РОССИЙСКАЯ
АКАДЕМИЯ НАУК
НОИ III
НОВЕЙШАЯ
ИСТОРИЯ
ИНСТИТУТ
ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
№4
ИЮЛЬ-АВГУСТ
1998
ЖУРНАЛ ОСНОВАН
В МАЕ 1957 ГОДА
ВЫХОДИТ 6 РАЗ В ГОД
СОДЕРЖАНИЕ
СТАТЬИ
Академик Виноградов В.А. Социальный взрыв во Франции в 1995 г. и его уроки 3
Коваль М.В. (Республика Украина). Трагедия Бабьего Яра: история и современность ... 14
Бессмертный Ю.Л. Как же писать историю? Методологические веяния во французской
историографии 1994—1997 гг 29
Фадеева Л.А. (Пермь). "Профессиональный класс" в английской социальной истории
XIX в 43
ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ
Артизов А.Н., Наумов О.В. Некоторые проблемы публикации документов пленумов
ЦК ВКП(б) - КПСС 66
ПУБЛИКАЦИИ
Вишлёв О.В. Речь И.В. Сталина 5 мая 1941 г. Российские документы 77
ВОСПОМИНАНИЯ
Галкин И.С. Тропами моей жизни 90
"КРУГЛЫЙ СТОЛ"
Обсуждение российских школьных учебников по новой и новейшей истории 113
ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ОЧЕРКИ
Орлов А.С. Советская авиация в Корейской войне 1950-1953 гг 121
Голиков А.Г. Генерал А.А. Брусилов: страницы жизни и деятельности 147
ПОРТРЕТЫ ИСТОРИКОВ
Каландадзе М.Л. (Республика Грузия). Александр Георгиевич Наморадзе (1890-1958) 170
•НАУКА" • МОСКВА

СТРАНИЦЫ ПРОШЛОГО
Сергеев Е.Ю. Новые материалы о деятельности германской агентуры в Китае против России в 1914—
1915 гг 177
ПИСЬМА И ЗАМЕТКИ
Дунаевский В.А., Орлов А.А. Книга парадоксов. О характере и значении наполеоновских войн 182
РЕЦЕНЗИИ
Сизоненко А.И. Россия - Венесуэла. 1856-1996. Документы и материалы. М., 1997 188
Малай В.В. (Белгород), Новиков М.В. (Ярославль). М. А л п е р т. Новая международная история
гражданской войны в Испании. Лондон, 1994 190
Морозов СВ. К. Бадзяк, Г. Матвеев, П. Самусь. Восстание в Заользье в 1938 г.
Деятельность польских спецслужб в свете документов II отдела Главного штаба Войска Польского.
Варшава, 1997 192
Остапенко Г.С. Викторианцы. Столпы британской политики XIX века. Ростов-на-Дону, 1996 194
Власова М.А. Новый курс Ф. Рузвельта: значение для США и России. Материалы научной
конференции: г. Москва, 31 октября - 2 ноября 1995 г. М., 1996 197
Кудрявцев О.Ф. Культура Западной Европы в эпоху Возрождения. М., 1996 199
Козенко Б.Д., Попкова Л.Н. (Самара). И. А. Б е л я в с к а я. Роберт М. Лафоллет: цена
независимости (1855-1925). М., 1995 201
Егоров А.А. (Ростов-на-Дону). М. М. К у р и е в. Герцог Веллингтон. М., 1995 203
АННОТАЦИИ
Книги Института Латинской Америки РАН, опубликованные в 1995-1997 гг 206
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Юбилей академика С.Л. Тихвинского 208
Блосфельд Е.Г. (Волгоград). Научная конференция в Волгоградском государственном
педагогическом университете 212
Лихарев Д.В. (Уссурийск). О научной работе кафедры всеобщей истории Уссурийского
государственного педагогического института 212
Защита диссертации 214
А.Б. Давидсон. Памяти Олега Константиновича Дрейера 215
I Ольга Васильевна Орлик | 219
I Николай Вольфович Фарбман | 221
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ
Г.Н. Севостьянов (главный редактор)
В.А. Виноградов, В.Н. Виноградов, В.Д. Вознесенский (ответственный секретарь),
Т.М. Исламов, Н.П. Калмыков, И.В. Лебедев, В.Н. Малов, И.И. Орлик,
А.В. Ревякин, Л.П. Репина, В.В. Рогинский, B.C. Рыкин, Н.И. Смоленский,
В.В. Согрин, С.Л. Тихвинский, Е.И. Тряпицын (зам. главного редактора),
А.О. Чубарьян, Е.Ф. Язьков
Адрес редакции: 117810, Москва ГСП-1, Мароновский пер., 26,
тел. 230-79-78
© Российская академия наук,
Институт всеобщей истории РАН, 1998

Статьи
© 1998 г.
Академик В. А. ВИНОГРАДОВ
СОЦИАЛЬНЫЙ ВЗРЫВ ВО ФРАНЦИИ
В 1995 г. И ЕГО УРОКИ
В 90-е годы во Франции, казалось, сложился консенсус общественно-политических
сил в отношении происходящей в стране приватизации промышленных компаний и
государственных структур. В 1993 г. 43% опрошенных граждан дали приватизации
положительную оценку. Но, приняв политику разгосударствления, французское
общество, как выяснилось, вовсе не было готово платить за нее ту социальную цену,
которую требовали власти. Нарастание безработицы, особенно среди молодежи, боязнь
утраты социальных завоеваний исподволь подтачивали устои внешне равновесного
социального порядка. Копившийся годами социальный кризис со всей отчетливостью
обозначился осенью-зимой 1995 г., когда по всей стране прокатилась волна
забастовок государственных служащих, поддержанная другими категориями трудящихся
и студентами. Большинство французов сочувственно отнеслись к бастующим: в
декабре 1992 г. 62% опрошенных испытывали к ним чувство симпатии1.
Приступая к анализу декабрьских событий во Франции, нельзя не коснуться их
предыстории. В 1995 г. в ходе предвыборной президентской кампании Жаком
Шираком были выдвинуты три основных программных положения в экономической
области: сокращение налогового бремени, борьба с безработицей, увеличение
заработной платы. Именно эти обещания обеспечили ему победу на выборах. Однако
сразу же после своего избрания президент назначил на пост премьер-министра Алэна
Жюппе, считавшегося "символом технократии", который стал осуществлять меры,
резко контрастирующие с тем, чего ожидали от нового правительства французы. 28
июня 1995 г. парламент послушно проголосовал за представленный правительством
план увеличения налогов. В результате его реализации обязательные отчисления - в
форме налоговых, социальных и иных взносов - должны были составить в 1996 г. 45%
валового национального продукта. Одновременно было принято решение о
замораживании заработной платы государственных служащих. В ответ на это 10 октября
1995 г. профсоюз государственных служащих провел забастовку. Несмотря на
протесты, 26 октября Ж. Ширак в телевизионном выступлении объявил о намерении
правительства в ближайшие два года продолжить политику жесткой экономии и
модернизации, которая должна была охватить и государственный сектор экономики.
Персонал государственных предприятий, а его численность составлял во Франции
4,5 млн человек, имел ряд льгот по сравнению с лицами, занятыми в частном секторе.
Виноградов Владимир Алексеевич - действительный член РАН, лауреат Государственной премии и
премии им. Н.Г. Чернышевского Президиума РАН, автор восьми монографий по экономической истории и
более чем 400 публикаций по проблемам развития информационной деятельности в области социальных и
гуманитарных наук, а также научных исследований по проблемам приватизции в России и зарубежных
странах.
1 Lapeyronnie D. Nation, crise politique et conflict social. - Le grand refus: Reflexion sur la greve de decembre
1995. Paris, 1996, p. 165.
3

Для получения пенсии государственные служащие платят взносы в пенсионный фонд
в течение 37,5 лет, тогда как в частном секторе этот срок составляет 40 лет. При
начислении пенсии в государственном секторе учитывается размер наибольшей
зарплаты в течение шести последних месяцев (для частного сектора этот срок составляет
25 лет). Пенсии государственных служащих, как правило, выше, чем в
государственном секторе. Многие категории работников госсектора, условия труда которых
связаны со стрессами и перегрузками, уходят на пенсию в 50 лет.
15 ноября А. Жюппе заявил в Национальном собрании о намерении правительства
изменить статус государственных служащих, лишив их части социальных льгот и
привилегий. Он предложил унифицировать все существующие типы пенсионного
обеспечения и повысить обязательные социальные отчисления из всех категорий
доходов. Для сокращения дефицита системы социальной защиты было предложено
ввести новый взнос на погашение социального долга в размере 0,5% от всех типов
доходов, уменьшить некоторые социальные пособия и т.д. В результате всех этих мер
финансовая нагрузка на самые бедные семьи должна была, по некоторым подсчетам,
возрасти на 3 тыс. фр. в год2.
Второе решение премьера, объявленное 17 ноября, касалось положения
Национальной компании железных дорог (НКЖД). К началу 90-х годов две трети
железнодорожных компаний стали убыточными. В 1995 г. дефицит НКЖД составил
12 млрд фр., а ее общая задолженность государству - 175 млрд фр.3 Правительство
соглашалось начать погашение долга государственной компании лишь при условии ее
структурной перестройки, частичной приватизации и сокращения рабочих мест (в то
время в системе НКЖД было занято 180 тыс. человек; в предыдущие годы компания
лишилась 73 тыс. рабочих мест).
План Жюппе появился в момент обострения отношений между дирекцией и
персоналом предприятия. Для персонала железных дорог реформа Жюппе совпала с
началом переговоров по плановому контракту с государством, в котором содержались
новые призывы к работникам проявить ответственность, т.е. еще туже затянуть
пояса, что крайне обострило ситуацию. Аналогичные процессы происходили и на
других государственных предприятиях4.
Оба решения, принятые правительством без предварительных консультаций с
профсоюзами, вызвал массовый протест работников государственного сектора.
Первыми борьбу за сохранение своих социальных прав начали железнодорожники, вскоре
к ним присоединились работники парижского метро, энергетики, почтовые
служащие. К концу ноября вся Франция была парализована забастовкой. Ситуация с
транспортом настолько обострилась, что правительство было вынуждено
организовать в Парижском районе параллельную транспортную сеть из автобусов и речных
теплоходов.
Активность железнодорожников в массовом протесте 1995 г. не была
случайностью: в 1986 и 1987 гг. они уже были инициаторами крупных забастовок,
направленных против сокращения численности персонала. Позже, в начале 90-х годов,
железнодорожники стали инициаторами новых крупных выступлений. В октябре 1992 г.
они организовали манифестации, направленные против политики Европейского
Союза (ЕС) в области железнодорожного транспорта. В октябре 1993 г.
железнодорожники протестовали против решения властей заключить договор с
администрацией НКЖД без привлечения к переговорам профсоюзов. Эти выступления
послужили прологом к массовым выступлениям 1995 г. Именно участие
железнодорожников придало движению демократический, всеобщий характер.
В ходе забастовки со всей отчетливостью проявилось осознание
железнодорожниками той важной общественной функции, которую выполняет железнодорожный
2 Ibid., p. 147.
3 SNGF deraile. - Express, Paris, 2.XI.1995, p. 47.
4 Le Golf J.-P. Pour tenter de comprendre l'evenement. - Echange et proiets. Paris, 1996, № 76, p. 11-12.
4

транспорт. Бастующие постоянно подчеркивали: назначение железных дорог состоит
в том, чтобы способствовать формированию единого территориального и
экономического пространства Франции. Протестуя против закрытия нерентабельных
железнодорожных веток, бастующие вместе с тем не выступали против модернизации
железных дорог и строительства новейших скоростных магистралей. Их требование
состояло в необходимости сочетать модернизацию с сохранением не всегда
рентабельных линий. Отстаивая эту позицию, бастующие сумели сохранить единство своих
рядов: в движении протеста участвовали работники как скоростных трасс, так и
обычных линий. Бастующие железнодорожники выступили не только против сокращения
численности персонала и изменения приоритетов в развитии железнодорожного
транспорта, но и против решения правительства о пересмотре системы пенсионного
обеспечения государственных служащих.
При всей важности роли железнодорожников как инициаторов забастовки,
поддержанной, как уже было отмечено, персоналом других госпредприятий, непосредственно
затронутых решениями правительства А. Жюппе, большую роль в
развертывании массовых протестов сыграли тактические ошибки правительства.
Главными среди них были отказ от ведения социального диалога и стремление
навязать свои решения силой. Конфликт обострился после высокомерного заявления
премьера о том, что он не намерен вести переговоры, а только попытается объяснить
"незрелой публике" необходимость предлагаемых мер. Ссылка на то, что цель
предлагаемого плана - выполнение Маастрихтского договора о создании валютно-
экономического союза ЕС, была воспринята как угроза национальному суверенитету
Франции.
С начала 90-х годов французам не был предложен ни один масштабный
политический проект, касавшийся интересов национальной экономики. По мнению
известного французского социолога и политолога А. Турена, создавалось впечатление, что
власти не интересовались проблемами французского общества и не проводили
никакой национальной экономической политики, а сосредоточили свои усилия на том,
чтобы "втиснуть французское общество в жесткий корсет Маастрихтского
договора"5.
Обеспокоенность участников забастовки имела не только экономическую, но и
социальную подоплеку: бастующие выражали тревогу в связи с тем, что
национальное государство теряет способность защищать наемных работников
собственной страны и больше беспокоится о создании единой валютной системы ЕС и о
повышении конкурентоспособности французской экономики на мировых рынках, чем
о положении трудящихся.
В течение нескольких лет общественное мнение Франции соглашалось с политикой
ортодоксального монетаризма, доверяя сменяющим друг друга политикам, которые
утверждали, что европейская интеграция и улучшение социального положения в
стране, не только возместимы, но и естественно дополняют друг друга. Однако в
последнее время это доверие стало иссякать, поскольку проводимая правительством
политика интегрирования французской экономики в европейскую и мировую все
больше отдалялась от реализации таких целей, как повышение уровня занятости и
борьба против социальной маргинализации отдельных категорий трудящихся. Когда
Ж. Ширак и А. Жюппе, заявили, что они отдают абсолютный приоритет политике
создания единой валюты ЕС, которая требует сокращения дефицита госбюджета, т.е.
дополнительных изъятий из доходов трудящихся и пересмотра системы социальной
защиты. Работники, занятые на предприятиях, выступили в защиту своих социальных
завоеваний. Таким образом, подчинение экономической и социальной политики
правительства целям валютной политики ЕС и повышения международной
конкурентоспособности французской экономики вызвало озабоченность общественности и
привело к социальным протестам, которые длительное время игнорировались влас-
5 Towaine A. L'ombre d'un mouvement. - Le grand refus.., p. 16.

тями. Это, в конечном счете, и определило тот тупик, в котором оказалось
французское общество6.
Несмотря на отмечавшуюся многими французскими обозревателями слабость
профсоюзов, главными организаторами массового протеста стали
прокоммунистическая Всеобщая конфедерация труда (ВКТ) и реформистское профобъединение
Форс увриер (ФУ). Впервые за многие десятилетия эти два профсоюза объединились,
чтобы встать на защиту работников государственного сектора.
Иную позицию заняла Французская демократическая конфедерация труда (ФДКТ),
избравшая линию "критической поддержки" правительства. ФДКТ предложила
правительству начать немедленные консультации и переговоры для выработки
компромиссного варианта социальной реформы. В самом профцентре такая позиция
была воспринята далеко не однозначно: часть руководителей и членов ФДКТ не
поддержала идею проведения переговоров с правительством.
А. Турен, с сожалением отмечая раздробленность профсоюзного движения
Франции, подчеркивал, что отказ ВКТ и ФУ от диалога с правительством будет иметь
серьезные последствия, поскольку он препятствует консолидации гражданского
общества7. Наоборот, более реалистическая, по его мнению, позиция ФДКТ несла в себе
надежду на выход из кризиса.
Календарь основных событий осени 1995 г. весьма показателен. После оглашения
плана Жюппе семь федераций государственных служащих призвали провести
24 ноября всеобщую забастовку, в организации которой участвовал персонал НКЖД,
государственной компании "Электрисите де Франс", почты и парижского транспорта.
28 ноября по призыву ФУ и ВКТ была проведена всеобщая забастовка. Тогда же была
полностью прекращена работа парижского транспорта. Через два дня остановился
железнодорожный транспорт, началась забастовка почтовиков. К бастующим
присоединились учащиеся лицеев и студенты университетов. Они требовали увеличения
бюджетных ассигнований на образование и создание новых рабочих мест. В начале
декабря забастовка охватила почти все почтовые отделения. К движению протеста
присоединились работники здравоохранения, метеорологической службы,
энергетики. Жизнь во Франции была парализована.
Вслед за Парижем забастовочное движение охватило многие крупные, средние и
мелкие города, значительная часть населения которых жила за счет государственной
службы. Так, в Марселе в манифестациях принимало участие до 100 тыс. человек.
Большие масштабы приобрело движение протеста в крупных центрах военной
индустрии - Тулузе и Бордо. По мнению Д. Лапейронни, профессора университета
Бордо-2, можно утверждать, что в 1995 г. индустриально слабые Юг, Запад и Юго-
Запад Франции противостояли индустриально развитому Северу и Востоку страны.
Не случайно в Марселе, Ниме, Тулузе, Монпелье и Лиможе забастовки и
манифестации были более массовыми и продолжительными, чем в городах Севера и Востока.
С 24 ноября по 16 декабря в массовых выступлениях в этих регионах принимало
участие от 200 тыс. до 1 млн человек8.
Во многих регионах Юга и Юго-Запада Франции, где работа на почте, в больнице,
мэрии или школе является единственным источником существования для сотен тысяч
людей, любые реформы госсектора воспринимались с опаской. Так,
правительственный план реформирования железных дорог был воспринят жителями небольших
городов как угроза закрытия нерентабельных железнодорожных веток в пользу
развития скоростных железнодорожных трасс, которые, как правило, соединяют
лишь крупные города. С тревогой было встречено общественностью и намерение
правительства реформировать систему здравоохранения: люди опасались закрытия
местных больниц и поликлиник.
6 Ibid., р. 17.
7 Ibid., р. 81.
8 Lapeyronnie D. Op. cit., p. 153.

5 декабря по всей Франции снова прошли манифестации. Выступая в
Национальном собрании, А. Жюппе заявил, что "у Франции существует лишь один выбор:
между развитием и упадком". Профсоюзы резко отрицательно прореагировали на
выступления премьер-министра и призвали продолжить массовые выступления. Еще
через день премьер предложил профсоюзу железнодорожников обсудить с
правительством план развития отрасли, но бастующие отказались от переговоров. 7
декабря в манифестациях по всей Франции приняли участие свыше 1 млн человек.
Главное объяснение массовости движения протеста следует, видимо, искать в самих
основах политической культуры Франции. Сокращения государственного присутствия
в НКЖД и приватизация почты были восприняты обществом как атака против
государственного сектора. Столь же враждебно были встречены и изменение
пенсионной системы государственных служащих, привлечение зарубежных инвестиций для
сокращения бюджетного дефицита. В "Призыве интеллигенции в поддержку
забастовщиков" указывалось, что забастовки противостояли разрушению цивилизации,
опирающейся на государственный сектор и на республиканское равенство прав.
Подчеркнуто технократический характер предложений А. Жюппе подрывал
символическую базу, на которой основывалась традиция политических прав во Франции.
Именно в силу этого обстоятельства забастовщики действовал как "делегированные
представители" всего французского общества9.
10 декабря в телевыступлении премьер-министр заявил, что специальные
пенсионные режимы пересматриваться не будут. Это заявление свидетельствовало о том, что
правительство отступило. ФДКТ положительно оценила это движение. Однако по
призыву ВКТ и ФУ 12 декабря манифестации прошли в 270 городах Франции, в них
приняли участие более 2 млн. человек. Это был последний всплеск движения
протеста. 4 декабря ФДКТ призвала к окончанию забастовки, а 21 декабря по
предложению А. Жюппе состоялась встреча представителей профцентров, патроната и
государства10. Серьезных политических решений социальным партнерам принять не
удалось, тем не менее тот факт, что правительство отказалось от своих первоначальных
требований, говорил о многом. Отголоски забастовок сказались и на очередных
выборах в Национальное собрание Франции в марте 1996 г.: правые их проиграли.
Оценивая итоги движения конца 1995 г., французская исследовательница С. Бар-
берус в статье "Декабрьское движение и государство лицом к лицу "считает, что оно
положило конец длительному периоду "социального безмолвия", которое лишь время
от времени прерывалось манифестациями протеста, чаще всего популистского
характера; притормозило реформу социального обеспечения, тем самым не дав
развернуться процессу ликвидации гарантируемых государством социальных достижений и
прав трудящихся; выступило против ослабления позиций наемных трудящихся в их
отношениях с нанимателями; поставило под сомнение попытки правительства
пересмотреть финансирование социальных программ, ссылаясь на экономический кризис;
выдвинуло заслон государственной стратегии и риторике "модернизации",
"глобализации", "законов рынка", "логики мировой экономики"; отвергло идею превращения
социального государства в "государство мелких подачек", что неизбежно произошло
бы при ликвидации "социальной заработной платы" (т.е. системы социального
обеспечения и социального страхования); позволило выявить тенденцию сокращения
политической функции государства при одновременном сращивании его с крупным
капиталом; наконец, продемонстрировало способность к демократической
самоорганизации, не отвергая при этом сотрудничество с профсоюзами. Профсоюзам же
удалось, по крайней мере на местном, а иногда и на региональном уровне, участвовать
в горизонтальном общепрофсоюзном движении11.
9 Howard D. Les greves franchises de 1995: L'avenir de la citoyennete. - CFDT aujourd'hui, Paris, 1997, № 123,
p. 111.
10 Le grand refus..., p. 313-314.
11 Barberousse S. Le movement de decembre et l'Etat face a face. - Homme et societe. Paris, 1996, № 121/122,
p. 51-53.
7

