/
Автор: Кравцова Н.
Теги: история повесть детская литература художественная литература история войн
Год: 1980
Текст
ш
БИБЛИОТЕИА
ЮНОШЕСТВА
Наталье Кравцова
ИЗ-ЗА ПАрТЫ
НА ВОЙ Ну
ОТ ЗАКАТА
ДО DACCBETA
dominas
2018
Р2
К77
Рисунки Б. Диодорова
70803-046
М101 @3)80 242~8°
«Из-за парты — на войну». ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1976 г.
«От заката до рассвета». ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1974 г.
Иллюстрации. 1980 г.
ИЗ-ЗА ПАрТЫ
НА ВОЙНУ
о венный^;
*
Нет, не сидится мне сегодня на уроках. Я рассеянно
слушаю учителей, отвечаю невпопад и никак не могу
дождаться конца занятий.
Последний час кажется самым долгим. То и дело я
оборачиваюсь и узнаю время у разговорчивой Мурки —
у нее есть часы.
— Сколько осталось?
— Пятнадцать!
Мурка, оторвавшись от разговора с соседкой, отвечает
мгновенно, и каждый раз в ее глазах вспыхивает
огонек— для нее это вроде игры.
Проходит еще немного времени, и я, не выдержав,
опять спрашиваю:
— Сколько?
— Двенадцать! — громко шепчет Мурка, наклоняясь
вперед: может быть, я скажу, куда так спешу.
Я вздыхаю.
А в правом ряду впереди сидит Валя Чугарина и
напряженно смотрит на учителя, думая, конечно, о полетах.
Только Валя понимает мое состояние. Она часто
оборачивается, бросая на меня быстрый, взволнованный взгляд.
Учится Валя средне, но в этом не ее вина: дома ей
приходится помогать больной матери и ухаживать за
младшими сестренками, садится за уроки она поздно вечером,
когда все уснут и в единственной комнате становится
тихо. Но в планерную школу Валя записалась: стать
летчиком — ее мечта.
...На огромном зеленом поле стоят планеры. Их много.
А где же мой? Из множества планеров, окрашенных в
разные цвета, я выбираю самый красивый — белый. И вот
я уже в кабине...
Никогда еще я не видела настоящего аэродрома —
только в кино. Да и планера не видела. Но это неважно...
Забыв обо всем на свете, я быстро набрасываю строчки,
зачеркиваю, переписываю.
Поднимусь я в небо* чайкой белою —
светлые просторы впереди.
Улечу я ввысь мечтою смелою —
сердце не вмещается в груди.
Синий океан — дорога длинная.
Знаю, будет берег дик и крут.
Птицы-тучки, стая лебединая,
в дальние края меня зовут...
Кто-то легонько толкает меня в бок.
— Тала! Наталка!
Это Мурка. И я слышу голос учителя:
— ...Пожалуйста, повторите!
Я встаю и, покраснев, пытаюсь вспомнить, о чем он
говорил. Биография Коцюбинского... Но что именно? Нудно
я начинаю:
— Ну, значит, Коцюбинский в это время... много
работает, пишет.
Учитель, подняв брови, смотрит на меня, всем
своим видом выражая крайнее удивление: ведь я
отличница.
— Садитесь. Надо слушать, а не витать в облаках.
Как медленно тянется время!
В классе оживление — последние минуты перед
звонком. Книги давно собраны, портфель в руках, и я, как
бегун на старте, жду сигнала, чтобы сорваться с места.
Сегодня особенный день — сегодня я впервые поднимусь
на планере! Но я никому ничего не говорю: а вдруг полет
не состоится, что-нибудь помешает...
Звонок! Я выбегаю в коридор, но здесь мне
преграждает путь Оля Кузьменко.
— Талка, ты куда?
Оля учится в параллельном классе. Мы с ней большие
друзья, рядом живем, вместе занимаемся в
гимнастическом кружке и обычно делимся всеми своими горестями
и радостями. Но сегодня я, не задерживаясь, на ходу
объясняю ей:
— Я очень спешу, Оля! Потом расскажу, вечером!
Прыгая по лестнице через две-три ступеньки, я почти
спустилась с третьего этажа на первый, когда вспомнила,
что могу встретить учителя физкультуры, Федора
Ивановича, и тогда мне не поздоровится: уже два раза подряд
я пропускаю гимнастику. Стоило мне об этом подумать,
как сразу же я увидела его. Федор Иванович стоял в
дверях спортзала и сурово смотрел на меня. С виноватой
улыбкой я поздоровалась:
— Здравствуйте, Федор Иванович...
— Здравствуй.— Отступив от двери, он сухо
пригласил меня в зал: — Проходи!
Боком, словно протискиваясь сквозь толпу, я вошла в
пустой зал. Надо оправдываться, но я не знаю, что
говорить: ни огорчать Федора Ивановича, ни лгать ему не
хочется.
Неутомимый спортсмен, он многих в нашей школе
заразил страстной любовью к плаванию, гимнастике, лег-
кой атлетике. Я с удовольствием занималась под его
руководством, но последнее время стала иногда пропускать
гимнастику, потому что совпадали часы занятий в
гимнастической секции и стрелковой школе. Теперь
добавилась еще и планерная, или, как мы называли ее,
планерка. О ней я вообще умалчивала.
— В чем дело? — спросил Федор Иванович.— Почему
не была на гимнастике?
Стараясь не встретиться с ним глазами, я уставилась
на мальчишек, которые в стороне барахтались на матах.
Из раздевалки доносились голоса, смех.
— Так я же... Я просила Олю предупредить вас,
Федор Иванович. Я была очень занята.— А сама краснею
под его взглядом.
— Ну вот что,— сказал он, положив мне руку на
плечо.— Скоро городские соревнования, ты это знаешь. Я на
тебя надеюсь. И не один я, а вся школа. Сейчас нужно
усиленно тренироваться. Запомни — усиленно!
— Я подготовлюсь, Федор Иванович!
— Все остальное пока забудь, поняла? — сказал он
уже мягко.
Я с готовностью кивнула. В это время в зал заглянула
Оля и воскликнула, потирая руки:
— Попалась! Хотела улизнуть? Федор Иванович,
давайте привяжем ее к шведской стенке! Куда бежишь —
опять на свою...
— Оля, Оля,— поспешно перебила я ее,— ты обещала
показать мне новый комплекс вольных упражнений!
Давай завтра...
Посмотрев на меня с удивлением, Оля расхохоталась.
С короткой стрижкой, худощавая, жилистая, она была
похожа на мальчишку, а лицо тонкое и огромные лучистые
глаза с длинными ресницами.
— Ну и хитрюга!
— Завтра ровно в пять занятия секции,— строго
предупредил Федор Иванович.— Если не явишься...
— Обязательно приду, Федор Иванович! — заверила
я его, зная, что в этот день не будет ни стрельбы, ни
планерки.
Оля подхватила меня под руку и потащила к двери.
— Ты домой, Оля? Пойдем вместе,— предложила я,
когда мы вышли.
8
— Нет, у меня комсомольское бюро.
Олю, живую, энергичную, постоянно выбирали в
школьное комсомольское бюро и взваливали на нее
немыслимое количество нагрузок, которые она умела быстро
и незаметно переложить на других, и не только
переложить, но и самым категорическим образом потребовать их
выполнения.
— Опять бюро?
— Опять. Ну говори: куда навострила лыжи?
— Знаешь, Оля, у нас сегодня полеты!
— По-ле-ты! — протянула она с иронией.— Верхом
на палочке! Представляю!
Оля делала вид, что полеты ее не интересуют, а. сама
ревниво следила за тем, как продвигаются мои летные
дела.
— В самом деле— полеты на планере! Настоящие! —
сказала я.
Помолчав, Оля сдержанно спросила:
— А как же гимнастика?
Я пожала плечами: не бросать же планерку!
— Как-нибудь смогу... Успею.
Мы с Олей соперничали, и еще неизвестно было, кто
из нас лучше выступит на соревнованиях. И все-таки она
не хотела, чтобы я забросила гимнастику.
— Как-нибудь нельзя!
Но я не могла думать ни о чем другом, кроме полетов,
и у меня вырвалось:
— Как жаль, что ты тогда не записалась! Мы бы
сейчас вместе...— Я не договорила — на смуглом лице Оли
выступил румянец..
Я же знала: если бы не больная сестра, прикованная
к постели, Оля тоже спешила бы вместе со мной. Матери
у Оли не было, и на ней лежали все домашние
обязанности, так что она не могла позволить себе заниматься
чем-нибудь еще, кроме гимнастики.
— Я пойду,— сказала я тихо.
В моих словах прозвучала жалость, чего Оля
совершенно не выносила. Мгновенно вспыхнув, она грубовато
спросила:
— Ты чего разнюнилась? Пи-лот! Топай!
Сильными руками она тряхнула меня за плечи и,
повернув, подтолкнула вперед. Пройдя несколько шагов,
9
я обернулась: уперев руки в бока, Оля провожала меня
насмешливо-дружеским взглядом.
Я выбегаю на улицу, и стая резвых воробьев,
вспорхнув из-под самых моих ног, садится на дерево. День
яркий, солнечный. Хорошо!
Домой я не иду, а почти бегу, подпрыгивая,
размахивая портфелем, совсем как первоклассница. Неужели я
кончаю девятый? Туго заплетенные косы подрагивают
на затылке. Под ногами мелькают солнечные пятна,
веселыми зайчиками скачут по моему платью, красному в
белый горошек, по черной коже портфеля.
Ноги сами бегут — вперед, вперед. Длинный ряд
каштанов с розоватыми пирамидками свечей провожает
меня до самого дома. Мне легко и хорошо, как бывает
только в шестнадцать лет, когда жизнь еще свободна от
забот, а впереди тебя ждет радость. И я мчусь то вверх,
то вниз по зеленым улицам моего города, ни о чем не
беспокоясь, твердо убежденная, что май — самый чудесный
месяц года, а Киев — лучший из городов мира!
Я шагала по улице Кирова, спускавшейся к Крещати-
ку. В конце улицы находилось здание городского Дома
пионеров, откуда вся наша группа должна была
отправиться за город.
Хотя планерная школа работала при Доме пионеров,
занимались в ней старшеклассники, уже давно
вышедшие из пионерского возраста. В группе нас было человек
пятнадцать, в основном парни. И только четыре девушки:
11
Валя, сестры-близнецы Инна и Фаина, добродушные,
смешливые, внешне совсем не похожие одна на другую,
и я.
Сначала мы изучали теорию — основы полета. Ее
преподавал нам летчик-инструктор Короленко. Загорелый,
статный, щеголеватый, в темно-синей летной форме и
пилотке, лихо сдвинутой набок, он любил покрасоваться
перед нами, рассказывая самые невероятные истории из
жизни летчиков, где он был непременным участником и
главным героем. Мы слушали его раскрыв рты, однако
верили далеко не каждому слову.
Хотя курс теоретических занятий был и без того
коротким, всем нам не терпелось поскорее его закончить и
приступить к полетам. И вот наступил наконец день, когда
мы должны были ехать на планеродром и, по выражению
Короленко, «почувствовать воздух».
Я уже приближалась к стадиону «Динамо», входные
ворота которого все еще были украшены первомайскими
флагами, когда меня окликнули:
— Натка! Бежишь как на пожар.
Догоняя меня, Слава Головин шел быстро,
пружинисто, и его прямые соломенного цвета волосы, аккуратно
причесанные набок, вздрагивали в такт шагам.
Мускулистые руки и худощавое лицо Славы уже успели покрыться
загаром: он часто бывал на Днепре, плавал на яхте в
спортивном клубе.
Слава был старше меня и в этом году заканчивал
десятый класс. Два года назад, когда мы с ним случайно
оказались вместе в Одесском доме отдыха для молодежи,
я была свидетельницей того, как он, шестнадцатилетний
паренек, рискуя жизнью, бросился в бушующее море,
чтобы спасти девушку. Наглотавшись воды и потеряв
последние силы, она уже шла ко дну, и если бы не Слава,
не знаю, чем бы все это кончилось. Спасая девушку,
Слава и сам чуть не утонул. К счастью, подоспел катер и
подобрал обоих...
Мы дошли до конца улицы и у самых ворот Дома
пионеров столкнулись с Валей.
— Наталка, мы не опоздали? Я так спешила!
Жила Валя в дальнем конце города и всегда боялась
опоздать, хотя не было случая, чтобы она куда-нибудь
опоздала.
12
Когда мы вошли в вестибюль, ребята, сгрудившись
вокруг Короленко, слушали его, а он, возвышаясь над
всеми, сидел на подоконнике и, как всегда, что-то
увлеченно рассказывал, широко жестикулируя.
Наш староста Володя Тимохин, или, как мы называли
его, Тимоха, повернулся в нашу сторону, бросил быстрый,
настороженный взгляд на Славу и сказал, обращаясь ко
мне:
— А, Птичка... Давай к нам!
Неизвестно почему, Тимоха недолюбливал Славу.
К Вале он относился снисходительно, как и вообще ко
всем девчонкам. Мне же он откровенно симпатизировал
и считал своим долгом оберегать меня. Это он прозвал
меня Птичкой. Вероятно, потому, что я была худенькой,
тоненькой и вообще «мелкой». Как птичка. К тому же
хотела летать.
— Сюда, Птичка,— повторил Тимоха.
Заметив, что мне стало неловко от его подчеркнутого
внимания ко мне одной, он добавил, обращаясь к Вале
и по-прежнему игнорируя Славу:
— Присоединяйтесь...
И хотя он слегка улыбнулся, его жесткие серые глаза
остались серьезными. Вообще Тимоха был человеком
строгим, прямым и непреклонным. Никогда не изменял
своим взглядам. В любое дело, которым занимался,
вкладывал всего себя без остатка. Казалось, он уже теперь,
за два года до того, как Гитлер напал на нашу страну,
чувствовал, что впереди его ждет нелегкая судьба
военного летчика, и заранее готовился к тому, чтобы выдержать
все, что ему выпадет в будущем.
Собранный и целеустремленный, Тимоха был
абсолютно точно уверен в том, что добьется в жизни своего и что
в мире нет такой силы, которая может сдвинуть его с
намеченного пути. Как и другие ребята, он с увлечением
строил модели самолетов и сам мечтал летать, ни
капельки не сомневаясь, что скоро станет
летчиком-истребителем, причем только отличным.
Забегая далеко вперед, хочу сказать, что вскоре после
войны мне пришлось случайно встретиться с Тимохой.
Выглядел он неважно, светлые глаза глубоко запали,
лицо было землистого цвета. На нем был короткий
стеганый ватник, на голове потрепанная шапка-ушанка.
13
Озабоченный, с тревожным блеском в глазах, он куда-то
спешил по важному делу, и разговаривали мы недолго:
от того, как решится дело, сказал Тимоха, зависело
многое в его жизни... Я поняла, что все эти годы судьба не
улыбалась ему. На его долю выпало немало испытаний —
не только фронт, бои, ранения, но и плен, лагеря и многое
другое.
Однако ничто не могло сломить Тимоху — по-
прежнему он держался независимо и в глазах его
светились твердость и железная воля. Я видела все то же
знакомое мне решительное выражение лица, тот же упрямо
выдвинутый вперед подбородок и те же, только
потемневшие веснушки на вздернутом носу, на щеках. И лишь
одно непривычно было видеть на этом лице — морщинки.
Они жестко прорезались у самых глаз и в уголках
крупного рта — следы прожитых военных лет...
...Мы подошли к ребятам и поздоровались.
Короленко приветливо кивнул, не переставая рассказывать.
Незаметно приблизившись ко мне, Тимоха оттеснил Славу —
большой, широкоплечий, он всегда держался рядом со
мной, будто хотел защитить от кого-то. Слава,
относившийся к этому с юмором, никогда не противился и,
охотно уступив место Тимохе, знаками объяснил из-за его
спины: «Ничего не поделаешь — сила!»
Короленко посмотрел на часы:
— Кого еще нет?
Задрав веснушчатый нос, Тимоха глянул на
собравшихся командирским оком. В этот момент в дверях
появились еще двое.
— Все в сборе, товарищ инструктор! — четко доложил
он.— Нет только Виктора Ганченко. Он предупредил меня,
что встретит нас по пути.
— Время у нас еще есть, давайте побеседуем
полчасика перед полетами,— сказал Короленко, направляясь
к двери класса.
Мы переглянулись: никто к зачету не готовился.
Когда все уселись за столами, Короленко хитро
сощурился:
— Тимохин, что будете делать, если высота падает,
а под вами лес? Ведь у планера нет мотора!
Лицо и оттопыренные уши Тимохи медленно залились
краской, в глазах появился дерзкий блеск.
14
— Буду садиться на лес! — категорически заявил он
и добавил: — Только этого не может случиться!
— Почему же не может? — возразил Короленко,
снисходительно улыбнувшись: уж он-то знает, что может,
а что не может случиться с планером!
Перед тем как ответить, Тимоха весь напрягся, и я
подумала, что действительно с Тимохой такое никогда не
произойдет — просто немыслимо, чтобы с ним такое
стряслось.
— Это же ЧП! Нельзя доводить до этого, нужно
думать заранее! — отрезал он.
Короленко с интересом смотрел на Тимоху.
— Та-ак,— протянул он, решая, стоит ли развивать
эту тему.
— Факт! — поддержал своего друга Лека-Длинный.—
Нечего переть на лес, если высоты не хватает.
— Ну хорошо,— согласился Короленко.— Разберемся
во время полетов.
Кивнув Тимохе, чтобы тот сел, он прошел к окну и
постоял, слушая, как в кустах сирени оголтело щебечут
птицы. В распахнутые окна врывались привычные звуки
города: зазвенел трамвай, басовито зарычала машина, ей
ответили несколько разноголосых гудков, где-то на
Днепре протяжно крикнул пароход.
— Ну, а отчего возникают воздушные потоки? Чуга-
рина! — резко обернулся Короленко.
Валя шумно,задышала, глядя в пол. Если Валя чего-
нибудь не знала, то уж догадаться никак не могла,
особенно когда ее спрашивали неожиданно.
— Садитесь!
— Вот Чугарина запросто сядет на лес...— раздался
в тишине голос Леки-Длинного.
У Вали обиженно дрогнули губы, а Короленко строго
сказал:
— Ответьте вы, Дубровин.
Распрямившись во весь свой огромный рост, Лека по
привычке пригладил рукой волосы и начал обстоятельно
рассказывать все, что знал о воздушных потоках. Валя
оживилась: да ведь это так просто — как же она не
сообразила! •
Дошла очередь и до меня. Пока я говорила о том,
что такое аэродинамическое качество и как оно влияет
15
на полет, Короленко как-то странно присматривался ко
мне, будто видел впервые и удивлялся тому, каким обра
зом я сюда попала. Не понимая, в чем дело, я умолкла
на полуслове.
Я видела, как Тимоха с пылающими ушами изо всех
сил сжимал обеими руками край стола, словно пытался
отломить изрядный кусок. Он ободряюще кивнул мне,
и я, встрепенувшись, заговорила громким голосом Когда
я кончила, Короленко неопределенно хмыкнул и отпустил
меня.
На свое место я села с таким чувством, будто в чем-то
провинилась, и Тимоха, наклонившись ко мне,
сочувственно шепнул:
— Что это с ним? Ты же правильно ответила, я сам
слушал все до последнего слова.
Недоумевая, я пожала плечами. Однако все
выяснилось в тот же день во время полетов.
— На этом мы закончим. Впереди — самое
интересное!— пообещал Короленко.— Сейчас отправимся на
планеродром. Вот теперь-то мы и узнаем, кто из вас будет
летчиком, а кого придется отчислить...
И все мы, мечтавшие о полетах, затрепетали, в душе
все же надеясь, что инструктор не окажется слишком
придирчивым.
Несколько минут спустя веселой гурьбой мы
ввалились в трамвай, который, часто позванивая, понесся вниз
по улице. Инструктор и Слава сели у окна, а все
остальные остались стоять на площадке', хотя трамвай был
полупустой.
— Где же Виктор? — беспокоилась Валя, выглядывая
из трамвая на каждой остановке.
Наконец в трамвай прыгнул Виктор.
— Здорово, хлопцы! А я давно жду вас — нет и нет.
Думал, прозевал. Хотел догонять, да вижу Лека-Длинный
мотается в окне...
— А мы уже решили, что ты забросил авиацию! —
сказала Валя, глядя на Виктора влюбленными глазами.—
После поражения на соревнованиях...
Действительно, на республиканских соревнованиях
авиамоделистов, где Тимоха и Лека заняли первые места,
Виктору не повезло: его модель сломалась и совсем не
взлетела.
16
— Ну, нет! Это мелочи жизни,— заявил Виктор, в
глубине души все еще переживая свою неудачу.—
Запомни, Валюха: с сегодняшнего дня кабина планера станет
моим родным домом! Ты еще не раз услышишь имя
Виктора Ганченко — обещаю тебе! И если когда-нибудь в
центральных газетах будет написано крупными буквами...
— Громко сказано! — перебил Тимоха, который
терпеть не мог выспренних фраз и всегда останавливал
Виктора, когда тот начинал «разводить патетику».
— Я знаю, Тимоха, ты бы так не сказал,— стал
оправдываться Виктор.—Ты другого склада человек. Ну, а я...
Мне сначала слово нужно, просто не могу без слова,
понимаешь?
Но Тимоха не понимал. Нахмурившись, он
демонстративно отвернулся и молча стал смотреть в окно.
— А знаете, хлопцы,— продолжал Виктор, называя
хлопцами всех, в том числе и нас, девчат,— когда мы с
вами станем настоящими летчиками, у нас будет своя
эскадрилья! Самым выдающимся летчиком среди нас
будет, конечно, Тимоха, наш командир... И мы
обязательно совершим групповой полет вокруг шарика!
У Тимохи от удовольствия порозовели уши, но, верный
своему принципу, он счел необходимым спустить Виктора
с небес на землю.
— Ты что-то, Виктор, спешишь. Сначала надо
научиться летать! — усмехнулся он, на этот раз не
рассердившись: идея группового полета пришлась ему по душе,
а выражение «вокруг шарика» Виктор позаимствовал у
Чкалова.
Короленко, разговаривавший со Славой, услышал
последнюю фразу и покровительственно сказал:
— Ребята, не беспокойтесь — всех научу! Будете
летать!
Он чувствовал себя всемогущим богом: от него
зависело наше будущее, и ему хотелось быть добрым.
— Главное — это научиться драться в воздухе! —
горячо заговорил Тимоха.— Обстановка накаляется.
Всего несколько месяцев назад кончилась
гражданская война в Испании. А недавно мы узнали о событиях
в районе реки Халхин-Гол: японцы вторглись в пределы
Монголии, и наши войска выступили против них. Об этом
сейчас писали газеты.
2 Из-за парты на войну 17
— Да, воевать, конечно, есть где,— сказал задумчиво
Виктор.— Год назад — озеро Хасан, теперь — Халхин-
Гол.
— Мы должны быть готовы ко всему! — заявил Ти-
моха.
И он с жаром начал рассказывать о том, как воевали
с фашистами наши истребители в Испании и почему
фашисты все-таки победили в этой войне.
Я знала, что все это он слышал от своего брата,
который сражался в испанском небе на самолете И-16 и даже
получил боевой орден за то, что сбил несколько
фашистских самолетов.
В это время Короленко, выглянув из окна, посмотрел
вперед, проверяя, далеко ли еще ехать, и весело сообщил:
— Скоро прибудем! Давай-ка, Виктор, запевай нашу!
И Виктор сильным голосом запел:
Пропеллер, громче песню пой!
Неси распластанные крылья!
За вечный мир, в последний бой
лети, стальная эскадрилья!
Народу в трамвае почти не осталось, и мы, чувствуя
себя свободно, громко пели. За окнами, совсем близко,
мелькали стволы сосен. То и дело мохнатые ветки,
шурша хвоей по стенке трамвая, заглядывали в окна.
Мы горланили песни, пока не доехали до конечной
остановки, очутившись на опушке соснового леса.
Дальше тянулось песчаное поле, на котором кое-где
возвышались холмы с пологими склонами.
— Здесь мы будем летать,— сказал Короленко.
Поле было пустынно. Только редкие сосны, парами
и поодиночке, стояли в некотором отдалении от леса, да
еще виднелась хатенка, где жил сторож, и рядом с ней
сколоченный из досок сарайчик с громким, названием
«ангар», в котором, по словам Короленко, стояли два
красавца планера.
Первыми у ангара оказались Тимоха и Виктор. Когда
подошли остальные, они уже отодвинули большой засов
и открывали отчаянно скрипевшую дверь.
— Проходите! — пригласил Тимоха и сам вошел
раньше всех.
Сарайчик был очень мал. Сквозь щели в стенах
пробивались солнечные лучи, в которых купались тысячи
светлых пылинок.
19
Переступив порог, мы замерли от восторга. Два
стареньких, видавших виды планера, трогательно
прижавшиеся друг к другу, потрепанные, исцарапанные и в
заплатах, показались нам прекрасными сказочными
птицами.
С минуту все стояли молча, почти не дыша. Наконец
Виктор медленно погладил пыльное крыло планера и
торжественно произнес:
— Вот она, моя мечта! Мечта, которую я давно носил
в душе своей и которая...— но, увидев, как смотрит на
него Тимоха, осекся и тут же обиженно протянул, глядя
с укором на своего друга: — Вечно ты, Тимоха,
перебиваешь... Никогда не даешь человеку высказать свои
чувства.
Тимоха мрачно взглянул на него, но тут Лека-Длин-
ный вовремя предложил:
— Давайте его выкатим! Можно, товарищ
инструктор?
— Выкатывай!
Облепив планер, мы потащили его из ангара. Я крепко
держалась за конец крыла и шла рядом с планером, но
почему-то получалось, что не я его тащила, а, скорее,
он меня...
Через каких-нибудь две-три минуты сероватый планер,
когда-то выкрашенный в красивый серебристый цвет,
уже стоял на бугре с распластанными крыльями, готовый
к взлету. Казалось, он давно ждал этого момента и
теперь, выбравшись на волю после долгой зимней спячки,
вздохнул полной грудью, набирая силы, радуясь
наступившей свободе.
Некоторое время Короленко, сощурив глаза, молча
наблюдал, как ребята ощупывают планер со всех сторон,
вытирают пыль, трогают элероны, рули управления.
Выждав немного, он приказал ввернуть в землю
штопоры.
Поскольку ни буксировочного самолета, ни другой
техники для запуска планера в воздух у нас не имелось,
мы должны были просто «выстрелить» им, как из рогатки,
с помощью резинового троса, натянув амортизатор своими
же силенками.
Процесс запуска заключается в следующем. Пока мы
натягиваем амортизатор, планер стоит на месте, удержи-
20
ваемый тросом, который крепится к штопорам. По
команде инструктора пилот, сидящий в кабине, двинув рычаг,
сбрасывает удерживающий трос с крючка, и планер
устремляется в воздух. Когда планер уже взлетел,
сократившийся амортизатор, прикрепленный к носовой части
планера, соскальзывает и падает на землю..
Наконец все приготовлено для взлета. Перед тем как
сесть в кабину и продемонстрировать нам свое искусство,
Короленко приказал Тимохе построить группу.
Моментально мы выстроились в две шеренги.
— Товарищ инструктор, группа выстроена для
полетов. Старшина группы Тимохин! бодро доложил Ти-
моха.
Но Короленко не спешил, важно расхаживая перед
строем. Остановившись, медленно обвел всех взглядом,
прикидывая что-то. Может быть, решал, в какой
очередности нас выпускать. И опять на меня он смотрел дольше,
чем на остальных. Я чувствовала, у инструктора есть
какие-то сомнения, и, переминаясь с ноги на ногу, ждала,
что он скажет. Но по-видимому, инструктор решил, что
из-за меня не стоит беспокоиться, и, бодро вскинув
голову, сказал:
— Внимание! Сейчас я сделаю два полета, а вы
смотрите и запоминайте. В первом я опробую планер. Во
втором сделаю то, что следом за мной должен будет
повторить каждый из вас.
Короленко осмотрел планер и сел в кабину,
закрывшись по пояс фанерным обтекателем. Затем он подвигал
рулями, проверяя их, и громко скомандовал:
— На амортизатор!
— Бери концы! — весело крикнул Тимоха и сам взял
один конец амортизатора.
Другой конец взял Лека-Длинный. Все остальные,
разделившись на две группы, тоже ухватились за
амортизатор и, натягивая его, двинулись гуськом, уходя от
планера вперед и одновременно расходясь под углом в
стороны. Таким образом, получалась «рогатка». Тимоха
громко отсчитывал шаги:
— ...двадцать семь, двадцать восемь...
Тянуть становилось все труднее, мы пыхтели, все
больше и больше наклоняясь вперед, упираясь ногами в
сыпучий песок, совсем как бурлаки, тянущие баржу. Туго
21
натянутый амортизатор стремился отбросить нас назад,
но мы упорно шли дальше.
Наконец Короленко подал команду:
— Внимание — сброс!
Он двинул рычаг, и трос, который удерживал планер
на земле, соскользнул с крючка. Освободившись, планер
рванулся вперед. Бросив амортизатор, мы замерли,
наблюдая за полетом.
Планер взмыл кверху, набирая высоту, плавно
перешел в горизонтальный полет и красиво полетел над
землей. Сделав два разворота, Короленко посадил его на
ровной площадке между двумя пологими склонами. Мы
побежали к месту приземления и волоком по песку
притащили планер на старт.
— А теперь я сделаю небольшой подлет: взлет и почти
сразу за ним — посадка. Без разворотов.
Короленко снова сел в кабину.
И опять Тимоха, наш ведущий, громко считал шаги,
а мы изо всех сил тянули амортизатор. Когда планер сел,
мы приволокли его на бугор, весело распевая
«Дубинушку».
Теперь была очередь Тимохи. Пока Короленко давал
последние указания перед полетом, Тимоха стоял,
наклонившись вперед, вытянув шею, и с нетерпением ждал
команды садиться. Все его мысли были уже там, в полете.
— Все ясно? — спросил Короленко.
— Ясно, товарищ инструктор,— поспешил заверить
его Тимоха.
Он быстро уселся в кабине и с видом бывалого
летчика уверенно подвигал рулями, будто собирался лететь
уже в сотый раз.
Инструктор заметно волновался: ведь планер был
одноместный, и он не мог лететь со своим учеником.
Мы запустили Тимоху и, забыв обо всем на свете,
следили за полетом. Как и следовало ожидать, Тимоха
выполнил его отлично. Когда планер сел, мы дружно
крикнули «ура» и бросились к нему.
— Тимоха! Ты даже не понимаешь, что ты
совершил!— издали кричал Виктор.— Ты открыл новую эру...
— Ой, как ты замечательно посадил его! Не хуже,
чем инструктор! — восхищалась Валя.
Довольный собой, Тимоха не скрывал этого. Момен-
22
тально очутившись рядом со мной, возбужденный,
заглядывая мне в лицо, объяснял, уговаривая, будто я
отказывалась лететь:
— Ничего сложного — простой полет... Вот увидишь...
Только ручку сразу от себя...
И его оттопыренные уши розово светились.
Следующим был Слава, за ним Лека-Длинный. Оба
выполнили полет хорошо. Потом в кабину села Валя,
которая от волнения даже на земле стала делать все
наоборот. Короленко хотел ее высадить, но она упросила его
дать ей слетать. В воздухе Валя опять растерялась и
перед самой посадкой двинула ручку управления не на
себя, как полагалось, а вперед. Вместо плавного
приземления планер под большим углом с силой ткнулся в землю,
и Валя выпала из кабины вместе с фанерным
обтекателем. Короленко накричал на нее, и, вконец
расстроившись, она заплакала. Однако ей пришлось быстро
успокоиться, потому что он пообещал за слезы отчислить ее
из группы.
Сестры Инна и Фаина слетали хоть и не блестяще, но
весело: со смехом они садились в кабину, со смехом
взлетали и, вылезая из кабины, бурно радовались, довольные
полетом.
Наступила моя очередь. Я села в кабину, поставила
ноги на педали, взяла ручку управления. Мне показалось,
что я утонула в кабине. Подвигав педалями, обнаружила,
что в крайнем положении педали с трудом дотягиваюсь
до нее ногой. Но об этом я решила пока не говорить,
опасаясь, что инструктор не разрешит мне лететь.
— Давай, Птичка, веселее! — подбодрил меня
Виктор.— Мы все на тебя смотрим, а особенно Тимоха!
Действительно, Тимоха смотрел на меня во все глаза,
и короткие волосы на его голове стояли ежиком.
— Натяги-вай! — крикнул Короленко.
Из кабины я видела, как идут, согнувшись в три
погибели, ребята, как постепенно удлиняются обе половины
амортизатора, слышала, как считает шаги Тимоха,
поглядывая в мою сторону. И мне вдруг стало казаться,
что я иду вместе с ними, вцепившись обеими руками в
резиновый трос, а в кабине планера сидит кто-то другой,
и сейчас этот другой должен будет подняться в воздух,
а я с земли увижу все это...
23
Но вот прозвучала команда, и я послушно отцепила
трос. Планер рванулся вперед и сам поднялся в воздух,
а я отжала ручку от себя, чтобы нос не задрался слишком
высоко, иначе упадет скорость и планер просто грохнется
на землю. Однако нос почему-то по-прежнему лез вверх,
и мне пришлось двинуть ручку еще дальше, до упора.
Нет, ничто не помогало — планер явно не хотел
слушаться... Неужели я делала что-то не так?..
Я посмотрела вниз — до земли было довольно далеко,
потому что бугор остался позади и теперь планер
находился над впадиной между холмами. Скорость быстро
падала, я с ужасом ждала, что же будет дальше, не зная,
что предпринять. А дальше планер «посыпался» вниз и
начал опускать нос, уже почти не имея скорости... К
счастью, подоспел склон соседнего холма, и высота падения
оказалась не так уж велика. Удар о землю хоть и был
сильным, но не настолько, чтобы его нельзя было
перенести с достоинством.
Вылезая из кабины, я старалась незаметно растереть
рукой ушибленное колено. Нога болела, и я осталась
стоять, опершись о планер. Ребята уже бежали ко мне
со всех ног, и впереди всех Тимоха.
— Ты что же, Птичка... Не ушиблась?
Подошел Короленко, молча постоял, подбоченившись,
оглядел меня критически с ног до головы. Потом
вздохнул и, улыбнувшись, как мне показалось, насмешливо,
сказал так, словно знал заранее, что я не справлюсь и
дело кончится именно этим:
— Ну?
— Я все делала так, как надо!..
Ожидая, что сейчас он начнет разносить меня, я уже
приготовилась возражать, но он только спросил
совершенно спокойно:
— Ты сколько весишь?
От неожиданности я стала заикаться:
— Н-не знаю... К-кажется, сорок семь...
— Сорок се-емь?! — протянул он не то возмущенно,
не то презрительно.
Я густо покраснела, словно меня уличили в чем-то
предосудительном, и сразу почувствовала рукой локоть
Тимохи, который стоял рядом, нахмурившись, глядя на
инструктора немигающими глазами.
24
— Все ясно,— продолжал Короленко.— Центровоч-
ка... Весу маловато, поняла? Задняя центровка
получается, вот нос и задирается! Куда же с таким весом летать —
разобьешься!
Я растерялась: как же быть? Значит, и летать теперь
нельзя? Не могу же я так сразу прибавить в весе! Да
и не получится у меня...
Продолжая растерянно смотреть на инструктора, я
чувствовала себя несчастнейшим человеком. Господи, ну
почему я такая щуплая! Все люди как люди...
Тяжко вздохнув, я с нескрываемой завистью
посмотрела на высокую полноватую Валю — у нее-то веса
хватает... Да и сестры-близнецы были рослые, крепкие.
— Придется, видно, подождать с полетами,— уже
сочувственно произнес Короленко.
— Ой, как же так! — воскликнула Валя с выражением
ужаса в круглых глазах.
— Эх, Птичка...
Виктор произнес это укоризненно, будто я нарочно не
хотела добавить себе весу. Тут Тимоха не выдержал и
горячо вступился за меня, воскликнув с возмущением
и даже с угрозой:
— Ну при чем тут она! «Вес, вес»... Что—вес самое
главное?
Но предложить что-нибудь путное он так и не смог.
Ребята смотрели на меня как на обреченную, будто
жизнь моя на этом обрывалась.
— Вот так,— произнес неопределенно Короленко и
сделал шаг в сторону, как бы считая разговор
оконченным.
Я готова была расплакаться от обиды, и первая
горячая слеза уже медленно поползла по моей запыленной
щеке, как вдруг Лека-Длинный, до сих пор не
произнесший ни слова, сказал:
— Вот так петрушка! Хоть камни в кабину клади...
Камни!.. А может быть, и в самом деле камни? Хотя,
конечно, это не годится: смешно, некуда, да и никто не
разрешит. Но все-таки... И вдруг мне в голову пришла
счастливая мысль.
Лицо у меня сразу посветлело, слезы высохли, и я
почувствовала прилив радости, так что Тимоха спросил
удивленно:
25
— Ты чего это... радуешься?
Действительно, радоваться пока было нечему. Но,
чувствуя, что выход найден, я ответила, улыбнувшись:
— Ни-че-го!
На следующий день, к общему удивлению, я приехала
на планерку в отличном настроении. Отойдя в сторону от
ребят, развернула аккуратно сложенный мешочек,
который накануне вечером сшила мне мама, и с
невозмутимым видом стала набивать его песком. Откровенно
признаться, я, конечно, боялась, что надо мной будут
смеяться, но желание летать было так велико, что я согласна
была выглядеть как угодно смешно, только бы меня
оставили в планерной школе.
Виктор, наблюдавший за мной издали, желая отвести
возможные насмешки, во всеуслышание стал
расхваливать меня:
— А ты догадливая, Птичка! Ей-богу, ты молодец!
Тимоха, посмотри, как Птичка вышла из положения!
И все же Лека-Длинный, увидев меня с мешочком,
долго хохотал, пока Тимоха не остановил его:
— Не вижу ничего смешного, Длинный!
Я выпрямилась и, прижимая к себе обеими руками
довольно тяжелый мешок, спокойно сказала Леке:
— Ты же сам и подсказал мне это.
— Я? — удивился Лека-Длинный.— Как это?
— А так. Про камни говорил?
— А-а-а. И куда же ты его денешь?
— Сяду на него! -- ответила я гордо, будто теперь
каждый мог мне позавидовать.
Лека недоверчиво покачал головой, но смеяться
перестал.
И я стала летать, добавляя себе около восьми
килограммов весу. Этого было достаточно для того, чтобы
планер слушался меня и не задирал нос, когда этого не
требовалось.
Очень скоро все привыкли постоянно видеть меня с
мешочком, и никому не приходило в голову посмеиваться
надо мной, тем более что Тимоха всегда был на страже.
Обычно наш летный день начинался с того, что мы
запускали в воздух Короленко, и он делал один полет
или два, проверяя состояние погоды. Если он находил
восходящий воздушный поток, это считалось большой
удачей: значит, можно было парить некоторое время в
воздухе, не теряя высоты.
После Короленко вылетал Тимоха, который считался
у нас лучшим пилотом, а за ним по очереди все осталь-
27
ные. За день каждый из нас успевал сделать несколько
полетов.
Как правило, полеты были непродолжительными. Но
даже за те несколько минут, когда ты сидишь в кабине
и послушный тебе планер как птица в полной тишине
летит над землей, когда с высоты все далекое кажется
близким, а сердце не может вместить всех ощущений,
связанных с полетом,— даже за эти короткие минуты можно
было отдать многое.
Однажды Короленко с гордостью сообщил, что на днях
к нам приедет известный планерист-рекордсмен Ефимен-
ко, который покажет нам высокий класс полета и
проверит, как мы летаем.
— Это большой мастер и мой друг. Я специально
пригласил его, чтобы вы у него поучились,— сказал с
необычной для него скромностью Короленко.— Надеюсь, вы не
подкачаете.
Он надел шлем, внимательным взглядом окинул небо,
по которому плыли редкие облака, и направился к
планеру.
Мы быстренько заняли свои места, чтобы тянуть
амортизатор, и привычно двинулись вперед.
Пыхтя от натуги, упираясь в пересохший песок,
который уходил из-под ног, мы делали последние шаги.
Приближался момент, когда нам следовало остановиться
и по команде инструктора запустить планер в воздух.
Амортизатор почти уже не удлинялся и, как пружина,
растянутая до предела, стремился сжаться, чтобы
отбросить нас назад, в исходное положение.
Тимоха нетерпеливо поглядывал на инструктора,
каждую секунду ожидая команды, которая почему-то не
поступала. Силы наши иссякали. Ладони мои болели,
натертые грубым тросом. Хотелось расслабить онемевшие
от напряжения руки. Казалось, еще немного — и трос
пересилит нас...
И вдруг Короленко, сидевший в кабине,
попросил, спокойно поправляя перчатки, которые надевал в
полет:
Давайте-ка еще шагов десять. Сегодня можно
посильнее.
Видимо, перед приездом знаменитого планериста
инструктор хотел блеснуть своим искусством, и ему нужна
28
была высота побольше. Надо сказать, что полеты
Короленко казались нам верхом мастерства, и мы всегда с
восхищением следили за тем, как он парит в воздухе,
как взлетает, разворачивается, садится,— большего
мастерства мы не могли себе представить.
Чувствуя, что Тимоха запаздывает с подачей команды,
Лека бодро крикнул:
— А ну, ребятки-и!
— Р-раз-два! Взяли!..— подхватил Тимоха.
Воодушевленные тем, что Короленко собирается чем-
то поразить нас, мы рванули неподдающийся трос изо
всех сил, какие только у нас еще оставались...
Дальше произошло что-то непонятное. Раздалось
громкое шипенье, как будто сжатый газ с силой вырвался
из баллона... Сначала я почувствовала на собственной
шкуре, а потом уже догадалась, что это лопнул
амортизатор и, сокращаясь, зашуршал по сухому песку.
Оборвавшимся концом меня больно ударило пониже
спины...
Потеряв равновесие, я упала, все еще крепко держа
теперь уже ненужный трос. Все остальные тоже оказались
на земле. Вставали, отряхиваясь, потирая ушибы,
посмеиваясь над собой.
— Все живы? Ничего, бывает,— сказал Тимоха,
который, вскочив с земли первым, теперь заботливо,
по-командирски оглядывал каждого.— Трос был уже старый. Ну,
зато теперь обязательно получим новый!
Я поднялась, держась за ушибленное место. Вероятно,
у меня в этот момент было довольно кислое выражение
лица, потому что Виктор, который находился рядом,
участливо спросил:
— Что? Здорово досталось?
С трудом разгибаясь, но пытаясь улыбнуться, я
попробовала отшутиться:
— Ерунда... Вот только место не очень удобное!
— Ничего, до свадьбы заживет! — успокоил меня
Виктор.
Но Тимоха, который мгновенно очутился возле меня,
сердито и осуждающе посмотрел на Виктора.
— Что ж это ты! — сказал он так, будто Виктор
нарочно все подстроил или, во всяком случае, знал, что так
произойдет, и все-таки не уберег меня.
29
Я поспешила успокоить Тимоху:
— Да все нормально! Уже прошло! Я даже танцевать
могу...
Но продемонстрировать, как я могу танцевать, не
решилась, так как с трудом стояла на ногах. Еще в
течение нескольких дней мне трудно было сидеть...
Через три дня к нам приехал Ефименко. Он появился
внезапно, когда наш летный день подходил к концу и мы
уже перестали его ждать. В это время на посадку
заходил планер, и Ефименко, остановившись, .подождал, пока
он сядет.
— Молодец, хорошо посадил! — похвалил он пилота,
когда планер приземлился, и спросил у Короленко: —
Как фамилия?
— Виктор Ганченко,— ответил инструктор.
Небольшого роста, коренастый, с красно-бурым от
загара лицом и светлыми зоркими глазами, он
поздоровался с инструктором и с нами, отошел в сторонку, постоял
один на бугорке, осмотрел холмистую местность, над
которой мы летали, взглянул на небо, усеянное пушистыми
белыми облаками, и сказал коротко:
— Погодка есть. Что, подбросите меня?
Мы кинулись к амортизатору.
Прежде чем сесть в кабину, знаменитый планерист
похлопал рукой по обтекателю, бросил критический
взгляд на потрепанный, грязно-серого цвета планер в
светлых заплатах и, обернувшись, с хитроватой улыбкой
спросил:
— Как он, выдержит? Не развалится?
Мы переглянулись между собой — нам никогда не
приходило в голову сомневаться на этот счет.
— Меня выдерживает,— ответил, рисуясь, Короленко,
хотя никаких фигур пилотажа на этом планере он не
выполнял, кроме разве спирали.
— Посмотрим,— сказал Ефименко и, усевшись,
подвигал рулями управления, оглянулся на хвост.
Мы добросовестно натянули новенький амортизатор,
и планер взлетел. Спустя несколько минут он уже парил
над лесом светлой легкокрылой птицей, набирая высоту.
А вскоре мы увидели, как наш старенький планер, по-
30
блескивая в солнечных лучах, начал весело кувыркаться
и резвиться в небе.
— Вот это да! Классная работа! Я еще не видел
такого,— сказал Лека-Длинный и даже языком прищелкнул.
— Сразу видно, мастер своего дела! — подтвердил
Виктор.— Внимательно смотрите, хлопцы, это великий
момент!
Тимоха молча восторженными глазами следил за
планером, который четко и красиво выполнял одну за другой
фигуры высшего пилотажа.
— А наш инструктор тоже хорошо летает! —
неожиданно заявила Валя, обидевшись за Короленко и желая
поддержать его престиж.— Думаете, он так не умеет?
Никто не стал возражать, но и поддержки Валины
слова не нашли: слишком впечатляющим было то, что мы
сейчас наблюдали. Каждый, конечно, понимал, что не
стоит сравнивать нашего инструктора с таким виртуозом, как
Ефименко.
— Помолчи, Валюха! — коротко сказал Виктор.
Короленко, который стоял неподалеку, несомненно,
слышал этот разговор, и самолюбие его было уязвлено.
Он стал нервно теребить перчатки и нетерпеливо ходить
в ожидании планера, который уже вошел в круг для
посадки.
Сделав последний разворот, Ефименко приземлился
точно в том же месте, откуда взлетел, так что нам даже
не пришлось подтаскивать планер к старту — он стоял
на самой вершине холма.
— Ничего, летать на нем можно,— сказал он,
вылезая.
— Конечно, можно! — подтвердил Короленко, и в его
голосе, непривычно высоком, прозвучали нотки вызова.—
Вот мы сейчас и слетаем на нем!
Ефименко бросил на него быстрый взгляд, но почему-
то промолчал.
Мы все еще находились под впечатлением полета,
глазами, полными восхищения, смотрели на Ефименко, и,
пожалуй, никто из нас, кроме Тимохи, не заметил того
возбужденного состояния, в котором находился наш
инструктор, а инструктор, в душе, может быть, сознавая
нелепость задуманного, не мог сейчас удержаться, чтобы
не подняться в воздух немедленно и доказать нам, да и са-
31
мому рекордсмену, что и он, Короленко, кое-что может.
— Тимохин! — позвал он.
— Я, товарищ инструктор!
— Сейчас я тоже слетаю. Натягивайте посильнее, но
не перетяните, ясно? — сказал Короленко с видимым
спокойствием.
— Есть натягивать посильнее! Только...
— Что только? — резко спросил Короленко.
Тимоха не трогался с места, продолжая в упор
смотреть на инструктора: ждал ли он, что тот образумится и
передумает, или хотел намекнуть, что сразу после Ефи-
менко ему не следовало бы лететь, только он стоял и на
этот раз не спешил выполнять приказание.
— В чем дело, Тимохин? Я же сказал — давай
побыстрее! — поторопил его Короленко.
И мы запустили нашего инструктора, который был
полон решимости сделать то же, что и Ефименко.
Набрав высоту, Короленко перешел в горизонтальный
полет, но счастье не улыбнулось ему — он не попал в
восходящий поток, на который так надеялся, и, сделав
два разворота, стал быстро снижаться прямо на лес.
Чтобы не врезаться в деревья, он резко отвернул в
сторону, туда, где лес кончался, и, к нашему ужасу, понесся на
высокие сосны, которые росли отдельными группами
вблизи от леса. Когда планер был уже у самой земли и
разворачиваться было поздно, Короленко, чтобы избежать
лобового удара о дерево, направил планер так, чтобы он
пролетел между двумя соснами, очевидно, рассчитывая,
что ворота для пролета достаточно широки. Однако концы
крыльев ударились о стволы сосен, планер резко
остановился и, застряв между соснами, замер, как раненая
птица, сложив крылья.
Несколько секунд мы еще стояли, не смея поверить в
то, что произошло, и смотрели на поломанный планер,
прижавшийся к земле. Короленко не было видно.
— Какой ужас! — воскликнула Валя.— А инструктор?
И мы, опомнившись, бросились бежать к планеру через
поле. Тем временем Короленко, невредимый, вылез из-под
обломков и медленно, согнувшись под тяжестью своей
вины, обошел вокруг планера, потрогав рукой
отвалившееся крыло, словно желая удостовериться, что все это
не сон, а действительность.
32
Когда мы в полной растерянности остановились у
разбитого планера, тяжело дыша и не зная, что сказать в
утешение нашему бедному инструктору, он смущенно
улыбнулся и еще раз оглядел поломанный планер. Вид у него
был жалкий. На лбу вспухла красная царапина, из
ссадины на щеке сочилась кровь.
— Ну что...
Он развел руками, потрогал щеку, посмотрел на нас
исподлобья и продолжал негромким голосом:
— Вот... сами видите, что произошло... Теперь будете
знать, как надо летать и как не надо. А планер... Планер
нужно ремонтировать. Своими силами, конечно...
— Ничего, товарищ инструктор! Мы починим! Сами
все сделаем, не беспокойтесь... Будет как новенький!
Тимоха смотрел на наго с искренним сочувствием, да
и мы все очень жалели Короленко, и никто его не осуждал.
Короленко почувствовал это и как-то очень грустно
улыбнулся Тимохе, но все сразу поняли, что настроение
у него поднялось.
Пока мы стояли у планера, оставшийся в одиночестве
Ефименко, о котором все забыли, немного подождал на
бугре, убедился, что с Короленко ничего страшного не
случилось, и незаметно уехал.
Больше он к нам не приезжал.
Прыжок
Однажды, когда мы всей гурьбой возвращались после
полетов, Виктор предложил:
— А ну, братва, пошли прыгать с парашютной вышки!
Это так здорово — дух захватывает! Сердце уносится
высоко в синее небо, и такая радость клокочет в груди, что
словами невозможно передать. Об этом можно только
петь...
— Чего там у тебя клокочет? — лениво отозвался Ле-
34
ка-Длинный.— Подумаешь, вышка! Шагнул — и уже на
земле.
— Ты, Длинный, помолчал бы! — возмутился
Виктор.— Ты же понятия об этом не имеешь, а я уже прыгал,
понятно?
У Тимохи мгновенно заблестели глаза. Как это Виктор
успел раньше него? И почему не позвал на вышку своего
лучшего друга?
— Прыгать? — переспросил громко Тимоха, делая
вид, что ничуть не обижен.— Конечно, пошли! А высота
какая — метров пятьдесят будет? Или меньше?
Он посмотрел на меня выжидательно, как будто вопрос
его относился ко мне и я должна была знать высоту
вышки. На самом же деле Тимоха просто беспокоился, не
струшу ли я. Мне стало обидно, и я отвернулась от него.
— Может, и будет,— с сомнением ответил Виктор.
Сунув руки в карманы брюк, Лека презрительно
сказал:
— Да что я — из детского сада, что ли! Вот с
самолета бы — другое дело!
— Придет время — будем и с самолета! — убежденно
сказал Виктор.— Между прочим, говорят, с вышки
прыгать страшнее, чем с самолета. Это я от летчиков слышал.
Слава, который до сих пор только с интересом слушал,
мягко произнес:
— Начнем, Лека, с вышки. Выбора нет. Да и
неизвестно еще, придется ли нам прыгать с самолета. Уж во
всяком случае, не всем.
И, пожав плечами, он улыбнулся так, словно
извинялся, что в его планы не входило ни стать летчиком, ни
заняться парашютным спортом.
— Ну, хватит рассуждать! Решили — так идем! —
категорически заявил Тимоха, словно отдал приказ.
Когда в разговор вступал Слава, Тимоха начинал
нервничать. Не мог ли он примириться с тем, что у Славы
есть то, чего не хватало ему, Тимохе,— врожденной
интеллигентности, внутренней культуры, оскорбляло ли его
отношение Славы к полетам — просто как к очередному
виду спорта, в то время как Тимоха и другие ребята
мечтали стать профессиональными летчиками, во всяком
случае,Тимоха чувствовал к Славе антипатию и часто не
мог даже скрыть ее. К тому же он считал, что Слава
35
непременно должен нравиться мне, и это, возможно, было
главной причиной его недружелюбного отношения к нему.
Быстро наклонившись ко мне, Тимоха спросил:
— Ты как, Птичка, прыгнешь?
— Конечно, прыгну! Но только в том случае, если
кто-нибудь столкнет меня с вышки!
— Ну, за этим дело не станет, предлагаю свои
услуги!— вмешался Виктор.— А могу даже сбежать вниз и
там поймать тебя!
— Не успеешь!
— Не успею? Да ты же зависнешь между небом и
землей!
— Факт! — подтвердил Лека.— С таким-то весом...
— А у тебя есть мешочек с песком! — с радостью
подсказала мне Валя.
— Ну уж нет!
В центре парка у деревянной вышки стояла очередь.
Желающих прыгнуть оказалось не так уж мало. Мы к
ним присоединились и, задрав головы, стали наблюдать,
как с небольшой площадки на самом верху вышки
прыгают парни и девушки.
Большой белый купол, наполнившись воздухом,
уверенно опускал каждого на землю. Одни прыгали бойко,
без всякой боязни, даже выкрикивали что-то при этом
или пели, другие опускались с напряженными, каменными
лицами, вцепившись в стропы и боясь шевельнуться.
Были и такие, которые, поднявшись наверх по винтовой
лестнице, спешили поскорее спуститься тем же путем.
Подошла наша очередь, и м^ы друг за другом стали
подниматься по деревянным ступенькам. Первые минуты,
чувствуя себя пока еще внизу, у земли, мы
перебрасывались шуточками и еще по-настоящему не думали о
предстоящем прыжке.
Я уверенно шагала вверх, и доски, которые изредка
поскрипывали под ногами, казались мне прочными и
надежными, а широкая у оснозания конусообразная вышка
выглядела фундаментальной, крепко сколоченной. В
просветы между ступеньками видна была зеленая трава,
постепенно уходившая все дальше вниз. Но по мере того
как земля отдалялась и вышка становилась все более
узкой, я все чаще замечала, что доски, по которым я
ступала, уже совсем старые, выщербленные и неприятно
36
скрипят, потому что плохо прибиты, что щели между ними
слишком велики, а тонкие перила, за которые я
ухватилась, шатаются и, чего доброго, вот-вот рухнут совсем.
Поверхность перил была гладкая, отшлифованная
множеством рук, и я подумала, что вышка, видимо, построена
очень давно и скоро развалится. Пожалуй, на нее и
взбираться опасно...
Я взглянула вверх, чтобы определить, далеко ли еще
до площадки, но увидела только фигуру Виктора, которая
все закрывала от меня. Перед глазами мелькали его ноги
в широких лыжных брюках и стоптанных матерчатых
тапочках. Мне захотелось окликнуть Виктора, но в этот
момент раздался пронзительный крик девушки:
— Ой, мама! А-а-а!
Вздрогнув, я невольно остановилась. Сердце тоскливо
сжалось. Мне показалось, что с девушкой что-то
случилось: может быть, она оступилась и упала с вышки..
Кто-то громко засмеялся, и от этого смеха мне стало
жутко. Но все было спокойно, а девушка благополучно
приземлилась. Я оглянулась. Валя, вся раскрасневшись
и сияя от радости, смотрела на меня снизу блестящими
глазами.
— Ты чего? Тимоху ищешь?
Я молча кивнула, хотя о Тимохе и не думала.
— Он там, внизу, остался. Сказал, что будет прыгать
последним. Тебя, видно, будет ждать!
Нет, я просто трусиха — все меня пугает. Вот не
боится же Валя! И я снова зашагала вверх, стараясь думать
о чем-нибудь постороннем. Винтовая лестница казалась
бесконечной. Но вот и последний пролет.
Наверху гудел ветер, раскачивая вышку. Площадка
оказалась небольшим пятачком, и я осторожно
подвинулась к центру, боясь сделать лишний шаг, чтобы не
свалиться вниз.
Валя, не чувствуя никакого страха, подошла к самому
краю и, взявшись за перила, ахнула:
— Посмотри, Наталка, как высоко! Я думала, будет
ниже. Да ты подойди, посмотри вниз!
Я хотела сделать шаг, но мои ноги словно приросли к
полу.
— Я лучше здесь...
— Да ты не бойся, давай руку!
37
С большим трудом передвигая чугунные ноги, я
заставила себя приблизиться к краю площадки и взглянуть
на землю.
От высоты сразу закружилась голова, но я,
вцепившись в перила, продолжала стоять и смотреть вниз.
Земля была далеко и в то же время совсем близко. Люди
внизу выглядели крошечными и странно плоскими. Если
купол не наполнится, тогда... Нет, прыгать мне совсем не
хотелось, и я попятилась...
Поняв мое состояние, Валя ободряюще улыбнулась
и похлопала меня по плечу.
— Наталка, держись! Тебе надо сразу же прыгать!
Понимаешь, сразу!
Я замотала головой, но Валя стала легонько
подталкивать меня в ту сторону, где на крюке уже болтался
обвисший, словно неживой, парашют.
— Давай начинай первая! — сказала она.
Я затопталась на месте, надеясь, что вдруг
произойдет чудо и прыгать мне не придется. Но чуда не
произошло.
— Следующий!
Высокий парень, который здесь распоряжался, уже
протягивал мне подвесную систему парашюта. Почему-то
мне бросилась в глаза голубая футболка, которая была
на нем, и развязавшийся черный шнурок у воротника.
Шнурок был продет только в одну петлю и еле держался.
Я подумала, что здесь, на вышке, где ветром продувает
каждого насквозь, ему холодно в одной футболке. Надо
бы завязать шнурок...
— Надевайте! — коротко бросил парень.
С ужасом смотрела я на несколько скрепленных
ремешков, которые он держал в руках.
Заученным голосом, не глядя на меня, парень
произнес:
— Сюда, поближе! Давайте руку. Теперь другую. Вот
за эти лямки держитесь...
Голубая футболка приблизилась ко мне, и я почти
уткнулась в нее носом. Прямо перед глазами болтался
длинный конец шнурка. Надо бы завязать...
Парень быстро застегнул замок, увидел мое бледное
лицо и улыбнулся:
— Да вы не бойтесь — это же раз плюнуть! Вот уви-
38
дите — понравится! Во время приземления ноги держать
вместе, чуть согнуть. Ну, пошел!
Перед прыжком я на мгновение зажмурила глаза,
потом открыла и посмотрела на землю: на том месте, где
мне предстояло приземлиться, стоял Тимоха и, задрав
голову, ждал меня.
— Прыгай, Птичка, не бойся! — крикнул он.
Стоявшие в очереди оживились и тоже стали
кричать:
— Эй, Птица! Воробей! Ворона! Прыгай же!
Парень слегка подтолкнул меня, и я шагнула куда-то
в пустоту. В первый момент, когда я, потеряв под ногами
опору, понеслась вниз, у меня перехватило дыхание.
Сердце словно застряло где-то в горле, мешая вздохнуть, и я,
как рыба, беззвучно открывала рот...
Но вот я, наконец, почувствовала собственный вес —
это наполнился воздухом купол, который теперь
надежно нес меня к земле. Сердце вернулось на свое место
и начало бешено колотиться. Бурное, радостное чувство
охватило меня, и теперь мне действительно показалось,
что я на крыльях уношусь в синее небо.
Земля качалась подо мной, как огромная океанская
волна, то вздымаясь, то опускаясь; купол раскачивался,
и меня болтало из стороны в сторону, так что деревья,
вышка и небольшая извилистая змейка очереди
оказывались то впереди, то сзади, то выше, то ниже. И все же
я снижалась.
Но почему-то опускалась я очень медленно, так
медленно, что едва замечала, как приближается земля. Я
даже подумала, что права была Валя, когда напомнила мне
о мешочке. Он и здесь пригодился бы...
Когда я находилась приблизительно на полпути к
земле, кто-то из очереди, потеряв терпение, крикнул:
— Эй, воробей, а побыстрее нельзя?
В очереди засмеялись и наперебой стали торопить
меня, вспоминая всевозможные названия птиц, одно
другого обиднее. Мой затянувшийся спуск никому не
нравился. Но вот какой-то молодой человек сжалился надо мной
и встал на мою защиту:
— Товарищи, дайте девушке спокойно приземлиться!
Нельзя же так...
До земли оставалось метра три-четыре, когда мне
39
показалось, что я совсем зависла. Испугавшись, я стала
беспомощно болтать ногами.
— За ноги хватайте ее, за ноги! А то улетит вверх!
Тяните за ноги скорее! — крикнули из очереди.
Какой-то рыжий верзила лихо подпрыгнул и почти
коснулся моих пяток, но Тимоха решительно и вовремя
оттеснил его мощным плечом. Наконец ноги мои
коснулись твердой почвы, и я почувствовала, что меня держат
крепкие руки Тимохи.
— Поздравляю, Птичка! Все прекрасно,— сказал он,
видя, как я смущена тем, что мой спуск прошел не
совсем гладко и спокойно.— Отличный прыжок!
Поглядывая на меня, он начал отцеплять парашют.
В очереди переговаривались и посмеивались. Некоторые
отпускали в наш адрес шуточки.
— Ладно, я сама. Ты иди прыгать! — сердито
буркнула я, как будто Тимоха был в чем-то виноват, и
попыталась сама отстегнуть ремни.
— Успею,—сказал Тимоха.—Стой смирно и не
мешай!
Я засмеялась. Ко мне снова вернулось чувство
радости, которое появилось еще в воздухе. Ну конечно же, все
прекрасно!
— А знаешь, Тимоха, прыгать приятно. Мне очень
понравилось.
Конец
Стояла сухая теплая осень, и до середины октября
мы летали. Но вот наступил день, когда Короленко
предупредил нас:
— Через три дня буду принимать зачет. Пора
сворачиваться. Мы и так затянули сроки.
Планерка закрывалась. Короленко уходил в отпуск.
Прошло несколько дней. Последний раз отлетав
на планере, который верой и правдой служил нам все
41
лето, мы заперли его в ангар и распрощались с
инструктором.
Когда веселый красный трамвайчик примчал нас в
город, мы вышли и остановились в нерешительности: никому
не хотелось домой. И мы все вместе побрели по Крещати-
ку, залитому вечерним солнцем.
Уже совсем пожелтели каштаны, длинными рядами
выстроившиеся вдоль тротуара, и деревья в светлом уборе
выглядели празднично, нарядно. В окнах горели отблески
заката.
— Зайдем сюда, что ли?
Лека-Длинный мотнул головой в сторону кафе, где
над дверью рядом с надписью «Мороженое» на вывеске
была нарисована чаша, наполненная шариками. Недолго
думая, прямо в рабочей одежде, в спортивных тапочках,
запыленные, мы ввалились в чистенькое кафе и, сдвинув
два столика вместе, заказали мороженого. Комната была
большая, светлая и уютная. Мягкие оранжевые лучи
солнца освещали зал, падали на люстру, и казалось, что это
горит электричество.
Было грустно от сознания, что предстояло расстаться,
что вместе собрались мы уже в последний раз. Не будет
больше ни песчаных холмов, через которые мы волокли
планер, ни дружной «Дубинушки», ни жесткого
амортизатора, от которого на руках мозоли, ни старенького
планера...
— Ну вот, братва, и конец нашей
планерке,—задумчиво произнес Виктор.— Хорошо было вместе. А теперь
разбредемся кто куда.
— Почему? — встрепенулся Тимоха.— Разве ты в
аэроклуб не собираешься? Мы же решили!
— Факт! — подтвердил Лека.
— Ты что, раздумал? — удивилась Валя.
Виктор не ответил, а отвернулся и рассеянно
уставился в окно. Там, за окном, под каштанами прогуливались
по-вечернему нарядно одетые люди. Некоторое время
Виктор сидел молча и смотрел на улицу. Потом как-то сразу,
словно решившись, шумно вздохнул и, скользнув по
нашим лицам большими печальными глазами, неожиданно
поднял над столом левую руку.
— Ты чего? — не понял Тимоха.
Поставив локоть на стол, Виктор посмотрел на свою
42
руку так внимательно, словно видел ее впервые. Мы
внимательно следили за ним.
— Видишь? —Он резко выпрямил пальцы —один,
указательный, остался под прямым углом. Похоже было,
что Виктор нарочно не разогнул его.
— Разогни! — быстро сказала Валя.
Мне тоже хотелось сказать «Разогни!», но я не
посмела, догадываясь, в чем дело.
— Когда-то в детстве сломал, вот так он и остался
на всю жизнь.
— Так это же чепуха! — воскликнул Тимоха.— Можно
и без него —левая же! А ручку управления нужно
держать правой!
— Факт. Да если бы и правая, все равно ничего,—
убежденно сказал Лека.—Подумаешь — палец!
— Ты, Виктор, не обращай внимания на это! —
посоветовала Валя и сразу умолкла, сообразив, что дело
совсем не в том, как сам Виктор относится к этому.
— Чепуха...— повторил Тимоха, но уже не так
уверенно, а скорее для того, чтобы убедить самого себя.
И все замолчали, вдруг поняв, что даже такой пустяк
может сыграть решающую роль в судьбе человека.
Виктор по-прежнему держал руку на столе и
разглядывал указательный палец, словно ждал, что вот сейчас
он, наконец, разогнется...
— Я тоже думаю, чепуха,— медленно произнес он.—
И совсем не замечаю. Привык. А вот медицинская
комиссия так не думает.
— А ты что, уже узнавал? — спросил Тимоха.
Виктор кивнул и спрятал руку под стол.
— Вот такие дела, хлопцы. Не так все просто в этом
мире. Но планеры я не брошу! Это у меня навсегда.
Когда-нибудь и до самолетов доберусь — торжественно
обещаю! Провались я на этом месте, если не добьюсь
того, что задумал...
Он говорил преувеличенно бодро и весело, но голос
подводил Виктора: сегодня его мягкий, чистый баритон
был с хрипотцой, а на лице оставалось грустное
выражение даже тогда, когда он смеялся.
— Станете вы летчиками. Отличными. Знаменитыми...
И Виктор, как всегда, начал мечтать вслух. Но что бы
он ни говорил, какие бы' красивые и высокие слова ни
43
употреблял, Тимоха ни разу не остановил и не упрекнул
его.
— ...Тимоха возглавит экипаж. Вторым летчиком у
него будет Лека, а Птичка — штурманом...
Виктор умолк, и все, как по команде, посмотрели на
меня. До сих пор я еще не решила твердо, хочу ли стать
профессиональным летчиком и следует ли мне идти вместе
с остальными в аэроклуб, чтобы потом навсегда остаться
в авиации.
Ребята ждали от меня ответа.
— Ты пойдешь с нами, Птичка? — отрывисто спросил
Тимоха.
И я почувствовала, как ему хотелось, чтобы я
согласилась.
— Куда ей!..— насмешливо произнес Лека.
— Сейчас девчат не очень-то берут,— тихим голосом
сказал Виктор.— В прошлом выпуске было всего две
девчонки. Но, принимая во внимание особые данные..
Он слабо улыбнулся, а Валя, не поняв шутки, быстро
подхватила:
— Мы же все-таки летали! Должны ведь они учесть
планерку! Не могут нас не взять!
Валя, которая страстно хотела научиться летать на
самолете, чтобы потом стать военным летчиком, верила
в свою счастливую звезду, не допуская и мысли о том,
что ее могут не принять. Посмотрев на Виктора, который
сидел понурив голову, словно приговоренный к казни,
я просто из солидарности сказала:
— Да меня не возьмут. Так что об этом и говорить
не стоит.
Я и в самом деле была почти уверена, что медицинская
комиссия забракует меня: вес малый, да и рост тоже не
ахти какой. К тому же девушек и в самом деле принимали
в аэроклубы неохотно.
Виктор с удивлением поднял на меня глаза, видимо
не понимая, как это можно колебаться и раздумывать,
если есть возможность поступить в аэроклуб, и с укором
произнес:
— Эх ты, Птичка! Тебя еще уговаривать нужно.
И тогда я поспешила согласиться, чтобы никто не
подумал, будто я ломаюсь:
— Ну конечно, я попробую. Может быть, примут.
44
Мы вышли на улицу. Возбужденные, чувствуя на
сердце какую-то особенную теплоту, которая обычно
появляется у друзей перед расставанием, мы побрели по Крещати-
ку, пересекли один парк, потом другой и очутились на
высоком берегу Днепра. Здесь на кручах, устроившись на
поваленных ветром стволах акаций, мы долго сидели
все вместе и пели.
Солнце зашло, погас оранжевый закат. Светившиеся
высоко в небе серебристые тучки потемнели, стали
серыми.
Перед нами внизу отливали сталью воды Днепра.
Дальше, за рекой, до самого горизонта тянулась
приднепровская равнина.
Пел главным образом Виктор, а мы слушали его и
подпевали. Он пел родные украинские песни —о Днепре,
о несбывшейся мечте. Его сильный голос легко и
свободно плыл над крутыми прибрежными холмами и замирал
где-то вдали, сливаясь с бескрайним простором за
могучей рекой.
— Хорошо ты поешь, Виктор,— сказала Валя.—
Заслушаешься.
— Тебе бы в консерваторию,— поддержала я Валю.—
У тебя талант!
Виктор не отвечал, а все пел и пел. Ему сегодня
пелось...
Он и сам понимал, что ему прямая дорога в
консерваторию. Но авиация... Она не давала покоя. Чего бы он
не отдал за#то, чтобы стать летчиком!
Пройдут годы. Много лет, вероятно — двенадцать.
И однажды я увижу Виктора в Москве, куда он приедет
специально для того, чтобы поступить в труппу Большого
театра.
К тому времени, когда он как-то вечером ввалился
ко мне и своим звучным голосом сказал: «Ну здравствуй,
Птичка! Не ожидала?» — Виктор, окончивший после
войны консерваторию, был уже известным певцом. Однако
он успел многое и в авиации: летал на различных
самолетах, был чемпионом страны по планерному спорту, имел
мировые рекорды.
Но с Большим театром договориться он не смог.
— Понимаешь, не повезло. Не нужны им баритоны,
своих хватает. Вот если бы тенор или бас...
45
И Виктор продолжал петь в Киеве, был солистом
филармонии, давал концерты. А еще — летал.. Без этого
он не мог.
Но все это будет потом, двенадцать лет спустя...
Сгущались сумерки. Затуманился горизонт, с реки
потянуло прохладой.
— Вот и первые звезды показались на небе. А где же
она, моя звезда? — задумчиво сказал Виктор, и слова его
прозвучали как продолжение песни.
Никто ему не ответил. Мы находились под
впечатлением его песен и боялись проронить слово.
Отсюда, с прибрежных холмов, видна была низкая
часть города. В потемневших домах стали зажигать огни,
с каждой минутой становилось все больше и больше
освещенных окон.
Валя предложила спеть «Любимый город». Мы пели
о родном городе, который нужно было защитить от врага,
пели о войне, еще не думая о ней серьезно. Когда песня
кончилась, опять наступила тишина. И вдруг в тишине
раздался голос Тимохи:
— А ведь будет война, ребята...
Война... Вероятно, Тимоха слышал что-нибудь от
своего отца, который был кадровым военным, занимал
высокий пост и, по-видимому, знал что-то такое, чего не могли
знать другие. Да и мой отец, работавший в штабе
Киевского военного округа, все чаще поговаривал о том, что
события, развивающиеся в мире, неизбежно приведут
к столкновению с фашизмом.
Все это понимали и готовились к тому, что придется
воевать, но как-то старались не говорить об этом вслух.
Два месяца назад, в августе 1939 года, между Советским
Союзом и Германией был заключен мирный договор о
ненападении.
Всего через неделю после подписания этого договора
фашистская Германия напала на Польшу и захватила бы
ее целиком, если бы наши войска не поспешили вступить
на польскую территорию и взять под свою защиту
население Западной Украины и Западной Белоруссии. Теперь,
после присоединения этих областей к Советскому Союзу,
наша западная граница отодвинулась, и непосредственны-
46
ми нашими соседями стали немцы... Гитлер открыто
стремился к захвату новых территорий... Долго ли
просуществует мирный договор с фашистской Германией?
Что нас ждет впереди?..
— Что ты, Тимоха? Какая война? — не выдержала
Валя.
Но Тимоха, который не бросал слов на ветер, упрямо
повторил:
— Будет война. С фашистами.
зэроклуве
В аэроклуб меня приняли, и я вместе со своими
друзьями по планерке несколько месяцев по вечерам дважды
в неделю ходила на занятия. Мы изучали самолет У-2,
на котором нам предстояло летать, аэродинамику,
наставления по полетам — словом, занимались теорией.
Так продолжалось до апреля. А когда подсохла земля
и ожил аэродром, мы стали ездить за город, в Святошино,
где находился аэроклуб. Летать начали не сразу, некото-
48
рое время тренировались на земле, учились управлять
самолетом.
Я попала в группу, где инструктором был Касаткин,
бывший военный летчик. Небольшого роста, в летной
форме с голубыми петлицами, на которых поблескивали два
кубика, он держался очень прямо и говорил с нами
уверенно и несколько свысока.
— Сначала научитесь мыть самолет, протирать мотор,
чтобы машина почувствовала, что вы ее любите. Тогда
она всегда будет вас слушаться,— повторял он.— И не
бойтесь испачкать свои руки...
И хотя он избегал при этом смотреть в мою сторону,
я чувствовала, что последние слова он адресует мне,
единственной девушке в его группе. Мы усердно терли
ветошью замасленный мотор, мыли и натирали до блеска
весь самолет.
Мой первый полет с инструктором прошел не совсем
гладко. Когда самолет, пробежав по земле, оторвался
и я ощутила мягкость полета, то сразу же услышала
резковатый голос Касаткина:
— Что смешного увидела?
Вероятно, я улыбнулась: мне всегда было приятно и
радостно чувствовать, что я лечу. Мгновенно улыбка моя
исчезла, и я нахмурилась: здесь, в самолете, нужно
постоянно помнить, что в зеркальце, прикрепленное к левой
стойке передней кабины, за мной наблюдает инструктор.
Самолет набирал высоту, непрерывно гудел мотор.
После бесшумных полетов на планере этот назойливый
гул мешал, казался лишним. Я сидела в задней кабине,
через прозрачный козырек видела перед собой голову
Касаткина в шлеме, и это было тоже непривычно: мы
летали на одноместном планере.
После второго разворота Касаткин спросил:
— Где посадочное «Т»?
Я показала. Он молча продолжал набирать высоту,
поглядывая на меня в зеркальце. Мне захотелось взять
ручку управления, и он, словно угадав мое желание,
сказал:
— Попробуй сама! Следи за горизонтом: держи
правильно капот...
Некоторое время я вела самолет по прямой, и
Касаткин остался доволен.
3 Из-за парты на войну 49
Потом он отобрал у меня управление и, набрав высоту
побольше, стал показывать фигуры высшего пилотажа.
Решив продемонстрировать все, что можно было выполнить
на самолете У-2, Касаткин, бывший истребитель, легко
и красиво вертел самолет, как ему хотелось. Одна фигура
сменяла другую: глубокие виражи, штопор, спираль,
боевые развороты, мертвая петля...
