известных эвристик решения задач [31] и
создание новых эвристик, учитывающих
возможности современных компьютеров. Эти
эвристики в известной мере отражают
совокупность способностей, образующих
феноменологию естественного интеллекта (ЕЙ) [14].
Таковыми являются:
(1) способность выделять существенное в
наличных знаниях (эту способность К. Яс-
перс выделяет как основную в характериза-
ции ЕЙ [32]);
(2) способность к целеполаганию и
планированию поведения;
(3) способность к отбору знаний (т.е.
посылок, релевантных цели рассуждения);
(4) способность к рассуждению (т.е.
способность осуществлять последовательность
правдоподобных и достоверных выводов,
включающую и выдвижение гипотез);
(5) способность к аргументированному
принятию решений;
(6) способность к рефлексии - оценке
знаний и действий;
(7) наличие познавательного любопытства
(способность искать ответ на вопрос «что
такое?»);
(8) способность и потребность находить
объяснение (необязательно дедуктивное!), как
ответ на вопрос «почему?»;
(9) способность к синтезу познавательных
процедур, образующих эвристику решения задач
и изучения проблем (например, такой
эвристикой является взаимодействие индукции,
аналогии и абдукции, формализованное в стратегиях
ДСМ-методаАПГ);
(10) способность к обучению и
использованию памяти;
(11) способность к рационализации идей:
стремление уточнить их как понятия;
(12) способность к созданию целостной
картины относительно предмета мышления,
объединяющей знания, релевантные поставленной
цели (т.е. формирование, по крайней мере,
приближенной «теории» предметной области,
которая может быть изменяемой открытой КАТ);
(13) способность к адаптации в условиях
изменения жизненных ситуаций и знаний, что
означает коррекцию «теорий» и поведения.
Главным продуктом ИИ являются
интеллектуальные системы (ИС). ИС есть компьютерная
система такая, что:
1.°она имитирует приближенным образом
способности (1) - (13) в автоматическом или
интерактивном режимах,
2.°ИС имеет следующую архитектуру
ИС=(База фактов + База знаний) + Решатель
задач + комфортный интерфейс, где Решатель=
Рассуждатель + Вычислмтель + Синтезатор.
В ИС, реализующих ДСМ-метод АПГ,
Рассуждатель осуществляет синтез познавательных
процедур - индукцию (п.п.в.-1), аналогию (п.п.в.-
2) и абдукцию (проверка АКП(о) и расширения
БФ для достижимости порогов pjèpa, где
06 {+,-}).
Рассуждатель в ИС-ДСМ может также
использоваться для распознавания тотальной
корректности ДСМ-рассуждений, а также других
видов их корректности.

820
Приложение
Вычислитель производит вычисления с
использованием числовых параметров [28] для
соответствующих структур данных21. В
частности, Вычислитель может быть использован при
применении ДСМ-метода АПГ с п.п.в.-1 °СУ (для
метода сопутствующих изменений).
Синтезатор осуществляет взаимодействие
логических и вычислительных процедур Рассуж-
дателя и Вычислителя, соответственно. В ИС-
ДСМ Синтезатор используется для препроцес-
синга и выбора стратегий ДСМ-рассуждений.
ИС-ДСМ имитирует естественный
познавательный цикл - «анализ данных - предсказание -
объяснение» благодаря синтезу познавательных
процедур, который состоит во взаимодействии
индукции (п.п.в.-l), аналогии (п.п.в.-2) и
абдукции (проверка абдуктивной сходимости
посредством АКП(о)). Это означает, что
приобретение нового знания (knowledge discovery [33])
осуществляется различными стратегиями ДСМ-
рассуждений, настройка которых на
предметную область посредством препроцессинга дает
возможность распознать наличие статических
или динамических закономерностей. Последнее
обстоятельство возможно, так как метод
сопутствующих изменений позволяет выявлять
регулярность изменений, представимую
соответствиями цепей причин и цепей следствий.
Имитация и усиление познавательных
процедур, образующих эвристики решения задач,
использование их для извлечения нового знания
из БФ, которое пополняет знания в БЗ, дает
основание считать ДСМ-рассуждения
когнитивными рассуждениями.2
Заметим, что класс когнитивных
рассуждений, формализующих познавательный цикл
«анализ данных - предсказание - объяснение»,
содержится в классе правдоподобных
рассуждений. Однако не каждое правдоподобное
рассуждение является когнитивным. Достаточным
условием когнитивности правдоподобного
рассуждения является обнаружение нового знания
посредством синтеза познавательных процедур
для реализации цикла «анализ данных -
предсказание - объяснение», включающего абдук-
21 В [28] для гибридных интегрированных ИС-ДСМ
использовались квантовохимическис расчеты и статистические
методы анализа данных.
22 Подробная характеризация ДСМ-рассуждений как
когнитивных рассуждений содержится в [14] и [11].