Французские ученые, особенно социологи, занимавшиеся анализом забастовок
осени-зимы 1995 г., высказывают различные их оценки. Немало споров, в частности,
вызвал вопрос о том, было ли массовое движение 1995 г. движением социальным.
Большинство социологов пришло к выводу, что забастовки нельзя рассматривать как
акции социального протеста в классическом смысле этого слова: они не вышли за
пределы противодействия конкретным политическим решениям правительства.
Однако по масштабам и значению забастовочный всплеск конца 1995 г. приблизился к
социальному движению, позволив высветить ряд острых и болезненных проблем
французского общества. Участники выступлений не просто выдвигали конкретные
требования, но отстаивали "сложившийся образ жизни" и проблему "человеческого
достоинства"12. Одни увидели в забастовках победу общества над государством,
возврат к временам классового противостояния. Другие констатировали, что
французы еще раз продемонстрировали неспособность к политическим реформам13.
Аналитики, исследовавшие события 1995 г., обращали также внимание на то, что
движение было направлено против властвующей элиты и технократических методов
управления страной14. В этой связи было высказано немало критических замечаний в
отношении сложившейся во Франции системы воспитания и отбора правящей элиты и
функционирования государственных институтов. На взгляд А. Турена, речь идет о
признаках кризиса политической системы. Некогда сильные политические партии
ослабли, перестали отражать общественные интересы и превратились в штабы по
ведению предвыборных кампаний. Главное, однако, состоит в том, что они оказались
не способны выдвинуть проект структурных реформ, который содержал бы в себе
одновременно политическую и социальную составляющие15.
Масштабы и продолжительность выступлений, как считает А. Турен,
свидетельствовали прежде всего о том, что во французском обществе сложилось глубокое
непонимание между гражданами и политической элитой, которая на протяжении
последних лет пытается навязать французам свой образ мышления. Выход из тупика,
в котором находится французское общество, видится Турену в возобновлении
социального диалога с тем, чтобы остановить прогрессирующую маргинализацию
общества и возродить формы социальной солидарности. Для того, чтобы осуществить этот
социальный проект, необходимо сблизить государство и общество, "укрепить"
социальных актеров прежде всего в лице профсоюзных организаций и инициировать
диалог между всеми заинтересованными сторонами.
По мнению Д. Лапейронни, манифестации показали, что правительство начало
терять поддержку своего традиционного электората. Недовольство
правительственной политикой вышло за пределы госсектора, охватив многие слои общества.
Д. Лапейронни полагает, что движение протеста 1995 г. вобрало в себя четыре
социальных потока: движение государственных служащих в защиту собственного
социального статуса и заработной платы; движение торговцев и ремесленников против роста
налогообложения в поддержку политики экономического протекционизма; движение
протеста против европейской интеграции в защиту "национальной специфики";
движение масс против элит16.
Однако основное значение забастовок, и в первую очередь забастовки
железнодорожников, как считает Д. Лапейронни, состояло в том, что они выдвинули на
передний план проблему "человеческого достоинства". Не случайно в ходе забастовки
неоднократно звучали слова "Мы пока еще не умерли", а на стенах Северного вокзала
в Париже бастующие написали: "Живы те, кто сражается". Забастовка стала важным
этапом обретения трудящимися собственной свободы и права высказывать свое
мнение. Это, в частности, проявилось и в демократических формах ее организации.
12 Lapeyronnie D. Op. cit., p. 163.
13 Howard D. Op. cit, p. 105.
14 Touraine A. Op. cit., p. 15-16; Howard D. Op. cit., p. 106.
15 Touraine A. Op. cit., p. 28.
16 Lapeyronnie D. Op. cit., p. 151.

Ежедневно бастующие собирались на общие собрания, где принимались решения о
продолжении забастовки17.
Французские исследователи, занимающиеся анализом причин и результатов
забастовок осени-зимы 1995 г., пытаются также дать ответ на вопрос: существует ли
другой путь решения проблем современной Франции "кроме пути, предлагаемого
представителями финансовой ортодоксии, безразличной к социальным издержкам
своей политики, и якобинского пути, не желающего замечать требований и
последствий глобализации и научно-технической революции"18. При этом среди
исследователей наблюдаются существенные различия в подходах к оценке
рассматриваемых событий. Ф. Косрокавар, доцент Высшей школы социальных
наук (Париж), выделил две основные группы интерпретаторов рассматриваемых
событий.
Одна группа исследователей утверждала, что движение носило регрессивный
характер: оно было корпоративистским, так как забастовщики отождествляли свои
интересы с интересами всего общества; республиканским, так как его участники
отождествляли защиту госсектора с защитой интересов национального государства;
архаичным, так как некоторые его участники и сторонники стремились к
возрождению прежних "фантомов" классовой борьбы"; негативистским, так как требования
бастующих сводились к отрицанию правительственных мер, особенно плана Жюппе -
при этом не выдвигалось никакого нового проекта; непоследовательным и
противоречивым, поскольку создавало опасность нарушения хрупкого равновесия национальной
экономики, которая подвергалась мощным атакам в результате глобализации
мировой экономики и роста международной конкуренции19.
Другая группа аналитиков увидела в событиях ноября-декабря 1995 г.,
сопровождавшихся массовой мобилизацией трудящихся, возрождение социального движения, в
котором слились воедино гражданская критика властей, выступления за проведение
дебатов о реформе системы социальной защиты, требования обеспечения права на
труд и осуждение элиты, все более отдалявшейся от населения20.
Сам Ф. Косровокар считает, что помимо этих крайних интерпретаций возможна и
иная оценка событий 1995 г.: глобализация экономики и все большее обращение
государственной политики "вовне" обедняют любое общество, даже такое богатое и
экономически развитое, как французское. В результате политическая власть все
меньше прислушивается к обществу, которое, в свою очередь, все чаще сталкивается
с изменениями, раскалывающими социальное единство и нарушающими механизмы
социального регулирования21.
А. Турен назвал события конца 1995 г. "неподвижным (immobile) движением",
поскольку участвовавшие в нем социальные силы - политические партии и даже
профсоюзы — были носителями противоречивых тенденций. Придавая самому
движению необходимую динамику, они в то же время выступали против неизбежных и
необходимых изменений; озабоченные прежде всего ростом безработицы, они смогли
мобилизовать главным образом тех, кто имел гарантированную занятость в
госсекторе. Безработные, которые, казалось бы, должны были идти в первых рядах
демонстрантов, подключились к ним позже других.
Сразу же после декабрьских событий правительство или глава государства должны
были избрать стратегию проведения переговоров, опираясь на сложившиеся в стране
социальные и моральные условия и твердую политическую волю. Однако этого не
было сделано, и ничто не указывало на то, что это могло произойти в ближайшем
будущем. Вместе с тем, считает А. Турен, "нет никакого другого способа избежать
паралича и хаоса, кроме объединения социальных целей и экономических требований
17 Ibid., р. 163-164. ^
18 Le grand refus..., p. 8.
19 Kosrokavar F. Les nouvelles formes de la mobilisation social. - Le grand refus..., p. 195-196.
20 Ibid., p. 196.
21 Ibid., p. 197.

в рамках нового мобилизующего национального проекта, открывающего путь для
постоянных социальных переговоров"22.
Главный урок декабрьских событий, заключает А. Турен, состоит в том, что они
продемонстрировали властям невозможность и впредь использовать двойной
стандарт, а для общества - по-прежнему пребывать в "ложном сознании",
сопротивляясь неизбежным изменениям, связанным с последствиями углубления
интеграционного процесса в рамках ЕС, глобализацией мировой экономики и научно-
технической революцией, вместо того, чтобы управлять этими изменениями на
основе социальных переговоров.
Основную ответственность за нынешний тупик, как и за возможные решения
стоящих перед Францией проблем, А. Турен возлагает в первую очередь на
"политическую власть, неспособную предложить проект, который был бы одновременно
экономическим и социальным, международным и национальным"23. Единственный
путь, который может защитить Францию от паралича и упадка - это путь социальных
изменений, определяемых на основе переговоров, т.е. путь развития социального
управления неизбежными конфликтами между стремлением к повышению
конкурентоспособности и защитой рабочих мест во имя высших интересов страны24.
Ф. Дюбе, профессор университета Бордо-2, также выделяет две крайние оценки
событий осени-зимы 1995 г. Одни авторы которых сразу же стали называть
"истинными друзьями народа", рассматривали эти события как свидетельство возврата
классовой борьбы, как борьбу труда против денег и - поскольку деньги не имеют
родины - как защиту нации от мирового либерализма. Для других это движение было
всего лишь проявлением корпоративного эгоизма в защищенных государством
секторах, не готовых к необходимым структурным преобразованиям французской
экономики25.
В любой забастовке, подчеркивает Ф. Дюбе, позиции действующих лиц являются
"продуктом" их истории, способности к действию, экономических и политических
возможностей. С этой точки зрения в событиях ноября-декабря 1995 г. нет ничего
нового. Социальная история Франции последних 15 лет является историей
сопротивления отдельных профессиональных и социальных групп. События конца 1995 г.
очень быстро вышли на рамки защиты только интересов отдельных категорий
занятых и стали идентифицироваться с защитой государственного сектора в целом
как важнейшего экономического института, который стал рассматриваться как
обязательная принадлежность "французской модели"26.
Масштабы демонстраций проявившееся у забастовщиков "чувство солидарности" и
стремление выступать в защиту интересов всех трудящихся свидетельствовали о
пробуждении в толще французского общества после более чем десятилетнего молчания
нового социального сознания. Если до этого общественную сцену заполняли
политические деятели, высшие функционеры и средства массовой информации, что
создавало ложное представление о наличии "единомыслия" во французском обществе, то
события конца 1995 г. в значительной мере явились попыткой масс взять инициативу в
свои руки, свести счеты с властью за продолжительный период подавления
социальной воли народа, в течение которого "люди с улицы" были лишены слова и
исключены из политических дебатов27.
Однако, полагает Д. Лапейронни, было бы неверно интерпретировать события
конца 1995 г. только как проявление конфликта между сторонниками
республиканских взглядов, призывающими к защите национальной самобытности и
исключительности Франции и к отпору "либеральной Европе", и сторонниками модер-
22 Touraine A. Op. cit., p. 91.
23 Ibid., p. 92.
24 Ibid., p. 74.
25 Dubet F. Les ruptures de decembre. - Le grand refus..., p. 103-104.
26 Ibid., p. 123.
27 Ibid., p. 124.
10

низации, которые видели в возрождении республиканских идей главное препятствие
адаптации национальной экономики к императивам глобализации: "На самом деле, в
рассматриваемых событиях отражается также призыв французского общества к
политикам встать на путь развертывания демократического процесса"28. Иными
словами, заключает исследователь, рожденное от "избытка" государства движение
ноября-декабря 1995 г. явилось результатом взаимодействия трех логических схем, в
известной мере противоречащих одна другой, но продиктованных кризисом и
политическим застоем, а именно: логики сопротивления модернизации существующего во
Франции социального и культурного порядка; логики противостояния
технократической власти и выдвижения демократических требований; логики защиты
социальных категорий, в наибольшей степени затронутых кризисом29.
В последние годы Франция, как и другие страны Западной Европы, столкнулась с
необходимостью реформирования системы социальной защиты, которая отягощена
крупным и постоянным дефицитом и потому все дороже обходится национальной
экономике. В этих условиях правительство вынуждено решать одновременно ряд
сложных проблем: во все большем объеме финансировать систему социальной
защиты, бороться с бюджетным дефицитом и приватизировать предприятия таких
секторов экономики, как почтовая служба и телекоммуникации, поскольку этого
требует от своих членов Европейский Союз.
Реакция французов проявилась в первую очередь в неприятии социальной
несправедливости и осуждении дискредитировавшей себя правящей элиты. Население
проявило солидарность с борьбой бастующих, поддержав манифестации, несмотря на
возникшие личные неудобства, связанные, например, с остановкой транспорта.
Наблюдатели тогда заговорили о "мае в декабре", намекая на социальные потрясения
весны 1968 г. При этом одни, как уже отмечалось, видели в забастовке возрождение
классовой борьбы, тогда как другие - протест против политики правительства,
которое ограничивалось мерами конъюнктурного характера вместо проведения серьезной
структурной политики.
События ноября-декабря 1995 г. заставили французскую общественность и
политических деятелей вновь заговорить о стоящих перед страной проблемах, в частности,
об усилении народного контроля над политической властью, т.е. о "демократизации
демократии". Все это явилось доказательством острой потребности в развитии
социальной демократии. Забастовщики неоднократно подчеркивали, что
государственный сектор является не только равноправной частью экономики и общества, но и,
возможно, единственным эффективным противовесом фундаментальному
неравенству рынка30.
Часть исследователей испытывает сильное желание видеть в забастовках 1995 г.
провозвестника новой классовой борьбы. По их мнению, события конца 1995 г.
ознаменовали собой "вступление на историческую сцену нового пролетариата"31,
поскольку забастовки носили характер "делегированных" - работники государственных
предприятий проводили свои демонстрации от имени всего общества. Эта
аргументация опирается на данные опросов, свидетельствующие о том, что только 27%
респондентов высказывались против забастовок. Однако статистика опросов не
раскрывает, почему остальные 73% поддержали забастовки: из-за недовольства
политикой правительства или из-за неуверенности в собственном будущем32.
Иная точка зрения основывается на том, что Франция, как и другие промышленно
развитые страны Запада, переживает период ускоренной деиндустриализации: в 1960-
1992 гг. для занятых в промышленности в общей численности активного населения
28 Lapeyronnie D. Op. cit., p. 150-151.
29 Ibid., p. 192-193.
30 Barberousse S. Op. cit.
31 Le GolfJ.-P. Op. cit., p. 9-10.
32 Howard D. Op. cit, p. 108.
11

страны уменьшилась с 41 до 29%33. Сокращение численности и доли рабочего класса в
активном населении страны сопровождается растущим разрывом между постоянно и
частично занятыми. Если первые по своему положению и уровню жизни могут быть
отнесены к среднему классу, то вторые, среди которых преобладают
неквалифицированные или низкоквалифицированные работники, все больше страдают от
последствий технического прогресса и перемещения предприятий некоторых отраслей за
границу. Все это приводит к тому, что рабочий класс уже не может играть прежней
центральной роли в социальном движении, которое неизбежно приобретает иные
формы и проявления.
Изменились и французские профсоюзы, хотя и сегодня они обладают финансами,
опытными активистами и доступом к средствам массовой информации, что позволяет
им играть ключевую роль в политическом процессе. Однако профсоюзное движение
Франции расколото и ему еще очень далеко до единства. Такой раскол не мог не
сказаться на размахе и результатах событий ноября-декабря 1995 г., которые, в
отличие от событий 1968 г., не оставили значительного следа в том смысле, что не
привели к появлению новых представлений о коллективных действиях, к разработке и
принятию законодательных решений и программ долгосрочных реформ.
По мнению французского исследователя Г. Гру34, движение 1995 г. было
сосредоточено на отношениях между "индивидом и государством", а не на противостоянии
строительству "европейского дома". Опрос, проведенный по заказу Центра изучения
французской политической жизни, показал, что французская общественность боится
не европеизации, а глобализации, рассматривая в качестве заслона на пути к
последней в первую очередь ЕС, а во вторую - Францию. Таким образом,
французская общественность требует от государства, чтобы оно превратилось в
"профсоюз для каждого француза, для народа и для нации в целом".
Вопрос об экономических и социальных издержках забастовки 1995 г. также стал
предметом острых дискуссий. В работах разных авторов связанные с забастовкой
потери оцениваются в размерах от 5 до 20 млрд фр. К этому следует добавить такие
не всегда измеримые в денежных единицах последствия, как физические и моральные
страдания людей, разорение мелких предприятий и т.д. Однако все эти оценки не идут
ни в какое сравнение с убытками таких государственных предприятий и банков, как
"Эр Франс" (49 млрд. фр.) и "Креди Лионне" (100 млрд фр.)35.
Встав на пути дерегулирования и приватизации государственных предприятий,
Франция, как и большинство других промышленно развитых стран, вступила в период
так называемого либерального перехода. Как считают некоторые специалисты, она
сделала это с запозданием и неохотой, "скрепя сердце", в основном под влиянием
необходимости, а не по собственной воле. Вместе с тем, отмечает А. Тюрен, немцам и
шведам, например, удалось избежать разрыва между прежними и новыми формами
социального контроля над экономикой; итальянцы также постепенно приближаются
к этой модели. В результате "Франция, отказываясь понимать стоящие перед ней
проблемы и готовить собственное будущее, в течение последних 15 лет опасно
балансирует между экономической ортодоксией и повторяющимися социальными
кризисами"36.
При всей разноголосице мнений, суждений и оценок причин и последствий событий
ноября-декабря 1995 г., все исследователи выражают убежденность в "необходимости
выйти из тупика, в котором оказалось французское общество, и разработать методы
и формы социального и политического контроля над становящейся все более дикой
экономикой"37.
Никогда ранее средства массовой информации не играли столь значительной роли
33 Touraine A. Op. cit, p. 63.
34 Groux G. L'Etat, l'individu et le "syndicalisme de societe". - Echange et projets.
35 Khsrokavar F. Op. cit, p. 244.
36 Touraine A. Op. cit, p. 101,102.
37 Le grand refus..., p. 9.
12

в социальных событиях, как в движении 1995 г. Многие интеллектуалы поддержали
забастовки и дали им политическую окраску, "как будто они хотели сыграть роль
авангарда в той пустоте, которая образовалась в отсутствие левой политической
перспективы"38.
Социальный конфликт, потрясший Францию в конце 1995 г., вновь оживил
дискуссию о будущем государственного сектора. "Золотой век" высоких темпов
экономического роста и связанных с ним социальных льгот и привилегий завершился.
Сегодня Франция должна сделать выбор в пользу структурной перестройки и
повышения экономической эффективности. На предприятиях государственного
сектора накоплен огромный технологический потенциал, который, однако,
используется лишь частично. Деятельность государственных предприятий, занятых в
сфере общественных услуг, все чаще признается неудовлетворительной, а цены на их
услуги - почту, телефон, энергию - монопольно завышенными. Вывод французского
ученого Э. Коэна в этом отношении весьма категоричен: государственный сектор
экономики должен быть преобразован, а профсоюзам предстоит начать переговоры,
в ходе которых будет определена модель переходного периода39.
События осени-зимы 1995 г. со всей очевидностью показали, что между
французским правящим классом и обществом существует глубокий и все увеличивающийся
разрыв. Политики предпочитают принимать решения в тиши министерских кабинетов
и затем навязывать их силой. Правительство начало переговоры с бастующими 21
декабря, только после того, как численность бастующих достигла 2 млн. человек, а
премьер-министр А. Жюппе почувствовал прямую угрозу для своего кабинета.
Серьезной проблемой для современной Франции, как считает специалист по
истории профсоюзного движения П.Е. Тиксье, является то, что выступающие против
правительственной политики социальные группы не выдвигают никаких
контрпредложений и проектов и лишь требуют, как это было в случае с
государственными служащими, сохранения статус-кво. В этих условиях выработка
любого компромиссного решения становится крайне трудным делом, поскольку ни
одна из сторон не проявляет готовности идти на взаимные уступки40.
В конце 1995 г. массовый протест французских трудящихся достиг таких
масштабов, что правительство вынуждено было отказаться от программы
реформирования системы социальной защиты. Пенсионный режим государственных
служащих остался без изменений; правительство отложило на неопределенное время
заключение договора с НКЖД (это было из требований бастующих). Одновременно с
этим А. Жюппе объявил о создании комиссии, которая должна была заняться
разработкой реформ в социальной сфере.
Трудящимся Франции удалось отстоять свои требования, хотя вряд ли можно
говорить об их полной и подлинной победе. Сегодня ситуация в сфере социальной
защиты остается как бы "замороженной". Но, думается, это лишь временная
передышка, поскольку правительству неизбежно придется вернуться к решению
назревших проблем. В противном случае бремя необходимых реформ будет переложено на
плечи будущих поколений.
38 Le Golf J.-P. Op. cit., p. 9-10.
39 Cohen E. Comment sauver France Telecom. - Nouvel observateur, Paris, 26.X.1995, p. 21-22.
40 Цит. по: Goubert R. Nicole Notat, la Femme qui derange les syndicats. - Point, Paris, 1995, № 1211, p. 52.
13

© 1998 г.
М. В. КОВАЛЬ (Республика Украина)
ТРАГЕДИЯ БАБЬЕГО ЯРА:
ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ
Вторая мировая война, до основания потрясшая человечество и оставившая
трагические следы в истории многих народов и государств, втянутых в ее орбиту,
сыграла фатальную роль прежде всего в судьбе еврейского этноса Европы.
Германские нацисты вели идеологическую войну за господство "арийской расы", главным
врагом которой был объявлен еврейский народ. В этом смысле вторую мировую
войну можно считать войной Гитлера против евреев. Цель нацистов была не просто
преступна, а колоссальна по масштабам задуманного и спланированного ими
преступления: "окончательно решить" еврейский вопрос путем уничтожения всех живших в
Европе евреев - более 11 млн человек. Жертвами холокоста - беспрецедентного в
мировой истории геноцида нацистами евреев - стали почти 6 млн. человек, треть из
которых были советскими гражданами.
Расстрел осенью 1941 г. на окраине Киева в Бабьем Яре десятков тысяч евреев и
поныне остается одним из самых трагических событий новейшей истории.
Кощунством над памятью жертв Бабьего Яра являются антисемитские утверждения о
том, что "сионисты десятилетиями широко муссируют свое же собственное
измышление об особенно тяжелых жертвах советских евреев в годы Великой Отечественной
войны", что нацистский геноцид против евреев — всего лишь "сионистская выдумка";
замалчивается вклад еврейского народа в победу в Великой Отечественной войне.
Однако евреи, накануне войны занимавшие среди народов СССР седьмое место по
численности, были четвертыми по количеству фронтовиков, награжденных боевыми
орденами и пятыми среди представителей 62 народов, сыновья и дочери которых
были в 1941-1945 гг. удостоены звания Героя Советского Союза1. Евреи принимали
активное участие в подпольной борьбе и партизанском движении, поднимали
восстания в гетто.
В ПЕТЛЕ "НОВОГО ПОРЯДКА"
Начавшийся после прихода в Германии к власти Гитлера путь к холокосту не был
прямым и скорым. В 1933-1935 гг. в "третьем рейхе" велась массированная
пропаганда ненависти к евреям, с 1935 г. действовали дискриминационные "Нюрнбергские
законы" и "Закон о защите германской крови и чести", в 1938 г. в паспортах была
введена помета "еврей", организованы всегерманские еврейские погромы,
последовательно осуществлялась "ариизация" (изъятие в пользу "арийцев" - М.К.) еврейской
собственности.
Коваль Михаил Васильевич - доктор исторических наук, профессор, заведующий отделом истории
второй мировой войны Института истории Украины Национальной академии наук Украины.
1 См. об этом: Найман А.Я. Антисемитизм — кому это выгодно? 50-летию трагедии Бабьего Яра
посвящается. Киев, 1991, с. 49; Уничтожение евреев в СССР в годы немецкой оккупации (1941-1944).
Иерусалим, 1992, с. 343-404; Мир русской истории. Энциклопедический справочник. М., 1997, с. 527; Luks L.
Zum Stalinischen Antisemitismus - Brliche und Widerspriiche. - Jahrbuch fiir historische Kommunismusforschung
1997. Berlin, 1997, S. 21.
14