Сначала мне было интересно. У меня дух захватывало,
я чувствовала, как теряю ощущение веса, а вслед за этим
меня вдруг прижимало к сиденью невидимой силой. Мне
нравилось смотреть на плавную, чуть выпуклую линию
горизонта, видеть зеленоватое крыло самолета, плывущее
в синем небе. Но вскоре все это пропало: я почувствовала
в желудке тяжелый ком, который медленно
перекатывался, подбираясь к горлу. Побледнев, я вцепилась в борта
кабины... Теперь я уже не смотрела по сторонам, приковав
неподвижный взгляд к затылку Касаткина и желая только
одного: поскорее очутиться на земле...
— Что, довольно? — спросил Касаткин, увидев мое
лицо.
Кивнув, я выдавила жалкую улыбку, и он стал
заходить на посадку.
Я вылезла из кабины и спрыгнула с крыла на землю,
еле удержавшись на ногах. Касаткин, не обращая на меня
внимания, крикнул:
— Тимохин, садитесь!
Бросившийся было ко мне Тимоха, на ходу застегивая
шлем, скороговоркой спросил:
— Тебя укачало? Ну ничего — держись! Я скоро...
Он улетел, а я, пошатываясь, отошла в сторонку и села
на траву, подставив лицо прохладному ветру.
— Водички попьешь? — услышала я голос за спиной.
Это был Леша Громов из нашей группы. Он
протягивал мне железную кружку с водой.
Я отрицательно качнула головой — ком, застрявший
где-то у самого горла, все еще мешал мне, и сейчас я не
могла бы выпить ни глотка. Я сидела с несчастным видом,
и говорить мне было трудно.
Леша присел на корточки.
— Ну, тогда дыши поглубже. Давай вместе... Вдо-ох!..
Он говорил со мной ласково, как с ребенком, и я
послушно выполняла его инструкции. Стало легче.
50
— Ну вот и прошло.
Леша улыбнулся, и я вместе с ним. Не хотелось, чтобы
он уходил, и я вдруг заговорила каким-то неестественно
радостным голосом:
— Завертел он меня совсем! А я ни слова не могу
сказать...
— Ничего. Скоро сама так сможешь.
— Да? — с сомнением сказала я.
И вдруг испугалась: что, если со мной всегда будет
так, как сегодня?..
Но Леша будто читал мои мысли:
— Пройдет. Это потому, что ты еще не привыкла.
Глаза у него были такие темные и глубокие, что
казались бархатными. Большой, по-мужски очерченный рот.
Пряди черных вьющихся волос падали на крутой лоб.
Увидев его в аэроклубе впервые, я потом всегда искала
глазами его высокую фигуру. Сильный, широкоплечий,
со спокойными движениями, он казался мне каким-то
прочным и надежным. Друзья, которые ходили с ним,
были, видно, искренне к нему привязаны. Несколько раз
за ним заходила девушка с пышными
светло-каштановыми волосами, красивым подвижным лицом и тонкой
фигуркой. Девушка, которую звали Вера, много смеялась
и после занятий уводила Лешу с собой. Я заметила, что
обращался он с ней так же просто, как со своими
друзьями.
Леша сел возле меня. К нам подошли другие ребята.
Мы отыскали в небе самолет, в котором улетел Тимоха,—
он все еще виражил над озером, в специально отведенной
для пилотажа «зоне».
— Вот крутится! — восхищенно воскликнул Мотя
Шехтер, наблюдая за самолетом.— Тимоха выдержит!
А вот я могу вроде тебя... Гм!
Он взглянул на меня и, широко улыбнувшись,
засмеялся. И сразу на его круглом лице засмеялось все: большие
доверчивые глаза, полные губы, щеки с глубокими
ямочками и широкий нос, который раздвинулся еще шире.
— Что ты, Матвей! Ты же мужчина! — сказал
Леша.— Тебе не подобает.
— Если мама узнает о полетах, больше не
пустит,— шутливо произнес Мотя и опять добродушно
засмеялся.
51
Глядя на веселого Мотю, все заулыбались, и только
Лека-Длинный фыркнул.
— Ма-ма! — произнес он и, отвернувшись,
презрительно сплюнул. Но, увидев, что на посадку заходит
Касаткин, громко крикнул:—Тимоха садится!
Самолет сел, и Тимоха, счастливый и возбужденный,
вылез. Сорвав шлем, пригладил свой ежик и направился
к нам.
— Шехтер! — позвал Мотю Касаткин.
Мотя вскочил как ужаленный и, снова засмеявшись,
сказал:
— Я думал, он меня последним... Ну, прощайте!.. Гм!
— Держись, Мотя! Ни пуха!..— пожелал ему Леша.
Тимоха опустился рядом со мной и подозрительно
покосился на Лешу.
— На самолете мне больше нравится, чем на
планере,— мотор! Набирай высоту сколько хочешь! А тебе,
Птичка?
Спохватившись, он спросил, не дожидаясь ответа:
— Ну как, тебе лучше?
Спустя некоторое время Касаткин сел, и улыбающийся
Мотя вылез из самолета.
— Выдержал! крикнул он нам.— Обязательно
расскажу маме!..
После ознакомительного начались ежедневные полеты
с инструктором по кругу над аэродромом, или так
называемые полеты «по коробочке», потому что в
действительности никакого круга не было, а летали мы по
прямоугольнику с четырьмя разворотами на девяносто градусов.
Мы учились не только водить самолет и чувствовать себя
свободно в воздухе, но главным образом отрабатывали
посадку, так как, в сущности, как бы ты хорошо не летал,
а основное — это сесть на землю...
Научившись летать по кругу и садиться, мы стали
овладевать фигурами высшего пилотажа. Для этого
Касаткин возил каждого «в зону» и там, забравшись
повыше, заставлял повторять за ним виражи, мелкие и
глубокие, штопор, боевые развороты и прочее. Теперь, когда
я уже хорошо знала, как выполняется каждая фигура
и как в это время ведет себя самолет, со мной больше
не случалось того, что произошло в первом полете.
Летала я неплохо, и Касаткин выпустил меня в само-
52
стоятельный полет в числе первых в аэроклубе. О том,
что собирается разрешить мне летать самостоятельно, он
ничего не сказал.
Накануне того дня, когда я впервые поднялась в
воздух одна, без инструктора, Касаткин с особенным
упорством и остервенением придирался ко мне.
— Ну что это за коробочка! — кричал он по
переговорному аппарату.— Ничего похожего! Какая-то
египетская пирамида! Учишь-учишь — все в трубу! Почему газ
не убираешь? К четвертому развороту подходим, а ты
спишь!.. Доверни влево — ветер сильный! Царица
египетская, проснись! Весь полет спит..
Наслушавшись его замечаний, я чувствовала себя
бездарнейшим человеком, которого к самолету и подпускать
нельзя. Я уже решила, что летаю хуже всех и вообще меня
следует отчислить...
— Что-то ты, маленькая, загрустила,— сказал Леша,
видя, что я помрачнела.— В чем дело?
Последнее время Леша не отходил от меня, несмотря
на то что Тимоха злился. Леша мне нравился, и я почти
не обращала внимания на Тимоху.
— Да неважно у меня получается... Касаткин все
ругает,— пожаловалась я.
— Плюнь, он всех ругает. Еще как — уши вянут!
Надеюсь, тебе он не говорит того, что нам, а?
— Н-нет... Ничего такого. Просто ему не нравится,
как я летаю. Все у меня плохо...
— А я слышал, он поспорил с командиром отряда,
что выпустит тебя в первой пятерке.
Я не поверила Леше, подумав, что он просто хочет
успокоить меня.
На следующий день, когда наш самолет вырулил на
старт, Касаткин бросил мне небрежно:
— Ну-ка садись в самолет!
Не очень охотно я влезла в кабину, ожидая, что и
сегодня повторится вчерашнее. Однако в течение всего
полета Касаткин не проронил ни слова. Я была удручена:
видимо, дело настолько плохо, что никакие замечания не
помогут.
Когда я посадила самолет, он молча вылез и посмотрел
на меня уничтожающим взглядом. Я покраснела. Вот
сейчас перед всеми он и выскажется..
53
Но он вдруг сказал:
— Давай сделай полетик одна.
Я была ошарашена. Одна? И это после того, как он
вчера разругал меня в пух и прах!
Первый самостоятельный полет... Я сижу в передней
кабине, а сзади никого нет. Странное ощущение...
Вырулив на старт, взлетаю, набирая высоту, делаю первый
разворот, а мне все кажется, что не я, а кто-то другой
управляет самолетом. И хотя много раз я все это делала
без помощи инструктора, который только наблюдал за
полетом, сидя в кабине, тем не менее я никак не могу
отделаться от этого чувства.
Я сделала «горку», качнула самолет с крыла на крыло
и стала выделывать какие-то непонятные фигуры, которые
совсем не должна была делать. Я засмеялась и запела —
хорошо! Какое это счастье — летать! Как прекрасно жить
на свете!
Прошло несколько дней. Вылетели самостоятельно Ле-
ка-Длинный, Леша и еще два человека из нашей группы.
Мотю инструктор все не выпускал: что-то у него не
ладилось с посадкой. Но Мотя не унывал и терпеливо ждал
своей очереди.
Иногда на аэродроме появлялся Виктор, которого
неудержимо тянуло к самолетам. Сначала он только
издали наблюдал, как мы летаем, стараясь никому не
показываться на глаза. То, что его одного не приняли в
аэроклуб, больно ранило Виктора, и он никак не мог
примириться с этим.
Но вот однажды он подошел к нам. Мы окружили его,
стараясь подбодрить.
— Не приняли в этом году, примут в следующем! —
убежденно говорил Тимоха, страстно желая, чтобы так
было,
— Я не теряю надежды, думаю, что добьюсь... Осенью,
наверное, возьмут в армию: буду проситься в авиацию.
Ты же знаешь, Тимоха, без крыльев я не могу!
— А сейчас что ты делаешь? — спросила я.
— Сейчас? Устроился пока на работу — веду кружок
авиамоделистов и еще кое-что делаю в Доме пионеров.
Подлетываю на планере — Короленко разрешает...
54
Тимоха смотрел на друга и не знал, как помочь его
горю.
— Сам уже летаешь? — спросил Виктор.
— Сам... И Птичка тоже!
— Молодцы! Я и не сомневался, что вы будете
первыми,— сказал он дрогнувшим голосом.— Ну, мне пора: на
работу надо.
Виктор ушел расстроенный. Некоторое время он не
приходил, но потом стал опять появляться и даже летал
иногда за пассажира в задней кабине.
Наступил день, когда Касаткин спросил Мотю:
— Шехтер, полетишь самостоятельно?
— Конечно! — с готовностью ответил Мотя.
Он храбро пошел к самолету. Тогда никто из нас еще
не знал, что у него плохо со зрением: он был близорук.
Каким образом Моте удалось пройти медкомиссию,
выяснилось уже потом. Оказалось, что вместо него к врачу-
окулисту ходил его брат...
Мотя улетел, а мы стали наблюдать за тем, как он
выполнял коробочку. Все было неплохо, пока он не зашел
на посадку. Но тут все заметили, что Мотя слишком
поздно убрал газ. Стало ясно: он не сядет у посадочных
знаков, а пролетит дальше и приземлится где-то на самом
краю аэродрома.
— Ну подскользни чуть-чуть! — не выдержал Тимоха.
Но Мотя не скользил, и не пытался потерять высоту,
и, самое страшное, начал выравнивать самолет, когда
высота была еще велика. Видимо, был уверен, что сядет
возле «Т».
— Patfq, рано! — опять крикнул, волнуясь, Тимоха.
Касаткин закурил и молча стоял, мрачно следя за
самолетом. Дежурный по полетам изо всех сил махал
флажком и кричал Моте, чтобы тот уходил на второй круг,
но Мотя был занят посадкой и все добирал ручку, сажая
самолет...
Все напряженно ждали: вот сейчас самолет зависнет
без скорости на высоте шести-семи метров и рухнет на
землю... Касаткин сорвал с головы шлем,.поерошил
светлые жидкие волосы и выплюнул на землю недокуренную
папиросу.
Все произошло так, как и должно было произойти:
почти остановившись в воздухе, самолет качнулся и
55
«посыпался» на землю, опустив нос. Уткнувшись в землю
носом, медленно перевернулся и остался лежать вверх
колесами.
Со всех ног мы бежали к месту аварии на посадочную
полосу, и вместе с нами бежал Касаткин. Полеты были
временно прекращены. Оставшиеся в воздухе самолеты
продолжали летать по кругу.
Когда мы остановились возле перевернутого самолета,
Мотя невредимый вылезал из кабины и растерянно
улыбался. Шлем у него был сбит набок, спутанные волосы
закрывали лоб.
Я облегченно вздохнула, а Касаткин свирепо
уставился на бедного Мотю:
— Ты что, земли не видел? Сколько раз я тебя учил!
Опустив голову и все еще улыбаясь, Мотя виновато
молчал.
Выяснилась причина аварии: Мотя действительно
плохо видел землю и не мог точно определить высоту при
посадке. От полетов его отстранили, а спустя несколько
дней отчислили из аэроклуба.
Как и Виктор, Мотя стал приходить иногда на полеты,
и мы возили его как пассажира.
В школе начались выпускные экзамены. Я
заканчивала десятый класс. Ежедневно вставала рано утром и
мчалась за город на аэродром, где проводила большую часть
дня. Приходилось просыпаться в четыре часа, чтобы еще
до отъезда просмотреть учебник, порешать задачи. В дни
экзаменов я уходила с полетов раньше или же, наоборот,
сначала спешила на экзамен и отвечала первая, а потом
ехала на аэродром. Но ни разу за все это время не
пропустила полеты.
Наступил день, когда мы должны были прыгать с
самолета. Получив парашюты, мы толпились на зеленом
поле, ожидая своей очереди. Валя возбужденно говорила:
— Ну, Лека, вот ты и дождался! Помнишь, ты все
хотел с самолета? Не боишься?
— Еще чего! — отмахивался Лека-Длинный.
Тимоха поглядывал на меня озабоченно, но не
подходил, так как рядом со мной был Леша. Он только
справился мимоходом:
— Хорошо пригнала подвесную систему?
Я утвердительно кивнула, а Валя засмеялась:
56
— Что, боишься, как бы Птичка не выскользнула?
Поздно!
Два самолета непрерывно летали, сбрасывая
парашютистов. На этот раз я не очень боялась.
— Иди садись!—сказал мне Леша, когда пришла
моя очередь.— Да посильнее дергай за кольцо!
У крыла стоял Тимоха и ревниво смотрел в мою
сторону. Когда я направилась к самолету, он шагнул ко мне
зачем-то, но сразу же остановился.
И вот я в самолете. В передней кабине — Касаткин.
Хитро посматривает на меня в зеркальце, набирая
высоту. Мы кружимся над аэродромом, и когда стрелка
высотомера доползает до цифры «800», обернувшись,
кричит:
— Вылезай!
Перекинув ногу через борт кабины, я выбираюсь на
крыло. Вылезать неудобно — мешает парашют. Лямка
цепляется за что-то в кабине, я вожусь с ней,
высвобождая, а ветер такой, что вот сейчас меня сдует, даже не
успею приготовиться к прыжку.
— Быстрее! — кричит Касаткин.
Очутившись на крыле, лицом к хвосту самолета, я
посмотрела вниз и крепче ухватилась за борт. Но
Касаткин, не давая мне времени на переживания, приказывает:
— Прыгай!
Сделав глубокий вдох, я шагнула прямо перед собой.
Мне показалось, я падаю в пропасть. Падаю очень долго...
И в следующее мгновенье я с силой рванула вытяжное
кольцо. Толчок — это раскрылся купол парашюта...
Держась обеими руками за стропы, я повисла, совсем
не ощущая, что опускаюсь. Как будто остановилась
между небом и землей... Далеко внизу пересекались светлые
дороги, на зеленом поле аэродрома крошечными мушками
выделялись самолеты.
Но это ощущение неподвижности прошло, как только
приблизилась земля, и я отчетливо увидела, как быстро
увеличиваются в размерах квадраты полей, полоски
дорог, домики в поселке. Снизу все быстрее набегала земля.
Ветром меня сносило в сторону от аэродрома, куда-то в
поле. Я еще не умела скользить и не пыталась бороться
с ветром, думая лишь о том, как бы успеть приземлиться.
Подо мной было огромное поле, все желтое, и я неслась
57
прямо на него. Упав в это желтое море, я скрылась с
головой во ржи.
Пока я пыталась собрать запутавшийся во ржи
парашют, подъехал мотоцикл с коляской, в которой сидел
Тимоха.
— Ты что это — в Киеве хотела сесть?
Он помог мне собрать парашют, и мы вернулись на
старт. Здесь Лека-Длинный встретил меня громким
смехом:
— Вот так Птичка! Каждый раз номер откалывает.
Опять весу не хватило?
Действительно, все, кто прыгал, приземлялись на
аэродроме, и только меня понесло в рожь. Леша,
прыгавший следом за мной, опустился в самом центре
летного поля.
Закончив прыжки, мы возвращались домой веселые,
полные новых впечатлений. Остановили на шоссе
полуторку, влезли в пустой кузов, заполнив его до отказа.
Было тесно и весело, все стояли держась друг за друга,
раскачиваясь и чуть не падая, когда шоферу приходилось
тормозить или увеличивать скорость.
Я опиралась о крышу кабины водителя, а рядом
стоял Лиша, держа меня за руку. Плечом я чувствовала,
как бьется его сердце. Встречный ветер отчаянно трепал
мои волосы, они хлестали его по лицу, но Леша не
отстранялся, а нагибался ниже, чтобы прикоснуться к ним.
В тот же вечер я сочинила какие-то нелепые стихи,
которые долго вертелись в голове и очень мешали.
Оттуда, где Медведица созвездьем ярким светится,
где звездами усыпан Млечный Путь,
спешу скорей на землю я, и мне сегодня верится,
что встречу я тебя когда-нибудь.
Над тихими долинами, над горными вершинами
крылом рисую светлые круги.
И может быть, услышишь ты мой зов из неба синего
и глянешь вверх разок из-под руки.
Я выполню задание, вернусь из рейса дальнего,
увидеть тебя страстно захочу.
Приду к тебе доверчиво на первое свидание,
а завтра снова в небо улечу.
58
Стихи я показала Вале, и она воскликнула:
— Так это же песня! Вот слушай...— И она быстро
напела мне мотив.— Покажи Виктору!
— Нет, нет, я только тебе...— Я отобрала у нее
тетрадный лист и спрятала в карман.— Просто я должна
была отделаться от них, понимаешь?
Но Валя, не поняв, посмотрела на меня с недоумением.
...В июле, когда вся программа была выполнена, в
аэроклуб приехала специальная комиссия, которая
приняла у нас зачеты по технике пилотирования. Эта же
комиссия отбирала ребят для учебы в военных летных
училищах.
Получив пятерку, я прибежала домой сияющая и
показала маме свидетельство об окончании аэроклуба.
— Видишь, все хорошо! — похвасталась я.— И не
нужно было так волноваться.
Мама вздохнула, поцеловала меня и призналась, что
во время школьных выпускных экзаменов тайком от всех
ездила к начальнику аэроклуба и просила его отчислить
меня.
— Ну, а он что? — поинтересовалась я.
— Сказал, что ты уже научилась летать и причин для
отчисления нет. Я его очень просила...
— Как же ты могла? — огорчилась я.
— Боялась, что трудно тебе: и экзамены, и полеты.
Когда я рассказала папе, он отругал меня. Ты ведь
больше не собираешься летать?
— Н-нет, наверное,— сказала я, чтобы не волновать
маму.
В конце лета все разъезжались: я собиралась в
Москву, в авиационный институт, где надеялась не только
учиться, но и летать в аэроклубе, а ребята — в летные
училища. Сначала уехали Леша, Тимоха, Лека-Длинный
и другие ребята, которых направили в школу летчиков-
истребителей, потом остальные. Многие были приняты
в училище, которое готовило летчиков для
бомбардировочной авиации.
Воина
началась
В августе я уехала в авиационный институт вместе с
Олей — мы по-прежнему дружили. К этому времени у нее
дома произошли изменения, позволившие ей свободно
решать свою судьбу. В Киев переехала ее родная тетка
с мужем и все заботы об Олиной сестре взяла на себя.
В институт нас приняли без экзаменов, так как и у
Оли, и у меня в аттестате были одни пятерки.
Осень, зима и весна в Москве пробежали быстро. Мы
60
с Олей учились в одной группе, на факультете
самолетостроения, жили в институтском общежитии. Как и в
школе, занимались гимнастикой, продолжали стрелять.
Оля в основном жила на стипендию, но изредка
получала немного денег от своего старшего брата, который
работал мастером на киевском заводе «Арсенал». Мне же
родители помогали более регулярно, и деньги, которые
они присылали, мы тратили сообща.
В институте Оля училась лучше меня: она любила
точные науки. Меня же не очень тянуло к ним, и только
теперь, поступив в авиационный институт, я поняла, что
совершила ошибку — надо было идти в гуманитарный:
мне легко давались языки, я пробовала рисовать, писать
стихи. С трудом я заставляла себя сидеть вместе с Олей
в читалке и готовиться к контрольным по математике,
начертательной геометрии. Ноги сами несли меня в театр,
в Консерваторию...
— Ты просто спятила! — возмущалась Оля.— Ты же
провалишься на экзаменах!
— Обещаю тебе, все будет хорошо,— успокаивала я
ее.— Вот увидишь, завтра засяду...
Уже кончался учебный год, когда я, наконец, взялась
за учебу по-настоящему.
Пришел июнь — началась весенняя сессия. Сдав
зачеты, мы усердно занимались, часто засиживаясь до
поздней ночи. Нам предстояло сдать пять экзаменов.
Я уже сдала три, как вдруг споткнулась на математике
и получила двойку. Пересдавать мне разрешили только
в самом конце сессии. Оля зверски ругала меня:
— Ну, что теперь делать? Эх, ты... вертихвостка!
На каникулы в Киев мы собирались уехать сразу же,
как только сдадим последний экзамен. В тот же день.
Теперь поездка откладывалась из-за меня. Из-за моего
«хвоста» по математике. Это был первый «хвост» в моей
жизни. Он так и остался у меня навсегда, потому что
избавиться от него я уже не успела...
Накануне последнего экзамена, когда я сидела в
общежитии и лихорадочно решала задачи по физике, в
комнату ворвалась Оля. Ее смуглое лицо было бледно,
короткие волосы в беспорядке. Никогда еще я не видела Олю
такой взволнованной.
— Талка, война!.. По радио... Включай!
61
Не двинувшись с места, я смотрела на нее оторопело,
стараясь понять, о чем она говорит. Оля сама бросилась
к репродуктору, включила его в сеть, и я услышала голос
Молотова, сообщавшего о том, что Германия вероломно
напала на Советский Союз...
Узнав о том, что рано утром немцы бомбили наши
города, бомбили и Киев, я побежала на почту дать
телеграмму домой. Вскоре получила ответ, что дома все
благополучно.
Шли первые дни войны. В Москве начались
воздушные тревоги, сначала учебные. Надрывно гудели сирены,
стреляли зенитки, ночью по небу шарили лучи
прожекторов. От выстрелов зенитной батареи, стоявшей
неподалеку от общежития, дрожали стены, звенели стекла. С утра
до вечера по радио передавали музыку — в основном
марши. Сообщения с фронта не радовали: враг продвигался
на восток, занимая наши города.
Немцы шагали по советской земле, по нашей родной
земле. Это ни с чем не вязалось. Еще недавно мы пели,
что «любимый город может спать спокойно» и «враг будет
бит повсюду и везде»...
Теперь не могло быть и речи о том, чтобы ехать на
каникулы в Киев. Какие каникулы, когда война!
— Слушай, Оля,— сказала я,— надо что-то делать...
— В самом деле, чего мы ждем? Пойдем в военкомат!
Мы уже строили планы, как действовать и что сказать
в военкомате, чтобы нас взяли в армию. Но в военкомат
идти не пришлось.
В первые же дни июля институтский-комитет
комсомола объявил, что комсомольцы МАИ поедут на трудовой
фронт — рыть окопы на подступах к Москве. Как-то
получилось так, что в суматохе никто не мог сказать точно,
куда и на какое время мы едем. Было объявлено —
на два-три дня. Но вместо двух дней мы копали два
месяца...
Поездом мы долго ехали в сторону Брянска. Наконец,
замедлив ход, поезд остановился. В окно я увидела
пустынную платформу, за которой возвышалась стена
леса. Здесь сошли мы, девушки. Ребята поехали дальше
на запад.
Было раннее утро. Солнце уже взошло и, прячась где-
то за лесом, слабо освещало верхушки сосен и дубов. Лес
62
пробуждался, постепенно светлея. Пели птицы, встречая
новый день.
Сгрудившись, мы стояли на платформе, поеживаясь от
прохлады, молча провожая глазами уходивший поезд.
Когда хвост поезда скрылся среди сосен и стук колес
затих, наступила тишина. Стало грустно и одиноко, хотя
нас, девушек, было много — человек двести. То, что ребят
отправили дальше, подействовало удручающе. Я поняла,
что мы покинули Москву не на два-три дня, а на более
долгий и пока неопределенный срок.
Я вопросительно взглянула на Олю, и она, поняв мое
настроение, толкнула меня локтем в бок, оглянулась на
остальных.
— Ну, бабоньки, будем воевать одни! — громко, чтобы
подбодрить девушек, сказала Оля.— А что нам —
поднатужимся!..
— Мы смогём! И без хлопцев справимся! —
засмеялись вокруг.
— Товарищи, пора отправляться! — подал команду
Телегин, представитель райкома комсомола,
единственный мужчина, сопровождавший наш отряд.
Мы двинулись по лесной дороге. Вокруг высились
огромные сосны, дубы, березы, реже — ели. Это был
Брянский лес, который славился своей особой красотой.
Солнце поднималось все выше, и лучи его, пробиваясь
сквозь чащу леса, светлыми стрелами пронизывали
утреннюю дымку. Воздух, напоенный хвоей, бодрил,
вселял уверенность, и я, прошагав немного по лесной дороге,
уже смотрела в будущее с надеждой и верила, что все
как-то обойдется — и фашистов остановят, и война
ненадолго.
Дорога привела нас к большому пионерскому лагерю,
который был пуст: детей увезли в первые же дни войны.
Теперь здесь был сборный пункт. Сюда прибывали
студенческие комсомольские отряды из высших учебных
заведений Москвы и, получив задание, отправлялись в
различные районы Брянщины копать противотанковые рвы,
строить оборонительные полосы.
Рядом с лагерем протекала небольшая речушка с
берегами, заросшими ярко-зеленой травой. Мы разбрелись
по лесу, собирая цветы, перекликаясь в ожидании
обещанного нам завтрака.
63
— Оля! Тут ландыши!
Я оглянулась. Оля уже раздевалась, чтобы войти в
речку.
— Ты куда? Вода еще холодная! — воскликнула я.
— Это для тебя холодная!
Пробуя ногой дно, она входила в воду, такую чистую
и прозрачную, что мне тоже захотелось искупаться.
Я прыгнула в речку, и мы, смеясь и радуясь чудесному
утру, стали барахтаться в прохладной, бодрящей воде.
В это время где-то за лесом, невидимый, негромко
загудел самолет. Оля подняла голову, прислушиваясь.
Гул усиливался, и вскоре мы увидели самолет,
который не спеша пересекал голубой квадрат неба прямо над
нашими головами. Он летел довольно низко, и я сразу
определила, что это не наш самолет.
— Разведчик,— негромко произнесла Оля.— К
Брянску летит.
У меня засосало под ложечкой: вот она, война...
Самолет улетел, а мы еще некоторое время
продолжали молча смотреть ему вслед.
После завтрака нам выдали новенькие лопаты,
«орудия производства», с которыми мы уже не расставались
в течение всего лета. Наш отряд, включавший несколько
бригад, двинулся к месту назначения, где нам предстояло
выкопать первый противотанковый ров длиной в
несколько километров.
Едва мы вышли из ворот пионерского лагеря, как нам
встретилась колонна девушек, направлявшаяся на
сборный пункт. Поравнявшись с колонной, мы стали
перекликаться:
— Привет пополнению! Откуда? Какой институт?
— МИСИ! А вы?
— МАИ! Встретимся на трассе!
— Желаем успеха! Счастливого пути!
Колонна остановилась, и девушки, видя, что мы с
лопатами, стали махать нам платочками, разглядывая
нас с любопытством и уважением, будто мы шли прямо
в бой.
Сначала идти было интересно. Поля, речушки, леса,
перелески. Временами деревни, большие и малые.
Колодцы-журавли. За каждым поворотом — что-то новое,
неожиданное. Мы любовались белым как снег полем ро-
64
машек, старым дубом в четыре обхвата, прозрачной как
слеза родниковой водой.
Но вскоре проселочная дорога запетляла в открытом
поле, и наш отряд, растянувшись на километр, двигался
теперь уже не так быстро, как вначале. Мы порядком
устали, шагая под палящими лучами солнца, вдыхая
сухую мелкую пыль, которая, как дымовая завеса, стояла
над дорогой, поднятая сотнями ног.
Прошло два часа, три, пять... Я чувствовала, как горит
обожженное солнцем лицо, текут струйки пота по спине.
Ноги казались деревянными, на подошвах, у самых
пальцев, вспухали и лопались водянки. Ступать было очень
больно. Первое время я шла в спортивных тапочках, но
потом сняла их и повесила на лопату, которую держала
на плече, как ружье. На горячей дорожной пыли
оставались следы босых ног.
Я с нетерпением ждала очередного привала, чтобы
лечь на землю и полежать не двигаясь минут десять.
— Не отставай, не отставай! — подстегивала меня
Оля.—Давай проберемся вперед — там меньше пыли.
— Оля, у меня водянки на ногах...
— У всех водянки! Подумаешь, неженка!
— Да разве я жалуюсь? Просто не могу быстро...
Оля была беспощадна, зато Лена — веселая,
круглолицая девушка, которая все время держалась возле нас,
ласково заглядывая мне в лицо, посоветовала:
— А ты наступай не на всю подошву. Вот смотри, как
я делаю: несколько шагов — основной упор на пятку,
потом — на правую часть ступни, потом...
— Да у меня на обеих ногах!
Прихрамывая, я старалась не отставать от нее.
Говорливая Лена неутомимо шла рядом и всячески развлекала
меня.
— Послушай,— сказала она, вдруг чему-то
обрадовавшись,— а ты знаешь задачу про трех мудрецов?
Она повернула ко мне лицо, и я увидела под низко
надвинутым на лоб платочком только нос, вздернутый,
покрасневший, припухший.
— Нет.
Нос зашевелился, и Лена, смахнув со щеки капельку
пота, быстро заговорила, словно боялась, что я ее
остановлю.
65
— Ну так слушай. Есть три мудреца и пять шаров:
два белых и три черных. Запомни: два и три. Мудрецы
стоят лицом друг к другу, у каждого на голове — шар.
— Почему шар? Он же не удержится! — возражаю
я, но Лену это не смущает.
— Какая разница — шар или... колпак! Пусть шар.
— Пусть,— соглашаюсь я.
— Они постояли, подумали и каждый, логически
рассуждая, определил, какого цвета шар у него на голове.
Давай соображай!
Но соображать было трудно: мне казалось, что мозги
мои расплавились от жары. Пытаясь рассуждать
логически, в определенном месте я спотыкалась и начинала
сначала...
Во рту пересохло. Хотелось пить. Мы шли уже девятый
час. Передвигая ноги автоматически, я уже не
чувствовала боли.
Стоят три мудреца. У каждого на голове шар. Почему
шар?..
Лена что-то объясняла мне, но я не слушала, только
согласно кивала. Хорошо бы сейчас — речка...
Под вечер мы наконец остановились в небольшом
хуторе, прошагав за день сорок с лишним километров.
— Вот, девчата, мы и прибыли,— объявил Телегин,
складывая карту, по которой ориентировался.— Тут за
хутором и начнем копать. Сейчас восемь часов. Сегодня
отдыхайте, а завтра в шесть утра — на работу.
Мы осмотрелись. В хуторе — единственная улица, по
обе стороны которой стояли старенькие деревянные избы.
Вот и все, если не считать небольшого грязного болотца
или, скорее, большой непросыхающей лужи в самом
центре хутора. В жидкой грязи барахтались утки, с довольным
видом покрякивая и ныряя в темное месиво,— снаружи
оставался только подрагивающий кончик хвоста. Возле
лужи не переставая блеяла коза, привязанная к колу.
— Да тут настоящий рай! — воскликнула Оля.— Гря-
зевый курорт!
— А где мы будем жить? — спросила одна из девушек.
— Чур, первый от дороги стог — мой! — махнула
рукой Лена в сторону поля, где стояли стога скошенной
травы.
\\а трассе
Кубометры, кубометры. Земля, глина, песок.
Сгибаешься, разгибаешься. Сначала, вогнав блестящее
лезвие в грунт и набрав полную лопату, выбрасываешь
землю подальше вперед. Потом постепенно опускаешься
глубже, насыпь растет, вот она уже выше головы, и ты
бросаешь землю вверх — все выше, выше, пока глубина
рва не достигнет трех с половиной метров.
Чтобы не израсходовать силы в первые же трудовые
67
часы, я подбираю определенный ритм работы и стараюсь
не выходить из него. Все движения точно рассчитаны,
ничего лишнего. Войдя в ритм, можно копать таким
образом долго, не ощущая большой усталости. И только
вечером, после работы, чувствуешь, как ноет окаменевшая
поясница и как тяжело двинуть рукой, будто держишь
пудовую гирю...
Время от времени я делаю передышку: минуты две-три
стою, опершись о древко лопаты. Смотреть, как работает
Оля,— одно удовольствие: она копает легко и красиво,
одинаково ловко всаживая лопату и в податливую землю,
и в твердую глину. И хотя сама я тоже наловчилась
быстро орудовать лопатой, перевыполняя норму, все же я
никак не могла угнаться за Олей, нашим бригадиром.
Стояла жара, и мы работали полураздетые. От солнца
на голове косынка или какой-нибудь лоскут.
Единственное платье, в котором каждая из нас приехала из Москвы,
приходилось беречь — должны ведь мы в чем-то
возвратиться!
На трассе, протянувшейся на несколько километров,
работали сотни девушек. Бригады соревновались между
собой, и первый наш ров был готов раньше, чем
намечалось. Дня через три мы собирались закончить и этот,
чтобы копать такую же заградительную линию в другом
месте.
Мы знали, что эти оборонительные полосы должны на
какое-то время задержать продвижение вражеских
танков. И с утра до вечера яростно копали. Копали и верили,
что фашистские танки непременно застрянут в наших
рвах, если вообще им удастся сюда прорваться.
До обеда оставалось еще полтора часа. Обычно в это
время общий темп работы ослабевал: действовала жара,
сказывалась усталость. Неутомимая Оля была всегда
начеку и старалась подбодрить нас:
— Бабоньки, скоро перерыв! Давайте поднажмем!
Вон соседняя бригада обгоняет нас...
И мы «поднажимаем».
Но вот кто-то из девушек радостно кричит:
— Девочки, смотрите, Красотка едет! Наконец-то!
Действительно, вдоль трассы, временами
останавливаясь плетется Красотка. Она везет огромную бочку с
водой для питья. Красотка умная лошадка: на повозке
68
никого нет, никто ее не погоняет, никто не говорит, когда
и где остановиться,— она сама все знает. Золото, а не
животное. Неопределенной масти, с большими
печальными глазами под аккуратно подстриженной светлой челкой,
она идет, понуро опустив голову, кивая в такт каждому
шагу, тощая, низенькая, покорная. Мы любим Красотку,
которая честно и добросовестно выполняет свою работу.
Красотка это чувствует. Она знает, как нужна нам, и от
сознания этой своей необходимости полна собственного
достоинства.
Мы с нетерпением ждем ее.
— По очереди, бабоньки! Не устраивайте
столпотворения! — предупреждает Оля, зная, что сейчас мы все
бросимся к бочке.
Для нас Красотка — не только вода, но и случай на
несколько минут оторваться от однообразной работы,
хоть как-то переменить обстановку.
— Внимание! — кричит Лена.— На абордаж!
Она первая выскакивает из рва, но, подбежав к
повозке, сначала останавливается возле Красотки, ласково
проводит рукой по морде, по шее лошади, и та, скосив
на Лену умные глаза, приподняв большую влажную губу
над крупными зубами, улыбается.
— Красоточка, бедная! Жарко тебе... Лошадка моя
хорошая, сейчас я тебя угощу.
Она дает ей кусочек сахара, который специально
оставила от завтрака,— половину своей порции.
Напившись воды, мы с новыми силами беремся за
работу.
Однажды в разгар работы после такого перерыва в
небе раздался звук мотора, и два самолета на небольшой
высоте выскочили из-за леска. Парой они стали набирать
высоту.
— «Мессеры»,— сказала я.— Что-то, наверное,
задумали...
— По-моему, они улетают,— возразила Лена.
Поглядывая на пару «мессершмиттов», которые,
казалось, уходили дальше на восток, не обратив на нас
внимания, мы продолжали копать: уже не раз узкобрюхие
истребители, свободно разгуливая над трассой, кружили
и снижались, рассматривая, чем мы занимаемся. И мы
к этому привыкли.
69
Но «мессеры» не улетели, а, набрав высоту, стали
разворачиваться и круто снижаться в направлении
трассы.
— Они пикируют! — воскликнула я.
— Зачем... пикируют? — спросила Лена, никак не
предполагая, что самолеты могут обстрелять нас,
безоружных девчонок.
— Расходись! — крикнула изо всей силы Оля.—
Живо!
Бросив лопаты, мы кинулись врассыпную, падая на
землю где попало, а истребители, спикировав на траншею
и не сделав ни одного выстрела, круто, горкой, ушли
вверх, только земля задрожала от рева.
— Пугают, проклятые... Порезвиться захотели,
гады! — сказала Оля.
В это время громко и визгливо заржала Красотка,
перепуганная ревом моторов. Став на дыбы, она дико
озиралась, мотая головой, и вдруг бросилась вскачь
прямо по полю, куда глаза глядят. Повозка подскакивала на
ухабах, громыхая, бочка качалась из стороны в сторону,
расплескивая воду, пока не свалилась на землю, а
Красотка, слыша за собой грохот повозки, еще больше
пугалась и неслась неведомо куда.
— Красо-отка-а! — заорала Лена.
Она вскочила и, забыв обо всем на свете, рванулась
к лошади, но я вцепилась в нее обеими руками и не
пускала.
— Ленка! Куда?! Видишь — опять заходят...
— Дура! — крикнула Оля.— Лежи, тебе говорят!..
На этот раз «мессеры» выбрали своей мишенью
Красотку и пикировали прямо на нее. В ужасе смотрела Лена
на обезумевшую лошадь, а я крепко держала ее за руки,
боясь, как бы она не вырвалась и не побежала...
Истребители снижались, рев моторов нарастал, а
бедная Красотка, ошалев от гула, надвигавшегося на нее
откуда-то сверху, заметалась и резко повернула назад,
опрокинув повозку. Лошадь упала на колени и,
безуспешно пытаясь встать, снова заржала дико и протяжно.
Но рев снижающихся самолетов заглушил ее ржанье.
Раздались пулеметные очереди, и Красотка, последний
раз дернув головой, рухнула на землю и затихла.
Лена закрыла лицо руками и горько заплакала. Я то-
70
же готова была зареветь и до боли кусала губы, чтобы
не расплакаться.
— Ах, сволочи!..— со злостью выдохнула Оля.
Низко пролетев над трассой, истребители выпустили
еще несколько пулеметных очередей и скрылись. С
тяжелым чувством, жалея нашу бедную Красотку, мы стали
подниматься с земли, отряхиваясь, как вдруг услышали
крик:
— Ой, девочки, Веру убили!.. Уби-ли!..
Я оглянулась на крик. Метрах в пятидесяти от нас на
земле неподвижно застыла девушка. Возле нее уже
собрались подруги, остальные шли, бежали со всех сторон.
Мы тоже подошли.
Девушка лежала на боку, согнув ноги и повернув
лицо к земле. Длинная темная коса тяжело свисала с
плеча. Под косой на затылке растеклось кровавое пятно:
пуля попала прямо в голову...
Все молча стояли, окружив убитую, и не знали, что
делать. Я впервые так близко видела мертвого человека,
и у меня было странное ощущение нереальности всего
происходящего. Казалось, вот сейчас девушка встанет и,
забросив косу за плечо, с удивлением скажет, обведя
собравшихся глазами: «Что это вы тут столпились
вокруг?..»
— Ленка, помоги...— Оля приблизилась к убитой.
Девушку повернули на спину, сложили на груди руки.
Я узнала ее — она училась на втором курсе. Лена закрыла
ей. глаза и, сняв с головы косынку, прикрыла бледное
заострившееся лицо.
Подошла Зина, бригадир той бригады, в которой
работала убитая девушка, и сказала Оле:
— Мы сами все сделаем...
Лена тяжело вздохнула, постояла. Губы у нее вспухли,
под глазами оставались грязные разводы. Сипловатым
голосом она произнесла, ни к кому не обращаясь:
— Я пойду туда...
И она зашагала в поле, где одиноко лежала
Красотка...
Грозовая
туча
Получив задание копать в другом районе, мы
отправились в путь и, пройдя километров двадцать,
остановились в деревне. Оля, Лена и я устроились ночевать в избе
у местных жителей. Но деревня была слишком мала для
того, чтобы вместить всю нашу трудовую армию,— в
каждый дом народу набилось до отказа. В избах было тесно,
душно, к тому же хозяева, как правило, держали в
комнатах малых козлят и другую живность. Мы решили найти
себе жилье поудобнее.
72
— Давайте переселимся в сарай,— предложила
Лена.—Там по крайней мере свободно.
Несколько дней мы ночевали в сарае, куда к нам
перешли на жительство еще две девушки: толстая,
неповоротливая Нина и тихая застенчивая Катя.
— Можно, мы будем с вами? — робко спросила Катя.
— Давайте, места хватит!—ответила Оля.
— Милости просим! Апартаменты у нас роскошные —
в нашем распоряжении весь второй этаж,—
расхваливала сарай Лена.
Сарай был никудышный, кое-как сколоченный из
досок разного размера, с большими щелями.
На второй этаж забирались по шаткой узенькой
лесенке. Спали на соломе, набросав ее на доски и жерди.
До того как мы поселились на чердаке, здесь обитали
куры. Первый этаж служил хлевом — тут жила корова
Машка, довольно спокойное животное, которое
относилось к нам вполне лояльно. Мычала Машка очень
редко, правда громко, протяжно и в самое неподходящее
время: вечером, когда мы уже спали, и утром, за час-
полтора до подъема.
В основном же Машка вела себя тихо и мирно. Не
обращая на нас внимания, молча жевала свою жвачку
и упорно размышляла над какой-то неразрешимой
проблемой, временами тяжко вздыхая.
Но куры, которых мы бесцеремонно выселили,
возмущались изо всех сил, предпринимая попытки отвоевать
свой насест. Когда вечером, уставшие, мы забирались
наверх и укладывались спать, они ходили внизу
встревоженные, надутые, кося глазом на нас, непрошеных
гостей, а ночью, забравшись на свое привычное место,
пытались прогнать нас с чердака.
Прошло несколько дней. Ров наш был почти готов,
и мы работали на глубине трех метров, выбрасывая
песок вверх примерно на два человеческих роста.
С утра небо заволокло прозрачной белесой пленкой.
Сильно парило, в воздухе стояла невыносимая духота.
Подняв кверху облезший нос, Лена посмотрела на небо
и авторитетно заявила:
— Девочки, будет дождь!
Мы ей верим, мы хотим верить и радуемся: пусть —
дождь! Хоть немного освежимся.
73
В обеденный перерыв мы с Олей первыми побежали
домой и, захватив с собой раздобытые у хозяйки кувшины
и кастрюли, поспешили за обедом. Сегодня была наша
очередь приносить еду.
Завтрак, обед и ужин варили дежурные, которых
каждый день выделяли для этого — по человеку от каждой
бригады. Еду готовили прямо на открытом воздухе. За
деревней на лугу были подвешены большие котлы, под
которыми в специально вырытых ямках разводили костры.
Котлы, как и другое наше имущество, перевозили на
единственной машине — полуторке. В кузов брали также
заболевших, которые пешком идти не могли.
Еще издали мы увидели, как из черных, закопченных
котлов валит пар. Возле них уже выстраивалась очередь.
Оля ускорила шаг.
Запах щей приятно волновал и поднимал настроение.
Принюхавшись, Оля удивленно вскинула брови:
— Ого! Пахнет мясом! Чувствуешь?
— Похоже. Только откуда оно?
Я с кастрюлей стала в одну очередь — за кашей, а
Оля с кувшинами в другую — за щами.
— Талка, иди помоги! — позвала меня Оля, когда я
получила кашу.
Я подошла к ней и взяла у нее один кувшин.
Худенькая девушка с острыми глазками, наливая щи,
спросила:
— Мяса побольше?
— Побольше, побольше! — откликнулась Оля.— Мясо
мы любим!
— Ешьте, ешьте, сегодня мяса много: корову
зарезали. Весь скот угоняют, вот нам и перепало кое-что...
— Куда угоняют? — не поняла я.
Девушка просверлила меня глазками и, тряхнув
светлыми кудрями, выбившимися из-под косынки, сказала:
— Не оставлять же немцам! А идти далеко. Слабые
коровы не выдержат. Ясно?
В это время Оля внимательно изучала содержимое
котла.
— И еще вон тот кусочек положи,— распоряжалась
она.
Девушка охотно добавила в кувшин большой кусок
мяса.
74
— Ешьте на здоровье! Теперь отходи. Следующий,
давай посуду...
И она взяла протянутое ведерко.
Не успели мы пройти и двадцати шагов, как со
стороны поля внезапно подул сильный ветер, поднимая пыль
и песок. Надвигалась большая черно-синяя туча. Она
быстро расползалась, заволакивая все небо. Где-то
недалеко раскатисто громыхнуло.
— Ну вот! — воскликнула Оля.— Это все Ленка!
Дождь, дождь! Нет чтобы хоть на часок позже...
Ветер скоро утих, и стало темно. На землю упали
первые крупные капли. С полными кувшинами, стараясь
не расплескать драгоценные щи, мы побежали по лугу
к деревне. Капли падали все чаще, дождь усиливался
и скоро превратился в сплошной поток воды, лившийся
с неба.
Промокнув до нитки, мы добежали до крайнего
домика. На крыльце уже собралось несколько человек.
Подбегали еще и еще. Отдышавшись, мы вошли в комнату.
Здесь было душно, жарко и полно мух, которые облепили
окна, потолок, стены. Поставив кувшины на подоконник,
мы поспешили выйти на крыльцо, где и остались
пережидать дождь под навесом.
Дождь барабанил по крыше, веселые струйки
танцевали на ступеньках крыльца, по земле текли пенящиеся
потоки воды. Темная густая туча нависла над деревней,
волоча, как шлейф, рваные клочья по земле. Вдруг яркая
молния сверкнула совсем близко, за бугром,
причудливый зигзаг вонзился прямо в землю, и сразу небо
раскололось громовым раскатом, задрожала изба, зазвенели
оконные стекла.
Я невольно съежилась, но под насмешливым взглядом
Оли быстро выпрямилась.
— Холодновато стало...
— Хорошо! — воскликнула Оля, глубоко вдыхая
свежий грозовой воздух.— Люблю, когда гремит и
сверкает!
Вспыхивали молнии, гремело небо. Вдруг откуда-то из
сплошной стены ливня появились три девушки, которые,
согнувшись, с трудом тащили на руках четвертую. Она
была без сознания. Голова в белой косынке безвольно
склонилась к плечу.
75
Мы бросились помогать. Лицо у девушки было
бледное, синеватое, струйки воды стекали с него на грудь.
Из-под косынки свисали совершенно мокрые кудряшки.
Я узнала девушку, наливавшую нам щи.
Мы стащили ее в комнату и уложили на широкую
лавку. Вокруг пострадавшей стали хлопотать подруги,
приводя ее в чувство. Одна из них, захлебываясь от волнения,
рассказывала:
— Как молния ударит! Прямо рядом с Шуркой...
Но вот Шура открыла глаза. Мы с Олей вышли на
крыльцо.
Дождь по-прежнему лил, но было уже не так темно —
туча, светлея, рассасывалась. Наконец дождь
прекратился, и остатки туч, уплывая, открыли чистое голубое
небо.
— Оля, пошли за кувижнами. Там девчата умирают с
голоду — перерыв уже кончился.
— Жрать хочется до чертиков! — вспомнила Оля.—
А там мясо!
Она даже прищелкнула языком, предвкушая
удовольствие, которое получит от вкусного обеда".
В избе пахло капустой, щами, мясом и еще чем-то —
не то скипидаром, не то спиртом. Шура, улыбаясь,
расспрашивала подруг:
— Как же вы меня тащили? Ничего не помню!
— Ты была вся синяя. И такая тяжелая...
— Правда? — удивлялась Шура.— Ничего не помню!
Я отыскала глазами кувшины, которые стояли на
подоконнике среди разной посуды, и уже хотела взять, но
в ужасе замерла на месте: сверху в каждом кувшине
темнел толстый слой мух, утонувших в жирных щах...
Увидев, что произошло, Оля взяла кувшин и, словно
не веря своим глазам, некоторое время смотрела в него.
Мы переглянулись и молча, с кувшинами в руках, вышли
из дома.
Совершенно расстроившись, Оля ругала себя и меня:
— Черт побери! Такие щи! С мясом! Две идиотки..
За обедом мы ели кашу, сказав девушкам, что из-за
грозы не успели получить щи. Оля еще долго вздыхала:
запах мяса преследовал ее..
После обеда мы, как обычно, копали до восьми вечера
Среди ночи я проснулась от шума, поднятого курами
76
Не открывая глаз, повернулась на другой бок. Долго
негнущимися пальцами пыталась ухватить край ветхого
одеяла, чтобы натянуть его на голову, но затекшие руки,
в течение двенадцати часов державшие лопату,
одеревенели и совсем не слушались. Наконец, щелкнув в
суставах, пальцы шевельнулись — я накрылась одеялом с
головой и попробовала уснуть.
Вдруг я почувствовала боль в ноге, будто меня
кольнули чем-то острым. Открыв глаза, увидела, как
взъерошенная курица отчаянно набрасывалась на меня, стараясь
клюнуть, а другая, напыжившись и взмахивая крыльями,
вертелась рядом и громко тараторила, подбадривая
подругу.
— Кыш! Кыш отсюда!
Шепотом, чтобы никого не разбудить, я стала
прогонять кур., махая руками и ногами, но они не унимались,
хлопали крыльями, кудахтали. Внизу тяжело, с
неодобрительным мычанием вздохнула Машка.
Сбросив с себя одеяло, я собралась было принять
неравный бой, но вдруг сквозь кудахтанье услышала
какой-то странный звук, который заставил меня
насторожиться и забыть о курах. Это был гул, низкий,
непрерывный, который постепенно усиливался.
С тревожным чувством кинулась я будить Олю, но ее
не оказалось рядом. Не было и Лены. Катя мирно спала,
свернувшись клубочком. Нинка похрапывала, чмокая во
сне губами.
Отодвинув плохо прибитую доску, я выглянула:
начинался рассвет, все кругом было еще серым, неясным,
и только небо, уже начинавшее бледнеть, зеленовато
светилось на востоке.
Гул нарастал с каждой минутой, и теперь я
совершенно ясно различала, что доносился он с запада.
Выскочив из сарая, я увидела Лену, одиноко
стоявшую в картофельном огороде. Чуть сгорбившись и зябко
прижав руки к груди, словно пытаясь унять дрожь, она
смотрела куда-то на запад.
— Лен,— позвала я негромко.— Что это гудит?
Но она даже не обернулась.
В полутьме я не сразу заметила Олю, которая,
опершись о стенку сарая, неотрывно смотрела в том же
направлении. Что-то они там видели... Я тоже стала вгля-
77
дываться в сероватый мрак, но ничего не увидела, кроме
туманной предрассветной мглы, скрывавшей горизонт, и
темной тучи чуть повыше. Сердце дрогнуло: мне
показалось, что в туче что-то шевелится... Нет, это мне, конечно,
почудилось... Туча как туча, ничего в ней особенного...
Но я уже не могла отвести глаз от этой странной
черной тучи — я уже догадалась, что это за туча, но все еще
не могла, не хотела осознать до конца... Она медленно
ползла по сероватому небу, увеличиваясь в размерах,
и земля дрожала от низкого гула, который от нее исходил.
Из сарая тихо вышла Катя, за ней выплыла Нина,
протирая заспанные глаза.
— Чего это? — спросила Нина и умолкла.
Небо заметно светлело, и все яснее выступали на
бледном фоне силуэты множества самолетов с
распластанными заостренными крыльями. Громада
бомбардировщиков двигалась на восток.
Бомбардировщики летели строем в два яруса. Когда
первая группа приблизилась, стали отчетливо видны
черные кресты на крыльях. Строй за строем появлялись
самолеты в западной части неба и, натужно прогудев над
нами, исчезали на востоке.
Мы стояли ошеломленные, подавленные и смотрели,
смотрели вверх. А бомбардировщики все летели и летели,
закрыв собой все небо, и было их так много, что казалось,
это могло происходить только во сне...
Когда прошел над нами последний строй и небо
очистилось от темных силуэтов, мы все еще продолжали
слышать этот страшный гул, только теперь он постепенно
слабел. Но вот за дальним лесом растаял последний еле
слышный звук, и все стихло.
Я дрожала мелкой дрожью. Мне было страшно, и я
зачем-то крикнула:
— Оля!..
Она вздрогнула и произнесла каким-то усталым
голосом:
— Ну чего ты? Я же слышу...
— Ой, девочки, сколько же их! — воскликнула Катя с
выражением ужаса в глазах.—А куда они? На
Москву, да?
Никто не ответил. Мы хорошо понимали — куда, но
говорить об этом не хотелось.
78
Молча поднялись к себе на чердак. Расшвыряв кур,
которые уже успели занять наше место, улеглись и долго
лежали, не произнося ни слова.
Наконец Лена сказала негромко:
— Они же все с бомбами...
Сказав это, она быстро села, вся сжавшись, обняв
колени руками, и уставилась невидящими глазами куда-то
в пространство.
— Так же нельзя! Их нужно остановить! —
воскликнула она, повернувшись ко мне и глядя так, будто все
зависело от меня.
Вздохнув, я предположила:
— Там зенитки. Они не пустят...
Но всем было понятно, что никакие зенитки не смогут
остановить такую громаду. Тихо всхлипнула и заплакала
Катя.
— Сейчас же перестань! — прикрикнула на нее Оля.—
Разве плакать теперь надо!
Испуганно шмыгнув носом, Катя притихла.
Нина, ворочаясь с боку на бок, запыхтела, засопела
и, наконец, села, уставившись с виноватым видом на Олю.
— Ну что? Давай, высказывайся! — рявкнула на нее
Оля, чувствуя, что та хочет что-то сказать.
— Мне бы лопату сменить... Расшаталась... Трудно
копать.
Все удивленно посмотрели на Нинку, которая всегда
ленилась и еще ни разу не выполнила своей нормы. Но
Оля, ничуть не удивившись, коротко бросила:
— Сменим!
До подъема оставалось полтора часа. Внизу
завозилась и глухо замычала корова.
Уснуть никто уже не смог.
Дострелять
Недалеко от нашего рва, за оврагом, расположилась
воинская часть. Ничего особенного там не происходило;
стояли брезентовые палатки, спокойно ходили люди в
военной форме, разговаривали, сидели, курили. И это
удивляло: шла война, и нам казалось, что все войска
должны быть на фронте. Мы никак не предполагали, что
фронт уже рядом.
На дне оврага красноармейцы упражнялись в стрельбе
из винтовки. И это они тоже делали совсем по-мирному,
80
так, словно им никуда не нужно было спешить. Может
быть, и они не очень-то знали, где сейчас находятся
немцы.
Обед кончился. Оля ушла по своим бригадирским
делам, а мы с Леной некоторое время постояли на краю
оврага, наблюдая, как внизу стреляют по мишеням. Лена
предложила:
— Спустимся вниз, посмотрим. У нас еще полчаса
времени.
И мы стали спускаться по крутому склону. Из-под ног
посыпались комки глины, камешки. Никто нас не
окликнул, даже, как нам показалось, не заметил, и, очутившись
на дне оврага, мы остановились в нерешительности — не
задержат ли нас. Тут мы увидели, что навстречу быстрой
подпрыгивающей походкой шел молоденький лейтенант
Худощавый, длинноногий, он приветливо поглядывал на
нас и, приблизившись, поздоровался, неловко
поклонившись и почему-то приподняв фуражку, как шляпу:
— Здравствуйте, девушки!
— Здравствуйте, товарищ лейтенант! — бойко
ответила Лена.
Он переступил с ноги на ногу и, улыбнувшись, спросил,
одергивая гимнастерку и тщательно расправляя
складочки под ремнем, хотя форма сидела на нем аккуратнейшим
образом:
— Вы не записываться ли к нам в часть?
Лейтенант оглянулся на бойцов, стоявших поодаль,
как бы приглашая их принять участие в разговоре. Те
стали подходить один за другим.
— Дайте пострелять! — задорно сказала Лена,
рассматривая молоденького лейтенанта.
У лейтенанта оказались веселые синие глаза и
короткий нос с раздвоенным кончиком, который смешно
шевелился, когда он говорил. Продолжая улыбаться,
лейтенант поднял брови, поняв ее слова как шутку. Ему было
приятно видеть перед собой девушек.
— Пострелять? А у нас винтовки боевые!
— Тяжелые, не удержите,— поддержали его
красноармейцы.— И в плечо здорово отдают А у вас плечики
вон какие...
— А мы из боевых тоже можем! — уверенно заявила
Лена, не сводя глаз с лейтенанта.
4 Из-за парты на войну 81
— Лена,— тихонько сказала я, взяв ее за локоть,—
ну зачем ты...
Я знала, что Лена умела стрелять из малокалиберной,
но никогда не держала в руках боевой винтовки.
— А что,— обратился лейтенант к своим
подчиненным,— дадим попробовать? Проверим, как девушки
стреляют...
Видно, он не сомневался, что все это просто
шутливый разговор.
— Ясное дело. Проверим,— заговорили они
одобрительно.— А как же!
— Вот из этих ямок вы стреляете? — с наивным видом
спросила Лена, показывая на окопчики.
Красноармейцы засмеялись, а я опять незаметно
толкнула Лену, которая не обратила на это никакого
внимания.
— Это не ямки.
— Ну, окопы! — поправилась Лена.
— Оказывается, девушки знают! — обрадовался
лейтенант.— В школе, наверное, проходили. По военному
делу...
— Был такой предмет,— подтвердила Лена.— Так
дадите пострелять или нет?
— Ну а если промахнетесь? — сощурился лейтенант.
— Или, не ровен час, в обратную сторону...
Все опять засмеялись, и лейтенант громче всех. При
этом он поглядывал то на меня, то на Лену, и кончик
его носа двигался.
— Может, мишени поближе передвинуть? —
предложил он, подмигнув красноармейцам.— Триста метров —
далековато для девушек. Разве что двадцать...
Он с удовольствием шутил, ему нравилась эта игра,
нравилось вот так постоять и посмеяться, забыв о том,
что, может быть, уже завтра ему придется заняться
совсем другим, важным и опасным делом. Да и
красноармейцы были не прочь поболтать с девушками.
— Нет, уж мы на равных условиях. Триста так
триста!— храбро ответила Лена.— Давайте винтовку!
Взглянув на меня многозначительно, Лена уверенно
протянула руку к винтовке, которую держал один из
красноармейцев, и тот уже готов был отдать ее. Я
поняла, что Лена надеется на меня.
82
В самом деле умеете?
Лейтенант неуверенно поправил скрипучую портупею
на новенькой гимнастерке, зачем-то снял и опять надел
фуражку. Он медлил, а красноармейцы переглядывались,
ожидая, что скажет командир.
— Конечно, умею!—твердо заявила Лена.
Лейтенант в раздумье почесал кончик носа, взял
винтовку и, решившись, быстро протянул ей:
— Вот, берите! Три выстрела...
Он бросил смущенный взгляд на красноармейцев: как
они, не осуждают ли его, командира. Но те добродушно
посмеивались.
Взяв обеими руками тяжелую винтовку, Лена сказала,
обращаясь ко мне:
— Давай-ка сначала ты.
— А вы... тоже умеете? — недоверчиво спросил
лейтенант.
Но я уже отобрала у Лены винтовку и, прыгнув в
окопчик, устраивалась в нем поудобнее. Крепко прижав
приклад к плечу, я вспомнила, как стреляла на
соревнованиях еще до войны, когда занимала призовые
места. Сделав глубокий вдох и выдох, задержала
дыхание и замерла, прицеливаясь. Неужели теперь
промахнусь?
Все ждали.
Только бы не дрогнула рука... Выстрел!
Он прогремел неожиданно громко в тишине оврага.
Я выстрелила еще раз, потом — еще.
Мы подошли к мишеням. Оказалось, все три пули
попали в мишень — фигуру по пояс.
— Н-ну...— протянул, обрадовавшись, лейтенант.—
Здорово! Вот как надо стрелять! — обернулся он к
удивленным красноармейцам с гордостью, будто это его
заслуга.
Видно было, что он доволен больше, чем я, чем Лена.
Когда я протянула ему винтовку, он взял ее осторожно,
как хрупкую вещь, и, качнув головой, посмотрел на нее
так, будто в ней заключался какой-то секрет,
неизвестный ему.
— Где же вы так научились? — спросил он с
уважением.
- В стрелковой илколе.
83
— Молодцы, девчата! — Он протянул винтовку
Лене: — Попробуете?
— У меня плечо побаливает... Но я могу! — сказала
она.
— Нет, нет! У нее сильная отдача.
Он сосредоточенно уставился на винтовку, потом
посмотрел на меня, на Лену и весело предложил:
— Знаете, девчата, оставайтесь-ка у нас в части, а?
Возьмем вас на довольствие, как положено. Будете
довольны.
Мы с Леной переглянулись: может, и в самом деле
остаться? Ведь мы хотели воевать — вот и случай
подвернулся.
Но вдруг Лена, напустив на себя важность,
насмешливо спросила:
— А воевать-то вы умеете?
Лейтенант густо покраснел и, опустив глаза, стал
рассматривать носок своего сапога, слегка постукивая им
по комку глины. Сапоги у него были новые, как и вся
форма. Совсем еще мальчишка, примерно нашего
возраста, он, видно, только недавно прибыл в часть из
военного училища.
Наступило неловкое молчание. Лена, которая не
собиралась обижать лейтенанта, теперь жалела, что так
получилось.
— Нет, мы хотим, мы очень хотим остаться!
Наступив на комок глины, лейтенант с силой раздавил
его, как бы желая этим сказать, что он хоть и молод, но
сумеет справиться с врагом не хуже других...
— Завтра мы придем. Можно? — спросила я, и он,
вскинув голову, уже весело посмотрел на Лену.
— Приходите, девушки, приходите!
— А если нас будет трое, возьмете? — справилась
Лена, имея в виду Олю.
— Возьмем, возьмем! Приходите обязательно!
Нам пора было возвращаться. Попрощавшись с
лейтенантом и красноармейцами, мы уже направились к
узкой тропинке, по которой спускались со склона, когда
Лена, вдруг остановившись, спросила:
— А как вас зовут?
Лейтенант, смотревший нам вслед, смущенно
улыбнулся:
84
— Толя...
— Мы придем, Толя! Вечером, после работы! —
крикнула она.
Поднимаясь по тропке, Лена несколько раз
оглянулась: Толя стоял на том же месте, словно ждал, когда
она обернется.
— Слушай, Лена, как же быть? Может быть,
останемся? Ведь будут же они воевать! — говорила я Лене,
когда мы вернулись к себе.
— Конечно, будут! Давай сходим к ним сегодня после
ужина.
— Тогда надо найти Олю! Она бригадир, ей же
нельзя так, сразу, все бросить,— сказала я, считая дело
решенным.
Мы поспешили рассказать обо всем Оле, которая,
естественно, должна была присоединиться к нам. Однако
Оля, выслушав все до конца, подняла нас на смех.
— Значит, лейтенант Толя! — медленно и раздельно
произнесла она, переводя взгляд с Лены на меня.— Так?
— Почему лейтенант? Не лейтенант, а в воинскую
часть мы хотим...— стала оправдываться я.
— Вот дурочки! Да этот Толя просто разыграл вас!
Лена начала горячо возражать, защищая Толю:
— Нет! Не такой он, чтобы обманывать! Мы стреляли
лучше всех, понимаешь! Он серьезно!
— Серьезно! Тоже еще — главнокомандующий
нашелся!— продолжала Оля.— Да у этого вашего Толи
есть командир, а у того — еще командир! Ясно?
— А может быть, они не возражают,— сказала я.
— Вот и узнайте, возражают или нет! Лейтенанта
обворожили! Вот потеха!
— А мы узнаем! Сегодня же! — пообещала Лена.
Но когда, поужинав, мы отправились за овраг, чтобы
серьезно поговорить с Толей и обязательно с его
командиром, то никого там не нашли: воинская часть срочно
снялась и куда-то ушла. Возможно, прямо в бой...
Уже почти два месяца мы ходили по лесам и полям
Брянщины и Орловщины, копая противотанковые рвы.
Фронт приближался. Иногда мне казалось, что в сутолоке
разных дел и событий, связанных с войной, о нас могут
забыть или спохватиться слишком поздно и мы останемся
здесь совсем одни, безоружные. Может быть, даже
окажемся во вражеском тылу. Но нас не забывали: время от
времени к нам приезжал представитель из Брянского
86
обкома партии, привозил газеты, письма, сообщал
новости. Правда, сводки о положении на фронте были
неутешительные, но все же мы находились в курсе событий и
не чувствовали себя отрезанными от внешнего мира.
Все чаще летали над нами вражеские самолеты, держа
курс на Брянск. По ночам слышны были глухие взрывы.
В небе вспыхивали зарницы.
Однажды после работы Оля сообщила:
— Бабоньки, пришло распоряжение срочно
возвращаться в Москву. Выйдем в одиннадцать вечера, после
ужина.
Наш последний переход мы совершали в темноте. В той
стороне, где находился Брянск, небо розово светилось.
По мере того как темнота сгущалась, небо становилось
все ярче, пылая оранжево-красным заревом, и было
похоже, будто среди ночи из-за горизонта вдруг показалось
солнце.
Когда ночью мы вошли в город, кое-где после
бомбежки еще пылали дома, рушились стены. Низко над
Брянском стлался багровый дым.
На станции стоял эшелон, который должен был увезти
нас в Москву. Пришлось долго ждать, когда починят
железнодорожные пути, разрушенные бомбами.
И вот мы едем. Лениво постукивают колеса, будто
спешить некуда. Медленно уплывает вокзал, освещенный
заревом пожара. Проходит минут пять, когда мы слышим
раскатистые взрывы...
— Бомбят,— говорит тихо Лена.
Вскоре, уставшие, мы засыпаем, сидя в тесноте.
Ритмично стучат колеса, и кажется, что они говорят:
«Е-дем в Моск-ву... Е-дем в Моск-ву...»
Лена во сне что-то бормочет, потом, застонав,
вскакивает и кричит:
— Стреляют!.. Бежим!.. Бежим!..
— Успокойся, Лена, мы в поезде.
Я осторожно усаживаю ее на место и глажу по спине.
Сонная, она вздыхает и, медленно опустив тяжелые веки,
кладет голову мне на плечо.
Стучат, стучат колеса: «Е-дем в Моск-ву...»
На Белорусский вокзал поезд прибыл днем. Толкаясь,
все высыпали из вагонов — вот она, Москва! За два
месяца бродячей жизни мы совсем отвыкли от городского
87
шума, от гудков машин, звона трамваев. Теперь,
окунувшись в сутолоку города, обрадовались ей, нашей Москве.
И были благодарны за то, что она существует, что в ней
по-прежнему кипит жизнь.
Заполнив вагоны метро, ихумно и возбужденно
переговаривались. Все обращали на нас внимание: загоревшие
до черноты, запыленные, мы были похожи на чертей.
Только зубы да белки глаз резко выделялись на лицах.
Москвичи разглядывали нас, строили предположения.
— Это беженцы! Из Белоруссии! — уверенно заявляла
полная дама в шляпе.
А мы смеялись. Нам было смешно слышать это и было
весело оттого, что наконец-то мы дома. Пусть думают что
беженцы. Пусть думают что хотят.
А мы — в Москве...
Вот и наш институт. Длинное приземистое здание с
боковыми крыльями. И кирпичные корпуса общежития.
Все на месте, никаких изменений, если не считать того,
что вместо большой клумбы напротив главного входа в
институтское здание теперь глубокая воронка от бомбы.
Стекла в окнах уже вставлены...
Сентябрь промчался быстро. Занятия, которые шли
своим чередом, никого сейчас особенно не интересовали,
тем более что учебный год только начинался. Субботники,
воскресники.
Нас постоянно куда-то «бросали»: то мы ездили на
уборку овощей, то строили склады, то рыли окопы,
делали песчаные дорожки и рисовали зеленые деревья па
аэродроме, чтобы сверху летное поле было похоже на
парк.
Мы втроем, Оля, Лена и я, посещали школу
медсестер, организованную в институте, совершали марши в
противогазах, шагая по шоссе в студенческой колонне,
а я, кроме всего прочего, ходила еще и в дальние походы
по лесам Подмосковья.
Однажды, в начале октября, я вернулась из
очередного похода, длившегося два дня. Переходя вброд лесную
речку, я простудилась. Меня лихорадило.
— Ты что это такая красная? — встретила меня Оля,
когда я вошла в комнату общежития.
Я устало опустила на пол рюкзак и повалилась па
кровать. Не было сил даже раздеться.
88
— Горло болит... И голова...
Она быстро раздела меня, сунула мне под мышку
термометр и, как всегда, принялась ругать:
— Какого черта ты суешься в ледяную воду?! Ночью
было минус три! Тоже мне — умники! Если б
действительно нужно было...
Оля не очень-то одобряла походы по лесу, считая, что
сейчас это пустая трата времени. Зато в школе медсестер
она была одной из лучших: быстрее всех могла сделать
любую перевязку, наложить шину, перенести «раненого»...
Вынув термометр, она мрачно посмотрела на меня:
оказалось — 38,2°.
— Ты полежи,— сказала Оля.— Я тебе чаю горячего
дам. Хочешь?
Она поставила на плитку чайник, постояла возле меня,
нахмурилась и вдруг сказала:
— Институт на днях эвакуируется в Алма-Ату... Ты
как? Поедешь?
Я поднялась и села на кровати, глядя воспаленными
глазами на нее. Теперь я вспомнила, что, возвращаясь,
заметила во дворе какую-то суматоху и беготню — в
проходной толпился народ, все куда-то спешили...
— Нет, никуда я не поеду!
Об отъезде из Москвы не могло быть и речи. Зачем же
тогда все эти походы, школа медсестер и прочее... Алма-
Ата— это же тыл! Глубокий тыл... Конечно, для занятий
хорошо...
Оля молча кивнула, потом, посмотрев на меня
пристально, сказала:
— Там, знаешь, некоторые уходят в женскую
авиационную группу. Набор идет сейчас в ЦК комсомола...
У нас в комитете дают комсомольские путевки тем, кто
умеет летать или прыгать с парашютом...
Она замолчала, глядя на меня вопросительно и
настороженно, а я, вскочив, стала лихорадочно одеваться.
— Поедешь? — спросила Оля.
— Что ж ты сразу не сказала?! А ты, Оля? —
спохватилась я.
— Меня не отпускают. Куда-то в другое место
пошлют... С группой сандружинниц.
Она отошла к окну и теперь стояла спиной ко мне,
делая вид, будто ее что-то заинтересовало внизу, во дворе.
89
Я поняла: сейчас решится наша судьба. Мне хотелось
быть вместе с Олей, но так не получалось...
— А Ленка? — спросила я.
— Ленка со мной...
— Значит, я без вас?..
Оля не ответила, все еще глядя в окно.
— Где она, Ленка? — спросила я тихо.
— Уехала на картошку. Послезавтра вернется.
— Ну... Я готова...
Одевшись, я уже стояла в дверях, готовая бежать в
институт. Оля подошла ко мне. Вероятно, она надеялась,
что и я останусь с ними... Я виновато опустила глаза.
— Ну, лети, пилот! А то не успеешь...— И она
хлопнула меня по спине, прощая измену.
А я, забыв о своем горле и температуре, помчалась в
институт, боясь опоздать.
Ровно через час, раздав подругам свои вещи, я с
небольшим узелком и комсомольской путевкой ехала в
центр, на Маросейку. Там, в ЦК комсомола, проводился
набор девушек-комсомолок в авиационную группу,
возглавляемую известной летчицей Мариной Расковой.
фронтовь/е
гдороги
Войдя в комнату, где заседала отборочная комиссия,
я сразу узнала Раскову, которую видела только на
снимках. На ней была военная форма с голубыми
петлицами, а на гимнастерке — Золотая Звезда Героя
Советского Союза.
— Из МАИ? Летали когда-нибудь? — спросила
Раскова, просмотрев мои документы.
— Окончила аэроклуб в Киеве.
91
Меня зачислили в штурманскую группу. Мне, конечно,
хотелось быть летчиком, но летчиками брали только тех
девушек, которые уже имели летный стаж.
Десять дней мы пробыли в Москве. Жили в Академии
имени Жуковского. Каждый день сюда прибывали
девушки из разных городов — летчики и техники из аэроклубов
и Гражданского воздушного флота, и наше
авиасоединение разрасталось.
Нам выдали обмундирование, в котором мы все
буквально утопали. Огромные кирзовые сапоги, несмотря на
плотные портянки, болтались на ногах, шинели
волочились по земле, а из широкого ворота гимнастерок торчали
худые девичьи шеи. Орудуя ножницами и иголкой,
девушки быстро пригнали форму по себе, насколько это
было возможно...
Я с интересом смотрела на опытных летчиц, которые
были лет на пять-шесть старше меня,
восемнадцатилетней девчонки, и держались независимо и уверенно. Для
них не существовало непререкаемых авторитетов, и хотя
они и прибыли сюда, в распоряжение Расковой, но,
видимо, еще не до конца верили, что ее идея создать
женские полки будет претворена в жизнь.
Слышала я и такие разговоры:
— Куда это мы попали? Одни бабы... Думаешь, на
фронт пошлют? Не очень-то мне тут нравится. Может,
вовремя смыться?
— Не спеши. Раскова — человек энергичный,
добьется. Ее все знают — знаменитость!
— Ладно, посмотрим. Но если с фронтом затянется...
Здесь были студентки из университета, из
институтов — авиационного, педагогического,
авиатехнологического,— девушки моего возраста, в основном с первого —
третьего курсов, безоговорочно верившие каждому слову
Марины Расковой. А она твердо обещала, что мы будем
воевать.
Морозным утром 16 октября 1941 года я шагала в
длинной колонне одетых в шинели девушек к Казанскому
вокзалу. Мы уезжали в один из городов на Волге, в
летную школу, где должны были пройти ускоренный курс
подготовки, перед тем как отправиться на фронт. До
самого вокзала шли пешком: метро, служившее москвичам
бомбоубежищем, не работало.
92
На вокзале долго грузили в теплушки товарного
поезда свое имущество: матрацы, одеяла, продовольствие,
разную утварь. Только вечером, когда стемнело, поезд
отошел от вокзала. Выли сирены, ревели заводские гудки:
в Москве была объявлена воздушная тревога. Из вагонов-
теплушек мы смотрели на вечернее небо, исполосованное
лучами прожекторов. Под грохот зениток мы покидали
Москву. Из вагонов неслась песня:
Дан приказ ему на запад,
ей — в другую сторону...