тивное объяснение полученных результатов [11,
14]. В соответствии с таким пониманием
когнитивных рассуждений ДСМ-рассуждения
являются когнитивными рассуждениями,
осуществляющими взаимодействие трех познавательных
процедур - индукции, аналогии и абдукции.
Индукция используется для анализа данных,
аналогия - для предсказания, а абдукция
реализует объяснение, коррекцию и пополнение
исходных данных, будучи контролером
обоснованности рассуждений посредством проверки
выполнимости АКП(о) (аксиом каузальной
полноты (ае{+, -})) и абдуктивной сходимости на
Этапе II ДСМ-рассуждения.
Автоматическое порождение гипотез в ДСМ-
методе является средством обнаружения нового
знания, неявно содержащегося в БФ, что
получило название в современной литературе по
искусственному интеллекту как knowledge
discovery. Однако в ДСМ-методе АПГ возможны два
уровня knowledge discovery. Первый уровень -
порождение (+)- и (-)-гипотез о причинах
посредством п.п.в.-l (индукции) и предсказаний
посредством этих гипотез изучаемых эффектов,
что осуществляется применением ппа-2
(аналогии). П.п.в.-l и п.п.в.-2 образуют Этап I ДСМ-
рассуждений, состоящий из последовательности
тактов, завершающейся стабилизацией
множества порождаемых гипотез. Этап II состоит в
повторении Этапов I до абдуктивной
сходимости (или расходимости), что является развитием
идей Ч.С. Пирса об абдукции [15,16].
Таким образом, Этап II ДСМ-рассуждений
образует первый уровень knowledge discovery в
ДСМ-методе АПГ. Второй уровень knowledge
discovery состоит в распознавании различных
видов корректности ДСМ-рассуждений и
различных соответствий цепей причин и
следствий, образующих регулярности изменений в
последовательностях баз фактов (БФ). На этом
уровне knowledge discovery обнаруживаются
статические и динамические закономерности, что
является формализацией идей Д.С. Милля об
эмпирических законах ([1], Книга III, Глава XVI:
Эмпирические законы, стр. 394-400).
Статические закономерности распознаются
посредством ДСМ-рассуждений на Этапе II с
использованием расширения одной исходной БФ.
Динамические же законы распознаются посредством
ДСМ-рассуждений, стратегии которых содержат
п.п.в.-l acv (для метода сопутствующих изме-

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 821
нений). П.п.в.-Г применяются к
последовательности начальных БФ - БФо.ь..., БФ,,1,
используемой для обнаружения регулярности
изменений причин и следствий.
Так как стратегии ДСМ-метода АПГ могут
быть упорядочены в соответствии с
дополнительными условиями, добавляемыми к предикатам
простого сходства M *„ (V,W) иМ^ (V,W), то
правдоподобие результатов knowledge discovery
зависит от применения соответствующих
стратегий StrXiV, среди которых могут быть
максимальные стратегии относительно
определяемого отношения порядка.
Архитектура ИС-ДСМ, образованная (БФ+БЗ)
+ Решатель задач + комфортный интерфейс,
дает основания для формулирования аналогии
между ИС-ДСМ и феноменологией сознания
[34], представимого посредством структуры
взаимодействующих подсистем - «система знаний +
мышление + субъективный мир личности (СМЛ)».
Таким образом, упомянутая аналогия состоит в
соответствии:
феноме-
т система , х гх,п
нология = м + мышление + СМЛ
знании
сознания
î î î î
ИС-ДСМ = (БФ + БЗ) + Решатель + интерфейс
Согласно Д.С. Миллю ([1], Введение),
логика есть наука о рассуждении (reasoning),
изучающая явления мышления, которые
состоят во взаимодействии индукции и
дедукции (т.е. синтезе познавательных процедур).
Современная логика имеет как теоретические
средства для формализации рассуждений,
включающих индукцию, так и практические их
реализации в интеллектуальных системах с
Решателями задач, содержащих Рассуждате-
ли. Рассуждатели являются имитаторами и
усилителями умственной активности
человека - как в автоматическом, так и в
интерактивном режимах. Это означает, что ИС
являются партнерскими системами,
поддерживающими и усиливающими познавательную
деятельность человека. Упомянутый выше
познавательный цикл «анализ данных -
предсказание - объяснение» обеспечивает рост
знания в соответствии с известной схемой
эволюционной эпистемологии K.P. Поппера ([35],
стр. 57-74): Р1 - ТТ - ЕЕ - Р2, где Р1 -
решаемая проблема, ТТ - пробная теория, ЕЕ -
коррекция теории и устранение ошибок, Р2 -
вновь возникшая проблема после объяснения
полученных результатов.23
На протяжении долгого времени пять
индуктивных методов рассуждений Д.С. Милля
не были формализованы с единой точки
зрения и не были систематически применены к
различным массивам эмпирических данных
(применимость их обычно иллюстрируется
посредством отдельных примеров, а не
массивов данных). Философы науки, отмечая
важность миллевских индуктивных методов и
его идей о логике научного исследования
[36], фактически ограничивались
повторением его пяти правил индукции и обсуждением
важности его учения о множественности
причин [22,36]. ДСМ-метод АПГ не только
создал формализации всех пяти индуктивных
методов Д.С. Милля, сформулированных в 1843
году, но превратил их в средства когнитивных
рассуждений для knowledge discovery в
интеллектуальных системах (ИС-ДСМ),
применяемых в различных предметных областях -
фармакологии, медицинской диагностике,
технической диагностике, робототехнике,
социологии, криминалистике и атрибуции
исторических источников [9, 10, 37]. ДСМ-метод АПГ,
исходными процедурами которого являются
различные правила правдоподобного вывода
(п.п.в.-l), формализующие аналоги
индуктивных методов Д.С. Милля, являются методом
обнаружения знаний в системах
искусственного интеллекта и одновременно
методологией формирования открытых
(квазиаксиоматических) теорий для слабо формализованных
предметных областей. В силу этого ДСМ-метод
стал полезным инструментом анализа данных,
предсказания и объяснения, полученных
посредством ИС-ДСМ в новых
исследовательских областях - доказательной медицине [27,
38] и когнитивной социологии [39].