С захватом в 1939 г. Польши и превращением ее территории в "генерал-
губернаторство" были проведены депортации евреев в гетто и концлагеря. Началось
уничтожение их обителей и узников, ставшее массовым явлением в 1941 г. после
нападения Германии на СССР. Польша, Украина, Белоруссия, Прибалтика - страны,
где веками жила бблыпая часть еврейского народа, покрылись густой сетью лагерей
смерти, в которые нацисты согнали почти все еврейское население завоеванных
государств. На проходившей в январе 1942 г. под Берлином Ванзейской конференции
нацистским руководством был принят конкретный план физического уничтожения
всего еврейского народа, частью которого были и украинские евреи.
На территории Украины к 1941 г. проживало около 1 млн. евреев. Нацисты
практиковали различные методы их истребления. После Львовского погрома 2-3
июля 1941 г., жертвами которого стали 7 тыс. человек, уцелевшие евреи были
согнаны в гетто, где их ожидала медленная гибель - рейхсминистр пропаганды Й.
Геббельс называл гетто "сундуками смерти". 19 сентября было "ликвидировано" гетто в
Житомире - 18 тыс. убитых. 12-13 октября - расстрел 11 тыс. евреев в
Днепропетровске. 23-25 октября - убийство 26 тыс. одесских евреев. 30 декабря - кровавая
баня в Симферополе - 10 тыс. жертв2. Этот список преступлений не имеет конца...
В ряду сотен истребительных акций, совершенных гитлеровцами и их
приспешниками на Украине, массовое убийство киевских евреев стало восприниматься
многими современниками не как не имеющее аналогов в мировой истории
преступление против мирного населения, а скорее как статистика. В этом плане
трагедия Бабьего Яра рассматривалась в документах Чрезвычайной государственной
комиссии (ЧГК) по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских
захватчиков3.
В атмосфере антиеврейских кампаний "позднего сталинизма" о Бабьем Яре
говорили как о событии малозначительном, и уж ни в коем случае как о национальной
трагедии евреев. Эта тенденция сохранялась и в послесталинские времена. "Бабий яр,
овраг на северо-западной окраине Киева, место массового уничтожения мирного
населения и советских военнопленных немецко-фашистскими оккупантами в 1941—
1943 гг. Всего в Бабьем Яре уничтожено фашистами св. 100 тыс. советских граждан.
Памятник (1976)", - гласит Советский энциклопедический словарь4.
Трагедия "Бабьего Яра" стала сначала предметом не исторического, а
литературного осмысления. Историки благодарны Александру Борщаговскому за пьесу и
киносценарий "Дамский портной", Анатолию Кузнецову за его повесть, Евгению
Евтушенко за поэму и Дмитро Павлычко за реквием. Эти художественные
произведения называются одинаково: "Бабий Яр". Но пьеса или поэма это не архивный
источник, а документальная повесть Кузнецова основана на неполной версии
показаний Д.М. Проничевой (Вассерман), выступавшей в качестве свидетеля на
киевском процессе над немецкими военными преступниками в январе 1946 г. В
полном объеме стенограмма рассказа Проничевой была опубликована лишь в 1991 г.
В целом же литература о Бабьем Яре относительно невелика5.
2 Sclwenberner G. Der gelbe Stern. Judenvervolgung in Europa 1933-1945. Frankfurt a. M., 1994.
3 Сообщение ЧГК по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. О
разрушениях и зверствах, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в г. Киеве. М, 1944.
4 Советский энциклопедический словарь. М., 1985. с. 97.
5 Несмотря на то, что уже в 1946 г. на Нюрнбергском процессе над главными немецкими военными
преступниками советский обвинитель Л.Н. Смирнов, используя материалы ЧГК по Киеву, сообщил суду о
том, что во время "массовой акции" в Бабьем Яре "немцами расстреляно было не 52 тысячи, а 100 тысяч
человек" (Нюрнбергский процесс, т. III. M, 1958. с. 220-221), документы ЧГК были недоступны
общественности: о трагедии Бабьего Яра в конце 40-х и в 50-е годы в СССР не говорилось. В 60-80-е годы о
Бабьем Яре упоминалось вскользь как о месте гибели "советских людей" в 1941-1943 гг. Публикации,
заслуживающие внимания исследователей, как и читателей вообще, на Украине начали появляться с конца
80-х начала 90-х годов. Для понимания истоков нацистского антисемитизма и проблемы холокоста в целом
важное значение имеют работы Ю.А. Шульмейстера "Гитлеризм в истории евреев" (Киев, 1990) и
15

КИЕВ - ПОЛИГОН ДЛЯ "ОКОНЧАТЕЛЬНОГО РЕШЕНИЯ"
В начале Великой Отечественной войны события на советско-германском фронте
сложились не в пользу Красной Армии, которая с боями вынуждена была отступать.
17 сентября 1941 г. советские войска оставили Киев. Около полудня 19 сентября на
центральных улицах города появилась моторизованная разведка 6-й германской
армии. Вслед за ней в столицу Украины вошли части вермахта и СС. На здании
Верховной Рады взвилось нацистское красное полотнище с черной свастикой на
белом кругу, возвещая киевлянам о пришествии власти германской "расы господ" и
установлении "нового порядка".
В течение нескольких дней относительного затишья население пыталось
свыкнуться с новой жизнью, вчитывалось в приказы оккупационных властей, которые
сыпались как из рога изобилия: одним надлежало зарегистрироваться, другим - сдать
то-то и то-то, и уж всем без исключения сообщать о затаившихся врагах рейха.
Усиленную активность стала проявлять немецкая полиция безопасности и СД, а
также созданная на второй день после захвата города украинская полиция (ее
возглавил член Организации украинских националистов А. Кабайда-Жуковский),
костяк которой составили галичане, прибывшие с гитлеровцами. Началась волна арестов,
обысков, облав, розыскных мероприятий по заранее подготовленным спецслужбами
"Особой розыскной книге СССР", "Спискам по выявлению места
B.C. Коваля "Путь к Бабьему Яру" (Киев, 1991). В связи с 50-летием расстрелов в Бабьем Яру полный текст
рассказа Проничевой и другие оригинальные документы были опубликованы в "Украинском историческом
журнале" (1991, № 9, 12). В 1991 г. в Киеве вышел в свет ряд изданий: публицистическая работа
А.А. Шлаена "Бабий Яр", книга-реквием А.Ф. Рыбачука и В.В. Мельниченко "Бабий Яр. Когда рушится
мир", составленная А.И. Заславским посвященная жертвам Бабьего Яра "Книга памяти. Имена погибших".
В год 50-летия трагедии Бабьего Яра в Киеве была издана документальная "Черная книга о злодейском
повсеместном убийстве евреев немецко-фашистскими захватчиками", собранная в 1943-1945 гг.
И.Г. Эренбургом и B.C. Гроссманом по заданию Еврейского антифашистского комитета. Эта книга,
посвященная катастрофе европейского еврейства, была запрещена в СССР. Автор также использовал
русскоязычное израильское издание "Черной книги" (Иерусалим, 1980), содержащей свидетельства о Бабьем Яре.
И это, пожалуй, все, что имеется на Украине по теме исследования.
Более полно тема "Холокост - Бабий Яр" раскрыта в зарубежных публикациях, где она вписана в
общую проблематику нацистского геноцида евреев. Ведущим мировым центром изучения холокоста
является израильский Национальный Институт Памяти жертв нацизма и героев Сопротивления "Яд ва-
Шем" в Иерусалиме. Представляют интерес труды этого института: упоминавшееся израильское издание
"Черной книги", исследование И. Арада "Холокост. Катастрофа европейского еврейства (1933-1945)"
(Иерусалим, 1990), сборник документов и материалов под редакцией И. Арада "Уничтожение евреев в
СССР в годы немецкой оккупации (1941-1944)", содержащий воспоминания участников Сопротивления и
чудом спасшихся жертв, рассказы о спасителях евреев, директивы нацистского руководства, свитедельства
очевидцев из местного населения и немецких военнослужащих. Ценные для историков сведения
об обстановке в Киеве, сложившейся летом - осенью 1941 г., содержатся в сборнике воспоминаний
киевлян "Бабий Яр. Материалы" (Иерусалим, 1993), а также в воспоминаниях Д. Гуменной "Хрещатий
Яр. Кшв 1941-43" (Нью-Йорк, 1956). Данные о расстрелах нацистами в Бабьем Яре в 1942-1943 гг.
участников украинского национально-освободительного движения имеются в канадском документальном
издании на украинском языке "У боротьб1 за Украшську державу" под редакцией М. Марунчака (Веннипег,
1990).
Представляет интерес вышедшая в свет в ФРГ на немецком и русском языках под редакцией Р. Рюрупа
публикация материалов документальной экспозиции "Война Германии против Советского Союза
1941-1945" (Берлин, 1992), содержащая источники по Бабьему Яру, и подготовленный
западногерманским историком Е. Вином труд об убийствах нацистскими зондеркомандами киевских евреев: Die Schoah von
Babij Jar. Das Massaker deutscher Sonderkommandos an der judischen Bevolkerung von Kiew. Flinfzig Jahre danach
zum Gedenken. Hrsg. v.E. Wiehn. Konstanz, 1991. Следует также упомянуть изданную в Лондоне
книгу Г. Сент-Жоржа об убийствах в Бабьем Яре: St. George G. The Road to Babyi-Yar. London,
1967.
Наряду с названными опубликованными источниками автор использовал ранее не публиковавшиеся
документы Центрального государственного архива высших органов управления Украины и Центрального
государственного архива общественных объединений Украины.
16

проживания". Охотились за партийными и советскими работниками. В
считанные часы в городе создалась накаленная атмосфера выискивания
"обидчиков" - коммунистов, чекистов, активистов и сведения с ними счетов. Коснулось это и
евреев.
Появлялось все больше признаков того, что устанавливавшийся в Киеве
оккупационный режим имел четко выраженную антисемитскую направленность. Отношение
к еврейскому населению со стороны нацистов и тех, кто их поддерживал, становилось
все более агрессивным. По свидетельству жителей города Е. Литошенко, Т. Михасева
и других, уже 21 сентября на улицах, у водонапорных колонок, в людных местах
происходило избиение евреев. Гитлеровские солдаты и местная полиция оцепили
синагоги и вывезли всех молящихся в неизвестном направлении - никто больше
никогда их не видел. Вскоре на берегу Днепра под Киевом стали находить мешочки с
еврейскими молитвенными принадлежностями. Особенно много людей погибло в
Голосеевском лесу, который был завален трупами.
По свидетельствам очевидцев, расправы над киевлянами еврейской
национальности чинили, как правило, пьяные оккупанты, отмечавшие свою победу в
сражении за Киев. Но в обстановке нагнетания ненависти к евреям, когда по улицам
разъезжали автомашины, с которых неслись усиленные мегафонами требования
"Сообщать в гестапо и полицию о местопребывании коммунистов, партизан и евреев",
когда на стенах домов, на столбах, заборах, даже в трамваях появились плакаты,
призывавшие "бить жидов", карикатурные изображения "жидо-большевистских
комиссаров" и "евреев-угнетателей", в душах киевских люмпенов, которые
почувствовали возможность безнаказанно поживиться чужим добром, проявилась
ранее затаенная злоба, злорадство, мстительность по отношению к своим соседям-
евреям. Однако никаких свидетельств прямого участия этих элементов в физических
расправах над евреями нет6.
Евреи хотя и являлись частью автохонного населения и играли весьма
значительную роль в хозяйственной и общественной жизни Украины вообще, и Киева в
частности7, в условиях советской власти и ее преобразований оказались в
двусмысленном положении, дававшем повод считать их "опорой большевизма".
Многие евреи, особенно представители молодого поколения, имели все основания
испытывать к советской власти чувства признательности и даже преданности. Ведь
это она вывела их за черту оседлости, уравняла в правах с неевреями, широко
открыла двери к заветной цели каждого еврея — к образованию. Евреи осознавали свой долг
перед советским государством и стремились честно отрабатывать его, трудясь не
только в сфере экономики и культуры, но и служа в армии и в органах
госбезопасности.
На антисемитизме пытались играть гитлеровцы в своей политике порабощения и
колонизации Украины. Концепция "иудо-болыиевизма", сконструированная Розен-
бергом и Гитлером, представлялась идеальным оружием в борьбе сразу против двух
заклятых врагов фашизма: коммунизма и еврейства. О практическом применении
этой концепции позаботились в ставке Гитлера, издав 12 сентября 1941 г. директиву, в
которой говорилось: "Борьба против большевизма требует беспощадных и
энергичных действий прежде всего также против евреев, которые являются главными
носителями большевизма"8.
Ситуацию, сложившуюся в Киеве, отражает датированный 7 октября 1941 г.
германский документ "Сообщение о событиях в СССР", подготовленный полицией
безопасности и СД: "Еще ранее из-за занятия евреями лучших рабочих мест при
6 Бабий Яр. Материалы, с. 15.
7 Евреи жили в Киеве с начала X в., а первый упомянутый в летописи еврейский погром в городе
произошел в 1113 г.: "Кияне же разграбиша двор Путятин, поидоша на жиды и побитая". - Петров Н.Н.
Исгорико-топографические очерки древнего Киева. Киев, 1897, с. 12.
8 Центральный государственный архив высших органов управления (далее - ЦГАВОУ) Украины,
ф. КМФ-8, оп. 2, д. 149, л. 139.
17

господстве большевиков и из-за их службы в НКВД как агентов и доносчиков, а
также из-за происшедших в Киеве взрывов и возникших крупных пожаров,
возмущение населения против евреев было чрезвычайно большим"9.
БЫЛА БЫ ПРИЧИНА, А ПОВОД НАЙДЕТСЯ
24 сентября 1941 г. в середине дня раздался взрыв на Крещатике. Вслед за ним с
пугающей периодичностью последовали новые взрывы, как и первый, очень большой
мощности. В центральной части города начались сильные пожары. Огонь,
распространявшийся ветром, клубы дыма, пепел и мгла охватили большую территорию и
бушевали несколько недель. Ставшая свидетельницей того, как это случилось,
киевлянка Д. Гуменная писала: "На Крещатике уже через каждых два дома - пламя.
Чтобы остановить все новые вспышки пожара, немецкие военные команды взрывают
соседние с горящими дома. Немецкие военные - испачканные сажей - бегают по
крышам, что-то кричат... Из разбитых витрин вылазят также военные, несут какие-
то коробочки, будильники... На поросшей бурьяном баррикаде на Лютеранской, там,
где улица круто спускается вниз, рядом с киевлянами стоят растерянные победители
армий всей Европы с остекленевшими, сравненными с побежденными перед лицом
огненной стихии, глазами. С Лютеранской видно море огня внизу на Крещатике, эта
баррикада - линия, за которую уже нельзя пройти. Немецкая охрана не пускает"10.
Последствия взрывов и пожаров были ужасающими: исторического центра Киева,
составлявшего славу города, больше не существовало. В горы битого кирпича,
обожженные скелеты зданий превращены центральная магистраль украинской столицы -
Крещатик и еще три километра прилегающих к нему улиц: Николаевская (ныне
Городецкого), Меринговская (Заньковецкой), Ольгинская, часть Институтской,
Лютеранской, Прорезной, Пушкинской, Фундуклеевской (Богдана Хмельницкого),
бульвара Шевченко, Большой Васильковской (Красноармейской), Думская площадь
(площадь Незалежности) - всего 940 крупных жилых и административных зданий,
среди них пять лучших кинотеатров, театр, консерватория, цирк.
Разрушения причиняли фугасы, взрываемые по радио с большого расстояния - до
400 км. Советские минеры заложили радиомины в лучшие административные и
комфортабельные здания, в которых по расчетам НКГБ, должны были размещаться
немецкие штабы, органы оккупационной власти, квартиры немецких генералов и
офицеров. Называлась даже фамилия руководителя операции по минированию -
полковника А.И. Голдовича; в городе действовала подпольная чекистская группа,
возглавлявшаяся Д. Соболевым1 ] и мощная рация, установленная на конспиративной
квартире пенсионера Линевича. Задачей Соболева было выяснить, кто и когда будет
заселять заминированные объекты и передавать информацию в Центр.
Немецкие саперы подрывали дома, к которым подбирался огонь, подпиливая их
металлические каркасы. Расширяя зону разрушений, новые хозяева Киева нарочито
действовали как слон в посудной лавке. Вермахт уже сталкивался с минной войной и
поджогами, которые применяли советские диверсионные групы. В связи с этим во
время киевских пожаров был издан специальный приказ командующего 6-й армией
генерал-фельдмаршала В. фон Рейхенау. В приказе говорилось: "Советы при своем
отступлении часто поджигают дома. Войска должны принимать участие в их гашении
лишь в той мере, насколько того требует необходимость расквартирования войск.
Впрочем, исчезновения символов прошлого господства большевиков - даже в виде
строений - не выходят за рамки разрушительных боевых действий"12.
9 Война Германии против Советского Союза, с. 124.
10 Гуменная Д. Указ. соч., 172-174.
11 Голдович, Александр Иванович - начальник инженерных войск 37-й армии, оборонявшей Киев.
После войны генерал-лейтенант, проживал в Москве. Соболев, Дмитрий - сотрудник НКГБ УССР. В 1942
г. арестован гестапо и расстрелян.
12 ЦГАВОУ Украины, ф. КМФ-8, оп. 2, д. 146, л. 206.
18

10 октября 1941 г. Рейхенау издал приказ о поведении войск на востоке, который
был оценен Гитлером как образцовый. Документ гласил: "Главной целью похода
против евреиско-большевистской системы является полный разгром и искоренение
азиатского влияния на европейскую культуру... Поэтому солдат должен сознавать
необходимость жестокого, но справедливого наказания еврейских недочеловеков.
Другая задача - задушить в зародыше восстания в тылу вермахта, зачинщиками
которых, как показывает опыт, всегда являются евреи. Борьба с врагом за линией
фронта оценивается еще недостаточно серьезно. Независимо от всех политических
соображений в будущем солдат должен безусловно выполнять две задачи: 1) полное
искоренение еретического большевистского учения, советского государства и его
армии. 2) беспощадное искоренение животной хитрости и жестокости и тем самым
защита жизни немецкого солдата в России. Только такими средствами мы сможем
выполнить нашу историческую задачу освобождения немецкого народа от азиатско-
еврейской угрозы"13.
Рейхенау был сторонником тесного сотрудничества армии со спецподразделениями
СС, полиции безопасности и СД в уничтожении евреев. Фельдмаршал выдвигал лишь
одно требование: на одного еврея расходовать не более двух пуль14.
Боевой операцией советских спецслужб по минированию центра города
воспользовались оккупационные власти, использовав ее как повод для акции по
"окончательному решению" еврейского вопроса в Киеве. Взрывы, пожары, хаос, обстановка
беды, страха, возмущения и подозрения дали нацистам повод для проведения
однократной крупномасштабной истребительной операции по уничтожению евреев.
"Во всем виноваты евреи!" - этот погромный лозунг, распространявшийся
нацистами, был подхвачен подголосками из местных жителей. Гитлеровцы
руководствовались инструкцией, утвержденной 16 августа 1941 г. распоряжением начальника
военно-административного отдела оперативного тыла группы армий "Юг": "нужно
создавать впечатление, что мы всегда действуем правильно. Если преступник не
установлен, то акты саботажа и диверсий необходимо приписывать не украинцам, а
евреям и русским: поэтому против них следует проводить репрессивные меры"15.
В первые же дни бедствия, вызванного взрывами, когда более 50 тыс. киевлян
остались без жилья и имущества, гитлеровцы тщетно попытались "раскачать"
население на погром в городе, его руками выполнить "грязную работу" по расправе над
евреями. Д. Гуменная рассказывала о сцене, свидетельницей которой была: "Возле
немецкой легковой машины, остановившейся на ул. Меринговской, собрались люди,
чего-то ждут. Но вот тянут два немца растрепанную женщину, на одной ноге у нее
галоша, на другой туфель. Немцы бросают женщину на землю, она что-то лепечет,
пытаясь объяснить, наконец, поднимается, опершись на машину. Истязатели с
криками снова бросают ее навзничь, бьют и одновременно объясняют толпе, что,
дескать, "юды поджигают каждый третий дом", что эта вот облила в своей квартире
плиту керосином и затопила. Между тем избиение женщины продолжается, ее то
бросают на землю, то поднимают, сажают на крыло автомашины, снова бьют, она
"как распятая, длинноволосая, безумная, потерянная галоша откатилась в сторону.
Еще томительная минута, - подбежал ее палач, сбросил с крыла лицом к земле и
лежащую пристрелил. Затем немцы приволокли еще одну женщину, почти голую, и
тоже застрелили. Тут же в толпе рассказывали как один еврей "прибежал из Борис-
13 Перевод дан по: Война Германии против Советского Союза, с. 122. См. также: Нюрнбергский
процесс, т. III, с. 345-346.
14 Не все генералы верхмахта одобряли расправы над евреями и сотрудничество армии с карательными
органами. Ф. Паулюс, сменивший Рейхенау на посту командующего 6-й армией после смерти Рейхенау в
январе 1942 г., назвал приказ своего предшественника о поведении войск на востоке "позорным" и отменил
его. Однако расправы эсэсовцев над мирным населением продолжались: 6-я армия была очень сильно
насыщена эсэсовской прослойкой, подчинявшейся командованию армии лишь в оперативно-тактическом
отношении. - См. Бланк Л.С., Хавкин БЛ. Вторая жизнь фельдмаршала Паулюса. М., 1990, с. 110, 153.
15 ЦГАВОУ Украины, ф. КМФ-8, оп. 2, д. 150, л. 21.
19