До города ехали девять дней — поезд часто
останавливался, подолгу стоял на перегруженных станциях.
Прибыв на место, к авиагородку шли ночью, в дождь, по
густой грязи.
Под общежитие нам отвели часть местного Дома
культуры: в огромных комнатах тесно стояли двухэтажные
железные койки, на них — жесткие матрацы, серые
суконные одеяла.
Одним из первых приказов Расковой, которая
командовала всей женской авиагруппой, был приказ о стрижке.
Никаких кос и локонов, всем — короткую мужскую
стрижку.
Началась новая жизнь. Подъем — в половине
шестого. Зарядка на улице, в предрассветной темноте. Целый
день занятия.
Зимой начались тренировочные полеты. На Волге
держались сильные морозы — больше 30°. В открытой
кабине самолета продувало насквозь, и хотя мы надевали
меховые комбинезоны, унты из собачьего меха, лицо
закрывали шерстяным подшлемником, тем не менее
отмораживали себе щеки, нос, руки. Ходили с коричневыми,
загоревшими на морозном ветре лицами.
В феврале были сформированы три женских
полка: истребительный, полк дневных бомбардировщиков и
полк ночных бомбардировщиков. С этого момента
каждый полк тренировался отдельно. В полку легких
бомбардировщиков, куда я попала, полеты проводились
ночью. Нашим командиром была назначена Евдокия Бер-
шанская, известная летчица, награжденная орденом
«Знак Почета» за успешную работу в гражданской авиа-
93
ции. Мы летали на новеньких, только что полученных с
завода самолетах У-2, которые были оборудованы как
ночные бомбардировщики: на самолетах имелись
бомбодержатели и прицелы.
Наступила весна. Однажды командир полка собрала
нас и сообщила:
— Скоро отправимся на фронт. Готовьтесь к
большому перелету.
В мае сорок второго мы улетели на Южный фронт, в
Донбасс. Здесь, в районе реки Миус и под Таганрогом,
мы делали первые боевые вылеты...
Девичий полк, в котором ни одного мужчины. Многие
не верили, что такой полк боеспособен, относились к нам
критически. И мы сразу почувствовали это на фронте.
Полные решимости утвердить свое право воевать, мы не
просто выполняли боевые задания, летали бомбить врага,
а прилагали все силы и умение, чтобы делать это не хуже
мужчин. И мы добились своего: наш комсомольский полк
стал по-настоящему боевым. Нередко случалось, что
именно нам, девушкам-летчицам, поручались самые
ответственные задания, именно мы летали в плохую, даже
нелетную погоду, когда этого требовала обстановка. Все
это было не просто.
Прошел год. Осталось позади много фронтовых
дорог— от Донбасса до Терека и от Терека до Кубани.
Полк получил гвардейское звание. Лучшая летчица, Дуся
Носаль, посмертно была удостоена звания Героя
Советского Союза — она стала первым Героем в женском
полку.
К этому времени я уже летала в качестве летчика.
Нас было четверо штурманов, которые окончили
аэроклуб, но не имели летного опыта. Тут же, на фронте, не
прекращая полетов на боевые задания, мы прошли
необходимую подготовку и, сдав зачет, стали сами водить
самолеты ночью.
Началось лето 1943 года, наше второе фронтовое лето.
Мы бомбили врага на Кубани и под Новороссийском.
Летали ночи напролет — с вечера до утра, уходя с
аэродрома, когда уже всходило солнце.
Часто я брала в руки карандаш ив минуты перерыва
между вылетами наскоро писала стихи прямо в кабине
или под крылом самолета...
94
Еще светло. Еще не спится.
Еще видны вершины гор.
Белеют домики в станице.
Вечерний слышен разговор.
А за околицею в поле —
полынный запах горьких трав.
И самолеты на приколе
стоят, носы свои задрав.
Погас последний луч заката,
взошла луна в туманной мгле.
Под звук далекого раската
уснул кузнечик на крыле.
Но лишь зажгутся в небе звезды,
ракеты вспыхнут над рекой,
и трассы пуль прочертят воздух,
нарушив призрачный покой,
мой самолет уже рокочет,
на цель привычно курс берет
и под покровом темной ночи
летит, невидимый, вперед.
Летит, готов любой ценою
прорвать завесу черной мглы.
Спешит туда, где перед боем
зенитки подняли стволы.
...Ночь была звездная, безлунная. Внизу чуть
светлела излучина Кубани. Сегодня мы летели бомбить
аэродром под Анапой, где базировались немецкие истребители.
Задание не из простых: аэродром защищен, вокруг него
кольцо прожекторов и зенитных пулеметов.
— Давай заберемся повыше,— предложила Нина
Реуцкая, мой штурман.— Будем бомбить с планирования.
Я согласно кивнула и стала набирать высоту. В
гуле мотора появились высокие нотки: он работал на полной
мощности. Голубоватые вспышки пламени из патрубков
освещали тупые рыльца бомб, чуть видные из-под перед-
95
ней кромки крыльев,— четыре фугаски по пятьдесят
килограммов.
— До цели пять минут,— предупредила Нина.—
Доверни правее, зайдем с курсом 100°.
Впереди, левее мотора, слабо проглядывали на земле
контуры аэродрома. Отсюда немецкие истребители
взлетали, чтобы штурмовать наш передний край, сбивать
наши бомбардировщики. Но сейчас, ночью, они стояли в
своих капонирах и отдыхали.
Развернув самолет, я взяла боевой курс. Высотомер
показывал 1200 метров. Сейчас включатся
прожекторы— они могут вспыхнуть каждую секунду... Я вся
напряглась: сколько я ни летала, а все никак не могла
заставить себя спокойно переносить этот момент
ожидания— мне всегда было страшно. Позже, когда начинался
обстрел и положение становилось более определенным,
уже не хватало времени на то, чтобы бояться: я была
слишком поглощена выполнением задания и старалась
поскорее выбраться из-под обстрела.
— Так держи! — сказала Нина и бросила прямо из
кабины светящуюся бомбу.
Вспыхнув через несколько секунд, она озарила землю
голубоватым светом, и стали отчетливо видны колечки
капониров, расположенные дугой по краю аэродрома.
Сразу зажглись прожекторы — их было пять. Когда
широкие лучи заскользили по небу, я убрала газ до
минимального, чтобы внизу не могли определить точно, где
находится самолет. Планируя, поглядывала на капониры,
в которых светлели маленькие самолетики, похожие на
мушек.
— Видишь самолеты? — спросила я Нину.
Но она была занята прицеливанием.
— Правее! Так! Сейчас брошу...
Самолет слегка качнуло — это отделились бомбы. Не
теряя времени, я заложила глубокий крен, чтобы
развернуться и взять обратный курс. Внизу раздались взрывы —
серия бомб перекрыла капониры: четыре огненные
вспышки со снопами искр. Во время разворота хорошо видно,
куда упали бомбы.
Застрочили зенитные пулеметы, длинные очереди
трассирующих снарядов брызнули фонтаном рядом с
самолетом. Я продолжала планировать, лавируя среди лучей
96
и трасс. Высота быстро падала, но включать мотор не
хотелось: сразу поймают, и тогда будет плохо — два
крупнокалиберных пулемета посылали вверх пучки снарядов,
стараясь пройтись по всему пространству над
аэродромом.
— Левее, левее! — кричала мне Нина.— Справа
трасса! Прожектор!
Я бросила самолет влево, потом глубоким
скольжением ушла под луч, но в этот момент другой прожектор
стал быстро наклонять свой луч и уткнулся прямо в
самолет, осветив его. К нему присоединились остальные, и мы
очутились в перекрестье. Сразу вокруг самолета
замелькали огненные шарики трасс. Казалось, они прошивают
самолет насквозь... Взглянув на прибор, я отметила:
шестьсот метров. И резко дала полный газ: теперь, когда
нас обнаружили, планировать не имело смысла.
Под обстрелом мы уходили от цели все дальше, и
зенитчикам становилось все труднее вести прицельный
огонь. Вот один прожектор отключился, погасли еще два,
потом и остальные. Стало темно. Прекратили огонь и
пулеметы. Я вздохнула свободно: ушли...
Некоторое время мы с Ниной летели молча: говорить
не хотелось. В эту ночь мы летали на цель еще три раза.
Во втором полете удалось подорвать самолет: одна из
бомб упала в капонир.
Утром, зарулив самолет на стоянку, мы позавтракали
в столовой и, усталые, легли спать в девять. Стояла жара,
спалось плохо, я часто вскакивала: снились прожекторы...
Проснувшись, вышла в садик умыться и вдруг
увидела на скамейке Лешу, который ждал меня! Было около
четырех часов дня.
— Я летал в дивизию, отвозил донесение. Решил
заглянуть по пути,— говорил Леша, как-то странно
рассматривая меня.— Я так рад видеть тебя! Знаешь, мне
сказали... Ну в общем, ты жива — и все прекрасно!
Я сразу поняла, что ему сказали. Два дня назад в
нашем полку с задания не вернулся самолет. Кто-то из
летчиков видел, как при обстреле он загорелся и горящий
упал на землю...
— Я тоже рада. Только ты не беспокойся! Хорошо?
Он кивнул. Мы еще немного посидели на скамье под
акацией.
97
— Мне пора,— поднялся Леша.
Я проводила его до самолета.
— Тебя можно уже поздравить? — спросил он.—
Пятьсот?
— Можно.
Накануне у меня был юбилейный вылет — пятисотый.
По этому случаю меня поздравили и в столовой вывесили
плакат-приветствие.
— А я еще не достиг... Но постараюсь! Тебя трудно
догнать.
Леша обнял меня и влез в кабину. Махнув на
прощанье рукой, порулил на старт.
На фронте с Лешей я встретилась неожиданно. Это
было год назад под Грозным, осенью сорок второго года.
В то время наш полк после тяжелого отступления через
Дон, через Сальские степи и Ставропольщину прилетел
к предгорьям Кавказа. Немцы дошли до Терека и здесь
были остановлены. Имея уже некоторый опыт боевой
работы в районе Донбасса, мы продолжали бомбить
врага на Тереке.
В полку отмечалось 25-летие Октябрьской революции,
и к нам на праздник приехали летчики соседнего
«братского» полка. Летали они на таких же самолетах, какие
были у нас, бомбили те же цели, что и мы. Среди гостей
оказался Леша.
— Я узнал, что ты в женском полку,— сказал он.—
И поспешил к тебе. Как это здорово, что меня направили
именно сюда, на Северный Кавказ!
В «братский» полк Леша прибыл совсем недавно:
немцы наступали, и с наступлением немцев летную
школу, в которой он учился, расформировали, а всех
курсантов отправили в боевые полки. Когда мы встретились,
у меня было уже двести вылетов и я носила новенький
орден — Красную Звезду.
Наша дружба возобновилась. Мы часто писали друг
другу записки, передавая их при удобном случае, а иногда
виделись, если оба полка стояли по соседству или
работали с одного и того же аэродрома.
В начале сорок третьего наш фронт пошел в
наступление, освобождая Северный Кавказ от врага. Двигаясь
вперед, мы каждую ночь бомбили отступающие немецкие
войска. Днем отдыхать почти не приходилось —мы пере-
98
летали на новое место базирования. Во время коротких
встреч мы с Лешей едва успевали переброситься
несколькими словами.
Мы дошли до Краснодара, когда в марте немцам
удалось задержаться на Кубани. Им помогла весенняя
распутица: дороги развезло, машины застревали в глубокой
грязи, наши тылы отстали. Одно время мы даже не
летали; сидели без горючего на раскисшем аэродроме и
питались только кукурузой: подвезти бензин, бомбы и
продукты не было никакой возможности.
Линия фронта стабилизировалась. Укрепившись,
немцы создали прочную оборонительную полосу, так
называемую «Голубую линию», которая тянулась вдоль рек
и плавней от Темрюка на Азовском море до
Новороссийска на Черном. Понадобилось полгода подготовительных
боев на земле и в воздухе, чтобы прорвать эту
укрепленную полосу и освободить от врага Таманский полуостров.
Здесь, на Кубани, летом сорок третьего года
происходили жестокие сражения не только на земле, но и в
воздухе. Именно в это время наша авиация завоевала
господство в небе. Нам часто приходилось слышать имена
Покрышкина, братьев Глинка и других асов, защищавших
кубанское небо.
Все лето наш женский полк работал с большим
напряжением—каждую ночь под обстрелом зениток, в лучах
прожекторов мы бомбили ближние тылы и оборону врага.
За полгода, которые мы провели на Кубани, в полку
погибло шестнадцать летчиц...
Тревожная ночь над Кубанью сгустилась,
на старте взлетают цветные ракеты.
Дугою по небу звезда покатилась,
прощально сигналя серебряным светом.
Уставился месяц на землю с укором
и силится-силится вымолвить что-то.
Притихли машины. Умолкли моторы.
Как долго с задания нет самолета...
Тревожная ночь над Кубанью сгустилась.
На старте взлетают цветные ракеты.
А звездочка так неохотно скатилась,
как будто хотела дожить до рассвета.
99
...Леша улетел, и мне стало грустно: прощаясь, мы
никогда не знали, увидимся ли снова. Всю следующую
ночь мы бомбили опорные пункты вражеской обороны,
а утром стало известно, что наши войска прорвали
«Голубую линию» и начали наступление.
К середине сентября весь Таманский полуостров был
освобожден от врага. Наш полк перелетел на новое
место — поближе к Крыму. Теперь нам предстояло
бомбить немцев в районе Керчи.
Приближались Октябрьские праздники. «Братцы»
базировались недалеко от нас, в семи километрах, и
однажды Леша приехал на часок, чтобы вместе со мной
порадоваться: был освобожден наш Киев.
— Слышала? Немцев прогнали из Киева! Дело теперь
пойдет — наши рванули вперед!
Мы с ним ходили по обрывистому берегу, смотрели на
бушующее Азовское море, над которым плыли черные
дождевые тучи. Дул порывистый норд-ост, кричали чайки.
Говорили мы о нашем городе, вспоминали аэроклуб,
друзей. Невольно приходили невеселые мысли: Киев
освобожден, но скоро ли нам придется там побывать? И вообще —
придется ли...
А через день я узнала, что ночью аэродром «братцев»
подвергся бомбежке. Несколько человек "были ранены,
в том числе и Леша. У него самое тяжелое ранение — в
спину. В ту ночь Леша дежурил на аэродроме, и, когда
стали падать бомбы, он с товарищами бросился
рассредоточивать самолеты, сгрудившиеся на старте перед
вылетом.
Днем я вылетела в Краснодар, куда увезли раненых.
Попутно в штабе полка мне дали задание — отвезти в
дивизию пакет. Приземлившись на большом краснодарском
аэродроме, я сразу увидела возле ангара палатки с
красным крестом и подрулила прямо туда. Оказалось, что в
госпитале мест не было, и ребята ждали пока здесь,
в палатках.
Откинув полог, я заглянула в первую палатку и вошла,
узнав Лешу. Он лежал на животе и не мог повернуться.
Говорить стоило ему больших усилий: болела спина,
горели внутренности... Он сдерживался, чтобы не
стонать.
Я присела, опустилась перед ним на колени, чтобы он
100
видел меня. Лицо у него было бледное, на лбу испарина.
Но он улыбался...
— Вот я и отлетался...
— Ты поправишься, Леша. И опять будешь летать.
— Ничего, бывает... Ты не смотри так — я выдержу!
Постараюсь...
Я не могла сдержать слез, и они сами катились,
катились по щекам. Поцеловав его в холодный лоб, я ушла,
чтобы узнать, когда раненых поместят в госпиталь.
Обещали к вечеру.
Не дождавшись вечера, я улетела, в полк. Больше я
Лешу не видела. Он умер от гангрены — слишком
глубока была рана, и спасти его не могли...
Война продолжалась уже третий год. Впереди был
еще длинный путь...
Я ничего не знала ни об Оле, ни о Тимохе, ни об
остальных моих друзьях. А между тем друзья мои тоже
воевали.
Слава
Мой самолет летел в черноте сырой осенней ночи.
В небе, сплошь затянутом облаками, не было ни
звездочки. На земле—ни огонька. Только изредка на
проселочной дороге вспыхивали фары машин и тут же гасли — это
какой-нибудь шофер, нарушая правила светомаскировки
в прифронтовой полосе, ненадолго включал свет на
крутом повороте.
Ровно гудел мотор, выбрасывая из патрубков голубо-
102
ватые языки пламени. Справа под крылом извилисто
тянулась еле заметная песчаная полоска таманского берега.
Дальше, за этой полоской, лежала огромная темная
масса — Азовское море.
Я летела из района Темрюка привычным маршрутом,
но которому наши самолеты По-2 летали десятки раз в
Крым, через пролив, к Керченскому полуострову, где
сосредоточились отступившие с Тамани вражеские войска.
Уже много ночей мы бомбили укрепленные районы,
высоты, на которых стояла артиллерия, склады с
боеприпасами, машины, танки, скопления войск...
Но сегодня, когда на Крымское побережье
высаживался морской десант для захвата плацдарма, нашему полку
дали другое задание: мы должны бросать бомбы на
вражеские пулеметы и прожекторы, которые препятствовали
высадке десанта.
Давая последние указания перед вылетом, командир
полка Бершанская сказала:
— Прожекторы и пулеметы стоят на самом берегу.
Наши катера могут причаливать в разное время. Следите
за обстановкой.
Подлетая к Керченскому проливу, я увидела, что на
том, на крымском, берегу, где пока еще хозяйничали
немцы, вражеские прожекторы ведут себя на так, как
обычно: их яркие лучи сейчас не были устремлены вверх
в поисках самолетов, а лежали горизонтально на земле,
направленные в сторону пролива. Весь пролив, по
которому плыли катера с десантом, был освещен.
Выключались прожекторы только в том случае, когда
приблизившийся гул ночного бомбардировщика предвещал, что на
прожектор будут сброшены бомбы.
Широкие лучи медленно ползли по кипящей от мелких
волн поверхности моря, выхватывая из темноты отдельные
катера, лодчонки и тендеры, которые двигались к
вражескому берегу. Нащупав катер, белый луч словно
прилипал к нему и, полностью осветив его, скользил вместе с
ним, пока с берега в упор по катеру бил пулемет.
Катера отвечали пулеметным огнем, обстреливая
берег.
К тому времени, когда мой самолет приблизился к
берегу, многие катера уже горели. Горели и плыли дальше.
Полосы дыма тянулись от них по ветру, и сверху было
103
похоже, будто Керченский пролив заштрихован. Сквозь
густой дым пробивался огонь, бросая на воду
красноватый свет.
Там, на катерах, были люди. Десантники, которым
предстояло не только высадиться, но с боями отвоевать
у врага хотя бы небольшую часть крымской земли и
потом удержать этот плацдарм.
Самолет был уже над сушей, когда ближайший
прожектор, оставив один из катеров, плывших через пролив,
переключился на другой, вырвавшийся вперед. На этом
катере начался пожар, но он упрямо двигался к берегу.
Я услышала взволнованный голос Нины, штурмана:
— Наташа, держи на прожектор! Быстрее!
Но быстрее я не могла: слишком мала скорость у
нашего По-2. Пока я летела к прожектору, с берега по
освещенному катеру открыл огонь пулемет. С катера тоже
вели огонь. Когда мы наконец очутились над
прожектором, Нина бросила на него одну бомбу. Только одну,
чтобы там, внизу, знали, что у нас осталось еще несколько
бомб. Прожектор немедленно выключился и, пока мы над
ним кружили, не подавал никаких признаков жизни.
Ловить нас он даже не пытался. Сегодня вообще все было
не так, как обычно: вместо того чтобы избегать
прожекторов, мы искали их, а немцы, занятые обстрелом наших
катеров, не успевали оказывать противодействие
самолетам.
Покружившись над прожектором, мы повернули в
сторону пулемета, который обстреливал катер. Едва отошли
немного, как прожектор снова включился.
— Выдерживай курс поточнее! — предупредила Нина.
Тщательно прицелившись, она бросила бомбы на
пулемет, который строчил без устали, и мы опять поспешили
к прожектору. Видимо, Нина попала точно в цель, потому
что пулемет замолчал. Но зато соседний, стоявший
неподалеку, перенес свой огонь на наш катер. Мы не
успевали...
— Скорее! Надо погасить прожектор! — волновалась
Нина.— Наши уже подплывают к берегу, а он светит!
Она торопила меня, а я злилась, что у нашего
самолета черепашья скорость, и на полной мощности
выжимала из него все, что могла.
— Катер! Смотри, как горит!
104
Действительно, пламя разгоралось все сильнее, и я
живо представила себе горстку людей на пылающем
катере, под пулеметным огнем. По спине пробежали
мурашки.
Больше не было бомб, но мы не сразу улетели, а
некоторое время еще кружили над прожектором, который
боялся включиться. А тем временем горящий катер
подплывал все ближе и ближе к берегу...
Уже потом, после войны, я узнала, кого мы с Ниной
прикрыли с воздуха при высадке десанта, кто был
командиром катера, который первым причалил к неприятельскому
берегу. Слава Головин, тот самый Слава, с которым мы
учились летать на планере, сам же и рассказал мне
впоследствии подробности высадки.
...Огонь вспыхнул на корме, встречный ветер сносил
его в сторону моря, и все же он быстро расползался,
перемещаясь к центру катера. Никто не гасил пламя:
для этого не оставалось ни сил, ни времени. Катер,
опередив остальные, шел к берегу.
Вражеский пулемет, стрелявший с высотки на берегу,
косил людей, но прыгать в воду было еще рано, и Слава
напряженно ждал, не подавая команды. Он знал, что
десантники давно готовы покинуть катер, и стоит ему
сейчас сказать всего одно слово, как все, кто уцелел,
бросятся в море.
Но Слава не спешил: нужно было определить этот
решающий момент с максимальной точностью. Подать
команду раньше времени — и многие десантники, даже те,
кто не ранен, утонут, выбившись из сил, если глубина
моря окажется большой. В то же время и медлить нельзя,
так как пулемет может скосить людей до высадки.
Отыскав глазами лейтенанта Савкина, своего
заместителя, которому верил, как самому себе, и на которого
опирался в трудную минуту, Слава увидел, что тот,
согнувшись, помогает раненому передвинуться подальше
от огня, и немного успокоился, как бы убедившись, что
можно выждать еще чуть-чуть и от этого ничего
страшного не случится.
Стоя у борта и вглядываясь в море, Слава пытался
определить, какова обстановка сейчас, когда катера уже
пересекли Керченский пролив и подходят к берегу.
Соседний катер, освещенный лучом прожектора, яростно от-
105
стреливался, и длинная лента трассирующих пуль
тянулась от него к вражескому пулемету. Некоторые катера
горели, застряв в проливе на полпути, и дым стлался
низко над водой, словно дымовая завеса. В лучах
прожекторов шевелились розовато-серые клубы, а небольшие
волны, освещенные с одной стороны, отбрасывали
зловещие тени и казались огромными.
Слава поправил на груди автомат, посмотрел на
темневшую впереди землю, которую предстояло отвоевать
у врага, и сжал зубы так крепко, что свело скулы. Позади
было море, впереди — вражеский берег с пулеметным
огнем, атаками, рукопашными боями...
Огонь на катере полыхал, в спину жарко ударяло
горячим воздухом, от дыма слезились глаза. Славе на
мгновение показалось, что катер вообще не движется, а стоит
на месте. «Еще немного...» — подумал он, усилием воли
заставляя себя ждать. Мысленно он отсчитывал секунды,
и они толчками отдавались в висках. Последние минуты
были самыми тягостными и мучительными.
Один из десантников, не выдержав напряжения,
крикнул, яростно выбросив кверху сжатые кулаки:
— Пора, командир! А то сгорим к...
Савкин, мгновенно очутившись рядом с ним, положил
десантнику на плечо руку и резко встряхнул, призывая
к порядку. В эту последнюю минуту перед высадкой очень
важно было не допустить никакой паники, сохранить
дисциплину.
Словно ожидая, когда ему напомнят и подтолкнут к
действию, Слава оглянулся, нашел глазами Савкина,
который молча кивнул ему, окинул зорким взглядом
горящий катер и оставшихся в живых десантников, будто
хотел на всю жизнь запечатлеть в памяти эту картину, и,
надрывая голос, натужно крикнул:
— К берегу! За мной!
Своего голоса он почти не услышал, только увидел,
как взмахнул рукой Савкин, повторяя его команду.
Прыгнув прямо с борта в неспокойную холодную воду,
Слава уже приготовился плыть, держа в поднятой руке
автомат, но оказалось, что глубина здесь была чуть выше
пояса и можно было без особого труда идти по дну.
Справа и слева прыгали в воду десантники и,
наклонившись вперед, шли к берегу. Прожектор, отключив-
106
шийся перед этим на некоторое время, снова зажегся и
теперь светил прямо в лицо, ослепляя и мешая идти.
Казалось, он совсем рядом, рукой подать. Слава послал
автоматную очередь в сверкающее зеркало, но до
прожектора было слишком далеко.
Освещенные пламенем, полыхавшим сзади, и светом
прожектора, десантники, тяжело дыша, выбирались на
берег. Где-то недалеко послышался рокочущий звук
мотора, и вскоре раздался грохот взрывов — это рванули
бомбы. «Кукурузник»,— подумал Слава,— на помощь
прилетел». После того как самолет бросил бомбы,
стоявший на высоте пулемет перестал стрелять. Нужно было
воспользоваться моментом, чтобы приготовиться к бою.
Отяжелев от намокшей одежды, Слава делал
последние шаги в воде. Но вот и берег, каменистый, скользкий.
Выбравшись на сушу, он заметил впереди, совсем
недалеко от берега, траншею и, взмахнув автоматом,
крикнул:
— Давай в траншею! Выбить их оттуда!
Ему казалось, что никто его не слышит в страшной
сумятице высадки, когда шум прибоя сливался с
криками, пулеметными и автоматными очередями, с гулом
самолетов. Он часто и тревожно оглядывался, но каждый раз
с удивлением убеждался, что за ним идут, его понимают
с полуслова и даже без слов.
С группой высадившихся Слава бежал к траншее,
когда начал бить дальний пулемет, прежде стрелявший
по соседнему катеру. Немцы пытались преградить
десантникам путь, но было поздно: моряки уже прыгали в
траншею с автоматами наперевес, готовые схватиться с
врагом. Однако брать траншею с боем не пришлось, так как
немцы, опасаясь остаться отрезанными, заранее сами
ушли оттуда.
Теперь Слава мог осмотреться. Пулемет продолжал
обстреливать десантников, но это не представляло
большой опасности, если из траншеи не выходить. В море,
покачиваясь на волнах, догорал оставленный катер. В
нескольких местах пролива дымились подожженные катера,
из-под дыма поблескивало пламя. Но часть катеров все
же дошла до берега, и десантники высадились на
крымскую землю. Прожекторов и пулеметов на побережье
стало совсем мало, в основном они действовали теперь
107
у самой Керчи, где высадка была особенно трудной и,
по-видимому, не удалась. Оценив обстановку, Слава
понял, что в целом первый этап операции — высадка
десанта— завершен. Предстоял второй, не менее важный,—
удержаться и закрепиться на побережье.
После небольшого перерыва снова зажегся прожектор,
который выключался, пока над ним виражил самолет.
Теперь, когда самолет улетел, он повернул свой луч в
сторону катера, подходившего к берегу. Слава подумал, что
прежде всего нужно вывести из строя этот прожектор,
который слишком активен.
К Славе подошел Савкин и, словно читая мысли своего
командира, кивнул в сторону прожектора:
— Убрать бы его. Мешать будет.
— Выдели двух-трех человек,— распорядился
Слава.— Больше, я думаю, не требуется. Только...
Он не договорил. Ему не хотелось, чтобы группу повел
Савкин, не хотелось отпускать его от себя. Слава
чувствовал себя уверенней, когда этот тихий, белобрысый,
ничем не примечательный лейтенант с внимательными
серыми глазами находился рядом или даже просто
поблизости.
И Савкин понял, опустил глаза, словно был виноват
в том, что пользовался таким безграничным доверием
командира. Однако, твердо решив, что поступает
правильно, произнес:
— Я сам поведу. Все будет в норме.
Это было его любимое выражение: «В норме». Слава
молча кивнул и не стал возражать. Савкин с группой
ушел.
Скользнув взглядом по звездному небу, Слава
определил: до рассвета осталось часа два. Нужно было
спешить, так как наверняка с рассветом немцы попытаются
сбросить десант в море.
Пока к траншее подтягивались отставшие и раненые,
Слава установил связь с соседними группами и устроил
короткое совещание. К высотке, которую предстояло
захватить, были отправлены разведчики. Действовал он
быстро и решительно, сознавая, что, если до рассвета не
будет захвачена высота, дело кончится плохо: назад пути
не было.
За время войны у Славы накопился немалый боевой
108
опыт: оборона Севастополя, Новороссийск, Малая
земля... Воевал он третий год, и большую часть этого
времени — в пехоте. Правда, пехота называлась морской. Когда
Славу призвали в армию, он попросился на флот. Однако
началась война, и плавать на кораблях ему почти не
пришлось: многих моряков очень скоро перевели на сушу.
Чтобы захватить высоту, Слава детально продумал
все действия. Как только прожектор будет выведен из
строя, десантники, пользуясь темнотой, должны
поодиночке подползти поближе к высоте и затаиться до
наступления рассвета, спрятавшись в мелком кустарнике, за
камнями, в воронках. Едва забрезжит рассвет, сразу же по
команде все пойдут в атаку. При этом, как было услов-
лено, соседи слева должны поддержать атаку огнем.
Слава понимал, что овладеть высотой — дело не
простое, но это его задача, и он обязан ее выполнить.
Конечно, немцы будут ждать атаки, и застать их врасплох
просто невозможно. Значит, будут потери. Большие. Но
кто-то все же дойдет до вершины. Кто-то обязан дойти.
И те, которые дойдут, должны выбить немцев. Может
быть, ему, Славе, не суждено пройти весь путь. Может
быть, он доберется лишь до половины. Тогда его
заменит Савкин, который завершит дело.
Не суждено... Раньше он никогда об этом не думал,
а сегодня такая мысль почему-то не выходила из головы.
Он вспомнил сына Володьку, которого никогда не видел,
потому что родился он уже после того, как Слава ушел
в армию. Вспомнил его таким, какой он был на
фотографиях: на одной — голенький карапуз с удивленным
выражением темных, как у Славы, глаз, на другой —
смеющийся, в клетчатой рубашечке и вязаной шапочке. Мурка
писала о сыне длинные письма, так что Слава знал о нем
почти все: когда у него прорезались зубки, как он перенес
корь, когда начал ходить, какое первое слово произнес...
Немцы методически стреляли вверх белыми ракетами,
освещая высоту и подступы к ней. В промежутках между
вспышками ракет ненадолго наступала темнота, темнота
относительная, потому что ярко-белый луч прожектора
служил мощным источником света. Но прожектор не
будет светить, его уничтожит Савкин.
Посмотрев на часы, Слава подумал, что пора бы
группе уже дойти до прожектора, и в этот момент услышал
109
сильный взрыв и короткую перестрелку. Словно прося о
помощи, луч дрогнул, мигнул два-три раза и медленно
погас. Больше он не загорался.
— Молодцы ребята,— тихо произнес Слава, тепло
подумав о Савкине.
До последней минуты он не был до конца уверен, что
прожектор удастся вывести из строя, и на всякий случай
готовился к атаке при свете луча.
На высотке ракеты стали взлетать чаще: немцы
заволновались, услышав взрыв и перестрелку у себя в тылу.
Вернулись разведчики и сообщили, что путь к высотке
свободен и внизу можно укрыться в кустарнике и
окопчиках. Возвратился и Савкин с тремя десантниками. Один
из них был ранен в руку.
— Готов,— коротко сказал Савкин о прожекторе.—
Сняли.
Наступило время действовать. Как было условлено,
десантники поодиночке начали подползать к высоте,
выбирая для этого интервалы между ракетами, когда
наступала темнота. Время от времени по траншее, которую
они оставили, бил миномет. Траншея молчала, зато
соседи слева отвечали огнем, отвлекая врага.
Прилетев на свой аэродром, мы с Ниной доложили о
высадке, которую наблюдали, и обстановке в районе
Керчи. Пока техники заправляли самолет горючим, а
оружейники подвешивали бомбы, я под впечатлением полета
набросала стихи.
Плывет десант во тьме холодной.
За строем — строй. За рядом — ряд.
Сгустился дым над гладью водной.
К Керчи направился отряд.
Вот катер вспыхнул, строй нарушив.
Вскипела пеною волна.
Моряк спешит скорей на сушу —
душа отвагою полна.
Ты смел, моряк. Ты много вынес.
Ты стал грозою для врага.
ПО
Огнем кинжальным ощетинясь,
десант встречают берега.
Тельняшку на груди откроет
моряк, бросаясь в смертный бой:
полоска — море голубое,
другая — вспененный прибой.
Когда самолет был готов, мы снова отправились на
боевое задание. Перед вылетом командир полка
предупредила нас:
— Будьте внимательны. Бомбить только в районе,
прилегающем непосредственно к городу,— там враг
оказывает сильное сопротивление. Наши высадились к
востоку от Керчи.
Полчаса спустя мы приближались к берегу Крыма.
Пролив был погружен в темноту. Кое-где еще оставались
дымные следы — несколько сгоревших, но не утонувших
катеров плыли по течению, неуправляемые. Не было видно
прожекторов и пулеметов на самом берегу — они
переместились в глубь полуострова. Тот прожектор, за которым
мы охотились, теперь не включался. Что за перемены
произошли здесь?
Внимательно разглядывая берег, куда высадились
десантники с горевшего катера, я пробовала определить,
что там сейчас происходит. Недалеко от того места, где
раньше стоял прожектор, шла перестрелка, вспыхивали
ракеты. Значит, десантники продвинулись и пока
держатся. Как им помочь?
— Может, спустимся? Можно покричать своим,—
предложила Нина.
— На обратном пути.
У нас было задание: подавлять огневые точки у самой
Керчи, где вражеские пулеметы вели интенсивный огонь.
И мы поспешили туда, все время оглядываясь назад,
словно можно было увидеть, как действует десант с нашего
катера.
Слава полз, прижимаясь всем телом к земле и
замирая, когда белый, неестественный свет ракеты освещал
местность. В этот момент, не поворачивая головы, он
111
старался увидеть как можно больше: что делается
впереди, где находятся десантники, есть ли препятствия на
пути.
На востоке у самого горизонта небо начинало слабо
бледнеть, но звезды над головой ярко блестели и было
темно. Прошло минут пятнадцать. За это время все
подползли к высоте и залегли за укрытиями. Никто не
подавал голоса. Соседи упорно продолжали перестрелку с
немцами, создавая впечатление, будто именно там, левее,
и сосредоточились все силы десантников.
Надвигался рассвет. Выждав некоторое время, Слава,
наконец, кивнул лейтенанту Савкину и приготовился дать
команду.
Как только взлетела с шипением красная ракета,
выпущенная Савкиным, он крикнул так, чтобы слышали и те,
кто находился с другой стороны:
— Бей фашистов!
— Впере-ед! — подхватил Савкин, срываясь с места.
Пригнувшись, Слава побежал, стараясь не отстать от
Савкина. Он видел, что десантники бегут справа и слева,
окружая высоту со всех сторон.
— Гранаты! — крикнул Слава.
— Гранаты-ы! — повторил высоким голосом Савкин.
Пулемет, замерший на некоторое время, вдруг
опомнился и стал неистово строчить. Захлебываясь,
стрелял он по десантникам, но они продолжали бежать с
автоматами наперевес. Слава заметил, как кто-то
остановился и со стоном рухнул на землю, кто-то другой
замедлил бег, размахнулся и бросил гранату. Она разорвалась,
не долетев до цели.
Часто оглядываясь, Савкин бежал впереди Славы,
словно хотел защитить его от пуль. Вот он на бегу
швырнул гранату и присел, пригнув рукой и Славу. Рвануло
прямо в траншее, пересекавшей закругленную вершину.
Пулемет, гнездо которого находилось в отростке
траншеи, ненадолго умолк, но вскоре опять заработал,
повернувшись в их сторону.
До траншеи оставалось всего несколько шагов, когда
Слава увидел перед собой подрагивающую голубоватую
вспышку и в то же мгновение почувствовал сильный
толчок, будто он с разбегу наткнулся на препятствие.
Подозревая что-то неладное, Слава стал искать глазами
112
оторвавшегося от него Савкина, словно единственное
спасение было в нем. Вдруг он почувствовал боль где-то
возле сердца и понял, что ранен.
«Эх, некстати...» — подумал Слава, еще не определив,
куда же он ранен. Он хотел поднести руку к левой стороне
груди, но не смог: правая рука не слушалась. Ноги не
двигались. Раньше так у него случалось во сне: нужно
бежать, а ноги как свинцовые...
«Где Савкин? Ему теперь вместо меня...» Беспокойство
охватило его, и он опять попробовал поднять руку. Теперь
болело правое плечо, болело страшной разламывающей
болью, а рука совсем не двигалась. Ему даже показалось:
что-то было лишнее и очень тяжелое там, где правая
рука. Слава наконец взглянул туда и увидел совершенно
ясно, что руки вообще нет... Там, где кончался локоть,
свисал узкий лоскут оборванного рукава, и на нем
болталось что-то тяжелое...
Ноги стали мягкими, ватными, голова закружилась.
Теперь уже болело везде, болело все тело, и особенно
плечо и рука. Наступившая слабость мешала сделать шаг,
и он стоял, покачиваясь и медленно оседая на землю.
В голове еще вертелась беспокойная мысль: «Где Савкин?
Ему теперь...»
Как сквозь сон, Слава услышал чей-то голос:
— Бей их, гадов!..
Опустившись на колени, он здоровой рукой оперся
о землю, усилием воли заставляя себя удержаться и
не упасть. «Савкин... Что там... Встать, встать...» Но не
было сил не только встать самому, но даже приподнять
голову.
Слабость одолевала его, впереди все покачивалось, и
на миг ему показалось, что он еще на катере, который
плывет через пролив и никак не может доплыть до
берега...
Выстрелов больше не было слышно, и он все силился
разглядеть, что делается в траншее, где, видимо, шел
рукопашный бой. Глаза застлало пеленой, и, уже ничего
не различая, не чувствуя, Слава повалился на землю
лицом вперед.
Он лежал на сырой от утренней росы траве и не
слышал, как закричали победное «ура» десантники,
выбившие немцев из траншеи, как подбежавший к нему Савкин,
5 Из-за парты на войну 113
разрывая индивидуальный пакет, чтобы сделать
перевязку, дрожащим голосом твердил одно и то же:
— Товарищ старший лейтенант! Все в норме...
Товарищ старший лейтенант, все в норме...
Первое, что увидел Слава, когда открыл глаза, было
женское лицо, окутанное туманом. Черты лица
расплывались, вокруг него что-то белело. Лицо медленно плыло
в воздухе, как легкое облако. Оно показалось Славе
знакомым.
— Мурка...
Голос его был слабым, еле слышным, но девушка
услышала.
— Очнулся, миленький? Не Мурка я, а Надя. Надя!
Она тронула его за плечо, натянула повыше одеяло.
Теперь Слава и сам видел, что это не Мурка. Мурка
осталась там, дома, в Киеве. С сыном. Нет, не в Киеве..
Они уехали оттуда на Урал. А это — Надя...
На девушке был белый халат и белая косынка. Под
косынкой темные, гладко зачесанные волосы и черные,
пушистые, как у Мурки, брови.
— Что, больно? Потерпи, потерпи. Пройдет Все в
жизни проходит...
Она говорила и одновременно что-то делала на
тумбочке рядом с койкой, вероятно, готовила лекарство.
Слава скользнул взглядом по брезентовому потолку,
брезентовой стенке: палатка... Медсанбат. Вспомнил
горящий катер, голубоватое дрожащее пламя из пулемета.
А рука?..
Он скосил глаза на забинтованную руку: она была
неправдоподобно короткой... Двинул этой короткой рукой
и сразу застонал. На лбу появилась испарина.
— Лежи спокойно! — приказала сестра.— Не шевели
рукой!
Слава молча смотрел на нее, ожидая, что еще
скажет она.
— Была операция. Зашили, сделали все, что надо.
Теперь все будет хорошо,— сказала она ровным,
успокаивающим голосом.
Закрыв глаза, Слава слушал. Не было сил ни
говорить, ни думать.
114
— Тебя отправят в тыл,— слышалось ему, как сквозь
сон.— Катером через пролив. Обещали вечером.
Катером... Значит, он еще в Крыму. На захваченном
плацдарме.
— Я сделаю тебе укол. Спи, набирайся сил. Все
хорошо.
Укола он почти не почувствовал, сразу куда-то
провалившись.
Если Родина в бой зовет,
комсомольская клятва свята.
Вот и мой наступил черед,
чтобы выполнить долг солдата.
Наша юность на смерть идет.
От рожденья мы все крылаты.
Я готов. Ухожу в полет.
Ожидайте меня, ребята!
Не сверну, не согнусь — не трус!
Пусть машина огнем объята.
Я домой уже не вернусь...
Вспоминайте меня, ребята!
Лека-Длинный, который здесь, на фронте, был для
подчиненных лейтенантом Дубровиным, перед вылетом
проинструктировал летчиков своей эскадрильи и сказал:
— А теперь—по самолетам! Будьте готовы и
ждите сигнала. Две зеленые ракеты — взлет. Черняк, как
самочувствие? Пойдете на задание?
Молодой паренек, стоявший с унылым видом и
неуверенно поглядывавший на Леку, словно чувствовал
за собой вину, вдруг преобразился и радостно воскликнул:
— Так точно, товарищ лейтенант!
— Отлично!—сказал Лека.— Полетите со мной в
паре.
— Есть! — с детским восторгом крикнул Черняк.
Летчики разошлись, а Лека, оставшийся у своего
самолета, еще долго смотрел вслед Коле Черняку, думая
о том, что надо его подбодрить. Совсем недавно Коля
пришел в эскадрилью прямо из летного училища, ему
было всего девятнадцать, и хотя самому Леке было
ненамного больше, двадцать один, он считал себя уже
«стариком» по сравнению с молодым летчиком, сделавшим
свой первый боевой вылет только вчера. Вылет прошел
не совсем удачно: Коля все время отрывался от ведущего,
и, когда отстал на изрядное расстояние, на него чуть
не напали два «мессера», внезапно выскочившие из
облака. Только благодаря Леке, вовремя заметившему
опасность, все кончилось благополучно. Естественно, сегодня
Коля рвался в полет, чтобы реабилитировать себя, и Лека
понимал это.
До вылета оставалось четверть часа. Отойдя от
самолета в сторонку, Лека закурил и по привычке посмотрел
на небо, определяя погоду на ближайшее время. С утра
шел дождь, но уже к полудню распогодилось, и теперь,
к шести часам вечера, в степи дул небольшой ветерок,
шевеля густую траву, а по синему небу плыли на восток
редкие серебристо-серые тучки. В этот день Лека уже
дважды по тревоге вылетал на боевое задание со своими
ведомыми и даже сбил «юнкере», восьмой самолет,
уничтоженный им здесь, в небе Донбасса.
Опустившись на сочную апрельскую траву, Лека
выбросил недокуренную папиросу и потянулся, весь
расслабившись. Можно было полежать так несколько минут,
ни о чем не думая.
117
Но не думать Лека не мог. Снова и снова мысли его
возвращались к Тимохе. Вместе они по окончании
военного летного училища прибыли сюда, в отдельную
истребительную эскадрилью, полгода назад, воевали все это
время рядом. Часто летали парой, выручая друг друга в бою,
и никогда Леке не приходило в голову, что Тимоху,
лучшего летчика эскадрильи, могут сбить раньше него.
Прошло три недели с того дня, когда Тимоха, погнавшись за
«рамой», не вернулся на аэродром, и Лека даже не знал,
жив ли он. В тот день Лека вылетал на разведку глубоко
в тыл врага, и только потом товарищи рассказали ему,
как это случилось.
Лека поднялся с земли, еще раз посмотрел на стоянки,
где ожидали сигнала истребители, и подошел к своему
«Яку», который был полностью готов к вылету. Сейчас
ему предстояло повести шестерку Як-9 «на укол». Это
был один из тех полетов, когда, залетев глубоко во
вражеский тыл, часто на полный радиус действия самолета,
истребители сами выбирали себе цель на земле и,
неожиданно поразив ее своим огнем, сразу же возвращались
домой.
Здесь, в Донбассе, линия фронта долгое время была
стабильной, и немцы вели себя сравнительно спокойно.
Но последние полмесяца во вражеской прифронтовой
полосе стало заметно некоторое оживление: все чаще по
дорогам двигались на восток колонны войск и техники,
обозы, а это было признаком того, что враг что-то
замышляет. Полеты «на укол» стали обычным
явлением.
В эскадрилье сейчас насчитывалось всего шесть
летчиков, из них двое новеньких, прибывших несколько дней
назад. Теперь, когда Тимохи, заместителя командира
эскадрильи, не было, а комэск Логинов лежал в
госпитале после ранения, эскадрилью водил Лека, заменивший
командира. Он еще не привык к своему новому
положению и каждый раз тщательно продумывал весь полет,
чтобы не упустить какую-нибудь важную деталь. Вот
и сейчас, в последние минуты перед вылетом, он мысленно
пролетел все расстояние до цели и назад.
Лека уже надевал парашют, когда откуда-то из-под
мотора вынырнул техник Гриненко и, вытирая
замасленные руки ветошью, с сочувствием спросил:
118
— Что, товарищ лейтенант, опять будете за «рамой»
гоняться? Или какое другое задание?
Когда-то Гриненко мечтал стать летчиком, но в летное
училище не попал: его забраковала летная комиссия.
Однако он всегда живо интересовался всем тем, что
происходило в воздухе.
— Другое.
— А как же «рама»? Так и будет своевольничать?
— Ничего, когда-нибудь я все-таки подловлю ее,
проклятую! Не уйдет! — ответил Лека со злостью.
— Не уйдет!—уверенно повторил за ним Гриненко,
но в голосе его прозвучали тревожные нотки.
В Донбассе воевал его младший брат, поэтому
Гриненко был особенно заинтересован, чтобы «раму», которая
наводила свою артиллерию на наши цели, сбили поскорее.
Лека молча влез в кабину, надел шлемофон. «Рама»
не выходила из головы. Именно из-за этого самолета-
разведчика, двухфюзеляжного «Фокке-Вульф-189»,
прозванного «рамой», был сбит Тимоха. Теперь Тимохи не
было, а «рама» продолжала систематически появляться
в районе передовой на том участке, где действовала
эскадрилья.
Немецкая «рама» была неуловима. Почти каждый
вечер, когда было еще светло, она прилетала к передовым
позициям, неожиданно появлялась с запада, где
опускалось солнце, и ходила вдоль линии фронта, корректируя
расположение огневых точек и указывая цели своей
артиллерии. Заметив «раму», дежурные истребители
немедленно поднимались с аэродрома и спешили ей
навстречу. Но догнать ее никто не мог. Она всегда успевала
вовремя развернуться и скрыться, маскируясь в лучах
заходящего солнца.
Чтобы встретиться с «рамой», Лека перепробовал все
возможные варианты: дежурил на аэродроме в полной
боевой готовности, сидя в кабине самолета и ожидая
сигнала на вылет; барражировал в воздухе в том районе,
где она обычно появлялась; выжидал на соседнем
аэродроме, чтобы потом зайти наперерез ей, сбоку,— все
напрасно. Летчик «фокке-вульфа» как будто заранее знал
все планы Леки и читал его мысли. Ни разу «рама» не
попала впросак.
Раньше за «рамой» охотился Тимоха. Когда однажды
119
он все-таки выследил се и, зайдя незаметно с тыла, с
запада, попытался атаковать «раму», на него напали два
«мессера», появившихся неизвестно откуда. Возможно,
они охраняли самолет-корректировщик. Одного «мессера»
Тимоха сбил, а что было дальше, никто не знал.
Лека ходил мрачный и злой. Его эскадрилья
истребителей Як-9, приданная стрелковому корпусу, выполняла
самые разные задания в интересах наземных войск, и
только одно задание оставалось невыполненным. «Рама»
неизменно уклонялась от встречи с истребителями. Она
продолжала точно наводить свою артиллерию на цели,
расположенные вблизи от передовой. Войска несли
потери.
Наступило время вылета. По сигналу Лека поднялся
в воздух первым, за ним взлетели остальные самолеты.
Шестерка .строем ушла на запад.
Полеты «на укол» проходили, как правило, успешно
и почти без потерь. Внезапно появляясь над целью,
истребители штурмовали вражеские аэродромы,
железнодорожные станции, эшелоны, автоколонны на дорогах и
вообще все, что представляло военный интерес. На этот
раз Лека выбрал колонну грузовых автомашин, которая
двигалась по шоссе к фронту.
Истребители один за другим пикировали, штурмуя
колонну. Сделав несколько заходов, «Яки» подожгли все
двенадцать машин.
Домой Лека летел в отличном настроении. День был
удачным: в первом вылете он сбил «юнкере», теперь —
успешный полет «на укол». Поглядывая на своих
ведомых, он ни на секунду не прекращал следить за воздухом,
чтобы избежать неожиданной встречи с немецкими
самолетами: вступать в бой сейчас, когда почти все
боеприпасы израсходованы, было бы неразумно.
Рядом летел Коля Черняк. Лека видел его
лицо,обрамленное шлемом, и ему казалось, что это Тимоха.
Сегодня Коля не отставал, во время штурмовки поджег
две машины, и Лека был им доволен.
До линии фронта было уже недалеко, высоко в небе
висели розовые пушистые облачка, и Лека подумал, что
через какие-нибудь три-четыре минуты, когда самолеты
приземлятся, он непременно объявит Коле благодарность,
как вдруг он увидел ее... «Рама»! Двухфюзеляжный са-
120
молет, освещенный лучами закатного солнца, был
отчетливо виден на фоне предвечернего неба. «Рама» ходила
вдоль передовой и, как всегда, уточняла цели для
обстрела. Видимо, она еще не успела заметить
истребители, летящие с запада, и спокойно выполняла свою
работу.
От радости Лека задрожал. Нет, сегодня ему
чертовски везло! Редкий случай. Теперь ненавистная «рама» не
ускользнет! Сегодня он, Лека, зайдет со стороны солнца,
и ей некуда будет деваться...
Вот только горючее... Полет «на укол» был долгим,
и горючего оставалось в обрез. Лека быстро проверил
количество бензина: стрелка показывала почти нуль. В
баках осталось ровно столько, сколько было необходимо,
чтобы дойти до своего аэродрома. Но размышлять об
этом теперь, когда «рама» находилась под самым носом,
не имело смысла. Отлично понимая, что другой такой
возможности разделаться с ней уже не представится,
Лека готов был идти на любой риск, только бы
уничтожить проклятый самолет.
Зная, что у ведомых горючее тоже на исходе, он решил
действовать один. Покачав крыльями, Лека приказал
всем истребителям продолжать полет к аэродрому, а сам
резко отвернул в сторону и стал набирать высоту, чтобы
оказаться выше «рамы». В этот момент он увидел, что
Коля по-прежнему летит рядом, отколовшись от группы.
«Вот чертов парень! Лезет на рожон!» — выругался про
себя Лека и снова приказал всем без исключения
ведомым идти на аэродром. Неохотно Коля подчинился.
Ругая молодого летчика за непослушание, Лека в
глубине души был признателен ему, что в трудную минуту
он не хотел оставлять своего командира одного. Точно
так поступил бы и Тимоха... Бросившись навстречу «раме»
почти без горючего, Лека отчетливо представлял себе,
чем это может кончиться.
Его истребитель мчался наперерез «раме», которая
уже обнаружила самолеты и, не теряя времени, увеличила
скорость, пытаясь отойти на большее расстояние. Крепко
сжав ручку управления, Лека весь напрягся. Только бы
не упустить! Догнать! Теперь, когда корректировщик
наконец попался, он должен его уничтожить!
Лека заходил сверху сзади. «Рама» пыталась менять
121
курс, виляя то вправо, то влево, но он упорно преследовал
ее. Маневрируя, она стремилась уйти на север, туда, где
линия фронта делала изгиб, и таким образом увлекала
Леку глубже в свой тыл.
Но Лека теперь не думал ни о какой линии фронта.
Удобнее момента не найти... Сейчас он выпустит в «раму»
все снаряды до последнего! Прицелившись, Лека с силой
нажал гашетку... Тишина!.. Эта тишина оглушила его
сильнее, чем самый громкий взрыв. И хотя Лека отлично
понимал, почему не стреляет пулемет и молчит пушка,
понимал, что боеприпасы полностью израсходованы при
штурмовке колонны, он продолжал яростно нажимать
гашетку...
Воспользовавшись моментом, «рама» резко изменила
курс, нырнув куда-то вниз. На какое-то время Лека
потерял ее из виду, чертыхнулся, но тут же отыскал самолет
и пошел прямо на него со снижением. Нет, не уйдет
проклятая «рама»! И он снова вспомнил Тимоху, который,
ничего не боясь, бросился за «рамой», охраняемой двумя
истребителями... Лека мгновенно принял решение.
Собственно говоря, он принял это решение еще тогда, когда
заметил «раму», но только сейчас осознал по-настоящему.
Ведь он с самого начала предполагал, что ему может не
хватить ни горючего, ни боекомплекта. И тогда останется
единственный способ — таранить «раму».
«Рама» отстреливалась. Но Лека подходил к ней
сзади все ближе и ближе, стараясь уклониться от летящих
в его сторону пулеметных трасс. Вражескому стрелку,
сидевшему за турелью пулемета, трудно было вести
прицельный огонь, так как «рама» виляла из стороны в
сторону. Немецкий летчик еще не догадался, что истребитель
стрелять не может.
Стиснув зубы, подавшись вперед, Лека слился со
своим «Яком», ощущая любое движение истребителя как
свое собственное. Перед ним был большой силуэт двух-
фюзеляжного «фокке-вульфа» — больше для него ничего
не существовало. Только «рама», которую он должен
сейчас таранить.
Ближе... Еще... Вот он, хвост... Черные кресты на
фашистском самолете выросли до небывалых размеров.
Остаются считанные метры... Секунда — и воздушный
винт «Яка» коснется хвоста... «Лучше рубить сверху»,—
122
подумал Лека и двинул ручку управления вперед, опуская
нос истребителя на хвост «рамы».
При ударе самолет сильно затрясло, и Лека быстро
отвалил в сторону. Тряска прекратилась. Винт
истребителя продолжал вращаться, мотор работал: удачно...
«Рама» клюнула носом и резко пошла вниз, кренясь набок.
Теряя высоту, она валилась то на одну, то на другую
сторону, и Лека с чувством удовлетворения подумал, что
сейчас она упадет на землю и это будет ее конец. Он уже
отвернул к линии фронта, думая теперь, как бы дотянуть
до своих, потому что горючее могло кончиться с минуты
на минуту, как вдруг заметил, что «рама», прекратив
снижение, выровнялась, приняв нормальное положение, и,
спокойно развернувшись, как ни в чем не бывало
продолжала лететь на запад. Лека не поверил своим
глазам — уходит! Значит, все напрасно? Значит, справилась
или обманула?!
И опять он рванулся к «раме». Используя высоту,
сумел догнать ее и занял выгодную позицию, чтобы
повторить все сначала. Лека действовал обдуманно,
сознавая, что на этот раз все будет гораздо сложнее. Чтобы
сбить «раму» наверняка, он решил таранить ее на
большей скорости.
Летчик «фокке-вульфа» уже не боялся обстрела, зная
теперь гопопшомпо точно, что истребитель стрелять не
может. На полной скорости «рама» уходила на запад,
увлекая за собой истребитель. Но Лека не отставал от нее.
И вот перед ним опять хвост «рамы». С двумя килями.
Хвост, по которому сейчас с силой ударит воздушный
винт истребителя... Снова Лека вспомнил Тимоху. Тимоха
не успел... Значит, должен он, Лека... Факт! Ну, Лека!
Раздался сильный треск. Такой треск, что в первое
мгновение Леке показалось — это разваливается на части
его истребитель. Потом сразу стало тихо... В этот момент
Лека не думал о себе. Важно было одно: свалить «раму».
Качнувшись с крыла на крыло, «рама» стала падать...
Пронеслась мысль: неужели — опять?! Опять справится
и... Нет, на этот раз удар был сильным, даже, кажется,
слишком сильным...
При ударе о вражеский самолет пострадала и Лекина
машина. На истребителе сломался винт, поврежденный
мотор заглох. В наступившей тишине Лека перевел «Як»
123
в планирование, направив его в сторону линии фронта.
Сам Лека был цел и невредим.
Истребитель, опустив нос, со снижением шел к земле,
за ним тянулся дымный шлейф. Высота быстро падала,
и уже не могло быть никаких сомнений, что до своих не
дотянуть.
Несколько раз Лека оглянулся назад, следя за
«рамой», которая, беспомощно кувыркаясь, неслась к земле.
Неожиданно откуда-то сверху на снижающийся «Як»
спикировали два «мессера», развернулись над ним и,
не сделав ни единого выстрела, ушли на восток. Очевидно,
немецкие летчики решили, что на самолет, который был
обречен, не стоило тратить ни времени, ни снарядов.
Мотор дымил все сильнее, в кабину стало пробиваться
пламя. Хорошо понимая, что остается только одно —
покинуть самолет, Лека медлил. Внизу были немцы.
Прифронтовая полоса... Но прыгать надо было. Прыгать как
можно скорее, пока еще возможно, пока есть высота...
Лека открыл фонарь кабины и, нащупав кольцо
парашюта, вывалился из самолета, подхваченный струей
воздуха. Когда над ним раскрылся белый купол и он
почувствовал, что повис в воздухе, он стал разглядывать землю,
проплывавшую внизу. Где-то на этой земле ему
предстояло опуститься. В стороне у дороги что-то вспыхнуло,
оттуда повалил дым. Лека догадался, что это взорвалась
«рама»...
Вскоре он отыскал на земле свой истребитель, от
которого тянулась светлая полоса дыма. Лека определил,
что дым уносит ветром в восточном направлении, и это
его обрадовало.
Он искал глазами траншеи передовой линии, но никак
не находил. Парашют медленно вращался вокруг оси, и
земля плыла, плыла по кругу, словно карусель. Но вот
вдалеке блеснула извилистая лента реки, а перед ней
Лека различил прерывистую ломаную линию траншей.
Нет, слишком далеко... За рекой тоже были траншеи, еле
заметная полоска, где находились наши позиции. Лека
скорее угадывал, чем видел эту полоску. Нет, не дотянуть,
факт..
Сердце сжалось... Никогда еще он не чувствовал, как
больно сжимается сердце.
Если раньше, всего несколько минут назад, Леке было
124
почти безразлично, что с ним произойдет и останется ли
он жив, то сейчас, когда «рама» была уничтожена, когда
сам он, потеряв самолет, опускался на территорию,
занятую врагом, и почти не оставалось шансов, что его не
заметят и не схватят сразу же после приземления, он
страстно хотел спастись, не попасть в руки немцев, добраться
до своих.
Солнечные лучи уже покинули землю, и она потеряла
свою яркую окраску, но здесь, на высоте, Лека еще видел
кусочек ослепительно багрового диска, медленно
уходившего за горизонт, словно погружавшегося в далекое
невидимое море. Исчезало солнце, и ему казалось, что вместе
с солнцем исчезает надежда на спасение.
Парашют сносило на восток, и мало-помалу Лека стал
замечать, что движется в сторону линии фронта гораздо
быстрее, чем предполагал сначала. И вновь у него
появилась слабая надежда, что, может быть, ему удастся
перелететь узенькую полоску реки. Если, конечно, ничего не
случится... А могло случиться самое страшное... Но сейчас
Лека даже думать об этом не хотел. Только на всякий
случай вытащил пистолет из кобуры и сунул в карман
брюк.
По мере того как Лека снижался, предметы на земле
становились все более крупными и земля все быстрее
набегала на него снизу. Теперь уже он совершенно
отчетливо видел машины, стоявшие группами, ехавшие по
дорогам, огневые позиции, отдельные деревья в садах и вдоль
дороги, людей, которые снизу наблюдали за ним.
Приблизились и траншеи. Глубокие, разветвленные, с
отростками, в которых были оборудованы пулеметные
гнезда, они напоминали Леке длинных хвостатых ящериц
с широко расставленными лапами. В траншеях ходили,
сидели, стояли немцы в серо-зеленой форме. Многие,
запрокинув голову, смотрели вверх, ожидая, когда
приземлится летчик. Лека даже различал их лица...
Сильный ветер уносил парашют дальше, вот уже
немецкие траншеи оказались прямо внизу, а высота еще
есть, и Лека, боясь в это поверить, теперь уже точно
определил, что опустится за рекой, где-то возле своих
траншей. Он уже высматривал удобное для приземления
место и даже нашел ровную, почти не изрытую площадку,
когда увидел, что солдаты в немецких траншеях, спокойно
125
стоявшие и наблюдавшие за ним, вдруг зашевелились,
задвигались. Чувствуя, что движение это имеет прямое
отношение к нему, Лека старался не думать о том, что
вот сейчас-то и произойдет то стр-ашное, чего он больше
всего боялся...
На какое-то мгновение Лека закрыл глаза. И
вспомнилась ему планерка, парашютная вышка,
ребята-планеристы. И никакой войны еще нет, просто он прыгнул с
вышки и летит вниз... А на земле ждут ребята, и Тимоха
кричит: «Длинный, подогни ноги — запутаешься!..»
Когда он открыл глаза, то увидел, что немецкая
траншея уже начала медленно уплывать назад, а немцы
поспешно вскинули автоматы, приготовившись стрелять.
По спине у Леки пробежал холодок, и волосы
зашевелились под шлемом. Неужели убьют?! Сейчас, когда он
почти на земле, когда его ждут свои... Он это видел, видел,
как махали из дальних траншей солдаты и что-то кричали.
Может быть, кричали не ему, а немцам, чтобы те не
стреляли. Леке и самому хотелось крикнуть: «Подождите!
Не стреляйте!»
Немецкая траншея медленно уплывала, и ветер сносил
Леку дальше, к своим, за речку. Еще немного, всего
несколько секунд — и он приземлится на ровной площадке,
которую выбрал, сразу же за длинной изогнутой
траншеей, где Леку ждали...
Но немцы целились в него, и Леке казалось, что
целятся они уже целый час. Нет, не думать об этом! Не
думать!.. Вот они, свои... Еще самую малость... Чуть бы
подскользнуть—рановато... Только не смотреть в ту
сторону, где целятся...
Один из немцев, махнув рукой, что-то крикнул
остальным, присел, сдвинул каску назад и выпустил длинную
автоматную очередь. Почти одновременно раздались
другие выстрелы — немцы стреляли со всех сторон, прямо
в Леку...
И сразу послышалось тяжелое уханье миномета,
который стоял за дальними траншеями,— по немецкой
траншее открыли огонь наши минометчики.
Сначала Лека почувствовал боль в ноге, потом толчок
в грудь... Земля завертелась перед глазами. «Убьют!..
Не успею... Факт...» — мелькнуло где-то в гаснущем
сознании.
126
Изрешеченный парашют камнем понесся вниз, не
долетев до переднего края. Когда Лекины ноги коснулись
земли, он уже не дышал.
Упал Лека на нейтральную полосу, и долго еще, до
наступления темноты, из-за мертвого летчика велась
перестрелка. А когда стемнело, его вынесли с нейтральной
полосы свои разведчики.
Похоронили Леку в полку. О том, как он погиб,
рассказал мне много лет спустя Виктор, узнавший об этом от
Коли Черняка.
Поезд стоял на станции уже минут десять, но немецкие
часовые все не открывали дверь вагона. Тимоха слышал,
как снаружи, возле поезда, ходили люди, что-то
перетаскивали, гремели ящиками, выкрикивали по-немецки.
Прикинув, сколько сейчас может быть времени,
Тимоха решил, что, вероятнее всего, уже полночь. Какая-то
крупная станция. Но какая? Куда идет поезд? И сколько
времени они проехали?
128
Он лежал на полу, подложив под голову свернутую
рубаху. В вагоне-теплушке смешались запахи пота, табака,
пропитанных гноем бинтов. Было жарко и душно.
У двери негромко ругнулся Степан:
— Сволочи! Откроют или нет?
Пока шел поезд, Степан с остервенением работал
перочинным ножом, вырезая отверстие в стенке вагона, через
которое можно будет рукой открыть запертую снаружи
дверь. Крепкое дерево не поддавалось, Степан весь взмок,
работая, и теперь ему хотелось глотнуть хоть немного
свежего воздуха, охладиться.
Прильнув к двери, он прислушался, потом обернулся
к Тимохе:
— Ты спишь?
— Кто ж тебе откроет ночью? — сказал Тимоха.— Да
и ни к чему: заметить могут.
— Не заметят. Темно сейчас.
— Этот рыжий такая собака — все видит.
Степан сел на пол и вытянул ноги, опершись спиной
о дверь: во время остановки следовало отдохнуть. Да и
шум, даже слабый, мог привлечь внимание часовых. Как
ни трудно было долбить стенку тупым ножом, Степан
никому не хотел доверить эту работу.
В углу вагона мерцал желтоватый огонек коптилки,
и неверный свет его освещал лежащих на полу людей.
Многие спали, изредка тревожно вскрикивая во сне,
раненые тихо кряхтели. Все это были летчики со сбитых
самолетов, взятые немцами в плен. Сначала немцы
держали их вместе с другими пленными во временном лагере
в прифронтовой полосе, где сортировали всех по группам,
но потом, отобрав отдельно летчиков, которых оказалось
пятнадцать человек, привели их однажды вечером на
вокзал, посадили в поезд и теперь везли куда-то на запад
в специальный лагерь.
Тимоха никак не мог смириться, что он в плену, что его
увозят все дальше, в глубокий тыл к немцам. Он задумал
бежать и среди летчиков быстро нашел себе товарищей,
которые поддержали его план и согласились бежать
вместе с ним. Собственно, над планом особенно думать не
пришлось: главное — выбраться из поезда, а там уже
оставалось действовать соответственно с обстановкой.
Могло случиться так, что беглецов схратят сразу же.
129
Если же им удастся каким-то чудом продержаться
некоторое время, то и в этом случае добраться до линии
фронта и перейти ее было делом почти невозможным.
Однако Тимоха и его товарищи твердо решили бежать,
независимо от того, чем это кончится.
Многие хотели присоединиться к ним, но большинство
летчиков были ранены и слишком слабы физически.
Прежде всего они были не в состоянии прыгнуть с поезда
на полном ходу...
— Тронется поезд — я буду долбить. Моя очередь,—
сказал Тимоха.
— Лежи. Я сам справлюсь,— решительно возразил
Степан и, словно извиняясь перед Тимохой, добавил: —
Силу приложить хочется. Понимаешь, такая энергия
появилась— не могу ждать, на волю хочется!
Тимоха не возражал: Степан был крупным, сильным,
а точнее выразиться, могучим человеком. Летал он на
бомбардировщике СБ, а до войны на тяжелом
четырехмоторном ТБ-3. Дважды его подбивали, но первый раз
он посадил самолет на своей территории, а во второй,
когда его бомбардировщик загорелся в районе Киева, он
прыгнул с парашютом, но, неудачно приземлившись на
лес, ударился головой о дерево и потерял сознание.
Немцы быстро нашли его...
— Надо успеть до рассвета. Успеешь? — спросил
Тимоха.
— Успею. Ты же сам знаешь, быстрее меня никто не
сможет.
В этот момент послышался свисток, стукнули буфера,
и поезд тронулся, постепенно набирая скорость. Степан
поплевал на руки и, не теряя времени, принялся за
работу.
Вагон слегка покачивало, и Тимоха закрыл глаза.
Мысли его вновь и вновь возвращались к прошлому, к
тому дню, когда он погнался за «рамой». Он легко мог
тогда сбить ее, если бы не те два «мессера», которые
неожиданно выскочили из облака. Сначала, отрезав
Тимоху от «рамы», они повредили его самолет. Но он мог
еще драться и дрался до последнего! Когда же кончились
боеприпасы, немцы решили посадить его на свой
аэродром... Сверху они все больше прижимали его к земле,
зажав в клещи, но Тимоха не хотел садиться и бросил
130
свой «Як» прямо на «мессера». Ударив немца, «Як»
резко пошел к земле, но прыгать с парашютом было уже
поздно: не оставалось высоты... Перед посадкой Тимоха
успел только выровнять самолет и отбросить фонарь
кабины.
Очнулся он на земле. Тело ныло, словно после
жестоких побоев. Лежал Тимоха на боку, в неудобной позе,
придавив руку, но шевельнуться боялся. Первое, что он
увидел, был сапог. Большой черный сапог у самого лица,
а рядом высились тонкие травинки, сквозь которые он
рассмотрел хвост самолета. Как показалось Тимохе, хвост
торчал прямо из земли. Фюзеляжа не было видно — его
скрывала густая трава. Тимоха сразу узнал хвост своего
истребителя, сообразив, что его самого выбросило из
кабины при ударе о землю.
Он прислушался: за его спиной говорили по-немецки.
Немцы... Они сейчас уведут его. И он ничего не может
поделать.
Скрывая, что очнулся, Тимоха опять закрыл глаза и,
замерев, напряженно ждал, что будет дальше. Тупо болел
затылок, думать было тяжело. Хотелось шевельнуться,
освободить затекшую руку, которую он прижал своим
телом, но он решил лежать так, не двигаясь, пока было
возможно.
Немец, стоявший рядом, заметил, что Тимоха пришел
в сознание, что-то крикнул, и в тот же миг Тимоха
почувствовал удар в живот. Дернувшись, он невольно издал
короткий стон и тут же прикусил губу... Его снова
ударили, и он открыл глаза.
Немец, которого в следующий момент увидел Тимоха,
был в серо-зеленой форме с расстегнутым воротником и
почему-то держал фуражку под мышкой. Может быть,
так было удобнее бить...
Повелительным жестом он приказал Тимохе
подняться. Отойдя в сторону, смотрел, как Тимоха. пытаясь
встать, падал на землю. Наконец, когда тот остался
стоять, подал знак обыскать его.
Тимоха, пошатываясь, стоял, пока два немца
обыскивали его. В голове гудело, левое плечо болело, рука
отекла, и он почти не чувствовал ее. Правое колено было
разбито, кровь пропитала брюки...
Было еще темно, когда Степан разбудил Тимоху.
131
— Вставай. Все готово.
Тимоха сел, растер обеими руками колено, которое
все еще болело, вопросительно посмотрел на Степана:
— Всех разбудил?
— Всех. Четверо нас. Семен отказался: опять рана
открылась. Говорит, обузой будет:..
— Значит, четверо,— машинально повторил
расстроенный Тимоха и посмотрел в ту сторону, где лежал
Семен.
Илья и Василий поспешно надевали рубахи,
завязывали шнурки на ботинках. К этому времени все в вагоне
проснулись, чтобы попрощаться с теми, кто собрался
бежать.
Огонек коптилки нервно вспыхивал, и в полутьме
вагона резкие тени на лицах придавали им
фантастический вид: впавшие глаза, провалившиеся рты...
Больной Семен лежал в дальнем углу, отвернувшись
к стене, безучастный ко всему. Зная, что сейчас ему
особенно плохо от сознания своего бессилия и
обреченности, Тимоха подошел к нему, тронул осторожно за
плечо.
— Семен, что —передумал?
Тот молча повернулся, печально кивнул головой.
Бледное и худое лицо его показалось Тимохе еще более худым,
чем всегда.
— А может, все-таки попробуешь? — спросил Тимоха
неуверенно, сознавая в душе, что совершенно больной
Семен долго не протянет и говорить о побеге бессмыслен
но.—Может, попробуешь?
Семен отрицательно качнул головой, вздохнул и хотел
сказать что-то, но закашлялся и безнадежно махнул
рукой. Кашлял долго, а когда отдышался, через силу
сказал:
— Желаю всем... дойти до своих... А я...— Он опять
махнул рукой.— Всего доброго! Прощай, Володя...
Горячая волна обожгла Тимоху — ему было до слез
жаль Семена.
— Не-ет! Не прощай!.. Держись, Семен, я тебя
найду! — убежденно воскликнул он, стараясь вселить
надежду в сердце Семена.
В ответ Семен слабо улыбнулся, и у Тимохи защемило
сердце: нет, никогда им не увидеться больше, потому что
132
у Семена, с которым Тимоха подружился в лагере, кроме
всего прочего, открылась чахотка. Покидая друга, Тимоха
чувствовал себя так, будто совершал предательство. На
душе было скверно.
У двери ждали Тимоху Степан, Илья и Василий.
Черноглазый, подвижный Илья Барковский и спокойный,
уравновешенный Василий Горбачев летали вместе с
самого начала войны и давно дружили. Илья был
штурманом, а Василий стрелком на бомбардировщике Пе-2.
Случилось так, что над целью их самолет загорелся.
Командир экипажа, приказав обоим прыгнуть с парашютом, сам
не успел сделать то же самое и сгорел вместе с
самолетом. То, что они остались живы, а летчик погиб, мучило
обоих, и они чувствовали за собой вину, которой, в
сущности, не было: командир экипажа всегда покидает
самолет последним...
— Прыгать будем быстро, один за другим. Чтобы не
растягиваться. Ясно? — распорядился Тимоха, который
чувствовал ответственность за всех.
— Ясно! — весело ответил Илья, смотревший на все
оптимистически и веривший в удачу.— Кто первый?
— Сначала прыгну я,— сказал Тимоха.— Потом
Илья, за ним Василий и Степан. Собираемся в обратном
порядке.
— Вася, не отрывайся от меня, держись за мою
штанину! — пошутил Илья.— Погибать — так вместе!
Степан уже взялся за дверь, нетерпеливо поглядывая
на Тимоху.
— Давай открывай! — скомандовал Тимоха, стараясь
скрыть волнение.
Сильным движением руки Степан отодвинул дверь,
и в вагон ворвался свежий ночной воздух. На звездном
небе рядом с поездом плыл двурогий месяц. Все молча
стояли, глядя перед собой: там, за дверью вагона,
открывался новый мир.
Повернувшись к летчикам, которые оставались,
Тимоха, прощаясь, поднял руку.
— Ну... если выживем, встретимся!
— Счастливого пути! Дай вам бог!..— послышалось
со всех сторон.— Ни пуха...
Поезд замедлил ход на подъеме, и Тимоха,
высунувшись из вагона, посмотрел вперед. Не обнаружив в тем-
133
ноте ни столбов, ни деревьев, которые могли бы помешать
прыгать, предупредил:
— Приготовиться! Ну, пора...
Он присел, держась рукой за край двери, с силой
откинулся назад и соскользнул вниз, в темноту.
Последняя мысль перед прыжком была: «Колено... Только бы
не повредить ногу...»
Скатившись со склона, Тимоха замер. Мимо,
громыхая, мчался поезд. Дрожала земля, вагоны, словно
спотыкаясь, стучали на стыках рельсов. Приземлился Тимоха
удачно, однако волнение только усилилось.
Поезд прошел, и Тимоха, жадно вглядываясь в
темноту, прислушался. Все ли прыгнули? И сразу ли?
Было тихо. Как условились, Тимоха посвистел,
подражая птице. Никто не ответил. Он свистнул еще несколько
раз — никакого ответа. Видно, следовало просто
подождать немного.
В небе висел серп луны, и, хотя слабый свет его почти
не достигал земли, темнота, к которой Тимоха постепенно
привык, уже не казалась сплошной. Вдалеке тускло
мерцали огоньки — там было селение.
Тимоха не представлял себе, где находится. Знал
только, что это еще Украина — дальше поезд просто не успел
отъехать.
Прошло еще некоторое время, и пора бы уже
появиться Илье, но никто не приходил. Тимоха свистел
все чаще.