Последнее обстоятельство является осуществлением
идей Д.С. Милля о применении логических
правил рассуждения для «нравственных
наук» ([1], Книга VI: Логика нравственных
наук, стр. 615-700).
21 Следует отметить, что предлагаемая здесь связь между
циклом «анализ данных - предсказание - объяснение» и
схемой роста знания Р1 - ТТ - ЕЕ - Р2 отличается от
понимания K.P. Поппером процесса познания, которое не
рассматривает индукцию как существенную познавательную
процедуру.

822
Приложение
Одной из первых задач, которая решалась
посредством ДСМ-метода АПГ в ИС-ДСМ,
была задача «структура химического соединения -
биологическая активность». Смысл этой задачи
(проблема Р1 согласно схеме эволюционной
эпистемологии) состоит в том, что БФ ИС-ДСМ
содержит сведения о структуре химических
соединений и их биологических активностях (в БФ
представлен предикат X=>iY, где X -
описание химического соединения, a Y - сведения о
биологических активностях). Задача Р1 состоит
в обнаружении причин V биологических
активностей W, где WçY. Таким образом,
порождается предикат V=>2W посредством п.п.в.-1
(индукции), а затем посредством п.п.в.-2
(аналогии) предсказываются наличие (или
отсутствие у соответствующих химических
соединений таких, что наличие (или отсутствие) этих
активностей у них неизвестно (т.е. имеет
место 7(T,o)(X=>iY)).
Экспериментальная проверка ДСМ-метода
проводилась на массивах химических
соединений одного ряда, либо на массивах соединений,
принадлежащих к различным химическим
классам. Было исследовано около 5000 соединений,
обладающих противоопухолевой, психотропной,
антибактериальной, антилепрозной, генопро-
текторной ингибирующей холимэстеразу,
канцерогенной, мутагенной и токсичной
активностями. Массивы химических соединений в БФ
содержали примеры активных ((+)-факты) и
неактивные ((-)-факты), а также примеры
химических соединений, активность которых
следует предсказать ((т)-примеры).
Правильность предсказаний посредством ИС-
ДСМ составляла около 90%, а результаты
многих прогнозов подтверждались
биохимическими испытаниями. Причины биологических
активностей, называемые фармакофорами ((+)-
причины), и причины отсутствия
биологических активностей, называемые антифармако-
форами ((-)-причины), которые были
порождены ИС-ДСМ, были использованы для
химического синтеза нескольких соединений с
высокой антилепрозной активностью, соединений с
антибактериальной активностью, а также для
синтеза ингибиторов холимэстеразы [9,10].
ДСМ-метод АПГ, реализованный в ИС-ДСМ,
был применен в ряде задач медицинской
диагностики и анализа клинических данных в
соответствии с целями "evidence based medicine" [27] -
направление исследований в современной
медицине, которое в русских переводах называется
«доказательной медициной». ДСМ-метод АПГ
был применен для прогнозирования
высокопатогенных типов вируса папилломы человека
[10] и для диагностики глазных заболеваний на
примере дегенеративных и наследственных
форм ретиношизиса [10].
Полезные результаты посредством
ДСМ-метода АПГ были получены при анализе
клинических и лабораторных признаков больных
системной красной волчанкой [9,37].
Важный результат был получен
посредством применения нескольких ИС-ДСМ для
анализа клинических данных онкологических
больных с опухолью меланомы [38]. В результате
проведенных экспериментов было выявлено
следующее: все порожденные положительные
гипотезы - причины (продолжительности жизни
больше 5 лет), помимо прочих атрибутов,
включают значение белка S100 меньше 0,120 нг/мл
(лабораторная норма Российского
онкологического научного центра им. H.H. Блохина РАМН), а
все отрицательные гипотезы - причины
(продолжительности жизни меньше 5 лет)
включают значение S100 больше 0,120 нг/мл. Таким
образом, ИС-ДСМ обнаружила маркер
продолжительности жизни больных с опухолью
меланомы. Отметим, что этот результат был
получен посредством формализованных
версий индуктивных методов Д.С. Милля (п.п.в.-
1 с запретом на контрпримеры и методом
различия с условием do и запретами на
контрпримеры). Это исследование демонстрирует
высокую эффективность формализованных
индуктивных методов Д.С. Милля для knowledge
discovery в ИС-ДСМ.