поля, поджег свое жилье и убежал". А другой на Бессарабке обливал керосином, -
подумать только! - громаду Крытого рынка"16.
Но ни тогда, ни позже ни одного конкретного факта или фамилии не было
приведено даже в немецких документах. Нелепость попыток представить евреев как
виновников большой беды киевского населения была очевидна даже для сбитой с
толку охваченной паникой толпы. Их несостоятельность подтвердилась и позднее, в
октябре и даже в ноябре 1941 г., когда взрывы и пожары продолжались в уже
"очищенном" от евреев городе.
КИЕВ - "СВОБОДЕН ОТ ЕВРЕЕВ"
Итак, повод был найден и судьба киевских евреев решена. Можно только
удивляться оперативности, с которой была организована эта небывалая по масштабам
казнь огромных масс людей. Уже 27-28 сентября на стенах домов, заборах и столбах
появились объявления на грубой цветной бумаге с текстом на украинском, русском и
немецком языках: "Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в
понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковой и Докте-
ривской улиц (возле кладбища). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а
также теплую одежду, белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и
будет найден в другом месте, будет расстрелян. Кто из граждан проникнет в
оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян"17. Подписи
под этим приказом не было.
Оккупационные власти проделали большой объем работы, связанной с
проведением антиеврейской акции: 25 сентября они приняли прибывшего в Киев
главного начальника СС и полиции обергруппенфюрера СС Ф. Еккельна - уже сам по
себе этот визит за три дня до расстрела говорит о многом. 26 сентября Еккельн
провел совещание с участием чинов СС, полиции безопасности и СД у коменданта
города генерал-майора Эбергарда, на котором был рассмотрен и утвержден план
"мероприятия". Были подготовлены исполнители "акции": вместе с вермахтом в город
вошли подразделения, "специализирующиеся" на убийствах евреев - зондеркоманда
4а айнзацгруппы "С" под руководством штандартенфюрера СС П. Блобеля18,
части полицейского охранного полка Юг, а также Буковинский курень, возглавляшийся
П. Войновским. С помощью городской управы было определено место расстрела -
целая сеть яров длиной 2,5 км, глубиной - 20-25 м, с одной стороны которых был
пустырь, далее роща, а другая - упиралась в кладбище. Был выработан маршурт,
назначено место сбора жертв19, отпечатано и расклеено по всему городу до 2 тыс.
объявлений с приказом. Нацисты подготовили надежное обеспечение акции: кроме
спецподразделения СС, на которое была возложена главная роль, была привлечена
новосозданная киевская полиция, задачей которой было обеспечение "порядка". Были
проведены дезинформационные действия: распространялись слухи о переписи евреев,
их переселении, проинструктированы тысячи управдомов и дворников. Было
осуществлено множество других мер, последовательная реализация которых в крайне сжатые
сроки свитедельствует о том, что вступая в Киев гитлеровское командование уже
вынесло смертный приговор евреям города и заранее начало подготовку к их
массовой казни.
Весь комплекс мероприятий по подготовке небывалой еще карательной операции
16 Гуменная Д. Указ. соч., с. 174-175.
17 В литературе приводятся разные варианты этого приказа, хотя по содержанию они одинаковы.
Приведенный нами текст взят из книги: Шлаен АЛ. Указ. соч., с. 80.
18 Пауль Блобель, командовавший уничтожением евреев в Бабьем Яре, в Дробицком Яре (под
Харьковом) и руководивший "операцией 1005" по сокрытию следов массовых убийств, был осужден в ФРГ к
смертной казни и повешен в 1951 г.
19 Место сбора было указано не точно, улиц с такими названиями в городе не было - авторы приказа
явно не знали города.
20

был завершен 28 сентября. Вермахт, СС и украинские "вспомогательные силы"
работали четко и слаженно. Никаких разногласий между ними не было.
Командовавший эсэсовской айнзацгруппой "С" д-р Раше сообщал в Главное управление
имперской безопасности, что "предусмотрена казнь по меньшей мере 50000 евреев.
Вермахт приветствует эти меры и просит о радикальных действиях"20.
С рассветом 29 сентября начался исход десятков тысяч стариков, женщин, детей в
братскую могилу в Бабьем Яру. Расстрелы длились в течение пяти дней. Но наиболее
интенсивными были первые два дня, когда погибла основная масса людей. К исходу
пятого дня Киев стал городом, "свободным от евреев" - "юденфрай".
О том, что происходило в районе Бабьего Яра, стало сразу же известно киевлянам.
Детали и подробности, довольно скупые, появились уже после войны, причем из уст
лишь нескольких человек, чудом спасшихся из братской могилы еще до того, как
немецкие саперы подорвали края яра и засыпали его земляным пластом. Это
свидетельства Д.М. Проничевой и И.Н. Егорычевой-Минкиной21, Р.Г. Дашковской,
К.П. Белоусова (Л.Б. Пинзаветского), Е.Е. Бородянской-Кныш, Н. Эльборт, Альпе-
риных, и, пожалуй, все. Есть несколько рассказов жителей Киева, русских и
украинцев, провожавших соседей до места сбора, которые нельзя читать без волнения. Эта
информация в СССР долгие годы была закрытой. Она обнародована только через
полвека, в 1991 г., в связи с 50-летием трагедии.
В общих чертах рассказы воссоздают картину происходившего. Массы людей,
двигавшихся из разных районов города, сливались в один поток на ул. Мельникова. В
конце ее, возле противотанкового рва, загороженного "ежами", была создана
"застава", за которой развернута невидимая с улицы походная канцелярия. Поочередно от
толпы отделяли 30-40 человек и под конвоем вели "регистрироваться". У людей
отбирали все документы и ценности. Документы в спешке бросали в мешки, а то и
просто на землю, где они валялись толстым слоем. Затем евреев заставляли
раздеваться и через проходы в насыпи выводили к краю оврага, на противоположной
стороне которого на специально оборудованной деревянной платформе сидел
пулеметчик. Под безжалостный кинжальный огонь пулемета ретивые киевские полицаи
загоняли палками, плетьми, ногами растерянных, голых, совершенно обезумевших
людей, не давая им опомниться, сориентироваться. Душераздирающие рыдания,
крики полицаев: "Скорише, швидше!", мольбы о помощи, проклятия палачам, молитвы,
заглушаемые веселыми мелодиями вальсов, несущимися из громкоговорителей, рокот
мотора кружащего над яром самолета...
Наряду с Бабьим Яром, на Украине насчитывается более 630 мест массовых
расстрелов нацистами евреев. Нередко люди, осмысливая эту трагедию, задаются
вопросом: как же нацистские власти сумели настолько дезинформировать евреев, чтобы
они сами шли в западню, на убой. Ответ до удивления прост. Гитлеровцы говорили то,
чего от них ждали: "Население настроено против вас и в ваших интересах придется
вас отселить". Такие ответы давали не только немцы, но и проинструктированные
ими полицаи, дворники и др. И многие верили, хотя тень сомнения оставалась.
Шокировало использование в приказе от 28 сентября слова "жиды", почти изжитого
при советской власти, да еще и в сочетании с многократной угрозой расстрела. Для
людей, способных к анализу, это означало многое. Но сколько таких было? Ведь
жертвами Бабьего Яра стали преимущественно простые киевляне. Советские и
партийные крупные чиновники, известные ученые, инженеры, композиторы, артисты,
художники были эвакуированы в самом начале войны. Из оставшихся многие,
20 Ereignismeldungern UdSSR. Einsatzgruppen - im Reichssicherheitshauptamt. Bundesarchiv der BRD, Koblenz,
№ R58/214-221. В 1947-1948 гг. 24 эсэсовца предстали перед американским военным судом в девятом
Нюрнбергском процессе по делу айнзацгрупп и зондеркоманд. Было вынесено 14 смертных приговоров,
двое преступников осуждены к пожизненному заключению, остальные - к различным срокам лишения
свободы. Однако Раше избежал суда "по болезни". - Нацистских преступников к ответу. Мм 1983, с. 37-38;
Пшибыльский П. Между висилицей и амнистией. М., 1985. с. 115-117.
21 Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации (1941-1944), с. 107-112, 309-313.
21

далекие от политики обыватели, не питали к советской власти теплых чувств и
рассчитывали при оккупантах на реставрацию буржуазных порядков, на возможность
"открыть свое дело", зажить как в "старое доброе время", к тому же кое-что было
накоплено. И уж никто не верил в зверства нацистов по отношению к евреям.
Советская пропаганда после августа 1939 г. этой темы не касалась. Пожилые люди, с
1918 г. помнившие говоривших на похожем на идиш немецком языке вежливых
солдат кайзеровской армии, твердили: "Немцы с нами ничего не сделают, ведь это
культурная нация. На зло они не способны".
По утверждению наблюдавших то, что происходило 29 сентября после полудня,
евреи, толпами шедшие в сторону Сырца, были окончательно запутаны и
деморализованы. "Куда идете? Там стреляют!", - предостерегали люди, стоявшие на
тротуарах. Некоторые из обреченных, по рассказам свидетелей, отвечали, что их, дескать,
собираются обменять на немецких военнопленных, уже и эшелоны поданы на
железнодорожную станцию Сырец, так что "не сбивайте нас с толку". Но большинство уже
понимало: их ждет погибель. Тем не менее шли. Почему? Смирились с судьбой?
Думается, каждый осознавал: если даже незаметно выйти из толпы, свернуть в
подворотню, переулок - все равно в сложившейся обстановке шансов на спасение нет...
Годы забвения трагических событий в Бабьем Яре на фоне слабой научной
разработки в отечественной историографии темы расистской политики нацистов на
оккупированной территории, и прежде всего замалчивания массовых экзекуций в
отношении именно еврейского населения, стали питательной средой для всякого рода
даже не столько исторических, сколько политических спекуляций.
Ведь так уж сложилось в нашей истории, что вокруг значительного события
напластовывается столько мифов и профанации, что докопаться до сути не так-то
просто. Часто насилие над человеческой памятью о той страшной войне, которая все
еще с нами, совершается теперь, когда уходят из жизни люди военного поколения,
которые знают правду, когда происходит смена ценностей и эпох.
По возвращении советской власти в Киев в 1944 г. многие граждане обращались в
соответствующие органы с заявлениями о том, что по приказу оккупантов их
родственники, соседи, знакомые ушли в направлении киевской окраины Сырец, к какому-
то Бабьему Яру и "пропали без вести", просили установить достоверность слухов, ведь
массовая расправа над евреями Киева официально нацистскими властями никогда не
признавалась, и выдать свидетельства о смерти. В соответствии с существовавшим
тогда порядком такие заявления передавались на рассмотрение органам внутренних
дел и прокуратуры. Как правило, факт массового расстрела киевских евреев в 1941 г.
подтверждался. В частности, следователями было разыскано несколько человек,
привлекавшихся нацистскими спецслужбами к работам по ликвидации последствий
массовых расстрелов. Они подтвердили факт наличия массовых захоронений в
Бабьем Яру - до 70 тыс. трупов. Параллельно свидетельства такого рода собирались
Комиссией по истории Великой Отечественной войны при Президиуме АН УССР,
имевшей высокий статус и руководимой секретарем ЦК КП(б)У по пропаганде и
агитации. Ее сотрудники установили факт спасения из Бабьего Яра киевлянки Про-
ничевой и записали ее рассказ.
Так что, по-своему правы те, кто требует абсолютных доказательств чудовищных
преступлений нацистов. Но что может быть убедительнее, чем свидетельство одного
из офицеров оккупационной администрации, находившегося в сентябре 1941 г. в
Киеве, профессора Г. Коха.
ГАНС КОХ: "ЭТО БЫЛО УЖАСНО"
Среди немецких оккупационных чинов, прибывших вместе с войсками для
"освоения" Киева, был занимавший должность представителя имперского министерства
оккупированных восточных областей при командующем группой армий "Юг" майор
Кох. Он выполнял специальную миссию на Украине - выявлял активных врагов
22

советской власти с целью привлечения их к сотрудничеству с оккупантами. По
мнению публициста А.А. Шлаена, именно Кох был непосредстенным организатором
расстрелов в Бабьем Яре в сентябре 1941 г.
В архивах сохранился датированный 5 октября 1941 г. секретный отчет Коха о
событиях в Киеве: "Пожар Киева 24-29 сентября 1941 г. разрушил как раз центр
города, т.е. самую красивую и величественную его часть... Пожаром поражено
пространство около 2 кв. км, без крова осталось около 50 тыс. человек; они кое-как
размещаются в оставленных квартирах. В наказание за явный саботаж 29-30 сентября
уничтожены евреи города, в общей сложности (по сведениям оперативных команд
СС) около 35 тыс. человек, половина которых - женщины..."22.
Осенью 1941 г. в служебной командировке в Киеве находился высокопоставленный
чиновник министерства иностранных дел рейха Г. Кегель, который был
антифашистом и советским разведчиком. Кегель и Кох познакомились и вскоре, проникшись
доверием к Кегелю, Кох открыл ему страшную тайну Бабьего Яра. Кегель посвятил
этой теме главу "Рассказ Коха о кровавой расправе в Киеве" в книге воспоминаний.
"19 сентября, - начал профессор Кох, - германские войска вступили в Киев. Я с
несколькими своими людьми следовал непосредственно за боевыми частями. В
первые дни здесь все выглядело почти нормально. Оставшиеся в городе перепуганные
жители стали постепенно выходить на улицы. Оккупация города, конечно, была
связана с неприятностями для населения. Крайние формы приобрела охота на
коммунистов, приводя людей в ужас. И наконец, была проведена операция, которую я
раньше счел бы просто невозможной. Тут мне пришлось насмотреться всякого.
Это произошло несколько дней спустя после того, как взлетел на воздух занятый
нашими военными отель на великолепной главной улице Киева, где были размещены
наши центральные учреждения...
Через несколько дней после этого взрыва - а на Крещатике произошло еще
несколько взрывов и пожаров - повсюду на улицах города появились объявления с
приказом всем жителям еврейского происхожения явиться в установленный день к
определенному месту в восемь часов утра. Им следовало взять с собой лишь самое
необходимое. А тем, кто не явится, грозил расстрел.
В тот день на сборный пункт для "переселения" пришли десятки тысяч людей...
Большинство составляли старики и женщины с детьми. Среди собравшихся
находились даже больные и совсем слабые люди, которых привезли сюда на колясках.
Поскольку здесь было много людей, состоявших в так называемых смешанных браках,
вместе с женщинами-еврейками пришли их украинские или русские мужья, а мужчин-
евреев сопровождали их украинские или русские жены. Они хотели разделить со
своими близкими судьбу "переселенцев".
Я видел своими глазами эти состоявшие из десятков тысяч людей колонны, -
продолжал майор Кох. - Клянусь вам, даже я не знал, куда лежал путь "переселенцев".
Я думал, что для них где-то был подготовлен концлагерь или что-либо подобное.
И хотя колонны "переселенцев" сопровождали вооруженные до зубов эсэсовцы,
которые при любой попытке к бегству сразу же открывали огонь, я все еще не мог
понять, что же здесь, собственно, происходило. И вот я уже потерял из виду
казавшиеся мне бесконечными колонны...
Мой украинский знакомый не смог уговорить брата, который был женат на
еврейке, но, как и он, враждебно относился к советской власти, не идти вместе с женой к
назначенному месту сбора "переселенцев". Из-за этого между ними произошла
размолвка, они поссорились. Но теперь, когда он знает, что все эти "переселенцы"
должны быть убиты - резня уже идет во всю, - я должен помочь ему спасти его брата,
ведь он действительно не еврей и не коммунист.
22 Государственный Архив Российской Федерации, ф. 7445, оп. 2, д. 138, л. 269. Цит. по: Преступные
цели - преступные средства. Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории
СССР. М., 1985, док. № 155, с. 257.
23

Прежде всего, - продолжал Кох, - я попытался успокоить своего знакомого, а
затем направился в комендатуру. Там мне сказали, что мои сведения, пожалуй,
соответствуют действительности. Но комендатура не имеет никакого отношения к
этому делу, которое входит исключительно в компетенцию имперского главного
управления безопасности и его органов в оккупированных областях. И заполучить
обратно людей из этих колонн "переселенцев" просто невозможно. Согласно сведениям,
которыми располагала комендатура, операция должна быть закончена не позднее,
чем через день - два. "Переселению" подлежало, по приблизительному подсчету,
более 30 тысяч человек.
Местом, куда была направлена колонна "переселенцев", являлась разветвленная
сеть противотанковых рвов, которая вместе с естественными глубокими канавами и
оврагами образовывала оборонительную систему Киева. Там был выбран и оцеплен
большой участок местности. Поскольку для охраны и расстрела согнанных людей
специальных отрядов службы безопасности не хватило, для оцепления использовали и
несколько рот эсэсовцев.
Сначала "переселенцы" проходили вдоль ряда столов, где они должны были сдать
документы и находившиеся при них вещи, прежде всего - ценности. Затем их гнали к
другому ряду столов, где они раздевались и сдавали одежду. После этого они,
раздетые донага, должны были выстроиться группами вдоль самого края
противотанковых рвов... Многие женщины несли на руках младенцев или вели за руку детей
постарше. Раздавались пулеметные очереди, и все они падали в противотанковые рвы
или овраги.
А если кто-нибудь в ямах еще шевелился, то вновь гремели выстрелы. После того
как в противотанковом рву или в овраге оказывалось два-три слоя трупов, края этих
могил частично взрывались и убитые засыпались слоем земли. Затем все начиналось
снова, и так до тех пор, пока общая могила не была заполнена доверху. При этом,
конечно, происходили ужасные сцены, поскольку многим лишь на месте казни
становилось понятно, что их ожидало.
Вся эта "операция" потребовала больше времени, чем предполагалось вначале. Для
того чтобы убить таким путем примерно 33 тысячи человек, понадобилось двое
суток.
У некоторых молодых эсэсовцев, участвовавших в этой страшной экзекуции,
помутился разум - они не выдержали такого истребления людей. Их пришлось
поместить в психиатрическую больницу.
В дополнение к вышеизложенному хочу заметить, что в ряде опубликованных
после войны книг и мемуаров, в которых рассказывается об этом массовом убийстве на
окраине Киева (Бабий Яр) и делаются ссылки на документы нацистских властей, не
говорится о том, что для охраны там привлекались отряды эсэсовцев. Не говорится и
о том, что некоторые из молодых эсэсовцев лишились рассудка. Из этих публикаций
можно узнать лишь о том, что некоторые из убийц испытывали "недомогание" и их на
месте "лечили" (водкой - Г. Кегель). В расстреле же участвовали главным образом
служащие отрядов особого назначения 4-й оперативной группы охранной полиции и
сотрудники службы безопасности"23. Рассказ о расстрелах в Бабьем Яре Кегель
завершает свидетельством о том, что по возвращении в Берлин вышестоящее
начальство с явной угрозой рекомендовало ему хранить в строжайшем секрете то, что
он узнал во время служебной поездки в Киев.
Рассказ Коха дополняет свидетельство солдата вермахта военного шофера Хефера,
которое не было известно широкой украинской, да и российской общественности.
"Однажды я получил задание поехать на своем грузовике за город (Киев - М.К.), -
вспоминал Хефер. - При мне в качестве провожатого был украинец. Было это около
10 часов (29 или 30 сентября 1941 г. - М.К.), По дороге мы обогнали евреев, шедших
колонной с поклажей в том же направлении. Там были целые семьи. Чем дальше мы
23 Кегель Г. В бурях нашего века. М., 1987, с. 267-269.
24