Наконец издалека донесся условный свист, и вскоре из
темноты появился Илья. Одной рукой он раздвигал кусты,
другая была прижата к виску.
— Вася пришел? Нет? — поспешно спросил он.
— Пока ты один. Что с головой?
Илья отнял руку от виска — на ладони темнела кровь,
но он не обратил на это внимания.
— Я ждал его... Где же он? Где?
Говорил он торопливо, встревоженным голосом, словно
знал наверняка, что с другом что-то случилось.
— Постой, Илья, Степана тоже нет. Придут,—
успокаивал его Тимоха, который и сам тревожился.— Давай
перевяжу голову.
Из кармана Тимоха достал кусок старого бинта и стал
перевязывать Илью.
134
— Бочка попалась какая-то. Одна-единственная...
Специально для меня. Слушай, надо их искать! Надо
быстрее искать.
— Пошли! — сразу согласился Тимоха, не
выносивший неопределенности.
Время от времени посвистывая, они тихо пошли вдоль
железнодорожного полотна. Но вот раздался ответный
свист. Степан шел один, тяжело дыша.
— А Вася? Где Вася?! — почти крикнул Илья.
Степан перевел дыхание.
— Василий там... Разбился...
— Как?! Не может быть! Не верю!
— Объясни толком, Степан,— сказал Тимоха.
— Трубы там сложены. Прямо в них врезался.
Похоронить надо.
— Похоронить надо,— как эхо, отозвался Илья.
Не в силах сдержать своего горя, он застонал.
Когда Степан отыскал место, где лежал Василий, вс^
трое стали рыть могилу. Песок разрывали чем придется:
палками, камнями, голыми руками. Выкопав достаточно
глубокую яму, опустили туда тело Василия и могилу
забросали песком.
Приближался рассвет. Нужно было решать, как
действовать дальше. Каждый понимал, что без еды, без
какого-то убежища им долго не продержаться. Раньше ими
двигало одно-единственное желание — бежать, скорей бе
жать из плена, чего бы это ни стоило, а о том, что будет
дальше, они особенно не задумывались, теперь же,
очутившись во вражеском тылу, без еды, без оружия, с одной
лишь надеждой на спасение, они поняли, в каком трудном
положении оказались.
Степан вспомнил, что, прыгнув с поезда, он скатился
в небольшой овражек. Для начала можно было
спрятаться в этом овражке, отойдя немного от
железнодорожного полотна.
Минут пять шли они по дну овражка, который затем
сворачивал в сторону селения. Когда-то здесь бежала
неглубокая речка, она пересохла, от нее остался лишь
светлый песчаный след.
Настроение у всех было подавленное. Илья, обычно
говорливый и веселый, молча брел сзади, отставая и
спотыкаясь.
135
— Возьми себя в руки, Илья,— сказал Тимоха.—
Впереди, знаешь, еще много такого...
Кивнув, Илья не ответил.
Прошли еще немного по оврагу, глубина которого
здесь была чуть больше человеческого роста. Тимоха
поднялся наверх.
Стояла тишина. Только -далекий лай собак доносило
ветром из поселка. Тимоха вглядывался в сероватую даль,
решая, стоит ли подходить близко к селению. Постепенно
светлело.
— Я думаю, не в ту сторону мы подались. Не угадали
в темноте,— раздался рядом голос Степана, неслышно
приблизившегося к Тимохе.— Вон туда посмотри! —
Степан показал рукой в противоположную от селения
сторону, где за железной дорогой темнела гора, вся
поросшая лесом.
— Лес! — воскликнул Тимоха.
— То-то. А тут же голое место: переловят как щенят.
Теперь уже хорошо было видно, что лес не только
покрывает всю гору, но тянется дальше, к востоку,
подходя почти вплотную к железной дороге.
Не теряя времени, они повернули обратно и вскоре
пересекли железнодорожное полотно. Спустя четверть
часа вошли в лес.
Прошел день, другой. Забравшись в глубь леса, они
двигались то на север, то на восток, ориентируясь по
солнцу, по северной стороне деревьев, покрытой мхом,
по звездам. Шли осторожно, стараясь не приближаться
к изредка попадавшимся по пути лесным хуторам.
К концу третьего дня, измучившись, изголодавшись,
решили подойти к небольшому хутору. Оставив друзей в
кустарнике на опушке леса, Тимоха пошел в село один.
В огороде у крайнего домика он увидел пожилую
женщину и, убедившись, что она одна, заговорил с ней.
Женщина недоверчиво смотрела на Тимоху, грязного,
заросшего. На вопросы отвечала односложно, неохотно.
О партизанах ничего не знала или просто не хотела
говорить. Сказала только, что немцев в хуторе нет, но были
полицаи,— это единственное, чего смог добиться от нее
Тимоха. Правда, она дала ему хлеба и картофельных
лепешек.
От хутора они не ушли, а решили переночевать побли-
13о
зости. На следующий день опять попытались
порасспросить женщину о партизанах, но женщина упорно
отмалчивалась, однако снова накормила их. Прощаясь, Тимоха
сказал:
— Вы, мамаша, все же шепнули бы про нас хорошим
людям... Пропадаем...
Потеряв надежду найти партизан, Тимоха и его
товарищи собрались уже отправиться дальше, как вдруг под
вечер увидели подводу на лесной дороге. Рядом с
подводой шел, держа вожжи, пожилой мужчина в картузе,
старом пиджаке, сапогах. Подвода ехала в лес.
Все трое притаились в кустарнике, наблюдая за ней.
Мужчина спокойно шагал, тяжело ступая по траве, и,
дойдя до поворота, остановился, кого-то, видно,
поджидая.
Жадно следивший за ним Тимоха неожиданно
услышал сзади шорох и резко обернулся: в двух шагах стояли
трое парней с автоматами.
— Руки вверх! Быстрее! — крикнул парень в кубанке
набекрень.
— Кто такие? — спросил другой.
Тимоха не спешил отвечать. «Не полицаи ли? —
мелькнула мысль.—Или партизаны? Тетка сообщила...»
Однако из осторожности продолжал молчать.
— Ну? Как сюда попали?
— Может, это фрицы? Не понимают...
— Пойму-ут! — уверенно сказал тот, что в кубанке.—
Отведем их куда следует, там разберутся!
...Около четырех месяцев воевал Тимоха в
партизанском отряде. Без него не обходилась ни одна операция.
Однажды во время вылазки он был тяжело ранен в бедро.
Самолетом его перебросили через линию фронта в
госпиталь, а когда он выписался, стал разыскивать свою часть.
С большим трудом добился Тимоха, чтобы его направили
на фронт, в ту же эскадрилью, где он воевал раньше, где
остались его боевые друзья. Тимоху радостно встретили
летчики, но Леки среди них уже не было...
Виктор
На этот раз Виктору предстоял долгий полет во
вражеский тыл к партизанам.
— Учтите, Ганченко, посадочная площадка очень
мала: обычная поляна в лесу. Планер приземлиться
может, а уж самолет никак. Сесть-то, пожалуй, сядет,
а вот взлететь—гиблое дело. Ясно?
Командир полка десантных планеров говорил не
торопясь, глядя в упор на Виктора.
138
— Понятно, товарищ полковник.
— Да и груз у вас опасный — взрывчатка,—
продолжал он.— Главное — точный расчет и мягкая поездка.
— Постараюсь. Не подведу.
— Который это у вас вылет?
— Пятый,— ответил Виктор и поспешно добавил,
опасаясь, как бы командир не передумал посылать его: —
Я уже привык — ночью вижу, как кошка, даже лучше!
Он улыбнулся, но полковник остался серьезным.
— Придется, Ганченко, погостить вам немного у
партизан. Только не лезьте на рожон. Ну, а планер... Планер
придется уничтожить.
Виктор знал, что если на площадке может сесть только
планер, а для самолета-буксировщика она мала, то судьба
планера предрешена: после посадки его уничтожают.
Трудно с этим мириться, но другого выхода нет— планер,
не имеющий мотора, сам подняться в воздух не может.
В таких случаях летчик остается у партизан, пока не
появится возможность улететь обратно в свой полк.
Вылет был назначен на одиннадцать вечера. В темноте
Виктор поднял в воздух тяжелый планер, нагруженный
ящиками с патронами и динамитом.
Самолет-буксировщик, к которому на тросе был прицеплен планер, взял
курс на запад.
Маршрут полета был выбран так, чтобы обойти
укрепленные районы с прожекторами и зенитками, и все-таки
после пересечения линии фронта самолет и планер
попали под обстрел.
Услышав звук мотора, немцы немедленно включили
прожекторы. Длинные лучи заскользили по небу и вскоре
обнаружили самолет, а вместе с ним и планер. В кабине
стало светло. Виктор чертыхнулся и крепче сжал ручку
управления. Свет прожекторов бил в лицо, Виктор
старался не смотреть на ослепительно яркие зеркала внизу,
напряженно следил за самолетом, угадывая его движения,
чтобы моментально отреагировать на любой маневр.
Освещенный самолет летел, меняя курс, уклоняясь от лучей,
но они цепко держали его в перекрестье: с планером на
прицепе летчику трудно было маневрировать.
Раздался сухой треск... Еще... Громыхнуло совсем
близко...
Зенитные снаряды рвались справа, слева, выше. Вик-
139
тор почувствовал, как застучало в висках. Стало вдруг
нестерпимо жарко — вспотела спина, ладони стали
влажными... Один маленький осколок в динамит — и
конец...
Опытный летчик уводил самолет в сторону от обстрела.
Вот зенитки стали стрелять реже, отключились один за
другим прожекторы. Виктор вытер рукавом потный лоб
и с облегчением вздохнул, сказав сам себе: «Все в
порядке, Ганченко! Привыкай, черт возьми! Ты сам хотел этого.
Долго ты боролся, чтобы обрести крылья, и вот теперь,
когда Родина поручила тебе...» Тут он вспомнил Тимоху,
который вдруг сурово глянул на него сквозь годы.
Сколько лет прошло с тех пор? Четыре? Да, Тимоха сейчас
непременно бы нахмурился и осуждающе произнес: «А если
без патетики!»
Улыбнувшись, Виктор пожалел, что нет рядом его
друга,— жизнь давно разбросала друзей в разные стороны,
и где теперь Тимоха, он не знал. Недавно пришло письмо
от Вали Чугариной — случайно, от знакомого летчика
она узнала адрес Виктора. Валя писала, что стремится
на фронт и обязательно добьется своего, а пока летает
в аэроклубе инструктором, учит курсантов.
За год до начала войны Виктора призвали в армию.
Он просился в авиацию, но попал в пехоту. Его друзья по
планерке, в том числе Тимоха, уже были приняты в
военные летные училища, и только для Виктора, которого
даже в аэроклуб не приняли из-за того, что на левой руке
не разгибался палец, авиация осталась мечтой. И чем
недосягаемее становилась эта мечта, тем сильнее
одолевало его желание летать.
В пехоте Виктор, рядовой красноармеец, делал
бесконечные попытки хоть как-нибудь приблизиться к авиации,
но самое большое, чего он смог добиться,— охранять
самолеты на аэродроме. Проходя мимо самолета, он
.любил прикоснуться к прохладной обшивке крыла, провести
рукой по гладкой поверхности, даже обратиться к
самолету, как к живому, с ласковыми словами. С завистью
смотрел Виктор, как летчики, приехав на аэродром,
расходились по стоянкам, выруливали на старт свои «чайки»,
как, совершив тренировочный полет, возвращались на
140
землю, обсуждали ошибки, делились впечатлениями.
Иногда ему казалось, что и он там, среди них...
Воинскую часть, в которой служил Виктор,
перебросили на запад, ближе к границе. Проводились большие
маневры, в которых должна была участвовать и авиация.
Как обычно, к самолетам выставили часовых, и Виктору
досталось дежурить в ночную смену. Он ходил с
винтовкой, охраняя аэродром, изредка переговариваясь со своим
соседом, рыжим Петькой. Очень хотелось спать, и Виктор,
чтобы перебороть сон, начал тихонько напевать. Петька,
стеснительный деревенский парень, услышав, как поет
Виктор, с восхищением повторял:
— Вон ты как умеешь! Мне бы так... Ну еще чего-
нибудь спой, душевное...
Смена должна была прийти только утром, и Виктор
перепел уже почти все песни, какие знал, когда вдруг на
рассвете увидел бегущего к ним лейтенанта.
— Вроде бы рано еще,— сказал Петька, с удивлением
глядя на спешащего лейтенанта.— Бежит...
Приблизившись, лейтенант перешел на шаг и
остановился.
— Война, ребята...
Виктор смотрел на него во все глаза: вот оно, то самое,
о чем говорил Тимоха. Война!.. И почему-то в эту минуту
подумал о том, что в свои девятнадцать лет еще ни разу
не поцеловал девушку, ни разу не был в Большом театре,
куда так мечтал сходить...
Граница была близко, и уже на следующий день
воинской части было приказано занять оборону у шоссе, куда
немцы могли бросить свои танки.
Потом были тяжелые бои. Отступление. Сражение за
Киев. Потрепанную в боях дивизию, в которой воевал
Виктор, отозвали на переформирование.
В это время, узнав, что в Москве создается
специальный отряд из пилотов-планеристов для участия в
десантных операциях, Виктор стал настойчиво проситься туда.
Однако просьбы его были напрасны — в дивизии не
хватало людей.
Новый комиссар дивизии, недавно назначенный, к
которому в конце концов обратился Виктор, выслушал его
внимательно и задумался.
— Вы пилот? А свидетельство у вас есть?
141
— Есть! — выпалил Виктор и тут же, покраснев,
смешался.— То есть нет... Но я действительно летал!
— Как же так? Никакого документа? А почему вы
сразу не пошли в авиацию? — поинтересовался
комиссар.
Виктор замялся:
— Понимаете, товарищ комиссар...
— Расскажите-ка все подробно, не стесняйтесь.
И Виктор рассказал ему все — и про планерку, и про
палец, из-за которого его не приняли в аэроклуб.
Увлекшись, он допустил некоторое преувеличение: небольшой
планерный кружок при Доме пионеров превратился у него
в настоящую планерную школу, а простенькие полеты над
холмами — в продолжительные полеты за самолетом-
буксировщиком. Однако это преувеличение понадобилось
Виктору лишь для того, чтобы просьба его звучала более
убедительно.
Говорил он горячо, с вдохновением, и комиссар,
человек умный, с большим жизненным опытом, понял, что
Виктор по-настоящему любит авиацию. Неизвестно,
поверил ли он ему до конца, тем не менее обещал помочь.
Слово свое комиссар сдержал, и вскоре Виктор очутился
в Москве, в Тушино, где происходило формирование
отряда планеристов.
Здесь, пока комплектовался отряд, пилоты занимались
теорией. Среди пилотов Виктор встретил многих
известных планеристов, рядом с которыми чувствовал себя
неоперившимся птенцом, и то, что он выдавал себя за
такого же мастера, каким был каждый из них, постоянно
угнетало его. Будущее пугало Виктора: что же будет
дальше, когда узнают, что он практически не имеет
никакого опыта, никогда не летал за
самолетом-буксировщиком и вообще поднимался на планере не выше ста — ста
пятидесяти метров?..
Но делать было нечего, он принял решение и отступать
не собирался, надеясь на то, что сумеет одолеть все, что
ему предстояло,— ведь он так мечтал летать. И Виктор
делал вид, будто давно уже все постиг в летном деле и
самые сложные полеты для него — сущий пустяк.
Сначала все шло хорошо: теоретические предметы
давались ему легко — в свое время, увлекаясь
авиамоделизмом, он перечитал множество книг по авиации, в том
142
числе учебники по аэродинамике, и теперь удивлял всех
своими знаниями. На занятиях он блестяще отвечал на
любой вопрос, его хвалили. Однако, как ни храбрился
Виктор, в сердце у него жила постоянная тревога, и он
со страхом ждал проверки техники пилотирования: а
вдруг его отчислят после первого же полета?..
Наконец всю группу отправили в летную школу, где
пилоты после небольшой тренировки и проверочных
полетов должны были пересесть на тяжелые транспортные
планеры, чтобы уже в ближайшем будущем выполнять
боевые задания, или, как тогда говорили, «летать на
войну».
Наступил день, когда назначены были полеты. С утра
Виктор ходил сам не свой. Ему казалось, что это вообще
последний день его жизни. Он понятия не имел, как ведет
себя планер во время полета на буксире за самолетом.
Страшно было садиться в планер и стыдно было показать
себя в худшем свете — ведь он сознательно обманывал
всех...
На аэродроме инструктор, надеясь на него, как на
одного из лучших пилотов, сказал:
— Ганченко, вы сегодня полетите первым. Вы
отлично кончили теоретический курс, покажите теперь, как вы
летаете.
— Есть! — срывающимся голосом произнес Виктор
и почувствовал, как задрожали колени и мгновенно
пересохло во рту.
Сейчас все должно было решиться — быть ему
пилотом-планеристом или нет. Он готов был провалиться
сквозь землю, но показать, что он не уверен в себе, или
тем более признаться, что это его первый полет на высоту
за самолетом-буксировщиком, уже не имел права. Он
должен справиться!
Этот первый полет запомнился ему на всю жизнь. Уже
сидя в кабине, перед самым взлетом, Виктор посмотрел
на инструктора глазами, в которых светилась мольба о
прощении. Но инструктор, ничего не подозревая, только
спросил:
— Что, соскучился? Давно не летал?
Виктор молча кивнул, опустив глаза.
Кое-как взлетев за самолетом, он сразу понял, что
справиться ему будет трудно и сейчас все откроется. И ко-
143
нечно же, после посадки инструктор не захочет даже
разговаривать с ним.
Планер мотался в воздухе на тросе, то взмывая кверху
выше самолета, то проваливаясь вниз. Виктор не успевал
следить за самолетом, резко двигал ручку управления,
чтобы восстановить положение, но получалось еще хуже.
Буксировочный трос, который пугал его, то провисал так,
что планер чуть не налетал на самолет, то натягивался
и вот-вот готов был оборваться. Виктор весь взмок от
напряжения, но ничего не получалось.
Сидевший в задней кабине инструктор без конца
повторял терпеливо и настойчиво:
— Куда вы? Пвавненько, Ганченко! Пвавненько! Не
дергайте! Где самолет? Вы его видите?
Но даже это ласковое «пвавненько» нисколько не
помогало. Сначала Виктор слышал голос инструктора,
который поправлял его, подсказывал, что делать, но вскоре
инструктор умолк и до конца полета не произнес ни слова.
Решив, что все кончено, Виктор уже не мог сделать как
следует даже то, что умел — посадить планер, и
плюхнулся на землю как мешок.
Инструктор долго молчал, ошеломленный: от
Ганченко, который так блестяще отвечал на занятиях, мог
подробно и красочно рассказать, как выполнить любую из
фигур высшего пилотажа, который уверял всех, что он
опытный планерист, трудно было ожидать такое...
Заметив, с каким жалким, убитым видом ждет Виктор
от него замечаний о полете, инструктор с удивлением
спросил:
— Что с вами, Ганченко? Вы же всегда так...
Он не договорил. Ему стало жаль Виктора, хотя он
никак не мог понять, почему полет был таким
неграмотным, из ряда вон выходящим.
— Разрешите, я еще раз слетаю! — с отчаянием в
голосе воскликнул Виктор, набравшись храбрости.
— Да-да, конечно... Давайте еще разок! —
обрадовался инструктор, надеясь, что, может быть, теперь все будет
по-другому: мало ли что бывает — возможно, человек
просто очень волнуется или большой перерыв в полетах...
Он подробно проанализировал весь полет и напомнил
Виктору еще раз элементарные для планериста правила.
Однако и на этот раз Виктор не обрадовал инструк-
144
тора, хотя некоторые из ошибок, которые он допускал в
первом полете, он уже не повторял. Но появились новые...
И тогда инструктор догадался, что никогда Ганченко
подобных полетов не совершал.
На земле он, ни о чем не спрашивая Виктора и не
давая никаких указаний, распорядился:
— Еще полет!
Ждавшие своей очереди пилоты недоуменно
переглядывались: ведь каждому сегодня положено было сделать
всего один полет, а Ганченко летал два раза, да и то
плохо.
В воздухе инструктор опять требовал ласково и
настойчиво:
— Пвавненько, Ганченко! Не рвите! Не тараньте
самолет!
Виктор старался изо всех сил, но еще многое у него
не получалось. Когда планер приземлился, инструктор
устало откинул голову назад и сухо сказал:
— На сегодня хватит, Ганченко.
Не вылезая из кабины, он сразу же занялся другим
пилотом, даже не взглянув на Виктора. Виктор же
остался стоять у планера, теребя в руках шлем, весь в поту,
багровый от смущения и глубоко несчастный от того, что
обманул надежды инструктора, что все пилоты видели его
позор. В то же время он испытывал безграничную
благодарность к инструктору, который не высадил его после
первого же полета и даже сказал: «На сегодня хватит...»
Это значит, что его не отчислят! Значит, он будет летать!
Будет!
И Виктор летал и летал, пока не научился всему тому,
что должен был уметь еще в первом полете.
Уже спустя месяц с лишним он начал летать на
транспортных планерах, возил грузы партизанам, сбрасывал
десантников во вражеский тыл.
...Прошло два часа, а Виктор все еще летел за
самолетом на буксире. Под крылом планера тянулись черные
лесные массивы, пересеченные мелкими речушками,
похожими одна на другую. Этот глухой лесной край
белорусские партизаны прочно удерживали в своих руках.
Наконец впереди на земле показались огни. Это были
костры, зажженные партизанами на посадочной
площадке. Приближался решающий момент — посадка.
6 Из-за парты на войну 145
Самолет-буксировщик помигал огнями — сигнал
отцепки, и Виктор, отцепившись от самолета, перешел на
планирование. Сейчас от него требовалось большое
мастерство: чтобы посадить тяжелый планер ночью на
небольшую площадку в лесу, нужна была идеальная
точность в расчете.
Выложенные в ряд костры чуть освещали поляну
красноватым светом. Виктор прикинул, как будет садиться.
По направлению дыма от костров определил, что придется
заходить с боковым ветром. Это усложняло посадку. Но
делать нечего—придется с боковым...
Продолжая снижение, Виктор заходил на посадку,
подвернув планер так, чтобы его не отнесло ветром от
огней. У первого костра стояла группа людей. Они ждали
Виктора, ждали патроны и взрывчатку.
Вот и обрез леса... Нужно приземляться. Ниже, ниже...
«Ну, Ганченко, не подкачай!—сказал сам себе Виктор,
добирая ручку на себя.— Пвавненько...»
Планер зашуршал по сухому песку, скользнул немного
вперед и остановился.
К Виктору бежали партизаны. А в темном небе кружил
самолет: летчик хотел убедиться, что на земле все
благополучно.
В этот день Валя Чугарина летела на правый берег
Днепра уже в третий раз. Из четырех тяжелораненых,
которых она за два рейса перевезла в тыловой госпиталь
на своем санитарном По-2, один умер, не долетев до
госпиталя. В памяти все время всплывало бледное лицо
лейтенанта и его тяжелый, неподвижный взгляд.
Когда в отсек самолета грузили носилки, Валя
помогала санитарам. Солдат с огромной перевязанной вдоль
147
и поперек головой, так что и глаз не было видно, не
переставая стонал. У другого раненого, молодого парня,
накрытого шинелью с погонами лейтенанта, было худое, со
впавшими щеками, но красивое лицо, темные вьющиеся
волосы прилипли ко лбу. В тот момент, когда носилки
стукнулись о дверцу, он молча прикусил губу, и Валя
мгновенно предупредила: «Осторожно! Поаккуратней,
ребята!» Лейтенант медленно повел глазами в ее сторону,
и от жалости к нему у Вали что-то дрогнуло внутри,
собралось в тяжелый комок. Медсестра уставшим
голосом сказала: «Старайтесь, чтоб не трясло. Ему нельзя...»
И Валя летела осторожно, плавно, «блинчиком» делая
развороты, и посадила самолет впритирку, будто
садилась не на землю, а на смазанную маслом поверхность.
Но лейтенант все равно умер...
С тех пор как здесь, на Украине, началось большое
наступление, прошло всего три дня. Под сильным
вражеским огнем пехота форсировала Днепр и теперь,
закрепившись на правом берегу, цепко держалась за
отвоеванный у врага кусок земли.
На медпунктах скопилось много раненых, которых
едва успевали перевязывать и на понтонах, на плотах
переправлять обратно, на левый берег. Тяжелораненых
перевозили на санитарных самолетах.
Валя летела над равнинной местностью. Часто и
нервно оглядываясь, будто за ней была погоня, она быстрым
взглядом осматривала небо: здесь, в непосредственной
близости к линии фронта, можно было легко встретиться
с вражескими самолетами.
Был конец сентября 1943 года. Деревья стояли
желтые, сады и лесочки, проплывавшие под крылом самолета,
пестрели осенними красками. С утра было пасмурно,
низкие дождевые тучи нависали над землей, временами
моросил дождь.
Первые два вылета прошли спокойно: в такую погоду
вражеские истребители предпочитали отсидеться на
аэродроме. Но днем распогодилось, тучи разошлись, и
теперь небо, без единого облачка, густо синело над
головой.
Валю не радовала ясная погода, и думала она лишь
о том, как бы не прозевать первый момент встречи с
немецкими истребителями. Она была почти уверена, что
148
сегодня встретится с ними. Последнее время они тейство-
вали особенно активно. Важно было вовремя заметить
врага, чтобы успеть ускользнуть куда-нибудь в сторону,
прижаться к земле, нырнуть в овраг. Обычно немецкие
летчики, завидев безоружный тихоходный самолет,
охотились за ним, даже если это был санитарный самолет с
красным крестом на фюзеляже.
Несколько раз Вале приходилось сталкиваться с
вражескими истребителями, и не всегда это кончалось
благополучно. Всего неделю назад за ней увязался «мессер-
шмитт», и ускользнуть от него не удалось. Он настиг ее и,
стреляя, поджег самолет. Пришлось посадить горящую
машину возле леса. Хорошо еще, что успела — с
бреющего полета плюхнулась прямо на поле. Еще не
остановился самолет, когда Валя спрыгнула на землю. Под
пулями, под рев мотора снижающегося прямо на нее «мес-
сершмитта» Валя добежала до леса и спряталась там в
кустах боярышника. Истребитель прострочил окраину
леса и улетел, а Валя, наблюдая, как факелом горит ее
самолет, вся исцарапанная сухими ветками и колючками,
долго еще лежала на земле и плакала. Плакала от обиды,
что сгорел самолет, что ей, как затравленному зайцу,
пришлось бежать по полю в лес. Единственное, чему она
была рада, это то, что в самолете она летела одна. А если
бы с ней летели раненые... От этой мысли Валя приходила
в ужас. Оставшись без самолета, Валя пешком добралась
до своей эскадрильи, и там, вдобавок ко всему, на нее
накричал командир: самолетов не хватало...
Нет, не хотелось ей встретиться с немецкими
истребителями.
Валя Чугарина ушла на фронт позже других. Тимоха,
Виктор и остальные ее друзья по планерке и аэроклубу
уже воевали, а она в это время была далеко от фронта,
от Киева. Вместе с матерью и младшими сестренками она
эвакуировалась на Урал и там некоторое время работала
летчиком-инструктором в аэроклубе. Освоившись на
новом месте, стала проситься на фронт. Отпустили ее не
сразу — пришлось Вале сначала повоевать с начальством,
но в конце концов разрешение было получено. На фронте
первые месяцы Валя летала в связной авиации — на том
самом По-2, на котором училась летать в аэроклубе.
Потом ее перевели в эскадрилью санитарных самолетов,
149
где были те же самолеты По-2, только специально
оборудованные для перевозки раненых.
Летела Валя на малой высоте. Внизу проплывали
поля, села, дороги, лесочки, овраги. Издали уже виден
был Днепр — светлая полоска воды — и правый высокий
берег. Там, за рекой, возле небольшого села Сухово, она
и посадит свой самолет прямо на поле, где белыми
флажками обозначены воронки и опасные места. На краю села,
возле посадочной площадки,—медпункт, где ждут ее
раненые.
Осматривая небо, Валя заметила в стороне от
маршрута строй фашистских бомбардировщиков, летевших на
большой высоте. Сердце екнуло: где-то рядом с
бомбардировщиками должны быть и охраняющие их
истребители. г
Но сколько ни искала Валя, истребителей не
обнаружила и немного успокоилась. Постепенно удаляясь, строй
уходил на северо-восток. «Бомбардировщики — это не
страшно. Они летят бомбить. У них свое задание» —
подумала Валя.
Приближался Днепр. Самолет пересек реку и на малой
высоте^подошел к лесу. Делать круг над посадочной
площадкой Валя не стала, чтобы не привлекать внимания
немцев, занимавших оборону в трех километрах от села.
Уже зная это место, где дважды садилась, зашла на
посадку с ходу.
Как и в прошлый раз, у выложенной на земле полоски
брезента, возле которой предстояло приземлиться стоял
солдат-пехотинец. Встречая самолет, он приседал, словно
помогал ему садиться. Приземлившись между белыми
флажками, Валя подрулила к домику, обозначенному
красным крестом. Раненых уже приготовили к отправке.
Валя выключила мотор, и сразу до нее донесся гул
орудии —на линии фронта шла перестрелка.
— Сейчас только улетели два самолета,— сказал
санитар.— Одного обстреляли: куда-то залетел не туда..
— Цел?—спросила Валя.
— Цел. Другой раз не заблудится!
Пока два санитара грузили в самолет носилки с
ранеными, Валя сказала подошедшей сестре:
— А тот лейтенант не долетел — умер...
Измученная бессонными ночами и бесконечными пере-
150
вязками, медсестра подняла на нее воспаленные глаза и
низким, осевшим голосом спросила:
— Это какой?
— Ну что вы — не помните? Как вы можете! —
воскликнула Валя.
На Валин голос обернулся санитар. Закрывая дверцу
отсека, сказал, защищая медсестру:
— Спокойно, девушка. Твое дело — возить. А у нее
раненых — сотни!
Но медсестра не обиделась, она слишком устала для
этого: за последние дни ей пришлось под вражеским огнем
переплывать на понтоне Днепр, стрелять из автомата,
вытаскивать на себе раненых и перевязывать,
перевязывать... Днем и ночью. Наморщив лоб, она старалась
вспомнить одного из тех многих, кому помогла.
— Кулешов, что ли?
Может быть, фамилия лейтенанта и была Кулешов,
Валя этого не знала, но быстро кивнула с виноватым
видом, когда поняла, что маленькая русоволосая медсестра
со светлыми ресницами на воспаленных веках делает
здесь больше того, что позволяют человеческие силы.
С тяжелым чувством Валя села в самолет.
Снова под крылом Днепр. Здесь так широко — как тут
смогли переправиться? И маленькая медсестра плыла под
огнем...
На берегу — брошенные плоты, понтоны, бревна.
Левый, пологий берег весь истоптан, искромсан, в воронках.
На песке разводы: тащили что-то тяжелое. Помятый,
поломанный кустарник. Доски, щепки, какие-то
предметы...
Валя взглянула на часы: до госпиталя пятьдесят
минут. Сто с лишним километров. А сегодня предстояло
сделать еще один полет. Нужно успеть засветло: с
наступлением темноты там, на правом берегу, среди воронок
уже не сесть.
Солнце клонилось к горизонту. На небе стали
появляться отдельные облака, и тени от облаков серыми
пятнами плыли по земле. Впереди, чуть левее маршрута,
вместе с самолетом бежала его тень, и казалось, будто
она тянет его на привязи, будто невидимый трос
протянулся от темного, бегущего по земле самолетика к ее,
Валиной, машине.
151
И вспомнилось Вале, как начинала она летать, как
ребята с планерки дружно тянули амортизатор,
прицепленный к планеру. Виктор и сейчас летает на планерах.
Где-то в Белоруссии. Он писал ей об этом. А остальные?
Где они? Валя не знала. И Виктор не знал.
Вспоминая прошлое, которое теперь казалось таким
далеким, Валя привычным взглядом окидывала небо,
непрерывно вертела головой, просматривая все
пространство впереди и сзади. Сейчас она была особенно
внимательна: ведь сзади, в санитарном отсеке, лежали
раненые.
С момента взлета прошло несколько минут, когда она
увидела самолет, летящий навстречу. Это был
санитарный По-2, и направлялся он, видимо, на правый берёг.
Поравнявшись с ним, Валя рассмотрела номер на
хвосте— самолет оказался из ее эскадрильи. Качнув
крыльями, летчик поприветствовал Валю. Но она только
улыбнулась, не решившись ответить тем же, чтобы не
потревожить лишний раз своих пассажиров.
Несколько раз она оглянулась на самолет,
удалявшийся в сторону Днепра, а когда посмотрела вперед, то,
к своему ужасу, обнаружила метров на триста выше пару
«мессеров», появившихся неизвестно откуда. «Ой,
мамочка, у меня же раненые!» — встревожилась Валя и стала
искать какой-нибудь овраг или лощину. Ничего такого не
обнаружив, она снизилась до бреющего и продолжала
лететь прямо, никуда не сворачивая, с тревогой наблюдая
за истребителями и в глубине души надеясь, что, может
быть, они не тронут ее. «Мессершмитты» сделали большой
круг над санитарным самолетом — возможно, решали,
стоит ли с ним связываться. Валя все еще надеялась, что
все обойдется и они не тронут ее. Но вот один из них
отделился и стал разворачиваться, другой же продолжал
лететь в западном направлении.
Сердце у Вали похолодело: «Неужели будет стрелять?
Видит же красный крест!» И сразу она вспомнила, как
бежала к лесу, спотыкаясь и падая. Бежала, как
затравленный заяц... А самолет горел... Если вдруг опять
загорится, теперь не побежишь — не бросать же раненых!..
Что же делать?
Справа впереди показалось село. Белые хатки, сады.
Церковь на холме. Резко развернув самолет вправо, Валя
152
на максимальной скорости направила его прямо к этому
селу, будто там, у людей, могла найти защиту.
А тем временем вражеский истребитель перешел в
пике и, стреляя из пулеметов, пронесся рядом. Самолет
вздрогнул, дробно застучало по крылу... «Ой, убьет
раненых!» в ужасе подумала Валя и увидела дырки в
обшивке крыла.
Горкой истребитель взмыл кверху, собираясь
развернуться и снова напасть на тихоходный самолет, который
не мог защищаться.
Валя не знала, куда деваться. Вот и церковь. Купол
с позолоченным крестом. Колокольня. Куда же теперь?
Вокруг села — поле. Ровная открытая местность.
Спрятаться некуда. И Валя, не теряя из виду «мессер», стала
кружить над церковью. Понимая, что выхода нет, что все
равно фашист расстреляет самолет, она не могла, не
хотела в это поверить...
Отойдя в сторону, вражеский истребитель развернулся
и пошел прямо на Валю. Но, раньше чем летчик открыл
огонь, Валя быстро двинула ручку управления вперед—
и По-2, опустив нос, устремился к земле... Ниже... Ниже...
«Разобьюсь!»—мелькнула мысль, и, поспешно выровняв
самолет буквально в двух метрах от земли, она услышала
над головой страшный рев мотора.
«Пронесло...» — подумала Валя, не сразу даже
сообразив, что на этот раз летчик не стрелял. Потом решила,
что просто он плохо прицелился. А может быть, захотел
попугать, прежде чем разделаться окончательно,— они
это любят...
Не отходя от церкви, она продолжала кружить вокруг
купола на малой высоте. Только бы не зацепиться крылом,
только бы не врезаться... Может быть, у него горючее на
исходе, и он уйдет, оставит ее... Или раздумает — ведь
самолет санитарный... Или кончится боезапас...
Но истребитель не собирался улетать. Набрав высоту,
он снова занял исходное положение для атаки, нацелясь
на Валин самолет. Она видела, как он перешел в
пикирование и теперь, делая третий заход, упрямо, как
разъяренный бык, под большим углом несся прямо на нее.
Прижимаясь к церквушке, Валя шептала:
— Ой, мамочка... Пронеси...
От страха у нее мелко дрожали ноги, бешено колоти-
153
лось сердце. Вот сейчас... Еще секунда — и убьет... Если б
можно было сопротивляться!.. Хоть как-нибудь
сопротивляться, а не ждать...
Что произошло дальше, она не сразу поняла. Вслед
за диким ревом и треском выстрелов раздался
оглушительный взрыв... И сразу наступила тишина — только
мотор Валиного самолета привычно рокотал.
Не разобравшись, в чем дело, она оглядывалась по
сторонам, разыскивая истребитель, который словно
сквозь землю провалился. Ясно было одно: ее самолет
невредим, сама она жива и по-прежнему в воздухе. Но где
же враг? И почему взрыв?
Наконец, метрах в трехстах от церкви, на земле Валя
увидела густое облако клубящегося дыма. Разбился!..
Неужели разбился?! Машинально посмотрев вверх, она
все поняла: два истребителя, два наших «Яка», набирая
высоту, удалялись на запад. Так вот кто выручил ее!
И Валя с благодарностью проводила взглядом самолеты,
которые мимоходом, летя на задание, спасли жизнь ей и
раненым.
Она подлетела поближе к месту падения вражеского
истребителя. Вот он, фашист! На зеленом поле,
разбросанные взрывом, лежали обломки «мессершмитта», из
мотора валил дым, который уже начинал вытягиваться по
ветру.
Покружив над местом, где взорвался истребитель^
Валя подумала, как справедливо, что фашист, который
хотел расстрелять санитарный самолет, поплатился за это
собственной жизнью. А ведь все могло быть иначе...
Страшно представить, что сейчас было бы с ней и с
ранеными, если бы не истребители, подоспевшие в последнюю
минуту...
Нагнувшись, Валя заглянула к раненым, которые
порядком натерпелись за это время: здорово она их
потрясла, бросая самолет из стороны в сторону, вниз, к
земле... Да и страху нагнала: стрельба, рев мотора...
И тут она вспомнила: время! Сколько времени
прошло, пока она кружилась? Когда вылетала с аэродрома,
бак с бензином был неполный... С удивлением Валя
отметила по часам, что с того момента, когда за ней погнался
фашист, прошло каких-нибудь пять-шесть минут. А ей
показалось— больше часа...
154
Взяв курс на восток, Валя продолжала полет. Долго
еще она не могла прийти в себя, ей все казалось, что
фашист гонится за ней, стреляя, и она часто вздрагивала,
оглядываясь.
Сдав раненых в госпиталь, даже не передохнув, Валя
снова улетела за Днепр, туда, где ее ждали, где она была
нужна.
Последняя
глава
Война продолжалась. И никто пока не знал, когда ей
придет конец. Еще многое предстояло совершить в этой
долгой и трудной войне на пути к Победе.
Война продолжалась. После того как был освобожден
Крым, наш полк перебросили под Смоленск, ближе к
Белоруссии. Здесь летом сорок четвертого года начал
наступление Второй Белорусский фронт, и мы летали
ночи напролет, бомбили фашистские войска, двигаясь на
запад.
156
Вот уже разгромлен враг на советской земле, и наши
войска перешли государственную границу. Польша,
Германия... Отступая, враг цепляется за водные преграды:
Неман, Нарев, Висла, Одер.
Последний рубеж, где немцы пытаются задержать
наше наступление,— река Одер. Но и этот рубеж остался
позади.
Я хожу по улицам Берлина.
Берлин. Столица фашистской Германии. Город
разрушен, еще дымятся развалины. Всюду следы недавних
боев: прошло всего два дня после падения столицы.
Вчера днем, пролетая над Берлином, я смотрела на
поверженный город с птичьего полета. А сегодня мы,
летчицы, приехали сюда на машине и, конечно же, пришли
прямо к рейхстагу. Большое мрачное здание
полуразрушено. На колоннах, на стенах—надписи, даты, фамилии.
Углем, мелом, краской... Здесь побывали уже многие.
Наша группа поднимается по лестнице, мы влезаем
на самый верх здания и, очутившись на открытой
площадке, останавливаемся. Одна из летчиц говорит:
— Они получили то, что заслужили. Это еще по-
божески. Разве сравнишь со Сталинградом!
Все молчат, вспоминая то, что пришлось увидеть за
годы войны, пока мы шли сюда, в Германию. Несколько
жителей на весь Новороссийск, освобожденный осенью
сорок третьего... Развалины Минска... Пепелища вместо
деревень...
Мы стоим и смотрим на раскинувшийся перед нами
чужой город. Вот он, Берлин, где зрели планы фашистов,
откуда несколько лет назад Гитлер пустил бумеранг
войны. Этот бумеранг возвратился сюда же.
Солнце с трудом пробивается сквозь пелену дыма.
Тишина. Отгремели бои. Но мир еще не наступил, и война
еще не везде кончилась: где-то она продолжается. И
может быть, поэтому тишина в Берлине кажется непрочной.
Все ждешь, что вот сейчас раздастся грохот взрыва или
выстрел...
Медленно спускаюсь я по ступеням широкой лестницы,
полузаваленной щебнем, камнями, а навстречу
поднимаются те, кто хочет побывать на рейхстаге. Солдаты,
157
офицеры, танкисты, пехотинцы. Я смотрю на их лица,
и мне кажется, что сейчас я встречу кого-нибудь из
давних друзей. Где они?
Из Берлина я уезжаю, так никого и не встретив.
После этого дня пройдет еще несколько дней — и
будет объявлен мир. Победа, трудная и долгожданная.
Еще не сразу узнаю я о том, что погиб Лека, что Слава
высаживался с десантом под Керчью, что Валя тоже
воевала —летала на санитарном самолете, а Виктор на
планерах.
Но в конце концов все это станет мне известно. Я
увижу их, моих друзей. Многих из них.
Прошло время, и я узнала о судьбе каждого. Вот
только об Оле я долго не могла ничего разузнать. Но
однажды в Москве меня нашла Лена, приехавшая из
Волгограда, где она жила. Она и рассказала мне о том, что
случилось с Олей летом сорок второго года под
Сталинградом.
На двух машинах Оля и Лена везли раненых по дороге
к Сталинграду. Наши войска, отходя, уже прошли на
восток, и машины ехали последними. В небольшом
поселке их обстреляли немцы, успевшие перерезать дорогу.
Первая машина, в которой находилась Лена, на полном
ходу проскочила поселок и помчалась по дороге дальше.
По второй же немцы открыли пулеметный огонь, и она
резко остановилась —были перебиты скаты... Удаляясь
от поселка, Лена еще некоторое время слышала
перестрелку: Оля не сдавалась...
О Тимохе я узнала от него самого. Попав к
партизанам, он воевал и был ранен, но потом, после госпиталя,
снова дрался в воздухе, и опять его сбили. После войны
Тимоха служил в полярной авиации.
Продолжала летать в мирное время и Валя — сначала
на спортивных самолетах, затем на пассажирских. А
Виктор стал знаменитым планеристом, рекордсменом страны
и мира.
История моей военной юности не исключительна. Нас
было много, юношей и девушек, ушедших на войну в те
суровые годы. Мы защищали свою землю, Родину, ее
будущее.
158
ОТ ЗАКАТА
ДО РАССВЕТА
1 по в есть
Начало
ИДЕМ НА ВОИНУ
Мы идем пустынными улицами Москвы к Казанскому
вокзалу. Серое октябрьское утро. Бьет в лицо колючий
снежок. Легкий мороз сковал осенние лужи на мостовой.
Зима 1941-го наступила рано.
Шагаем колонной. Стучат по булыжнику железные
161
подковки сапог. Стараемся идти в ногу. Нас много,
девушек в больших, не по росту, шинелях и огромных
кирзовых сапогах. В такт шагу позвякивают котелки,
привязанные к рюкзакам. Сбоку на ремне у каждой—-пустая
кобура для пистолета, фляга и еще какие-то ненужные
вещи, которые почему-то непременно должны входить
в комплект «снаряжения».
Скользко. В сапогах непривычно: то и дело кто-нибудь
из девушек плюхается на землю под сдержанный смешок
соседок.
Москва военная провожает нас. Из скверов торчат
стволы зениток. Настороженно, словно прислушиваясь
к далекому гулу войны, стоят дома с разрисованными
стенами. На стенах — зеленые деревья и серые дороги...
Окна оклеены полосками бумаги крест-накрест. И дома —
как слепые.
Война уже близко. Совсем близко от Москвы. Мы это
знаем. Безжизненно стоят трамваи, брошенные, никому
не нужные. Метро не работает. На станциях и в тоннелях
люди прячутся от бомбежки. Трудные, тревожные, дни,
когда известий ждут со страхом.
Но мы не унываем. Потому что мы уже солдаты: на
нас новенькая военная форма со скрипучим кожаным
ремнем. Теперь не нужно толкаться в военкомате и
просить, чтобы отправили на фронт. Все позади: и отборочная
комиссия в ЦК комсомола", и медицинская комиссия, и две
шумные недели в академии Жуковского, где находился
сборный пункт. Сюда съезжались из разных городов
девушки — пилоты и техники, здесь мы постигали азы
военной дисциплины, вникая в сущность субординации...
Все это позади. Мы идем на войну.
Правда, на войну мы попадем не сразу. Впереди учеба
в летной школе. Там, в городе Энгельсе, на Волге, нам
предстоит провести шесть месяцев. Когда Марина
Раскова, наш командир, сообщила об этом, многие ахнули:
целых шесть месяцев! Но конечно, все обрадовались:
значит, решение о том, что мы будем воевать,
окончательно и бесповоротно. И только одно огорчало: мы покидаем
Москву в самый тяжелый для нее час, уезжаем в тыл, на
восток.
...Подковки сапог стучат по булыжнику. Мы идем по
утреннему городу, поем песни. Наверное, смешно смотреть
162
со стороны на нас, нескладно одетых девчонок в
длиннющих шинелях. Но нет улыбок на лицах редких прохожих.
Пожилые женщины подходят к самому краю тротуара,
молча стоят и долго провожают колонну грустным
взглядом.
На вокзале грузим в теплушки матрацы, мешки,
продовольствие. Только к вечеру эшелон трогается. Мы едем
в Энгельс. Едем медленно. В потемневшем небе первые
вспышки разрывов. В городе воздушная тревога. Гудят
паровозы, заводы. Грохочут зенитки.
Двери в теплушках раздвинуты. Тихо звучит песня:
Прощай, прощай, Москва моя родная.
На бой с врагами уезжаю я...
Мы смотрим в московское небо. Многие — в последний
раз.
НУЖНЫ ЛИ СОЛДАТУ КОСЫ?
...Еще раз звонко щелкнули ножницы и застыли в
воздухе.
— Ну вот и готово,— с гордым видом произнес
пожилой парикмахер и отступил от зеркала, чтобы
полюбоваться своим искусством.— Первый класс!
С любопытством уставилась я на коротковолосого
мальчишку, который смотрел прямо на меня. Неужели
это я? Ну да, это мой вздернутый нос, мои глаза, брови...
И все же — нет, не я. Кто-то совсем другой, ухватившись
за ручки кресла, испуганно и удивленно таращил на меня
глаза.
У мальчишки на самой макушке смешно торчал
хохолок. Я попробовала пригладить прямые, как иголки,
волосы, но они не поддавались. Растерянно оглянулась я на
мастера, и он сразу же, буДто заранее приготовил ответ,
скороговоркой сказал:
— Ничего-ничего. Это с непривычки. Потом улягутся.
Я хотела было высказать ему свои сомнения, но
передумала. Рядом с креслом уже стояла следующая
девушка. Я встала, уступив ей место.
Женя Руднева спокойно улыбнулась мне и села. Тон-
163
кая шея в широком вырезе гимнастерки. Строгий взгляд
серо-голубых глаз. Тугая светлая коса.
Слегка нагнув голову и глядя на себя искоса в
зеркало, Женя стала неторопливо расплетать толстую косу.
Она делала это с таким серьезным выражением лица и
так сосредоточенно, будто от того, насколько тщательно
расплетет она косу, зависело все ее будущее. Наконец
она тряхнула головой, и по плечам ее рассыпались
золотистые волосы.
Неужели они упадут сейчас на пол, эти чудесные
волосы?
Мастер, поглядывая на Женю, молча выдвигал и
задвигал ящики, долго и с шумом ворошил там что-то,
перекладывал с места на место гребенки, щетки. Потом
выпрямился и вздохнул.
— Стричь? — спросил он негромко, словно надеялся,
что Женя сейчас встанет и скажет: «Нет-нет, что вы! Ни в
коем случае!»
Но Женя только удивленно подняла глаза и
утвердительно кивнула. Он сразу нахмурился и сердито
проворчал:
— Тут и так тесно, а вы столпились. Работать мешаете!
Я отступила на шаг, и вместе со мной отошли к стене
другие девушки, ожидавшие своей очереди.
И снова защелками ножницы, неумолимо, решительно.
Даже слишком решительно...
Нет, я не могла смотреть. Повернувшись, я
направилась к выходу. Справа и слева от меня неслышно, как
снег, падали кольца и пряди, темные и светлые. Весь пол
был покрыт ими. И мягко ступали сапоги по этому ковру
из девичьих волос.
Кто-то втихомолку плакал за дверью. Не всем хотелось
расставаться с косами, но приказ есть приказ. Да и зачем
солдату косы?
ПРИСЯГА
Обычно наш рабочий день длится десять — двенадцать
часов. До обеда занятия, после обеда тоже занятия.
Изучаем аэродинамику, навигацию, карты, тактику боя,
бомбометание, матчасть самолета, вооружение самолета.
164
Учимся много и напряженно. И все-таки мы находим
время, чтобы читать Толстого и Бальзака и даже бегать
«втихаря» на танцы или на свидания, рискуя получить
наряд вне очереди. Предлоги разные: выпуск стенгазеты,
самоподготовка, библиотека...
Но сегодня праздник. Занятий нет.
7 Ноября 1941 года. В этот день мы принимаем
воинскую присягу.
Подтянутые и серьезные, всем своим существом
ощущая торжественность и важность события, мы стоим в
строю не шевелясь. В комнату врывается утреннее солнце,
п кажется, что сейчас не глубокая осень, а весна.
Всего лишь месяц прошел с тех пор, как мы надели
военную форму, а как ладно сидят на девушках
гимнастерки и брюки-галифе. Как белоснежно выделяются
узкие полоски подворотничков. И даже грубые кирзовые
сапоги приобрели блеск. Сверкают на солнце начищенные
пуговицы и большие медные пряжки, отбрасывая на пол
пятнышки отраженного света.
Каждая из нас по очереди выходит и, взяв со стола
листок с текстом присяги, читает. Можно не смотреть в
текст: слова присяги навсегда врезались в память. И все
же по-новому осмысливаешь знакомые фразы, когда
произносишь их здесь, перед всеми.
Я читаю, и листок в моих руках дрожит. Странно
слушать свой голос: как будто не ты, а кто-то другой
произносит слова...
Кругом цветы. На окнах, на столе, на полу. Белые
хризантемы. Настроение необычное. В этот момент по-
настоящему понимаешь, на что идешь. Мы даем клятву
народу. Теперь мы настоящие солдаты.
ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
— Подъем!
Дежурный включает свет. Я открываю один глаз,
второй, потом зажмуриваю оба и поворачиваюсь к стенке.
Можно поспать еще минутку.
Рано — половина шестого. Вставать не хочется. Но
распорядок дня у нас жесткий, впереди двенадцать часов
занятий.
165
— Подъем!
Почему это человек, обыкновенный, нормальный
человек, меняется, стоит ему только стать дежурным? Вот
придет моя очередь... Придет моя очередь — и я тоже с
отрешенным видом буду выкрикивать металлическим голосом:
«Подъем!», «На зарядку!» Нет, видимо, тут ничего не
изменить.
Девушки уже встали.
Я быстро вскакиваю, натягиваю брюки, сапоги и
вместе с другими выбегаю на улицу.
Только начинает светать. Поскрипывает сухой снег
под ногами.
— Станови-ись! — командует Надя, наш физорг.
Делаем пробежку, чтобы согреться. Все без
гимнастерок, в нижних мужских рубахах.
Надя впереди. Она пружинисто бежит, потряхивая
светлыми, почти белыми волосами. Потом
останавливается, выходит вперед и, не давая никому отдышаться,
сразу приступает к упражнениям.
Зарядка здорово освежает. Любители обтираться
снегом трут докрасна лица, руки. Бодрые, мы вбегаем
в помещение.
Есть у нас и другого рода зарядка — навигационная.
Это у штурманов. Каждое утро, вынув навигационные
линейки, в течение десяти минут мы решаем задачи.
Соревнуемся, кто быстрее.
Почти всегда первой оказывается Катя Рябова,
студентка МГУ. Она быстро передвигает движок линейки.
Кате нравится такая зарядка, и она от души радуется,
когда выходит победительницей. Никто не успевает за
ней угнаться, разве только Надя Комогорцева, наш
физорг. Она тоже с мехмата.
Сидят они, поджав ноги, рядышком на втором этаже
железных коек. Темная, смуглая Катя и светлая,
голубоглазая Надя. Решают наперегонки, спешат, смеются.
Но когда они, случается, замешкаются, их соседка Руфа
Гашева как бы невзначай, спокойно сообщает:
— А я решила...
Тогда Надя удивленно вскидывает белые брови.
— Когда же ты успела?
У Нади удивительно веселые глаза. Они смеются
всегда, даже когда она сердится.
166
...От общежития до столовой идти довольно далеко.
Идем строем, с песней. В столовой всегда полно народу —
весь авиагородок питается здесь: и те, кто длительно
базируется на аэродроме, и экипажи, прилетающие на
короткое время. Тут можно познакомиться, неожиданно
встретить старых друзей, узнать новости и просто
поболтать, ожидая очереди.
До столовой и обратно нас неизменно сопровождает
Дружок, славный пятнистый пес, дворняга. Он носится
сбоку вдоль строя; то роет снег носом, то ложится на
снег животом и тут же вскакивает, с визгом бросаясь
вперед.
К Наде Дружок особенно расположен. Когда мы
строимся в колонну, Надя становится так, чтобы оказаться
крайней, тогда можно незаметно поиграть с Дружком,
дать ему кусочек сахару или корку хлеба. Пес бежит
рядом с Надей, время от времени поглядывая на нее и
стараясь ткнуться мордой в ее руку.
Утром перед завтраком голод чувствуется особенно
остро. И мы стараемся петь как можно громче:
Там, где пехота не пройдет,
где бронепоезд не промчится,
угрюмый танк не проползет,—
там пролетит стальная птица...
Возле кухни мы дружно задираем носы, с шумом
втягивая воздух: пахнет вкусно. Дружок усиленно виляет
хвостом и тоже принюхивается. Потом останавливается
и лает: пришли.
Каждый раз запах из кухни кажется особенным и
многообещающим. Но, как всегда, -нас ждет
разочарование — вое. та же пшенная каша.
Поход в столовую и обратно мы совершаем три раза
в день. Орем песни, стучим сапогами. И обычно ничего
интересного в пути не случается.
Но однажды произошло ЧП. Когда мы возвращались
после ужина, было т?мно. Может быть, никто ничего и не
заметил бы, если б не Дружок. Обнаружив, что Нади в
общем строю нет, он заволновался и стал ее искать, а как
только увидел, сразу громко залаял, выражая радость
и в то же время удивление. Потому что никогда еще Надя
167
не ходила отдельно от строя. А теперь шла она по
тротуару, где было совсем темно. Шла вместе с Руфий и какими-
то двумя мужчинами. Может быть, Дружок и встречал
где-нибудь в городке этих летчиков, тем не менее он решил
залаять еще громче и ожесточеннее. Так, на всякий
случай. То ли он хотел выразить свое неудовольствие и
одновременно попугать «чужих», то ли хотел показать
Наде, что он тут, рядом, и она может на него всегда
рассчитывать...
Лай его привлек всеобщее внимание, потому что
Дружок старался изо всех сил. Если бы он мог знать,' какие
это имело последствия! Когда их заметили, Надя и Руфа
не стали в строй, а продолжали идти вместе с летчиками
до самого общежития.
Потом их «прорабатывали». Свои же университетские
подруги. Надя и Руфа сидели молча, смущенные,
растерянно слушая, как их обвиняют в
недисциплинированности и легкомыслии.
— Просто неудобно было отказаться,— робко
пыталась оправдаться Руфа.— Ребята хорошие... Из
университета.
— А один — мой земляк,— поддержала ее Надя.
На ее раскрасневшемся лице прыгали белые полоски
бровей, то в недоумении взлетая кверху, то сдвигаясь к
переносице.
Подруги наседали, и сопротивляться не было никакой
возможности. Чем больше слушала их Надя, тем больше
соглашалась с ними. Она чувствовала себя виноватой,
очень виноватой. Да, конечно.. Идет война, и там, на
фронте, гибнут люди. И в такое время нельзя думать о
прогулках с мальчиками. Это правильно. Но все-таки...
все-таки... У того молоденького лейтенанта, ее земляка,
такая славная улыбка...
Она собралась с духом и вдруг горячо сказала:
— Ну и что ж!.. И мы тоже будем воевать. Уже скоро
на фронт... А вы...
Она замолчала... И все остальные притихли.
Надя так и не попала на фронт. Не успела.
Катастрофа произошла темной, беззвездной ночью в
районе полигона. «ПО-2» летали на учебное бомбомета-
168
ние. Погода внезапно ухудшилась, пошел снег. Во время
разворота на небольшой высоте самолет вошел в
глубокую спираль и врезался в землю...
«МОРЗЯНКА»
Облепленные снегом, в шинелях и шапках-ушанках,
мы вваливаемся с улицы в коридор. Отряхиваемся, весело
бьем друг друга по плечам, спинам. Потом, потолкавшись
у вешалки и оставив на полу мокрые следы, идем в класс.
«Морзянка» — один из предметов, которые мы любим.
Каждый день утром в течение часа мы передаем и
принимаем радиограммы. Работая ключом, отстукиваем буквы,
цифры, добиваясь быстроты передачи. Упражняемся
всюду, где только можно. Даже в столовой. В ожидании
обеда выстукиваем ложками: та-та-ти-ти-ти,та-та...
Занятия ведет молоденький лейтенант. Зовут его Петя.
Он всегда приходит раньше и ждет нас, сидя за столом.
И всегда делает вид, что очень занят: пишет что-то, или
чертит, или регулирует телеграфный ключ. Но мы-то
знаем: просто ему нужно время, чтобы набраться
храбрости, потому что нас, девчонок, он стесняется.
Лейтенант Петя немногословен. Он старается больше
молчать, но когда ему все же приходится говорить с нами,
он краснеет и даже заикается. И от этого смущается еще
больше.
Сегодня в классе мрачновато. За окном падает снег
Крупными хлопьями. Густой-густой. Кружась, летят,
летят вниз мотыльки. Их так много, что в комнате полутемно.
Ти-ти-та-та-та. «Я-на-гор-ку-шла...»
Монотонно жужжит зуммер. Точки-, тире. Тире, точки..
Мы сидим за длинными черными столами, склонив
головы, слушая негромкий разговор отрывистых звуков
«морзянки». В наушниках тоненько попискивают,
перебивая друг друга, короткие точки и не очень короткие
тире.
А в светлых проемах окон безмолвно несутся вниз
мотыльки. Тысячи мотыльков. И мне на минуту кажется,
что там, за окнами, совсем другой мир. Он не имеет к нам
никакого отношения. Мы — отдельно.
Далеко-далеко идет война. А снег такой тихий и мяг-
169
кий. И негромкая музыка «морзянки»... Может быть,
война — это неправда? На самом деле ничего нет? На
зачем тогда «морзянка»? И мокрая шинель с воротником,
который больно трет мне шею?
Меня клонит в сон. Я куда-то проваливаюсь... Но тут
же спохватываюсь и начинаю старательно записывать
слова, которые получаются, если тире и точки превратить
в буквы.
Рядом со мной Галя Джунковская. Ей очень идут
наушники. Похоже, что она в шапочке, которая плотно
облегает голову.
Галя быстро пишет карандашом, и кончик ее носа
слегка шевелится. На мгновение она поднимает темные
глаза и встречается взглядом с Петей. Он моментально
заливается краской. Краснеет даже шея над аккуратным
белым подворотничком.
Опустив голову так, что стала видна светлая макушка,
он продолжает отстукивать ключом.
По лицу Гали пробегает улыбка. Но тут же она
хмурится, делает вид, что увлечена приемом. Только кончик
носа дрожит часто-часто.
Ясно, она что-то задумала. Я вопросительно
поглядываю на нее, и она кивает мне в ответ.
Обычно в конце урока Петя задает нам быстрый темп.
Отстукивая ключом, он все ускоряет передачу до тех пор,
пока мы уже не в состоянии принять ее. Тогда мы бросаем
прием, а он еще некоторое время продолжает
выстукивать, посматривая на нас исподлобья. Вид у него явно
торжествующий. Мы сидим молча, побежденные.
И так каждый раз. Нет, дальше терпеть нельзя! Что же
он передает?
Мы хитрые. Галя предлагает: «Давайте принимать
конец передачи по очереди. Тогда успеем».
В последние минуты, когда Петя, разгоняя скорость,
в бешеном темпе работает ключом, мы не бросаем прием,
а лихорадочно ловим звуки, складывая их в слова.
Наконец победа остается за нами. Мы читаем:
«Занятия прошли на высоком уровне. Кончаю
передачу. Все девочки работали хорошо, молодцы. За это я
вас целую. С горячим приветом. Петя».
В этот день лейтенант Петя уходил домой с
пылающими ушами, надев шапку задом наперед.
КОНТРОЛЬНЫЙ ПОЛЕТ
Мороз пощипывал щеки, нос. Попрыгивая то на одной,
то на другой ноге, я ждала, когда появится самолет.
Пришла моя очередь лететь. У нас, штурманов, контрольные
полеты. По заданному треугольнику.
Вдали в белесом небе, с той стороны, где Волга,
показалась точка. Точка быстро превратилась в муху, муха —
в стрекозу, и самолет «Р-5», снизившись, сел прямо с
ходу, не делая обычного круга над аэродромом.
Разбрасывая струей воздуха снежную пыль, он подрулил к
старту.
Сначала из самолета выпрыгнул летчик — инструктор
авиашколы. Походил, разминаясь, похлопал сам себя
руками в теплых крагах и обернулся.
— Руднева! Не замерзла там?
Когда из кабины неуклюже вылезла Женя, я ахнула:
лицо ее было покрыто инеем, а на ресницах висели
льдинки. У Жени на морозе слезились глаза. С трудом
разжимая губы, она сказала:
— Ну вот, наконец и прилетели...
— Иди скорей грейся! Ты в ледяшку превратилась!
— Ничего, отогреюсь,— пошевелила губами Женя и,
прижав руками к груди планшет с полетной картой,
достала из кармана платок, стала растирать щеки, вытирать
глаза.
— Ну, готова лететь? — обратился ко мне летчик.
— Готова,— ответила я, поправляя на лице
шерстяной подшлемник, закрывающий мне лоб, щеки,
подбородок.
Но летчик на меня не смотрел. Он стоял, повернувшись
к Жене.
— В прошлый раз я вас тоже заморозил...
— Это от ветра. Сейчас пройдет.
Я поглядывала на него нетерпеливо, а он, казалось,
забыл обо мне. Видимо, не очень хотелось ему снова
забираться в открытую кабину, продуваемую ветром. Чтобы
протянуть время, он полез за куревом. А может быть,
дело было не в том, что в кабине холодно. Просто ему
хотелось поговорить с Женей.
— Вы до армии когда-нибудь летали? — спросил он ее.
— Нет, не приходилось.
171
Он покачал головой.
— А я думал, летали. Ориентируетесь хорошо.
— Где там,— махнула рукой Женя,— ничего не
успеваю в полете.
— Для этого нужен навык,— наставительно сказал
летчик, рассматривая папиросу* Он затянулся, помолчал
немного и неожиданно спросил: — А на танцы вы ходите?
— На танцы? — Женя, откинув голову, засмеялась.—
Нет, не хожу на танцы. Я не танцую.
Летчик остался серьезным, только повел бровью, глядя
на огонек папиросы, вспыхивающей на ветру. Он
приготовился было еще о чем-то спросить, но раздумал, заметив,
что Женя смотрит на него иронически.
— Ну, я пойду. Спасибо за полет,— сказала Женя и,
повернувшись ко мне, посоветовала: — Ты не очень
высовывайся из кабины. Ветер ледяной.
Она передвинула планшет на бок, сунула руки
поглубже в краги, сделала два шага и остановилась, вспомнив
о чем-то.
— Да, вот что,— сказала она, обращаясь к летчику,—
у меня к вам вопрос: почему вы не сразу изменили курс,
когда я дала вам поправку на восемнадцать градусов?
Это было на втором отрезке маршрута.
Летчик явно обрадовался, что Женя не ушла. Лицо
его просияло, но тут же он замялся, не зная, как ответить.
После неловкой паузы он развел руками и смущенно
улыбнулся. Чувствуя, что Жене нужно говорить только
правду, он посмотрел ей в глаза и спросил:
— Сказать честно?
— Честно.
— Просто не поверил. Думал, вы ошиблись. Опыта у
вас маловато.
— Но как же! Ветер боковой, сильный. Да и
высчитала я точно.
— Потом-то я убедился...
Она согласно кивнула, как бы прощая ему недоверие
к ней, еще неопытному штурману. И он поспешно сказал,
все еще растерянно, боясь, что она уйдет:
— А может быть, все-таки придете... вечером на
танцы?
— Но я в самом деле не танцую! — ответила Женя
серьезно.
172
— Ну... тогда просто так приходите.
Она в недоумении пожала плечами. Что ему сказать?
Она никогда не любила танцевать. Да и зачем ей
приходить?
Попрощавшись, она медленно пошла от самолета,
увязая в снегу меховыми унтами. Комбинезон был ей
велик, сидел на ней мешковато. На комбинезоне
болтались веревочки с привязанными к ним предметами
штурманского снаряжения. Ветрочет, линейку, карандаш и
резинку Женя специально привязывала, чтобы не
растерять в полете и всегда иметь их под рукой.
Женя была медлительна и не очень расторопна.
Сказывалось то, что раньше она мала занималась спортом.
Теперь, в армии, это мешало ей. В университете она
изучала астрономию, которую полюбила еще в школьные
годы, и, кроме того, увлекалась математикой,
философией, литературой. Уже на третьем курсе она писала
научные статьи по астрономии, и ей предсказывали
будущее ученого. Но Женя ушла воевать...
К своим недостаткам Женя относилась сурово.
Однажды мне пришлось наблюдать, как она вечером одна
шагала возле общежития, отрабатывая элементы строевой
подготовки. Ей трудно давался строевой шаг: вместе с
левой ногой, которую она выставляла вперед, почему-то
упорно взлетала вперед и левая рука. Случалось, над
Женей посмеивались, но она не обращала на это
внимания. И ее стали уважать.
На занятиях Женя всегда задавала вопросы.
Человеку, не знавшему ее, могло показаться, что она не
понимает самых простых вещей. На самом деле все было не
так.
...Идут занятия по аэродинамике. В аудитории тишина.
Преподаватель чертит на доске схемы, пишет формулы.
Мы записываем. Все кажется простым и понятным.
Но вот он кончил, стряхнул мел с рук и повернулся
к нам:
— Все ясно?
Кто-то поднял руку. Ну конечно, это Женя.
— Разрешите?
Она встает, и раздается ее тонкий, нежный голосок:
— А почему вы написали эту формулу? Как она
выводится?
173
Преподаватель задумывается. В самом деле: как ее
вывести?
Женя смотрит на него серьезно и выжидающе. И он
начинает объяснять, углубляясь в высшую математику.
— Больше вопросов нет?
Не проходит и дня, чтобы Женя не спросила: «А
почему?..» Ей хочется знать все. Знать глубоко. Ее интересуют
и причины явлений и следствия. Так она привыкла учиться
в университете.
...Я стояла, глядя вслед Жене. Ее сутуловатая фигурка
становилась все меньше и меньше.
Летчик тем временем выкурил еще одну папиросу, по-
прежнему не обращая на меня внимания. Он был занят
своими мыслями. Что-то в Жене поразило его. А может
быть, ему просто непонятно было, как это можно не
ходить на танцы...
— Да-а...— протянул он неопределенно.
Потом взглянул на меня недоверчиво, словно
сравнивая меня с Женей и уже заранее зная, что мне не
справиться с полетом так, как смогла это сделать она.
Вздохнув, он с сожалением сказал:
— По коням!
МАРИ НА РАСКОВА
Нет, совсем не так я представляла себе фронт...
Небольшой донбасский поселок под Краснодоном.
Мирные белые хатки. Густая трава по пояс, а в траве
ромашки и клевер. Легкомысленно щебечут птицы в кустах,
прыгая с ветки на ветку. Разве это похоже на войну?
Правда, линия фронта отсюда в тридцати — сорока
километрах, по реке Миус. Но ведь и там, наверное,
солнце, трава, цветы... Не верится.
Временами тишину разрывает неровный гул
груженных бомбами самолетов. Немцы методично бомбят
узловую станцию Лихая. Взрывы сотрясают землю.
Отбомбившись, самолеты возвращаются назад. Летят они низко
и гудят нагло, вызывающе. Мы видим черные кресты на
крыльях. Где же наши истребители? Их нет... Их слишком
мало. Но где-то в тылу работают заводы. Где-то
испытывают самолеты. Их ждут здесь, на фронте. Так ждут...
174
Впрочем, не раз мы наблюдали, как наши одинокие
«ишачки» дерзко вступали в неравный бой, вклиниваясь
в строй самолетов врага. И как часто, сдерживая слезы,
приходилось провожать взглядом до самой земли
дымящийся самолет бесстрашного истребителя.
Первые дни мы привыкали к обстановке, изучали
район боевых действий. Побывали в Краснодоне, куда
нас возили в городскую баню. Жители с интересом
рассматривали нас, летчиц, одетых в гимнастерки и брюки,
вооруженных пистолетами. И может быть, среди толпы
молодежи, стоявшей у машины, были Уля Громова и
Люба Шевцова... Только тогда еще никто не мог знать,
что всего какой-нибудь месяц спустя немцы прорвут нашу
оборону, займут Краснодон, и Ростов, и другие города и
продвинутся вплоть до Кавказских гор и к Сталинграду.
Никто даже подумать об этом не мог: ведь линия фронта
долгое время была стабильной. И ходили себе по
Краснодону обыкновенные девочки Уля и Люба, а будущее уже
готовило им тяжкие испытания...
Здесь, в тихом украинском поселке, мы расстались с
Мариной Расковой, нашим командиром. Проводив полк
на фронт, она улетела назад, в Энгельс, где ее ждали два
других женских полка. Перед отлетом Раскова собрала
нас.
...Июньская жара висит в воздухе. В комнате тесно
и душно. За окнами степь. Она тянется далеко, до самого
горизонта, очерченного ровной и четкой линией.
Тишина. Слышно, как бьется шмель в окне. И в
тишине взволнованный голос Расковой:
— ...Я знаю: будут трудности. Но разве же вы,
девушки, не сможете с ними справиться?! Я уверена, вы станете
гвардейцами!
Она стоит у стола. Подтянутая, в темной гимнастерке.
На груди Золотая Звезда. Говорит она неторопливо, но
страстно. Я не спускаю глаз с Марины Михайловны.
Открытое лицо. Умные серые глаза, чуть выпуклый, высокий"
лоб. Гладкие волосы на прямой пробор. На затылке под
беретом туго уложенные косы, с которыми она так и не
рассталась. Мужественная и в то же время очень
женственная.
Мне вспомнилось, как еще школьницей я собирала ее
портреты, вырезанные из газет и журналов. Был 1938 год,
175
когда три летчицы — Гризодубова, Осипенко и Раскова —
совершили беспосадочный перелет Москва — Дальний
Восток. А впервые увидела я ее уже в сорок первом,
осенью. Это было в здании ЦК комсомола, где заседала
отборочная комиссия. Я стояла в коридоре перед дверью
и ждала своей очереди. Дверь. Самая обыкновенная. Но
как страшно было браться за ручку этой двери: а вдруг
не примут?... Я решилась и вошла. Среди женщин в
военной форме я сразу увидела ее, Раскову. Она подняла
голову от бумаг и улыбнулась мне. Успокоившись, я
почему-то решила: примут!..
...Я слушаю Марину Михайловну, и мне не хочется
верить, что наступило то время, когда она покидает нас.
Семь месяцев она руководила всеми тремя полками, учила
нас, летала с нами.
...Как ослепительно блестит на солнце снег. Я иду по
белому полю, под ногами легкий хруст, надо мной
голубеет небо. Мороз приятно холодит лицо. Сегодня мы,
штурманы, летаем по неизвестному маршруту.
Контролирует нас Раскова.
Вдали стоит «ТБ-3» — тяжелый четырехмоторный
бомбардировщик. Фигурки людей под его большими
крыльями кажутся совсем крошечными.
Впереди идут три девушки. Одетые в теплые меховые
комбинезоны и унты, они смешно, по-утиному,
переваливаются с ноги на ногу. Рядом с ними бежит Дружок. Он,
как всегда, сопровождает нас — в столовую, на полеты,
на полигон. Я догоняю их, и мы идем вместе.
Вот и самолет. По лесенке мы забираемся в кабину.
Дружок остается внизу, преданными глазами смотрит в
открытую дверцу, готовый по первому зову прыгнуть в нее.
В кабине почти все уже в сборе. Сидят, слушают
Раскову. Марина Михайловна рассказывает, как,
вынужденно прыгнув с парашютом, она встретилась в тайге с
медведем.
— Я притворилась спящей. Он подошел, стал
обнюхивать мое лицо и вдруг лизнул нос... Язык шершавый,
мне страшно захотелось чихнуть...
В это время в кабину заглядывает летчик,
вопросительно смотрит на Раскову.
176
— Запускайте моторы! — командует она, все еще
улыбаясь.
— Есть запускать моторы.
— Ну, теперь за работу,— говорит она уже
серьезно.— Сегодня летим по новому маршруту. Следите по
своим картам, делайте расчеты. Я в любой момент могу
спросить о местонахождении самолета.
Мы вынимаем из планшетов карты, готовим
навигационные линейки, ветрочеты. Самолет, тяжело разбегаясь,
взлетает. Под рифленым крылом проплывают ангары,
здания, Волга...
Весной пришел долгожданный день отлета на фронт.
По большому зеленому полю аэродрома рулят наши
«ПО-2». Другие уже стоят, выстроившись звеньями.
Моторы работают, крутятся винты, носятся механики, машут
руками.
Раскова дает последние указания. Она в комбинезоне,
шлем сдвинут на затылок. Нервничает: у кого-то мотор не
запускается, кто-то запоздал вырулить. К ней то и дело
подбегают с вопросами. Иногда она сама крупным шагом
отходит от самолета, сердито кричит что-то летчику или
механику. За шумом мотора плохо слышно. Я только вижу
ее возбужденное лицо, загорелое, обрамленное белым
подшлемником.
Наконец все готово. Раскова садится в самолет.
Поблескивают крылья новеньких «ПО-2». В майском небе,
где лежит наш путь, синий простор! Сигнал к взлету —
и три самолета ведущего звена трогаются с места. В
воздухе весь полк собирается в один строй. Курс — на юг.
На фронт!
И вот мы расстаемся. Раскова волнуется. Она часто,
слишком часто меняет позу. То наклонится вперед,
опираясь руками о стол, то выпрямится, крепко обхватив
широкий кожаный пояс, то сожмет руки в кулаки.
Ее волнение передается нам. Мы понимаем: ей хочется
сказать многое. Она хочет вселить в нас уверенность в
том, что мы все сможем, все одолеем,— словом,
подбодрить нас и в то же время предупредить о возможных
неудачах, неизбежных трудностях.
Рядом с Расковой — Бершанская, командир нашего
7 Из-за парты на войну *•'
полка, плотная, широкоплечая, с орденом «Знак Почета».