ДСМ-метод АПГ является исследовательским
аппаратом для когнитивной социологии [39].
Когнитивная социология - раздел современной
социологии, изучающий как влияние
познавательных возможностей человека на его
социальное поведение [40], так и само социальное
поведение посредством имитации и усиления
познавательных процедур в интеллектуальных
системах [39,41].
В [1] Д.С. Милль высказал идею о
возможности применения точных методов
исследования в «нравственных науках». Эта возможность
имеет место, ибо, зная мотивы, действующие на
душу индивида, его характер и настроение,
можно предсказать его поведение. Это предпо-

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 823
ложение Д.С. Милля является оригинальной
формулировкой «постулата поведения»,
сформулированного в 1937 году Т. Парсонсом в его
работе «О структуре социального действия»
[42]. В [1] (Книга VI: Логика нравственных
наук) Д.С. Милль полагает, что отсталость
методологии «нравственных наук» может быть
преодолена посредством создания специальных
методов (подобных методам естествознания),
приспособленных для целей изучения природы
человека и общества. В связи с развитием
логики и компьютерных систем открылись
возможности формализации познавательного цикла
«анализ данных - предсказание - объяснение»
посредством не только статистических методов
изучения массового поведения, но и
посредством формализованного качественного анализа
социологических данных, применяемого для
изучения как индивидуального поведения, так и
поведения малых социальных групп. Это
открыло возможности исследования
индивидуального поведения и его типологий,
детерминант социального поведения, а также
распознавания рациональности мнений и
соответствующих отклонений от него. Исследования
в этих направлениях осуществимы средствами
ДСМ-метода АПГ, порождающего
детерминанты социального поведения посредством п.п.в.-1
(индукции), а также осуществляющего
предсказания посредством п.п.в.-2 (аналогии).
Более того, абдуктивное принятие гипотез о
социальном поведении означает объяснение
соответствующих его аспектов, что согласуется
с идеями «понимающей социологии» Макса
Вебера [43]. Заметим также, что изучение
мнений и их детерминант реализуется с
использованием обратного ДСМ-метода АПГ,
порождающего зависимости типа «сходство
следствий влечет наличие (отсутствие)
сходства причин» ([9], Часть III: ДСМ-метод в
социологии: анализ данных и
прогнозирование, стр. 409-491).
Отметим также еще одно направление
исследований - в области криминалистики, где ДСМ-
метод АПГ применяется для решения
идентификационных и диагностических задач почер-
коведческой экспертизы ([9], Часть IV: ДСМ-
метод в криминалистике, стр. 503-509).
ДСМ-метод был применен и для анализа
исторических данных при решении задачи
атрибуции исторических источников ([9], Часть IV,
стр. 494-501).
Еще одним перспективным применением
ДСМ-метода АПГ, включающим процедуру
индукции, являются интеллектуальные роботы ([9],
Часть VI: ДСМ-метод в интеллектуальных
роботах, стр. 511-526). В [34] был
сформулирован принцип развития интеллектуальных
систем (ИС) до интеллектуальных роботов.
Расширением ИС является когнитивная система,
которая есть ИС с модулем перцепции таким,
что БФ формируется в силу контакта с
внешней средой. Интеллектуальный робот (ИИ-
робот) есть когнитивная система с модулями
манипулирования и движения [34]. Одним из
вариантов ИИ-роботов являются роботы такие,
что их ИС есть ИС-ДСМ, осуществляющие в
Рассуждателе синтез познавательных процедур -
«индукцию + аналогию + абдукцию».
ИИ-роботы подобного типа способны к обучению и
реализации адаптивного поведения при
общении с внешней средой.
Разнообразные полезные применения ДСМ-
метода АПГ, содержащего п.п.в.-1
(индукцию) возможны благодаря особенностям этого
метода, развивающего и усиливающего идеи
Д.С. Милля об индукции, представимые в
различных стратегиях ДСМ-рассуждений,
которые формализуют все пять индуктивных
методов Д.С. Милля.
Сформулируем теперь эти особенности ДСМ-
метода АПГ [11,14] как средства knowledge
discovery, содержащего формализованные аналоги
миллевских индуктивных методов.
(1) ДСМ-метод АПГ точно характеризует
условия своей применимости:
a) формализуемость отношения сходства,
b) наличие (+)- и (-)-примеров изучаемого
явления в БФ,
c) существование (+)- и
(-^-причинно-следственных зависимостей, заданных неявно,
вБФ.