отъезжали от города, тем многолюдней становились колонны. На большой открытой
поляне лежали груды одежды - за ними я и ехал.
Я остановился поблизости, и находившиеся на поляне украинцы стали нагружать
машину вещами. С этого места я видел, что прибывавших евреев - мужчин, женщин и
детей - встречали также украинцы и направляли к тому месту, где те должны были по
очереди складывать свои пожитки, пальто, обувь, верхнюю одежду и даже
нижнее белье. В определенном месте евреи должны были складывать и свои
драгоценности.
Все это происходило очень быстро: если кто-нибудь задерживался, украинцы
подгоняли его пинками и ударами. Я думаю, что не проходило и минуты с момента, когда
человек снимал пальто, до того, как он уже стоял совершенно голый. Не делалось
никакого различия между мужчинами, женщинами и детьми... Раздетых евреев
направляли в овраг примерно 150 метров длиной, 30 метров шириной и целых 15
метров глубиной. В этот овраг вело 2 или 3 узких прохода, по которым спускались евреи.
Когда они подходили к краю оврага, немецкие полицейские хватали их и укладывали
на трупы уже находившихся там расстрелянных евреев. Это происходило очень
быстро. Трупы лежали аккуратными рядами. Как только еврей ложился, подходил
немецкий полицейский с автоматом и стрелял лежавшему в затылок. Евреи,
спускавшиеся в овраг, были настолько испуганы этой страшной картиной, что становились
совершенно безвольными... Это был конвейер, не различавший мужчин, женщин и
детей. Детей оставляли с матерями и расстреливали вместе с ними... В яме я увидел
трупы, лежавшие в ширину тремя рядами, каждый примерно 60 метров. Сколько
слоев лежало один на другом, я разглядеть не мог. Вид дергающихся в конвульсиях,
залитых кровью тел просто не укладывался в сознании, поэтому детали до меня не
дошли... В то время, как одни люди раздевались, а большинство ждало своей очереди,
стоял большой шум. Украинцы не обращали на него никакого внимания. Они
продолжали в спешке гнать людей через проходы в овраг. С места, где происходило
раздевание, овраг не был виден, так как он находился на расстоянии примерно 150
метров от первой группы одежды. Кроме того, дул сильный ветер и было очень
холодно. Выстрелов в овраге не было слышно... Из города прибывали все новые массы
людей и они, по-видимому, ничего не подозревали, полагая, что их просто
переселяют"24.
Добычей палачей и их приспешников стали горы личных вещей расстрелянных -
люди, рассчитывая на переселение, брали с собой лучшее. Очевидцы рассказывали,
что подступы к Бабьему Яру были завалены брошенными вещами, в которых
копошились солдаты, отбирая лучшее себе, кое-что выбрасывая в жидковатую толпу,
стоявшую рядом - кое-кто не упустил возможности поживиться даже тут. Оставшееся
добро было объявлено "собственностью рейха" и свезено на ул. Некрасовскую, где в
гаражах устроены склады: на 1-м этаже - продукты, на 2-м - одежда, на 3-м - ковры,
меха. Эти склады были местом постоянного паломничества снабженных
"талончиками" немецких военнослужащих и чиновников.
Уже после расстрелов 1941 г. Бабий Яр оставался местом массовых убийств
партийных и советских активистов, подпольщиков, военнопленных. 10 января 1942 г.
нацистские палачи расстреляли здесь около 100 матросов и командиров Днепровского
отряда Пинской военной флотилии. "Был мороз 37°, - рассказывали очевидцы, - а
они шли на расстрел босые, в одних трусах, на теле виднелись синяки. Однако
держались матросы мужественно и пели "Раскинулось море широко". Тогда же здесь
нашли свое последнее пристанище пять цыганских таборов. А еще через месяц в
Бабьем Яре было расстреляно более 40 украинских националистов-подпольщиков, в
числе которых была поэтесса О. Телига. По данным Т.С. Ковальского вслед за
еврейской частью киевского населения в Бабьем Яру были расстреляны "тысячи
24 Schone Zeiten. Hrsg. v. E. Klee, W. Dressen, V. Riess. Frankfurt a.M., 1988, S. 66-69.
25

лучших украинцев"25. Спору нет: Бабий Яр - кладбище интернациональное. Но
печальный приоритет, безусловно, за теми, кто устелил своими телами дно огромной
братской могилы Бабьего Яра, в которую гитлеровцы за 778 дней оккупации
превратили эту окраину Киева.
Летом 1943 г. незадолго до оставления Киева нацисты задались целью уничтожить
следы своих злодеяний. Для этого была проведена строго секретная "операция 1005",
которой руководил штандартенфюрер СС Блобель. Всю местность вокруг Бабьего
Яра объявили запретной зоной. Была создана бригада для сжигания трупов из
политзаключенных киевского гестапо и узников сырецкого лагеря смерти. О том, что
происходило в Бабьем Яру через два года после сентябрьских событий 1941 г.
сообщил в Комиссию по истории Великой Отечественной войны Академии наук
УССР подпольщик Васильковского района Киевской области Н.В. Панасик26.
Задачей бригады, как рассказал Панасик, было раскапывать и сжигать трупы в
Бабьем Яру, пепел развевать, а кости перемеливать специальными машинами,
присланными из Германии, просеивать сквозь сито и зарывать в землю. "Яр имел
глубину 80 м, - вспоминал Панасик, - на дне его был выкопан колодец метров 20
длины и 20 м ширины. Туда нагнали много людей. Когда выбрасывали землю с
трупов, не было куда ногу поставить. Трупы лежали в строгом порядке, с наклоном
вперед, как их расстреливали. Все в нижнем белье, женщины, младенцы, все с
раскрытыми ртами, все в одном направлении. Раскапывать эти ямы приходилось
босиком, ногами, закованными в кандалы. Трупы были давние и свежие27. Возле них
невозможно было стоять, голову дурманило от запаха, но их приходилось брать
руками. Были у нас крючья по полметра, ими били по голове, крюк врезался в голову,
таким образом труп вытягивали на кучу. Нам дали также экскаватор. Идешь по
трупам, становишься на голову, волосы слезают, ноги загрузают в грудях. Для того,
чтобы не умереть, каждый стремился надеть на ноги что-нибудь (смертников
пригнали из Сырецкого лагеря военнопленных босыми - М.К.). Я снял с трупа сапоги
и одел их. Откапывая трупы, мы складывали их штабелями на специальных
площадках. Расчищается земля, и на нее кладут камни от памятников, плиты, сверху
рельсы, на рельсы положены ограды. На ограды - дрова, а на дрова - сотни трупов...
Работали мы беспрерывно, раскапывая все новые и новые ямы с трупами. Конца
этому не было видно. Сожгли десятки куч трупов. С 27 августа до 29 сентября жгли
день и ночь - беспрерывно. Кучи от 2,5 тыс. до 5 тыс. трупов"28.
В ночь с 28 на 29 сентября 1943 г., ровно через два года после расстрелов, из
Бабьего Яра был совершен побег узников, которых на следующий день должны были
расстрелять. В числе других 12 смертников, всего в бригаде было около 300 человек,
Панасику посчастливилось спастись.
НО ЛЮДИ ОСТАЛИСЬ ЛЮДЬМИ
Завершив широкомасштабную акцию по расстрелу киевских евреев, нацистские
палачи 7 октября 1941 г. докладывали в Берлин в Главное управление имперской
безопасности: "По согласованию с комендантом города евреям Киева было приказано
явиться в понедельник 29.09 до 8 часов в назначенное место. Этот приказ был
расклеен по всему городу сотрудниками созданной украинской милиции. Одновременно
было устно извещено, что все евреи Киева будут переселены. Путем совместной
25 Зеркало недели, 25.V.1996; В боротьб1 за Украшську державу. Зб1рник. Льв1в, 1992, с. 838-840.
26 Имя Н.В. Панасика упоминает Я.А. Стеюк, переводчик бригады смертников, сыгравший решающую
роль в побеге узников.
27 В стенограмме рассказа Панасика, как и в других показаниях приведены данные о том, что нацисты
до самого прихода Красной Армии применяли в Киеве машины-душегубки, а трупы свозили в Бабий Яр. -
Украшський юторични журнал, 1991, № 12, с. 63-64.
28 Полная запись рассказа Панасика хранится в Центральном государственном архиве общественных
объединений в Киеве.
26

работы штаба и 2 команд полицейского полка Юг зондеркоманда 4а провела 29 и 30
сентября экзекуцию 33771 евреев29. Деньги, ценные вещи, белье и одежда
конфискованы, часть их передана НСВ30 для обеспечения "фольксдойче"31, а другая
часть - комиссариату городской администрации для раздачи нуждающейся части
населения. Сама акция проведена безупречно. Никаких происшествий не было.
Проведенное мероприятие, обозначенное как "переселение евреев", нашло полное
одобрение населения. То, что в действительности евреи были ликвидированы, до сих
пор едва ли стало известно, но исходя из опыта, не вызвало бы протеста. Вермахт
тоже поддержал проведенные мероприятия. Еще не схваченные, соответственно во
все большем числе возвращающиеся в город бежавшие евреи будут от случая к
случаю подвергаться такой же обработке"32.
Нацисты организовали массовую охоту на тех евреев, кому удалось избежать
расстрела в Бабьем Яре. Вновь засуетились полицаи, дворники, управдомами, зарыскали
гестаповцы, подвергая тщательному исследованию документы всех подозрительных.
Сотни людей расстреливались по первому же доносу, а их было немало: начальник
киевской полиции безопасности и СД Шумахер, давая после войны показания, сообщил,
что в его ведомство поступало столько доносов о евреях, прятавшихся в городе, что
его сотрудники не успевали на них реагировать.
Население Киева к началу октября уже знало, что на самом деле происходило в
Бабьем Яре. Подавляющее большинство киевлян испытывало одно чувство:
потрясение тем, что нацисты сделали с евреями. Киевлянка Гуменная, какое-то время ради
пайка служившая на мелкой должности в управе одного из районов Киева,
вспоминала: "Нет никого в Киеве, кто бы не испытывал отвращение и внутренне не содрогался
от гитлеровской расправы с евреями. Нет, кровавая гитлеровская купель киевлянам
не по вкусу, нет тех голосов злорадства, на которые, возможно, Гитлер рассчитывал.
Подло поступил Гитлер с евреями!"33. Со словами Гуменной перекликаются строки из
дневника преподавателя Киевского педагогического института, а в годы оккупации
заместителя директора Киево-Печерской Лавры В.М. Тверского: "Никогда бы не
поверил этому, если бы это было кем-либо рассказано, где-либо напечатано. Но мы
видели и не верить своим глазам не могли. Мы были на грани безумия, но выжили,
чтобы всему миру рассказать об этом сверхчудовищном злодеянии в Бабьем Яру...
Никакой изверг рода человеческого всех времен и народов не может пойти в
сравнение с этими чудовищами. Может быть, только дикая фантазия могла
вообразить это. И неужели на этой крови они хотели построить счастье немецкого
народа?!"34.
Стремясь довести до конца уничтожение евреев, оккупанты уже после расстрела в
Бабьем Яре вновь с помощью листовок обратились к населению, требуя под угрозой
смертной казни не прятать евреев, а выдавать их властям. В приказах говорилось:
"Если кто-нибудь пустит еврея на ночлег или жительство, будет немедленно
расстрелян не только сам, но и его семья"35. За каждого выданного еврея, как и за ком-
29 Возникает вопрос: откуда взята такая сверхточная цифра - 33771? По нашему мнению, это могло
быть достигнуто путем подсчета жертв по их документам. Но в любом случае упомянутая цифра может
относиться только к первым двум дням расстрелов. Общее же количество жертв за пять дней экзекуции, по
мнению украинских историков, составило 52 тыс. Эта цифра совпадает с цифрой, имеющейся в уже
упоминавшемся сообщении командования айнзацгруппы "С" в Берлин от 28 сентября. В литературе,
впрочем, имеют хождение и другие цифры, вплоть до 160 тыс., не подтвержденные документально.
30 NSV - Nationalsozialistische Volkswohlfahrt - Национал-социалистское народное благотворительное
общество.
31 Volksdeutsche - этнические немцы.
32 Bundesarchiv, R 58/218. В материалах Нюрнбергского процесса этот документ значился под № 102 - Р.
Цит. по: Война Германии против Советского Союза, с. 124.
33 Гуменная Д. Указ. соч., с. 203-204.
34 ЦГАВОУ Украины, ф. 116, оп. 2, д. 179, л. 2-3.
35 Там же, ф. 1, оп. 70, д. 23, л. 32.
27

муниста, а также работника НКВД полагалось вознаграждение: пять литров водки и
пять тысяч рублей.
Как же относилось население к тем, кому удалось избежать смерти в Бабьем Яре?
В Киеве, "свободном от евреев", для украинцев жизнь лучше не стала, люди жили в
страхе. Совершив свое кровавое дело, оккупационные власти показали, какими
методами будут править, утверждая "новый порядок". Призрак Бабьего Яра вставал перед
каждым киевлянином, независимо от национальности, деморализуя его. Нацистский
дамоклов меч ощущал любой честный человек, понимая, что на евреях нацисты не
остановятся. В обзоре полиции безопасности и СД Киева за 1942 г. приводится текст
такого распространенного в городе стишка: "Немцы пришли - гут. Евреям капут,
цыганам тоже. Украинцам позже". На устах у многих были слова: "Евреями
растворяют, а замешивать будут на украинцах"36. Многие совестливые и честные люди всей
душой хотели бы помочь гонимым и страждущим, но были страшно запуганы. В этой
очень сложной морально-политической обстановке условия жизни в Киеве
складывались не в пользу благих намерений: в городе преобладали коммунальные квартиры,
где каждый знал все друг о друге, а управдомами и дворниками по распоряжению
оккупационных властей осуществлялся неусыпный контроль за жильцами.
И все же, как это обычно бывает, рядом со злом существовало добро. Все, кто
избежал, казалось бы, неминуемой гибели в киевской мясорубке, устроенной
нацистами, были обязаны своим спасением порядочным людям - украинцам и русским,
сохранившим истинную веру в христианские добродетели.
Руку помощи гибнувшим протянули протоиерей Русской православной церкви
Алексей Александрович Глаголев и его семья, сами гонимые при советской власти.
Идя на смертельный риск, они выдавали подложные документы о крещении, тайно
поселяли евреев в церковных помещениях, приносили им еду и одежду. Так, укрывая
И.Н. Миркину и ее дочь, супруга о. Алексея отдала ей свой паспорт и в течение двух
лет прятала у себя дома. Священник Глаголев, его жена Татьяна Павловна их дочь
Магдалина, а также еще полсотни киевлян за спасение евреев в годы нацистской
оккупации удостоены Израилем почетного звания "Праведники народов Мира"37.
В последние годы стало известно немало случаев спасения евреев неевреями,
прежде всего украинцами и русскими. Вот некоторые из них. Избегнувшая смерти в
Бабьем Яре Е.Е. Бородянская-Кныш с маленьким ребенком своим чудесным
спасением обязаны были сразу нескольким украинским женщинам - Ф. Шелест, Е. Лито-
шенко, Ф. Плюйко, Шкуропадской, которые передавали ее из рук в руки. Каждая из
них знала: достаточно одного доноса соседей и пощады не будет. В 1991 г. В. Аль-
перин рассказал как его, пятилетнего мальчика, вместе с матерью и бабушкой вывел
чуть ли не из-под пулемета за оцепление в Бабьем Яру украинской полицай,
назвавшийся "паном Гордоном". Более того, на следующий день снабдил их справкой о том,
что это украинская семья и даже помог получить ордер на поселение в другой
квартире, ибо в старой жить было опасно. И эти, и многие другие факты стали известны
лишь в последние годы. А сколько их за полвека кануло в Лету! На сегодня известны
имена 140 евреев, спасшихся с помощью украинцев и русских.
Даже в условиях террористического нацистского "нового порядка" люди
оставались людьми и, как образно и точно сказал писатель Василий Гроссман, "среди
черных туч расового безумия, среди ядовитого тумана, человеконенавистничества
сверкали вечные, неугасимые звезды разума, добра, гуманизма"38. Трагедия Бабьего
Яра, как и подвиг тех, кто рискуя собственной жизнью спасал других людей, навсегда
останутся в истории. Такое не забывается никогда.
36 Там же, ф. 3676, оп. 4, д. 475, л. 639.
37 Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации (1941-1944), с. 309-313. См. также: Черная
книга. Иерусалим, 1989, с. 328-333.
38 Черная книга. Киев, 1991, с. 19.
28

© 1998 г.
ЮЛ. БЕССМЕРТНЫЙ
КАК ЖЕ ПИСАТЬ ИСТОРИЮ?
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВЕЯНИЯ ВО ФРАНЦУЗСКОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ 1994-1997 гг.
Вопрос о том, как писать историю, волнует не только российских исследователей.
Им озабочены больше, чем когда бы то ни было, специалисты самых разных стран.
Принятые способы историописания сегодня все чаще вызывают критику. Им
противопоставляются новые парадигмы, в свою очередь порождающие споры1.
Дискуссии в этой области - в какой бы стране мира они ни происходили — привлекают
самое пристальное внимание.
И внимание это удваивается, когда речь идет о дискуссиях во Франции, стране, с
которой нас связывают не только давние научные контакты, но которая сыграла в
заканчивающемся столетии совершенно особую роль в преобразовании мировой
исторической науки. Именно с Франции началась так называемая "коперникианская
революция" в историографии (кто не знает сегодня имен Марка Блока и Люсьена
Февра?), приведшая к смене истории "рассказывающей" историей интерпретирующей
с ее акцентом на познавательных функциях самого исследователя. Именно здесь
действует знаменитая школа "Анналов", наложившая отпечаток на методологические
подходы историков всего мира и ставшая в связи с этим одним из главных
катализаторов интернационализации исторической науки XX в.2 Именно здесь уже с
начала нашего столетия была поднята одна из самых "больных" проблем
исторического знания: как соотнести изучение единичного и массового3, или - в
эпистемологической постановке наших дней - как сочетать микро- и макроподходы при
изучении прошлого. Не удивительно, что, готовясь к конференции по этой последней
проблеме (Институт всеобщей истории РАН, октябрь 1998 г.), я обратился прежде
всего к опыту французской историографии.
Бессмертный Юрий Львович - доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института
всеобщей истории РАН, специалист по истории западноевропейского средневековья и историографии.
1 Не случайно на устах многих историков одно и то же слово - "кризис". Впрочем, подразумевают под
ним далеко не всегда одно и то же. Иногда под ним имеют в виду "кризис роста" исторического знания (Le
GojfJ. La nouvelle histoire. Paris, 1988, p. 108; Bessmertny Y. Crise des "Annales". - Rivista di Storia della
Storiografia Moderna, 1993, N 1-2; Le GqffJ., Rousellier N. Introduction. La "crise"? - L'histoire et le metier
d'histoirien en France 1945-1995. Paris, 1995; Стоун Л. Будущее истории. - Thesis, 1994, № 4, с. 160-175;
Чубарьян А.О. Пребывает ли история как наука в кризисе? - Таис, 1997, № 1); в других случаях его
употребляют для обозначения глобального кризиса истории как науки (см. обзорную статью: Мучник В.М.,
Николаева И.Ю. От классики к постмодерну. О тенденциях развития современной западной исторической
мысли. - К новому пониманию человека в истории. Томск, 1994, с. 20 и след.; Спигелъ Г. К теории среднего
плана: историописание в век постмодернизма. - Одиссей 1995. М.,1995, с. 211-220); в третьих - кризисом
именуют вторжение в историю якобы неадекватных ей философских парадигм, препятствующих
использованию "специфически исторических" (экспертных) критериев достоверности (Noiriel G. Sur la
"crise" de l'histoire. Paris, 1996).
2 Споры о главном. Дискуссии о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской школы
"Анналов". Отв. ред. Ю.Л. Бессмертный. М., 1993; Гуревич А.Я. Исторический синтез и школа "Анналов".
М, 1993.
3 Berr H. La synthese en histoire, essai critique et theorique. Paris, 1911.
29

Хронологические рамки анализа - 1994-1997 гг. - были мною избраны с расчетом
учесть самые последние тенденции, но без того, чтобы априорно считать это
четырехлетие каким-то особым этапом. Вдумываясь в содержание методологических
подходов в эти годы, я хотел бы прежде всего уяснить вектор развития французской
исторической науки, осмыслить, как изменяются в ней приемы историописания, что
нового предполагают они в понимании микро- и макроанализа и в какой мере
составляют собственно французскую специфику. Хотелось задуматься и над тем, чем
могут обогатить российских историков методологические поиски наших французских
коллег.
Едва ли не самая заметная особенность современной французской историографии,
довольно единодушно отмечаемая самыми разными ее представителями, -
осознанный отход от недавней приверженности к так называемому "мета-дискурсу",
предполагавшему широкие синтетические построения и глобальные объяснительные
схемы4. Разные исследователи относятся к этому факту по-разному: одни с
возмущением (историки марксистской ориентации), другие с энтузиазмом
(исследователи позитивистского толка), третьи "философски" - "всему свое время".
Однако почти все отмечают продуктивность интенсификации конкретного анализа
источников, расширения круга привлекаемых памятников и поиска новых способов их
осмысления. "Настало время здорового скептицизма и ревизии существующих
представлений о прошлом", - так резюмировал нынешнюю ситуацию в беседе со
мной в июле 1997 г. видный французский медиевист Доминик Иньо-Пра5.
С акцентом на конкретных исследованиях связана тенденция первоочередного
изучения относительно ограниченных по временнбму и пространственному
протяжению ситуаций прошлого. В ряде теоретических работ последних лет историков
прямо призывают сосредоточить внимание прежде всего не на "структурах большой
длительности" (идеологических, культурных, ментальных или экономических), но на
социальной практике конкретных "действующих лиц" истории - будь то "рядовые"
или "великие", - т.е. на том, как в каждый данный момент воспринимаются и
реализуются этими действующими лицами (acteurs) импульсы, полученные из глобальных
структур6. В центр внимания предлагается, таким образом, поставить не эти
структуры, а их индивидуальную интерпретацию, иначе говоря, не надличностные силы, но
отдельных индивидов со всеми присущими каждому из них особенностями. При этом
познавательная ценность интегративного знания о прошлом не ставится под
сомнение, хотя возможность его обретения отодвигается в не слишком определенное
будущее.
Отсюда - тяга к "микроистории". Смысл этого направления разные историки
понимают далеко не однозначно7. В сегодняшней Франции под ним обычно подразумевают
углубленное крупномасштабное исследование, отличающееся по характеру
используемых источников, по методике и по самому предмету анализа8. Речь идет о
привлечении памятников, способных сообщить максимум данных о сравнительно
малом сюжете или объекте: об отдельном событии или казусе, о небольшой социальной
4 Vovelle М. Histoire serielle ou "case stadies". - Histoire socialle, sensibilites collectives et mentalites. Paris, 1985;
Revel J. Micro-analyse et construction du social. - Jeux d'Eschelles. La micro-analyse a l'experience. Paris, 1996;
Castel R. Sociologie: perspectives. - Une ecole pour les sciences sociales. Paris, 1996, p. 317; Bedarida F. La
dialectique passe/present et la pratique historienne. - L'histoire et le metier d'historien en France 1945-1995, p. 80.
5 Магнитофонная запись беседы хранится в архиве автора.
6 Lepetit В. Histoire des pratiques, pratique de l'histoire. - Les formes de l'experience. Une autre histoire sociale.
Paris, 1995; idem. L'histoire prend-t-elle les acteurs au serieux? - Espacestemps, № 59-61, 1995; RevelJ. Presentation.
- Jeux d'Echelle, p. 9-10; Dodier N. Les sciences sociales face a la raison statistique. - Annales. HSS, 1996, № 2.
7 Гренди Э. Еще раз о микроистории. - Казус-1996. Индивидуальное и уникальное в истории. М., 1997;
RevelJ. Presentation, p. 7-14.
8 О французской микроистории, кроме работ, названных в примечаниях 4 и 6-7, также см.: Lepetit В. De
l'echelle en histoire. - Jeux d'Echelle, p. 71-94; Rosental P.-A. Construire le "macro" par le "micro": Frederik Barth et
la "microstoria". - Jeux d'Echelle, p. 141-160.
30