Теперь она, эта суровая на вид женщина с острым
взглядом зеленоватых глаз, поведет нас через все трудности
фронтовой жизни. И мы невольно стараемся уловить в ней
те черточки, которые напоминали бы чем-то Марину
Михайловну.
Эти минуты полны значения. Каждая из нас
испытывает тревожное чувство ожидания чего-то нового, еще
неизведанного, волнующего и опасного. С таким чувством
делаешь шаг в пустоту, отделяясь от самолета, когда
впервые прыгаешь с парашютом. С таким чувством
летишь в свой первый самостоятельный полет...
В распахнутые окна врывается тяжелое уханье. Снова
бомбят Лихую. Мы стоим плечом к плечу.
Открыта новая страница жизни...
Ц то время мы не могли представить себе, что никогда
больше не увидим Раскову. Семь месяцев спустя она
погибла. Это случилось при перелете с одного аэродрома на
другой. Самолет, который она вела, попал в сильный
снегопад и врезался в гору.
ПЕРВЫЕ ВЫЛЕТЫ
Совершив на своих новеньких «ПО-2» большой
перелет из Энгельса в Донбасс, мы прибыли на Южный фронт.
Нелегки были первые дни на фронте. Трудности
встретились как раз там, где их не ожидали. Мы готовы были
ко всему: спать в сырых землянках, слышать
непрерывный грохот канонады, голодать и мерзнуть — словом,
переносить все лишения, какие только могло нарисовать
нам воображение. Но мы никак не могли предположить,
что на фронте нас встретят с недоверием. Вероятно, по
молодости и неопытности.
А произошло именно так. В дивизии и армии к нашему
полку отнеслись с явным недоверием. Даже растерялись:
как быть? Случай из ряда вон выходящий! Полк из
девчонок! И хотят воевать! Да ведь они испугаются и
заплачут! И вообще, умеют ли они?!
Прошла неделя, и десять дней, и больше, а боевого
задания полк все еще не получал. Мы приуныли. Бершан-
ская, командир полка, все время куда-то ездит, то и дело
178
ее вызывают к начальству. А командир нашей эскадрильи
Люба Ольховская, шумная, неугомонная Люба, ходит
мрачнее тучи.
В полк приезжают инспектора, комиссии. Проверяют,
изучают, присматриваются. Заставляют нас
тренироваться и делать то, что мы уже давно умеем. Словом, первого
боевого вылета мы ждем около трех недель. Возможно,
это не такой уж большой срок, но кажется, что время
тянется бесконечно долго.
Люба пытается успокоить нетерпеливых.
— Не спешите, девчата, все еще впереди,— говорит
она, стараясь держаться спокойно.
А мы чувствуем — внутри у нее все кипит.
— Ничего, подождем,— продолжает она, силясь
улыбнуться.
Но улыбка не выходит: не умеет Люба притворяться.
— Подождем, пока им надоест к нам ездить!
Инспекции! Проверки! Сколько же еще ждать, черт бы их побрал!
Люба негодует. В глазах ее золотистые прожилки, и
кажется, что это огонь пробивается наружу.
— Мы тут сидим, а фрицы тем временем бомбят! —
Она уже не может остановиться, не высказавшись до
конца.— Ну, зато мы им покажем, когда начнем летать!
Ух, покажем!
И она грозит кулаком неизвестно кому: не то фрицам,
не то начальству, которое задерживает боевые вылеты.
Любу, которая до войны работала инструктором в
летной школе, назначили командиром эскадрильи еще в
Энгельсе. Зимой на Волге дули сухие морозные ветры.
Мы ходили с обветренными, бронзовыми лицами и
шершавыми руками. Однако полетов не прекращали,
тренируясь даже в самые сильные морозы: готовились к фронту.
Высокая темноволосая девушка с быстрым взглядом
из-под длинных прямых ресниц сразу понравилась нам.
В ней было столько энергии и темперамента, что их
хватило бы на всю эскадрилью.
В ту зиму мы хорошо узнали Любу —
жизнерадостную, неутомимую. Узнали — и полюбили.
...Однажды под утро поднялся сильный буран.
Порывистый ветер грозил сорвать самолеты со стопоров. Нас
подняли по тревоге. Быстро одевшись, мы отправились
на аэродром. Самолеты стояли на дальнем конце летного
179
поля, и добираться к ним пришлось по компасу. В двух-
трех шагах мы уже не видели друг друга: кругом была
снежная стена.
С трудом продвигаясь вперед, мы отчаянно боролись
за каждый метр пути. Снег больно бил по лицу.
Встречный ветер толкал назад, забивал рот воздухом, выдувал
из глаз слезы. Слезы замерзали на ресницах, склеивая
веки.
Шли спотыкаясь, падая. Одна из девушек
провалилась в сугроб, другая потеряла валенок. Кто-то
заплакал— не от боли, а от чувства беспомощности...
Временами казалось — нет больше сил. И тогда из снежной
пелены вырастала Люба.
— А ну, веселее, девчата! — кричала она навстречу
ветру, подталкивая отстающих, поднимая упавших.—
Еще немножко осталось! Не отставать!
Ей нипочем был ураган. Она смеялась, радуясь тому,
что может помериться силами со стихией.
— Вперед!—звала нас Люба, словно в атаку.
Она привела нас точно к стоянкам. Онемевшими от
мороза руками мы принялись закреплять самолеты. Тросы
натягивались, как струны, самолеты гудели, содрогаясь.
Казалось, вот-вот они сорвутся и, кувыркаясь, понесутся
по полю.
Вьюга бушевала до вечера. Мы дежурили у самолетов.
И Люба без устали подбадривала нас.
— Вот это командир! — говорили потом девушки.
И вдруг мы узнали, что Люба несколько раз
обращалась к начальству с просьбой перевести ее в другой полк.
В истребительный. Пусть самым рядовым летчиком, но
только в истребительный!
Мы понимали ее: Любино родное село на Украине
фашисты сожгли дотла. И она хотела не просто воевать,
а мстить! Жестоко мстить. Стать
летчиком-истребителем, драться с врагом один на один! К этому она
стремилась.
Но не пришлось Любе летать на истребителе. Вместо
истребителя — тихоходный фанерный «ПО-2»! Трудно,
очень трудно было ей согласиться с этим. Однако время
шло, наш полк готовился вылететь на фронт раньше
других, и она как будто успокоилась: можно и на «ПО-2»
воевать, нужно только умение. А уж она-то сумеет!
180
...Наступил день, когда мы наконец получили боевую
задачу. В первую очередь на задание должны были
лететь командир полка и командиры эскадрилий. Потом —
остальные.
В этот день Люба не давала покоя своему штурману,
заставляя ее еще и еще раз проверять маршрут полета,
точность расчетов. Невозмутимая Вера Тарасова, полная
и медлительная, на этот раз делала все быстро, с
подъемом, так что Любе не приходилось подшучивать над ней,
как обычно.
— Чтоб полет наш был высший класс! — смеялась
Люба, поблескивая зубами.
Мы всей эскадрильей провожали нашего командира
в полет.
Когда стемнело, раздалась команда запускать моторы.
Один за другим, через небольшие промежутки времени,
поднялись в воздух самолеты.
Первый боевой вылет не произвел на нас большого
впечатления. Над целью было спокойно. Никакого
обстрела. Только из одного пункта по маршруту изредка
лениво постреливал зенитный пулемет. Так, для острастки.
Мы возвращались разочарованные: все происходило
так, как в обычном учебном полете на бомбометание.
Конечно, никто из девушек не подозревал тогда, что для
первых нескольких вылетов командование воздушной армии
специально давало нам слабо укрепленные цели. Это
делалось с намерением ввести полк в боевую обстановку
постепенно.
В следующую ночь весь полк снова вылетел на боевое
задание.
Вернулись все, кроме Любы.
Мы ждали до рассвета. Потом начали искать.
Облетели весь район вдоль маршрута, но Любы нигде не нашли.
Она не вернулась ни на следующий день, ни потом.
Летчики соседнего полка, которые в ту ночь бомбили
цель немного севернее нашей, рассказывали, что видели
самолет «ПО-2» в лучах прожекторов. По самолету
стреляли зенитки. Он шел к земле.
Это была Люба. Но почему самолет был обстрелян над
железнодорожным узлом? Неужели она отклонилась
к северу случайно? Нет, это не могло произойти.
Значит...
181
Люба, конечно, знала, что севернее — железнодорож-,
ный узел. Эшелоны на путях. И сама выбрала^себе цель...
Настоящую!
В ГРОЗУ
В соседнем полку погиб летчик. Истребитель. Его
смертельно ранило в бою. Он дрался над Ростовом. Один
против трех «мессершмиттов».
Раненный, он привел дымящийся самолет на свой
аэродром и посадил его. А когда к самолету подбежали,
чтобы вытащить летчика, оказалось, что он был мертв...
Вечером его хоронили. Нельзя было ждать — войска
наши отступали, и на следующий день могло быть уже
поздно.
Никто из нас не знал этого летчика.
Парторг Мария Ивановна Рунт пришла и сказала нам:
— Пойдемте хоронить. У них в полку осталось совсем
мало народу: каждый день потери. Почти всех перебили...
Мы уже укладывались спать в большом и неуютном
сарае, который прозвали гостиницей «Крылатая лошадь»
Погода стояла нелетная.
Одевшись, вышли. Небо было сплошь затянуто тучами,
собиралась гроза. Мы направились к окраине станицы,
где на телеге уже стоял гроб.
Полил дождь. Небо раскололось первым громовым
раскатом. Причудливыми зигзагами вспыхивали молний.
В темноте мы шли за телегой по скользкой глинистой
дороге. Хлюпала вода. Хлюпала под колесами, хлюпала в
сапогах. Все промокли до нитки.
В тишине раздался голос Марии Ивановны:
— Товарищи, прячьте подальше партийные и
комсомольские билеты!
Медленно мы шли мимо аэродрома, мимо гостиницы
«Крылатая лошадь», в поле... Под проливным дождем.
И молнии озаряли шествие.
Уныло брела тощая лошадка, покорно кивая головой.
Телега раскачивалась на ухабах, и хлюпала под колесами
вода.
Мы хоронили летчика. Никто из нас не знал его в
лицо. И никто не запомнил его имени...
БОМБЯТ РОСТОВ
Раскатистые взрывы сотрясают воздух. Дрожит земля.
Весь день бомбят Ростов.
Отсюда, из станицы Ольгинской, хорошо видно, как
заходят на город фашистские самолеты, как летят вниз
бомбы.
Скоро город будет оставлен. Наши войска уйдут.
И полк наш улетит. А пока мы ходим по станице, как
будто все идет так, как надо. Никто не говорит об
отступлении.
Местные жители сидят у своих домов, кто на
скамейке, кто на завалинке. Смотрят в сторону Ростова. Деды
тихо переговариваются, медленно набивают трубки,
дымят, думают. Бабки охают, всплескивая руками, строят
разные предположения, но продолжают продавать
семечки.
Пока мы в станице, они еще на что-то надеются.
А в окнах горит закат. Такой же закат, как и вчера.
И солнце заходит точно так же, как обычно. И по
заросшей травой улице важно расхаживают петухи, потрясая
красными гребнями, увлекая за собой глупых кур. И
сытый кот жмурится на подоконнике, только кончик хвоста
подрагивает при очередном взрыве.
И пока еще ничего не произошло. Вот только Ростов
бомбят... А в остальном все как обычно. Даже странно
подумать, что завтра все изменится.
Так бывает. До последнего момента не верится, что
может случиться что-то ужасное. Даже когда знаешь
наверняка, что случится. Потому что всегда кажется: тогда
и солнце не должно светить и свет померкнет. А солнце
все равно светит, и цветы распускаются...
Сидят деды и смотрят в сторону Ростова. А солнце все
ниже, тени длиннее. Кончается день.
...Рано утром мы покидали станицу. Жители вышли
из хат, стояли в воротах. Смотрели, как рулят по улицам
наши самолеты, как вереницей ползут они, покачиваясь,
к зеленому полю за околицей.
Никто ничего не говорил. Просто смотрели. Бабки —
пригорюнившись, в белых платочках. Деды — забыв о
трубках, зажатых в кулаке.
Самолеты двигались медленно: улицы были узкие.
183
А нам, тем, кто сидел в кабине, так хотелось быстрее
дорулить до зеленого поля. Чтоб не видеть белых
платочков и понурых дедовских усов...
НЕ ВИДЕТЬ БЫ ЭТОГО
Остался позади Дон. Мы отступаем. Все дальше на юг.
Степи, степи... Изредка — пустые конезаводы, небольшие
хутора. Стоит сухая, палящая жара.
Ночью летаем бомбить врага. Днем перебазируемся
на новое место. Спим мало.
...В одном из хуторов мы задержались три дня. После
ночных полетов спали прямо в саду, в тени деревьев.
В полдень, проснувшись от жары, я услышала какой-то
странный шум. Прислушалась: это было ржание лошадей,
громыханье повозок, топот и непрерывный гул.
Я вышла за ворота и увидела, что вся дорога,
огибавшая хутор, запружена войсками. Они двигались на юг...
В группе женщин, стоявших поодаль, я заметила
соседку Фоминичну, которая угощала нас по утрам парным
молоком. Она подошла ко мне. С ней дочка, худенькая,
большеглазая девочка лет семи. Ухватившись за юбку
матери, девочка испуганно смотрела на ржавших
лошадей. Иногда она поднимала лицо и взглядывала на мать
вопросительно и как будто с надеждой, улыбаясь какой-то
беглой, вымученной улыбкой. Казалось, она старалась
сама себя убедить в том, что все хорошо и взрослые
напрасно волнуются: ничего страшного нет и не будет...
— Отступают,— кивнула головой Фоминична в
сторону дороги.
— Отступают...— повторила я за ней, как эхо.
— А вы как же?
— Мы? Мы — тоже...
За месяц я почти привыкла к тому, 1что мы отступаем.
Но все чаще приходила мысль: до каких же пор?
Дорога возле хутора делала петлю, круто сворачивая
на юг. Сначала я видела лица солдат. Множество лиц,
которые казались мне издали совсем одинаковыми.
Потом— спины. Спины, спины... Между ними — лошади,
повозки. Сердце сжималось тоскливо и тягуче: до каких
же пор?
184
...Вспомнилось первое военное лето. Такое же
тягостное чувство я испытывала в августе 1941 года. Тогда, год
назад, мы, комсомольцы Московского авиационного
института, работали на строительстве оборонительных
рубежей под Брянском и Орлом. Нас было много, целая армия
московских студентов. Работали, как заправские
землекопы, копая противотанковые рвы, выбрасывая вверх на
три метра землю, глину, песок. Приходилось делась
большие переходы — по тридцать и сорок километров.
Босиком. Спали где попало: в стогу, в пустой школе, в сарае.
Над трассой рва снижались «мессеры», строча из
пулеметов. Ночами летели на Москву тяжелые
бомбардировщики... Мы яростно копали, а фронт приближался.
Как-то после очередного перехода заночевали в
деревне. Я устроилась спать прямо на крыльце небольшого
домика под навесом. На рассвете меня разбудил стук колес
по мостовой. Я подбежала к забору. Это громыхала
пушка, которую катили по булыжнику. По дороге унылой
серой массой двигались наши войска. На восток.
Солдаты, худые, небритые, с воспаленными глазами, шли,
тяжело передвигая ноги, не глядя по сторонам. У раненых на
бинтах бурые пятна. Было тихо; только топот ног да стук
колес: то пушку прокатят, то пулемет.
Ухватившись за колья забора, я молча смотрела на
отступавших. Они были в бою. Но почему они отступают?
Я не понимала, и от этого становилось жутко. Мимо
проехала двуколка с ранеными. Закусив губу, я прижалась
лицом к шершавым кольям. Хотелось плакать.
Долго еще мне казалось: я слышу топот и стук колес
по булыжнику... Вероятно, именно тогда я решила, что
пойду воевать во что бы то ни стало.
...Фоминична качнула головой и тихо сказала:
— Ох, не видеть бы этого, не видеть...
Безвольно¦бросив руки, она горько качала головой,
глядя на дорогу. Потом стала раскачиваться из стороны
в сторону всем корпусом, приговаривая:
— Ох, не видеть бы...
— Мам, мам,— дернула ее девочка за юбку.
Некоторое время она испуганно поглядывала то на мать, то на
дорогу. Потом громко спросила:—А куда же они, мам?
Они вернутся?
Никто ей не ответил.
ТРУДНЫМИ ДОРОГАМИ
Лето 1942 года было в разгаре. Наши войска
отступали. Шли на юг по пустынным Сальским степям,
выжженным солнцем, по местности настолько голой и ровной, что
негде было укрепиться, не за что зацепиться.
Казалось, подуй ветерок, стронь с места перекати-поле — и
покатится оно без остановки от самого Дона до
Ставрополя.
Эти степные просторы облегчали действия немецких
танков. Они быстро двигались по дорогам, настигая нашу
пехоту, отрезая ей пути отступления.
Не раз наш полк выходил из-под танкового удара
стремительно наступающего противника. По тревоге
самолеты взлетали и брали курс в том направлении, куда
двигались наши войска...
История, о которой пойдет речь, стала нам известна
во всех подробностях уже потом, когда отступление
кончилось и враг был остановлен в горных районах Северного
Кавказа.
...Приказ срочно перебазироваться на новую точку
был получен только к вечеру. Полк быстро снялся с места.
Сначала уехал наземный эшелон — машины с
техническим составом и штабом, потом улетели самолеты,
перегруженные до отказа, увозя в задней кабине по два
человека.
На аэродроме осталось два самолета. Один из них с
неисправным мотором. С другим задержались две
летчицы и штурман, которые ждали, когда будет устранена
неисправность, чтобы улететь, захватив с собой
оставшихся.
Мотором занимались инженер полка Соня Озеркова
и техник Глаша Каширина. Быстро темнело. При "свете
карманных фонариков они пытались что-то исправить.
Глаша поглядывала на дорогу — не едет ли машина с
запчастями, специально вызванная из мастерских.
Дорога, проходившая через хутор, уже несколько
часов была заполнена войсками. По тому, как они
спешили, как в панике метались на небольшом мостике
люди, повозки, лошади, ясно было, что немцы где-то
недалеко.
Наконец прибыла полуторка, которой пришлось ехать
186
окольными дорогами. С ней — техник из ремонтных
мастерских. Снова осмотрели мотор, попробовали что-то
сменить. Обнаружилась новая неисправность, которую
нельзя было ликвидировать на месте. Требовался
основательный ремонт в мастерских, а мастерские находились
где-то в пути. Они снялись с последней стоянки, не успев
развернуться.
Потеряв надежду исправить мотор, стали думать, что
делать с самолетом. Нужно было спешить. Соня, инженер
полка, была здесь старшей, и на нее ложилась вся
ответственность. Она искала выход, но не находила. С кем
посоветоваться? Все уехали, улетели... Сейчас улетит
последний самолет: летчицам здесь больше делать нечего.
Она позвала девушек.
— Можете улетать. Мотор починить нельзя.
— А как же вы? Места нет...
— Мы с Кашириной поедем на машине. Вот с ними.—
Соня кивнула на шофера и техника.
Через минуту самолет взлетел.
Соня напряженно думала. Бросить самолет нельзя:
он достанется немцам. Значит, сжечь? На это страшно
было решиться. Но больше она ничего не могла
придумать. Она почувствовала, что руки вспотели и в голове
стоит туман, путаются мысли.
Все стояли и ждали, что она скажет. Наконец Соня
спросила сиплым, чужим голосом:
— Сарьян, спички есть?
Глаша испуганно посмотрела на нее.
— Есть,— ответил техник.
— Давай... поджигай...
— Ясно! — сказал тот как ни в чем не бывало и
нырнул под самолет.
Соня отошла. Отвернулась и стала смотреть на дорогу.
Правильно ли она поступила? А вдруг можно было
придумать что-нибудь другое...
Она смотрела на дорогу. Смотрела, но ничего не
видела. Не слышала ни криков ездовых, расчищавших затор
у въезда на мостик, ни ржания лошадей, ни гудков
машин.
Сзади вспыхнуло пламя. Соня обернулась: огонь
быстро охватил самолет. Стало нестерпимо жарко. Отошли
подальше.
187
Самолет жалобно потрескивал. Трудно было оторвать
глаза от этого торжествующего огня, которому дали
полную волю — гуляй!
Глаша стояла ближе всех, смотрела, как огонь
пожирает самолет. Это ее самолет. Она ухаживала за ним, как
за ребенком. Мыла, чистила, берегла. Встречала и
провожала. Следила за тем, чтобы мотор был исправен,
здоров. Кормила бензином и маслом...
Облизнув сухие губы, Глаша пошевелила
загрубевшими от работы пальцами, потрогала ими шершавые
ладони. Он погибал, ее самолет, и она не могла спасти
его...
Подождав, когда на земле остался только небольшой
костер, все четверо сели в машину.
Ехали медленно. Подолгу стояли у перекрестков,
мостов из-за скопления машин. Проселочная дорога,
забитая войсками, вскоре вывела на основную магистраль.
Здесь ехать было еще трудней. Шофер попытался
двинуться в объезд, по грунтовым дорогам, через канавы.
В свете фар стояла густая пыль.
Внезапно в стороне от главной дороги машина
остановилась. Волков, шофер, полез в мотор, потом под
машину. И обнаружил поломку: сломался промежуточный
валик. В запчастях замены не оказалось. С рассветом
Волков пошел в ближайшую МТС, но вернулся с пустыми
руками.
К утру дорога была свободна: основная масса
отступавших прошла на восток. Только изредка проезжали
последние повозки, проходили люди. Оставаться у машины
не было никакого смысла. Решили идти пешком. Каждый
чувствовал: нужно спешить.
— Что делать с машиной?
— Давай ее в стог,— предложил Сарьян.
Рядом стоял большой стог сена. Полуторку
подтолкнули, и она по уклону скатилась прямо к нему. Волков
вынул из мотора какие-то части, забросил их подальше,
а машину завалили сеном и подожгли.
Дальше двинулись пешком. Иногда останавливались
передохнуть. Жгло солнце. Страшно хотелось пить. В
небольших селениях, попадавшихся на пути, с жадностью
набрасывались на воду. После одного привала встретили
людей, которые говорили, что впереди есть хутора, куда
188
уже вошли немцы. Другие утверждали, что немцев еще
нет.
— Как бы там ни было, а нужна осторожность,—
сказала Соня.— Прежде чем входить в деревню, будем
узнавать у местных жителей, есть ли там немцы.
Так и решили.
По дорогам уже давно не проезжала ни одна машина.
Не видно было людей. И это угнетало. Стояла тишина,
которая давила, заставляла напряженно ждать, что вот-
вот, с минуты на минуту случится то, чего они так
боялись...
Шли молча. И вдруг среди гнетущей тишины Сарьян,
бесшабашный на вид парень с иссиня-черной шевелюрой
и глазами навыкате, запел:
Э-эх, расскажи-расскажи, бродяга...
Пел он неприятным, громким голосом. Глаша
попросила:
— Перестань, не надо.
Но он продолжал, запрокинув голову:
Ч-чей ты ро-о-одом, а-атку-да ты!..
— Слушай, тебя просят — замолчи!
Но он, захлебываясь, скорее кричал, чем пел:
Э-эх, да я не по-о-омню...
— Сарьян, прекрати орать.— Соня сказала это
спокойно, не повышая голоса.
Он замолчал. Потом опустил голову и медленно,
раскачиваясь, как пьяный, и болтая руками, как плетьми,
поплелся к обочине дороги. Сел на траву, уткнувшись
головой в колени. И неожиданно для всех расхохотался.
Смеялся он, закатываясь, сотрясаясь всем телом. А
круглые глаза его чуть не выскакивали из орбит.
— Что это он? Что с ним? — испугалась Глаша.
Волков подошел к нему, положил руку на плечо:
— Слушай, парень, ты брось эти свои истерики! Надо
держать себя в руках. Чего раскис? Жара, что ли, на тебя
действует?
189
Он говорил негромко, даже ласково, как бы
уговаривая Сарьяна. И тот постепенно успокоился.
Вечером, когда на небе выступили звезды, свернули
на восток. Проселочная дорога пересекала поле и дальше
терялась в кустарнике. В ближайшей деревне собирались
заночевать.
Где-то вдалеке послышался ровный, однообразный
гул. Он становился громче, и скоро все услышали впереди
шум моторов и лязг гусениц. Остановились, тревожно
прислушиваясь.
— Танки...—прошептала Глаша.
— А может, это наши?..— неуверенно произнес
Сарьян.
— Надо узнать,— сказала Соня.— Я пойду на
разведку. Вы ждите меня здесь. Может быть, еще кто-нибудь
пойдет со мной?..
Она помедлила некоторое время, ожидая. Но никто не
вызвался: у Глаши были стерты ноги, она с трудом
двигалась; Волкову, видно, не хотелось идти — он сразу же
лег на траву и занялся свертыванием самокрутки,
вероятно, нисколько не сомневаясь, что это немецкие танки;
Сарьян же не хотел идти, так как побаивался Сони.
Строгая, неумолимая, она часто одергивала разболтанного
парня, а большей частью вообще не замечала его.
И Соня пошла одна. В темноте, еще не очень густой,
она подошла к самой дороге, присела и раздвинула кусты.
По шоссе один за другим грохотали танки. Они были
совсем рядом, в нескольких шагах. На танках чернели
кресты. Недалеко, на развилке дороги, стоял регулировщик.
Он размахивал фонариком и время от времени
выкрикивал что-то по-немецки.
Соня понимала, что это немецкие танки, что они
двигаются на восток, что, значит, теперь придется идти по
территории, занятой немцами. Но почему-то это никак не
укладывалось в голове, не доходило до ее сознания. На
все происходящее она смотрела как будто со стороны, как
будто ее это не касалось. Так бывает, когда смотришь
фильм: на экране страдают люди, происходят волнующие
события, но ты знаешь, что это все-таки где-то там, что
это ненастоящее. А ты — отдельно...
Она вернулась к своим и рассказала о том, что видела.
В деревню решили не заходить. Переждав, когда тан-
190
ки проехали, отошли от перекрестка подальше и
поодиночке перебежали дорогу. Потом, пройдя еще немного в
сторону от шоссе, остановились в поле. Спали прямо в
стогах.
Утром Соня открыла глаза, чувствуя на себе чей-то
взгляд. У стога стояла женщина, разглядывая спящих.
— Вы, бабоньки, военные? И чего ж вы не скинете ту
форму? Разве ж можно так?..
Женщина сказала, что в хуторе немцев нет, они
проехали дальше, так что бояться нечего. Повела их к себе,
накормила, дала простую деревенскую одежду.
— Если станут спрашивать, говорите, что с окопов
идете,— наставляла она их.— Копали, значит, окопы. Так
и отвечайте: с окопов домой, на хутор.
Два селения, которые они прошли, были пусты. В
третьем, довольно большом, неожиданно наткнулись на
немцев.
Войдя в станицу, сразу за поворотом, у школы,
увидели группу людей в военной форме. Поворачивать назад
было поздно: это могло вызвать подозрения. И они
продолжали идти вперед. У всех было оружие, у Сони и Гла-
ши — в узелках с едой, которые сунула им на дорогу
женщина.
Стараясь держаться спокойно, они не спеша прошли
мимо немцев. Те посмотрели на них, разговаривая между
собой. А они шли, делая вид, что местные. Никто их не
остановил. У Глаши дрожали руки, а Соня шла как
каменная. Им казалось, немцы непременно догадаются, что
одежда на них чужая и что настоящая их одежда — это
военная форма...
День за днем они продвигались все дальше на восток.
Ночевали в селениях у хозяек. Соня и Глаша в одном
доме, а мужчины в другом, где-нибудь неподалеку. Чтобы
не слишком беспокоить хозяев. Потом встречались в
условленном месте и отправлялись вместе в путь.
Однажды Соня и Глаша не дождались своих
попутчиков. Они почему-то не явились. А где их искать, девушки
не знали. Долго ждали, но ходить по домам и спрашивать
не решились.
Идти приходилось по жаре, под палящими лучами
солнца. Мучила жажда. Вода считалась роскошью в этом
степном краю, ее можно было найти только в селениях.
191
А селения, большей частью хутора, где стояли
немногочисленные постройки, находились на значительном
отдалении друг от друга.
Глаша сильно уставала. Болели ноги, кружилась
голова. Иногда она готова была сесть посреди дороги и
заплакать. Соня не давала ей отдыхать, все тянула и тянула
за собой. Она шла впереди, изредка оглядываясь, не
отстала ли Глаша. Глашина фигурка маячила сзади на
некотором расстоянии.
Соня чувствовала себя более выносливой. Занятия
спортом еще до войны, в военной школе, где она работала
преподавателем, закалили ее. Но этот бесконечный путь
босиком по горячей, пыльной дороге трудно было
вынести даже ей. Ноги казались деревянными колодками,
она переставляла их механически. Обернуться, сделать
лишнее движение стоило большого труда. Казалось,
остановишься — свалишься и не хватит сил, чтобы
подняться...
Так они шли — обе в платочках, в длинных черных
юбках, босиком. Невысокая, крепкая Соня — впереди. За
ней немного подальше тоненькая Глаша.
Однажды у железнодорожного полотна их окликнул
часовой. В это время они переходили полотно. Обе
продолжали идти, будто их это не касалось. Часовой еще раз
крикнул и вскинул автомат. К счастью, к переезду
приближались подводы, крестьяне вели лошадей. Соня и
Глаша затесались между ними и, сбежав со склона, скрылись
среди деревьев.
В другой раз на дороге они встретили двух немцев-
мотоциклистов. Один сидел на корточках, чинил
мотоцикл, а другой ждал его. Увидев девушек, немец пошел
им навстречу. Стал что-то говорить, показывая на узелки:
вероятно, был голоден и хотел поесть. Он тыкал пальцем
в узелок и смотрел на Глашу. Она растерялась: в узелке,
кроме хлеба, лежал пистолет, завернутый в тряпку. Немец
настойчиво тыкал в узелок— и она медленно стала
развязывать концы платка.
Кроме двух мотоциклистов, на дороге не видно было
никого, причем один из них был целиком занят своим
мотоциклом и не смотрел в их сторону. Соня чуть
подвинулась— так, чтобы оказаться за спиной немца, вынула
пистолет и, пока Глаша развязывала узел, выстрелила ему
192
прямо в спину. Потом подбежала ко второму, который
ничего еще не успел сообразить, и сделала два выстрела
в упор.
— Глаша, сюда, в кусты! — крикнула она.
Они бросились в сторону с дороги и побежали по
кустарнику. Бежали долго, пока хватило сил...
Потом остановились. Тяжело дыша, Глаша молча
уставилась на Соню, которая все еще держала пистолет
в руке. Она так и бежала с ним и теперь растерянно
смотрела на него, не зная, что с ним делать. Ей казалось,
что она все еще слышит короткий хрип осевшего на землю
немца — того, что возился с мотоциклом, и видит большие
черные точки в его круглых испуганных глазах...
Как-то раз к вечеру девушки, как всегда, попросились
на ночлег. Хозяйка вышла на крыльцо, посмотрела на
них и уже собралась было отказать, но почему-то
передумала.
— Погодите,— сказала она и вошла в хату. Вскоре
возвратилась и впустила их в комнату.
Неожиданно они увидели за столом человека, одетого
в форму советского командира, с тремя кубиками в
петлицах. Старший лейтенант. Свой!
Они обрадовались. Разговорились. Но осторожность
все же заставила их быть не до конца откровенными. Соня
сказала, что они медицинские сестры, отстали от своей
части и пробираются к фронту. Ее удивляло, что в
обстановке, когда кругом немцы, старший лейтенант не снял
военной формы...
Однако он был проницательным, этот энергичный
человек с прямым взглядом темных колючих глаз. Он
почувствовал, что Соня не полностью доверяет ему. Тогда
он вынул и показал свой партийный билет. Соня и Глаша
показали свои.
Оказалось, что он не один. С ним было еще десять
бойцов с оружием и гранатами. В сарае стояли две
повозки с пулеметами, запряженные лошадьми. Бойцы
продвигались к линии фронта по ночам, в темноте, иногда
прорываясь вперед с боем.
Старший лейтенант вел себя так, будто он был
хозяином положения и не он должен был бояться немцев, а они
193
его. Казалось, он знал все: что нужно делать, куда ехать.
Ни он, ни бойцы не сняли военной формы — об этом не
могло быть и речи. И если бы пришлось, они бы
наверняка, не задумываясь, вступили в бой с целой дивизией
немцев...
Глаша и Соня присоединились к ним. После трех
недель скитаний они уже не шли пешком, а ехали на
повозках, ночью. В темноте на дороге встречались вражеские
мотоциклисты, машины, патрули. Оружие всегда
было наготове на хот случай, если им не удастся
проскочить.
Однажды, когда повозки уже въехали в деревню,
навстречу вышли немцы. Их было довольно много. Увидев
повозки, немецкие солдаты что-то закричали, забегали.
Послышался треск автоматов. Но ездовые, повернув
назад лошадей, уже неслись прочь. С последней повозки
строчил пулемет...
На следующий день в станице под Моздоком увидели
красноармейцев. Здесь стояла наша стрелковая часть.
В самом Моздоке царила неразбериха. Город
эвакуировался. Прилетали немецкие самолеты и бомбили
отходившие войска. Здесь Соня и Глаша расстались со старшим
лейтенантом.
Еще в дороге заболела Глаша. Оказалось — тиф. Соня
нашла коменданта города и сдала ее, совсем больную, в
госпиталь. Коменданту ничего не было известно о
местонахождении женского полка, и он направил Соню к
представителю ВВС, который приблизительно знал, где
базируется полк.
В тот же день на попутной машине она ехала по
дороге, которая вела на юг. Смеркалось. Слева тянулись
поросшие кустарником холмы, впереди высился горный
кряж. Машина подпрыгивала на ухабах. Соня, стоявшая
в кузове, смотрела по сторонам, надеясь увидеть
где-нибудь самолеты.
И вдруг увидела. В стороне от дороги, на ровном поле,
мелькали огоньки. На площадку садились самолеты.
Очевидно, это был аэродром подскока, откуда самолеты
летали на боевые задания.
Соня не верила своим глазам: все было как в сказке.
Сердце бешено заколотилось, и она что было сил
забарабанила по кабине кулаками, крича:
194
— Стойте! Остановите машину! Это они! Они! Это
наши самолеты!
Выдержка и спокойствие изменили ей. Здесь был ее
полк, ее работа, ее дом... Она нашла его, нашла... Она
побежала напрямик к самолетам. Спотыкаясь и падая,
бежала Соня по полю, словно могла не успеть, опоздать,
и огоньки — зеленые, белые, красные — расплывались
пятнами в ее глазах...
ГОРИТ ВСЮ НОЧЬ
Отступая, мы дошли до предгорий Кавказа. Полк
расположился в зеленой станице Ассиновская. Это в долине,
неподалеку от Грозного.
Мы прячем самолеты в большом яблоневом саду,
прямо под деревьями. Сад окружен арыком, и нам приходит-
196
ся рулить самолеты по узким деревянным мостикам,
перекинутым через арык. Тяжелые ветви, усеянные яблоками,
клонятся к земле. Пока дорулишь до стоянки, в кабине
полно яблок.
Сразу за станицей шумит быстрая Асса. Видны
высокие горы. Близко Казбек. Дарьяльское ущелье. Места,
воспетые поэтами. Война пришла и сюда. Линия
фронта — по Тереку.
Летаю с Ириной Себровой. Она славная девушка,
скромная, искренняя и отличный летчик. Характер у нее
мягкий, деликатный. Мы с ней подружились.
...Бомбим вражеские позиции под Малгобеком.
Горный район, сразу за хребтом.
Небо в звездах. Погода хорошая.
Над целью я бросаю вниз светящуюся авиабомбу. Она,
как фонарь, повисает в воздухе. Становится светло, и я
внимательно разглядываю землю.
Увидев цистерны, расположенные параллельным
рядом, я заволновалась.
— Иринка, вижу склад с горючим!
Ира высовывается из кабины, смотрит вниз.
— Вон, справа! Подверни правее, еще... Довольно.
Я спешу, я так хорошо вижу эти цистерны! Нажимаю
рычаг — и бомбы несутся к земле. Четыре огненных снопа
вспыхивают и тут же исчезают, рассыпавшись искрами.
Мимо! Я чуть не плачу от досады. Остались четыре дымка
на земле, а цистерны светлеют целехонькие...
В следующем вылете я не тороплюсь. Мне очень
хочется попасть в цистерны. Изо всех сил я стараюсь
прицелиться получше. Ставили же мне пятерки по
бомбометанию! У меня даже лоб вспотел.
Ира выдерживает прямую, которая называется
«боевой курс».
Я чуть-чуть подправляю курс. Еще раз. Цель
отличная. Самолет летит как по ниточке. Нет, я должна попасть
во что бы то ни стало!
Снизу застрочил зенитный пулемет. Прошлый раз он
молчал. Они там еще спали, наверное. А я промахнулась!..
Огненные трассы приближаются к нам слева. Вот-вот они
полоснут по самолету. Но сворачивать нельзя.
Пулемет крупнокалиберный, спаренный — пули летят
широким пучком. Я вижу, что Ира вертится в кабине,
197
нервничает. Но курс держит. Поглядывая на трассы, я
прицеливаюсь. Бросаю бомбы.
Ира сразу пикирует, успевая нырнуть под длинную
трассу пуль.
На земле сильные взрывы. И вспыхивает пламя:
пожар. Настроение у меня поднимается. Мы летим домой,
а я все оглядываюсь: горит!
Черный дым стелется над землей, постепенно
заволакивает небо. Склад горит всю ночь.
ГРИГ
В комнату ввалилась Жека. Женя Жигуленко, или,
как мы ее звали, «Жигули». Как всегда, веселая и
шумная. Она из другой эскадрильи, но мы с ней большие
друзья.
— Натка, у меня день рождения! Пошли пить чачу!
Все пошли!
У Жеки была широкая натура. Она любила размах.
Все так все. Мы живо откликнулись:
— Вот отлично! Поздравляем! Тебе сколько стукнуло?
И мы бросились теребить ее, дергать за уши. Она
отбивалась, хохотала, потом сдалась и терпеливо вынесла
все мучения. Уши у нее стали пунцовыми, лицо с нежной
кожей в еле заметных веснушках пылало. Сверкнув
озорными синими глазами, она скомандовала:
— Теперь двинули!
Мы пошли. Собрались компанией у Жекиной хозяйки.
Пили чачу—виноградную водку. Шумели, пели. Одни
девчонки.
У хозяйки нашелся патефон. Старый, с отломанной
ручкой. И куча заигранных пластинок. «Если завтра
война», «Три танкиста»... Эти мы откладывали в сторону.
Хрипели «Очи черные», отчаянно взвизгивал «Синий
платочек». Мы громко чокались гранеными стаканами,
закусывали солеными огурцами. Пили за летную погоду, за
наступление...
И вдруг среди замусоленных пластинок с «Брызгами
шампанского» и «Рио-Рита» — Григ! «Песня Сольвейг»,
печальная и нежная.
Наступила тишина. Стало грустно. Моя соседка Нина
198
Ульяненко заплакала. Я стала утешать ее. Потом,
обнявшись, мы стали плакать вместе. О чем? Трудно сказать.
Что-то вспомнилось. Чему-то не суждено было сбыться.
И вообще действовала чача.
К нам присоединились другие. И даже озорная Жека
сидела, опустив голову, и, покусывая губы, молча
плакала. Слезы капали в пустой стакан. Мы плакали тихо,
мирно, самозабвенно. Было хорошо.
Выплакавшись, мы пошли получать боевую задачу.
ТЕРЕК
Район Моздока — самый укрепленный на Тереке.
Сюда мы часто летаем бомбить вражескую технику, войска,
переправы.
Терек... Бурный, непокорный. Поэты говорят, что он
шумит, рычит, воет. А сверху он кажется тихой, смирной
рекой. Ночью Терек с его крутыми излучинами и
плавными изгибами похож на голубоватую ленту, оброненную на
темную землю.
...Светло в кабине, светло кругом. Прямые как стрелы
лучи, ослепительно белые, режут небо на куски. На
множество кусков. Лучи широкие: в луче самолет может
кружиться, делать виражи — и не выйдет за его пределы.
С земли бьют фонтаны пулеметных трасс. Из разных мест
они устремляются в одну точку — туда, где летит
освещенный прожекторами самолет. Кажется, что вот-вот одна
из них полоснет по самолету. Они проходят близко,
совсем рядом...
Бомбы сброшены, и теперь я могу подсказать Ире, как
маневрировать. Она старается не смотреть на слепящие
зеркала прожекторов. Старается, но все же поглядывает
на них... Бросает самолет то вниз, то в сторону,
уклоняясь от пулеметных трасс. Наконец, завертевшись,
спрашивает:
— Где Терек?
— Лети прямо. Терек справа,— отвечаю я.
Нам бы следовало пересечь реку и лететь на юг, но —
нельзя: там стена огня. И мы держим восточный курс.
Самолет медленно удаляется от цели, слабеет огонь,
один за другим гаснут прожекторы. Мы уходим в темноту.
199
Уходим... Просто непостижимо, как нам это удается
сделать на нашем слабеньком, маломощном «ПО-2».
Фанерный самолетик, тихоходный, беззащитный, такой
совсем-совсем мирный со своими лентами-расчалками,
открытыми кабинами и приборной доской, где перед
летчиком светятся несколько примитивных приборов... Его
называют громким именем «ночной бомбардировщик».
Да, мы возим бомбы, подвешенные прямо под крыльями.
По двести и больше килограммов за один полет. Так что,
например, за пять полетов получается больше тонны...
Бомбардировщик — это верно. А ночной-то он не
потому, что как-то оборудован для полетов ночью, совсем нет.
Никакого специального оборудования на самолете не
установлено. Ночной он потому, что за линию фронта он
может летать, пожалуй, только в темноте: днем его сразу
собьют... Но мы любим наш «ночной бомбардировщик»,
хотя он слишком прост и непритязателен. Это смелый
самолет и большой труженик: всю ночь, от зари до зари,
он без устали работает...
...Летит в темноте под звездами наш «ПО-2». Рокочет
мотор, будто ворчит озабоченно. Остаются сзади Моздок,
и зенитки, и Терек.
Поэты утверждают, что Терек — бурная, свирепая
река. Я же запомню его таким, каким он кажется сверху:
голубоватой лентой, вьющейся по земле. Голубоватой...
Интересно, какого цвета в нем вода, когда бьют зенитки
и в небе — огонь? Я никогда не успеваю рассмотреть...
НА РАССВЕТЕ
Возвращаемся из последнего полета. Очень устали и
потому обе молчим, Ира и я. За ночь мы сделали шесть
боевых вылетов, поработали хорошо. Правда, и нам
досталось: трижды попадали под зенитный обстрел.
До аэродрома остается лететь двадцать минут. Тихо.
Только мягкий рокот мотора. Но его не замечаешь, как не
замечаешь привычного тиканья часов в комнате.
На западе еще сверкают крупные звезды, а на востоке
небо уже светлеет. Не первый раз мы встречаем рассвет
в полете.
Под крылом проплывает невысокий хребет. За ним
200
долина, где находится аэродром. Глубокие тени на хребте
похожи на мазки темно-синей краски, небрежно
брошенные художником по серому фону. Уже нет густой черноты
воздуха, и кажется, что посветлевшая земля
приблизилась к самолету.
Здесь, на юге, рассветает быстро. Солнце еще не
взошло, и сероватая мгла окутывает землю. Постепенно мгла
рассеивается, вдали на горизонте отчетливо рисуются
горы, внизу отсвечивают сталью речушки. А с
побледневшего неба все еще никак не уходят звезды. Но скоро и
они исчезают.
Солнечные лучи сначала касаются горных вершин,
окрашивая их в нежно-розовый цвет. Потом на склонах
гор вспыхивают малиново-красные пятна. Они движутся,
как живые, опускаясь все ниже и ниже. И наконец,
солнце заливает долину, скалистые вершины и поросшие лесом
склоны гор. Рассвет наступил.
Еще издали виден аэродром. Пчелками кружатся над
ним наши двукрылые самолеты. Подлетаем поближе,
заходим на посадку. Самолет плавно касается зеленого
поля. Ира заруливает, и мы выходим. Разминаемся, потом
медленно идем, мягко шагая по влажной траве. На
сапогах остается роса. Мокрые травинки послушно сгибаются,
примятые сапогом, и снова встают во весь свой рост.
Прозрачный туман, висящий в долине легкой дымкой,
вдруг отрывается от земли, пригретой солнцем,
приподнимается над ней и тает прямо на глазах. В этот ранний
час рождения нового дня так легко дышится! Скоро поле
кончается, дальше дорога, станица... И невольно я
замедляю шаг, чтобы подольше побыть в этом зеленом и
радостном мире.
Еще издали на пороге крайнего в станице домика я
замечаю Олю Жуковскую, нашего врача. На двери
красный крест. В домике медпункт. Оля сидит в белом халате,
опустив руки, и смотрит куда-то вдаль. Что она там
видит? Горы?
Мы подходим ближе. Я чувствую: что-то случилось.
— Оля!
Она, вздрогнув, поворачивает голову и ничего не
говорит.
— Ну?..
— Валя умерла. На рассвете.
201
Она должна была умереть, Валя Ступина. Наша Ва-
люша, певунья, любимица. Последние дни она совсем
была плоха: ничего похожего на прежнюю, веселую,
задиристую Вальку, курносую, ясноглазую... Ей долго
пришлось мучиться после ранения.
Подошли другие девушки. Постояв, мы с Ирой идем
в станицу. Теперь только я по-настоящему чувствую, как
устала. Солнце неприятно слепит глаза. К мокрым от росы
сапогам прилипает пыль. На перекрестке улиц женщина
достает из колодца воду, и пронзительно скрипит,
вращаясь, ворот.
ПЕРВЫЕ ОРДЕНА
Седьмого ноября праздник — 25-летие Октября.
В полк приехал командующий фронтом, который вручил
нам награды. Многие получили свои первые ордена.
Я — «Красную Звезду».
В то время у каждой из нас уже было на счету больше
двухсот боевых вылетов. У некоторых — около трехсот.
И много удачных.
Мы летали непрерывно. Бомбили то автомашины, то
переправы, то огневые точки, то склады, то танки...
Говорили даже, что кто-то из девушек разбомбил штаб
генерала Клейста, который командовал танковой армией. Во
всяком случае, наземные части, стоявшие на передовой,
часто благодарили нас за хорошую работу, за точные
попадания.
Словом, летали мы каждую ночь. С вечера до утра.
Каждый экипаж — по пять, по шесть, по семь вылетов.
Если не было летной погоды, сидели в самолетах и
дремали. Ждали, когда рассеется туман или перестанет дождь...
Чтоб слетать хоть разок.
Никто не думал о наградах. И вдруг — ордена.
Оказалось, все-таки приятно получить орден.
Когда полк выстроился, командующий увидел, что мы
в брюках, в полинявших, выцветших гимнастерках, и
сказал кому-то из своей свиты:
— Праздник, а у девушек нечего надеть. Сшить им
форму с юбками!
Эту форму, которую нам сшили, мы надевали по тор-
202
жественным случаям несколько лет, до самого конца
войны.
Вечером к нам в гости приехали ребята из соседнего
полка, наши «братцы». Они тоже летают на самолетах
«ПО-2». И командир их приехал, полковник Бочаров.
Этот братский полк базируется неподалеку от нас, в
соседней станице. Мы часто бомбим одни и те же цели,
иногда летаем с одного аэродрома.
Совсем неожиданно я встретила Лешу Громова, того
самого, с которым вместе училась в аэроклубе. Тогда,
перед войной, я уехала из Киева в Москву, в
авиационный институт, а Лешу и других ребят направили в летное
училище. Они мечтали стать летчиками-истребителями.
Но не успели: началось наступление, и всех курсантов
разбросали по авиационным полкам. Теперь Леша —
штурман в полку «ПО-2». Он только недавно прибыл туда.
Леша такой же, как и был, только возмужал немного.
Высокий, широкоплечий, с добрым и мужественным
лицом. У него темные глаза, такие темные, что даже зрачков
не видно, энергичный подбородок и крупные, красиво
очерченные губы. Черные вьющиеся волосы падают на
лоб.
— Я узнал, что ты здесь, и приехал,— сказал он.
Мы стали вспоминать аэроклуб, школьные годы,
друзей— то время, когда еще не было войны и когда
казалось, что впереди все так легко и прекрасно.
...Кончились полеты. Мы, курсанты аэроклуба, едем в
город. Мчится по шоссе грузовик. Мелькают мимо
деревья, столбы, небольшие домики. Пригороды Киева.
Ближе к городу заводы. В кузове тесно. Мы все стоим,
держась друг за друга.
Я стою у самой кабинки, облокотившись о крышу.
Рядом Леша. Он держит мою руку в своей большой теплой
ладони, и я чувствую, какой он сильный и ласковый. Ветер
растрепал мой косы, и длинные пряди волос бьются о Ле-
шину шеку. Я стараюсь отодвинуть голову, а Леша
наклоняется еще ближе...
Прошло всего два года с тех пор. Но как давно это
было!
КОГДА ТЕБЯ ЖДУТ...
Полеты, полеты... С заката до рассвета. Мы бомбим
переправы через Терек, бомбим врага в станицах, в
Моздоке. Ищерская, Прохладный, Малгобек, Ардон...
Глубокой осенью погода здесь неустойчива, она может
измениться внезапно.
...Горный поселок Дигора. Сверху он кажется
маленьким, совсем игрушечным. Светящаяся бомба медленно
опускается на парашюте, освещая крутой склон горы,
светлые полосы пересохших русел небольших речушек и
сам поселок. Я отчетливо вижу каждый дом, белую ленту
дороги и машины, стоящие на окраине. Пока четыре
широких луча пытаются нас поймать, мы бомбим машины.
Первый вылет прошел успешно. И второй тоже был
удачным. А вот третий...
Мы пролетели уже половину пути по направлению к
Дигоре, когда наткнулись на облака. Они двигались
двумя ярусами. Некоторое время мы летели между ними, но
вскоре самолет окунулся в сплошную облачность. Не
могло быть и речи о том, чтобы продолжать полет к цели.
Решили возвращаться с бомбами. Ира взяла обратный
курс. Еще раньше я заметила, что ветер усилился и резко
изменил направление. Значит, нас отнесло в сторону. Но
куда и насколько? Этого я не знала, потому что точных
расчетов не вела. Просто не было необходимости: мы
летали по ориентирам, которых в этом районе больше чем
достаточно. Теперь же земля совершенно не
просматривалась.
Мы пролетели в облаках довольно долго. Наконец Ира
спросила:
— Где мы находимся?
Я ждала, что она это спросит, и нервничала. Мне не
хотелось отвечать «не знаю». Ведь она так верила мне...
Я медлила с ответом, крутилась в кабине, то
поглядывая на часы, то делая пометки на карте, чтобы хоть
приблизительно определить место, над которым летел
самолет. Потом призналась:
— Ира, я не знаю. Понимаешь...
Но объяснять было нечего.
Минутная стрелка двигалась медленно, очень
медленно, и мне казалось, что в облаках мы летим уже много
204
часов. По моим предположениям, мы все еще находились
над долиной. Но как проверить? А кругом горы...
Временами мы выходили из облачности, но внизу под
нами проплывали светловатые клубы, похожие на вату.
Иногда темнели небольшие просветы. Я до боли в глазах
вглядывалась в темные разводы: что там — хребет или
долина? Можно ли снижаться? А если горы?
Ира молчала. Теперь она, вероятно, на меня не
надеялась. Мы летели и летели, а облакам не было конца. Что
же дальше? У меня пересохло во рту и тягуче-неприятно
засосало под ложечкой. Очевидно, закрыло весь наш
район и аэродром тоже.
— Ира, я брошу САБ1. Может быть, увидим
что-нибудь.
— Давай.
Через несколько секунд вокруг стало белым-бело. САБ
утонул в облаках. Мы летели, как в молоке. Потом
наступила темнота: САБ сгорел.
Темнота казалась еще более густой и зловещей. Мне
стало страшно. Нужно было на что-то решиться: лететь
дальше или пробивать облака наугад.
Снова попробовала делать расчеты, но получилась
ерунда, и я совсем запуталась. Чувствуя себя виноватой,
позвала:
— Ира... Я ничего не знаю...
— Ну, что ты? Не волнуйся. Давай подумаем вместе:
далеко снести нас не могло. Значит...
Вдруг внизу что-то блеснуло. Светлая расплывчатая
точка. Еще одна... И уже совершенно ясно я увидела на
земле свет фар. Направление луча все время менялось:
машина ехала по извилистой дороге.
— Иринка, жми в этот просвет! Видишь — фары. Там
дорога!
Не теряя времени, Ира направила самолет туда, где
между облаками появился просвет. Вскоре мы очутились
ниже облаков. По дороге, которая вела к узким воротам
в ущелье, ехали машины. Рядом вилась речушка. Мы
привязались к ней и летели вдоль ее русла, пока не прошли
ущелье. Шел снег, и видимости не было почти никакой:
на высоте около тридцати метров мы еле-еле различали
1 САБ — светящаяся авиабомба.
205
светлую полоску реки. Но теперь мы уже знали
наверняка, что долетим.
За горой, в нескольких километрах от нее, должен был
стоять прожектор. Выйдя на него, мы могли легко найти
свой аэродром. Однако прожектора не оказалось: просто
его не было видно. И только случайно я заметила вдали
сквозь пелену снега светлый, живой кусочек луча, самое
его основание. Как будто луч обрубили, оставив только
крошечный корешок, который чуть-чуть шевелился.
На аэродроме непрерывно стреляли ракеты. Они
пятнами растекались в облаках. Нас ждали. Хорошо, когда
тебя ждут...
ТИШИНА
Наконец началось наступление и у нас, на
Закавказском фронте. Почти полгода, с августа 1942 года, мы
летали в районе реки Терек. Успехи наших войск под
Сталинградом принудили немцев начать отступление. Они
поспешно уходили с Кавказа, боясь оказаться отрезанными.
В первых числах января мы начали двигаться вперед.
Полк оставил станицу Ассиновскую и перелетел через
Терек на новую площадку, сразу за рекой.
...Полетов нет: еще не подвезли бомбы. Наземный
эшелон в пути, поэтому летчикам самим приходится
дежурить у самолетов.
Над площадкой, где рассредоточены наши «ПО-2»,
висит луна. Вернее, четверть луны. Но она так четко
обрисована и так ослепительно блестит, что видно и
остальную, слегка затушеванную часть диска. Поле, покрытое
свежим, недавно выпавшим снегом, залито
бледно-голубым светом.
Сразу за нашими самолетами стоят самолеты
«братцев», которые тоже прилетели сюда, за Терек. «ПО-2»
темными пятнами выделяются на снегу.
Я медленно хожу вдоль самолетов, мягко ступая
унтами по снегу. Вместе со мной движется моя тень. Она
совсем короткая: месяц высоко, почти над головой. Я
стараюсь наступить на нее, но она ускользает все вперед,
вперед...
Леша Громов тоже дежурит сегодня. Мы с ним виде-
206
лись вечером в столовой. Я знаю — он придет ко мне.
И, улыбаясь неизвестно чему, я снова охочусь за
собственной тенью... Вскоре он приходит, большой,
плечистый, похожий на медведя, в комбинезоне с широким
меховым воротником и в мохнатых унтах.
— Давай дежурить вместе.
Я рада ему. Мы идем рядом. Теперь по снегу скользят
две тени — одна короче, другая подлиннее. Возле моего
самолета останавливаемся.
Тихо. Поблескивает обшивка крыла. Покрытый чехлом
мотор и лопасти пропеллера, торчащие в стороны,
кажутся огромной птицей, которая приготовилась взлетать.
Сегодня тишина особенная. Немцы бегут, фронт с
каждым часом удаляется, и у меня такое ощущение, будто на
время раздвинулись тучи войны и стал виден светлый
кусочек мира...
— Как я рад, что нашел тебя,— говорит Леша.
Он уже говорил мне это однажды. В Киеве, два года
назад.
Тогда еще не было войны...
Мы стоим, облокотившись о крыло... Говорить не
хочется. Я чувствую на спине тяжесть Лешиной руки и даже
сквозь меховой комбинезон ощущаю ее тепло. Нам обоим
хорошо. И нет никакой войны...
Внезапно воздух сотрясает взрыв. Где-то недалеко, за
станицей. Мы прислушиваемся, гадаем, что бы это могло
быть. Но все опять спокойно, и мы забываем о взрыве.
Проходит час и еще один час. За это время луна
опустилась ниже, тени удлинились, стало темнее.
Вдали послышались голоса. Это идут нас сменить. Как
жаль, что дежурство кончилось...
ГАДАН ИЕ
Январь 1943-го. Мы продолжаем наступать, перелетая
из станицы в станицу, все ближе к Кубани.
Солдато-Александровка. Здесь мы были полгода назад
при отступлении. И конечно, все девушки
останавливаются у своих прежних хозяек.
Навстречу нам вышла вся станица. Ребятишки
окружили нас тесным кольцом.
207
— Тетя Ира! Тетя Рая!
— К нам пойдемте, тетя Надя! Я вас сразу узнал!
— А какой это орден? Можно потрогать?
— А фрицы уже теперь не вернутся?
Наша хозяйка встретила Иру и меня с восторгом.
Всплеснув руками, бросилась обнимать.
— Ох вы, мои девочки-голубушки! —
приговаривала она.— Да я ж сердцем чуяла, что мы еще свидимся!
И сны ж мне такие снились!
Она все хлопотала, крутилась возле нас, шлепала
ребят, чтоб не мешали.
— И как же вы не боялись? Темно ж! А высоко —
страху не оберешься!
Она рассказала, как вели себя немцы, где стояли
орудия, танки, зенитки. И как.прилетали ночью самолеты
бомбить фашистов, а ей так хотелось подсказать, куда
бросать бомбы. Она была убеждена, что прилетали именно
мы, девушки. Мы не стали разуверять ее, хотя нам не
приходилось бомбить в этом районе.
Муж ее на фронте. Ушел в первый день войны. Жив
ли — не знает. Ни одной весточки с тех пор. Дома четверо
детей.
Мы порылись в рюкзаках, собрали ей для ребят теплые
вещи.
Был канун Нового года по старому стилю.
Хозяйка раздобыла муки, испекла пирог, и мы
отпраздновали нашу встречу.
Белоголовый Ванюшка не отходил от Иры. Время от
времени он осторожно трогал орден Красного Знамени и
при этом доверчиво заглядывал ей в глаза.
— А вы большие бомбы кидали?
— Большие.
— Вон с того самолета?
— С того. И с других тоже.
Наш «ПО-2» стоял у самой хаты, его можно было
видеть из окна. Соскочив с табуретки, Ванюшка подбежал
к окну, чтобы еще раз посмотреть на самолет.
В полночь мы гадали. Жгли бумагу, ставили рядом со
сгоревшей бумагой свечу и разглядывали тень на стене,
угадывая, что изображено.
— Чепуха все это,— говорила, посмеиваясь, Ира, но
продолжала жечь бумагу: все-таки интересно.
208
У меня получилась тройка лошадей и еще что-то,
вызвавшее самые различные толкования. А у Гали Докуто-
вич — гроб. Никто не хотел, чтобы — гроб. И мы всячески
изощрялись, придумывая несусветную чушь. Фантазии
хватало.
— Это трамплин! Значит, будет большой прыжок на
запад!
Мне казалось, что убедительнее этого ничего нет
— Нет, это рояль,— задумчиво говорила Женя
Руднева.
— Не трамплин это, не рояль, а самый обыкновенный
стол. Обеденный стол..
— Бросьте, девчонки, выдумывать! — решительно
закрыла дискуссию Галя Она почему-то настаивала на
своем варианте, доказывая, что на тени изображен гроб
И громко смеялась, хотя заметно было, что смеяться ей
не хочется.
Впоследствии я часто вспоминала этот вечер и
гадание: через полгода Галя не вернулась с задания.
Пробовали гадать и по-другому. По старинному
русскому обычаю, как у Жуковского. Только не было у нас
легких башмачков, как у Светланы. Приходилось вместо
башмачка бросать через забор тяжелый сапог... На это
решились не все: перспектива остаться без сапога не
радовала.
Кто-то предложил выйти на улицу и спросить имя у
первого встречного. Так можно совершенно точно узнать,
как будут звать суженого. Накинув шинели на плечи, мы
с хохотом выбежали на мороз. Но встречных не оказалось.
Улица была пустынна. Только часовой у самолетов, не то
казах, не то киргиз, судя по акценту, громко выкрикивал:
— Какой пропуск, знаешь?
Перебивая друг друга, мы пытались объяснить ему,
что хотим узнать его имя. Но он ничего не понимал и
упрямо твердил свое:
— Пропуск «Калуга» знаешь?
— Знаем, знаем...
— Какой?
— «Калуга»!!
Возвращаясь, мы заметили у ворот нашей хаты
маленькую фигурку. Это был Ванюшка. Когда его
окликнули, он сразу же нырнул во двор и скрылся.
8 Из-за парты на войн^ 209
На следующий день мы с Ирой прощались с
гостеприимной хозяйкой, с ее ребятами. Только Ванюшка куда-то
исчез, и никак его не могли дозваться.
Но когда я садилась в самолет, то неожиданно
обнаружила пропавшего мальчишку в штурманской кабине. Он
сидел на полу, скорчившись, уткнувшись носом в колени,
и молча поглядывал на меня снизу вверх, ожидая, что я
буду делать.
— Вот ты где! Что же ты, с нами полетишь?
— С вами!..— обрадовался Ванюшка.
УБИТЫЙ НЕМЕЦ
Новое место базирования — станция Расшеватка.
Вчера еще здесь были немцы, а сегодня мы. И сегодня
уже нашим самолетам не хватает радиуса действий, чтобы
бомбить врага.
•Жители рассказывают, как немцы отзывались о нас,
о наших самолетах «ПО-2». Они знали, что их бомбят
женщины, и сочиняли всякие небылицы, называя нас
«ночными ведьмами», утверждая, что мы, летчицьк,
бывшие заключенные, которых специально выпустили из
тюрем, и т. п.
Расшеватка вся в пожарах. Низко над станцией, над
раскинувшейся вокруг нее станицей стелется густой дым.
На складе горит зерно, и в воздухе запах гари. Дымно,
грязно. Всюду следы лошадей, на снегу отпечатки копыт.
Здесь прошел, преследуя врага, кавалерийский корпус
генерала Кириченко. Здесь были бои. Еще не убраны
трупы. Лежат убитые лошади.
На обочине дороги, ведущей к аэродрому, мы с Ирой
наткнулись на труп убитого немца. Он лежал за бугорком,
и я чуть не споткнулась о него. Остановились и молча
стояли, рассматривая.
Немец был молодой, без мундира, в голубом нижнем
белье. Тело бледное, восковое. Голопа запрокинута и
повернута набок, прямые русые волосы примерзли к снегу.
Казалось, он только что обернулся и в ужасе смотрит на
дорогу, чего-то ожидая. Может быть, смерти...
Мы впервые видели мертвого немца так близко.
На счету каждой из нас было уже около трехсот бое-
210
вых вылетов. Нафи бомбы сеяли смерть. Но как она
выглядит конкретно, эта смерть, мы представляли себе
довольно смутно. Просто не задумывались об этом, а
скорее всего, не хотели думать.
«Подавить огневую точку», «разбомбить переправу»,
«уничтожить живую силу противника» — все это звучало
настолько привычно и обыденно, что не вызывало никаких
неясностей. Мы знали: враги истязают и уничтожают
советских людей, сжигают наши села, города. Многому я
сама была свидетелем. Чем больший урон мы нанесем
врагу, чем больше фашистов мы убьем, тем быстрее
наступит час победы. Убивать фашистов! Казалось бы, что
может быть легче? Для этого мы и пошли воевать.
Так почему же теперь, глядя на убитого врага, на его
белое, бескровное лицо, на котором оставался и не таял
свежий снег, на откинутую в сторону руку со скрюченными
пальцами, я испытывала смешанное чувство
подавленности, отвращения и, как ни странно, жалости...
Завтра я снова полечу на бомбежку. И послезавтра и
потом, пока не кончится война или пока меня не убьют...
Такие же немцы, как этот...
Где же тогда место жалости?..
ВАЛЕНКИ, ВАЛЕН К И...
Село Красное. Сюда мы прилетели днем.
А сейчас вечер. На улице слякоть, идет мокрый снег
Мы с Ирой сидим на печке в теплой хате, наслаждаем
ся. Щелкаем семечки и крутим патефон.
Полетов нет. Хорошо — можно хоть денек отдохнуть.
Хрипло поет надтреснутая пластинка:
Валенки, валенки-и.. не подшиты, стареньки!
Растет гора шелухи на печке. Ира нерешительно
предлагает:
— А не пора ли на боковую?
Я киваю головой: пора. Завтра с утра опять перелет на
повое место. И... продолжаем машинально щелкать
семечки. Жареные, вкусные — трудно оторваться.
Внезапно стук в окно. К стеклу прижимается чье-то
211
лицо. Я вижу смешно приплюснутый нос и руку с
растопыренными пальцами.
— Быстро на аэродром! На полеты!
Выглядываю в окно: снег не идет, темное небо в
звездах. Как говорится, вызвездило.
Молча мы натягиваем на себя комбинезоны, надеваем
унты. Не хочется выходить из теплой хаты.
А патефон визжит:
Валенки, валенки...
Других пластинок нет, это единственная.
Хозяйка стоит у печки, сложив руки на животе.
Смотрит на нас жалостно.
— Салют, Ефимовна! — улыбаемся мы ей и выходим
в черную ночь.
До утра мы успели сделать два долгих вылета. Немцы
оказались далеко: они отступали безостановочно, отходя
в направлении Краснодара. Мы бомбили автомашины,
которые шли колонной, с включенными фарами.
На рассвете, вернувшись с аэродрома, мы с Ирой
вошли в хату. Старались не шуметь, чтобы не разбудить
хозяйку. Но, открыв дверь комнаты, остановились на
пороге в изумлении: наша Ефимовна стояла у печки на
том же самом месте, что и вечером, в той же позе, сложив
руки на животе. И смотрела жалостно — точь-в-точь как
вчера. Как будто и не ложилась...
— Вы что, Ефимовна? Так и стояли всю ночь? —
спросила шутя Ира.
— Верну-улись...— сказала она вдруг нараспев и
отошла наконец от печки. Потом спросила: — И что ж,
всегда так — целую ночь?
— Да как придется...
Она покачала головой недоверчиво и облегченно
вздохнула.
— Ну теперь спите.
Мы забрались на печку. Я долго еще ворочалась.
— Ира, она и в самом деле не ложилась?..
ГУСАК
В станице Джерилиевской нас застала весенняя рас
путица. Днем аэродром превращался в болото с густой
глубокой грязью. Только к середине ночи на несколько
часов немного подмораживало, и до утра мы все-таки
летали.
...Утром, возвращаясь с аэродрома, я подхожу к дому
с опаской. Небольшой домик, где мы с Ирой поселились,
стоит в глубине двора. Все входят в него спокойно:
открывают калитку и через двор идут к крыльцу И
только мне одной так нельзя, потому что у меня есть враг —
большой белый гусак с длинной шеей и бесцветными
круглыми глазами. В сущности, безобидная домашняя птица.
Целый день вместе со своими собратьями он важно
расхаживает по двору, что-то выискивает, щиплет
прошлогоднюю травку, чистит перья или же о чем-то
рассуждает. Но стоит ему заметить мое приближение, как он
немедленно преображается: воинственно расправляет
крылья и с криком бросается мне навстречу с дальнего
конца двора. Вытянув шею, шипит и норовит ущипнуть
меня.
Я отбрыкиваюсь, отшвыриваю его сапогом, пробивая
себе дорогу к крыльцу. И так — каждый раз... Мне редко
удается ускользнуть от гусака. Когда бы я ни вернулась,
он всегда тут как тут, как будто ему точно известно,
когда я приду.
Иру он не трогает. Она не спеша идет к дому и может
даже погулять во дворе. А мне приходится потихоньку
красться к дому, прячась за забором. Быстрыми
перебежками я мчусь к двери и, только захлопнув ее, чувствую
себя в безопасности.
Почему-то он невзлюбил меня. Вероятно, каким-то
образом догадывался, что я боюсь гусей. Это осталось у
меня еще с детства, когда однажды мне пришлось удирать
от мирных птиц. В ужасе я бежала по улице, а они
налетали на меня, маленькую, худенькую девочку, и
больно щипали за ноги. С тех пор я их панически боюсь...
Сегодня Ира задержалась, и я возвращаюсь одна.
Сначала высматриваю, где гусак. Убедившись, что он
еще не видит меня, опрометью бегу через двор.
После полетов мы легли спать в девять утра. Но уже
213
через два часа проснулись. Никак нам не удается
выспаться: ведь отдыхать приходится днем, когда в доме
идет обычная жизнь. По комнатам бегают хозяйские
дети, глуховатая бабка говорит громко, почти кричит
Я открываю глаза и сразу же зажмуриваюсь: в окна
бьет яркий солнечный свет
— Проснулась? — слышу я голос Иры.
Она сидит на кровати, поджав ноги* и держит что-то
на ладони.
— Что это у тебя?
— Это? Вот — пятый...
— Кто пятый?
— Бекас пятый! Понимаешь, ползают прямо по
простыне...
Я вскакиваю и откидываю одеяло. Мы молча
истребляем паразитов.
Собственно говоря, ничего удивительного нет. Дом,
где мы живем, как и многие другие дома в станице, полон
народу. Только одна хозяйская семья состоит из семи
человек: старик со старухой да невестка с четырьмя
детьми. В станице — много солдат. Здесь и раненые, и те, кто
на отдыхе с передовой.
По дороге проходят группы, какие-то части. Солдаты
заходят к хозяевам, просятся переночевать, не раздеваясь
спят прямо на полу. Теснота...
В комнату заглядывает бабка.
— Проснулись, мои солдатики? — приветствует она
нас.— Что же вам не спится? Аль не ложились?
— Просто не спится, бабуся.
— То детвора вас разбудила. Я их сейчас угомоню.
А вы спите, спите...
Но спать мы уже не могли.
Одевшись, я вышла в другую комнату. Как обычно,
дед сидел у окна, набивал трубку.
В доме все заботы ложились в основном на бабку.
А дед жил своей особой жизнью, не обращая внимания
на шум и гам. Он любил посидеть, подумать, обсудить
мировые проблемы. С удовольствием брал наши полетные
карты и, надев очки, внимательно рассматривал. Иногда
вверх ногами. Ничего не понимая, важно крякал,
покачивал головой и говорил:
— Придумают же люди! Вон какая станица, сколько
214
в ней домов, а на бумаге она всего-навсего точка...
Н-да-а...
Вот и сейчас дед поворачивается ко мне и, желая,
видимо, завязать разговор, произносит:
— А говорят, немец из Румынии подкрепления берет
Как, а?
— Где там, дедушка, он уже к самой Кубани отошел
Прогоним его!
— Н-да-а... Так-то оно так...
Пока он собирается с мыслями, я быстро выхожу в
прихожую умыться. Дверь на крыльцо открыта, и я
осторожно выглядываю: по двору, раскачиваясь на
коротких ногах, важно расхаживает мой враг...
Днем командир полка собрала летчиков. Вид у нее
был озабоченный: в полку кончались запасы горючего, а
обстановка требовала, чтобы мы летали. Подвоза не
было, так как дороги развезло и машины застревали.
Запасы продуктов тоже подошли к концу. Уже несколько
дней в столовой мы .ели одну кукурузу, да и то без соли.
Бершанская решила послать в город Кропоткин
несколько самолетов за горючим и продовольствием,
заправив их остатками имеющегося бензина.
— Сначала полетят пять самолетов из первой
эскадрильи,— сказала она,— а когда они привезут горючее, в
рейс отправятся остальные.
С большим трудом взлетели самолеты с раскисшего
аэродрома. Проводив Иру, я возвращалась домой одна.
Подойдя к калитке, вспомнила про гусака и стала искать
его глазами среди других птиц, но, к моему удивлению,
его нигде не было. Я свободно прошла через двор и
оглянулась еще раз: от этой вредной птицы можно было
ожидать любого подвоха.
Открыв дверь, я сразу все поняла: из кухни вкусно
пахло жареным... Это он, мой гусак! Сердце защемило:
зачем же его так...
Бабка радостно встретила меня:
— Вот и пришли! А где ж Ира?
— К вечеру прилетит,— ответила я мрачно.
— А я вам угощение приготовила, гусочку.
Изголодались там на кукурузе, без хлеба. Садись, садись, чего там,
не стесняйся.
Нет, я не могла есть моего гусака. Мне было жаль
215
воинственную птицу и, расстроенная, я ушла в свою
комнату.
Ночью мы летали. А утром я шла домой в плохом
настроении: теперь никто уже меня не встречал...
ЮЛ ЬКА
Она пришла к нам в полк неожиданно, девчонка с
осиной талией и независимой походкой.
Осень ярким ковром лежала на склонах гор. Под
ногами шуршали листья. И снежная вершина Эльбруса белой
волной светлела на фоне синего неба.
В то время мы уже несколько месяцев воевали. И
первые, совсем новенькие ордена сверкали на наших
гимнастерках. Мы прочно закрепились у предгорий Кавказа и
не сомневались в том, что теперь путь наш лежит только
вперед.
Ее звали Юлей. Нет, Юлькой. Потому что Bte в ней
говорило о том, что она — Юлька. Лихой, отчаянный
летчик. Орел! И то, что ей только девятнадцать,— пустяк.
Дело совсем не в этом.
Ходила она, гордо подняв голову, будто всем своим
видом хотела сказать: «Вы меня ждали — вот я и пришла.
И теперь мое место здесь!» Возможно, она боялась, что
ей не сразу разрешат летать на боевые задания. А ей
очень хотелось воевать.
Юлька. Черная кожанка, туго затянутая ремнем,
аккуратные хромовые сапожки, шлем набекрень. Из-под
шлема солнечный ореол светлых волос.
Вначале Юлька больше молчала. Присматривалась,
поводя темной бровью. Щурила глаза, улыбалась
краешком рта, не разжимая губ,— не то презрительно, не то
удивленно. И непонятно было, нравится ей у нас в полку
или нет.
А когда начала летать, сразу все увидели — нравится.
Уж очень отчаянно летала Юлька. И ничего не боялась:
ни зениток, ни выговора за лихачество. Летного опыта у
нее явно недоставало. Зато было с излишком
бесшабашной смелости.
Мы полюбили Юльку. И уже не могли себе
представить, как же мы раньше жили и не знали, что есть на
216
свете веселая девчонка с чуть вздернутым носом, еле
заметными веснушками на нежной коже и брызгами
радости в глазах.
Без Юльки? Можно ли без нее? Соберутся девушки —
Юлька запевает песню. Станут в круг — она уже в центре,
отбивает чечетку или плывет, подбоченясь, так легко,
словно ноги ее не касаются земли.
В Юльке нам нравилось все. И то, как она
по-мальчишески рисовалась под бывалого летчика, и даже то, как
относилась к жизни — с нарочитым пренебрежением.
Я помню Юльку всегда жизнерадостной, веселой.
И только однажды я видела ее совсем другой —
притихшей, задумчивой.
Это было под вечер, когда мы собирались на полеты.
В ту ночь мы должны были бомбить немецкий штаб и
боевую технику в одной из кубанских станиц под
Краснодаром. Юлька молча натянула на себя комбинезон,
надела шлем, перекинула через плечо планшет, села на
деревянные нары и безвольно опустила руки. Потом вдруг
резко откинулась назад, легла на спину. Так она лежала
некоторое время, глядя в потолок. О чем она думала?
Мы ждали.
Наконец она с усилием сказала:
— В этой станице я выросла. Там моя мама...
Никто не произнес ни слова. Трудно было что-нибудь
сказать.