(2) Все эвристики, формализуемые
посредством пяти аналогов индуктивных методов
Д.С. Милля, содержат в качестве
составляющего начального модуля четыре возможные
комбинации предикатов простого
положительного и отрицательного сходства - M ^ (V,W) и
M ~a/l (V,W), выражающих миллевский принцип
(А) сходства и детерминациихходство фактов
влечет наличие (отсутствие) изучамого эффекта
и его повторяемость.

824
Приложение
Заметим, что буквальный перевод
Второго правила Д.С. Милля для метода различия
п.п.в.- lj (I) j , где ctg {+, -}, нарушает
принцип (А).
(3) Правила правдоподобного вывода ДСМ-
метода АПГ (п.п.в.-1 - индукции и п.п.в.-2 -
аналогии) сформулированы так, что
учитываются препятствия для вывода (Принцип (В)),
что означает встроенность в п.п.в.
фальсификации - критерия демаркации научного знания от
ненаучного [13]. Возможность фальсификации
кандидатов в гипотезы в п.п.в. ДСМ-метода
АПГ обеспечивает минимизацию ошибочных
предсказаний (этот факт установлен
экспериментально, что является преимуществом ДСМ-
метода АПГ по сравнению с другими методами
анализа данных).
(4) Посредством АКП(ст) - аксиом каузальной
полноты, характеризующих условие
применимости ДСМ-метода, осуществляется принятие
гипотез на достаточном основании, что
является формализацией и уточнением миллевского
принципа единообразия природы, который
гласит, что в природе существуют параллельные
случаи: то, что произошло один раз, произойдет
снова и при достаточной доле сходства
соответствующих факторов [I].24
(5) Важной особенностью ДСМ-метода
является то, что он осуществляет синтез
познавательных процедур - индукции, аналогии и
абдукции в соответствии с познавательным
циклом - «анализ данных - предсказание -
объяснение». Этот синтез является формализацией
эвристики, завершающейся абдуктивным
принятием гипотез в соответствии с абдуктивной
схемой Ч.С. Пирса [15,16]:
БФ - база фактов
H - множество гипотез
Е(Н, БФ) - H объясняет БФ
Любая h, если h е Н, то h правдоподобна.
(6) Важной особенностью ДСМ-метода АПГ
является формализация идеи Д.С. Милля о
множественности причин ([1], Книга III, Глава X:
Множественность причин и смешение
следствий (действий), стр. 338-351). Различные
варианты п.п.в.-1 (правил вывода для индукции)
порождают все возможные причины V следствия
W относительно имеющейся БФ.
24 См. в связи с этим [36] (Книга II, §9. Учение об
единообразии природы, стр. 368-371.

Индуктивные методы Д. С. Мшит в системах искусственного интеллекта 825
истинностные значения у =(v,w) являются
оценками фактов (я=0) и гипотез (я>0), где
VG {1,-1,0}, а (т,/7)={(1, я+1), (-1, л+1>, (0,
л+1)}и(т, я+1). Типами истинностных значений
являются фактическая истина (1), ложь (-1),
противоречие (0) и неопределенность (т), a w и
п+\ числа применений п.п.в., которые
выражают степень правдоподобия гипотез (при я>0).25
Если же и=0, то у =(v,0> истинностное
значение факта. Внешние истинностные значения t
(логическая истина) и f (логическая ложь)
являются оценками утверждений о фактах и
гипотезах посредством ./-операторов.
(II). Правила правдоподобного вывода,
соответствующие правилам миллевских
индуктивных методов формулируются для четырех
возможных случаев - фактических истины, лжи,
противоречивости и неопределенности, что
соответствует четырем типам истинностных
значений- 1,-1, 0 и т.
Заметим, что 1 (фактическая истина) и -1
(фактическая ложь) соответствуют
выделенным (designated) истинностным значениям, а 0
(фактическое противоречие) и т (фактическая
неопределенность) - невыделенным. Выделен-
ность истинностных значений у =(v, и), где
ve{l, -1}, обусловлена тем, что
информативными являются гипотезы, представляющие (±)-
причины и предсказания (результаты выводов
по аналогии), полученные с использованием (±)-
причин, т.е. высказывания вида У(УЯ)(С=>1 Q),
гдеу= {1,-1}.
(III). В ДСМ - методе существенна роль
аналогии, так как посредством п.п.в.-2
осуществляются предсказания, использующие п.п.в.-1
(индукции), которые формализуют процедуру
анализа данных в БФ ([1], Введение, Глава 4,
Раздел 6: Вывод по аналогии и индуктивное
обобщение в JSM-рассуждении, стр. 137-143).
(IV). Следует снова упомянуть о роли
абдукции в ДСМ-методе АПГ, реализованной
согласно схеме Ч.С. Пирса [16], посредством
которой принимаются порожденные гипотезы,
если имеет место объяснение БФ в результате
абдуктивной сходимости. Последняя
осуществляется повторениями проверки выполнимости
аксиом каузальной полноты (АКПа), которые
25 Чем больше л (число применений п.п.в.), тем меньше
степень правдоподобия.