группе или отдельном персонаже, о каком-либо поступке, обратившем на себя
внимание окружающих и т.п. На первом плане оказываются не сериальные
источники, а казуальные. Ближайшая цель их изучения - не в воспроизведении панорамы
явлений или процессов, а в осмыслении поведения одного или группы индивидов или
же в переосмыслении какого-либо одного конкретного события. Отправным пунктом
анализа здесь выступает не социальный контекст, но своеобразие отдельных acteurs,
специфические обстоятельства их функционирования, конкретика их социальных
взаимосвязей и - особенно - наиболее вероятные мотивы их действий. Не случайно
одним из весьма часто используемых во французских методологических работах стало
понятие "экспериментального опыта", "эксперимента", который историк "ставит",
исследуя ту или иную конкретную ситуацию. Результаты таких опытов могут и
совпадать, но каждый из них самоценен9.
Впрочем, свидетельств открытого перехода на позиции микроистории в
современной французской историографии не так уж много. Призывы к нему со стороны
некоторых историков-"анналистов" (именующих подобное изменение ракурса
исторических исследований поворотом к изучению "прагматических ситуаций", в которых
в каждый данный момент находились те или иные индивиды, или - сокращенно -
"прагматическим поворотом")10 находят отклик не так уж часто. Учитывая общее
падение влияния научных школ и индивидуализацию исторических исследований,
удивляться этому не приходится.
Более неожиданно - подспудное изменение в подходах к историописанию многих
(если не большинства) французских историков, совпадающее по общему вектору с
микроисторией и - шире - с акцентом на социальной практике конкретных
микрогрупп и составляющих их индивидов. Этот сдвиг не всегда заметен, его нередко
заслоняют иные тенденции, и само его существование далеко не всем очевидно.
Однако, на мой взгляд, о нем свидетельствует как судьба широко известных в
прошлом французских школ - исторической антропологии, исторической демографии,
социальной истории, - так и своеобразие научных течений, формирующихся в наши
дни. Остановлюсь на всем этом подробнее.
О французском историко-антропологическом подходе у нас не раз писали11. В нем
справедливо видят выражение ряда коренных установок школы "Анналов" и
особенно таких ее представителей, как Марк Блок, Жак Легофф, Жорж Дюби, Эммануель
Леруа-Ладюри. Главное в этом подходе то, что он нацелен на изучение групповых
представлений об окружающих человека мире и обществе; его важнейшая задача -
понять своеобразие человеческого восприятия и поведения в масштабах того или
иного общества в целом или в рамках какой-либо социальной группы12. Достижения
сторонников этого подхода общеизвестны.
Меньше знают у нас о том, что уже с начала 80-х годов историко-антрополо-
гический подход как таковой и многие его зачинатели стали объектом нарастающей
критики. Наиболее определенно высказывалась неудовлетворенность детерми-
9 Кроме уже приведенных примеров, см. редакционную статью "Анналов": Annales. HSS, 1997, № 5,
р. 966-967.
10 Подробнее см.: Бессмертный ЮЛ. Что за "Казус"? - Казус-1996, с. 15-16.
11 Гуревин А.Я. Исторический синтез и школа "Анналов", с. 190-295; Споры о главном, с. 3-50; Михина
ЕМ. Введение составителя. - История ментальностей и историческая антропология. М, 1996, с. 5-17.
12 Я не останавливаюсь здесь на проблеме соотношения истории ментальности и исторической
антропологии (см. Михина ЕМ. Указ. соч., с. 7-8), отмечу лишь высказанную не так давно А. Бюргьером
точку зрения, согласно которой историческая антропология может рассматриваться как завершение
(l'aboutissement) истории ментальностей именно в той ее форме, которую исповедовал Марк Блок, т.е. в
форме истории массовых представлений {Burguiere A. L'anthropologie historique et l'Ecole des Annales. - La
Conference a Centre Marc Bloch. Moscou 1995). Представление об исторической антропологии как высшем
этапе изучения истории ментальностей свойственно и другим исследователям. См., например: Le GoffJ.,
Schmitt J.-C. L "histoire medievale. La recherche sur le Moyen age a l'aube du XXI-eme siecle. - Cahiers de civilisation
medievale, 1996, Janvier-Juin, p. 14.
31

нистскими элементами этого подхода с его акцентом на том, что предписывалось в
данном обществе восприятию и поведению членов той или иной социальной группы, а
не на том, как эти "предписания" реализовывались в индивидуальной практике13. Не
раз критиковались маргинальность сюжетов в ряде историко-антропологических
работ, а также преобладание синхронистического анализа над диахронистическим14.
Накал устных дискуссий нередко бывал еще большим, чем в публикациях, так что
не приходится удивляться резкому падению престижа исторической антропологии во
Франции 90-х годов. Как заметил в мае 1997 г. Морис Эмар, руководитель Дома наук
о человеке в Париже, "историческая антропология перестала (или перестает)
использоваться французскими историками в качестве самоидентификации своей
специализации". По словам Д. Иньо-Пра, "лучшая историческая антропология - та,
которая не называет себя этим именем и не грохочет колоколами в знак своего
величия, но зато интегрирует в себе разные ветви исторического анализа, объединяя
их акцентом на исследовании непосредственных истоков человеческого поведения"15.
В этих высказываниях зафиксирована весьма характерная тенденция,
подтверждающаяся научной практикой абсолютного большинства исторических институтов и
журналов. (Едва ли не единственное исключение - Группа по исторической
антропологии, возглавляемая Жаком Легоффом и Жаном-Клодом Шмиттом в парижской
Школе высших социальных исследований). Поэтому можно было бы говорить о
достаточно определившемся стремлении к пересмотру прежних позиций исторической
антропологии.
Насколько изменилось отношение к этому направлению, видно, в частности, из
того, что ему порой противопоставляют микроисторию как более предпочтительный
подход. Последнюю считают более продуктивной, поскольку она предполагает
уяснение конкретных взаимосвязей исследуемого феномена с социальным контекстом
данного времени. В отличие от этого с классическим историко-антропологическим
исследованием связывают акцент преимущественно на анализе структурных -
вневременных - зависимостей16. Таким образом, неудовлетворенность исторической
антропологией может аргументироваться ее недостаточным вниманием к социальной
практике, к конкретным (индивидуальным!) формам реализации антропологических
стереотипов.
Несколько иной по сравнению с исторической антропологией, хотя и в чем-то
сходной, оказалась судьба еще одной широко известной французской школы -
исторической демографии. О ней у нас тоже уже писали17, и я ограничусь лишь
напоминанием главного. Важнейшей предпосылкой историко-демографического бума
во Франции 60-70-х годов можно считать то, что демографические исследования тех
лет позволяли перенести внимание на "человеческую составляющую" исторических
процессов. Не надличностные силы, но экзистенциальные проблемы высшего
порядка - проблемы жизни, смерти, брака, деторождения и т.п. - становились
главными в осмыслении прошлого. При этом они решались на массовом, хорошо
13 Ginzburg С. Signes, traces, pistes: racines d'un paradigme de l'indice. - Le Debat, 1980, N 6, p. 10-20;
Boureau A. Propositions pour une histoire restreinte des mentalites. - Annales. ESC, 1989, № 6, p. 1491-1504.
14 Stone L. Retour au re"cit, ou reflexions sur une nouvelle vieille histoire. - Le Debat, 1980, № 4, p. 116-142;
Mentalitatengeschichte. Hrsg. von U. Raulf. Berlin (West), 1987; Mentalitaten im Mittelalter, metodische und
inhaltliche Probleme. Sigmarigen, 1987.
15 Магнитофонная запись бесед - в архиве автора.
16 Об этом говорил в беседе со мной 2 июля 1997 г. директор Высшей школы социальных исследований
в Париже Жак Ревель.
17 Самаркин В.В. Историческая демография западноевропейского средневековья. - Вопросы истории,
1977, Mb 2; Шелестов Д.К. Демография: история и современность. М., 1983; Бессмертный ЮЛ. Историко-
демографические вопросы в Западной Европе 16-18 вв. в современной науке. - Историческая демография.
Отв. редактор Ю.А. Поляков. М., 1989; его же. Историческая демография западноевропейского
средневековья и начала нового времени. Характерные тенденции развития. - Современная зарубежная
немарксистская историография. Отв. ред. В.Л. Мальков. М., 1989.
32

верифицируемом статистическом материале, что позволяло с невиданной прежде
ясностью выявлять различия в демографическом поведении семей разного
имущественного и социального статуса и в различные по экономическим тенденциям
периоды. Эта тесная связь собственно демографических аспектов, таких, как возраст
вступления в брак, численность выживших детей, женская плодовитость, время
"остановки" в деторождении, доля в обществе холостяков, соотношение молодежи и
стариков и т.п. - с социально-экономической динамикой придавала исторической
демографии характер интегративной дисциплины, вторгающейся к тому же в самые
интимные сферы человеческого поведения.
В духе времени французская историческая демография 60-70-х годов не была
свободна ни от детерминистских, ни от эволюционистских подходов. Особенно это
касалось представлений о прямой связи социального прогресса с демографическим
ростом и изменением семейных форм от более сложных к более простым. Столь же
характерным было тогда и сосредоточение внимания на массовом демографическом
поведении при большем или меньшем игнорировании всего личностного и
индивидуального.
Не удивительно, что уже в 80-е годы интерес к этой исторической демографии во
Франции стал заметно сокращаться. Он еще более уменьшился по мере нарастания
тенденции к узкоспециализированному демографическому анализу, приведшей к
расколу на сторонников такой изоляции и ее противников18. Когда же в середине 90-х
годов наметилось возрождение интереса к историко-демографическим штудиям, в них
стали видеть - в отличие от прошлого - форму обновленной демографической
истории, которая ставит в центр своих интересов историю семьи и демографическое
поведение разных ее членов в конкретных жизненных ситуациях19. Серьезная
внутренняя перестройка и длительный кризис французской исторической демографии
привели, таким образом, к сдвигу в ее ориентирах - в сторону исследования
повседневной социальной практики, а не одних только массовых процессов.
Глубокий кризис пережила в 70-90-е годы французская школа социальной истории.
Это направление, составлявшее когда-то славу и гордость французской
историографии, традиционно основывалось на взаимосвязанном анализе массовых социально-
экономических процессов и социальной (классовой) структуры общества. Однако в
последние десятилетия оно стало едва ли не главным объектом критики всех тех, кто
был неудовлетворен смещением интереса историков от особенного к всеобщему, от
конкретного человека к обстоятельствам его деятельности, от вариативности истории
к ее "главной магистрали". Неудовлетворенность этой школой вызывали и ее
слишком прямолинейный функционализм в истолковании прошлого, и ее монизм, и
чрезмерный сциентизм20.
Современные французские исследователи неслучайно вводят — в противовес
традиционному названию этой школы - понятие "другой социальной истории".
Главное ее отличие, говоря словами Бернара Лепти, одного из инициаторов ее
разработки, состоит в изменении предмета исследования. В рамках этой новой
социальной истории общество рассматривается не как совокупность "структур большой
длительности" (экономических, идеологических, ментальных и т.д.), что было
характерно для прежней школы, но как "продукт взаимодействия участников
общественных процессов", как "социальная практика действующих в этих процессах лиц"
(acteurs). Иными словами, общество предлагается изучать не посредством таких
обобщенных характеристик, как экономика, идеология, ментальность, но через прямое
наблюдение над взаимодействием субъектов исторических процессов, складывав-
18 Бессмертный ЮЛ. Новая демографическая история. - Одиссей-1994. М., 1994.
19 Bourdelais P. Pour un renouvellement de la demographie historique. - Annales de demographie historique-1996.
Paris, 19%.
20 Мучник В.М., Николаева И.Ю. Указ. соч., с. 19 и след.; Grenier J.-Y. Lepetit В. L'experience historique: a
propos de C.-F. Labrousse. - Annales. ESC, 1989, № 6; Lepetit B. Histoire des pratique..., p. 10-16; "Tentons
Гехрёпепсе". - Annales. ESC, 1989, № 6.
2 Новая и новейшая история, № 4 33

шемся в каждой "прагматической ситуации"21. К преимуществам такого подхода
относят возможность поставить в центр внимания конкретных индивидов (или их
группы) и постоянно меняющиеся, а не статичные ситуации. Кроме того,
предполагается, что при данном подходе глобальные общественные структуры -
экономику, политический строй, идеологию - удастся исследовать не абстрактно, но через
их воздействие на конкретных субъектов, способных преобразовывать эти импульсы
сугубо индивидуально.
Как видим, в судьбах широко известных в прошлом французских
историографических школ обнаруживается ряд сходных изменений. Познавательный акцент
переносится с изучения магистральных путей исторического развития на его конкретное
многообразие. Преимущественное значение придается не тем возможностям или
установлениям, которые создаются глобальными структурами как таковыми, но тому,
как эти возможности и установления интерпретируются в социальной практике
отдельных ее участников. Детерминистские идеи предопределенности социального
поведения отвергаются еще с большей силой, чем когда бы то ни было раньше,
вместо этого внимание переносится на то, каким образом формируются решения
конкретных членов социальных групп. Соответственно объект исторических
исследований как бы "умельчается", а масштаб его анализа укрупняется. С очевидностью
выступает акцент на осмыслении того, какое воздействие способен оказать индивид
на ход исторических процессов в тех или иных конкретных условиях.
Трудно не заметить во всем этом переклички с теми установками, которые
характерны для французских сторонников микроистории и вообще для большинства
сегодняшних критиков сериальной истории, сосредоточенной на объектном анализе
общих закономерностей и глобальных структур. Но для понимания современного
облика французской историографии может быть еще более поучительно, что эти же
методологические тенденции находят отзвук и в научных течениях, формирующихся и
развивающихся в самые последние годы.
Это касается, в частности, так называемой Histoire Culturelle ("культуральной
истории"). Она претендует на разрыв со многими предшествующими традициями в
изучении культуры. В центре ее внимания не обособленная "духовная культура" (как в
начале прошлого века) и не "материальная культура" (как в конце прошлого и в
начале нашего столетия). Новая культуральная история порывает и с семиотическим
подходом, не приемля свойственного ему абсолютизирования знака как такового, и
параллельного абстрагирования от антитезы духовного и материального,
индивидуального и массового. Некоторые сторонники этого нового течения прямо заявляют,
что их цель — преодолеть оппозицию семиотического и материалистического
("прагматического") взглядов на окружающий мир и увидеть в нем совокупность объектов,
каждый из которых сочленяет в себе элементы означающей его индивидуальной
формы и формирующей его материальной функции. Такие "семиофоры"
представляются главным объектом историко-культурального анализа, ориентирующего
исследователя на то, чтобы соединить изучение, с одной стороны, конкретно
"видимого", с другой — "невидимого"; с одной стороны, неповторимо образного, с другой -
объективного; с одной стороны, сиюминутного, с другой - предшествующего22.
Но и те, кто не использует понятие "семиофоров", рассматривают сочлененность и
нераздельность социального и культурального как важнейшую познавательную
особенность любого исторического объекта. Эту установку можно было бы считать
до некоторой степени банальной, если бы она подразумевала лишь признание за
всеми историческими явлениями определенного культурного смысла. Однако
особенность нового течения в том, что, не ограничиваясь подобными общими конста-
тациями, его сторонники считают своей важнейшей задачей осмысление различий в
культурной самоидентификации социальных групп и составляющих их индивидов. Как
21 См. LepetitB. Histoiredes pratiques..., p. 9-22.
22 Pomian K. Histoire culturelle, Histoire des semaphores. - Pour une histoire culturelle. Paris, 1997, p. 73-97.
34

пишет один из представителей этого направления, всякая культура есть культура
некоей группы; она уясняется через анализ различий между культурными
предпочтениями разных групп; формируется же она в процессе общения между индивидами,
входящими в данную группу, и на основе осознанной или не осознанной ими
интерпретации их собственного жизненного опыта; именно культурный субстрат, а не
социальное членение рассматривается здесь как исходный, отправной пункт для
исторического познания23. Его основным предметом выступает не что иное, как
"исторически прописанный ментальный опыт"24.
Налицо характерный сдвиг в понимании сторонниками этого течения сути
исторического анализа. В тексте источников историку предлагается искать не
отраженную в нем "затекстовую" реальность, но внутритекстовую единичность
словоупотребления: в ней раскрывается своеобразие представлений, свойственных в этот
момент данной социальной группе или входящим в нее отдельным индивидам25.
Индивид далеко не обязательно выступает при этом лишь как пассивный исполнитель
групповых норм, он и сам активно участвует в их интерпретации и, следовательно,
изменении. Детерминирующая роль группы, которую склонны подчеркивать
некоторые представители этого течения, в частности Роже Шартье, может поэтому, по
мнению других его сторонников, сочетаться с признанием определенной свободы
индивидуального выбора. Не случайно некоторые авторы пишут о "возвращении" в
рамках данного направления в историю "мыслящего и действующего субъекта", видя
в этом даже определяющую черту науки нашего времени26.
Почти все историки этого направления обращают специальное внимание на
изменчивость форм самоидентификации и репрезентации изучаемых ими социокультурных
групп во времени. Эта изменчивость увязывается не только - и не столько - с
глобальной эволюцией общества, сколько с изменениями в конкретных условиях
существования данной группы или индивида. Иначе говоря, в центре анализа не longue
duree ("время большой длительности"), а "короткое время" прагматических ситуаций",
позволяющее придать исследованию предельно конкретный характер27.
Это, однако, не предполагает отказа сторонников культуральной истории от
стремления к глобализующему подходу. По их мысли, сама установка на
неразрывную связь социального и культурального подходов во многом обеспечивает
осмысление целостности исследуемых объектов. Подчеркивается также, что к
компетенции нового направления относится изучение и комплекса институтов,
реализующих социально-культурные процессы (например, школы), и результатов этих
процессов - продукции писателей, философов, художников и т.д., и главное - форм
функционирования культурных установок и представлений, выражающих сущность
данной социально-культурной системы в целом28 . Более того, исходя из признания
интегрирующей функции исторического знания, "эссеистская тенденция", казалось
бы, неизбежная при микроанализе, резко осуждается как косная и устаревшая29, так
что возможность синтеза в принципе не исключается30.
Как видим, в сегодняшней культуральной истории обнаруживается ряд уже
знакомых нам методологических веяний последнего времени, предполагающих
пересмотр парадигм прежней исторической антропологии и родственных ей течений в
демографической и социальной истории. Особое внимание уделяется социально-куль-
23 Prost A. Sociale et culturelle, indissociablement. - Pour une histoire culturelle, p. 143-145.
24 См. редакционную статью в "Анналах". - Annales. HSS, 1997, № 5, p. 964.
25 Prost A. Op. cit., p. 138-139; Cp. KoselleckR. Le futur passe. Paris, 1990, p. 99-118.
26 Rioux J.-P. Un domaine et un regard. - Pour une histoire culturelle, p. 11; Sirinelli J.-F. Eloge de la comple-
xite". - Pour une histoire culturelle, p. 437.
27 Rioux J.-P. Op. cit, p. 12; Sirinelli J .-F. Op. cit., p. 438.
28 Sot M., Guerreau-Jalabert A. et autr. L'etrangete" medievale. Pour une histoire culturelle, p. 168; Sirinelli J.-F.
Op. cit, p. 429,433.
29 Annales. HSS, 1997, № 5, p. 966.
30LepetitB. L'histoire prend-t-elle..., p. 121.
2* 35