Юлька решительно поднялась и куда-то ушла.
Через полчаса командир эскадрильи ставила нам
боевую задачу. Задание было несколько изменено: нам
предстояло бомбить боевую технику на окраине станицы, а
Юлька со своим штурманом должна была на рассвете
уничтожить штаб в самой станице.
— Я там знаю каждый дом,— объясняла она всем
со странной торопливостью.
Мы понимали: она волнуется.
Штаб Юлька действительно разбомбила. Утром
прилетела назад довольная, возбужденная. Размахивая
шлемом, рассказывала:
— Понимаете, я видела свой дом! Спустилась и
низконизко над ним пролетела!..
Усталые, мы медленно шли по ровному полю
аэродрома. Героем дня была Юлька. И все это признавали.
217
— А немцы не ждали бомбежки,— продолжала она.—
Я спланировала совсем неслышно. Они только потом
спохватились. Начали стрелять, когда услышали взрывы.
Ветер трепал светлые Юлькины волосы, лицо ее
горело. Такой она запомнилась мне на всю жизнь — на фоне
ветреного неба, гордая и счастливая.
Вскоре наши войска освободили Юлькину родную
станицу. Но ей самой уже не пришлось там побывать.
В одну из черных мартовских ночей Юлька была
смертельно ранена.
Всего несколько месяцев летала с нами Юля Пашкова.
Наша Юлька. А казалось — годы...
ОН И С КРЕСТАМИ
Над целью нас обстреляли. Осколком снаряда
повредило мотор, и назад Ира летела так осторожно, как будто
вела машину, груженную динамитом. Мотор давал
перебои, но все же она дотянула до аэродрома.
До утра больше не летали. С рассветом все самолеты,
кроме нашего, улетели на основную точку. А мы остались
ждать, пока техники исправят мотор. Наш «ПО-2» стоял
на окраине станицы, рядом с траншеей.
Тося, техник, сразу же приступила к работе. Ей
помогала ее подруга Вера.
— Тут работы не так уж много. Быстро сменим что
надо. Через час-полтора будет готово,— пообещала она.—
Идите отдохните.
Нам с Ирой делать было нечего, и мы решили прилечь
в пустой хате, неподалеку от самолета. Страшно хотелось
спать.
Спокойно шли мы по заросшей травой улице. Было
тихо.
Внезапно послышался гул, и мы увидели истребителей,
летевших парой совсем низко. Мы не сразу сообразили,
что это фашистские самолеты.
— Иринка, они с крестами!
Только я успела сказать это, как раздались выстрелы.
Истребители, пикируя один за другим, стреляли из
пулеметов и пушек. Мы забежали в хату.
Кругом стоял грохот, от пушечных выстрелов дрожали
218
стены, дребезжали стекла. С испугу я бросилась зачем-то
закрывать окна. Как будто это могло защитить нас.
Снаряды рвались на дороге, в саду, возле хаты.
Пробило дырку в потолке, другую — в глиняной стене. Мне
стало страшно: убьют нас вот так, нелепо... где-то в хате...
Хотелось куда-нибудь спрятаться, но, кроме стола и
кровати, в комнате ничего не было. Мы залезли под стол
и сидели там, пока не кончилась штурмовка. Стол,
конечно, не броня, но все-таки.. Какая ни есть, а крыша над
головой.
Когда, расстреляв боеприпасы, фашистские летчики
улетели, мы побежали к нашему самолету. Техники уже
хлопотали возле него. Он был цел, наш «ПО-2». Только в
фюзеляже зияло две дыры да левое крыло было порядком
разорвано. Поджечь его истребители не успели — видно,
боеприпасов не хватило.
Тося ворчала:
— Проклятые, добавили нам работы. Не могли
попозже прилететь...
Рука у нее чуть повыше локтя была перевязана
лоскутом, на котором краснело пятно.
— Что у тебя с рукой? — спросила Ира.
— Это? Да ничего, ерунда.
— Ее ранили. Правда, кость не задета,— сказала
Вера. И тут же возмущенно добавила: — Она же из
траншеи выбежала, когда они строчили по самолету! Не
могла усидеть! Как же —спасти хотела!
— Дай лучше ключ,— не обращая внимания на то,
что о ней говорили, сказала Тося и стала завинчивать
гайку.
Потом посмотрела на нас и засмеялась:
— Я б им, чертям, показала, как строчить по
самолету! Просто не успела... Быстро улетели. А рука ничего, вот
смотрите...
Она несколько раз согнула и разогнула руку, глядя на
нас.
Мы любили своего техника. Ведь успех боевого вылета
зависел и от нее. Наш самолет всегда был исправен,
мотор работал безотказно. А кроме того, Тося умела как-
то вовремя улыбнуться, пошутить, и от этого становилось
легче на душе, спадало напряжение перед трудным
вылетом, улучшалось настроение.
219
Я смотрела, как уверенно двигаются ее ловкие,
сильные руки. Левая, вероятно, все-таки сильно болела,
потому что Тося берегла ее, стараясь особенно не утруждать.
Там, где не могла сама, она говорила Вере, что и как
делать.
Она душой болела за свой самолет. И сейчас,
наблюдая, как она работает, я чувствовала себя в чем-то
виноватой: ведь я пряталась под стол в то время, когда Тося
выбегала, чтобы спасти самолет. Пусть даже спасти его
было невозможно...
ЦВЕТУТ ЯБЛОНИ
Большой аэродром под Краснодаром. Настоящий — с
капонирами. Так что наши «ПО-2» стоят не где-нибудь у
хаток на деревенской улице, а на стоянках, окруженных
земляным валом. Стоят важно и никого не боятся.
Но с воздуха их отлично видно. И в первую очередь
их выдают капониры... В этом мы убедились, когда нас
два-три раза пробомбили фашистские самолеты. Нет,
лучше летать с небольшой площадки где-нибудь на
окраине станицы и прятать самолеты в садах! Не нужно нам
настоящего аэродрома!..
...Весна 1943-го. Апрель. Станица Пашковская в белом
тумане: цветут яблони, абрикосы.
Я иду по тропинке у самого забора, задевая плечом
ветви деревьев. Сыплется на землю белый снег лепестков.
Идем втроем: Жека Жигуленко, Нина Ульяненко и я.
Вечер. На темном небе блестит узенький серп месяца.
Совсем рядом, у самого кончика месяца,— крупная
звезда. Она будто манит его, увлекая за собой, а сама
отходит все дальше и дальше, и расстояние между ней и
месяцем постепенно увеличивается...
У нас тренировочные полеты. Мы, штурманы, хотим
стать пилотами. Нас трое. Четвертая Рая Аронова. Она в
госпитале после ранения. Собственно говоря, у каждой из
нас за плечами аэроклуб. Но и только, больше никакого
опыта. А ведь в полку все летчицы — бывшие инструкторы
и опытные пилоты.
...Внизу под крылом проплывает широкая лента
Кубани. Станица в светлых клубах цветущих деревьев. И мне
220
кажется, что даже здесь, на высоте трехсот метров, я
чувствую запах яблоневого цвета.
Изредка мигает на земле посадочное «Т» из
электролампочек. Надолго включать его нельзя: летают немецкие
самолеты.
— Можно на посадку,— говорит Сима Амосова.
Сегодня она долго проверяла меня, заставив проделать
почти все, что я умела.
Я делаю разворот, и тонкий серп месяца уплывает в
сторону. Выводя самолет из разворота, вспоминаю своего
инструктора в аэроклубе.
Маленького роста, в черной кожанке; одно ухо
шлема— кверху, заправлено под резинку очков, другое —
книзу. Бывший летчик-истребитель Касаткин, как
большинство инструкторов, считал своим первейшим долгом
ругать курсантов во время полета. Когда я запаздывала
делать разворот и внизу уже появлялась окраина Киева,
он кричал в трубку, как мне казалось, радостным голосом:
— Ну что ты сидишь, как египетская царица?! Разве
не видишь — пора разворот делать?
Меня он ругал не так, как ребят. Для меня,
единственной в группе девушки (а всего нас в аэроклубе было
трое), он выбирал особенные слова. Все-таки он был
джентльменом! Но в любом случае он всегда употреблял
эпитет «египетский». Видимо, именно в это слово он
вкладывал весь свой запал.
— Разве это «коробочка»? Это же самая настоящая
египетская пирамида!
Однако на земле, после посадки, он менял тон и,
обращаясь ко мне уже на «вы», спокойно говорил:
— Все хорошо. Так и продолжайте.
А в следующем полете снова с увлечением ругал.
Но, несмотря на то, что Касаткин всячески изощрялся,
склоняя слово «египетский», он все же довольно быстро
научил меня летать и выпустил в самостоятельный полет
в первой десятке.
На фронте, летая штурманом, я часто сама водила
самолет: Ира отдавала мне управление. Обычно на цель
вела самолет Ира, а обратно— я. Так что ночные полеты
не были для меня новостью, и после двухнедельной
тренировки я была готова к тому, чтобы справиться со всеми
элементами боевого полета.
221
...Иду на посадку. Когда самолет останавливается, я
оборачиваюсь в ожидании замечаний от контролирующей
меня Симы. Но она уже на крыле, улыбается, нагнувшись
ко мне.
— Поздравляю, товарищ лейтенант! Теперь вы
летчик. Разрешаю летать на боевые задания.
Я не сразу нахожу, что ответить. Не верится, что уже
на следующий день я буду смотреть на цель из передней
кабины, буду сама сражаться с прожекторами... Я с
благодарностью смотрю на Симу — это она поддержала нас,
штурманов, когда мы попросили командира полка
разрешить нам тренировки. Она энергично взялась за корот
кий срок сделать из нас летчиков. Мне хочется обнять
и расцеловать ее, но субординация не позволяет: Сима
Амосова — заместитель командира полка по летной части.
И я только отвечаю радостно и, конечно, не по уставу
— Спасибо...
Легко спрыгнув с крыла, Сима дает знак заруливать
на стоянку. От избытка чувств я срываю самолет с места
и рулю так быстро, что Валя, техник, сердито кричит на
меня и грозит мне кулаком...
А РЕЧКА МАЛЕНЬКАЯ...
Сразу за станицей пруд, поросший камышом. Каждый
вечер мы слушаем лягушечьи концерты. Кваканье
разносится по всей станице. Даже на аэродроме слышно
звонкое пение лягушек, и только шум мотора,
работающего на полной мощности, заглушает его.
В стройном хоре без труда различаешь отдельные
голоса. Почти ни одна из лягушек не квакает в
буквальном смысле слова. Они что-то выкрикивают, каждая
свое.
«Пи-ва! Пи-ва!»
«Курро-Сиво! Курро-Сиво!»
«Тё-ть! Тё-ть! Тё-ть!»
Уже стемнело. Скоро одиннадцать. Но кажется, что
еще рано, потому что небо светлое. Луна плывет
высоковысоко. На ней отчетливо видны темноватые пятна,
похожие на земные материки.
Сегодня я впервые поведу самолет на цель, как
летчик. И Жека Жигуленко тоже. Мы с ней вместе шли на
222
аэродром, но об этом никто из нас не обмолвился ни
словом. Пусть будет все, как всегда... Как раньше.
На старте, как обычно, все заняты своими делами.
Получив боевую задачу, летчики расходятся по
самолетам. Я иду к своей «шестерке», и девушки на прощание
желают мне удачи — кто улыбкой, кто кивком головы или
приветственным взмахом руки.
— Распадается, распадается благородное
штурманское сословие,— говорит штурман полка Женя Руднева.
Она сегодня «вывозит» меня..
— Ничего. Новые, свежие силы вольются в славную
штурманскую семью,— отвечала я в том же тоне.
Действительно, с прибытием в полк группы летчиц, так
называемого «пополнения», стала остро чувствоваться
нехватка штурманов. После того как в феврале нам
присвоили гвардейское звание, в полку стало четыре
эскадрильи вместо двух. И если к нам присылали женщин-
летчиц, работавших инструкторами в аэроклубах, и даже
техников, то штурманов взять было неоткуда: их просто
не было. Тогда Женя Руднева организовала внутрипол-
ковой «университет»: девушки из вооруженцев и кое-кто
из техников стали изучать штурманское дело.
Преподавала сама Женя и лучшие штурманы полка. Девушки,
которых обучала Женя, души в ней не чаяли. Занимались
с энтузиазмом, ходили за ней по пятам...
Еще некоторое время орут, перебивая друг друга,
лягушки. Потом кваканье сменяется фырканьем и
рычанием моторов.
Я взлетаю. Мы с Женей летим бомбить немецкую
технику в населенном пункте. И Женя, как штурман,
говорит мне все то, что я всегда говорила своему летчику.
И я слушаю ее так, будто все это мне неизвестно...
Вот и цель впереди. Обыкновенная. Ничего
особенного. Я уже бомбила ее раньше, она мне хорошо знакома.
И все же сегодня она выглядит по-другому. Населенный
пункт разросся, небольшая речушка со светлым
песчаным руслом кажется огромной рекой, а лесок за ней вдруг
стал больше и темнее.
Я знаю, сейчас зажгутся прожекторы. Их здесь
четыре. И пулеметы начнут стрелять. Но мы уже почти над
целью, а они молчат. И я начинаю нервничать...
Наконец зажглись. Застрочили пулеметы — все так,
223
как и должно быть. Женя спокойно направляет самолет
на цель, бомбит, уводит меня от пулеметных трасс. Мы
даже выходим из лучей. Сами.
Я оглядываюсь: нет, все-таки речка совсем маленькая,
а лесок такой же, как и был...
— Ну, теперь ты летчик обстрелянный, настоящий
летчик,— громко смеется Женя.
...В следующую ночь мы бомбили переправу.
Сплошная облачность заставляла нас лететь на высоте ниже
восьмисот метров. В небе — ни звездочки. Внизу темнела
Кубань. Неподалеку от линии фронта горели пожары, и в
воздухе стояла дымка. Красноватые отблески лежали на
темных клубах туч.
Когда прожекторы поймали самолет, зенитные
пулеметы обрушили на него весь свой огонь. Женя спокойным
голосом говорила что-то, а мне казалось, что нам уже не
выбраться... В самый неподходящий момент мне вдруг
страшно захотелось узнать, что будет через пять минут.
Будет ли мой «ПО-2» лететь с курсом домой или...
Мы вернулись домой. И еще два раза слетали на цель.
А утром после боевой ночи я никак не могла уснуть.
Тогда я взяла карандаш...
...Не скоро кончится война,
не скоро смолкнет гром зениток.
Над переправой — тишина,
и небо тучами закрыто.
Зовет мотор: вперед, скорей,
лети, врезаясь в темень ночи!
Огонь немецких батарей
размерен и предельно точен.
Еще минута — и тогда
взорвется тьма слепящим светом...
Но может быть, спустя года
во сне увижу я все это.
Войну и ночь. И свой полет.
Внизу — пожаров свет кровавый.
И одинокий самолет
среди огня над переправой.
224
линия
УБИТА НАД ЦЕЛЬЮ
Доложив командиру полка о выполнении задания, я
уже хотела уходить, но задержалась на старте. В воздухе"
вспыхнула и медленно погасла красная ракета. Сигнал
бедствия.
На посадку заходил самолет. Не зажигая
навигационных огней, без обычного круга над аэродромом.
225
Бершанская нахмурила брови: что-то случилось.
— Прожектор! — распорядилась она.
И сразу посадочная полоса залилась мягким,
рассеянным светом.
Самолет снижался неуверенно. Далеко от посадочных
знаков. Слишком далеко. В свете луча был отчетливо
виден белый номер на хвосте. «Тройка». «Это вернулась
Дуся Носаль»,— подумала я.
Командир полка вынула иапиросу и стала машинально
чиркать зажигалкой, продолжая смотреть на самолет.
Папироса в руке смялась, но Бершанская не замечала
этого. С тревогой она следила за приземлением самолета.
Почти у самого края аэродрома он тяжело стукнулся
колесами о землю, пробежал немного и остановился.
Видимо, летчик не собирался рулить к старту.
— «Санитарка»! Быстро! — хрипловатым голосом
крикнула Бершанская.
Машина с красным крестом уже ехала через аэродром.
Все бросились на посадочную полосу.
Когда я подбежала к самолету, Дусю вынимали из
кабины. Ее положили на носилки. Сняли шлем с головы.
Неподвижно, неестественно согнувшись, лежала она на
носилках, поставленных прямо на землю. Свет
прожектора падал на безжизненное лицо. На виске темнело пятно.
«Зачем ее так положили? Ей же очень неудобно...—
подумала я.— Зачем ее так положили?» Эта мысль не
давала мне покоя. Я не хотела, я отказывалась понимать,
что теперь это не имеет значения.
Подошла Бершанская. Штурман Глаша Каширина
шагнула ей навстречу.
— Товарищ командир... задание выполнено.— Она
глотнула воздух и шепотом добавила: — Летчик... Дуся...
убита.
Я смотрела на Дусю. Казалось странным, что она
никогда не поднимется, даже не пошевельнется...
Прожектор погас, и только луна освещала
голубоватым светом ее лицо. Белела цигейка отвернутого борта
комбинезона. Светлели пятнистые унты из собачьего меха.
Трехцветные — из рыжих, белых и черных пятен. В полку
только у Дуси были такие, и она хвасталась, что поэтому
ей всегда везет...
Рядом стоял Дусин самолет. Прозрачный козырек в
226
передней кабине был пробит. Снаряд прошел через
плексиглас, оставив в нем круглое отверстие, и разорвался в
кабине.
На следующий день Глаша рассказала, как это
случилось.
Они уже взяли обратный курс, чтобы лететь домой,
когда справа, чуть выше, на фоне луны мелькнула тень.
Глаша успела различить двухфюзеляжный немецкий
самолет. Он пролетел и тут же исчез. Сказав об этом
Дусе, она стала еще внимательней смотреть по сторонам.
Дуся тоже вертела головой.
Справа под крылом поблескивала Цемесская бухта.
На берегу, раскинувшись большим полукругом, светлел
Новороссийск. Время от времени над Малой землей,
плавным уступом вдающейся в море, желтоватым светом
вспыхивали «фонари» и, оставаясь висеть в воздухе,
освещали позиции наших войск. Вражеские самолеты
бомбили прямо по траншеям...
И все-таки немецкий летчик увидел их раньше. Он
атаковал «ПО-2» спереди, спикировав на освещенный
луной самолет На мгновение яркая вспышка ослепила
Глашу, и в тот же момент темная громада, закрыв собой
небо, с шумом промчалась над ними. Глаша сразу поняла,
что означала эта вспышка. Она окликнула Дусю. Раз,
второй, третий...
Дуся не отвечала. Голова ее была опущена на правый
борт, как будто она разглядывала что-то внизу, на
земле. Но так странно опущена... Лбом она упиралась в
борт...
Поднявшись с кресла в своей кабине, Глаша
протянула руку вперед, к Дусе, тронула ее за плечо, затормошила,
затрясла... Дусина голова беспомощно закачалась и
ткнулась в приборную доску.
Глаша почувствовала, как от ужаса холодеет сердце.
Неужели... неужели убита?!
Тем временем самолет, опустив нос, разворачивался,
набирая скорость. Когда Глаша взялась за ручку
управления, оказалось, что двигать ею почти невозможно: тело
Дуси осело вниз, надавив на ручку.
Глаша встала во весь рост, перегнувшись через
козырек кабины подальше вперед и захватив руками меховой
воротник Дусиного комбинезона, с силой потянула его
227
кверху, приподняв отяжелевшее тело. Руки стали
липкими... Совершенно спокойно она вытерла их о свой
комбинезон. С этого момента чувства ее притупились. Она
знала, что нужно делать и как поступать. Все же остальное
ее как будто не касалось...
Перед самой войной Глаша училась летать в
аэроклубе. Теперь это ей пригодилось.
Она с трудом вела самолет. Тело Дуси сползало вниз,
и время от времени Глаша вставала и подтягивала его
кверху, чтобы высвободить управление. Она летела, как
во сне. Ей казалось, что все это происходит не с ней, а с
кем-то другим...
Точно такое же чувство она испытывала, когда вместе
с Соней Озерковой, инженером полка, выбиралась из
окружения. В то время она была механиком самолета.
Прошло восемь месяцев, и многое изменилось: Глаша
стала штурманом. С Дусей она полетела на задание
впервые. И вот теперь возвращалась с ней, с мертвой...
Дусю убили... Неужели убили?! Дуся... Лучший летчик
в полку. Своенравная и резкая, веселая, остроумная,
жизнерадостная... Таких или любят, или нет, но
равнодушными к таким не остаются.
Время тянулось медленно. Рядом с самолетом бежала
луна. Та самая луна, которая провожала их до самой цели
и потом так предательски осветила самолет. Но теперь
она немного отстала и держалась на некотором
расстоянии, поглядывая на самолет издали, как будто боялась
к нему приблизиться.
Увидев знакомые огоньки аэродрома, Глаша словно
очнулась от сна. Волнуясь, дрожащими руками она
зарядила ракетницу. Ракету... Красную ракету... Предстояло
самое трудное — посадить Самолет. Сможет ли она?..
Двинуть ручку управления на себя было невозможно...
Убрав газ, Глаша планировала на посадочную
полосу, освещенную прожектором...
Утром после трагической ночи, когда кончились
полеты, Бершанская сказала Ире:
— Себрова, перегоните самолет Носаль на основную
точку.
Ирин самолет требовал небольшого ремонта, и его
228
решили оставить здесь, на аэродроме «подскока», куда
мы прилетали ежедневно для боевой работы.
— Есть! — ответила Ира, и мы пошли туда, где
отдельно от других стоял Дусин самолет.
Провожая Иру, я задержалась на крыле, и мне
бросилась в глаза забрызганная кровью фотография на
приборной доске. На меня смотрел чубатый парень с
орлиным носом и решительным ртом. В форме летчика, с
петлицами. Это был Грыцько, Дусин муж.
И я вспомнила, как попала сюда эта фотография.
После того как однажды в полете из отверстия на
приборной доске вылез мышонок и страшно напугал Дусю,
она решила заклеить отверстие. Потом ей пришла в
голову мысль закрыть его фотографией.
Прикрепляя фото своего Грыця, она в шутливом тоне
приговаривала:
— Вот. Пусть! Пусть попробует, что такое война.
А то сидит себе там, в тылу. А жена должна воевать...
Грыць был инструктором в летной школе на Урале.
Он готовил летчиков-истребителей, и его не пускали на
фронт. Дуся часто вспоминала его. Они собирались
воевать вместе. У них было горе. Большое общее
горе...
Только один раз Дуся рассказала нам об этом своем
горе. Слишком тяжело было вспоминать.
За несколько дней до начала войны у нее родился сын.
В то время они с Грыцем жили в пограничном городе в
Белоруссии. Дуся еще лежала в роддоме, когда рано
утром началась бомбежка. Рухнули стены, развалилось
здание. Дуся чудом осталась жива. Но она не могла уйти
с того места, где еще недавно стоял большой, светлый
дом. Там, под обломками, лежал ее сын... Ее оттаскивали
силой, а она скребла ногтями землю, цеплялась за
камни...
Дуся старалась забыть все это. Она летала, летала и
каждую ночь успевала сделать больше боевых вылетов,
чем другие. Никто не мог угнаться за ней. Она всегда
была первой.
...Через день мы хоронили ее. Она лежала в гробу
строгая, с перебинтованной головой. Трудно было сказать,
что белее — ее лицо или бинт...
Прозвучал салют. Три залпа из винтовок. Низко-низко
229
пролетели парой краснозвездные истребители. Они
покачали крыльями, посылая прощальный привет.
Свежий холмик вырос на окраине станицы. С
деревянного памятника смотрела Дуся: темные крылья бровей,
внимательный взгляд, упрямый подбородок.
Через несколько дней мы узнали из газет, что Дусе
присвоено звание Героя Советского Союза. И кто-то
нацарапал на свежей краске памятника: «Евдокия Носаль —
летчик-герой»..
РАССКАЖИ, КАК ЦВЕТЕТ МИНДАЛЬ
В палате их было трое. Штурман Хиваз Доспанова
лежала с переломом ног. Техник Таня Алексеева уже
поднялась после желтухи. У Раи Ароновой никак не
затягивалась глубокая рана в бедре.
Одна койка оставалась свободной.
Я навещала их каждый день. Госпиталь размещался
недалеко от санатория, куда присылали на короткий
отдых летчиков из боевых полков. Здесь, в южном
курортном городе, было много солнца и тишины.
Девушки подолгу не отпускали меня, в десятый раз
слушая о том, что делается в полку, как течет жизнь за
стенами госпиталя, или, как они выражались, «на воле».
Когда я входила к ним в комнату, они встречали меня
радостными восклицаниями, а Хиваз вместо приветствия
говорила, улыбаясь:
— Натусь, расскажи, как цветет миндаль...
И я протягивала ей веточку нежных бледно-розовых
цветов. Я специально делала большой крюк по дороге,
чтобы сорвать ее.
Хиваз любила расспрашивать о том, высокие ли тут
горы, и какие деревья цветут в парке, и можно ли перейти
вброд речку... Слушала она с широко раскрытыми
глазами, и я была уверена, что она живо представляет себе
сиреневые горы, за которыми прячется солнце, и мысленно
скачет по камням через узкую бурлящую речку.
Она забрасывала меня вопросами, и я без конца
рассказывала обо всем, что знала и видела. Не решалась
только сказать о гибели Дуси... Они еще не знали об
этом.
230
Слушая меня, Хиваз вдруг отворачивалась к стенке и
потом, быстро повернув голову, смотрела на меня
требовательным взглядом.
— Как ты думаешь, буду я летать?
Она не спрашивала, будет ли она ходить. Вероятно,
летать и ходить означало для нее одно и то же.
Гибкая и тоненькая Хиваз, всегда такая легкая и
стремительная, уже два месяца лежала неподвижно,
закованная в гипсовый панцирь от плеч до кончиков
пальцев на ногах. Только руки оставались свободными.
Ноги были переломаны в нескольких местах — выше и
ниже колен. Кости срастались неправильно, их ломали и
снова составляли...
Грустно было смотреть на нее. Раньше она никогда
не могла усидеть на месте, как ветер носилась по
аэродрому, по общежитию, по станице. Всегда спешила что-то
узнать, о чем-то рассказать, кого-то разыскать.
Появляясь внезапно то здесь, то там с яркой лентой или цветком
в волосах, она приносила с собой шум, веселье, суматоху.
Теперь, когда Хиваз спрашивала, будет ли она летать,
я отвечала ей, что это зависит только от нее самой. На
губах девушки появлялась недоверчивая улыбка, но мой
ответ ей, видимо, нравился. Она вздыхала и просила:
— Еще расскажи...
Как-то раз утром я задержалась в санатории: из полка
приехали две летчицы. В госпиталь я пришла без цветов.
По дороге все время думала, как сообщить девушкам о
смерти Дуси, но так ничего и не придумала.
В палате было тихо. Хиваз спала, Рая писала,
облокотившись о подушку. Перед ней на тумбочке лежал
исписанный листок: письмо от Дуси, полученное всего
несколько дней назад. Когда оно пришло, Дусю уже
похоронили. Я подсела к Рае, но ничего не сказала.
Хиваз открыла глаза и, увидев меня, невесело
улыбнулась. Я догадалась: снова будут ломать. И с облегчением
подумала, что сегодня уж никак нельзя расстраивать ее.
Когда в палату вошла Таня, девушки с любопытством
повернули к ней головы. От нее, «ходячей», всегда ждали
новостей. Она знала это и старалась полностью оправдать
возлагаемые на нее надежды: не было случая, чтобы она
не принесла «лежачим» какого-нибудь известия или
просто маленькой новости госпитального масштаба.
231
Перекинув через плечо черную косу, Таня
подняла худую руку и помолчала, выжидая. Она
предвкушала удовольствие сообщить что-то новое. Вид у нее
был торжествующий, цыганские глаза весело
поблескивали.
— Девочки,— сказала она и сделала паузу.— Борода
начал ходить!
— Ур-ра! — закричала Хиваз, моментально приходя в
восторг.— Таня, Таня, спляши вместо меня! Нет-нет, я
сама!
Она тут же с помощью пальцев и кистей рук
изобразила какой-то замысловатый танец.
У летчика, по прозванию «Борода», были переломы
ног, и он долго лежал в гипсе. Хиваз ни разу не видела
его, но всегда передавала приветы через Таню. Они были
друзьями по несчастью, и все, что касалось Бороды,
Хиваз принимала близко к сердцу.
— Это — первое.— Таня снова подняла руку.—
А второе...
— Ну!!
Я напряженно ждала: сейчас она скажет о Дусе...
— Второе: к нам привезли Тасю Фокину. Только не
волнуйтесь — могло быть хуже. У нее разворотило
челюсть при вынужденной посадке.
— Как же это она так? — спросила Рая.
— Кажется, самолет зацепился за дерево. На взлете
отказал мотор.
— А где же она? Где? — волновалась Хиваз.— Ты
видела ее?
— Видела. Сейчас ее приведут. И еще могу вам
сообщить, что послезавтра меня выписывают! Готовьте
письма в полк!
— Счастливая!
Таня сияла, ей не терпелось скорее уехать в полк.
Нет, она не успела узнать о Дусе. Конечно, рано или
поздно девушкам все равно станет известно. Пусть только
не сегодня, когда у Хиваз операция...
Открылась дверь.
— А вот и Тася.
В сопровождении сестры вошла Тася с
перебинтованной вдоль и поперек головой, казавшейся
неправдоподобно большой.
232
— Вот вам и четвертая,— сказала сестра и повела ее
к свободной койке.
— Привет!
— Здорово!
— Тася, подойди же сюда, я тебя не вижу! —
нервничала Хиваз, вертя головой.
Начались расспросы. Почти не двигая ртом, Тася
промычала все полковые новости. Только после этого ее
оставили в покое. Но и она ничего не сказала о Дусе.
Вероятно, была уверена, что девушки знают о ее
трагической гибели.
Взявшись обеими руками за голову, Тася с минуту
молча посидела на стуле, потом улеглась на койке,
повернувшись лицом к стенке. Она устала и не хотела больше
участвовать в разговоре. Слышно было, как она
потихоньку кряхтит, чтобы не стонать.
Рая попросила Таню:
— Покарауль у двери. Предупреди, если появится
сестра.
Таня вышла, а Рая достала из-под матраца толстую
палку, которую там прятала, и, опустив ноги на пол,
осторожно встала. Опираясь на палку, медленно
прошлась по комнате.
— Больно? — спросила я, видя, что она морщится.
— Понимаешь, ноет все время. Но сколько же можно
лежать? И так уже вторую неделю.
Врач еще не разрешал ей ходить, но у Раи была своя
теория: ногу нужно упражнять, тогда рана быстрее
заживет.
Утомившись, она села на койку и потрогала больное
бедро.
— Смешно: почему-то кажется, что одна нога короче
другой.
Хиваз смотрела на нее с завистью.
— Вот и тебя скоро выпишут...
Она вздохнула, вероятно подумав о предстоящей
операции, и, ни к кому не обращаясь, спросила:
— А я смогу летать?..
Приближалось время обхода врача. Сегодня хирург
назначит Хиваз час операции. Обычно он оперирует после
обеда.
В раскрытое окно заглядывало солнце. Вместе с лег-
233
ким ветерком в комнату врывались запахи весны и тут
же смешивались со стойким больничным запахом.
Недалеко отсюда высились горы. Цвели деревья. По утрам
в долине роз стоял прозрачный туман. Ничего этого
девушки не видели. Они только знали название города:
Ессентуки.
Я встала, собираясь уходить. Хиваз подняла на меня
черные испуганные глаза и тихим капризным голосом
протянула:
— Не-ет, не уходи-и...
Она попыталась улыбнуться, словно просила простить
ее слабость.
— Расскажи, как... цветет...
Не договорив, она закрыла лицо руками и сказала:
— Иди.
Медленно отступая к двери, я продолжала смотреть
на Хиваз. Она лежала, закрыв ладонями лицо, и я не
знала, как ее успокоить.
— Я приду, Хиваз... Завтра.
Повернувшись к двери, я чуть не столкнулась с Таней.
Она вошла незаметно и стояла тихо, с потухшим,
отсутствующим взглядом, опустив голову. Ее лицо, обычно
подвижное, окаменело. Все сразу поняли: что-то
произошло. Я догадалась: Дуся...
Нерешительно Таня подняла голову, обвела всех
взглядом и сказала:
— Дусю Носаль... убили.
— Не может быть! — воскликнула Рая.— Я же ей
письмо...
Таня повернулась ко мне.
— Это правда. Уже десять дней прошло,—
подтвердила я.
На тумбочке еще лежало Дусино письмо. Она
подбадривала Раю и Хиваз, обещала прилететь за ними,
когда их будут выписывать из госпиталя.
Рая вдруг рванулась, будто хотела вскочить и
немедленно куда-то бежать, но, застонав от боли, осталась
сидеть в постели, запрокинув голову и закусив губу. Ее
густые темные волосы, собранные в пучок, рассыпались
по подушке.
Хиваз ничего не говорила и только в ужасе смотрела
на меня. Губы ее подрагивали, будто она хотела что-то
234
сказать, но у нее не получалось. Наконец еле слышно она
прошептала:
— Лучше бы меня...
ЧЕРЕЗ ЛИНИЮ ФРОНТА
Они не вернулись в ночь на Первое мая Их долго
ждали дежурили на аэродроме, но они так и не
прилетели.
Праздник был омрачен. Днем десяти летчицам
торжественно вручали ордена. Каждая выходила из строя,
и командир дивизии поздравлял ее и передавал награду.
А два ордена некому было получить, и они остались
лежать на столе в красных коробочках...
Прошло три дня, и мы узнали, как все произошло.
...Когда обстрел прекратился, Руфа еще раз
оглянулась: на земле, в самом центре развилки дорог, горела
автомашина, одна из тех, по которым она бомбила.
Темный дым клубился над огнем.
— Посмотри, Леля, машина горит! — сказала она в
переговорную трубку.
Но Леля не ответила, и Руфа сразу почувствовала:
что-то произошло... Стояла тишина. Такая удивительная
тишина, какой в полете не бывает. Эта тишина резала
слух.
Она взглянула на мотор: винт замер, широко
раскинув неподвижные лопасти. В передней кабине Леля,
пытаясь запустить мотор, нагибалась, двигала рычаги,
подкачивала заливным шприцем бензин... Винт не
двигался. Самолет планировал, теряя высоту, и стрелка
высотомера скользила от цифры к цифре в сторону нуля.
Наконец Леля коротко произнесла:
— Все. Не запускается.
— Что, попали в мотор, Леля? — спросила Руфа, хотя
и так все было ясно.
— Да. Еще когда ты бомбила.
Включив свет в кабине, Руфа нашла по карте место,
где находился самолет, и моментально определила, что
до линии фронта не дотянуть.
— Сколько остается до линии фронта? Успеем? —
услышала она Лелин голос.
235
Можно было сразу же уверенно сказать «нет», но так
не хотелось произносить это «нет», что она, помедлив,
ответила:
— Точно не знаю.. Держи курс восемьдесят градусов.
Так ближе всего.
— Руфа, скажи мне, сколько минут до линии
фронта? — повторила Леля настойчиво.
— Десять.
Внизу, чуть светлея домами и прямыми улицами,
проплыла станица Высота быстро падала. Было ясно:
придется садиться на территории, занятой немцами. Обе
девушки разглядывали землю, темневшую внизу* черные
массивы леса, неширокая бегущая змейкой река, в лесу —
серые прогалины, пересекающие массивы под прямыми
углами.
Леля предложила выбрать для посадки одну из таких
прогалин и, подвернув самолет так, чтобы лететь вдоль
нее, продолжала снижение.
— Подсвети у самой земли ракетами,— попросила
она.
— Зачем, Леля? Лучше в темноте.
Конечно, ракеты не помогут: все равно на второй круг
не уйдешь. А немцы обратят внимание. И Леля не стала
настаивать. Пусть — в темноте.
Руфа оторвала взгляд от земли и посмотрела вверх,
на звезды, мерцающие в небе, на полоску Млечного Пути
над головой. Кто знает, может быть, она никогда больше
не увидит ни этих звезд, ни Лелю—ничего...
— Леля,— позвала она,— я хочу... давай с тобой
простимся... На всякий случай.
— Глупости! Приготовься к посадке!
Земля приближалась. Самолет летел по центру
прогалины, с обеих сторон под крыльями тянулась граница
леса. Ухватившись за борта кабины, Руфа следила за
тем, как вырастают по бокам темные стены. Ракетницу
она все-таки держала наготове. Слева совсем близко
мелькнули деревья. Справа... Сейчас — земля.
Внезапно— толчок! Машина, резко с треском развернувшись,
остановилась, накренившись набок.
Руфа больно стукнулась обо что-то лбом, потерла
ушибленное место и позвала сначала тихо,
прислушиваясь к собственному голосу, потом громче:
236
— Леля! Леля!
Молчание. Поднявшись во весь рост, она увидела, что
Леля сидит, уткнувшись головой в приборную доску.
Тогда она выбралась из кабины на крыло и стала
тормошить подругу.
— Очнись, Леля! Очнись!
Медленно та подняла голову, потрогала рукой.
— Ты сильно ушиблась, да? Ну ответь!
— Дерево... зацепили...
Самолет лежал, накренившись, в каком-то странном
положении. Вся левая плоскость была исковеркана и
поломана. Шасси подкосилось.
Недалеко в лесу стреляли вверх ракеты. Нужно было
спешить. Не их ли это ищут?
— Ты можешь идти, Леля?
— Пойдем,— ответила она, придя в себя и снова
превратившись в прежнюю решительную Лелю, которая
все может.
Они покинули разбитый самолет и поспешили к реке,
протекавшей вблизи от места посадки. Эту речку Руфа
отметила еще в воздухе, когда они садились. Там, в
кустах, сняли с себя все лишнее и утопили в воде.
Остались в гимнастерках. Пистолет у них был один, у Руфы.
Она отдала его Леле.
— Возьми. Ты — командир.
Ориентируясь по звездам, девушки пошли на восток.
Напрямик, лесом. В темноте по толстому бревну
перебрались через овраг и снова долго шли по лесу. Начало
светать. К этому времени они уже двигались вдоль дороги
на открытом месте. Лес кончился. Днем идти было опасно,
и, выбрав в стороне от дороги глубокую воронку от бомбы,
они просидели в ней до вечера. Слышали, как мимо
прошла группа вражеских солдат. Потом два телефониста,
переругиваясь, тянули провода связи. По дороге
проезжали машины, мотоциклы.
С н-аступлением темноты сверху донесся знакомый
звук: летели на боевое задание «ПО-2».
— Слышишь? — сказала Руфа.
Они постояли, глядя в вечернее небо, где, постепенно
удаляясь, рокотал «ПО-2» — ночной бомбардировщик,
такой родной маленький самолетик... Что там думают о
них дома?..
237
Ночью опять шли, а потом ползли. Впереди то и дело
взвивались вверх ракеты. Там была линия фронта,
проходившая вдоль железной дороги.
Вперед продвигались медленно, переползая от кустика
к кустику, от воронки к воронке. Иногда перебегали,
низко пригибаясь к земле. Все время они старались
держаться вместе. Но однажды где-то рядом с ними застрочил
пулемет. Это было уже близко от железной дороги.
Девушки разбежались в стороны и пЬтеряли друг
друга.
Долго звали они шепотом и искали одна другую, пока,
наконец, не нашли. Обрадовавшись, крепко обнялись,
как после продолжительной разлуки.
Когда железная дорога была уже рядом, они
притаились в кустах, выжидая удобный момент, чтобы пересечь
ее. Ракеты, освещавшие дорогу, взлетали вверх
методически, через определенные промежутки времени. Выбрав
перерыв между вспышками, Леля и Руфа перебежали
железнодорожное полотно. Опять раздалась пулеметная
очередь. Испугавшись, что их заметили, девушки залегли
в низком кустарнике.
Началась перестрелка. Трудно было разобрать,
откуда и куда стреляют Решив, что, видимо, перестрелка не
имеет к ним никакого отношения, они, подождав немного,
поползли дальше. Вскоре наткнулись на воду.
Начинались кубанские плавни, те самые, которые так хорошо
всегда видно сверху, с самолета.
Небо бледнело. Наступал рассвет. И снова нужно было
пережидать светлое время. Они выбрали в плавнях
глухое место, заросшее камышом, и уселись на большой
коряге, выступающей из воды.
Обе ничего не брали в рот уже вторые сутки.
— Страшно хочется есть...
Руфа вспомнила, что однажды читала, как Бауман в
тюрьме потуже затягивал ремень, когда чувствовал
сильный голод.
— Леля, затяни ремень как можно туже,— сказала
она.
— Зачем?
— Будешь меньше чувствовать голод.
Леля улыбнулась и ничего не ответила. Потом
погрустнела и, глядя куда-то в сторону, негромко сказала:
238
— Сегодня второе мая. Это день моего рождения.
— Правда, Леля? Поздравляю... Ну что же тебе
подарить?
Машинально Руфа сунула руку в карман брюк и
вдруг обрадованно воскликнула:
— Есть! Есть подарок! Вот!
Она достала два семечка. Два. Больше не было,
сколько она ни шарила.
В плавнях они сидели целый день. Изредка
неподалеку ухал миномет. Слышна была временами стрельба. По
очереди девушки дремали, каждую минуту открывая
глаза.
Вокруг них на ветках прыгали птички, их можно было
даже потрогать — они не боялись. По-весеннему грело
солнце. Зеленые лягушки, зажмурив глаза, сидели на
кочках...
Вечером, выбравшись из плавней, они долго шли
зарослями, а потом лесом. Случайно наткнувшись на
шалаш, замерли в испуге: что делать? В шалаше заговорили
по-немецки, и девушки бросились бежать. Только они
успели спрятаться за каким-то холмиком, как из шалаша
выскочили два немца, прострочили вокруг из автоматов
и потом некоторое время еще стояли прислушиваясь.
Один из них ушел спать, а другой остался караулить. Он
то ходил, напевая что-то, то садился, и только к утру,
когда начало светать, немец задремал. Тогда девушки
осторожно отползли в сторону.
Они снова шли по лесу до тех пор, пока не наступил
полный рассвет. А когда стало совсем светло, решили, что
одна из них влезет на дерево и посмотрит, далеко ли
тянется лес.
На пригорке у оврага стоял ветвистый дуб. Руфа
забралась на него и на сплетении толстых веток, в
углублении, увидела стреляные гильзы. Здесь сидел разведчик
или снайпер. Чей?..
Она хотела уже лезть выше, как вдруг до нее донесся
голос Лели:
— Стой! Руки вверх!
Внизу Леля направила дуло пистолета прямо на
солдата, который, видимо, поднимался из оврага. Солдат
поднял руки. Оружия при нем не было.
— Не двигаться! Отвечай—кто такой?
239
Тот растерянно смотрел то на Лелю, то на Руфу,
спрыгнувшую с дерева. Судя по форме, это был наш,
русский солдат. Совсем молодой парень, круглолицый,
чем-то похожий на Швейка.
— Ну отвечай! Или я буду стрелять!
— Да я... Тут вот вышел на минуту. Вода там, в
овраге...
У девушек отлегло от сердца: свой. Но руку Леля не
опустила.
— Где твоя часть?
— Тут, недалечко... За бугром.
Парень то растерянно улыбался, то испуганно
таращил глаза, когда Леля сердитым голосом задавала ему
вопросы.
— Где немцы?
— Да тут, рядом, за леском... недалечко.— Он
головой показал на запад.
— Покажи документы. Ладно, опусти руки.
Солдат порылся в кармане, виновато протянул
небольшую книжечку.
— Эх, ты! — сказала Леля.— Что ж ты так? А если б
тебя немцы?
— Так я ж вижу — вы свои...
— Свои... А может быть, чужие! Откуда ты знаешь?
Ну, веди нас к командиру!
В тот же день их привезли в полк.
— Девочки, Леля Санфирова и Руфа Гашева
вернулись!
Весть моментально разнеслась по полку. Их обнимали,
расспрашивали, поздравляли с наградой, а они, грязные,
усталые, похудевшие за эти дни, вяло отвечали на
вопросы, через силу улыбались. Им хотелось спать, только
спать...
РАЗВЕ ЖЕ Я ДАМ ТЕБЯ В ОБИДУ!
Приближается время выруливать самолеты. Мы идем
по ровным зеленым улицам станицы. Из-за деревьев
выглядывают белые домики. В садах, где стоят наши
«ПО-2», уже работают механики, расчехляют моторы,
готовят самолеты к полетам.
240
Тихо. В траве перекликаются кузнечики.
— Хорошо, а! — говорит Жека, и в ее глазах
отражается закат. Она идет рядом со мной, разматжвая
тонким прутиком, сбивая на ходу травинки.
На землю уже ложится тень, и только верхушки
деревьев еще золотятся, да рыжеватые Жекины волосы
ярко пламенеют.
— Жека! Жигули! Наша эскадрилья вылетает
сегодня первой! — кричит издали Жекин штурман.
— Ладно, еще рано! — отвечает она.
В это время неподалеку слышится тарахтение мотора.
На повороте улицы появляются на мотоцикле ребята из
соседнего полка. Останавливаются. Жека не может
пройти мимо этой техники равнодушно. В глазах ее
вспыхивает озорной огонек.
— Можно прокатиться? А ну, покажите, как тут
управлять.
Ребята охотно объясняют, где и как нажимать.
— Давай? — предлагает она мне.
Мы пробуем по очереди. Сначала ездим на летном
поле, где нет никаких препятствий. «Осваиваем» технику.
Потом принимаем решение прокатиться вдоль улицы, по
станице.
Жека садится за руль, я — сзади верхом. Шум,
грохот— весело! Сначала все идет нормально. Но вот Жека
разгоняет мотоцикл (надо же порисоваться перед
ребятами!). Вдруг из-за угла машина! Жека решает
развернуть мотоцикл влево, в переулок. А скорость не убрала.
И мотоцикл с большим радиусом разворота скачет через
канаву прямо на деревья.
Я успеваю закрыть глаза перед тем, что должно
случиться, и чувствую сильный удар: переднее колесо
застревает между стволами деревьев. Жека грохается
вперед, зацепившись головой за дерево, а я делаю сальто
в воздухе и шлепаюсь о землю спиной. Больно, даже
дыхание перехватило. Но мы знаем: на нас смотрят. И
поднимаемся, улыбаясь, как будто ничего не произошло, как
будто именно это мы и собирались сделать.
Ребята бросаются... к мотоциклу. Нет, он цел.
Хочется сесть и отдышаться. Но уже поздно, нужно
идти к своим самолетам. Слышно, как тарахтят
запущенные моторы. Кое-кто уже выруливает
9 Из-за парты на войну 24 1
Сначала шагаем молча, переживаем случившееся.
Жека трогает огромную шишку на лбу. Потом, посмотрев
друг на друга, громко хохочем.
Через час мой самолет уже приближался к району,
где сосредоточились части противника. Как ни старалась
я подойти к цели неслышно, все равно нас поймали.
Широкие цепкие лучи. И как раз в тот момент, когда Лида
Лошманова, мой штурман, готовилась бомбить. В кабине
стало светло. К самолету потянулись снизу оранжево-
красные ленты. Три крупнокалиберных пулемета швыряли
вверх огненные шары.
Двадцать секунд я должна была вести самолет по
прямой, не сворачивая. Всего двадцать секунд... Пах-
пах-пах! Пах... Щелкают оранжевые шарики. Их много.
Они будто пляшут вокруг самолета, все теснее окружая
его.
—' Еще немножко...— говорит Лида.
Я послушно веду самолет. Мы с Лидой еще не
привыкли друг к другу, присматриваемся. В полете она
спокойна, говорит мало, только самое необходимое.
Вообще она мне нравится. У нее продолговатое смуглое лицо
и умные, немного грустные глаза.
Пах-пах-пах!.. Земля плывет под нами медленно.
Очень медленно. Наконец Лида произносит:
— Готово.
Бомбы сброшены. И мне странно, что среди этой
пляски шаров мы все еще летим... Стреляют кругом. Я швыряю
самолет то вправо, то влево, то вниз. Я уже не понимаю,
что я делаю, где земля, а где небо. Вижу только
блестящие зеркала прожекторов и огненные зайчики, весело
бегущие к самолету.
Но почему луна внизу? Ведь это луна! Я узнаю ее.
Немножко на ущербе. Она светила нам всю дорогу...
А зеркала в противоположной стороне. Сейчас они
вверху. А луна вншу... Значит, самолет в перевернутом
положении! Я делаю невообразимый маневр. Сама не понимаю
какой. Но все становится на место: луна вверху, зеркала
внизу.
Неожиданно рядом с зеркалами несколько ярких
вспышек. Взметнулись кверху снопы искр — и лучи по-
242
гасли. Еще два взрыва. Грохот. Это рвутся бомбы,
сброшенные самолетом, который летел следом за нами. Кто-то
из девушек выручает меня...
— Наташа, возьми курс пятнадцать градусов,—
напоминает Лида.
Да, да, конечно. Я беру курс домой, двигаю ручкой
управления: вправо-влево, вперед-назад. Мотор работает,
самолет летит. Но все еще не верится, что ничего не
произошло.
На земле я выясняю, что это была Жека.
— Так я же знала, что это ты! — говорит она.— Я
вылетела почти сразу за тобой.
Она, смеясь, обнимает меня.
— Разве же я дам тебя в обиду!..
ИРИНКА МОЯ, ИРИНКА...
Мы лежим на пригорке, Ира и я.
Горько пахнут степные травы. Отсюда виден край
станицы, где укрыты в садах самолеты.
Я лежу не шевелясь. Белые облака плывут по небу,
словно льдины по реке. Надо мной у самых глаз —
ромашка. Она кажется очень большой на тонком стебле. Я
легонько пригибаю ромашку книзу. Потом отпускаю. Она,
как живая, кивает головкой.
Мы молчим. Я не вижу Иру, но чувствую, что она
неспокойна. Ей хочется что-то сказать. Наконец она
садится.
— Я пойду, Наташа.
— Еще рано.
Она смотрит на часы.
— Да, рано... Но я все-таки пойду.
Я провожаю ее глазами, пока она не скрывается
между самолетами среди деревьев.
Ира, Иринка, Ириночка! Я знаю, отчего ты
волнуешься перед полетами. Ты беспокоишься не о себе. Командир
иаи:сй эскадрильи Дина Никулина в госпитале. Она
тяжело ранена. За эскадрилью отвечаешь ты. Нужно посылать
людей на боевое задание. А это не просто. Особенно для
тебя с твоим мягким, деликатным характером. И особенно
сейчас, когда в полку почти каждую ночь потери.
243
На западе вспыхнул закат. Где-то там солнце
опускается в Азовское море. А здесь, в станице, верхушки
деревьев пылают, будто их кто-то поджег.
Мне вспомнился такой же яркий закат. Первые боевые
вылеты. Тогда я летала штурманом. У меня не было
постоянного летчика, и мне приходилось часто дежурить по
части.
Однажды я собиралась на дежурство. В общежитии
было пусто: все ушли на полеты. В то время наш полк
летал бомбить переправы на Дону, по которым двигались
немецкие войска.
В открытую дверь я вдруг увидела, что в соседней
комнате кто-то есть. На койке неподвижно сидела девушка.
Ирина! Она тоже не летала: ее самолет был неисправен
после аварии.
Я тихонько подошла к ней. Она не шевельнулась.
Устремив взгляд куда-то в окно, все смотрела и смотрела
в одну точку... Может быть, на красную вишенку, что
заглядывала в окно? Или на далекий горизонт, где в поле
светлели квадраты ржи? О чем она думала?
Мне всегда нравилась эта скромная, удивительно
симпатичная девушка. Ей как-то сразу не повезло, хотя она
прекрасно летала. Она чуть не разбилась в Энгельсе в
роковую ночь, когда на ее глазах погибли четыре наши
девушки. Сама Ирина и ее штурман чудом остались живы.
Потом, на фронте, в одном из первых боевых вылетов она
повредила на посадке самолет. По натуре очень
впечатлительная, она тяжело переживала свои неудачи. И мне
кажется, на какое-то время даже потеряла веру в себя.
Впрочем, это чувство неуверенности переживает рано
или поздно почти каждый летчик.
Мне хотелось сказать ей что-нибудь хорошее. Но я не
находила нужных слов. Просто стояла рядом и молчала.
И вдруг спросила:
— Хочешь... я буду с тобой летать, Ирина?
Я спросила ее так, потому что знала: их экипаж
собираются разъединить. Она посмотрела на меня
странно, как будто сквозь прозрачное стекло, и
отвернулась.
— Не знаю. Мне все равно...
Все равно... Сначала я не знала, как это понять.
Потом подумала, что, конечно же, ей должно быть все равно.
244
И в конце концов решила, что это значит — она согласна.
Согласна! И я тут же бросилась в штаб.
Мысль о том, чтобы летать с Ирой постоянно, пришла
ко мне неожиданно, когда я увидела ее одну, печальную
и одинокую.
Через минуту я уже сидела перед начальником штаба
Ракобольской и с решительным видом готовилась начать
разговор.
Умные черные глаза, казалось, заранее читали мои
мысли. Она чуть-чуть улыбалась, слушая мою просьбу
Конечно, она все понимала: ведь и она сама — штурман
и тоже хотела бы летать! Но Раскова назначила ее
начальником штаба. Ее, бывшую студентку, не получившую
никакого военного образования. Видимо, здесь был учтен
не только большой опыт общественной работы в
университете, но и организаторский талант.
Я всегда удивлялась тому, как она, сугубо
гражданский человек, смогла так сразу превратиться в
начальника штаба, в руках которого находились все нити
управления полком. Ее уважали, слушались. Несомненно, ей
было трудно. Но мы даже не догадывались об этом. Она вела
себя так, будто всю жизнь работала начальником штаба.
Ей удавалось быстро, на ходу решать сложные вопросы,
исправлять ошибки, учиться...
— Хорошо,— сказала Ракобольская.— Я думаю, мы
так и сделаем. Будешь летать с Себровой.
Она ободряюще улыбнулась.
Так у меня появился «свой» летчик—Ира Себрова.
Чем ближе я узнавала ее, тем больше она мне нравилась.
Душевная мягкость сочеталась в ней с высокой
принципиальностью и твердостью характера. С Ириной в одном
экипаже я летала около года. Но и потом, когда я стала
летчиком, мы были неразлучны. По крайней мере, на
земле. Да и в воздухе каждая из нас всегда знала,
чувствовала, где находится другая.
Прошел год. Теперь мы летали на Кубани. «Голубая
линия» вражеской обороны, которая была так названа
потому, что она проходила в основном по рекам от
Азовского моря до Черного, оказалась совсем не голубой. Ее
с успехом можно было назвать огненной...
...Почти следом за Ирой я спустилась с пригорка. Но
у самолетов ее уже не было, она ушла получать боевую
245
задачу для эскадрильи. Вернувшись от командира полка,
Ира собрала нас.
— Противник усилил ПВО, укрепив ряд пунктов вдоль
линии фронта. Сегодня первые два экипажа должны
разведать огневые средства противника. Точно засечь
расположение зенитных средств, пройти вдоль дороги от
Крымской...
Она подробно объяснила задание и маршрут. Потом
помолчала.
— Разведчиками полетят: я и...— она взглянула на
меня,— Наташа.
Улыбнувшись про себя, я подумала, что такая уж она
есть, моя Иринка: на опасное задание она должна лететь
непременно сама. Ей просто неудобно посылать
кого-нибудь другого! Я не в счет, конечно. И когда ей все же
приходится посылать и других, она испытывает чувство
неловкости перед ними...
Я поднялась в воздух вслед за Ириной. Мы летели
порознь, но все время я знала, что она где-то рядом.
В стороне зажглись прожекторы, застрочили зенитные
пулеметы— это Ира. Наши маршруты пересекались в
районе станицы Киевской.
— Наташа, подлетаем к Киевской. Будь внимательна:
здесь много зениток,— предупредила меня штурман
Полина Гельман.
Впереди вспыхнули прожекторы. Один, два, пять...
Белые лучи, как щупальца, вцепились в самолет. Снизу,
словно вырываясь из земли, били огненные фонтаны
трасс. Скрещиваясь в одной точке, они, казалось,
прошивали самолет насквозь. Там были Ира и Женя Руднева.
Мы с Полиной спешили к ним на помощь. Но что мы
могли сделать против этой массы огня? Отвлечь на себя?
Частично нам удалось это сделать. Кроме того, у нас еще
оставались бомбы. Полина выбрала ближайший
прожектор. Прицелившись, бросила бомбы на зеркало. Луч
погас. Еще две бомбы она бросила туда, где стоял зенитный
пулемет.
Мы были совсем рядом с Ирой. Видели, как ее самолет
кувыркается в лучах. Внезапно он пошел вниз, вниз...
И мы потеряли его: он исчез в черноте ночи.
Назад мы летели молча. Что с Ирой? Почему падал
самолет? Я спешила, выжимая из мотора все возможное.
246
Спешила, словно она ждала меня на земле. Но Иры на
аэродроме не было. Время тянулось медленно. Я уже
готова была поверить в самое страшное, как вдруг до моего
слуха донесся едва различимый звук. Рокот мотора все
ближе, ближе... Летел «ПО-2».
Через несколько минут мы с Полиной бежали
навстречу рулившему самолету. Я вскочила на крыло.
— Иринка! Женя! Вы прилетели!
Ира удивилась.
— Ну да. А как же иначе! Что-нибудь случилось?
— Нет-нет, ничего... Просто я видела ваш самолет в
лучах, а потом потеряла. Это было над Киевской.
— Над Киевской? Да, нас там немножко обстреляли.
Ира была спокойна. Она даже не подозревала, что мы
так волновались.
— Да-да, мы с Полиной видели. Но теперь все
хорошо, все очень хорошо...
Голос у меня задрожал. Я спрыгнула на землю.
Девушки ушли докладывать командиру полка, а я
отошла в сторону, в темноту. Хотелось немного побыть
одной.
ГВАРДЕЙСКОЕ ЗНАМЯ
Солнечный летний день. С утра весь полк
взбудоражен. Большое событие — нам вручают гвардейское
знамя. Уже четыре месяца, как мы гвардейцы,— и наконец
торжественная церемония вручения. В штабе мне
объявили, что приказом меня назначили знаменосцем полка.
Значит, я должна буду нести гвардейское знамя. Как я
справлюсь?
Наглаживаемся и причесываемся самым тщательным
образом. И конечно, надеваем юбки. Хочется хоть на один
денек снова приобрести свой естественный вид. Правда,
на ногах — сапоги. Туфель ни у кого нет, но не беда!
К нам на праздник приехали девушки из
«сестринского» полка. Они летают днем на пикирующих
бомбардировщиках. Здесь же, на Кубани. Теперь их полк носит
имя Марины Расковой. Все мы радуемся вместе и,
конечно, вспоминаем ее, Раскову. Вспоминаем, как ей хотелось
видеть нас гвардейцами...
247
Церемония вручения знамени происходит на большой
поляне возле пруда. Весь личный состав полка стоит в
строю, по эскадрильям. Наступает торжественный момент.
Командующий 4-й Воздушной армией Вершинин читает
Указ Президиума Верховного Совета СССР.
Хором мы повторяем клятву гвардейцев.
— Клянемся! — разносится далеко за пределы
поляны.
И где-то в овраге гулко отдается эхо:
«...немея!»
Наш командир Бершанская принимает знамя. Она
становится на колено и целует край знамени, опушенный
золотой бахромой. Затем она передает гвардейское знамя
мне, знаменосцу. Вместе со мной два ассистента: штурман
Глаша Каширина и техник Катя Титова.
Знамя большое, ветер колышет тяжелое полотнище,
и меня качает вместе со знаменем. Я еще не знаю, как с
ним обращаться, но крепко держу древко. Это знамя мне
теперь нести до конца войны.
Играет духовой оркестр. Радостное волнение
охватывает меня, и я поглядываю на девчат: у всех настроение
приподнятое, они чувствуют то же, что и я.
Проносим знамя вдоль строя. Впереди широким
шагом идет Бершанская, за ней еле успеваем мы. Я чуть
наклоняю древко вперед. Алый шелк с портретом Ленина
развевается на ветру...
МНЕ СНЯТСЯ СНЫ
Опять мне приснился сон. Этот сон мне часто снится.
После той ночи, когда я впервые увидела, как в воздухе
горит самолет.
А может быть, и нет.
Может быть, он приснился только один раз, но
запомнился навсегда. И только во сне мне казалось, что я уже
видела его раньше...
Начинается он с картины бешено мчащихся всадников.
Где-то далеко на горизонте. Силуэты людей и коней ярко-
синие, а фон — оранжево-красный. Как зарево. Потом я
различаю, что это пожар. Пляшут языки пламени,
клубится красная пыль. Кони несутся лавиной. Их много, они
248
приближаются, вырастают в огромные черные фигуры и,
сливаясь, сплошь закрывают яркий фон. Я слышу громкий
храп и топот копыт и просыпаюсь в ужасе...
...До цели оставалось лететь еще несколько минут,
когда впереди зажглись прожекторы. Те самые пять
прожекторов, которые ловили нас в каждом полете. Зажглись —
и сразу поймали самолет, который находился над целью.
Мы с Лидой видели, как он барахтается в лучах, пытаясь
выскользнуть из перекрестья.
— Ты не помнишь, кто вылетел перед нами? —
спросила я Лиду.
— Кажется, Рая Аронова. А может быть, и нет.
В эту ночь мы летели на цель третий раз, а уже после
первого вылета очередность обычно нарушалась.
Лучи, разрезая темноту, освещали самолет, и он
казался светлым серебристым мотыльком, запутавшимся в
паутине.
— Что это они не стреляют? Держат, а не стреляют...
«Они» — это немцы. В самом деле, с земли по
самолету не стреляли. Просто держали в лучах. Здесь были
зенитки, несколько крупнокалиберных пулеметов, но все
они молчали. Самолет медленно летел, оставаясь в
перекрестье, и паутина лучей шевелилась.
Скоро все выяснилось. В воздухе неподалеку от
«ПО-2» мелькнула тень и вспыхнула желтая ракета.
Такие ракеты были только у немцев. Что-то блеснуло в луче
прожектора, и в направлении самолета цепочкой
побежали сверху голубоватые огоньки — трассирующие пули.
Истребитель! Фашистский истребитель вышел на
охоту за нашими «ПО-2». Так вот почему молчат зенитки!
Они боятся поразить свой самолет и отдают «ПО-2» на
расправу истребителю. А тот спокойно расстреливает
наши тихоходные самолеты, попавшие в лучи: лучшей
мишени не придумаешь!
Снова побежали голубоватые огоньки —
трассирующей лентой прямо в перекрестье лучей. Внизу
разорвались бомбы — это по цели отбомбился «ПО-2». Лучи
упрямо вели его, и вдруг я заметила на самолете яркую точку.
Точка росла, становилась ярче... Огонь!
— Наташа, что это?! Они горят!..
249
Пламя охватило весь самолет. Он стал падать,
оставляя за собой светлую извилистую полоску дыма...
Отвалилось горящее крыло. Вспыхнули один за другим
огоньки — красные, зеленые. Это рвались ракеты в кабине
штурмана.
Кто же это? Кто?
Меня охватила мелкая дрожь. Как в ознобе, застучали
зубы... Что-то говорила Лида, но я не слушала ее, не
отвечала. Я смотрела, как все ниже и ниже опускался
пылающий комок. Коснувшись земли, он взметнулся кверху
снопом искр — и замер. Небольшой костер на земле —
вот все, что осталось от самолета...
Прожекторы выключились один за другим. Стало
темно. Еще минуты две — и они снова зажгутся. На этот раз
чтобы схватить нас.
Наш самолет приближался к одному из наиболее
укрепленных районов «Голубой линии»...
Нет, нельзя же так! Нужно что-то придумать! Не лезть
же самим в раскрытую пасть...
Мы стали кружиться возле цели, набирая высоту.
Потом, осветив цель, с высоты полторы тысячи метров
планировали, лавируя между прожекторами. Я
продолжала планировать на приглушенном моторе и после того,
как Лида сбросила бомбы. Прибор показывал триста
метров, когда я включила газ полностью. Мы уходили к
линии фронта на малой высоте.
Но что это? За спиной опять светло! На цель пришел
следующий самолет. Он не знает об истребителе!.. И
невозможно ему сообщить об опасности, и невозможно
ничем помочь!
Минута — и он в лучах. Опять молчат зенитки. Все
повторяется: вспыхивает желтая ракета «Я — свой», летят
цепочкой голубые огоньки — и «ПО-2» горит...
В эту темную ночь сгорели над целью четыре «ПО-2».
Восемь девушек: Женя Крутова, Соня Рогова, Аня
Высоцкая, Галя Докутович, Валя Полунина, Лена Саликова,
Женя Сухорукова и Глаша Каширина.
Я часто вижу сны. Цветные. Наверное, оттого, что мы
летаем ночью и остается масса световых впечатлений.
Вспышки зенитных разрывов, яркие лучи прожекторов,
250
пожары, цветные ракеты, пулеметные трассы, перестрелка
на земле—и все на фоне темной ночи. Это врезается в
память, остается надолго.
И после войны мне долго снились цветные сны. А
потом все прошло. Сны стали серыми, обычными, без ярких
красок...
ТАЛ ИСМАН
Сквозь плотно занавешенные окна прорвался узкий
солнечный луч. Как живой, заиграл тысячами светлых
пылинок. Медленно пополз по одеялу. Это Галина койка.
А Галя не вернулась...
Слышно было, как ворочались на соломенных
матрацах девушки. Никто не спал. Так бывает — полеты были
тяжелые.
Солнечный луч двигался дальше. Осветив кусочек
стенки, он стал подкрадываться к кукле. Кукла — Галин
талисман. Подарок знакомого летчика, который летал на
«бостонах».
У куклы было семьдесят три боевых вылета. Она
сидела, прислонясь к подушке, растерянно глядя в
пространство. Вдруг неподвижное лицо ее оживилось, засветилось,
как будто она вспомнила что-то хорошее. Но луч
скользнул дальше — и оно погасло.
Я закрыла глаза. Спать, спать... Вечером снова на
полеты.
Ты мой белый, шелковистый,
Не скучай, друг, без меня...
До войны Галя увлекалась прыжками. Это ее стихи
о парашюте. Белый, шелковистый...
А Галя сгорела. У нее не было парашюта. Вместо
парашютов мы брали дополнительный груз бомб.
Хорошо бы уснуть...
Это случилось вчера. Был обыкновенный вечер, такой,
как другие. Поднимая пыль, рулили к центру поля
самолеты. Приземистые, похожие на стрекоз «ПО-2» раскачи-
251
вались на ухабах. Ровный рокочущий гул стоял над
аэродромом.
Но вот последний самолет пристроился сбоку к
остальным. Мотор фыркнул и умолк. И сразу наступила тишина.
Такая густая и липкая, что стало больно ушам и
захотелось крикнуть: «А-аа-а!» Казалось, голос твой растает в
тишине.
Я громко позвала:
— Галя!
— Чего, Нат?
Галя сидела сзади, в штурманской кабине.
Зашелестела бумага.
— Мне показалось, что я оглохла. Но теперь слышу:
квакают лягушки, ругаются механики...
— Машина развозит бомбы, кричит дежурный по
полетам,— продолжила Галя.
— Ты пишешь? Письмо?
— Нет. Так просто. Пришло кое-что в голову.
— А-аа. Ну, пиши,— сказала я и подумала: «Стихи,
наверное».
Она опять зашуршала бумагой — спрятала в планшет.
Я уселась в кабине поудобнее. Запрокинула голову—
теперь я видела только небо и кусочек крыла. Можно
было отдохнуть, даже вздремнуть: самолет, улетевший в
дивизию за боевой задачей, еще не вернулся.
На землю спускались теплые летние сумерки.
Очертания самолетов стали нечеткими, расплывчатыми. На небе
выступили первые звездочки. Словно испугавшись, что
появились слишком рано, они слабо мерцали в вышине.
Их трудно было увидеть сразу. Но если выбрать
небольшой участок неба и долго всматриваться в него, то
обязательно найдешь две, три и даже пять неярких серебряных
точек.
— На-ат,— сказала Галя,— почему-то мне все еще
не верится, что мы полетим вместе. Странно...
Сердце у меня сжалось, словно кто-то сдавил его и не
отпускал.
— Почему? — спросила я. Спросила очень тихо. Я
знала почему.
— Никак не могу привыкнуть к тому, что ты летчик.
Всегда мы были штурманами, и вот теперь... ты...— Голос
ее становился все тише, и она умолкла совсем.
252
Мне стало жарко, на лбу выступили капельки пота.
Я медленно, стараясь, чтобы Галя не заметила моего
волнения, стянула с головы шлем, расстегнула воротник
комбинезона.
Уже не в первый раз я испытывала это тягостное
чувство. Мне было жаль Галю, до слез обидно за нее. И в то
же время я чувствовала себя виноватой, словно отняла
у нее самое дорогое, близкое сердцу. Мечту? Может быть.
Нас было пятеро. Пять девушек-штурманов, которые
умели управлять самолетом. Все мы хотели стать
летчиками. И Галя мечтала об этом. Может быть, больше всех.
Но именно ей одной это не удалось.
Несчастный случай. Нелепость. Это произошло ночью
между вылетами. Пока механики ставили заплаты на
пробоине в крыле, Галя прилегла отдохнуть. Она уснула в
траве у самолета... Когда ее вынули из-под колес
бензозаправщика, никто не надеялся, что она будет жить.
Потом госпиталь. Сломанный позвоночник долго не
срастался. Спустя полгода Галя, не долечившись,
вернулась в полк. И снова летала. Только о мечте своей
больше не говорила.
Некоторое время мы молчали. Я не умела и не
пыталась утешать Галю.
От земли, щедро нагретой за день солнцем,
поднимался теплый воздух. Неслышными, легкими
прикосновениями он успокаивал, и казалось, что погружаешься в
мягкую, ласковую волну. Хотелось забыть обо всем и ни о чем
не думать. Только сидеть так, не двигаясь, и ничего не
видеть, кроме темного крыла на фоне неба и
голубоватого мерцания звезд, чистых, только что родившихся.
Галя заговорила первая:
— Когда я вот так смотрю на звезды, мне кажется,
что все уже было раньше... И я жила уже однажды,
давным-давно. И вечер был точь-в-точь такой же...
Помолчав немного, она вдруг сказала совсем другим,
глуховатым голосом:
— Знаешь, прошел ровно год с тех пор...
— Да. Июль.
— А мне кажется, что все это случилось только вчера.
— Не думай об этом.
— Если бы не ужасная боль по временам. Она мне
постоянно напоминает. И так мешает...
253
— Ты слишком устаешь, Галка. Много летаешь. Так
нельзя!
— Нет, я не о том. Я не могу не летать. И не могу
простить себе, никак не могу!
— Но ты же не виновата!
— Виновата. Ранение в бою — это одно. А
искалечиться просто так, ни за что ни про что — это совсем другое.
— Ты могла бы работать в штабе,— сказала я.— Но
сначала все равно нужно вылечиться.
— А война? Я бы презирала себя всю жизнь. Другие
умирают, а мне ведь только больно.
— Не все умирают. И потом, не обязательно, чтобы
летала именно ты...
Я чувствовала, что говорю не то.
— Не надо, Нат,— попросила она.
Да, да, не надо. Все равно она будет летать. Будет,
несмотря ни на что.
Описав дугу в полнеба, упала яркая звезда. Еще
одна... еще.
— На-ат!
— Да?
— Ты задумала?
— Нет. Не хочется.
— А я задумала...
Спрашивать, какое желание, не полагалось. И мы
сидели в своих кабинах, глядя, как темнеет вечернее небо.
Все чаще чья-то невидимая рука чертила по небу в
разных направлениях четкие серебряные линии. Они
появлялись неожиданно и тут же бесследно исчезали, внося
что-то тревожное в неподвижную тишину вечера.
Я думала о Гале. Она всегда казалась мне сильной,
целеустремленной. Впервые я увидела ее в Москве, еще
до войны. Прыгали парашютистки — студентки
авиационного института. С неба на зеленый ковер аэродрома
опустилась девушка. Высокая, гибкая, она ловко
«погасила» парашют, и белый шелк купола упал к ее ногам. Галю
окликнули, и она обернулась. Темные, узкого разреза
глаза, смуглое красивое лицо. Еще тогда я заметила в ее
глазах какое-то особенное выражение радости. Словно ей
было известно что-то очень хорошее, от чего растут
крылья и удесятеряются силы, и словно радость эту она хочет
отдать всем.
254
Да, Галя была удивительной девушкой. А могла бы я
вот так же, как она? Переносить эту боль, жить с ней и
летать, летать...
Не раз ей предлагали уйти с летной работы. Но она
упорно не соглашалась. Однажды, когда командир полка
осторожно заговорила с ней на эту тему, Галя пошла на
отчаянный шаг.
— Вы думаете, что я не могу летать? Что мне трудно?
Глаза ее лихорадочно заблестели, она неестественно
громко засмеялась и воскликнула:
— Смотрите!
Быстро запрокинув руки назад, она согнула колени и
сделала «мостик». В первое мгновение все окаменели от
неожиданности.
Выпрямившись, Галя стояла бледная как мел и
улыбалась. Подбежавшая к ней командир полка смотрела на
нее серьезно, нахмурив брови.
— Зачем же ты... так? — тихо сказала она.— Разве
я не понимаю?..
Галю отправили в санаторий, но летать разрешили.
Приехала она оттуда счастливая. Привезла с собой
куклу—подарок. В Галиной жизни появился Ефимыч,
от которого стали приходить письма.
Когда над нашим аэродромом пролетала на запад
девятка «бостонов», все знали: это Ефимыч повел свою
эскадрилью.
...Стемнело. Самолета с боевой задачей все еще не
было. «ПО-2» стояли в шахматном порядке, готовые к
вылету. Мелькал свет карманных фонариков — механики
проверяли заправку горючим.
— В детстве, совсем еще девчонкой, я мечтала о
подвигах. И почему-то была уверена, что погибну как-нибудь
трагически... Ты слушаешь меня, Нат?
— Да. А теперь?
— Потом все прошло. А сейчас...— Галя помедлила.
— Что сейчас?
— Я иногда опять чувствую себя девчонкой.
— Все это вздор. Через десять лет мы с тобой будем
вместе вспоминать этот вечер.
— Не могу себе представить. Странно, почему? Я ведь
так легко воображаю себе все, о чем думаю.
— Просто это еще очень не скоро.
255
— Странно...— повторила Галя.
— А талисман твой? — пошутила я.
— Я не верю в это.
— Кукла с тобой?
— Да. Но я беру ее просто потому, что она от Ефи-
мыча.
— Сегодня пролетали «бостоны». Ты видела?
— Они вернулись без потерь. Всей девяткой.
Мне хотелось поговорить с Галей о рассказе, который
она написала в наш полковой литературный журнал. Но
что-то останавливало меня. Рассказ назывался «Кукла».
О девушке-летчице, погибшей за Родину. После нее
осталась только обгорелая кукла-талисман. Ясно, что Галя
написала о себе. Зачем она это сделала? Нарочно, чтобы
испытать судьбу?
Но я только спросила:
— А он в самом деле такой... хороший, твой Ефимыч?
Я прочла рассказ.
Она ответила не сразу.
— Не знаю. Может быть. Но я хочу, чтобы он был
таким. Другим я его не представляю.
— А если он все-таки другой?
— Тогда... Нет, это невозможно. Я бы почувствовала.
...Послышался знакомый рокот — это возвращался
самолет. Над стартом взмыла ракета. На несколько
секунд из темноты вырвались силуэты самолетов, машин,
людей. По земле пробежали длинные косые тени и быстро
слились вместе. Ракета, рассыпавшись, погасла, оставив
в воздухе светлый дымок.