826
Приложение
являются аналогом закона единообразия
природы Д.С. Милля, считавшего его достаточным
основанием индукции.
Таким образом, в ДСМ-методе АПГ
реализуется имитация познавательного цикла - «анализ
данных - предсказание - объяснение». В силу
чего ДСМ-рассуждения являются
когнитивными рассуждениями [11, 14], извлекающими
новое знание (knowledge discovery) из БФ [33].
(V). Одной из компонент ДСМ - метода
являются квазиаксиоматические теории (КАТ) -
средство представления знаний в ИС-ДСМ.
В КАТ содержится дедуктивная имитация
ДСМ-рассуждений ([9], Часть I, Глава 5: О
дедуктивной имитации некоторых вариантов ДСМ-
метода автоматического порождения гипотез,
стр. 240-286).
Так как КАТ есть 3=(Е, Е', 9Î), где Е -
множество аксиом, лишь частично
характеризующее предметную область, Е' - множество
фактов и гипотез, а $ - множество правил
достоверного и правдоподобного вывода, то 3
является вариантом открытых гипотетико-дедуктив-
ных теорий. 3 - открытая гипотетико-дедуктив-
ная теория в силу того, что I' - открытое
пополняемое множество высказываний такое, что
его расширение регулируется проверкой
выполнимости АКП°, т.е. абдуктивной сходимостью к
значению порогов р°. Дедукция же возможна,
ибо из Е выводимы следствия посредством
правил достоверного вывода с использованием
посылок из Е'. Таким образом, в КАТ
осуществляется взаимодействие индукции и дедукции, к
которому стремился Д.С. Милль в [1].
(VI). Базы фактов (БФ) и Базы знаний (БЗ),
которые в ИС-ДСМ представляют Г и Е
используются для осуществления
ДСМ-рассуждений (их шагов, тактов и этапов I и II). Это
означает, в частности, что индукция (п.п.в.-1)
применяется не к отдельным примерам, что
имеет место в [1], а к пополняемым и
изменяемым данным (фактам).
Применение индукции к изменяемым БФ,
выявляющее регулярности изменений,
возможно благодаря использованию п.п.в.-1°СУ
(индуктивного метода сопутствующих изменений).
(VII). Существенной особенностью
формализации идей Д.С. Милля об индукции является
(неоднократно отмечаемое и в данной статье)
использование индуктивного метода сходства с
некоторыми возможными его элементарными
усилениями в качестве необходимой
компоненты всех формализации индуктивных методов
Д.С. Милля. Это обстоятельство является
последовательным осуществлением принципа
сходства и детерминации (А).
(VIII). Важной особенностью индукции и
аналогии в ДСМ-методе АПГ является встро-
енность условий фальсификации в правилах
правдоподобных выводов использующих
предикаты M ахп (V,W) и П Gn (V,W), где ае{+, -}.
Эта возможность фальсификации кандидатов в
гипотезы обеспечивает минимизацию ошибок в
ДСМ-рассуждении (этот факт подтверждается
экспериментально при применении ИС-ДСМ).
(IX). ДСМ-метод АПГ позволяет уточнить
представление об извлечении
причинно-следственных зависимостей из БФ (knowledge discovery)
как распознавании предрасположенности к
проявлению некоторого эффекта [13],
вынуждаемого (forcing) структурно заданными
условиями при отсутствии противодействующих
препятствий. Таковыми могут быть (-)-причины (для
(+)-причины) или тормоза (+)-причины,
которые сами не являются (-)-причинами ([9], часть I,
Глава 2: обобщенном ДСМ-методе
автоматического порождения гипотез, стр. 192-213).
Представление знаний о тормозах (+)-при-
чин задается посредством тернарного
предиката T(V, X, W) - «V - причина W при отсутствии
тормозов из множества X».
Посредством предиката T(V, X, W)
формализуется ДСМ-метод АПГ с тернарным
предикатом причинности. Эта версия называется
обобщенным ДСМ-методом АПГ, который
уточняет принцип миллевской индукции (В): если
существуют сходства, являющиеся условиями
детерминации и отсутствуют препятствия
(тормоза) её реализации, то имеет место эффект W
(следствие причины V)26.
(X). ДСМ-метод АПГ формализует все пять
индуктивных методов Д.С. Милля с
некоторыми их усилениями (например, с условиями
запрета на контрпримеры и единственности (+)- и
(-)-причин). Различные комбинации
^-предикатов и (-)-предикатов, входящих в посылки
правил правдоподобного вывода (п.п.в.-1 и п.п.в.-2)
образуют разнообразные стратегии ДСМ-рас-
26 При таком понимании причинно-следственной
зависимости предшествование причины следствию является
несущественным.

Индуктивные методы Д. С. Милля в системах искусственного интеллекта 827
суждений Str^., адекватность которых
предметной области и БФ, её представляющей,
устанавливается посредством прспроцсссинга ИС-
ДСМ. Эти стратегии формализуют эвристики
решения задач.
В [31] Д. Маккарти представление эвристик
в системах искусственного интеллекта считает
одним из важных направлений исследований.