турной практике отдельных микрогрупп и входящих в их состав индивидов;
признается исключительная важность для исторического познания того, как именно в
ходе этой практики интерпретировались культурные установления; наибольший
интерес проявляется к конкретным жизненным ситуациям и "короткому времени".
Иначе говоря, сходные методологические ориентиры обнаруживаются сегодня не
только при пересмотре существовавших в прошлом школ, но и во вновь возникающем
направлении, и притом независимо от своеобразия его конкретной проблематики.
В то же время в культуральнои истории обнаруживается преемственность с
некоторыми подходами, давно сложившимися во французской науке. В первую очередь это
относится к общности "инструментов" исторического анализа, одним из которых
выступает анализ ментального мира и всего, что есть в нем невыговоренного или
даже вовсе не осознанного, не осмысленного самими современниками, но
оказывающего на их поведение повседневное воздействие. Сюда же входит и анализ сферы
символики. В ней, как и раньше, видят зашифрованный язык укоренившихся образов
и представлений, позволяющий при должном подходе понять сокровенные
устремления и целых групп, и отдельных индивидов. Равным образом в культуральнои
истории, как и в историко-антропологических направлениях недавнего прошлого,
существенную роль играет семантический анализ, при использовании которого широко
мобилизуется плодотворный опыт Рейнгарда Козе лека31. Преемственность
обнаруживается и в использовании подходов, акцентирующих своеобразие человеческой
памяти: выявляя ее механизмы, исследователи разных исторических специальностей
стремятся глубже понять осмысление прошлого в умах сегодняшних людей32. И все
это, не говоря уже о том, что сторонники новой культуральнои истории подчеркивают
сохранение своего интереса к интегративному видению общества, характерному, как
известно, для французской историографии со времен Марка Блока.
Не удивительно, что определенная часть французских историков критически
отнеслась к заявляемой новизне этого научного течения. Критиковалась также
размытость его познавательных границ, неопределенность целей, неоправданные
претензии на всеохватность. Исходя из подобных аргументов, Жак Ле Гофф назвал в
1995 г. всю современную культуральную историю (и не только французскую) "пустой
фразеологией"33. Это не помешало составителям обзорного тома, посвященного
развитию французской историографии за последние полвека (во "Введении" к которому
Ле Гофф столь негативно оценил это научное направление), поместить специальную
статью о достижениях культуральнои истории34. Не воспрепятствовала критика этого
направления и публикации в 1997 г. своеобразного манифеста в его защиту35, как и
развернувшейся подготовке четырехтомного обобщающего труда, охватывающего —
в русле этого течения - все периоды французской истории.
На взгляд стороннего наблюдателя, методологическое своеобразие современной
культуральнои истории действительно нуждается в более глубоком осмыслении.
Косвенно это признают и сами ее вдохновители, когда называют ее "историей наподобие
геометрии переменных - во многих смыслах этого понятия"36, хотя вряд ли вполне
сложившееся научное течение в истории нуждалось бы в столь далеко идущих
аналогиях с геометрией. Но независимо от этого самый факт формирования и роста
данного направления вряд ли можно недооценивать. Он подтверждает
непреоборимую притягательность общего тренда французской историографии, который был
уже отмечен выше. Фактически культуральная история выступает лишь как одно из
частных его воплощений.
Показательно в этом смысле широкое использование в культуральнои истории
31 ProstA. Op. cit., p. 139.
32 RiouxJ.-P. Op. cit., p. 16.
33 Le GoffJ., Roussellier N. Introduction. Les vecteurs du renouvellement. - L'histoire et le metier..., p. 16.
34 Sirinelli J.-F., Sot M. L'histoire culturelle. - L'histoire et le metier., p. 339-350.
35 Я уже не раз цитировал эту работу: Pour une histoire culturelle.
36 Sirinelli J.-P., Sot M. Op. cit., p. 347.
36

понятия репрезентации в качестве одного из ключевых эвристических инструментов.
Встречающееся уже в анналистской "социальной истории культуры" 80-х годов (как и
в отчасти противостоящей ей американской интеллектуальной истории
постмодернистского толка)37, оно выступает подчас связующим звеном разных современных
течений38. Во французской культуральной истории формы представлений разных
человеческих групп об окружающем мире, как и формы их самопредъявлений этому
миру, - наряду с формами осмысления всех этих параметров в групповой и
индивидуальной практике - рассматриваются в качестве стержневой проблематики39.
Обусловливается это, в частности, тем, что, по мысли сторонников данного
направления, наивно искать объяснение поведению общественных групп и входящих в них
людей, отправляясь от констант, заданных социальной структурой: "Общественные
группы не подчиняются в своих действиях логике рационально оправданных
интересов"40. Самое формирование таких групп и стратегия их поведения складываются в
зависимости от их представлений о самих себе, т.е. от их "самоидентификации". Это и
выводит на первый план анализ культурной практики каждой такой группы (и
входящих в нее людей) в различных конкретных ситуациях.
На мой взгляд, во всем этом видится своего рода знамение времени: вместо
объективного анализа глобальных структур историк переориентируется на изучение
конкретной групповой и индивидуальной практики; вместо рассмотрения индивида
как "среднего члена" между противостоящими ему обществом и культурой
центральной категорией оказывается сам индивид, его конкретное восприятие,
самопредъявление, неповторимая субъективность, его единичный или даже уникальный
выбор. Подспудно это выражает претензию на то, чтобы увидеть в истории не
"мерную поступь" надындивидных сил, но не знающую фатальной
предопределенности борьбу конкретных людей или социальных групп. В центре внимания
здесь - совокупность уникальных ситуаций, в которых конкретная личность
осознанно или неосознанно избирает линию собственного поведения41. Именно
индивидные действия выдвигаются на первый план исторического анализа.
Перспективен ли этот методологический сдвиг? Мыслим ли научно
верифицируемый анализ индивидных поступков? Нет ли здесь угрозы утратить целостное
представление о прошлом? Такими вопросами задаются многие исследователи - и во
Франции, и в России42. Со своей стороны хотел бы высказать лишь одно соображение.
Не свидетельствуют ли непрекращающиеся споры вокруг этой проблематики о том,
что жестко детерминированные, монистические модели исторического познания
недостаточны? Не обогатит ли историка возможно более широкое сочетание и
социологических (массовых) и культурологических познавательных приемов со
свойственным этим последним акцентом на единичном и уникальном? Плюра-
листичность такого подхода не создаст, на мой взгляд, опасности эклектики, если
37 Chartier R. Redefinition de l'histoire culturelle. Le monde comme representation. - Annales. ESC, 1989, № 6,
p. 1511; idem. L'histoire d'aujourd'hui: doutes, defis, propositions. - Historia a debate. Santiago de Compostela, 1995,
p. 126; ср. Репина Л.П. Вызов постмодернизма и перспективы новой культурной и интеллектуальной
истории. - Одиссей-1996.
38 Le GqffJ., SchmittJ.-CL Op. cit., p. 13.
39 Rioux J.-P. Op. cit., p. 16; Sot M., Guerreau-Jalambert A. et autr. Op. cit., p. 170; Sirinelli J.-P., Sot M. Op. cit.,
p. 346.
mProstA. Op. cit., p. 135.
41 Ср. Распаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М., 1996, с. 10 и след.
42 Одна из возникающих здесь проблем - мыслимо ли совместить научное изучение индивида, с одной
стороны, и больших целостностей - с другой; в плане познавательном исследователь оказывается перед
лицом классической апории: встает задача искать способы возможного сближения ее полюсов. Об этом
см.: Lepetit В. Le Present de l'histoire. - Le formes de 1'experience, p. 280 etc; idem. La societe comme un
tout. - Historia a debate..., p. 147-157; Кнабе Г.С. Общественно-историческое познание второй половины
20-го в. и наука о культуре. - Кнабе Г.С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре
античного мира. М, 1993, с. 157-170; см. также: Ginzburg С. Micro-Historie. - Historische Antropologie, 1993,
№1,S. 183-184.
37

будет учтена необходимость поиска в уникальном не только своеобразия данного
конкретного феномена, но и специфики культурного универсума эпохи в целом43.
Исходя из этой парадигмы, ни одну эпоху истории нельзя понять без осмысления
своеобразия, функций и места в ней индивида.
Еще одна характерная черта культуральной истории - специальный интерес к
политической проблематике. В этом нельзя видеть особенность именно данного
направления: во Франции последних лет политическая проблематика является едва ли не
всеобщим увлечением44. Такой сдвиг выражает не только растущий интерес
читающей публики к проблемам государственности, но и пересмотр взглядов французских
историков на политическую историю, взглядов, сложившихся еще со времен Блока и
Февра. По мнению, например, Ле Гоффа, вместо пренебрежения политической
историей, ее следовало бы считать "становым хребтом" исторического анализа45. Обо
всем этом у нас уже писали46. Гораздо меньшее внимание обращалось на
существенное переосмысление самого предмета политической истории и на связь этого
переосмысления с методологическими сдвигами во французской историографии.
Французские коллеги любят подчеркнуть, что в отличие от прошлой
"политической истории", обозначаемой словами женского рода (Histoire politique), ныне
изучается "история политики" - понятие, обозначаемое во французском языке
существительным мужского рода (Histoire du politique)47. Такое терминологическое
уточнение отражает глубокое изменение проблематики. В современной
историографии политические кризисы, реформы, столкновения - на втором плане. На
первом же — история политической культуры и тех культурных феноменов, которые в
тот или иной момент обеспечивают готовность людей подчиняться власти, терпеть
политическое насилие или даже славить деспота. Соответственно исследуются смысл
политической власти в том или ином конкретном социуме, ритуалы и символика
власти, укрепляющие ее (или, наоборот, используемые для борьбы с нею), разные по
эффективности способы самопредъявления власти. Главное внимание уделяется,
таким образом, истории представлений о власти, свойственных разным микрогруппам,
и интерпретации этих представлений в конкретной практике отдельных индивидов.
Этот комплекс представлений и интерпретаций мог бы быть назван социокультурным
способом властвования, типичным для того или иного периода прошлого48. Он-то и
составляет едва ли не основной предмет нынешней истории политики.
Однако специфика ее не только в изменении предмета исследования.
Присмотримся пристальнее к познавательным подходам в этом научном направлении.
Анализируя воздействие на людей той или иной эпохи укоренившихся в массовом сознании
формул предъявления власти, исследователи политики фактически исходят из
признания доминирующей роли традиционных лингвистических топосов, т.е. устойчивых
языковых форм, которыми эта власть описывается. Укоренившиеся формулы
"прочтения" феномена власти рассматриваются при этом как средство культурного
принуждения: они подавляют личностное сознание большинства современников,
определяя линию их поведения и его мотивацию. Высвобождение из-под традиционного
истолкования этих формул оказывается возможным лишь для отдельных индивидов,
способных интерпретировать их по-своему. Иными словами, исследуя
лингвистические топосы предъявления власти, их бытование и попытки их индивидуальной
интерпретации, французские специалисты по новой политической истории - хотят
43 БаткинЛ.М. Леонардо да Винчи. М., 1990, с. 22; Мучник В.М., Николаева И.Ю. Указ. соч., с. 45.
44 Guenee В., Sirinelli J.-F. L'histoire politique. - L'histoire et le metier..., p. 301-312; RemondR. Pour une histoire
politique. Paris, 1988; Le GoJfJ., Schmitt J -Cl. Op. cit, p. 19 etc; Abeles M. Antropologie du Politique. Paris, 1997.
45 Ле Гофф Ж. Является ли все же политическая история становым хребтом истории? - Thesis, 1994, № 4.
46 Политическая история на пороге XXI века. Традиции и новации. Отв. ред. Л.П. Репина. М., 1995;
Бессмертный ЮЛ. Некоторые соображения об изучении феномена власти. - Одиссей-1995; его же. Новые
подходы к политической истории. - Форум, 1994.
47 См., например: Le GqffJ., Schmitt J.-Cl. Op. cit., p. 20.
48 Подробнее см.: Бессмертный ЮЛ. Некоторые соображения об изучении феномена власти, с. 15-16.
38

они того или нет - оказываются в русле разработок, связанных с широко известным
"лингвистическим поворотом". В этом смысле новая политическая история
оказывается своеобразной формой проникновения во французскую историографию идей и
подходов постмодернизма, влияние которого здесь склонны недооценивать. А ведь
последствия этого поворота для истории отнюдь не обязательно сводить лишь к
релятивизации исторического знания. Например, уяснение роли риторики
господствующей власти для обеспечения необходимого ей имиджа, как и результатов
нетрадиционного ее перетолкования отдельными индивидами, несомненно, создает новые
возможности для понимания политической эволюции.
Это, однако, ни в коей мере не противоречит широкому отражению в новой
политической истории тех самых методологических тенденций, которые уже были
отмечены выше в качестве характерных для современного этапа французской
историографии в целом.
Есть в современной французской историографии и еще одна немаловажная
особенность, заслуживающая специального внимания. Речь идет о расширяющемся
использовании нарративного (повествовательного) жанра. Его появление по-своему
закономерно. Если исследователь осмысливает прошлое через историю социальной
практики, т.е. через изучение поступков конкретных людей, ему приходится
рассказывать о происходящем. Именно последовательное повествование позволяет
проследить, как и почему тот или иной индивид избирает свой более или менее
нетрадиционный вариант интерпретации групповых установок и как воспринимают такой
поступок окружающие. Рассказ как форма исследовательского дискурса оказывается
здесь средством описания конкретных жизненных ситуаций и имплицитно - способом
осмысления прошлого. В рассказе прошлое как бы само собой обрисовывается в виде
"взаимодействия реальных участников общественных процессов", а не в
сциентистском дискурсе ("реализация надындивидных закономерностей")49. Естественно, что это
делает необходимым специальное внимание не только к процессам и структурам, но и
к событиям - политическим, внутрисемейным, личностным, к биографиям, к
феноменам "короткого времени". Иными словами, жанр рассказа имплицитно предполагает
особый методологический подход.
Растущее использование этого жанра в современных исторических исследованиях
справедливо привлекает сегодня внимание ряда французских, и не только
французских, специалистов50. Вполне понятно, что они задаются и вопросом о том, не
означает ли использование нарратива прямого отрицания подходов Блока и Февра,
противопоставлявших, как известно, старую "рассказывающую", историю новой,
интерпретирующей. Ответ на этот вопрос достаточно единодушен - жанр рассказа
несет ныне принципиально иную нагрузку: он не утверждает единственность
выявленного исследователем истолкования прошлого, но, наоборот, служит средством
показать вариативность и самого прошлого, и - главное - его исследовательской
интерпретации. Используя нарративный дискурс, современный историк подчеркивает
ограниченность своих амбиций: он не претендует на всеобъемлющее объяснение
происшедшего; он считает своей ближайшей задачей выявление лишь некоторых
версий осмысления прошлого, которое в принципе не поддается однозначному
истолкованию. По мнению французских историков, речь идет, таким образом, не о
"возвращении" к рассказу, но лишь об использовании его не востребованных в
прошлом ресурсов51. Сходным образом подчеркивается своеобразие сегодняшних
событийных исследований, в которых в отличие от XIX в. событие выступает не как
49 Revel J. Ressources narratives et connaissance historique. - Enquete. Antropologie, histoire, sociologie,
Marseille, 1995, № 1, p. 65-66.
50 Проблема нарратива имеет сегодня весьма обширную историографию. К числу классических
относятся книги Поля Риккера, Мишеля Серто, Хайдена Уайта. Я уже упоминал посвященные этой же
проблематике статьи Л. Стоуна и К. Гинцбурга (примеч. 13-14). Специальный интерес к этому сюжету отличает
созданный во Франции в 1995 г. журнал "Enquete".
51 RevelJ. Ressources..., p. 66-70.
39

эпицентр анализа, но как "увеличительное стекло для расшифровки глубинных
структур"52. Аналогично обосновывается и своеобразие все более широко
распространяющегося биографического жанра53.
Хотя все эти соображения о специфике современного обращения к жанрам
рассказа, биографии и событийной истории справедливы, на мой взгляд, не следует
обходить вниманием еще один момент: в современной историографической практике
использование этих жанров связано с изменением общих взглядов на задачи
исторического познания. В еще большей мере, чем во времена Блока и Февра, историки
задаются ныне целью не столько сравнивать напрямую прошлое и настоящее, человека
нынешнего с человеком прошлого, сколько осмысливать неповторимость и
несоизмеримость того и другого. Признавая своеобычность человека прошлого, его "право"
быть не количественно, но качественно отличным от нас, мы претендуем ныне на
диалог с ним "на равных": наше "преимущество" - лишь в нашей "вненаходимости",
позволяющей задавать прошлому интересующие нас вопросы (М.М. Бахтин). И нет
ничего страшного в том, что на эти вопросы бывает продуктивнее искать ответы с
помощью тех дискурсов, которые во времена Блока и Февра казались бесплодными
или даже порочными. Во всяком случае возвращение к этим жанрам - не "измена"
прежним принципам, а неизбежное следствие изменения нас самих.
Подытоживая сделанные наблюдения, хотелось бы обратить внимание прежде
всего на близость - или даже совпадение - подходов, обнаруживающихся во
французской историографии обозреваемого четырехлетия, с тем, что было свойственно
предшествующему периоду конца 80-х - начала 90-х годов. Как показано выше, ревизия
социальной истории, исторической антропологии и исторической демографии,
происходившая во Франции в эти годы (а начавшаяся еще раньше), шла в том же
направлении, что и методологические искания последних лет. Это побуждает считать
1994-1997 гг. не столько самостоятельным этапом в методологическом развитии
французской историографии, сколько продолжением предыдущего.
Этот предшествующий период в развитии историографии, начавшийся во Франции
еще в конце 80-х годов (или даже раньше), уже анализировался54. О нем не без
оснований говорили как о времени "критического пересмотра" прежних парадигм или
даже о времени растерянности, "эпистемологической анархии" и "кризиса".
Своеобразие последнего четырехлетия мне видится в нарастающем - хотя пока что
и редко осознаваемом - сближении векторов методологического развития,
характерном, как показано, для разных исследовательских направлений. Не предвещает ли это
выхода из состояния "растерянности и анархии" и начала нового этапа,
предполагающего известное прояснение или даже общность позиций и тенденций?
Действительно, по мнению некоторых французских ученых, апогей кризиса исторической
науки уже позади и сегодня можно говорить о начале "фазы реконструкции"55.
Впрочем, вряд ли эта фаза будет простой и короткой: даже наиболее авторитетные
французские историки склонны подчеркивать сегодня не общность, а, наоборот,
обособленность используемых ими путей. "Сегодня каждый работает в одиночку", - эту
фразу произносят ныне при обсуждении методологических установок и молодые
исследователи, и многие маститые. Возможно, в ней звучит не только настороженность
против былого диктата "школ", но и свойственное многим исследователям
предубеждение против избыточного сциентизма в истории, способного угрожать ей
дегуманизацией. И тем не менее сближение в методологических ориентирах не может
пройти бесследно; раньше или позже оно скажется на облике французской
историографии.
52 Sirinelli J.-F. Op. cit., p. 439.
53 Le GoffJ. Saint Louis. Paris, 1996, p. 19 et suiv.
54 Бессмертный ЮЛ. "Анналы": переломный этап? - Одиссей-1991, М., 1991; Delacrois Ch. La falaise et le
rivage. Histoire du "tournant ciritique". - EspaceTemps, № 59-61, Paris, 1995.
55 Таково, в частности, мнение Ж. Ревеля, высказанное им в беседе, о которой я уже упоминал (см.
примеч. 16).
40

По большому счету такое сближение затрагивает сегодня не только Францию.
Особенно это заметно как раз в отношении тех современных методологических
тенденций, о которых шла речь выше. Известно, например, что французская
микроистория имела своих предвестников не только в самой Франции - в виде анализа так
называемых Faits divers56, но и в Англии (Case Studies), и в Италии (Microstoria).
Различия между этими школами несомненны, порой они становятся предметом
специального внимания57. Но не менее очевидна большая или меньшая общность этих
подходов, выявляющая международный характер методологических сдвигов в сторону
анализа социальной практики конкретных людей, а не абстрактных предпосылок
глобальных изменений.
Такой же интернациональный характер носит и использование в исторических
исследованиях уроков лингвистического поворота. Сформулированные поначалу
французскими философами и социологами Жаком Дерида, Ж.-Л. Нанси, Ж.Ф. Лиотаром
идеи постмодернистской истории раньше всего получили резонанс в США и Англии58;
теперь, как отмечалось, эти идеи нашли отклик и во Франции (а также в Германии и
Италии). Еще более заметна интернационализация подходов французской
исторической антропологии, французской исторической демографии, не говоря уже о
французской социальной истории. Свою вторую жизнь эти научные школы обрели почти
во всех развитых странах мира. При этом внимания заслуживает то, что реви-зия этих
школ в самой Франции и падение здесь их престижа не помешали ни заимствованию,
ни распространению соответствующих познавательных установок, особенно в тех
национальных школах, где существовала научная почва для их применения.
Нарастающая интернационализация исторической науки идет, таким образом, в
первую очередь за счет методологической сферы, побуждая специалистов разных
стран сосредоточиваться на решении сходных познавательных проблем. Разумеется,
нельзя сбрасывать со счетов различие в научных традициях, в имеющихся наработках,
в профессионализме и прочих особенностях разных национальных школ. Но это в
большей мере сказывается на "тактике", чем на "стратегии" методологического
поиска. "Биполярность" исторической науки - "история марксистская" versus "история
буржуазная" - явно уходит в тень. Все это делает в высшей степени актуальным для
каждого профессионала осмысление мирового методологического опыта. Это
касается и российских историков, побуждая их осмысливать, в частности, опыт
современной французской историографии. Предпринятый выше анализ - лишь одна из сторон
процесса такого осмысления. Не менее важно уяснить те особенности современной
российской историографии, которые могут наложить свой отпечаток на
использование французского опыта и без учета которых трудно понять наиболее
продуктивные пути его реализации. Ни в коей мере не претендуя на освещение всех этих
особенностей, ограничусь лишь несколькими предварительными соображениями.
Отмечу прежде всего несомненную важность для российского исследователя
пристального внимания к повседневной социальной практике. Именно она позволяет
конкретно увидеть активную роль отдельных людей, возможность для них не только
воспроизводить сложившиеся групповые нормы поведения, но и принимать
неординарные решения, обусловливающие в конечном счете альтернативность в истории.
Нужно ли говорить, что некоторые традиции российской ментальности, в частности
представление об ограниченности возможностей "маленького человека", придают
таким подходам особую актуальность? Как справедливо отметил недавно московский
историк В.А. Муравьев, историографические акценты неотделимы от ментальных
стереотипов59.
56 Fait divers, fait d'histoire. - Annales. ESC, 1983, № 4.
57 Гренди Э. Указ. соч., с. 292-300; Revel3. Presentation..., p. 13-14; Ginzburg C. Micro-Historie..., S. 169 ff.
58 См. Жак Деррида в Москве: деконструкция путешествия. М, 1993.
59 Муравьев В.Л. Левиафан и Иона в России: предрасположена ли российская историографическая
традиция к антропологически ориентированной истории. - Историческая антропология: место в системе
социальных наук, источники и методы интерпретации. М., 1998, с. 42-44.
41