Вскоре мы получили боевую задачу. Сразу на старте
все ожило, задвигалось. Заработали моторы, забегали
зайчики фонариков.
Я приготовилась включить мотор, как вдруг кто-то
громко позвал:
— Докутович! Галя!
— Здесь! — отозвалась Галя.
К самолету подошла Женя Руднева, штурман полка.
— Минуточку!
Она взобралась на крыло и обратилась сразу к нам
обеим:
— Девочки, как вы посмотрите на то, чтобы вас
разъединить на сегодня?
256
— Почему?
— Видишь ли, Галя, летчик Аня Высоцкая из второй
эскадрильи просит дать ей более опытного штурмана.
— А у них разве своих нет? — спросила я.
Мне не хотелось отдавать Галю. Да еще в другую
эскадрилью.
— Мы уже все прикинули: по-другому менять состав
экипажей нельзя. Цель сложная, а у Высоцкой всего два
боевых вылета.
— Ну что ж, если так...— сказала Галя и неохотно
начала вылезать из кабины.
Женя спрыгнула с крыла и ждала ее у самолета.
— Я знаю, Галочка, что не обрадовала тебя. Но
нужно. Прошу тебя, будь внимательна. Мне кажется, что
Аня чувствует себя не совсем уверенно.
— Хорошо. Не волнуйся.
— Я почему-то боюсь за тебя...— вырвалось у
Жени.— Как ты себя чувствуешь сегодня?
Она смотрела на Галю глазами, полными тревоги.
Женя относилась к Гале с большой нежностью и уважением.
Она знала, как ей бывает трудно, и все-таки верила в ее
необыкновенную силу воли. Пожалуй, в полку она любила
ее больше всех.
— Что ты, Женя! Все будет в порядке! — Галя
тронула Женю за плечо и улыбнулась. Она уже повернулась,
чтобы идти, когда Женя воскликнула:
.— Постой, постой, я совсем забыла! Я и обрадовать
тебя могу! — и протянула конверт.
Галя взглянула на письмо и спрятала его в планшет.
— Прочту, когда вернусь! — радостно сказала она и
на прощание махнула рукой.
Усаживаясь в задней кабине, мой новый штурман
удивленно воскликнула:
— Кукла! Какая чудесная! Чья она?
— Галя забыла. Беги скорей, отдай ей!
— Сейчас.— И она, взяв куклу, поспешила к старту,
где стоял готовый к взлету самолет.
Через минуту она возвратилась.
— Опоздала! Уже улетела!
— Садись быстрей!
Приближалась наша очередь взлетать. Дежурный
подал мне знак выруливать. В это время по взлетной дорож-
257
ке, рассыпая снопы искр, бежал самолет. Там была Галя.
Самолет долго не хотел отрываться от земли. Но вот
он, тяжело рыча, поднялся в воздух. Еще некоторое время
были видны голубоватые огоньки выхлопов мотора. Потом
ночная тьма поглотила его. Самолет улетел на запад.
Туда, где стреляли зенитки, где в небо врезались
ослепительно белые лучи прожекторов. Улетел, чтобы никогда
больше не вернуться...
...Солнечный луч куда-то исчез. По-прежнему никто
не спал. И кукла удивленно смотрела перед собой.
Хорошо бы уснуть...
Ты мой белый, шелковистый,
Не скучай, друг, без меня...
СЕНТЯБРЬ
Пришел сентябрь. Мне двадцать один год.
В этот день льет дождь. Мокрые деревья, мокрые
листья. Примятая трава.
За окном — подсолнух. Слегка качается на длинном
стебле. Головка опущена и нервно подрагивает. Кажется,
что подсолнух живой и кем-то обижен.
На тойенькой вишне блестит намокшая кора. Вишня
клонится к забору и перебирает слабыми веточками, как
руками. Будто хватается за воздух...
Я смотрю, как текут по оконному стеклу струйки воды.
Ветер бросает капли в окно, и они дробно стучат, словно
бегут наперегонки. И снова тихо.
Стукнулся о стекло большой черный жук. И он
мокрый. Посидел на подоконнике, подвигал рогами и
свалился. Куда-то в траву. От ветра.
Грустно. Хочется всплакнуть. Просто так. Чуть-чуть.
Потому что осень и беспомощно клонится к забору
вишня...
Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу.
Закрываю глаза. И думаю — ни о чем. Тоскливо-тоскливо на
душе.
А дождь льет и льет. И дробно стучат в окно капли,
стекая вниз прозрачными струйками. И полетов,
наверное, не будет. Плохо.
258
Сами собой приходят стихи:
Дождь стучит по стеклам.
Вечер. Грусть.
Все кругом намокло.
Ну и — пусть!
В тишине шуршащей
легкий стук.
Прогудел летящий
черный жук...
ветры
ДЕСА НТ
Прорвана «Голубая линия» — сильно укрепленная
оборонительная полоса, которую немцы удерживали
полгода. В октябре 1943 года наши войска полностью
освободили Таманский полуостров.
Мы ходим по земле, которую еще вчера называли «тер-
260
риторией, занятой противником», и живем в домиках, где
еще вчера жили немецкие солдаты. Это они построили
деревянные нары, на которых мы спим. Во дворе дома,
как рассказывает хозяйка, стояли зенитки. И конечно,
эти зенитки стреляли по нашим самолетам.
Уходя из станицы, немцы заминировали дома. Мины
с часовым механизмом. Их еще не успели обезвредить, и
мы соблюдаем осторожность: на наших глазах
взорвались три дома. К счастью, пустые.
Здесь, в станице Курчанской, мы не задерживаемся.
Уже через день перелетаем поближе к Крыму.
...Вот он, Крым! Здесь пока еще враг. Темный выступ
Керченского полуострова с неровной линией берега четко
выделяется на фоне моря. Он лежит за проливом,
распластавшись, как шкура большого зверя. Неподвижный,
молчаливый...
Самолет медленно ползет по небу. Скорость — сто
двадцать километров в час. Ночная темнота настолько
сгустилась, что мне хочется протянуть руку из кабины и
потрогать эту черноту...
Линия берега уже под крылом. Тихо. Но скоро все
изменится. Едва там, внизу, услышат мой самолет, как
сразу включатся десятки прожекторов. Я жду, где
вспыхнет первый... Главное, чтоб не схватил сразу.
Включился. Слева. Я немного приглушаю мотор.
Второй, третий... Лучи, направленные строго вверх, замирают
и так стоят, уткнувшись в небо, как высокие сосны в лесу.
Лес прожекторов. Ни один не шелохнется. С земли —
ни единого выстрела по самолету. Наверное, это своего
рода «психическая обработка». Вообще-то действует: на
своих маленьких «ПО-2» мы лезем вверх, повыше...
Набрав высоту побольше, планируем на цель, обходя
прожекторы. Мотор работает «шепотом», и нас почти не
слышно.
Вскоре «психическая обработка» прекратилась. Нас
стали встречать зенитным огнем. Просто. Без выкрутасов.
Операция по захвату плацдарма в Крыму началась в
ноябре. Первый морской десант оказался неудачным. На
море поднялся шторм. Катера, тендеры, мотоботы, на
которых под вражеским огнем плыли десантники, разброса-
261
ло по всему Керченскому проливу, и только немногие из
них достигли берега южнее Керчи. Здесь, в районе Эльти-
гена, десантники закрепились на небольшом участке
побережья и держались полтора месяца, отрезанные от
основных сил. На своих «ПО-2» мы летали каждую ночь
к Эльтигену, снижались над маленькой площадкой у
школы и бросали туда мешки с продовольствием,
боеприпасами, медикаментами...
При высадке десанта штормом унесло в открытое море
поврежденные катера, тендеры. С одного из них приплыли
два моряка, просили о помощи...
Мы получили задание — искать тендеры. Задание
оказалось нелегким.
Азовское море разбито на квадраты. Воображаемые,
конечно. И наши «ПО-2» летают по квадратам.
У меня свой квадрат. Штурман Нина Реуцкая
внимательно всматривается в море. Делаем развороты под
прямым углом. Летим над самой водой — высота не
больше тридцати метров. Для хорошего обзора надо бы
побольше, но сверху, как огромный пресс, давят на самолет
низкие свинцовые тучи, прижимая его к морю.
— Пора разворачиваться,— говорит Нина.— Возьми
курс строго на запад.
Теперь мы летим параллельно берегу, где-то
километрах в сорока от него.
Сыро. Моросит мелкий дождь. Мы продрогли. А
кругом бескрайнее серое море в мелких волнах, от которых
рябит в глазах и кружится голова. Берега не видно.
Я смотрю на однообразную поверхность моря и теряю
представление о высоте. Мне вдруг кажется, что обычные
небольшие волны — это огромные валы, катящиеся по
морю, и что я лечу слишком высоко. Нужно бы спуститься
ниже. Но я знаю: ниже нельзя, потому что на самом деле
мы летим низко.
Проверяю высоту по прибору — все правильно,
стрелка высотомера колеблется где-то между цифрами «20» и
«30». В голову лезут глупые мысли: чуть отдать от себя
ручку управления — и самолет нырнет в воду...
Слышу неуверенный голос штурмана:
— Наташа, вон слева, похоже, что-то темнеет на
воде, видишь?
Вглядываюсь, но решительно ничего не вижу. Все же
262
мы летим к тому месту, где Нине что-то померещилось:
Ничего. Волны, волны. Серое море, серое небо...
Ищем день, два — все напрасно. Никаких признаков
хоть какой-нибудь лодчонки. А где-то они ведь есть,
пропавшие тендеры. И там люди, без пищи, возможно,
раненые.
Мы ищем упорно, настойчиво. Потом оказалось, что
их прибило к берегу где-то далеко от того района, в
котором мы искали. На тендерах было повреждено
управление. Среди десантников многие еще были живы...
Второй десант оказался удачнее. Войска высадились
восточнее Керчи и продвинулись с боями на десять
километров.
Теперь, когда мы летим бомбить врага, то знаем, что
есть внизу кусочек и «нашей» земли. Плацдарм. Несмотря
на бомбежку, на артобстрел, его надежно удерживает
морская пехота. Этот плацдарм получил название
«Огненная земля».
Не раз наши самолеты, подбитые зенитками,
совершали вынужденную посадку на этой земле, отвоеванной у
врага.
ВЫНУЖДЕННАЯ ПОСАДКА
В одну из боевых ночей не вернулась из полета Ира,
которая улетела на задание со штурманом Ниной Реуц-
кой. Я дежурила по части и узнала об этом только утром.
Никто ничего не мог сказать о них толком, потому что
их самолет вылетел последним.
Я ходила сама не своя, не зная, что думать. И вдруг
они вернулись, приехав на попутной машине, живые и
невредимые, с бледными, осунувшимися лицами.
Потом Ира рассказала подробно, как все произошло.
В то время наши войска уже захватили плацдарм на
побережье Керченского полуострова, и это спасло девушек.
На востоке чуть рассеивалась ночная мгла, когда
Ира, возвращаясь с очередного задания, подлетала к
аэродрому. Близился рассвет.
263
Зарулив на линию старта, она собиралась выйти из
самолета, но увидела, что к ней-спешит Бершатеская.
— Себрова, может быть, успеете до рассвета слетать
еще раз?
Ира думала, что больше не придется. Восемь раз она
уже бомбила цель в эту печь и порядком устала. К тому
же в последнем полете ей показалось, что временами
мотор работал со стуком. Не мешало бы проверить. Но
сказать об этом Бершанской сейчас, когда она стояла и
ждала ответа, глядя на нее, Ира не смогла. Командир
полка знала, что скоро будет светло, но все же
спрашивала. Значит, надо было. Скажи ей Ира о моторе, и она
бы немедленно запретила лететь. Но для проверки работы
мотора потребовалось бы время, а каждая минута была
дорога...
— Хорошо,— ответила она, чувствуя себя неловко,
будто в чем-то провинилась. Ей показалось, что она даже
покраснела.
— Как работал мотор? Нормально? — спросила
техник Люба Пономарева, заливая в бак горючее.
Бензин широкой струей лился в горловину из шланга,
тихонько шумел бензозаправщик, работая на малом газу,
и, немного поколебавшись, Ира решила не отвечать Любе,
сделав вид, что не расслышала вопроса.
— Бомбы подвешены! — крикнула девушка из
небольшой стайки вооруженцев, которые теперь уже не спеша
отходили от самолета: они кончили свою работу.
— К запуску!
Проворная Люба уже стояла у винта. Прокрутив его,
она крикнула, отбегая в сторону:
— Контакт!
Через минуту самолет бежал по полю навстречу
занимавшейся заре.
Иринины опасения относительно мотора оправдались.
Снова появился стук, но мотор тянул, и она решила идти
к цели. На востоке, там, откуда должно было появиться
солнце, светились розовые полоски над темным, в тучах
горизонтом, а на западе еще оставалась ночь. От
смешения тьмы и света в воздухе висела туманная мгла. Но
с каждой минутой становилось все светлее...
Зенитки открыли огонь с запозданием. Видимо, не
ждали такого позднего посещения. Они стреляли точно:
264
разрывы окружили самолет. После каждой вспышки в
небе оставался висеть темный дымок...
Отбомбившись, Ира взяла курс на восток. Наконец
обстрел прекратился. Стало тихо-тихо. Совсем тихо,
потому что мотор молчал. И неизвестно было, сам ли он
остановился или же в него попал осколок. Громко затикали
часы в кабине... Потом Ира почувствовала резкий запах
бензина — вытекало горючее. Значит, все-таки осколок...
К счастью, линия фронта была близко.
— Будем садиться,— сказала Ира как можно
спокойнее. Ей не хотелось пугать Нину, которой еще ни разу
не приходилось садиться на вынужденную.
— А куда... садиться? — упавшим голосом спросила
Нина.
Действительно, здесь, на небольшом клочке земли,
который удерживали под Керчью наши войска, невозможно
было найти площадку для безопасного приземления.
Изрытая земля, вся в ямах и воронках, в колючей
проволоке и надолбах, насквозь простреленная, израненная...
Самолет снижался в серую мглу, в неизвестность.
Девушки внимательно разглядывали землю, но так и не
смогли выбрать места для посадки. Высота падала, на
горизонте и по сторонам вырастали горы, и обеим
казалось, что они опускаются в глубокий темный колодец.
Последние метры... Впереди Ира увидела черную
массу, надвигавшуюся прямо на самолет. Пронеслась мысль:
«Сейчас врежемся...» И колеса коснулись земли.
Короткая пробежка — и самолет, круто развернувшись,
уткнулся носом в землю. Правое колесо попало в воронку. Это
было спасением: до крутого холма впереди оставались
считанные метры.
Откуда-то появилась машина, из нее выскочили два
солдата, спросили у девушек, не ранены ли, указали
направление к пристани и уехали. На ходу крикнули:
— Не задерживайтесь: катер уйдет! Скоро начнется
бомбежка!
Уже совсем рассвело. Осмотревшись, девушки молча
переглянулись, пораженные тем, что увидели. Нет, им
просто повезло... Рядом с самолетом лежал на боку танк
со свастикой. С другой стороны были танковые
заграждения, сзади — телеграфные столбы, за ними — разбитый
истребитель.
265
Захватив с собой спасательные жилеты, которые
выдавались на случай падения в море, Ира и Нина пошли
к берегу. Там комендант пристани пристроил их на
переполненный катер, который готовился к отплытию на
Большую землю. Усталый, небритый, с воспаленными
глазами, он нервничал, то и дело поглядывая на часы и
торопя капитана катера: надо было успеть переплыть
пролив до начала бомбежки. Авиация противника
ежедневно по нескольку раз методично бомбила наш
плацдарм на полуострове и пролив, не давая возможности
подвозить подкрепления высадившимся в Крыму
десантникам.
Наконец катер в море. Он до отказа забит ранеными.
Под брезентом — убитые, умершие от ран. И снова Ира
почувствовала себя неловко: ведь только они вдвоем тут
здоровые...
Один из раненых слабым голосом обратился к Ире:
— Девчата... из полка... Бершанской?
— Да.
— А... что?..— Он чуть повел глазами в сторону
Крыма. Ему трудно было говорить.
Ира догадалась.
— Да вот пришлось сесть там, в Крыму. Подбили
нас. Теперь возвращаемся в полк.
— А-а-а... Пономареву... Любу знаете?.. Механиком
она...
— Любу? Конечно, знаем! А кем она вам приходится?
— Сестренка... родная... Привет... скажите: видели...
Он задергал верхней губой, хотел улыбнуться. Губы
у него были сухие, запекшиеся.
— Она к вам обязательно приедет. Куда вас положат,
в госпиталь? Тут есть близко, в Фонталовской.
— Да... в живот... Не успею я...
Он устало закрыл глаза. Одними губами попросил:
— Пить...
Но воды не оказалось. Раненых было много. Они
сидели, лежали, тихо стонали. Два санитара, измотавшись
при погрузке, дремали, изредка поглядывая в сторону
Крыма. Капитан тоже посматривал на небо, ожидая
налета.
Большой участок пролива был заминирован, и катер
плыл не напрямик, а по кривой. До причала оставалось
266
уже несколько десятков метров, когда послышался
нарастающий гул бомбардировщиков. Через минуту весь
пролив покрылся водяными столбами. Бомбы рвались и на
берегу.
Под грохот взрывов катер причалил, и все, кто в
состоянии был двигаться, бежали, шли и даже ползли на
берег, укрываясь в воронках. Только тяжелораненые
остались на катере... Остался и Любин брат.
Ира и Нина пересидели бомбежку в глубокой яме.
Бомбы рвались совсем близко, оглушая свистом и
грохотом. Осколки и песок сыпались сверху в яму. Когда
самолеты улетели, они выбрались, отряхиваясь, наверх
и сразу увидели, что на том месте, где еще недавно
покачивался на воде катер, было пусто, только обломки
плавали да какие-то непонятные предметы... На берегу кто-то
истерически кричал и лез в воду...
Спустя час девушки ехали в полк на попутной машине.
Ира никак не могла забыть Любиного брата, его усталого,
серого лица и тихо покачивающиеся на море обломки...
Как сказать Любе? Эта мысль не выходила из головы.
Она рассказала ей сразу же. Люба не заплакала,
только ушла к морю и долго сидела там одна на берегу.
А вечером Ира снова полетела на задание. На
резервном самолете. И Люба провожала ее в полет
Я ПРИЛЕЧУ К ТЕБ Е...
Ночью немцы бомбили аэродром «братцев». Леша
Громов был дежурным по полетам. Все, кто находился на
старте, бросились рассредоточивать самолеты. А бомбы
падали, и дрожала земля от взрывов.
После короткого перерыва снова бомбежка. Ребята
прятались в воронках.
Спасая самолеты, Леша бегал по полю и прыгнул в
воронку слишком поздно: его ранило осколками... Ранило
тяжело.
Всех пострадавших увезли в Краснодар, в госпиталь.
На следующий день, когда стало известно о несчастье
в «братском» полку, я полетела в Краснодар. Заодно мне
дали какое-то поручение.
Приземлившись на большом аэродроме, я порулила в
267
ту сторону, где на краю поля стояли брезентовые палатки
с красным крестом. Там я надеялась узнать, куда увезли
раненых. Оказалось, они были еще здесь, в палатках.
Почти все ребята были ранены сравнительно легко.
И только у Леши серьезное ранение. В руку и поясницу.
Он лежал на животе и не мог ни поворачиваться, ни даже
шевелиться. Бледный, с огромными глазами, глубоко
запавшими, он приподнял с подушки голову и попытался
улыбнуться.
— Леша... Как ты чувствуешь себя?
Я присела на корточки, чтобы ему не нужно было
поднимать голову.
— Ничего... Все будет в порядке.
— Сильно тебя?.. Тебе очень больно?
Вопросы были глупые. Я и так видела, что ему плохо
и он сдерживается, чтобы не стонать. На лбу у него
бисером выступили капельки пота. Мне хотелось плакать.
Почему их тут держат, не везут в госпиталь? Говорят, что
там все переполнено, но к вечеру будут места...
Я смотрела на Лешу глазами, полными слез. Еще
недавно мы с ним ходили по обрывистому берегу, слушали
рокот моря. Радовались, что освобожден наш Киев. И вот
лежит он передо мной неподвижно, сильный, большой
Лешка, лежит с глубокой раной, совсем беспомощный,
и старается делать вид, что ничего серьезного нет. Даже
пытается улыбнуться...
— Ты... не смотри на меня... так...
Я проглотила слезы, но губы мои задрожали, когда я
попробовала что-то произнести.
Леша заметил и стал успокаивать меня:
— Не надо... Что ты? Лешка еще летать будет.
Как ты...
Я знала: он тренировался, чтобы стать летчиком. Он
не хотел отставать от меня.
— Ну конечно, будешь. Только выздоравливай.
Он прикрыл глаза. Ему трудно было напрягаться.
Я наклонилась к нему и поцеловала в холодный лоб.
— Наташенька...
— Я прилечу к тебе, Леша. Держись... Поправляйся.
— До свидания. До скорой встречи.
— До скорой...
Но прилететь к нему мне не удалось. Шло наступление,
268
мы много летали. А через некоторое время мне сказали,
что Леша умер. От гангрены. Рана оказалась слишком
глубокой: были повреждены внутренние органы.
До последнего вздоха он находился в сознании и
говорил обо мне... Он знал, что умирает.
— Был Лешка, и нет его...— повторял он. Лежа на
животе и повернув голову набок, он все смотрел и смотрел
на кусочек синего неба, где, он знал, ему никогда уже
не бывать.
Его похоронили на краю аэродрома, где находилось
небольшое кладбище. Здесь хоронили летчиков.
Потом я летала в Краснодар опять. На простой
деревянной пирамиде была прикреплена его фотография.
Я долго стояла над могилой и смотрела на размытые
дождями черты Лешиного лица...
ЦЕЛ Ь- БАГЕРОВО
Багерово — небольшая железнодорожная станция к
западу от Керчи. Сюда приходили немецкие эшелоны. Они
подвозили к фронту оружие, снаряды, подкрепления.
Мы уже не раз летали на эту цель и знали, что бомбить
ее не просто. Стоило только нашему «ПО-2» приблизиться
к станции, как сразу же включались прожекторы и
зловещие длинные лучи устремлялись навстречу самолету.
С высот, окружавших станцию, били зенитки.
В прошлый раз погода была отличная: чистое,
звездное небо, ни облачка. В такую погоду можно подойти к
цели неслышно: лезь себе вверх, сколько понравится, а
потом планируй, приглушив мотор, и, осветив цель, бросай
бомбы. Ну, а там уж как повезет. Во всяком случае,
штурман успевает прицелиться и отбомбиться до того,
как прожекторы схватят самолет.
А сегодня... Нет, неподходящая погода, чтобы бомбить
Багерово!
Усаживаясь в кабине, мой штурман Нина Реуцкая
сказала хриплым, простуженным голосом:
— Наташа, смотри, какая луна! Мы отлично увидим
все на земле!
— И нас тоже с земли отлично увидят,— добавила
я.— Видишь, как низко нависла облачность?
269
Нина — совсем молодой штурман. У нее пока еще
не хватает опыта, чтобы распознать опасность там, где
ее не ждешь. Да и вообще все на свете представляется ей
в розовых тонах, так что мне часто приходится
разочаровывать ее.
На мгновение задумавшись после моих слов, она
осторожно спросила:
— Ты думаешь, что и над целью такая же погода?
— Угу.
Тонкие облака, освещенные луной, сливались вместе,
образуя светлую пелену. Заволакивая все небо, она
медленно плыла на высоте не более шестисот метров,
двигаясь на запад.
— Значит, придется бомбить ниже облаков? —
допытывалась Ниночка.
— Ничего другого не остается!
Бомбить с малой высоты на фоне светлых облаков
означало, что с земли самолет будет виден, как на экране.
Нина, конечно, понимала это не хуже меня! Она еще раз
изучающим взглядом скользнула по небу и потом
некоторое время сидела молча.
Однако мрачные мысли редко приходили в голову
моему штурману. А если и приходили, то очень ненадолго.
Уже спустя минуту она как ни в чем не бывало мурлыкала
себе под нос веселую песенку, забыв о луне, облаках и
зенитках.
Скорее всего, она была права: зачем волноваться
раньше времени?
Нина пришла к нам в полк в сорок третьем, когда мы
воевали уже полтора года.%До этого она работала
связисткой, тоже на фронте. Ей не было еще и девятнадцати,
хотя ростом, она, пожалуй, перегнала всех наших
девушек. Очень юная и очень непосредственная, с
добродушно-доверчивым выражением светлых глаз и ямочками на
щеках, она вызывала к себе чувство умиления, какое
обычно испытывают к детям.
Она никогда не унывала, не сердилась. Ни трудностей,
ни страха она не испытывала.
Первое время мне казалось, что Нина просто не
понимает, что на свете существуют зло, опасность,
несчастье. Потом, когда я узнала ее лучше и привыкла к
ней, я поняла, что у нее просто счастливый характер-
270
любая сложная задача казалась ей легкой, за всякое
дело она бралась с охотой и радостью.
Штурманом Нина стала уже в полку, занимаясь
вместе с другими девушками в специальной группе. Летала
она с удовольствием и почему-то очень верила в меня,
в мои летные способности. Сама я далеко не так была
уверена в своих силах, хотя, впрочем, не разубеждала
своего штурмана.
Дождавшись своей очереди взлетать, я запустила
мотор, и через каких-нибудь три-четыре минуты мы взяли
курс в сторону Керченского пролива.
Вскоре впереди заблестело море, затем показались
темные очертания берега. За проливом начинался
Керченский полуостров.
Линию фронта мы пересекли, набрав предварительно
«солидную» высоту, метров восемьсот, чтобы лететь выше
облаков.
— Запас высоты не помешает,— сказала я Нине,—
а спуститься ниже мы всегда успеем.
Отсюда, «свысока», мы посмеивались над немецкими
прожектористами. Ползающие по облачности светлые
пятна говорили о том, что они пробовали достать наш
самолет.
Но вот настало время спуститься ниже. Я
спланировала до пятисот метров, и мы очутились под нижней
кромкой облаков. Перед нами как на ладони лежала станция.
Поблескивая под луной, плавно изгибалась линия
железной дороги. Светлели здания, от которых расходились
ленты проселочных дорог.
До цели оставалось лететь две минуты. Чтобы
сохранить высоту, я плавно увеличила газ. Самолет летел,
разрезая носом рыхлые сырые клочья, то входя в облака, то
выныривая из них.
Мы летели низко. Наш «ПО-2» выделялся на фоне
освещенных луной облаков, и у меня было такое
ощущение, будто я иду по улице без платья. Мне снился когда-то
такой сон. Просто забыла надеть платье. Все смотрят, а
спрятаться некуда.
Вероятно, Нина чувствовала то же самое, потому что
она сказала:
— Давай пройдем еще чуть-чуть в облаках...
А станция все ближе. Сейчас нас обнаружат. Впрочем,
271
там, внизу, уже, конечно, слышат самолет. Только
выжидают. Это самый неприятный момент, когда ты знаешь,
что наверняка будут стрелять, но пока еще не стреляют,
молчат. И ты ждешь: вот сейчас... еще секунда... нет,
две... Ну, что же они медлят?!
Вокруг все тихо. Так тихо, что даже привычный звук
мотора куда-то исчезает. Но уже в следующее мгновение
все может измениться.
В такие моменты у меня в желудке появляется
ощущение холода. Как будто я проглотила лягушку, и она там
шевелится, скользкая и холодная. Я знаю, что лягушка —
это страх. Обыкновенный противный страх перед тем, что
сейчас начнется. И злюсь сама на себя, потому что все
равно я пройду через все то, что меня ждет.
Как всегда, прожекторы включились внезапно, хотя
к этому я приготовилась заранее. Они схватили наш
самолет сразу, им не пришлось даже искать его.
Нина бросила осветительную бомбу. Еще одну. Они
повисли в воздухе, и стало очень светло. Мы отчетливо
увидели эшелоны на путях. Не обращая внимания на
прожекторы, Нина занялась прицеливанием. Я
выдерживала боевой курс, стараясь не смотреть по сторонам
и на землю, где ослепительно горели зеркала
прожекторов.
Наш «ПО-2» — в перекрестье лучей, а мне нельзя
даже немного свернуть с курса. Иначе — промахнешься.
И я вдруг почти физически ощутила, как кто-то цепкими
пальцами медленно сдавливает мне горло. А
сопротивляться нельзя...
Рявкнула первая зенитка. За ней — еще одна. И еще.
Разрывы ложились где-то выше. Но зенитчики быстро
исправили ошибку. Яркие вспышки приблизились к
самолету. Снаряд разорвался прямо впереди, и мне
инстинктивно захотелось свернуть, бороться, вырываться из
лучей!.. Как трудно удержаться! Секунды... секунды...
Иногда они кажутся часами.
Наконец цель под нами. Самолет качнуло. Это
оторвались бомбы.
— Готово,— сообщила Нина и, как всегда,
наполовину высунулась из кабины, глядя на землю. Каждый
раз я боялась, как бы она не выпала оттуда вслед за
бомбами.
272
Заложив глубокий крен, я увидела взрывы на станции.
Вспыхнуло пламя.
— Попали! — закричала Нина хриплым голосом.
Но я не успела рассмотреть, что именно горело: мне
было не до цели. Рядом с самолетом раскатисто, с сухим
треском рвались снаряды. Сразу со всех сторон. Пахло
порохом, гарью.
Мысли вертелись вокруг одной, главной: быстрее уйти,
выйти из-под обстрела... Бросая самолет из стороны в
сторону, я стремилась избежать прямого попадания
снаряда, угадывая, где разорвется следующий. Изо всех сил
выжимала скорость. Ветер свистел в ушах, дрожал
самолет, но мне казалось, что он висит на месте.
Сначала Нина срывающимся голосом пробовала
подсказывать мне, как маневрировать. Потом замолчала —
бесполезно.
Мы уходили на север, в море. Сюда было ближе, чем
до линии фронта, да и ветер не был встречным.
От каждого залпа зениток самолет вздрагивал.
Хотелось сжаться в комок, спрятаться поглубже в кабину.
Я невольно пригибала голову...
А сзади сидела Нина и молчала. Мне некогда было
сказать ей даже слово.
И вдруг мне показалось, что она молчит потому, что
с ней что-то случилось. Испуганно я заорала в
переговорную трубку:
— Нина! Нина!
— Что такое? Наташа, что с тобой? — встревоженно
спросила она сиплым шепотом.
— Ничего, ничего,— ответила я, сообразив наконец,
что она, видимо, сорвала голос. Поэтому ее и не слышно.
Самолет быстро снижался: маневрировать можно
было только за счет потери высоты. Прибор показывал
400 метров, потом 300... 200...
Впереди совсем близко отливало сталью море. Мы
медленно приближались к нему. Прожекторы не
выпускали нас, пока мы не оказались низко над водой. Уже
перестали стрелять зенитки, уже замелькали под крылом
белые барашки волн, а лучи все продолжали держать
наш самолет, опускаясь вместе в ним все ниже, ниже. Они
почти легли на землю, освещая холмы, редкие деревья
на берегу. Вероятно, немцы ждали, что мы упадем в воду.
10 Из-за парты на войну 27о
Когда наконец лучи погасли и до нас с Ниной дошло,
что «наша взяла», я спросила ее:
— Ну, как самочувствие?
— Нормально,— прохрипела она.— Посмотри на
плоскости!
Я увидела две больших дыры в нижнем крыле.
Насквозь просвечивало верхнее. Лонжерон был перебит.
Словно флаги, болтались куски перкали.
— Ничего, долетим,— сказала я преувеличенно
бодрым голосом, а сама еще раз подвигала рулями. Нет,
управление не перебито, все в порядке.
Я подвернула самолет ближе к берегу, и вскоре под
нами стала проплывать крымская земля, пересеченная
оврагами, изрытая траншеями. Где-то здесь проходила
линия фронта.
Внезапно я почувствовала слабость во всем теле, ноги
морКзатряслись, запрыгали, стуча о пол кабины. Я сняла
их с педалей, попробовала прижать колени руками.
Потом вытянула, расслабила — ничего не помогало.
Ноги продолжали танцевать и совершенно не слушались
меня.
Я приуныла. Все страхи остались позади, мы летим
домой. Что же это со мной? Мне было не по себе. Однако
Нине я ничего не сказала.
В это время раздался ее сиплый голос:
— Наташа, давай покричим.
«Покричим» значило, что мы должны убрать газ и на
малой высоте поприветствовать наземные войска
(крикнуть «Привет, пехота!» или что-нибудь в этом роде)
Многие верили, что пехота их хорошо слышит, и честно
«кричали», снижаясь над передовой. И мы с Ниночкой
при удобном случае проделывали то же самое.
Но в этот раз мне совсем не хотелось «кричать». Да
и не было желания выяснять, шутит Нина или нет. И я
сердито ответила ей, что кричи, мол, сама: твой голос
услышат лучше.
Как бы там ни было, а ее предложение вывело меня
из угнетенного состояния. Ноги мои постепенно
успокоились.
Над проливом облаков уже не было. На море сверкала
лунная дорожка. До самого аэродрома мы летели в ясном
небе. Тихо и мирно светили звезды.
274
Еще издали я увидела стартовые огни. Несколько
неярких огоньков на земле. Там нас ждали. Там был
наш дом.
ТЕМНАЯ НОЧЬ...
От крайней стоянки самолета до крутого обрывистого
берега несколько шагов. Дальше — море. Азовское. Днем
оно зеленовато-серое, с четкой, чуть выпуклой линией
горизонта, густо-синей полоской, разделяющей небо и
воду. А ночью, темной беззвездной ночью, его не видно.
Стоишь у обрыва, а впереди, там, где море — чернота.
Но постоянно слышишь его шум, раскатистый,
однообразный. Даже в полете кажется, что этот шум сопровождает
тебя.
Здесь, у самого моря, наша летная площадка. Рядом
с ней, в поселке, мы живем. Всю зиму и весной...
Погода — штормовая. Гудит море. Мы летаем на
Крым, бомбим фашистов под Керчью. Сильный
северовосточный ветер гонит наши «ПО-2» на цель с такой
скоростью, что они мчатся, как истребители. Зато назад
ползут долго-долго. Целую вечность.
Сегодня у меня штурманом — Хиваз Доспанова.
Неугомонная девчонка. Вернувшись из госпиталя, она
продолжает летать. Ей бывает очень трудно, она теперь
быстро устает: после переломов обе ноги стали короче...
Но она крепится, по-прежнему хохочет и поет.
В полете Хиваз болтает без умолку. Да и на земле
тоже.
— Ты заметила,— говорит она,— что на станции
вместо четырех прожекторов стало шесть? Это они вчера
перетащили с берега. Правильно, конечно: мы уже третью
ночь летаем на эту цель... Какая кошмарная погода! —
продолжает Хиваз.— Мы, кажется, сегодня не долетим
домой: скорость черепашья! Жуткий встречный ветер! —
Потом вдруг без всякого перехода:—А хочешь, я спою
тебе песню? Новую! Из фильма. Нам показывали в
госпитале. Слушай.
Темная ночь... Только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах. Тускло звезды мерцают...
275
*рОПСВ ЛИЯ if
г°ворИт: Уплета, она ненадолго умолкает. Потом
На ^альше не
Р Ми Фонталовская и°' ^Равда> прелесть? Внизу под
°сп с Ы
ая и
^, что за ско Ы ^же полчаса ТОРЧИМ Д
бас относит назад Р°сть' Натка, а тебе не кажется, что
Ыть> там ветер Сл'?' Давай спустимся пониже, может
я снижаюсь, Но ее'"
Нн°, очень медлен Здесь ветеР такой же. Самолет мед-
~~~ Знаешь, завт Н° пРиближается к аэродрому.
?° нагонит плохую буАет дождь- Этот ветеР
обязательна погода измен ПогодУ- Я теперь заранее чувствую,
?лУй а ты не хо* Н0ГИ мои начинают ныть... По-
ЧеШЬ
—j-A« птицу """" наРисовать на хвосте самолета
РИсуют< Можно бе И*ЛИ звеРя? Это модно, во всех полках
саМолеты? КощМао, кРаской. Ты видишь, как садятся
с На земле непреп'к
^^^ажженными нав горит посадочный прожектор.
Пл'~ . На послели^"Гационными огнями «ПО-2» ходят по
исьт, ^НеИ ППЯМГЧЙ л„„„,™ А —
** медленно, цТо пРямои снижающийся самолет летит
^Ыкновенным щаг Кажется, можно идти рядом с ним
Заходим на пос°М' И Он не обгонит тебя.
и» как самолет а^К^ и мы* Едва колеса касаются зем-
РЬ1лья и стабилиз°К^^Жают техники и> удерживая за
еРевернуло ветпп атоР> прижимают его книзу, чтобы не
^ Полеты do
стоянку! ^претили! — кричат мне.— Рули на
Наконец мой «Пп о
ипУтан тросами г>> в безопасности, на стоянке. Весь
пРивязаны к штопаК'3еПЛен на месте- Тросы натянуты и
До крутого берега °')ам> Ввернутым в землю. От стоянки
МоРе... Несколько шагов. Гудит ветер, щумит
Г~ Хиваз, где ТК1>
., Никто не откли ~~"Зову я*
вогнувшись, она тся- Я ищу ее и нахожу в сторонке.
Плачет. СИдйт на пустом ящике из-под бомб и
— Что ты? uTn
- Очень ноги б случил°сь?
немного, сейчас п „ят- Просто не вытерпела... Я посижу
оК°гДа ей СтПроидет.
Мой- ановится легче, мы отправляемся до-
В комнате >кап
276 °* ^елестит сухой камыш в печке. Мы
вылезаем из комбинезонов, раздеваемся. Еще не
поздно— одиннадцать. Впереди — целая ночь. Нам редко
удается спать ночью.
Вдруг распахивается дверь.
— Кино привезли! «Два бойца» называется. Кто
хочет — в клуб!
Хиваз вскакивает и всплескивает руками.
— Ой, знаешь, это же тут, в этом фильме песня!
Пойдем, пойдем обязательно!
Темная ночь... Только пули свистят...
Напевая, она быстро натягивает на себя свитер,
который только что сняла.
На улице ветер сбивает с ног. Рядом в темноте стонет,
бушует море. И кажется, что это на высоком берегу стонут
наши «ПО-2».
ВСТРЕТИМСЯ НА ТОЙ СТОРОНЕ
Темная январская ночь, мутная и сырая. Видимость
отвратительная. На земле только изредка мелькнет
огонек или зажжется фара машины.
В эту ночь наша артиллерия и авиация обеспечивают
высадку морского десанта в Керчи. Задача самолетов
«ПО-2» — бомбить вражеские прожекторы и
артиллерийские точки на берегу.
Я вглядываюсь в темень ночи — и ничего не вижу,
решительно ничего. Куда ни посмотришь — вправо, влево,
на землю или вверх — всюду одинаково темно.
Голубоватые выхлопы пламени из патрубков освещают впереди
небольшое пространство вокруг мотора, и похоже, что
в воздухе густая дымка. Да, вероятно, так и есть.
Но едва я долетаю до Керченского пролива, как сразу
попадаю в мир огня. Стреляют на земле и в
воздухе. Рвутся бомбы, бьет артиллерия, сыплют мины
«катюши».
Я лечу над проливом. Вижу, как плывут наши
бесстрашные десантники к Керчи. На катерах, на каких-то
неповоротливых лодчонках. Плывут прямо к пристани, к
самому центру изогнутого полукругом берега. В лоб.
277
А с берега, скрещиваясь, их освещают прожекторы.
Бьют по ним минометы, пулеметы. Длинные трассы
бегут к ним сразу с нескольких сторон. Катера
отстреливаются.
Вот подожгли один катер. Второй, третий... Стелется
дым по воде. Жутко смотреть сверху на то, как они горят.
Горят и упорно плывут вперед. А ведь там, на катерах,—
люди.
Моряки... Они проезжали через наш поселок, веселые,
крепкие парни. Заходили к нам знакомиться.
— Сестрички, встретимся на той стороне, в Крыму,—
говорили они, прощаясь, и махали бескозырками из
машины.
А Володя, молодой, еще безусый паренек, весь в
татуировке, никак не хотел уезжать: уж очень понравилась ему
Нина — мой штурман. Он без конца говорил ей что-то,
обещая написать письмо, а она посмеивалась и
торопила его:
— Иди, иди — вон машина твоя уезжает! Догонять
придется!
Володя шел к машине, оглядываясь, и все повторял:
— Там увидимся, на той стороне!
Сначала он говорил это убежденно, но чем ближе
подходил к машине, тем неувереннее становился его голос.
Забравшись в кузов, он уже нерешительно спрашивал:
— Там, на той стороне, увидимся?..
На следующий день от него пришло письмо. Передал
его какой-то артиллерист, приезжавший в наш поселок.
— «Братишки» шлют привет всем девчатам. Они
готовятся к высадке,— сказал он.
Нина обрадовалась письму, хотела ответить, но адреса
не оказалось. Да и какой там адрес, когда моряки
готовились с боями высаживаться в Керчи...
И вот они горят. И ничем, ничем нельзя им помочь!
Я не могу оторвать глаз от одного катера. Охваченный
огнем, он постепенно отстает от остальных, кренится
набок. Что там сейчас происходит? А может быть, на этом
катере Володя?
Вспомнилось, как он, стоя в кузове грузовика, мял в
руках свою бескозырку, сам этого не замечая, и
нерешительно говорил:
«...на той стороне... увидимся?»
278
...Я слышу Нину по переговорному аппарату, но не
сразу понимаю, о чем она так взволнованно спрашивает:
— Наташа, они потонут? Неужели потонут?!
— Может быть, как-нибудь спасутся...— отвечаю ей,
хотя совершенно ясно, что такой возможности нет.
Прожектор, который держал в своем луче пылающий
катер, бросил его и переключился на другой. Наш
самолет приближался к прожектору. Под лучом, низко
нависшим над водой, плескались волны. В освещенной полосе
клубился белый дым. Я всеми силами души ненавидела
его, этот длинный скользкий луч, ползавший по заливу.
Внизу, у самого основания луча, ярко блестело
зеркало.
— Целься в него!
— Я сначала две. Поберегу остальные,— сказала
Ниночка.
Это она о бомбах. Она уже приготовилась нажать
рычаг бомбосбрасывателя, как вдруг зеркало погасло.
Видно, внизу испугались.
— Вон впереди — пулемет! Как раз строчит по
катеру...
Пролетев еще немного, мы ударили по пулемету. Он
замолчал. Зато прожектор, тот самый, опять вспыхнул.
У нас были еще две бомбы, Нина специально их оставила,
и мы, подкравшись к нему по возможности тихо, бросили
на зеркало эти бомбы. Луч погас и долго потом не
включался.
В других местах — то там то сям — прожекторы
зажигались на короткое время, но быстро гасли. На всем
побережье методически рвались бомбы. Это действовали
наши «ПО-2».
Мы буквально висели над прожекторами, не давая им
работать. Тогда немцы решили осветить десант сверху.
Прилетели вражеские самолеты, повесили над заливом
светящиеся авиабомбы. Стало светло как днем, и весь
десант как на ладони...
А катера — все ближе и ближе к городу. Первые уже
У самой пристани. Кинжальный огонь. Скрещиваются
огненные трассы. Сейчас десантники будут прыгать в
воду и высаживаться на берег, штурмом беря пристань. По
вражеским позициям пробегает огненная волна: это дают
последний залп наши «катюши».
279
В ту ночь морская пехота захватила часть города и
соединилась с нашими войсками восточнее Керчи.
Потом, спустя некоторое время, мы все-таки
встретились с моряками. На той, на крымской стороне. Но
Володи среди них уже не было...
ЖЕНЯ РУДН ЕВА
Впервые я увидела ее в Москве, в здании ЦК
комсомола, где заседала отборочная комиссия. Она пришла
вместе с другими студентками Московского университета.
В то время Женя Руднева уже перешла на четвертый
курс.
Меня поразили ее глаза — большие, серо-голубые,
умные. Светлая коса вокруг головы, нежное лицо с
легким пушком на коже, мягкие, медлительные движения.
Мы потом вместе учились в штурманской группе. На
занятиях она всегда задавала вопросы: ей хотелось знать
все до мелочей. И пожалуй, в полку не было штурмана
лучше Жени, хотя до войны она не имела никакого
отношения к авиации.
Сначала на фронте она была рядовым штурманом. Но
уже через год ее назначили штурманом полка. Знания ее
были бесспорны, однако на должность эту назначили ее
с опаской: а вдруг не сумеет? Не отличалась Женя ни
бравым видом, ни военной выправкой. Не умела ни бойко
говорить, ни даже быть строгой.
Среднего роста, немного сутуловатая, с неторопливой
походкой, она совершенно не была приспособлена к
армейской жизни. Военная форма сидела на ней нескладно,
мешковато, носки сапог загибались кверху. Да она как-то
и не обращала внимания на все это. Занятая своими
мыслями, что-то решая, сосредоточенно обдумывая, она,
казалось, жила в другом мире...
...Был апрель 1944 года. Под Керчью готовилось
большое наступление наших войск. Мы летали каждую ночь.
Враг упорно сопротивлялся. Вдоль короткого отрезка
линии фронта, которая протянулась от Керчи к северу до
Азовского моря, было сосредоточено много зениток и
зенитных пулеметов, прожекторов, автоматических пушек
«Эрликон».
280
Когда стреляет «Эрликон», издали похоже, будто кто-
то швыряет вверх горсть песку. Каждая песчинка —
снаряд. Все они в воздухе взрываются, вспыхивая
бенгальскими огнями. Получается облако из рвущихся снарядов.
И если самолет попадает в такое облако, то едва ли
выберется из него целым: «ПО-2» горят как порох.
Однажды Бершанская поставила нам задачу:
бомбить укрепленный район немецкой обороны севернее
Керчи. Перед вылетом Женя Руднева предупредила нас:
— В районе цели — сильная ПВО. Остерегайтесь
прожекторов. Штурманы, проверьте, пожалуйста, еще раз
расположение зенитных точек...
Она собрала штурманов отдельно и что-то объясняла
им. Или, может быть, давала задание. Женя никогда не
приказывала. Она просто не умела командовать.
Распоряжения она давала не по-военному, а тихим,
доверительным, совсем домашним голосом. И не было случая,
чтобы кто-нибудь не выполнил ее приказа-просьбы...
...Мы с Ниной уже возвращались с боевого задания,
когда сзади зажглись прожекторы. Сначала я подумала,
что это нас они ловят. Но лучи потянулись в другую
сторону и, пошарив в небе, замерли, скрестившись. В
перекрестье светлел самолет.
И сразу же снизу, прямо по самолету, швырнул горсть
снарядов «Эрликон». «ПО-2» оказался в центре
огненного облака. Спустя несколько секунд он вспыхнул и ярко
запылал. Некоторое время горящий самолет продолжал
лететь на запад: видимо, штурман еще не отбомбился по
цели. Вскоре на земле появились вспышки — взрывы
бомб. А самолет стал падать, разваливаясь на части.
Мы смотрели, как, кружась в воздухе, несутся вниз
пылающие куски самолета, как вспыхивают цветные
ракеты...
Это был экипаж, вылетевший на цель вслед за нами.
Мы не знали, кто из девушек вылетел за нами следом.
Я старалась не думать о том, что происходит сейчас
там, в горящем самолете. Но не думать об этом я не
могла... Мне казалось, что я слышу крики... Они кричат...
Конечно же, кричат! Разве можно не кричать, когда
горишь заживо!..
Весь обратный путь мы молчали. Я летела, как во сне.
Иногда приходили сомнения: а может быть, и в самом
281
деле ничего не было? Только страшный сон?.. Я уже
видела его однажды. Уже видела...
Как только я села, к нам подбежали:
— Кто прилетел?
На земле уже знали, что сгорел «ПО-2». Это видели
и другие экипажи. Оставалось неизвестным — кто сгорел.
К каждому самолету, который садился, бежали, на
ходу спрашивая:
— Кто прилетел?
Все возвращались в свое время. Не было только
одного самолета. И тогда стало ясно: сгорели летчик
Прокофьева и штурман полка Женя Руднева.
Прокофьева прибыла в полк недавно. Она делала
свои первые боевые вылеты. А Женя, как всегда,
полетела на задание с малоопытным летчиком. Она считала
своим долгом «вывозить» молодых, еще «не
обстрелянных». С Женей, штурманом полка, они чувствовали себя
уверенней...
В следующем полете меня не покидала мысль о Жене.
Казалось просто невероятным, что ее больше нет. Без
нее, без Жени, трудно было представить наш полк.
Шестьсот сорок четыре раза летала она через линию
фронта на боевые задания. И всегда возвращалась...
Мой самолет летел по тому же маршруту, что и час
назад. И кругом все оставалось таким же, как и тогда,
ничего не изменилось — извилистая черта берега, светлые
полоски дорог на земле. Из того же места, где и раньше,
из небольшого поселка, стрелял миномет, и красные шары
летели на запад, в ту же точку, что и раньше. Ничего не
изменилось. Только Жени больше не было... Вероятно, на
том месте, где упал самолет, еще остался еле заметный
костер. А может быть, он уже догорел...
Женя верила в то, что она «везучая» и с ней ничего
не может случиться. Еще вчера как-то между делом она
продекламировала стихи Суркова:
Под старость на закате темном,
Когда сгустится будней тень,
Мы с нежностью особой вспомним
Наш нынешний солдатский день...
282
Мне' вспомнилось отступление. Ненастный,
дождливый день. Мы собрались в каком-то сарае и ждали, когда
кончится дождь, чтобы идти на полеты. Женя сидела
прямо на соломе, поджав под себя ноги, прислонившись
к стенке сарая и слегка откинув голову.
— ...когда Тристану сказали, что приплыл корабль
с черными парусами, он тяжело вздохнул, в последний
раз прошептал имя Изольды и умер...
У Жени был нежный и певучий голос. Она могла
говорить часами, не уставая. Негромко, неторопливо,
иногда умолкая, чтобы мы могли прочувствовать то, о чем
она рассказывала.
Шумел дождь, стучал о доски сарая. Протекала
дырявая крыша. Веселые струйки воды, танцуя, падали
вниз и исчезали в соломе. Тесно прижавшись друг к
другу, мы сидели, полулежали на сырой соломе, в
промокших комбинезонах, не замечая дождя и холода, забыв
о войне и отступлении. Перед нами поблескивало море
и вдали на волнах качался корабль...
— Женя, расскажи еще что-нибудь!
— О Нарциссе.
— Нет, лучше сказку...
Женя любила рассказывать. Она знала множество
сказок, мифов. Но с особенным удовольствием говорила
она о звездах, о таинственной Вселенной, у которой нет
ни начала, ни конца. Иногда в полете в свободную минуту
она неожиданно обращалась к летчику:
— Посмотри, видишь — справа яркая звезда? Это
Бетельгейзе...
И рассказывала об этой звезде, вспоминая древний
миф об Орионе.
Женя не сомневалась в том, что после войны снова
вернется в университет, чтобы заниматься астрономией,
любимой наукой, которой решила посвятить свою жизнь.
Войну она считала временным перерывом. На войну она
просто не могла не пойти: это был ее долг...
— Наташа, вон костер — видишь? — сказала Нина,
когда мы приблизились к цели.
Я и сама увидела его. Я искала глазами это место
уже давно. Но был ли это тот самый костер? В стороне,
чуть левее, еще один и еще... А где же тот? Или тот
уже погас?
283
Через день началось большое наступление в Крыму.
Был апрель. Мы двигались вперед, на запад, пролетая
над местами боев, над искромсанной, насквозь
простреленной землей. И где-то на этой земле, недалеко от
Керчи, среди разбитых танков, машин, среди обломков
самолетов, воронок и траншей осталась неизвестная
могила наших девушек...
ЛАРИОНОВНА
Полетов нет. Дует норд-ост, штормит Азовское море.
Ночью слышны глухие удары волн, разбивающихся о
берег. Завывает ветер, будто пес скулит во дворе.
В небольшом домике, где размещается наша
эскадрилья, тепло. Хозяйка с вечера натопила печь.
Вздыхают во сне девушки. Тоненько попискивают
мыши. Осмелев ночью, они лазят по нарам, по одеялам.
Мне не спится. Рядом окошко. Я смотрю, как мчатся по
небу серебряно-черные тучи. Луна то прячется за ними,
то выплывает, яркая, словно новенькая блестящая
монета.
И вспомнился кусочек раннего детства. Мне три года.
Вечер. Я стою на диване, а мама надевает н-а меня
платьице, натягивает чулки. За окном — круглая луна.
Такая же, как сегодня. Я смотрю на нее сонными глазами.
Мне хочется спать. Но мы собираемся куда-то ехать.
Кажется, в другой город. И спать нельзя...
...Стук в дверь. Вбегает дежурный.
— Тревога! Подъем! Штормовой ветер — все на
аэродром!
Наша хозяйка, Ларионовна, уже встала, будит нас.
— Вставайте, вставайте, девочки, по тревоге
вызывают!
Мы вскакиваем, зажигаем свечки, коптилки.
Суматоха. Кто-то хватает чужой комбинезон, путает сапоги.
Слышен чей-то истошный крик: из рукава комбинезона
выпрыгнул мышонок.
Ларионовна смотрит, как мы толчемся в небольшой
комнатушке, мешая друг другу, и подсмеивается над
нами:
— Вера, Вера, да ты же брюки надела задом наперед!
284
— А, Ларионовна, какая разница?
Потом она исчезает и, когда мы уже выходим,
одетые, на улицу, сует нам в карман лепешки:
— Там проголодаетесь, берите, берите...
К самолетам идем пешком по густой грязи. Машиной
не проехать — увязнет. До утра дежурим на аэродроме.
Шквальный ветер раскачивает самолеты. Наши бедные
«ПО-2» дрожат и напрягают свои деревянные мускулы,
а мы стараемся удержать их на месте.
Утром ветер немного стихает, и мы бредем через
аэродром обратно. От налипшей грязи ноги кажутся
пудовыми.
Тащимся молча. Только Вера Велик не в настроении.
Всегда спокойная, уравновешенная, она сегодня ворчит,
ругает погоду и все на свете. Ругает шутя, для облегчения
души. А войдя в дом, вдруг валится на нары и громко
плачет:
— А-аа...
Странно смотреть на нее: по лицу катятся слезы, а
сама она смеется. Над собой. И мы понимаем — просто
она устала. Устала от бессонных ночей, от напряженных
полетов с вечера до утра, устала от зениток, от ветра, от
густой грязи. Это пройдет, нужно только хорошенько
выспаться.
Прибегает шестилетний Витька, сын Ларионовны.
Раскрыв рот, удивленно смотрит на Веру.
— Тетя Вера, почему ты плачешь?
Она смотрит на него сквозь слезы.
— Я не плачу, я смеюсь...
— Нет, ты плачешь! Тебя ранили?
Ларионовна забирает Витьку, но он капризничает,
сопротивляется.
— Нет, она плачет!
Мать шлепает его и отправляет в чулан.
— Им отдыхать надо, не мешай!
...Пересыпь — небольшой рабочий поселок на берегу
Азовского моря. Через него дорога идет от Темрюка к
Керченскому проливу.
Мы прилетели в Пересыпь осенью, когда наши войска,
освободив Таманский полуостров, вышли к морю. В
поселке всего две улицы. На окраине — пустырь, кое-где
пересеченный неглубокими балками. Здесь, на обрывистом
285
берегу, стояли наши самолеты. Отсюда мы летали бомбить
Крым.
Зимой Пересыпь выглядела уныло. Земля только
изредка и ненадолго покрывалась снегом. Глухо шумело
море, холодное, неприветливое. Мчались на запад низкие
рваные облака, над пенистыми гребнями волн с криком
носились чайки. Мы спускались с крутого берега вниз, на
узкую песчаную полоску у самой воды. Иногда море
выбрасывало на берег трупы людей. Кто были эти люди,
никто не знал. Мы засыпали их песком и обкладывали
камнями.
Полгода, которые мы провели в Пересыпи,
запомнились сложными и тяжелыми полетами на Керченский
полуостров, непролазной грязью на аэродроме, низкой
облачностью и штормовыми ветрами.
Наша эскадрилья занимала крайний домик в поселке.
Хозяйка с готовностью освободила для нас все три
комнатки и кухню, перейдя с семьей жить в тесный чулан.
На вид ей было лет под шестьдесят. Маленькая,
сухонькая, с глубокими морщинами на худом лице и
потрескавшимися руками рыбачки, она удивляла своей
неутомимостью. Звали ее Домна Илларионовна, но все
попросту обращались к ней: «Ларионовна».
Жила ойа вместе с двумя дочерьми и двумя
сыновьями. Муж ее и самый старший сын погибли на фронте
еще в начале войны. ^Дочери, взрослые девушки, были
примерно нашего возраста — не старше двадцати —
двадцати трех лет. Сын Андрей, двенадцатилетний
мальчик, не по годам серьезный, остался калекой — снарядом
ему оторвало ногу выше колена.
Больно было смотреть на мальчика, который,
согнувшись, прыгал на грубом, самодельном костыле и даже
пытался бегать вместе с товарищами. Казалось, он совсем
свыкся с тем, что у него нет ноги. Когда он уставал, не
успевая за другими мальчишками, то не огорчался, а
просто садился на землю, подложив под себя костыль.
Отдохнув, вставал и ковылял за ними.
Вместе со своим младшим братишкой Витькой Андрю-
ша всюду ходил за нами. Каждый вечер он шел на
аэродром и, опершись на костыль, молча наблюдал, как
взлетают и садятся самолеты.
Маленький Витька с черными, как у матери, глазами
286
был нашим любимцем. Мальчишка так привязался к
нам, что считал себя полноправным членом полка, и
когда, случалось, мы уделяли ему недостаточно внимания,
он обижался, надув губы. Он никогда не уставал
рассматривать наши ордена, с удовольствием надевал летный
шлем и примерял сапоги.
— Вырастет — будет летчиком! — смеялась Ларио-
новна.
— И буду! — гордо отвечал Витька.— Только я выше
всех, выше неба буду летать!
'Ларионовна целыми днями была занята работой. Она
все успевала, все умела. Дочери ей не помогали. Обе
они крепкие, здоровые девушки, до позднего вечера
рыбачили в артели, выполняя тяжелую мужскую работу.
Домой приходили усталые, злые, часто грубили матери.
Ларионовна никогда не сердилась на них, не ругала: она
как будто не замечала их грубости, шутила с ними.
Только иногда по лицу ее пробегала тень...
Мы постоянно чувствовали ее заботу. Она любила
угощать нас вкусной свежей рыбой, которую специально
для нас жарила, стирала наши вещи, когда мы спали
днем после ночных полетов. Каждый вечер провожала
нас на аэродром, а утром с тревогой в глазах встречала,
всматриваясь в наши лица и стараясь угадать, все ли
xqpoujo.
Когда погибла Женя Руднева, Ларионовна весь день
тихо, плакал а где-то у себя в уголке. Теперь она стала
неслышно выходить из дому ночью. Накинув платок на
плечи, подолгу стояла за воротами, прислушиваясь к
гулу моторов. Мягкое рокотание заходящего на посадку
самолета успокаивало ее, и она шла спать в свой чулан.
Случилось так, что Ларионовна тяжело заболела
воспалением легких. Вернувшись с полетов, мы увидели, что
ей совсем плохо. Бледная, похудевшая женщина лежала,
безучастная ко всему.
— Девочки, да ведь она умрет,— сказала в ужасе
Таня Макарова.
Побежали за полковым врачом. Но состояние Ла-
рионовны было настолько тяжелым, что врач ничем не
смогла помочь. Тогда Таня предложила:
— Я слетаю в Фонталовскую. Там хороший госпиталь,
попрошу, чтобы помогли.
287
Через полтора часа самолет привез врача и новые
лекарства. Ларионовну спасли.
Она снова хлопотала, маленькая, быстрая. Как-то
раз девушки спросили ее, сколько ей лет. Ларионовна
смутилась, замялась и сразу перевела разговор на другую
тему. Потом замолчала, улыбнулась через силу краешком
рта и сказала:
— Мне, девочки, сорок три года. Что, не похоже? —
Она грустными глазами, еще совсем молодыми,
скользнула по нашим лицам и тихо продолжала, словно
извиняясь:— Жизнь моя нелегкая. А тут еще война. Видите:
и зубов почти не осталось — фашист прикладом угостил...
Она невесело засмеялась беззубым ртом.
Никогда раньше Ларионовна не рассказывала о себе.
И от этих нескольких скупых слов, неохотно сказанных
еще совсем не старой женщиной, нам стало не по себе.
Мы были подавлены и чувствовали себя так, словно
были в чем-то виноваты перед ней.
Потом от ее дочки мы узнали, что при немцах
Ларионовна прятала на чердаке раненого моряка, который
однажды ночью постучался к ним в дом. Она выходила
его. Как-то раз, когда он сидел на чердаке, немцы
обыскивали все дома в поселке, и Ларионовна будто случайно
подставила немцу сломанную лестницу, когда тот полез
наверх. За это она поплатилась зубами, однако второй
раз подниматься по лестнице немец не решился.
...В апреле мы покидали Пересыпь. Наши войска вели
большое наступление, освобождая Крым. Полк готовился
к перелету на новое место.
Стрелой носился по комнатам маленький Витька.
Андрюша молча смотрел, как мы укладываем вещи в
рюкзаки, убираем в комнатах. Ларионовна тихо
наблюдала за нашими сборами—все занялись своими делами
и, казалось, совсем забыли о ней. Но когда стали
прощаться, она сразу встрепенулась, засуетилась, стараясь
сдержать слезы, набегавшие на глаза.
Девушки окружили ее:
— Как же мы будем без вас, Ларионовна?
— А ничего, ничего... После войны увидимся,—
говорила она бодрым голосом, а слезы медленно текли по
морщинкам лица, капали на ее сухие, натруженные руки.
Она вдруг вспомнила что-то, побежала в чулан. Потом
288
торопливо стала засовцвать к нам в рюкзак сушеную
рыбу.
Подъехал грузовик. Мы уселись в нем и в последний
раз, прощаясь с Ларионовной, махнули ей рукой.
Свежий весенний ветер дул в лицо. Вдали искрилось море.
Прощай, Пересыпь! Впереди нас ждут новые дороги.
Один за другим взлетали наши «ПО-2» и, сделав круг
над хутором, брали курс на запад. А у калитки крайнего
в поселке домика стояла женщина в темном платке, и
сверху видно было, как, запрокинув голову, она
провожает взглядом каждый самолет...
ПЫЛАЕТ ВРАЖЕСКИЙ САМОЛЕТ
Третью неделю у меня кружится голова. Вероятно,
от переутомления. На земле это не страшно. А в воздухе
приходится постоянно держать себя в напряжении.
Только ослабишь напряжение — как звезды моментально
начинают вращаться вокруг самолета и кажется, будто
это сам самолет разворачивается.
Иногда я засыпаю в полете. Это случается, конечно,
в спокойной обстановке. Засыпаю на несколько секунд,
и в течение этих коротких секунд мне снятся длинные
сны... Просыпаюсь всегда от шума мотора: вдруг начи-
на-ю его слышать, вздрагиваю и, открыв глаза, озираюсь,
пытаясь как можно быстрее сообразить, что к чему и
где я...
Полковой врач Оля Жуковская выдает нам
специальный шоколад «Кола», чтобы мы бодрствовали всю ночь.
Мы съедаем его пачками, однако спать все равно
хочется.
Но сегодня не поспишь: в Севастополе работает около
тридцати прожекторов...
Густая, черная ночь нависла над Крымом. Мой
самолет медленно летит во тьме, забираясь все выше, выше.
Время от времени далеко впереди зажигаются
прожекторы. Там — Севастополь. Ползают по небу светлые
лучи, а между ними вспыхивают искорки. Это бьют
зенитки.
Наконец лучи перестают качаться, скрестившись в
одной точке.
289
— Кто-то из наших попался,— замечает Нина
сдержанно и надолго замолкает. Возможно, она думает о
том, что и нас ждет та же участь: отступая, враг
сосредоточил на небольшом участке, в районе Севастополя,
массу прожекторов и зениток.
Наша цель — действующий аэродром под
Севастополем. Он работает днем и ночью. Немецкие самолеты
совершают рейсы в Румынию и обратно.
К цели подходим на высоте двух тысяч метров. В
первом полете нас держали прожекторы. Их было много,
Нина насчитала больше двадцати. Мы это учли.
Я заранее убираю газ. Снижаемся. Видим: на
аэродроме включены посадочные знаки, рулят самолеты с
зажженными навигационными огнями. У нас разгорелись
глаза: сейчас мы их накроем! Только бы нас не
обнаружили раньше времени.
Меня охватывает азарт.
— Целься получше, Нина! Такой случай еще не скоро
подвернется!
Тихо. Кругом непроглядная тьма, а внизу огни
самолетов и посадочное «Т» из электролампочек. Такое
ровненькое, аккуратненькое «Т». Видимо, там ожидают
самолет. Из Румынии.
Мы продолжаем планировать. Посадочные знаки
становятся все крупнее, ярче. Я забываю обо всем на свете.
Ничего в мире мне сейчас не нужно; единственное мое
желание — разбомбить вражеский самолет.
Нина вертится в кабине, нервничает. Но вот она
замирает на некоторое время, прицеливается. Я чувствую,
как самолет качнуло: оторвались бомбы. Грохот. Взрыв
с пламенем. И сразу ослепительный свет: включились
прожекторы. Шаря но небу, они ловят нас где-то гораздо
выше. И там же, высоко, вспышки и треск зенитных
разрывов. А мы низко...
Проносится мысль: сейчас дам газ, нас услышат и
сразу схватят! Тогда не выбраться. Стрелка высотомера
приближается к тремстам метрам. Мы слишком
увлеклись, забыв о высоте. Земля совсем близко! Внизу я
вижу шоссе, идущее к аэродрому, вдоль него — деревья...
От множества прожекторов на земле светло.
Больше снижаться нельзя, и я даю полный газ: вот
теперь нам достанется! Но внезапно, к моему удивлению,
290
наступает полная тишина. Молчат зенитки, погасли
прожекторы. Только на земле пылает самолет.
Совершенно свободно мы уходим в сторону моря. Что
же случилось? Оставалось только гадать: то ли немцы
приняли наш самолет за свой, когда услышали шум
мотора так низко над головой, то ли в самом деле прилетел
из Румынии их самолет и они боялись сбить его. Что ж,
в любом случае нам повезло.
МОЖНО И В НЕЛЕТНУЮ ПОГОДУ
В нескольких километрах от аэродрома работал
приводной прожектор. Каждые пять минут он включался,
вращал свой луч, делая два полных оборота, и затем
направлял его строго на запад. Когда пучок света
разрезал темноту, на аэродроме становилось совсем светло.
Луч не-уходил ввысь, а упирался в облака. Он был до
смешного коротким, этот белый луч. Беспомощно ползая
по нижней кромке облаков, он старался найти хоть
какую-нибудь щелку. Но щелки не было.
В тот момент, когда луч замер, указывая на запад,
послышался рокот мотора, и в свете прожектора мы
увидели самолет. Он неторопливо летел к аэродрому.
Это вернулась командир эскадрильи Дина Никулина,
которая вылетала на разведку погоды.
Мы сидели на аэродроме в полной боевой готовности.
Правда, никто не думал, что придется летать. Погода
была явно нелетная, и другие полки в дивизии не
работали. Об этом сообщили телефонограммой из штаба. Да
и присутствующий на старте представитель из
Сталинградской дивизии, новой дивизии, куда недавно вошел
наш полк, подтвердил это.
Вскоре Дина стремительной, размашистой походкой
подошла к командиру полка.
— Товарищ командир, погода неважная: сильная
дымка, сплошная облачность. Высота нижней кромки —
триста — триста пятьдесят метров. Но вертикальная
видимость достаточно хорошая. Летать можно.
— Можно? — с недоверием в голосе переспросила
Бершанская.
Она и сама прекрасно видела, что творится вокруг.
291
В такую погоду мотли бы летать только самые опытные
летчики, да и то оставалась опасность, что самолет может
оказаться поврежденным осколками своих же бомб. И
если пять полков в дивизии не летали, то зачем было ей
рисковать своими летчиками?
Но Дина ответила:
— Вполне можно летать. Ориентиры
просматриваются.
Командир полка и представитель из дивизии
переглянулись.
Бершанская знала, что Дина будет докладывать
именно так. Потому что не в ее характере было пасовать перед
трудностями. Такая уж она, Дина Никулина, командир
эскадрильи. Чем сложнее, чем опаснее обстановка, тем
сильнее в ней желание бороться и победить. Год назад
на Кубани она совершила почти невозможное. Вряд ли
кто-нибудь другой смог бы выйти из того безнадежного
положения, в котором она оказалась. Внизу — враг,
мотор не работает, самолет горит... Из пробитого бака
хлещет бензин, заливая глубокую рану в ноге. Штурман
Леля Радчикова, тяжело раненная, без сознания. Но
Дина не растерялась ни на секунду. Она сумела
отчаянным скольжением сбить пламя, дотянуть до линии фронта
и в темноте посадить машину у самой обочины дороги,
чтобы их быстрее нашли...
Теперь она стояла перед Бершанской и утверждала,
что в нелетную погоду летать можно.
— Конечно^ трудно, но можно,— сказала она,
переводя взгляд с командира полка на представителя
дивизии, а потом снова на Бершанскую.
— Видите ли, товарищ майор,— обратилась
Бершанская к Дине подчеркнуто официально,— в мужских пол-
ка_х разведчики погоды доложили, что погода нелетная...
Она выдержала паузу и добавила:
— ...и что летать нельзя.
Дина почувствовала, что Бершанская не решается
сделать окончательный вывод. Действительно, из шести
полков только в женском полку разведчик погоды
докладывает, что лететь на задание можно.
— Я дошла до самой цели. Там высота облачности
такая же, как и здесь,— настаивала Дина.
Она не хотела отступать. Как раз в это время вклю-
292
чился приводной прожектор, и все невольно повернулись,
глядя на луч, уткнувшийся в толщу облаков.
— Да-а-а...— неопределенно протянул представитель
из дивизии, высокий, сутуловатый полковник.
Очевидно, этим неопределенным «да-а-а» он не только
выражал свое удивление, но главным образом хотел
дать понять, что он не желает ни во что вмешиваться
и тем более — ни за что отвечать.
— Ну что ж,— сказала Бершанская, видимо приняв
наконец решение,— будем работать. Я сообщу выше.
Последние слова она произнесла, скорее, для
представителя из дивизии. Пусть он не чувствует себя хоть
сколько-нибудь ответственным за ее действия: она все
берет на себя.
— Командиры эскадрилий, выделите для полетов
наиболее опытные экипажи.
Дина, застегивая на ходу шлем, называла фамилии
летчиков своей эскадрильи, которые должны были лететь
на задание.
Спустя минуту она уже выруливала для взлета. За
ней, с интервалом в две минуты, стали взлетать
остальные.
В воздухе было черным-черно. Лететь приходилось
вслепую, ничего не видя впереди. К счастью, мы хорошо
знали район Севастополя, и даже редкие ориентиры,
которые просматривались вертикально, очень нам
помогали.
Мы бомбили огневые позиции на подступах к
Севастополю. На земле шла интенсивная перестрелка. Часто
наши войска, заслышав рокот «ПО-2», начинали стрелять
по вражеским огневым точкам, указывая нам цель. Бомбы
рвались на земле с оглушительным грохотом, и самолет
подбрасывало взрывной волной.
Погода и в самом деле была не подходящая для
полетов. Высота облачности — меньше минимальной, при
которой разрешалось бомбить, если считаться с
инструкциями. И при других обстоятельствах Дина, вероятно,
не решилась бы так смело заявить о том, что летать
можно. Но то при других...
А в условиях, когда наш полк перешел в состав
Четвертого Украинского фронта, вошел в новую воздушную
армию и в новую дивизию, в этих условиях нельзя было
293
не летать. К нам снова присматривались, иногда
поглядывали с недоверием.
Встречаясь с нами, летчики мужских полков,
входивших в дивизию, хвастались тем, что сражались под
Сталинградом: «Мы сталинградцы...», «Когда мы бомбили
фашистов в городе...», «Высота? Да мы — бреющим...»
Однако после этой нелетной ночи летчики-мужчины
попритихли. Встречая нас, они уже не задирали нос.
И говорили другое: «Конечно, у вас же опыт какой!
Вам приходилось летать и в горах, и в туманы, и над
морем...»
УГНАЛИ В ГЕРМАНИЮ
Просторное село раскинулось на правом, высоком,
берегу Днепра. Хатки-мазанки, стройные тополя,
колодцы с журавлями.
Отсюда, с крутого холма, далеко виден Днепр. Видно,
как изгибается русло реки, как, сделав большую
излучину, скрывается за возвышением. А по ту сторону, где
берег пологий, тянутся бескрайние поля, светлеют
хатками села. Простор, какой бывает только в украинских
степях!
В этом селе у нас остановка. Полк перелетает из
Крыма в Белоруссию, на другой фронт.
В хате, где мы с Ирой остановились, очень чисто и
очень тихо. Кроме хозяйки, молчаливой женщины
средних лет,— никого. Мерно тикают ходики над столом. Со
стены смотрит лихой парень с усами. Рядом — еще
фотография: тот же усач и гладко причесанная девушка,
очень похожая на хозяйку. Это, конечно, она. Тогда ей
было, наверное, лет двадцать. Между этими
фотографиями, чуть пониже, третья. На ней та же девушка, только
лицо покруглей, да брови над веселыми глазами пораз-
машистей. В уголках полных губ — еле заметная улыбка.
Она? Или дочка, может быть?
Хозяйка неслышно ходит по дому, печально смотрит
из-под платка, низко надвинутого на лоб. На худом
лице — большие испуганные глаза. Скупо, в нескольких
словах рассказывает о себе. Мужа убили на- войне.
Восемнадцатилетнюю дочку угнали в Германию...
294
Угнали... Раньше о людях так не говорили. Она
произносит это слово привычно просто, как будто только оно
и годится.
Молча она достает из комода несколько почтовых
открыток. Протягивает нам. Из далекой неметчины, от
дочки Нади. А дочка пишет, что с утра до ночи батрачит
на ферме под Лейпцигом, что сердце разрывается от
тоски по дому, по родному краю. Каждая открытка
начинается словами: «Мамо моя р1днесенька!»...
Я невольно поднимаю голову и снова смотрю на
фотографию девушки с темными бровями-крыльями.
Только теперь мне кажется, что улыбки на ее губах
уже нет и в глазах — слезы. И я вдруг живо представляю
себе, как она, упав на солому, плачет там, одна, в неволе,
вспоминая мать, и эту хату, и Днепр...
Пока мы читаем, женщина выходит из комнаты.
Потом возвращается с заплаканными глазами и прячет
открытки в комод, бережно завернув их в белый
платочек. Садится с нами. Некоторое время мы молчим. Ира
и я сидим подавленные, не зная, где найти такие слова,
которые могли бы утешить бедную женщину. Нет таких
слов. И все же Ира говорит глуховатым, каким-то чужим*
голосом:
— Еще немножко потерпите. Скоро войне конец.
И тогда дочка вернется, все будет хорошо...
Почему-то нам неловко, словно и мы виноваты в том,
что фашисты угнали Надю. В комнате невыносимо громко
тикают ходики. Я смотрю в окно. Там течет серебристый
Днепр, над ним — белесое небо. В конце улицы медленно
поворачивается журавль. По тропинке идет девушка в
белом платочке с ведрами на коромысле.
А Надя — под Лейпцигом...
— Все будет хорошо,— повторяет Ира.
Женщина кивает головой, соглашаясь. Но глаз не
поднимает. Смотрит вниз, на яркий василек, вышитый
на скатерти. Задумчиво гладит пальцем синий цветок,
тяжело вздыхает. И все же мы чувствуем, что на душе
у нее стало легче. И она благодарна нам.