Создание расширяющегося множества
эвристик, использующих формализованные
аналоги пяти индуктивных методов Д.С. Милля в
ИС-ДСМ, является практически значимым
направлением исследований в области
искусственного интеллекта.
Литература
1. МилльД.С. Система логики силлогистической и
индуктивной (см. настоящую книгу);
Mill J.S. A System of Logic Ratiocinative and
Inductive, Being a Connected View of the Principles
of Evidence and The Methods of Scientific
Investigation. - 1" edition. - London: Parker, Son and Bowin,
1843.
2. Бэкон Ф. Новый Органон. - ОГИЗ - СОЦЭКГИЗ,
Ленинградское Отделение, 1935.
3. ГершельД. Философия естествознания. Об
общем характере, пользе и принципах исследования
природы. - СПб.: Русская книжная торговля, 1868.
Herschel J. A Preliminary Discourse on the Study of
Natural Philosophy. New edition, London, 1851.
4. Уэвелл У. История индуктивных наук от
древнейшего и до настоящего времени: В 3 Т. - Санкт-
Петербург: Русская книжная торговля, 1867-1869.
Whewell W. History of the inductive sciences, vol.
1-3, London, 1837.
Whewell W. Philosophy of the inductive sciences,
vol. 1-2, London, 1840.
5. Лейкфельд П. Логическое учеше объ индукции. -
С.-Петербург: Типография B.C. Балашева и К0,1896.
6. Greniewski H. Elementy logiki indukeji. Warszawa, 1955.
7. Greniewski H.H. Milla Kanon Zmian towarzyszacych.
Studia Logica, T.V, 1957, S. 109-126.
8. Финн В.К. О возможности формализации
правдоподобных рассуждений средствами многозначных
логик // VII Всесоюзный симпозиум по логике и
методологии науки (Киев, 1976). Тезисы
сообщений, Киев, «Наукова думка», 1976, стр. 82-83.
9. ДСМ-метод автоматического порождения гипотез:
логические и эпистемологические основания. Под
общей редакцией О.М. Аншакова. - М.: Книжный
дом <Jta6poKOM»/URSS, 2009.
10. Автоматическое порождение гипотез в
интеллектуальных системах. Под общей редакцией проф.
В.К. Финна. - М.: Книжный дом <JIh6dokom»/URSS,
2009.
11. Финн В.К. Индуктивный метод соединенного
сходства-различия и процедурная семантика ДСМ -
метода // Научно-техническая информация, Сер.2,
№4,2010, стр. 1-17.
12. AnshakovO., GergelyT. Cognitive Reasoning. -
Heidelberg; Dordrecht; London; New York; Springer, 2010.
13. ПопперК.Р. Объективное знание. Эволюционный
подход.-M.: URSS, 2010.
Popper K.R. Objective Knowledge: An
evolutionary approach. Oxford, At the Clarendon Press, 1979.
14. Арский Ю.М., Финн В.К. Принципы
конструирования интеллектуальных систем // Информационные
технологии и вычислительные системы, №4, 2008,
С.4-37.
15. PeirceC.S. Abduction and induction. Philosophical
Writings of Peirce. Ed. Buchler. Dover Publications,
NY, pp. 150-156.
16. Abductive Inference: Computation, Philosophy,
Technology. Ed. J.R. Josephson, S.G. Josephson. -
Cambridge Univ. Press, 1994.
17. ПойаД. Математика и правдоподобные
рассуждения. - M.: Книжный дом «Либрокоми/URSS, 2010.
G. Polya. Mathematics and Plausible Reasoning.
Princeton University Press, 1954.
18. Rosser J. B. and Turquette A.R. Many-Valued Logics.
North-Holland Publishing Company, Amsterdam, 1952.
19. Скворцов Д.П. О некоторых способах построения
логических языков с кванторами по кортежам //
Семиотика и информатика, №2,1982, с. 102-126.
20. Барвайс Д. Введение в логику первого порядка.
Справочная книга по математической логике. Часть I,
Теория моделей. - М.: Наука, 1982, стр. 51-52.
Handbook of mathematical logic. Ed. J. Barwise
North-Holland Publishing Company, Amsterdam, New
York, Oxford, 1977.
21. БочварД.А. Об одном трехзначном исчислении и
его применении к анализу парадоксов классического
расширенного функционального исчисления //
Математический сборник. Т.4, Вып. 2,1938, с.287-308.
22. Бунге М. Причинность. Место причинности в
современной науке. Изд. второе. - M.: URSS, 2010.
Bunge Mario Causality. The Place of the Causal
Principle in Modern Science.
23. Дюркгейм Э. Метод социологии. - M.: Наука, 1991. —
Гл. 6: Правила, касающиеся доказательств, с. 511-527.
Durkheim Е. Les règles de la Méthode de sociologie.
Paris: Les Presses universitaires de France, 16e édition,
1967(1 ère édition-1895).
24. Минто В. Дедуктивная и индуктивная логика. - М.:
Типография т-ва И.Д. Сытина, 1909.
25. Шрейдер Ю.А. Равенство, сходство, порядок. - М.:
Наука, 1971.
26. Финн В.К. Стандартные и нестандартные логики
аргументации. Логические исследования. - М.: Наука,
2006, с. 158-189.
27. Флетчер Р., Флетчер С, Вагнер Э. Клиническая
эпидемиология. Основы доказательной медицины. -
М.: Медиа Сфера, 2004.
28. Максин М.В. Архитектура интегрированной ДСМ-
системы интеллектуального анализа гибридных
данных. В [10], Часть I, Глава 12, стр. 336-350. См.
там же Глава 11, стр. 322-335.

828
Приложение
29. Bridgman P.W. The Logic of Modem Physics, NY, 1927.
30. Bridgman P.W. The Nature of Some of our Physical
Concepts, N.Y., 1952.
31. McCarthy J. From here to human-level AI. Artificial
Intelligence. - 2007, Vol. 171, pp. 1174-1182.
32. Ясперс К. Общая психопатология. - M.: Практика,
1997.
Jaspern К. Allgemeine Psycho-Pathologie. - Berlin,
Heidelberg, New York, 1973.
33. Fayyad U.M., Piatetsky-Shapiro G., Smyth P., Uthuru-
samy R. Advances in Knowledge Discovery and Data
Mining. - The AAAI Press, 1996.
34. Финн B.K. К структурной когнитологии:
феноменология сознания с точки зрения искусственного
интеллекта // Вопросы философии, №1,2009, стр. 88-103.
Finn V.K. Forward Structural Cognitology:
Phenomenology of Consciousness from the Point of View of
Artificial Intelligence // Russian Journal of
Communication, Vol. II, N 1-2, pp. 81-104.
35. Поппер K.P. Эволюционная эпистемология. В кн.:
Эволюционная эпистемология и логика социальных
наук. Карл Поппер и его критики. - M.: URSS, 2008,
стр. 57-74.
Popper K.R. Evolutionary Epistemology /
Evolutionary Theory: Paths into the Future / Ed. by J.W. Pollard.
John Wiley & Sons, Chichester and New York, 1984,
Ch. 10, pp. 239-255.
36. Коэн M.P., Нагель Э. Введение в логику и научный
метод. - Челябинск: Социум, 2010.
Kohen M.R., Nagel Е. An Introduction to Logic
and Scientific Method.
37. Захарова E.B. Прогнозирование исходов системной
красной волчанки и системных васкулитов с экст-
раренальными и почечными проявлениями //
Автореферат Диссертации на соискание ученой степени
кандидата медицинских наук. М.: 2005.
38. Михайлова И.Н., Панкратова Е.С., Добрынин Д.А.,
Самойленко И.В., Решетникова В.В., Шелепова В.М.,
Демидов Л.В., Барышников А.Ю., Финн В.К. О
применении интеллектуальной компьютерной системы
для анализа клинических данных больных мелано-
мой // Российский Биотерапевтический Журнал, Т.9,
№2,2010, стр. 54.
39. Михеенкова М.А., Финн В.К., Интеллектуальный
анализ данных в когнитивной социологии // XII
Национальная Конференция с международным участием
«Искусственный интеллект-2010», Тверь, 20-24
сентября 2010, Труды конференции.
40. Zerubavel Е. Social mindscape. An Invitation to
cognitive sociology. Harvard Univ. Press, 1997.
41. Михеенкова M.А. О логических средствах
интеллектуального анализа социологических данных //
Искусственный интеллект и принятие решений. №1,
2010, стр. 20-32.
42. Парсонс Т. О структуре социального действия. -
М.: Академический Проект, 2000.
Parsons Т. Structure of social action. - N.Y., London,
McGraw Hill, 1937.
43. Вебер M. О некоторых категориях «понимающей»
социологии. В кн.: Макс Вебер Избранное.
Протестантская этика и дух капитализма- М.: РОССПЭН,
2006, стр. 377-414.

Джон Стюарт МИЛЛЬ
(1806-1873)
Выдающийся английский философ, экономист, социолог, психолог, общественный
деятель, теоретик либерализма. Сын известного философа и историка Джеймса
Милля, под руководством которого получил всестороннее образование. С 1823 по
1858 гг. служил в Ост-Индской компании. В1865-1868 гг. был членом палаты общин,
где поддерживал либеральные и демократические реформы.
Мировоззрение Джона Милля складывалось под влиянием политической экономии
Д. Рикардо, утилитаристской доктрины И. Бентама, философии Дж. Беркли и Д. Юма
и ассоциативной психологии Д. Гартли и Джеймса Милля. Он получил широкую
известность как автор классических работ в различных областях философии,
экономики и политической теории («Система логики», 1843; «Основания
политической экономии и некоторые приложения их к социальной философии», 1848;
«О свободе», 1859; «Утилитаризм», 1863; «Огюст Конт и позитивизм», 1865 и др.).