ВТОРОЙ БЕЛОРУССКИЙ
Сюда мы прилетели, совершив большой прыжок
из Крыма. Мелитополь, Харьков, Брянск... Теперь мы —
в составе Второго Белорусского фронта.
Базируемся временно в Сеще. Здесь все взорвано —
городок, ангары, склады. Земля изрыта, перекопана. Еще
до войны тут был огромный аэродром. Немцы тоже его
296
использовали: это была крупная авиационная база.
Живем в больших землянках, хорошо оборудованных.
А поднимешься по ступенькам наверх — и попадешь в
в светлый мир берез. Кругом — одни березки. Тонкие,
совершенно прямые стволы устремляются к небу.
В Сеще мы сидим неделю в ожидании, когда к нашему
полку прикрепят БАО1 и приготовят для нас площадку
поближе к линии фронта.
Здесь мы встретились с французскими летчиками из
эскадрильи «Нормандия». Невысокий француз в
щеголеватой летной форме, с небольшими усиками и живым
лицом улыбнулся и заговорил со мной на ломаном
русском языке:
— Ма-демуазель лейтенант... на самолет?
Я постаралась объяснить ему, что мы действительно
летчицы и бомбим немцев ночью. Он, видимо, знал о
нашем существовании, обрадовался, как старый
знакомый, и стал быстро рассказывать что-то на своем языке.
Потом спохватился и снова перешел на русский, отчаянно
при этом жестикулируя.
На прощание он поцеловал мне руку и галантно
поклонился, широким жестом выражая свое восхищение:
женщины-летчицы! Это великолепно!
Из Сещи мы перелетаем в глухое лесное место —
Пус'тынский монастырь. Здесь действительно пустынно:
только лес, мы да еще комары. Отсюда мы делаем свои
первые вылеты в Белоруссии. Бомбим врага в районе
Могилева, работаем по переправам. На нашем фронте
готовится большое наступление.
Ночи здесь удивительно коротки — не дольше трех
часов. Поздно наступает темнота, и рано начинается
рассвет. Да, собственно говоря, и темноты настоящей,
такой, как на юге, нет. В северной стороне небо остается
светлым всю ночь, поэтому в воздухе просто сумрачно,
как бывает в предрассветный час.
Местность очень отличается от той, к которой мы
привыкли, летая на Кавказе, на Кубани, в Крыму. Ни
тебе моря, ни берега, ни гор; и только изредка — большая
река. Сплошное однообразие — леса и леса, а среди
лесов — множество деревушек, озер и мелких речушек.
Батальон аэродромного обслуживания.
297
И все они схожи. Сначала ну просто не отличишь!
Мы подробно изучаем район полетов, каждый
кусочек карты оживает, открывает нам свое лицо, свои черты,
характерные только для этого района.
Хорошо подготовленное наступление началось в
июне. Наши войска вбили клин в немецкую оборону,
расширили его и погнали врага безостановочно на сотни
километров. Мы едва успевали догонять его.
Второй Белорусский фронт под командованием
маршала Рокоссовского успешно наступал, расчленяя
вражеские войска на отдельные группировки и уничтожая
их по частям. Иногда в окружении оказывалось сразу
несколько фашистских дивизий. В разгроме таких
группировок приходилось участвовать и нам,
бомбардировщикам. Во время наступления мы впервые увидели близко
пленных немцев. Колонны и группы пленных, идущих
под конвоем на сборный пункт, стали обычной картиной
летом сорок четвертого.
Пленных захватывали в бою, но часто они сдавались
сами. Даже к нам в полк приходили сдаваться. Прямо
на аэродром...
На посадку заходил самолет. Планируя на последней
прямой после четвертого разворота, летчик помигал
огнями. Это была просьба включить посадочный
прожектор.
Дежурная по полетам Надя Попова дала команду:
— Прожектор!
Самолет уже приближался к земле, когда со старта
взметнулась вверх красная ракета и Надя крикнула:
— Выключить прожектор!
Она запретила посадку, и самолет, прогудев над
стартом, ушел на второй круг. Снова мягкий свет осветил
посадочную полосу, и все увидели на ней человека с
поднятыми руками, который шел прямо через поле.
Видимо, он не понимал, что это опасно. Он направлялся
к нам. Мы сразу догадались, что это немец. Шел
сдаваться в плен.
Мы видели однажды на посадочной полосе зайца,
метавшегося в свете прожектора, видели собаку,
бежавшую через поле. Даже корову. Но немца еще не
видели.
Ему крикнули, замахав руками:
298
— Быстро! Schnell!
Уже другой самолет снижался для посадки, и немец,
поглядывая на него, побежал, продолжая держать руки
поднятыми. Он, запыхавшись, подошел к нам и
остановился, растерянно скользя взглядом по нашим лицам.
Определив, что старшая здесь Бершанская, немец
пробормотал что-то невнятное. Он, конечно, никак не ожидал,
что ему придется сдаваться в плен женщинам. Выпучив
глаза, стоял как вкопанный.
Командир полка резко повернулась к Наде и
приказала:
— Вызовите кого-нибудь из батальона обслуживания.
Пусть возьмут его!
Вскоре солдаты, развозившие бомбы, отвели немца
в деревню. Это был наш первый пленный.
Но случалось и по-другому.
...Наша летная площадка находилась на окраине
деревни. Сразу за ней — большая поляна и густой,
высокий лес. Обнаружив в траве землянику, мы
рассыпались между деревьями, собирая ягоды. Постепенно зашли
мы далеко в лес. Хорошо была слышна перестрелка. За
шоссейной дорогой, пересекавшей лес, держали оборону
немцы, отрезанные от своих основных войск. Стреляли
уже-часа два. Сначала мы ходили с опаской. Потом,
привыкнув к стрельбе, перестали обращать на нее
внимание. Но когда начали палить где-то рядом, мы решили
все-таки возвратиться в деревню.
Никто не заметил, что с нами не оказалось Ани
Елениной.
Вскоре в деревню пришел сержант.
— Где тут командир? — спросил он зычным олосом.
Близко находилась начштаба Ирина Ракобольская.
— В чем дело?
— Вот, понимаете, товарищ капитан, поймали в лесу
какого-то человека... В нашей форме. Говорит,
женщина...
Ракобольская улыбнулась уголком рта и опять
продолжала слушать сержанта с серьезным видом.
— Говорит, что из летного полка. И что женщина...—
повторил сержант.— А вроде нет...
— Так как же все-таки — женщина или нет? — не
выдержала и засмеялась Ракобольская.
299
Он замялся. Покашлял в кулак и, поколебавшись,
сказал:
— Вот вы похожи, а тот — ну никак!..
— Документы смотрели? Не помните фамилии?
— Нет, не помню. И карта у него... у нее... с
пометками.
Он неуверенно произнес последние слова и замолчал,
поводя глазами то вправо, то влево. Девушки,
проходившие мимо, все, как одна, были в брюках, в гимнастерках.
С короткой стрижкой, в пилотках, многие были похожи
на парней.
Ракобольская ждала, что же еще скажет сержант.
— Ну? Так что же вы хотите?
Он переминался с ноги на ногу, очевидно поняв, что
вышла ошибка.
— Разобраться бы надо... Может, и вправду
женщина...
Она весело сверкнула глазами:
— Пойдемте.
Спустя некоторое время начштаба вернулась со своим
заместителем Аней Елениной, освободив ее из «плена».
Аня, смеясь, рассказывала, что ее приняли за шпиона.
Высокая, худощавая, она была похожа на юношу.
Энергичное лицо, на коротких волосах пилотка. И в
довершение всего — планшет с картой, которые сразу же
вызвали подозрение...
ГЛУПЫЕ, ГЛУПЫЕ ДЕВЧОНКИ...
Небо постепенно бледнело. Тускнела луна, и острые
зазубрины ее неровного, будто обломленного края
постепенно сглаживались. Последние самолеты, устало
рокоча, возвращались с боевого задания.
Выключив мотор, я еще немного посидела в кабине,
откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза.
Вылезать 4ie хотелось: для этого нужно было сделать усилие.
— Наташа, пойдем? — позвала Нина.
Она стояла у самолета и ждала меня. Раз, два...
три! Я быстро поднялась с кресла — первое усилие
сделано...
Мы направились к старту. Возле небольшого вагон-
300
чика, который служил нам КП, собрались девушки.
Сидели на траве, ждали возвращения последнего самолета.
Нина вошла в вагончик, а я осталась у двери.
Поболтать. В раскрытую дверь я видела, как она показывала
что-то на карте начальнику штаба Ракобольской. А нач-
штаба смотрела то на карту, то на Нину и кивала головой,
изо всех сил стараясь пошире раскрыть слипавшиеся
веки.
Девушки переговаривались, обмениваясь
впечатлениями от полетов. Некоторые дремали. Самолет, на
котором улетели Катя Олейник и Оля Яковлева,
задерживался.
Худякова, круглолицая, румяная летчица, сегодня
говорила много и громче всех. После трудных полетов
она была возбуждена.
— Жигули, это ты во втором вылете бомбила вслед
за мной?
— Угу, я.
Жека на мгновение приоткрыла глаза и снова
закрыла. Она сидела, удобно поджав колени и опершись о
чью-то спину.
— Ну, спасибо тебе. Прямо по пулемету ударила!
Я уже думала, не выберусь живая!..
— Угу,— опять сказала Жека, продолжая дремать.
— Прожекторы сразу переключились на тебя, а я
тут же улизнула.
Жека поежилась, сунула руки поглубже в рукава
комбинезона и сидела так, свернувшись шариком, не
открывая глаз. Будто хотела сказать: «Да, я ударила
прямо по пулемету. И мой самолет схватили. Ну и что?
А сейчас не мешайте: мне хочется спать...»
Из вагончика высунула голову начштаба:
— Не видно еще?
С тревогой в глазах она посмотрела на светлое небо,
прислушалась. Потом перевела взгляд на сидящих, на
спящую Жеку.
— Уже минут на двадцать задерживаются... Может,
начнете разруливать по стоянкам?
— Нет-нет, подождем еще. Сейчас вернутся,—
уверенно сказала Худякова.
Но Катя Олейник и Оля Яковлева все не
возвращались.
301
Мы прозвали их «Стара» и «Мала». Потому что
Катя, девушка с мягким украинским юмором, обращалась
к подругам не иначе, как: «А ну, стара, скажи...» или:
«Как думаешь, стара...» Штурмана же своего Оленьку
называла «Мала». Плотная, большеглазая Катя была
всего на два года старше Оленьки, маленькой, изящной
девушки с милой, застенчивой улыбкой.
Вдали на дороге показалась машина. Свернув, она
помчалась прямо по полю, подпрыгивая и погромыхивая.
Ехал Ваня, шофер из батальона обслуживания. Он водил
машину с таким видом, как будто это был не
обыкновенный грузовик, а шикарный лимузин. Резко затормозив,
Ваня затем эффектно остановил машину и не спеша
вышел с важным видом. Но сразу же щеки его
порозовели, и он смущенно сказал:
— Доброе утро.
Ваня — совсем молодой паренек, на вид ему лет
семнадцать. Он пошел на фронт добровольно, раньше срока.
Вообще-то на машине работал другой шофер, но Ване
уж очень нравилось приезжать на старт и везти летчиц
домой после боевой работы. Удивительно хороши
были у Вани глаза — темные, глубокие. Так и хотелось
смотреть в них. И мы с удовольствием встречали
паренька.
— Здравствуй, Ваня! — заулыбались девушки.— Как
там завтрак, готов?
— Готов,— ответил он.— Что, не все вернулись?
Быстро пробежав глазами по нашим лицам, Ваня
сразу заметил, что нет Оленьки. И он растерянно стал
оглядываться вокруг, будто искал поддержки, но
спрашивать не решался.
Уже взошло солнце и алым огнем пробивалось сквозь
тучи, сгустившиеся у самого горизонта, когда наконец
послышалось слабое стрекотание мотора. Летел «ПО-2».
Вскоре самолет зашел на посадку. Приземлился как-то
странно: плюхнулся на землю с работающим мотором.
Когда самолет подрулил к остальным и остановился, мы
увидели, что он весь изрешечен.
Потом уже мы узнали, что за ним гонялся вражеский
истребитель. Он сделал несколько заходов, стреляя в
«ПО-2». С большим трудом на бреющем полете Кате
удалось уйти от фашиста. А может быть, у того просто
302
кончились боеприпасы. На самолете было перебито
управление, но все же Катя привела его на свой аэродром.
Буквально «на честном слове и на одном крыле».
«Стара» и «Мала» обе были ранены. В первый момент
никто этого не заметил, а сами они постеснялись сразу
сказать, считая, что ранены легко.
Когда Ракобольская слушала краткий доклад Кати
о выполнении задания, она вдруг, тихо ахнув, прижала
руки к груди и воскликнула испуганно:
— Что с вами?
«Стара» стояла, опустив руки, как положено. По
правой ее ладони текла кровь и капала на траву. Рукав
комбинезона намок.
От неожиданности сама Катя тоже испугалась,
побледнела и покачнулась. Вероятно, она тут же упала бы,
если б Ракобольская не подхватила ее. Но «Стара»
быстро овладела собой и стала успокаивать начштаба:
— Та .ничего... Это пройдет. Страшного ничего нет.
Оленька, которая находилась рядом, чувствовала
себя неловко, не зная, сказать ли о том, что и она
ранена. У нее было задето пулей плечо, и она невольно
поднесла руку к тому месту, где темнело пятно и
комбинезон был прострелен.
— Где врач? Позовите врача,— уже спокойно
приказала начштаба и, еще раз посмотрев на девушек,
покачала головой, будто хотела сказать: «Глупые,
глупые девчонки...»
Обе, «Стара» и «Мала», стояли с виноватым видом,
опустив головы.
НЕМЦЫ СДАЮТСЯ
Они были всюду, немцы, которые затерялись в
водовороте военных событий, отстали от своих
полуразбитых и отступивших дивизий и полков. Группами и в
одиночку они бродили по белорусским лесам и полям,
прячась во ржи, в кустарнике.
Наши войска стремительно двигались вперед,
отодвигая фронт все дальше на запад, и большинство
бродячих немцев, утратив всякую надежду вернуться к своим
и боясь умереть с голоду, шли сами сдаваться в плен.
303
Трудно было представить, что еще недавно эти
жалкие люди, оборванные и тощие, считали себя
завоевателями.
Крупные группировки фашистских войск, очутившись
в окружении, в нашем тылу, еще на что-то надеялись,
пытались прорваться к фронту. Они яростно
сопротивлялись и не хотели сдаваться. Приходилось применять
силу, чтобы заставить их сложить оружие.
Однажды произошел случай, о котором вскоре какой-
то поэт написал стихи во фронтовую газету.
...Летная площадка, которую в полку называли
«аэродромом», оказалась по соседству с довольно большой
группировкой противника.
Весь день шла перестрелка. Немцам удалось
перерезать шоссейную дорогу в лесу, а наши пытались сбить
их с этого рубежа. По группировке стреляла «катюша»,
выбрасывая длинные языки пламени.
Ночью полеты за линию фронта отменили. Часть
экипажей получила задание пробомбить лес, где засели
немцы. А утром полк перебазировался на новое место,
ближе к фронту.
На прежней точке остался один самолет, который
требовал основательного ремонта. Вместе с ним техник
Оля Пилипенко и пять мужчин — работников полевых
ремонт-ных мастерских.
Расположились они на опушке леса. Работа двигалась
довольно медленно: не хватало инструментов.
Старшей по званию и должности была Оля: на
погонах у нее светлели две небольшие звездочки. Она несла
ответственность за всю группу и руководила ремонтом
самолета.
Невысокая, с внимательными серыми глазами и
строгим, но добрым выражением лица, она вызывала к себе
уважение. Авиационным техником Оля стала еще до
войны и хорошо знала свое дело. Ремонтники выполняли
ее распоряжения беспрекословно.
Говорила он негромким голосом, нараспев, с чуть
заметным украинским акцентом. При этом слегка щурила
глаза, словно хотела получше рассмотреть собеседника,
и щеки ее розовели. Была она нетороплива и прежде
чем принимала какое-нибудь решение, тщательно его
обдумывала.
304
Оля не только руководила ремонтом. Ей, как
единственной женщине, приходилось и обед готовить на всех.
Она добровольно взяла на себя эту обязанность: у нее
получалось и быстрее и вкуснее.
В лесу изредка постреливали. Группировка
продолжала держаться. Иногда стрельба усиливалась, и Оля
с тревогой прислушивалась, боясь встречи с немцами.
Да и каждый знал: случись врагу прорваться в
направлении самолета, вся команда окажется в незавидном
положении.
Стоило только Оле обнаружить признаки
беспокойства, и рядом с ней оказывался Коля Сухов. Как будто
невзначай он говорил:
— Наши раздолбают их. Уже скоро. Их крепко
зажали...
Оля смотрела на него и кивала головой. Он был
красив, этот совсем еще молодой паренек с худощавым
горбоносым лицом и горячими карими глазами.
Незаметно он наблюдал за девушкой, и она даже затылком
чувствовала на себе его взгляд. Нахмурившись и крепко
сжав губы, Оля неожиданно быстро поворачивалась,
чтобы поймать взгляд, который жег ее. Но Коля всегда
успевал отвести глаза.
Когда Коля Сухов говорил что-нибудь, пожилой
усатый Панько считал своим долгом возражать ему.
Услышав, что Коля говорит о вражеской группировке, он тоже
вступил в разговор.
— Оно, конечно, так,— сворачивая цигарку, сказал
Панько,— только наши все ушли вперед, а тут оставили...
ну, взвод — не больше.
— Откуда вам знать — взвод или полк?
— А оттуда, что хватит и взвода. Чего ж напрасно
людей задерживать в тылу? Немцы и сами...
— Что сами? Что? — начинал горячиться Коля.
— Сами понимают. Вот что. Ну и, того, деваться им
некуда.
Так они спорили, доказывая друг другу, собственно
говоря, одно и то же. Панько рассуждал медленно,
уверенно, а Коля, как всегда, запальчиво, с вызовом.
— Ты, того, помолчи. Сопляк еще,— обычно
заканчивал Панько.
Коля обиженно замолкал и отходил в сторону.
1 1 Из-за парты на войну 305
Два дня прошли спокойно. Каждый вечер Панько,
поужинав и аккуратно вычистив хлебом свой котелок,
обращался к Оле:
— Товарищ техник-лейтенант, ну как — будем пугать
немчуру?
— Можно, Панько,— отвечала она серьезно,— чтоб
сюда не забрели ночью.
Получив разрешение, Панько вставал и брал
единственную винтовку. Другого оружия в команде не было.
Разве что холодное — ножи, которыми пользовались при
ремонте.
Сначала он зачем-то медленно и тщательно
осматривал винтовку, как будто сомневался в ее надежности,
потом с расстановкой делал несколько выстрелов в воздух
и укладывался спать. И всем становилось спокойнее:
если и бродят поблизости немцы, то, услышав стрельбу,
вряд ли пойдут в сторону выстрелов.
На третий день работать начали очень рано. Спешили,
чтобы к обеду кончить ремонт.
Коля находился рядом с Олей. Он насвистывал что-то
грустное, время от времени поглядывая на девушку.
Будто случайно приблизился к ней и коснулся плечом
ее руки. Оля почувствовала, как горячий ток пробежал
по телу. Ей было приятно, и она не сразу отодвинулась
от Коли. Когда он медленно повернул голову и посмотрел
на девушку, брови ее были тесно сдвинуты, лицо пылало,
и губы дрожали. Она быстро отдернула руку и, волнуясь,
сказала сердито, каким-то чужим голосом:
— Видишь, консоль погнута. Исправь!
А сама отошла от самолета, сорвала травинку и стала
кусать ее, глядя в сторону.
В это время совсем близко прозвучала дробь
пулемета. Все бросили работу и стояли, прислушиваясь. Коля
подошел к Панько, который уже держал винтовку
наготове. Потянул за ствол, попросил:
— Дай-ка мне. Схожу посмотрю, что там.
Панько, не выпуская винтовки из рук, хмыкнул,
поправил зачем-то свои усы и сказал:
— Один? Нет, не дам. Нельзя.
Коля опустил руку.
— Все равно пойду!
Он взял дйа ножа, сунул их за голенище и выпря-
306
милея. Все взглянули на Олю. Нахмурившись, она
напряженно думала. Немного поколебавшись, сказала:
— Ладно, сходи. Только шум не поднимай. Узнай,
в чем дело, и назад.
И Коля ушел навстречу выстрелам.
Вернулся он не скоро, часа через три, весь
исцарапанный, в крови. Гимнастерка на плече была порвана,
рука перевязана белой тряпкой.
— Ты что, дрался? Что с рукой?
— Да ничего. Так, поцарапал.
Он рассказал, что немцы пытались прорваться, но их
отбросили.
Долговязый молчаливей Макарыч спросил:
— А немцев ты видел?
Коля презрительно взглянул на него и, обращаясь к
Оле, сказал:
— Они тут, за шоссе.
Потом полез в карман и, достав пистолет, небрежным
жестом протянул ей:
— Вот. Бери.
Оля осторожно взяла, повертела, разглядывая:
— Немецкий?
— Да.
Она опустила глаза и увидела, что у Коли одного ножа
за голенищем не хватало.
— Да-а,— протянул Панько.— Трофейный, значит.
— Спасибо,— сказала Оля,— только ты оставь его
себе. И больше не ходи. У меня есть свой, в полку он...
В полдень, когда самолет был готов, сели
передохнуть и пообедать. Стояла жара. Редкие сосны не
защищали от солнца, поэтому обедали под крылом самолета, в
тени. Ели гречневую кашу. Оля исподтишка наблюдала
за Панько и потихоньку улыбалась. Он ел с аппетитом.
Не спеша подносил ко рту ложку, с наслаждением
вдыхал запах каши и потом усердно двигал челюстями, хотя
в этом не было особой надобности. Усы его шевелились,
как* у жука. Неизвестно, что ему нравилось больше —
каша пахучая, с дымком, или же сам процесс еды.
Вдруг Оля заметила, что Панько перестал жевать и
смотрит на дорогу. Она проследила за его взглядом и
увидела на дороге немцев. Они шли группой.
— Идут,— сказал Панько, вздыхая, как будто знал,
307
что они придут, и уже давно ждал их. Только вот жалел,
что время они выбрали неудачное — обед. И он снова
принялся за кашу.
Немцы шли по направлению к самолету. В колонне их
было человек шестьдесят. На длинной палке болталась
белая тряпка.
— Сдаваться идут,— уточнил Панько, стряхивая
крошки хлеба с усов.— А может, того... попугать?
Оля строго посмотрела на него.
— Возьми винтовку и держи ее. Чтоб видели.— И
добавила: — Остановишь их по всем правилам...
Группа приближалась. Оля и остальные стоя
ждали. Все немного волновались. Сердце у нее защемило:
что, если немцы передумают?! Их много, и все
вооруженные.
Когда Панько остановил немцев, вперед вышел один
из них и на русском языке сказал, что он переводчик.
Оля приказала им сдать оружие, показав место, куда
они должны его сложить. Соблюдая порядок, немцы
подходили и бросали в кучу все свое вооружение.
Выпрямившись, как на параде, маленькая, серьезная
Оля следила за тем, как растет перед ней груда
автоматов, пистолетов. Один немец положил даже какой-то
длинный нож, что-то вроде кинжала.
Переводчик услужливо сообщил, что в группе есть
офицеры и большие чины из штаба соединения, которым
командовал генерал Фалькнерс.
Сам генерал стоял тут же молча, с непроницаемым
лицом. Только один раз, когда он понял, что сдается в плен
женщине, лицо его дернулось и рот болезненно скривился.
Он бросил на Олю долгий, испытующий взгляд, будто
хотел определить совершенно точно, в какой степени
унизительно ему, боевому генералу, сдаваться в плен какой-
то девчонке.
Оля почувствовала этот взгляд и поняла его значение.
Внутренне напрягшись и очень волнуясь, но стараясь
казаться спокойной, она посмотрела на генерала и не отвела
глаз до тех пор, пока он сам не опустил голову.
Она распорядилась, чтобы пленных отвели в деревню,
где находился спорный пункт.
Когда их выстроили в колонну и Панько готов был
дать команду трогаться, генерал через переводчика попро-
308
сил Олю, чтобы там, куда их поведут, сказали, что они
сдались добровольно.
Оля кивнула и подозвала Панько:
— Предупредишь там, что они сами пришли. Только
смотри не забудь!
— Есть, товарищ техник-лейтенант! — неожиданно
гаркнул что было силы Панько, вытянувшись перед ней,
как перед большим начальством, и стукнув каблуками.
Оля поняла Панько, который хотел показать немцам,
что она очень важная персона и сдаться в плен ей — это
все равно, что по меньшей мере генералу.
Повернувшись по всем правилам, Панько пошел с
винтовкой наперевес. Никогда еще он не шагал с таким
энтузиазмом. Обычно он ходил вразвалку, с ленцой, как ходят
пожилые мужики в деревне.
Колонна, сопровождаемая Панько и Макарычем,
двинулась к деревне. Оля стояла и молча смотрела ей вслед.
Она думала о том, что вечером прибудет самолет и
привезет Катю, летчицу. Вместе с ней на отремонтированной
машине Оля улетит на запад, туда, где теперь находится
полк. И снова начнется обычная фронтовая жизнь:
ночные дежурства на аэродроме, когда за ночь так
набегаешься и устанешь, встречая и провожая самолеты,
заправляя их горючим и маслом, что утром ноги гудят...
А днем, после нескольких часов сна, опять на аэродром —
готовить машины к боевым вылетам. Ну что ж, такая
работа у техника!
Она оглянулась. Вдали стоял Коля и наблюдал за ней.
С улыбкой она пошла к нему навстречу. На ходу
нагнувшись, сорвала несколько красных полевых гвоздик.
— Ну, вот мы и расстанемся сегодня. Возьми, Коля.
НИТОК НЕ ХВАТАЕТ...
На волейбольной площадке шумно и весело. Играют
две команды — эскадрилья на эскадрилью.
— Жигули! Давай гаси! — кричат болельщики.
— У-ух! Есть!
Жека Жигуленко, или «Жигули»,— главная фигура на
площадке. Высокая, сильная, она легко «гасит» мячи
через сетку, будто гвозди вбивает.
309
Волейбол — наше очередное увлечение.
Мы долго увлекались шахматами. Особенно наша
эскадрилья. Только появится свободное время — уже
сидим за доской.
На турнирах, которые мы устраивали, неизменно
побеждала летчица Клава Серебрякова. Мы звали ее Кла-
ва-джан: что-то было в ней грузинское. Может быть,
темперамент. Играла она весело. Сверкая густо-синими
глазами, низким, хрипловатым голосом отпускала шуточки
и потом вместе со всеми смеялась. Говорила она нарочно
с грузинским акцентом.
— Слушай, кацо, а зачем ты коня кушаешь? Аппетит
сильный, да? Удержаться не можешь, да?
Ее противник недоуменно поднимал глаза, а Клава
продолжала:
— Ты еще сильней подумай. А подумаешь — не
будешь кушать...
Бывало, когда противник уж очень долго думал, Кла-
ва-джан брала свою гитару и от нечего делать на ходу
сочиняла:
У меня миленка два:
в том полку и в этом.
Одного люблю зимой,
а другого — летом.
Все у нее получалось здорово. Она все успевала: и
обыгрывать нас, и петь, и острить.
На заданье я летала,
повстречала самолет.
В нем я милого узнала:
эффективный был полет!
Со временем увлечение шахматами прошло. Нет, мы
продолжали играть, но это уже не было болезнью. Играли
тихо, турниров не устраивали. И по-прежнему
победителем выходила Клава-джан.
Новое увлечение охватило всех поголовно.
Вышивание. Мы где-то доставали цветные нитки, делились ими,
обменивались. Нитки присылали нам из дому в конвертах
родные, знакомые.
310
В ход пошли портянки, разные лоскутки. Рвали на
куски рубашки — ничего не жалко! Вышивали лихорадочно.
С нетерпением ждали, когда выдастся свободная минутка.
Можно было подумать, что в этом — смысл жизни!
Некоторые умудрялись вышивать на аэродроме, под
крылом самолета, в кабине. Нитки носили всегда с собой,
обменивались ими. Даже в столовой после полетов можно
было слышать:
— Оля, ты уже кончила петуха?
— Понимаешь, осталось вышить два пера в хвосте:
синее и оранжевое. А ниток не хватает.
Оля вытаскивала из кармана комбинезона кусок
материи и аккуратно его раскладывала.
— Вот смотри. Если вместо синих взять зеленые...
И обе самым серьезным образом обсуждали
петушиный хвост.
Этой болезнью заразились все, в том числе и командир
полка. Вышивали болгарским крестом, гладью, разными
стежками... Какие-то цветы, геометрические фигуры,
головки зверей и даже целые картины.
И вдруг все прошло. Пер.естали вышивать. Стали
играть в волейбол. В каждой эскадрилье своя команда.
Итого — четыре. Всю осень, пока наш полк базировался
в польском имении Рынек, шли ожесточенные бои между
командами. Мы недосыпали днем, вставали раньше
времени и бежали на волейбольную площадку, чтобы успеть
сразиться перед тем, как идти на полеты. Уставали до
чертиков, но остановиться не могли...
И так всегда. Обязательно какое-нибудь увлечение.
Даже в самые тяжелые периоды боевой работы...
ИЗ-ЗА ПРУДА ВСТАВАЛО СОЛНЦЕ
В деревне была всего одна улица, широкая, ровная.
Эту улицу и решила использовать командир полка как
площадку для полетов.
Мы собрались небольшой группой и тихо
переговаривались, прислушиваясь к низковатому голосу Бершан-
ской. Таня и Вера, уже одетые для полета, стояли перед
ней с планшетами в руках. Они должны были лететь
первыми.
311
— Задание ясно?
— Ясно,— ответили сразу обе и приготовились идти.
— Будьте осторожны,— продолжала командир
полка, не торопясь отпускать их.
Она стала разглядывать карту, вложенную в планшет.
На лбу резкая вертикальная складка. Глаза сощурены в
узкие щелки.
«Зачем карта? — подумала я.— Вон цель, за речкой.
Отсюда рукой подать». Я посмотрела в ту сторону, где за
небольшой белорусской деревушкой синела полоска леса.
Там, в лесу, сосредоточились остатки фашистских войск,
так называемая группировка. Гитлеровцы отказались
сложить оружие, надеясь прорваться к фронту, к
основным силам. Наша задача: заставить их сдаться.
— Бомбить лучше серией. С одного захода.— Бершан-
ская не отрывала глаз от карты.
Таня кивнула. Вера немного удивленно смотрела на
командира полка: зачем это объяснять, они же не
новички...
Бершанская помолчала, все еще не отпуская их.
«Почему она тянет? — не понимала я. И тут же
догадалась:— Боится за них... Боится, что не вернутся!»
У нее были основания беспокоиться: бомбить днем на
самолете «ПО-2» крайне опасно. Незадолго до получения
задачи мы наблюдали, как связной самолет из дивизии,
пролетая над лесом, был обстрелян и сбит. Раненый
летчик с трудом дотянул до нашего аэродрома. Из задней
кабины вынули тело убитого штурмана...
Бершанская наконец подняла глаза.
— Выполните задание — и быстрей домой!
Она пристально посмотрела на Таню. Потом на Веру.
В зеленоватых щелках — тревога. Брови сурово сдвинуты.
Словно приказывала: «Вернуться!»
Таня поняла, улыбнулась.
— Все будет в порядке, товарищ командир!
— Идите.
Девушки направились к самолету.
Бершанская смотрела им вслед. Выражение ее лица
изменилось. Складка на лбу разошлась, губы
страдальчески дрогнули. Да, ей, командиру, стоило огромных
усилий и мучений поступать так, как она поступала, но
другого выхода ^не было.
312
Таня Макарова и Вера Велик — лучший в полку
боевой экипаж. У каждой из них было около семисот боевых
вылетов. Девушки подружились сразу, как только их
назначили летать вместе. Третий год они не расставались
ни на земле, ни в воздухе.
Командир полка смотрела, как шли они рядом,
высокие, тоненькие. Сколько раз она провожала их в полет,
посылала на опасные задания, ждала: вернутся ли? Они
возвращались. Оттуда, где гром зениток, вспышки
разрывов, слепящий свет прожекторов. Из черноты ночи. А
теперь—днем...
Таня шла небрежной, танцующей походкой и тихонько
напевала какую-то песенку. Вера шагала серьезная,
сосредоточенная.
— Давай, Макар, веселее! — пошутил кто-то из
девушек.— В полный голос!
Сделав вид, что сейчас громко запоет, Таня
остановилась и оглянулась на Бершанскую. Потом, широко
улыбнувшись, развела руками: начальство смотрит...
Пока самолет готовили к вылету, мы столпились около
Тани. Стояли и болтали о чем-то постороннем, не
имеющем никакого отношения к полету.
Тем временем Вера забралась в кабину и что-то
проверяла, переговариваясь с девушками-вооруженца-
ми, которые подвешивали бомбы. Она, как всегда,
тщательно готовилась к вылету, не забывая ни одной
мелочи.
Наверное, вот так же серьезно она готовилась бы
к лекциям... До войны Вера училась в педагогическом
институте. Она любила детей и собиралась вернуться
из Москвы в родную Керчь, чтобы там преподавать
физику в школе.
Мы стояли и слушали Таню. С лица ее не
сходила улыбка, как будто она и не думала о предстоящем
полете.
Высокая, слегка сутуловатая, с узкими плечами и
нежным овалом лица, Таня напоминала цветок на длинном
стебле. Казалось, ее слабым рукам не удержать штурвал
самолета...
Но мы знали ее как отличного летчика. Смелого. Со
своим летным почерком. Пожалуй, никто в полку не летал
так умело и красиво, как она.
313
С детских лет Таня была влюблена в небо. Еще пол-
ростком, длинноногой девчонкой она бегала смотреть
воздушные парады в Тушино. А в семнадцать лет уже умела
управлять самолетом. Потом она стала
летчиком-инструктором...
Таня всегда немного стеснялась того, что была
слишком женственной, никак не похожей на летчика. И чтобы
скрыть это, старалась напустить на себя бесшабашно-
веселый вид, говорила подчеркнуто грубоватым тоном.
Однако это ей не помогало.
...Посмеиваясь, Таня продолжала рассказывать, а
Вера, занятая своими штурманскими делами, изредка
бросала ей реплики:
— Татьяна, скоро ты кончишь треп? Иди лучше
самолет проверь.
— Работай-работай, Верок, я тебе полностью
доверяю...
Волновалась ли Таня перед опасным вылетом? Глядя
на нее, трудно было определить это. Внешне она
оставалась спокойной, только, может быть, смеялась громче, чем
обычно...
Наконец Вера вылезла из кабины и подошла к ней.
— Бомбы подвешены. Все готово.
— Ну валяй садись,— застегивая шлем, сказала Таня.
Они не спеша уселись в кабинах. Запустив мотор, Таня
улыбнулась нам ободряюще (что носы повесили?) и
послала воздушный поцелуй.
Самолет взлетел. Мы наблюдали за ним.
Набрав метров триста — четыреста, Таня взяла курс
на лесок. Оттуда по самолету открыли огонь. Мелкие
вспышки окружили его, оставляя в воздухе светлые
дымки. Таня маневрировала, меняя курс. Мы молча следили
за поединком.
Застрочил зенитный пулемет. «ПО-2» оказался прямо
над ним. От самолета отделились бомбы, и серия взрывов
взметнулась над лесом. На несколько мгновений самолет
словно повис, застыв на месте. И потом сразу свалился
на крыло, понесся к земле...
Таня! Танюша!..
Конец был близок. Еще секунда — и машина врежется
в лес. Неужели это случится? Немцы прекратили огонь,
уверенные в успех/е.
314
Но нет, самолет не сбит! На небольшой высоте Таня
выровняла его и бреющим полетом, чуть не касаясь
верхушек деревьев, ушла в сторону аэродрома.
Промчавшись истребителем над нашими головами,
самолет круто развернулся и зашел на посадку.
Девушки сели. Мы бросились к ним: живы, целы.
Каждой хотелось крепко обнять их.
У Веры глаза стали влажными. Лицо ее порозовело,
и она нагнулась, делая вид, будто ищет что-то в кабине.
Таня отмахивалась с обычной своей шутливой
грубоватостью.
— Да ну вас! Чего пристали? Как мухи...—говорила
она, и видно было, что полетом она довольна.
— Танечка, мы так боялись за вас!
— Вот еще! Подумаешь, дело какое — сбросить пару-
другую бомб. В первый раз, что ли?
Спрыгнув на землю, Вера медленно обошла самолет
осматривая его.
— Татьяна, ты посмотри, как они испортили
машину,— огорченно протянула она и прикоснулась к
пробитому крылу так осторожно, будто боялась причинить ему
боль.
— Ерунда! Все эти дырки можно заклеить за пять
минут. Потопали докладывать.
И девушки направились к командиру полка.
Второму экипажу не пришлось лететь: немцы
выбросили белый флаг.
...А потом был август 1944 года. Белорусские леса,
приступы малярии и фашистские группировки — все это
осталось позади. Мы летали в Польше и с нетерпением
ждали, когда нам дадут задание пересечь границу
Германии.
Первым экипажем, который бросил бомбы по
фашистам на их собственной земле, в Восточной Пруссии, были
Таня и Вера.
Жили мы тогда в польском имении «Тик-так». Это мы
дали ему такое название. Кто-то пустил слух, что в
подвале тикает мина. Скорее всего, никакой мины не было,
потому что на стенах дома мелом были выведены
надписи: «Разминировано». Но проверить было некому, и на
всякий случай нас выселили из шикарного белого дома
с колоннами.
315
Стояло теплое лето. Мы разместились в тенистом
парке, который спускался к пруду. Спали прямо под
кленами.
А дом стоял себе и не взрывался...
Мой мешок, набитый сеном, лежал под развесистым
кленом. Рядом расположились Таня и Вера. Каждое утро
после ночных полетов, перед тем как уснуть, мы смотрели,
как над прудом поднимается ослепительно красное
солнце. Лучи его золотистыми снопами пробивались сквозь
кроны деревьев и тонули в воде.
Однажды, вернувшись с полетов, я бросилась на
постель не раздеваясь. Из-за пруда вставало солнце. Я
долго смотрела на него. Смотрела и не видела...
Рядом с моей лежали две свернутые постели, и два
рюкзака сиротливо прижались к дереву.
Утром от наземных войск сообщили, что недалеко от
передовой нашли остатки самолета и два обгоревших
трупа. Уже несколько дней ночью на нашем участке фронта
действовали вражеские истребители. Они охотились за
самолетами «ПО-2».
В ту ночь с Таней собиралась лететь штурман полка.
Время от времени она летала со всеми летчиками по оче^
реди. А Веру назначили в другой экипаж. Однако обе
девушки почему-то запротестовали. Они настояли на своем
и полетели на задание вместе.
Мне всегда кажется, что и Таня и Вера тогда
чувствовали: кто-то из них должен погибнуть. И не хотели
разлучаться...
Похоронили их под кленами в имении «Тик-так»,
недалеко от польского города Остроленка.
ЗАДАНИЕ — ДОСТАВИТЬ БОЕПРИПАСЫ
Небольшой прусский городок примыкает вплотную к
железной дороге. Мы поселились в просторном доме с
множеством комнат. Рассказывают, что здесь была школа
разведчиц. Действительно, в нескольких комнатах стоят
деревянные койки с матрацами. В библиотеке много
политической литературы, особенно на русском языке. Маркс,
Ленин, история Коммунистической партии...
В городке еще свежи следы наступления. Вчера здесь
316
прошли наши танки и пехота. Городок совершенно пуст,
ни одного жителя. Двери покинутых домов распахнуты,
окна разбиты. Кое-где лежат убитые.
В стороне от городка имение. Вокруг главного здания
разбросаны группами мелкие постройки. В загородке
надрывно ревут недоенные коровы...
Весь день с короткими перерывами идет снег.
Вечером отправляемся на полеты. Идем, еле волоча
ноги: снег сырой, липнет к унтам. Дороги к аэродрому нет.
Да, собственно, и аэродрома-то нет. Обыкновенное поле,
на котором расчищена довольно узкая
взлетно-посадочная полоса.
Наши «ПО-2» переведены с колес на лыжи. Еще ни
разу на фронте нам не приходилось летать с лыжами:
две зимы мы воевали на юге. А я и вовсе никогда не
пробовала взлетать или садиться на самолете,
оборудованном лыжами, и поэтому ощущала некоторую
неуверенность.
В этот день, собираясь на полеты, я старалась делать
все так, как делала вчера, позавчера. И ничего
по-другому. Так было спокойнее, хотя некоторое чувство тревоги
все-таки оставалось...
Сегодня боевая задача—доставить боеприпасы
группе наших войск, которая оказалась отрезанной от
основных сил. Наступая, эта группа вырвалась далеко вперед.
Боеприпасы у них подходили к концу. Положение было
почти безнадежным.
Погода нам явно не благоприятствует. Валит густой
снег. Временами он прекращается, из-за туч
выскальзывает месяц.
Меня назначили разведчиком погоды. Я должна
определить, можно ли пройти к цели. Если можно, то дойти до
нее и выполнить задание: сбросить ящики с боеприпасами
в строго определенное место.
Бершанская сказала, подозвав нас с Ниной:
— Задание важное. Люди сидят без патронов. Если
через полчаса не вернетесь, значит, буду считать, что к
цели пробиться можно. Начну выпускать остальные
самолеты.
Перед полетом у меня кошки скребли на сердце: смогу
ли взлететь на лыжах? Ведь в первый раз, да к тому же
на каждом крыле — по четыре тяжелых ящика.
317
Самолет долго скользил по снежному полю, но так и
не оторвался. Вернее, просто я не сумела его оторвать от
земли. Рассердившись на себя (в душе я чувствовала, что
так и будет), я зарулила назад и снова начала взлет.
Теперь у меня уже был некоторый опыт. Набрав
достаточную скорость, я поддернула ручку управления
посильнее — и самолет оказался в воздухе.
И вот мы летим. Нина вертится в кабине, что-то
проверяя, прилаживая. Ящики с патронами связаны системой
веревок, концы которых находятся в кабине штурмана.
Система, прямо сказать, ненадежная, и, видимо, Нина
сомневается, сработает ли она как следует.
Сначала Нина не говорит мне о своих сомнениях. Но
потом не выдерживает:
— Знаешь, Наташа, по-моему, они не упадут.
— Кто?
— Да ящики эти. Тут все запуталось.
— Подожди, надо еще долететь.
Под нами проплывает прусская земля. И как-то
особенно остро чувствуешь, что она чужая. Совсем
чужая. Мрачно темнеют лесные массивы. Враждебно
притаились внизу села, хутора. С темными дорогами,
расходящимися в разные стороны, они напоминают черных
пауков.
Снова пошел снег. Некоторое время мы летим вслепую.
Видимости никакой. Мелькает мысль: а не повернуть ли
назад? Но я знаю: снег — это временно, облачность не
сплошная. Значит, можно пробиться.
И действительно, вскоре мы выскакиваем из полосы
снега. Впереди в форме подковы темнеет лесок — мы
летим точно по маршруту. Дальше — развилка реки, за
большой излучиной — наши. Они нас ждут. Им нужны
патроны.
Внезапно розный гул мотора прерывается. Короткие
хлопки... перебои... Высота уменьшается... Сердце екнуло:
неужели садиться?
Я двигаю рычагами. Подкачиваю бензин шприцем.
Только бы не заглох мотор... Вытянуть бы...
Самолет планирует, теряя высоту. Мотор фыркает
и — умолкает... Неужели совсем?! Снова короткое
фырканье... Ну, миленький, давай, давай! Не подведи!
Постепенно он «забирает». Я прислушиваюсь: рабо-
318
тает нормально. Видимо, в бензопровод попало немного
воды.
Летим дальше. Низко нависла облачность. Сейчас
опять пойдет снег. Успеем ли?
Наконец под нами река. Пересекаем развилку. На
земле треугольник, выложенный из костров. Снизившись до
ста метров, пролетаю над огнями. У костров на светлом
снегу фигурки людей. Они машут руками, шапками. Я
мигаю бортовыми огнями, приветствуя их.
— Приготовься, Нинок, буду заходить.
— Давай.
Спустившись еще ниже, я лечу немного правее костров
на высоте двадцать — двадцать пять метров. Нина
дергает систему веревок. Никакого результата: ящики
преспокойно лежат на крыле.
Захожу еще раз — снова то же самое.
Черт возьми! Как же их сбросить? Приземлиться тут
негде. Я еще раз внимательно просматриваю площадку.
Нет, она совсем не пригодна для посадки: мала, изрезана
оврагами, много деревьев.
— Что будем делать? — спрашиваю я.
— Заходи еще... Только сделай побольше круг.
На этот раз она вылезла из кабины на крыло.
Я осторожно веду самолет, делая развороты
«блинчиком». Высокая фигура Нины маячит справа сбоку. Мне
становится не по себе: вдруг поскользнется, свалится...
или ветром снесет...
Но я молчу, чтобы не отвлекать штурмана. Сижу,
боясь шевельнуться, и чувствую каждое ее движение. И мне
кажется, что это я сама стою на мокром и скользком
крыле, вцепившись рукой в борт самолета.
Мне становится жарко. Так жарко, что я стягиваю
теплые краги. Поглядываю на Нину. Она сталкивает по
одному все ящики сначала с правого крыла, потом,
перебравшись на другую сторону, с левого. Ящики тяжелые, и
сталкивать их приходится свободной рукой и ногами.
А я все кружусь и кружусь над кострами. Наконец
ящики на площадке. Все восемь. Нина влезает в кабину.
— Ну вот и все. Теперь домой.
Она говорит это так, будто только и занимается, что
каждый день вылезает в полете на крыло и сталкивает
ящики...
319
Мы делаем последний круг, прощальный. Мигаем
навигационными огнями. Нам снова машут там, внизу
Но вот костры на земле тускнеют. Их заволакивает
пеленой. Пошел снег...
На обратном пути я говорю своему штурману:
— Нинка, а ты молодец!
Мы никогда не хвалим друг друга, у нас это не
принято. И она обиженно, но в то же время радостно
отвечает:
— Ну вот еще... Чего это ты выдумала?!
ОСТОРОЖНО, ТУТ МИНЫ!
Зимой сорок четвертого готовилось наступление наших
войск под Варшавой. Нам приходилось летать много.
В долгие зимние ночи, когда в пятом часу вечера уже
темно, а рассвет наступает только в девять, мы порядком
уставали от полетов.
В то время мы уже брали с собой парашюты. Правда,
сначала неохотно. Уж очень они обременяли нас.
Полетаешь всю ночь, часов четырнадцать подряд, а утром не
можешь из кабины выбраться. Просто сил не хватает.
Забросишь ногу за борт, приподнимешься слегка — и
вываливаешься из самолета как мешок... А тут еще парашют
с собой тащить!
Но все-таки парашюты брали не зря.
Однажды от наземных войск сообщили, что в районе
передовой упал горящий самолет. В ту ночь не вернулись
с боевого задания командир третьей эскадрильи Леля
Санфирова и штурман эскадрильи Руфа Гашева.
На следующий день мы узнали, что одна из летчиц
погибла. Из полка на передовую поехала машина и привезла
мертвую Лелю и живую Руфу.
Лелю похоронили, а Руфу, которая никак не
могла прийти в себя после случившегося, отправили в
санаторий. Только вернувшись оттуда, она смогла
рассказать нам подробно обо всем, что пришлось ей
пережить.
...В ту декабрьскую ночь Леля и Руфа, уже сделав два
вылета, поднялись в воздух в третий раз. Для Руфы это
был восемьсот тринадцатый боевой вылет. Железнодо-
320
рожная станция Насельск, которую они бомбили,
находилась севернее Варшавы.
Прицелившись, Руфа сбросила бомбы. Самолет
обстреляли. Развернувшись, Леля взяла курс домой.
— Обстрел прекратился,— сказала Руфа.
Далеко впереди поблескивала лента реки Нарев.
Линия фронта была уже близко, когда Руфа вдруг увидела,
что горит правое крыло. Сначала она не поверила своим
глазам.
— Леля! Ты видишь?
Леля молча кивнула. У Руфы неприятно засосало под
ложечкой: внизу чужая земля, враг... Вспомнилась
Кубань и тот полет, из которого они с Лелей не вернулись.
Это было полтора года назад. Сейчас Руфа опять
переживала тревожно-гнетущее чувство, как и в тот раз, когда
остановился мотор и они летели в темноте, теряя высоту,
и знали, что не долетят, не перетянут через линию фронта.
Тогда все кончилось благополучно. А теперь? Что ждет
их теперь?
Огонь быстро расползался в стороны, подбираясь все
ближе к кабине. Леля тянула время: видно, надежда
долететь до линии фронта не покидала ее. Но вот уже
медлить нельзя. Руфа услышала голос командира:
— Руфа, быстрее вылезай! Прыгай!
Машинально ощупав парашют, Руфа начала
выбираться из кабины. Все еще не верилось, что придется
прыгать. Обеими ногами она стала на крыло — в лицо
ударила горячая волна, всю ее обдало жаром. Она успела
лишь заметить, что Леля тоже вылезает, и тут же ее сдуло
струей воздуха...
Падая, она дернула за кольцо. Но парашют почему-то
не раскрылся, и Руфа камнем понеслась в черную
пропасть. Ее охватил ужас, и она, собрав все силы, рванула
кольцо еще раз. Тут ее сильно тряхнуло, и над головой
раскрылся белый купол.
Приземлилась Руфа благополучно. Отстегнув лямки,
высвободилась из парашюта и отползла в сторону.
Сначала в темноте трудно было что-нибудь разобрать.
На земле стоял сильный грохот; казалось, стреляют
сразу со всех сторон. Хотелось поскорее куда-нибудь
спрятаться. Она нашла воронку от снаряда и залезла
в нее.
321
Первое, что увидела Руфа, оглядевшись, был «ПО-2»,
пылавший на земле. Он показался ей живым существом,
боевым товарищем, принявшим смерть без крика, без
стонов, как и подобает настоящему воину.
Несмотря на холод, ей было жарко, лицо горело. В
висках стучало, и почему-то назойливо лез в голову веселый
мотив из «Севильского цирюльника».
Нужно было успокоиться, сосредоточиться. Вынув
пистолет, Руфа положила руки на край воронки, опустила
на них голову и прижалась лбом к холодному металлу.
Мысли постепенно пришли в порядок. Прежде всего она
должна определить, где восток,— там линия фронта. Но
как? Звезды не просматривались: было облачно. Значит,
по приводным прожекторам. Их было несколько, и все они
работали по-разному. Сообразив наконец, где находится
передовая, она поползла в ту сторону.
Где-то неподалеку изредка вспыхивали ракеты, и тогда
Руфа замирала на месте. А в голове молотом стучала
одна и та же мысль: «Леля! Где Леля? Что с ней?
Удачно ли приземлилась? Может быть, она ушиблась, сломала
ногу и лежит одна беспомощная? А может быть, ее
схватили немцы?» И снова Руфа вспомнила Кубань, когда
они вместе ползли, перебираясь через линию фронта.
Вместе...
Вдруг рука ее наткнулась на что-то холодное,
металлическое. Осторожно Руфа ощупала предмет. Он имел
цилиндрическую форму. Мина! Что же делать? Здесь было
минное поле. Она огляделась вокруг, но в черной тьме
не увидела ничего. Только сзади, на небольшой горке,
где она приземлилась, белел парашют.
Так ничего и не придумав, она снова двинулась вперед,
шаря перед собой рукой, а потом палкой, как будто это
могло спасти ее. Через некоторое время перед ней
возникла стена из колючей проволоки. Руфа попыталась
подлезть под проволоку, но у нее ничего не получилось. И тут
при свете вспыхнувшей ракеты она увидела совсем
близко небольшую группу людей — человека три-четыре,
которые быстро шли, пригнувшись к земле, по
направлению к белевшему в темноте парашюту. Руфа приникла к
земле: свои или немцы?
Когда они прошли, она снова сделала попытку
пробраться через проволоку. Долго возилась, исцарапала
322
руки и лицо, порвала комбинезон. Наконец ей удалось
преодолеть препятствие.
Спустя некоторое время ей показалось, что впереди
разговаривают. Она подползла поближе, прислушалась
и вдруг совершенно отчетливо услышала отборную
русскую ругань, которая в эту минуту прозвучала для нее
как чудесная музыка. Свои! Она встала во весь рост и
крикнула:
— Послушайте, товарищи!..
В ответ закричали:
— Давай сюда, родная!
И сразу же другой голос:
— Стой! Осторожно: тут мины!
Но Руфа уже была в траншее. Только тут она
почувствовала, как устала. Ноги заледенели: унты были
потеряны. На одной ноге остался меховой носок, другого не
было. Его потом нашли и передали Руфе солдаты,
ходившие к парашюту искать ее. Это была та самая группа,
которую она видела.
В траншее Руфу окружили бойцы, дали горячего чаю,
кто-то снял с себя сапоги и предложил ей. Потом ее
повели на командный пункт.
Долго шли по извилистой траншее, пока не уткнулись
в блиндаж. Руфа двигалась как в тумане. В насквозь
прокуренном помещении было много народу. Здесь ее
расспрашивали-, она отвечала. Качали головой: чуть бы
раньше прыгнуть — и снесло бы прямо к немцам. Ширина
нейтральной полосы, на которую она приземлилась, была
не больше трехсот метров. Отсюда, с земли, все видели:
как загорелся самолет, как падал.
Ей хотелось спросить о Леле, но она не могла
решиться. «Почему они не говорят о ней ни слова? Почему?» —
думала Руфа. И, словно угадав ее мысли, кто-то
произнес:
— А подружке вашей не повезло — подорвалась на
минах.
Это было сказано таким спокойным, ко всему
привыкшим голосом, что Руфа не сразу поняла. А когда смысл
этих слов дошел до ее сознания, внутри у нее будто что-то
оборвалось...
Она автоматически продолжала отвечать на вопросы,
но все окружающее перестало для нее существовать. Все,
323
кроме Лели. «Подорвалась... Леля подорвалась...»
— Она тоже шла через минное поле. Но там были
мины противопехотные. А вы наткнулись на
противотанковые, потому и прошли.
«Да-да... Я прошла. А вот Леля...»
Потом Руфу куда-то повезли на машине. Машина
подъехала к землянке. Руфа оказалась перед генералом,
который задал ей несколько вопросов. Она односложно
отвечала, ничего не понимая, не чувствуя, как каменная.
Генерал протянул ей стакан:
— Пей!
Это был спирт. Покачав головой, Руфа отказалась.
Тогда он решительно приказал:
— Пей, тебе говорят!
Она выпила спирт, как воду. Потом пришла медсестра,
дала ей снотворное, но Руфа не уснула. Она знала: на
рассвете Лелю должны вынести с минного поля.
Уставившись стеклянными глазами куда-то в угол, она сидела и
ждала рассвета. И опять в ушах звучал все тот же
веселый мотив...
Часто приходила медсестра, что-то говорила. В памяти
у Руфы оставалось только то, что касалось Лели. Утром
Лелю должны были принести. За ней пойдут саперы...
А может быть, она жива? Наступило утро, Лелю нашли,
принесли. Руфа вышла из землянки посмотреть на нее.
Леля лежала на повозке, и казалось, что она спит,
склонив голову на плечо. Видно было только лицо, все
остальное было прикрыто брезентом.
Перед Руфой на повозке лежала Леля. Она была
мертва. Ей оторвало ногу и вырвало правый бок. Все
это Руфа уже знала. Но ничто не шевельнулось в ней.
Она равнодушно смотрела на подругу, как будто это
была не она, а груда камней.
Вскоре приехали летчицы из полка. Обнимали,
утешали Руфу, старались отвлечь от мыслей о Леле. Когда
сели в машину, Руфа сняла сапоги — передать солдату.
Ей укутали ноги, и в течение всего пути она сидела молча,
не проронив ни слова.
Спустя час показался аэродром, и на нем —
замаскированные самолеты «ПО-2». Машина въехала в большой
тенистый парк и остановилась у дома, где жили летчицы.
Руфа сразу же встрепенулась, заспешила и, выпрыгнув
324
из машины, босиком побежала в свою комнату. Ей
казалось, что настоящая Леля там, живая...
Два дня она лежала с открытыми глазами на койке и
никак не могла уснуть. Возле нее дежурили, давали ей
порошки. Она послушно принимала их, но сон не
приходил.
Лелю решили похоронить в Гродно, на советской
территории. Когда Руфа узнала, что Лелю увезут, то
ночью пошла проститься с ней. Девушки-часовые
пропустили Руфу в клуб, где лежала Леля. Медленно подошла
она к гробу и упала...
Очнулась она у себя в комнате. В тот же день ее
отправили в санаторий, где она пробыла почти месяц.
Первое время Руфа не могла ни спать, ни есть, ни на что
не реагировала, словно совсем выключилась из жизни.
Врачи говорили, что у нее психотравма.
Целые дни она проводила у камина одна. Уставившись
в одну точку, молча смотрела, как полыхает огонь. Она
не могла оторвать глаз от пляшущих языков пламени.
Ей все казалось, что она сидит в самолете, а пламя
ползет по крылу, приближаясь к кабине...
Все, что случилось в ту ночь, никак не могло улечься
в голове, стать прошлым. Отдельные моменты пережитого
вдруг живо всплывали в памяти, только Руфа никак не
могла связать их вместе, и это было мучительно.
Но однажды, когда она, как обычно, сидела, тупо
уставившись в огонь, обрывки воспоминаний как-то
сами собой соединились, и ей стало легче. Вечером
она уснула и впервые за все это время проспала до
утра.
А через несколько дней Руфа вернулась в полк.
Сначала она опасалась: а вдруг после всего пережитого она
будет бояться летать? Ведь иногда случается такое. Но
все обошлось. Она снова начала летать на боевые задания
с хорошей летчицей Надей Поповой. Энергичная и
веселая, Надя много шутила и смеялась, пытаясь развлечь
Руфу. На Лелю она ничем не была похожа, но в полете
Руфа часто называла ее Лелей...
НА ВИСЛЕ
— Рр-раз — взяли!
— Еще — раз!
Самолет медленно, по-черепашьи двигается
вперед. Я стараюсь, чтобы колеса не сползли с досок в
густую глубокую грязь. Мотор работает на полной
мощности. Техники тянут самолет, поднимая его на
собственных спинах, утопая в черном месиве грязи.
Перекладывают доски, когда по ним уже прорулила
машина.
Девушки забрызганы грязью, лица красные, еле
дышат. Я сижу в кабине, но мне кажется, что я вместе с
ними тащу самолет...
Здесь, в польском городке Слупе, нас застала
распутица. Февраль, но снега почти нет. Днем на нашем
аэродроме непролазная грязь. И только к середине ночи
немного подмораживает.
Задача — бомбить крепость Грауденц, что на Висле.
Крепость упорно держится.
Летать с раскисшего аэродрома невозможно. А надо!
И мы летаем. Несмотря ни на что. Соорудили небольших
размеров деревянную площадку, из обыкновенных досок.
С нее самолеты взлетают, на нее садятся. Правда,
приходится летать с боковым ветром — деревянную полосу
не повернешь в нужном направлении. Но не это самое
сложное.
Проблема — подрулить к старту. Колеса увязают в
густой грязи по самую ось. Даже на полном газу самолет
нельзя сдвинуть с места. Единственный выход — подкла-
дывать под колеса доски...
Медленно, с трудом я наконец подруливаю к
деревянной полосе и останавливаюсь на самом краю твердой
площадки. Девушки-вооруженцы на руках подносят
«сотки». Бомбы тяжелые, девушки кряхтят. Подвесить
стокилограммовую бомбу нелегко. Но они наловчились:
две-три девушки, стоя на корточках, на коленях, быстро
поднимают «сотку», подводят ее к замку и подвешивают
под крыло, закрепляя винтами. Потом другую... Когда
бомбы подвешены, они уходят за новыми: уже
подруливает следующий самолет.
Девушки-вооруженцы... Им здорово достается. Руки
326
у них шершавые, потрескавшиеся. Зимой примерзают к
металлу. Бывают ночи, когда каждая из них поднимает
в общей сложности больше двух тонн бомб. Спать им
приходится мало: днем они готовят взрыватели к бомбам,
проверяют вооружение, чистят пулеметы, ходят в наряд.
И питаются они не так, как летчики. Но никто из них ни
на что не жалуется: война...
Почему-то они, как на подбор, все небольшого роста,
тихие, скромные девочки. Техники — те погорластее. Если
нужно, отругают летчика так, что только держись...
До утра мы летаем, бомбим крепость. А утром,
пошатываясь от усталости, плетемся с аэродрома. Техники и
вооруженцы еле ноги волочат.
На шоссе нас ждет машина. Трудно, ох как трудно
поднять ногу, чтобы влезть в нее!
Возле столовой нас встречает начштаба Ракобольская.
Она, улыбаясь, подходит к Ире, ко мне и говорит:
— Поздравляю вас. Сегодня в газетах Указ о
присвоении звания Героя Советского Союза девяти нашим
девушкам. В том числе и вам.
Мы знали, что еще в октябре прошлого года нас
представили к этому званию, но все равно растерялись. Как-то
совсем неожиданно получилось. Ира покраснела и,
поблагодарив ее, ничего не сказала. К этому времени счет
боевых вылетов у Иры Себровой перевалил далеко за
девятьсот. Она держала первенство в полку. Но не
любила моя Ира, когда ее как-то отмечали, выделяли среди
других...
Пока у нас в полку было пять Героев: Дуся Носаль,
Женя Руднева (обеим это звание присвоено посмертно),
Маша Смирнова, Дина Никулина и Дуся Пасько. Теперь
еще девять.
...Из Слупа полк перелетел в город Тухоля. На домах,
в окнах — польские национальные флаги. Красно-белые.
Красное с белым всюду: в петлицах пиджаков, на шляпах
жителей...
Большой зал местного театра. Здесь у нас торжество.
Для вручения наград приехал командующий фронтом
маршал Рокоссовский. Когда он, высокий, худощавый,
вошел в зал, Бершанская громко и четко отрапортовала
ему. Маршал, немного растерянный, тихо поздоровался
с нами и, услышав общий громовой ответ, смутился. За-
327
тем он произнес небольшую речь и начал вручать Золотые
Звезды и ордена.
Высокую награду получили Ира Себрова, Женя Жи-
гуленко, Надя Попова, Руфа Гашева, Катя Рябова и я.
Трем девушка это звание было присвоено посмертно: Оле
Санфировой, Тане Макаровой и Вере Велик.
Посмертно. Сколько могильных холмов осталось на
нашем пути!.. На Кубани, в Белоруссии, в Польше...
У многих из тех, кто уже не вернется с войны, могил не
осталось — у тех, кто сгорел в воздухе вместе с самолетом.
И когда мы почтили их память вставанием, я подумала
о том, что высокое звание Героя принадлежит не только
тем, кого отметили, но и многим из тех девушек, которые
не вернулись. Они погибли героями.
СНЕГ
Идет снег. Уже много часов. Крупные тяжелые хлопья
падают на землю.
Давно рассвело, а в небе все еще темно. Как будто
рассвет только начинается. Если запрокинуть голову
и смотреть вверх, то кажется, что ничего больше не
существует на свете, только хлопья снега, несущиеся вниз.
И — тишина. Та особенная зимняя тишина, какая бывает,
когда неслышно падает снег. Когда тебе нестерпимо
хочется услышать, как он шумит...
Я жду, чтобы снег прекратился. Нужно лететь на
поиски. Жду терпеливо, погруженная в тишину. А он все
падает, падает. Оседает на крыльях самолета, на
брезентовых чехлах, которыми закрыты мотор и кабины. И нет
ему конца. Как будто небо опрокинуло на землю весь свой
снежный запас.
Иногда я подхожу к самолету и раздраженно
смахиваю крагами слой снега с крыла. Но темная блестящая
поверхность его сразу же тускнеет, покрываясь сначала
легким пушком прикоснувшихся первых снежинок, затем
становится белой. Новый слой снега нарастает на крыле.
Он такой нежный, пушистый, этот белый снег... Но я
смотрю на него с ненавистью.
Раздражение быстро проходит, есяи постоять, глядя
328
вверх на снежинки. Кружась в несложном танце, они
несутся вниз легко и весело, не думая о том, что их там
ждет внизу. Не все ли равно... Им весело, они кружатся
и кружатся... Я смотрю на них, и тревожные мысли
проходят.
Ночью полеты были прерваны. Мы бомбили порт
Гдыню, и вдруг пошел снег. Сначала слабый. Многие
успели долететь до своего аэродрома. Потом повалил
густой-густой. Четыре самолета не вернулись.
Иры моей нет. И Клавы-джан тоже. А прошло уже
много времени. Где они?
Я мягко ступаю унтами по свежему снегу. Десять
шагов в одну сторону, десять в другую. Иногда
останавливаюсь, чтобы посмотреть вверх. И снова хожу. Где они?
Может быть, сели в поле... А может быть... Нет, лучше
смотреть на снег. Смотреть долго, запрокинув голову,
чтобы видеть только небо.
Проходит еще немного времени. Небо заметно
светлеет. И снег стал падать реже. Кажется, он перестает...
Сейчас придет Поля Гельман, штурман. Мы полетим
с ней искать девушек.
Еще издали я увидела ее смешную маленькую
фигурку. Она спешит, семеня ногами, переваливаясь с боку на
бок. В меховом комбинезоне, в мохнатых унтах, она
похожа на колобок. Сбоку, где-то ниже колен, болтается
планшет. Он мешает ей идти, сползает вперед, и она без
конца поправляет его. Поля всегда спешит и всегда
опаздывает. К этому все уже привыкли. Но сегодня она не
опоздала.
Запыхавшись, еще на ходу она спрашивает:
— Летим? А где механик?
— Сейчас придет. Она у соседнего самолета.
Мы смотрим на карту. Прикидываем, где могли сесть
самолеты.
Вероятно, восточнее Вислы. Никакой летчик не станет
держать западный курс, когда не видно земли и когда он
не знает, где находится.
Наконец снег прекратился, и мы вылетаем на поиски.
Внимательно просматриваем землю в предполагаемом
районе посадки. Всюду белым-бело от снега, но самолетов
не видно. Проходит час, два и больше — мы ищем до тех
пор, пока не подходит к концу запас горючего. И только
329
тогда возвращаемся. Другие два самолета, вылетавшие
на поиски, тоже прилетели ни с чем.
Оказалось, пока мы искали пропавших, они сами
вернулись. Все, кроме одного самолета.
Ира встретила нас так, будто все было нормально,
ничего страшного и не могло произойти.
— Зачем бросаться в панику, искать? Подождали бы
немного.
Легко сказать — подождали бы...
Потом Ира рассказала, что на рассвете, когда
горючее подошло к концу, она попробовала посадить самолет.
Видимость была очень плохая. Несколько раз вслепую
она заходила на посадку. Правда, на небольшой высоте
темные массивы леса все-таки просматривались. Каждый
раз, когда она пыталась садиться, у самой земли перед
самолетом вырастало какое-нибудь препятствие: столбы,
деревья, постройки... Только на пятый раз ей удалось
посадить самолет.
Три самолета вернулись. А четвертый потерпел
аварию. Сильно пострадала Клава Серебрякова, Клава-
джан. У нее было несколько тяжелых переломов обеих
ног. Тося Павлова, ее штурман, отделалась сравнительно
легко: сломала руку.
ПРИШЛА ПОБЕДА!
Брунн — чистенький, тихий немецкий городок,
расположенный к северу от Берлина. Мы живем неподалеку от
городка, в имении. В двухэтажном доме много
старинной мебели, но все в беспорядке сдвинуто, перевернуто.
Два рояля. Весь чердак доверху забит нотами. Бетховен,
Вебер, Моцарт...
Дом спрятан в зелени. Цветут липы, сирень. В
большом парке прекрасное озеро. Говорят, владелец имения,
барон, и его семья утопились в этом озере. Не успели
уехать.
За последнюю неделю наш Второй Белорусский фронт
продвинулся на сотни километров. Он наступал так
стремительно, что едва ли еще несколько дней назад барону
приходила мысль о бегстве. Вероятно, он надеялся, что
Одер — надежная преграда для советских войск...
ззо
Наш аэродром — зеленое поле на окраине городка.
Но летаем мы с «подскока» — площадки, которая
значительно ближе к фронту.
Близится конец войны: противник всюду капитулирует.
Летать почти некуда. Осталась только группировка в
районе порта Свинемюнде, откуда немецкие войска удирают
пароходами через Балтийское море. Мы бомбим порт.
Ночи темные, туманные. Большая влажность, ведь
море рядом. Свинемюнде — к северо-востоку от нашего
аэродрома. Так что в самом конце войны на наших
компасах стоит не западный, а почти восточный курс...
Взят Берлин. Это значит — конец войне. Почему-то
трудно в это поверить. Так долго, так бесконечно долго
она тянется.
Конец войне! Это так грандиозно и замечательно, что
кажется просто неправдоподобным. Немцы капитулируют.
Но еще держится группировка фашистских войск на
севере. А может быть, завтра нам уже не придется бомбить?
Как бы там ни было, а на новой точке, где мы сейчас
стоим, нас, как обычно, заставили знакомиться с районом
боевых действий. Задание — полет по треугольнику днем.
Мы с Ирой взлетели парой. И, как-то не сговариваясь,
поднявшись в воздух, решили отклониться от заданного
маршрута. В сторону Берлина, конечно.
Очень любопытно взглянуть на Берлин сверху. Днем.
Представится ли еще когда-нибудь такая возможность?
Какой он, Берлин, «логово фашистского зверя», как
называют его в газетах, столица поверженной Германии?
Мы летим на небольшой высоте. Под крылом
пригороды Берлина. Ровные, светлые шоссейные дороги.
Особняки в подстриженных садах. Много зелени. Все
аккуратно, геометрически точно. Здесь нет разрушений, изрытой
траншеями земли. Никаких следов войны. Так по крайней
мере кажется, если смотреть сверху, с птичьего полета.
Да, вероятно, так и есть — ведь наши войска заняли этот
район с ходу.
Подлетаем поближе, и перед нами открывается
огромный, серый, полуразрушенный город. Он весь дымится,
кое-где еще догорают пожары. Небо почти сплошь
затянуто дымом, и солнце с трудом пробивается сквозь
дымную завесу. Светит слабым желтоватым светом, как при
солнечном затмении. В воздухе пахнет гарью.
331
Мы низко парой пролетаем над рейхстагом, где
развевается наш советский флаг, над Бранденбургскими
воротами. Наверное, смешно выглядят наши «ПО-2», две
маленькие пчелки, над серой громадой города,
раскинувшегося на многие километры.
Делаем большой круг и, выбравшись из дыма, летим
домой. Снова ярко светит солнце. Майское солнце, такое
же, какое светило нам тогда в Энгельсе, при отлете на
фронт. Такое — и не такое. Новое — солнце Победы...
О том, что должен быть приказ Верховного
главнокомандующего, мы узнали восьмого мая. Приказ, после
которого наступит мир!
И все-таки Победа пришла внезапно.
Мы прыгали, кричали, целовались. В парке под
цветущими липами накрыли праздничные столы и выпили
за мир. Вечером где-то далеко, в Москве, Родина
салютовала победителям. Мы устроили свой салют: стреляли
вверх цветными ракетами, палили из пистолетов,
кричали «ура»...
В этот день мы надели платья. Правда, форменные,
с погонами. И туфли. Не сапоги, а туфли, сшитые по
заказу. Их привезли на машине. Полный кузов — выбирай!
Настоящие туфли, коричневые, на среднем каблучке...
Конечно, не ахти какие, но все же туфли. Ведь войне
конец!
Пришла Победа. Это слово звучало непривычно. Оно
волновало, радовало и в то же время, как ни странно,
немножко тревожило...
Мир... Он нес с собой большое, хорошее. Мир — это
было то, ради чего мы пошли на фронт, за что погибли
наши подруги, это была новая жизнь, которую мы еще
так мало знали. Пожалуй, большинство из нас основную
часть своей сознательной, по-настоящему сознательной,
жизни провели на войне. Где будет теперь наше место?
Четыре года... Мы ушли в армию, когда нам было
девятнадцать, даже восемнадцать. За эти годы мы
повзрослели. Но, в сущности, настоящая жизнь, с ее
повседневными заботами и тревогами, для нас еще не начиналась.
Никто из нас толком не знал, что его ждет впереди. Одни
мечтали учиться. Вернуться в институты, к прерванной
учебе. Другие хотели летать...
С наступлением мира всех потянуло домой. Сразу.
332
Захотелось остро, до боли в сердце, туда, где нас ждали,
где все — такое знакомое, близкое, свое, где Родина...
Люди по-разному представляют себе Родину. Одни —
как дом, в котором они родились, или двор, улицу, где
прошло детство. Другие — как березку над рекой в
родном краю. Или морской берег с шуршащей галькой и
откос скалы, откуда так удобно прыгать в воду...
А я вот ничего конкретного себе не представляю. Для
меня Родина — это щемящее чувство, когда хочется
плакать от тоски и счастья, молиться и радоваться.
Родина...
СОДЕРЖАН ИЕ
ИЗ-ЗА ПАРТЫ — НА ВОЙНУ
Особенный день 5
Слава, Тимоха и другие 11
Задняя центровка 19
Летное происшествие 27
Прыжок с вышки 34
Конец планерки 41
В аэроклубе . . 48
Война начал-.-" 60
На трассе 67
Грозовая туча . 72
Дайте пострелять 80
Ухожу в армию 86
Фронтовые дороги 91
Слава ... 102
Лека-Длинный 116
Тимоха ... 128
Виктор 138
Валя 147
Последняя глава 156
ОТ ЗАКАТА ДО РАССВЕТА
Начало 161
Над хребтами и долинами 196
Голубая линия 225
Морские ветры 260
Год последний 296
Для старшего возраста
Наталья Федоровна Кравцова
ИЗ-ЗА ПАРТЫ-НА ВОИНУ
ОТ ЗАКАТА ДО РАССВЕТА
Повести
ИБ № 4077
Ответственный редактор В. М. Писаревская
Художественный редактор Л. Д. Бтгрюков
Технический редактор Л. Н. Никитина
Корректоры Е. А. Сукясян и Т. Н. Чернова
Сдано в набор 29.08.79. Подписано к печати 28.12.79.
Формат 84 X 108'/3 2. Бум. типогр. № 1. Шрифт
литературный. Печать высокая. Усл. печ. л. 17,64. Уч.-
изд. л. 17,58. Тираж 100 000 экз. Заказ № 40. Цена
70 коп. Ордена Трудового Красного Знамени
издательство «Детская литература» Государственного
комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли. Москва, Центр, М. Черкасский
пер., I. Ордена Трудового Красного Знамени фабрика
«Детская книга» № 1 Росглаиполиграфпрома
Государственного комитета РСФСР по делам
издательств, полиграфин и книжной торговли. Москва,
Сущевский вал., 49.
Отпечатано с фотополимерных форм «Цсллофот»
К ЧИТАТЕЛЯМ
Отзывы об этой книге
просим присылать по адресу:
125047, Москва, ул. Горького, 43.
Дом детской книги
Кравцова Н. Ф.
К77 Из-за парты — на войну. От заката до рассвета:
Повести/ Рис. Б. Диодорова.— М.: Дет. лит., 1980.—
334 с, ил.
В пер.: 70 к.
Автор — бывшая летчица, Герой Советского Союза рассказывает в этой
книге о своем поколении, ушедшем на фронт со школьной скамьи.
Первая повесть посвящена предвоенной жизни героев, увлеченных
авиацией, мужеству и героизму, проявленным ими в годы войны.
Главные герои второй повести — юные летчицы женского авиационного
полка ночных бомбардировщиков.
70803—046
КМ101 @3)80 242~80
336