Не менее плодотворным могло бы быть использование российскими историками
опыта современной французской истории политики. Анализ социокультурного
способа властвования, укоренившихся формул предъявления власти, как и возможностей
их индивидуальной интерпретации, мог бы существенно углубить историко-поли-
тические штудии, увеличить их научную и идеологическую актуальность.
Такой анализ акцентировал бы в то же время важность исследований ментальной
сферы, до недавнего времени не пользовавшейся вниманием в ряде отраслей
отечественной науки. Особенно важным было бы при этом учесть накопленные во
французской исторической антропологии данные об изменчивости массовой ментальности,
о различиях картины мира в разные периоды и в разных социальных группах.
Разумеется, нельзя игнорировать и критические замечания в адрес французской школы, о
которых речь шла выше: ментальные стереотипы не способны детерминировать
поведение всех и каждого, они - лишь фундамент индивидуальных интерпретаций,
складывающихся в разных конкретных ситуациях.
Все это отнюдь не требует отказа от традиционного для российской историографии
внимания к глобальным социальным структурам. Разумно было бы задуматься лишь
над изменением ракурса их изучения. Вместо того чтобы рассматривать их как
противостоящие человеку, акцент мог бы быть перенесен на то, как преобразуются
импульсы этих структур в восприятии конкретных людей. Их опыт во всем его
социальном и индивидуальном многообразии служит историку средством осмыслить
"инаковость" других миров и свою собственную "инаковость11.
Таким образом, российскому исследователю не стоило бы игнорировать ни одну из
парадигм современной французской историографии. Почти все подходы французской
исторической антропологии, демографии, социальной истории, культуральной
истории, истории политики в том или ином смысле поучительны. Они не часто
поддаются прямому заимствованию (таковое вообще мало продуктивно), но едва ли
не каждый из этих подходов содержит в себе познавательный опыт, заслуживающий
творческого использования в отечественной историографической практике.
42

© 1998 г.
Л.А. ФАДЕЕВА
"ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ КЛАСС"
В АНГЛИЙСКОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ XIX в.
Важная составная часть проблемы формирования среднего класса во всех странах -
изучение такого сложного и многомерного явления как "образованный класс". В
англосаксонских странах для обозначения той его категории, которая
профессионально занята интеллектуальным трудом, употребляются понятия "профессиональный
класс" и "профессия". При сравнительной характеристике "профессий" различных
стран англосаксонский опыт, как правило, берется за образец и сопоставляется с
немецким, шведским, французским и другими. Г. Томпсон отмечал, что намного легче
назвать профессии, чем дать им определение. Он одним из первых обратил внимание,
что слово "профессия", распространенное в Германии и Франции, особое значение
получает в английском языке1. Собственное определение "профессии" он назвал
условным: "Профессия - это призвание. Человек в профессии за вознаграждение
занимается интеллектуальным трудом в общественных службах и использует
интеллектуальные знания и опыт"2. Годом позже, в 1858 г., автор статьи в журнале
"Эдинбург ревью" рассуждал: "В профессии теперь включают более широкий смысл,
чем раньше. Профессии - и все вместе, и каждая по отдельности - имеют как общие,
так и частные как универсальные, так и специальные аспекты". Различия между
профессиями и бизнесом он видел, в частности, в том, что в университетских кругах
профессия считается более престижным и значительным занятием, чем бизнес3.
В XX в. приоритет в изучении профессий достался социологам, которые заняты
различными аспектами формирования профессий, профессионального статуса,
процесса профессионализации. Социологи считают атрибутами профессий как
особого социального явления автономию на рынке услуг, требование образования и
сертификации, экономический успех, саморегулирование, независимость от
государства, комплекс профессиональной этики и высокий социальный престиж4.
Социологи упрекают историков в том, что они пожинают плоды труда социологов,
не утруждая себя использованием собственных научных методов для объяснения
феномена профессий и проведения сравнительно-исторического и социокультурного
анализа, отрицая свою ответственность за развитие теории какого-либо рода, не
заботясь о том, смогут ли изыскания помочь в понимании профессий и общества в
целом5. Историки указывают, что современные социологические определения
профессий во многом не подходят к XIX в., в частности, потому, что они включают
требование высшего образования. Историк Т. Гурвич настаивает на необходимости
соблюдать осторожность в использовании социологических подходов для
исторического исследования. "Социологи от Парсона до Фрейдсона и Ларсона, от Миллер-
Фадеева Любовь Александровна - доктор исторических наук, профессор Пермского государственного
университета.
1 Thompson H. The Choice of a Profession. London, 1857, p. 1-2.
2 Ibid., p. 3.
3 Edinburg Review, 1858, № 217, p. 93.
4 The Formation of Professions. Knowledge, State and Strategy. London, 1990.
5 Burr age M. Introduction: the Profession in Sociology and History. - Profession in Theory and History. Rethinking
the Study of the Professions. London, 1990, p. 19.
43

сона до Джонсона вовлечены в затянутую дискуссию о дефиниции "профессии" и
признаках профессионального статуса. Превыше всего они ставят теорию профессий.
Слишком часто эти теории слабо применимы к историческим исследованиям", -
сетует он6.
Таким образом, несмотря на долгий и успешный опыт исследования, в разработке
теории и изучении истории английского "профессионального класса" существует
немало трудностей. Опыт этот интересен и сам по себе, и при компаративном анализе
английского "образованного класса" и аналогичных феноменов в других странах, в
том числе и российской интеллигенции. Работы историков и социологов, а также
обширная профессиональная периодика и традиционные исторические источники
позволяют выявить факторы формирования "профессионального класса" как особого
социального явления, определить его место в развитии среднего класса, играющего
важную роль в национальной жизни той или иной страны.
Уже в средневековой Англии было немало образованных людей, профессионально
занятых умственной деятельностью, ибо тогда к навыкам такого рода деятельности
можно было отнести умение читать и писать. Толчком для развития
"образованного класса" послужила Реформация. Но особое значение для его судьбы имела
"Славная революция" 1688 г., завершившая в Англии эпоху революционных перемен.
Компромиссный характер "Славной революции", как и Английской революции 1640-
1660 гг., наложил отпечаток на все стороны жизни общества, на все протекавшие в
нем процессы. Сказался он и на характере интеллигентных профессий, прежде всего,
на отношениях профессий с правящим классом и государством.
Своего рода эталоном для самоорганизации профессий послужили Судебные
Инны - созданная еще в XIV в. корпорация юристов (от английского слова "Inn" -
постоялый двор, или в данном случае - общее проживание). Если во время Реставрации
Карл II изменил хартии таких корпораций, как коллегия врачей и общество
аптекарей, то это никоим образом не отразилось на Иннах. Билль о правах укрепил и
обезопасил автономию корпоративных органов, их самоуправление. Именно тогда
были заложены основы того явления, которое позднее стало именоваться
"профессией". Основные принципы профессиональной организации, контроль Иннов за
доступом в профессию и за деятельностью ее членов стали примером для подражания
со стороны других профессий. Всю последующую историю профессий можно
рассматривать как борьбу за распространение этих принципов на весь "образованный
класс". "Славная революция" была своеобразной точкой отсчета в становлении
профессий. Историк М. Барридж утверждает: "Славная революция" была благом для
всех профессий, так как она помогла создать политическую и культурную ситуацию,
крайне благоприятную для самоуправления и поддерживающую его"7. С этого
времени установились особые отношения с государством, характеризовавшиеся с
одной стороны, автономией профессий, а с другой - их идеологической и
политической нейтральностью и лояльностью к правящему классу.
Эта черта профессий резко контрастирует с той оппозиционностью, а зачастую и
конфронтационностью, которую обычно считают присущей интеллигенции в России.
Оценочные характеристики образованного класса всегда зависят от
идейно-политического кредо исследователя. Так, применительно к Англии, по мнению историка
Н. Аннана, нейтральность и лояльность по отношению к властям - несомненные
достоинства интеллигентных профессий Великобритании, а на взгляд
историка-марксиста П. Андерсона, напротив, показатель незрелости профессиональной общности.
П. Андерсон резюмирует, что это объединение было своего рода "придатком к
правящему классу". Вывод, вероятно, сформулирован излишне резко. У. Томсон
выразился более нейтрально: "Было немало независимых интеллектуалов, которые сов-
6 Gourvich Т. The Rise of the Professions. - Later Victorian Britain. 1867-1990. London, 1988, p. 15-16.
7 Burrage M. Revolution and the Collective Action of the French, American and English Liegal Professions. - Law
and Social Inquiry. Journal of the American Bar Foundation, 1988, v. 13, p. 264.
44

местно достигли многого в науке и в социально-политических действиях, но которые
никогда не вступали в очередную конфронтацию с политической и социальной
системой и так и не сформировали интеллигенции французского типа. Английские
интеллектуалы не стремились конфликтовать с властями"8. Факт тесной зависимости
английских профессий от высших классов не оспаривается историками различных
политических ориентации, эта зависимость считается особенностью истории
профессий не только в XVI-XVIII, но и в XIX в. Эта зависимость в немалой степени
вытекала из того, что правящие классы символизировали британскую нацию.
В различные периоды истории Великобритании можно обнаружить немало
интеллектуалов - бунтарей, выдающихся писателей, художников, поэтов, реже - врачей и
учителей, с независимыми взглядами, собственным мировоззрением, отличавшимся, в
нередко и противоречившим системе ценностей правящего класса. Но в таком случае
речь идет не о крупных величинах британской культуры, а в целом о категории
людей, профессионально занятых умственным трудом, особенно о той ее части,
которая - вместе с политической элитой - рекрутировалась из сыновей аристократии и
буржуазии через систему частных школ и старейших университетов.
Эпохой становления основных структур английского капитализма считается
XVIII в. Процессом огромной важности стал промышленный переворот. Точнее
следует говорить, как отмечает историк школы "Анналов" Ф. Бродель, о сменявших друг
друга революциях, изменениях, эволюциях, разрывах, восстановлениях равновесия9.
Англия вступала в драматическую эпоху, в ходе которой ей суждено было
превратиться в первую индустриальную державу земного шара, в "мастерскую мира".
Эти перемены подготавливались в течение длительного времени экономическими и
техническими процессами. С конца XVII в. в Англии наблюдался подъем
естественных наук, бурный рост механики, астрономии, математики. За первые сорок
лет XVIII в. было пожаловано 204 патента на изобретения, а в 1770-1790-е годы их
число увеличилось до 80010. Но до эффективного технического применения и
включения их в экономическую жизнь должно было пройти время.
Творцами промышленной революции в Великобритании были ремесленники-
изобретатели, инженеры-самоучки и люди со специальным образованием,
подготовленные большей частью в диссентерских академиях. Во многих английских
учебниках по истории подчеркивается, что из талантливых изобретателей XVIII в.
лишь двое были связаны с университетами: это Э. Картрайт, обучавшийся в
Оксфорде теософии, и Дж. Уатт, работавший в Глазго в сотрудничестве с
профессором химии Дж. Блэком. Около половины изобретателей и
предпринимателей, которые были активны во время промышленной революции, были
нонконформистами.
Во главе промышленной революции шли квалифицированные техники и
инженеры, которые были, по выражению английского историка Д. Тревельяна,
"подлинными телохранителями промышленного переворота"11. Их работа оплачивалась выше,
чем труд рабочих, они были более интеллигентны, стремились получить больше
знаний.
Институт государственного типа мало соответствовали новым потребностям
общества. Закоснелость и архаизм английской системы образования в значительной мере
были связаны с аристократическим пренебрежением практикой и снобизмом
правящего класса. "Многих людей готовили для административной деятельности, для
службы в Индии, для развития самой культуры, но никогда и ни при каких
обстоятельствах им не давали знаний, которые помогли бы им осмыслить
8 Anderson P. Origins of the Present Crisis. - The New Left Review, 1964, № 23, p. 32; Socialist Register, 1965,
p. 311.
9 Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV-XVIII вв. Т. 3. Время мира. М.,
1992, с. 575.
10 Просветительское движение в Англии. М, 1991, с. 73.
11 Тревельян Д. Социальная история Англии. М., 1958.
45

промышленную революцию или принять в ней участие" - отмечает английский
ученый и писатель Ч.П. Сноу12.
Важным фактором, влиявшим на систему образования, был низкий статус науки.
Историк С. Котгроув провел следующие подсчеты: количество выдающихся ученых,
учившихся в Оксфорде, упало с 67% в поколении, рожденном в 1600-1645 гг., до 20% в
поколении, родившемся в 1766-1785 гг.13 Может показаться парадоксальным это
обстоятельство в стране, впервые в мире пережившей индустриализацию. Тогда в
Англии еще хватало интеллектуального потенциала и людских резервов,
необходимых для поступательного экономического развития. Но пренебрежение к
техническому образованию было чревато весьма печальными последствиями в дальнейшем.
Все процессы проходили бурно и даже драматически. Английскую
индустриализацию нередко называют неистовой, рост производства - фантастическим,
ситуацию в коммерции - торговым взрывом, в демографии - громадным биологическим
натиском. Население увеличилось с 5,8 млн. в 1700 г. до 8,2 млн. в 1790 г., а
коэффициент смертности снизился с 33,77% в начале периода до 27,1% в 1800 г.14 В Англии
скромный сельский священник Т.Р. Мальтус в 1798 г. поставил вопрос о лишних - в
биологическом смысле и в социальном плане - людях.
Старый порядок отступил, с этого времени Англия стала приближаться к
современности. "Сектор культуры (от образования до театров, газет, издательств и
научных обществ) выделяется как все более и более независимый и влиятельный мир", -
считал Бродель. Он обращал внимание на огромное увеличение сферы третичного
сектора экономики - сферы услуг, куда относил и профессии: "В конце XVIII в. все
свободные профессии были в моде, они стремились обновиться, сломать свою старую
организацию"15. Применительно к Англии эта тенденция была выражена слабо и
весьма неравномерно.
Новые веяния в значительной степени исходили из Шотландии, чьи университеты
отличались от Оксфорда и Кембриджа духом свободомыслия, большой ролью
светских наук и практическим уклоном. В университетах Глазго и Эдинбурга была
прочна профессиональная традиция научного исследования и анализа, преподаватели
были одновременно и учеными, которые увлеченно делились своими поисками и
открытиями со студентами. В университете Глазго работали А. Смит и Дж. Уатт,
один из основателей современной химии Дж. Блэк. Автор двухтомной истории
Эдинбургского университета Э. Дэлзел привел в пример немало преподавателей,
успешно сочетавших научную карьеру с учебными занятиями. Да и сам Дэлзел может
быть поставлен в этот почетный ряд. Профессор греческого, друживший с
английским публицистом Э. Берком и переписывавшийся с немецким поэтом и
мыслителем И.В. Гете, он был неизменно внимательным к студентам: "основной
целью его жизни было - видеть студентов удовлетворенными, а класс -
развивающимся". В рецензии на книгу Дэлзела говорилось: "При нем кафедра греческого
превращалась из обычной классной комнаты в живой фонтан знаний и энтузиазма"16.
Малая Шотландия на протяжении второй половины XVIII в. дала блестящую
когорту талантов, куда вошли экономист Дж. Стюарт, философ Д. Юм, историк
У. Робертсон, социолог и экономист А. Фергюсон. Они заложили начала современной
социальной науки, статистического анализа общества и экономической
интерпретации истории. Шотландская школа философии дала импульс движению за реформу
университетского образования в Англии, развернувшемуся в XIX в.
К началу века интеллигентные профессии в Англии представляли собой пестрый
конгломерат. Хотя постепенно возрастала их численность и менялась квалификация,
у них еще не было ни единых принципов квалификации, ни однородности условий и
12 Сноу Ч.П. Две культуры. М., 1973, с. 35.
13 Cotgrove D. Technical Education and Social Change. London, 1988, p. 16.
14 Бродель Ф. Указ. соч., с. 584.
15 Там же, с. 582.
16 The Athnenaeum, 8.1I.1862.
46

образования, ни общих черт психологии. Существовала жесткая дифференциация
между профессиями и внутри них, а также резкие различия между условиями труда,
образом жизни и мышления, статусом и даже внешним видом специалистов. На одном
полюсе были "низшие профессии" - хирурги, аптекари, поверенные, - сливавшиеся с
простонародьем, на другом - "высшие" - адвокаты, врачи, верхушка духовенства,
обладавшие джентльменским статусом.
Идеал джентльмена-бездельника, дилетанта, культ любительства, убеждение, что
джентльмен не может и не должен работать для практического результата, но лишь
для удовольствия - эти элементы аристократической системы ценностей были
широко распространены в среде высших профессий, как и в английском обществе
вообще. Приобщение к миру джентльменов, столь привлекательному и отличному от
жизни простых смертных, означало социальное возвышение. Представители
либеральных профессий, столь демонстративно проявлявшие независимость и чувство
превосходства по отношению к тем, кто стоял ниже их по социальной лестнице,
находились в тесной зависимости от милости патрона, покровителя. Система
покровительства была мощной и отлаженной, патрон решал вопрос о выгодных вакансиях,
обеспечивал перспективы, от него зависел жизненный уровень и благополучие врача,
священника, юриста, не говоря уже о прочих. Интеллектуальная и профессиональная
квалификация была, по выражению историка У. Ридера, "слишком хрупкой
тростинкой, чтобы на нее опереться"17. Система покровительства, иерархии,
субординации, вообще свойственная аристократическим обществам, в Англии была
воплощена в классической форме. И XIX в. в первой его половине вносил очень
постепенные, очень осторожные коррективы.
Несмотря на перемены социально-экономического плана, происходившие в XIX в.,
аристократия продолжала удерживать лидирующие позиции на политической арене.
Вплоть до 1868 г. - времени формирования кабинета У. Гладстона - большинство
министров кабинета принадлежало к аристократии18. Не менее прочным оставалось
влияние аристократии в системе социальных связей, на протяжении первой половины
XIX в. система покровительства играла важнейшую роль в функционировании
профессий, которые тоже были поделены на категории и ранги.
Автор книги "Класс и идеологи в XIX веке" английский историк Р. Нил даже счел
необходимым отнести высшие и низшие профессии к разным классам - но не в
марксистском их понимании. По его мнению, высшие профессии принадлежали к
среднему классу - наряду с торгово-промышленной буржуазией и офицерством, а
низшие - к "усредненному классу" - наряду с мелкой буржуазией19. Стремление
использовать новую терминологию объясняется тем, что существовавшие между
высшими и низшими категориями профессий различия и были следствием
"аристократического государства".
Согласно материалам переписей, обработанных историком Г. Раутом, к 1851 г. в
Англии насчитывалось 276 тыс. профессионалов - высших и низших, включая весь
вспомогательный персонал. По данным его коллеги Ч. Бута, в 1841 г. на
административной службе было занято 24,4 тыс. человек, в армии и на флоте - 51,8 тыс., в
юриспруденции - 34,1 тыс., в медицине - 48,2 тыс., в литературе и науках - 0,8 тыс., в
сфере искусства и досуга - 16,8 тыс., в области образования - 59,3 тыс., в религии -
23,4 тыс.20.
Матерью ученых профессий называли англиканскую церковь. В среде духовенства
была четкая дифференциация, сохранялась старинная иерархия, во главе которой
стояли архиепископы и епископы, затем шли архидиаконы, составлявшие совет
17 Reader W. The Professional Men. The Rise of the Professional Classes in the XIX Century's England. London,
1966, p. 18.
18 Macdonald K. Professional Formation. - The British Journal of Sociology, 1984, v. 35, № 2, p. 178.
19 Ibidem.
20 Booth Ch. Occupations of the People of the United Kingdom. 1801-1881. - Routh G. Occupation of the People
of Great Britain. London, 1987, p. 7.
47

епископов. Пасторы назначались епископом, капитулом или чаще всего наследником
основателя прихода. В 1839 г. была опубликована "Черная книга" Дж. Уэйда, в
которой описывались недостатки и злоупотребления, и среди священников. Уэйд прежде
всего обращал внимание на резкий разрыв и различия, существовавшие между
высшим и низшим духовенством. Высшее духовенство английской церкви насчитывало
около 6 тыс. человек и получало оно 7/9 всех доходов церкви21.
Образ жизни, характер полученного образования, взгляды и мировоззрение этой
части духовенства не только не отличались, но и не должны были отличаться от того,
что было присуще светской верхушке английского общества. Характеризуя
профессию священника, Томпсон отмечал: "В настоящее время священники должны быть
хорошо воспитаны, рождены джентльменами, образованны как ученые, защищены
законом. Они имеют массу светских обязанностей"22. Епископы, как правило, не
обоснововались в своих иерархиях, предпочитая проживать в Лондоне, Париже или
Флоренции. Они обладали огромными манорами, имели множество синекур,
позволявших им приятно проводить время на скачках, балах, в бильярдных, в
необременительных путешествиях. В своих же приходах епископ, как правило, появлялся в роли
инспектора или сборщика налогов, либо же в преддверии выборов.
Никого не удивляло то обстоятельство, что продвижение по службе в церкви было
таким же предметом продажи, как в армии - покупка патента на офицерский чин. Как
образно выразился Уэйд, "двери церкви открыты для тех, кто обладает золотым
ключом", то есть деньгами, а также могущественными покровителями, патронами.
Именно патроны, люди со связями и влиянием, имели возможность дать прибыльный
приход, доходную должность, устроить детей и родственников. Томпсон безо всякого
осуждения говорил о том, что продвижение в какой-либо профессии было возможно
только с помощью патрона, поучал избравших профессию священника учиться
искусству заводить друзей и покровителей.
Низшее духовенство представляло собой обширную категорию людей, основной
заботой которых было обеспечение пропитания себе и своей семье. Нередко с этой
целью они скитались из прихода в приход, ища сносных условий существования.
Средний доход священника едва достигал 300 ф.ст. в год. Так, отец С. Батлера -
впоследствии известного в Англии писателя XIX в. - Томас Батлер, бывший долгое
время приходским священником в Лангаре, а затем - старшим священником в
Линкольне, жаловался в письме сыну-студенту, что его доход достиг в 1859 г. 450 ф.ст.,
чего было явно недостаточно для того, чтобы содержать семью23. Историк Ф.К.
Браун писал, что профессия священника обеспечивала хорошее и устойчивое
вознаграждение, но лишь для людей с семейными связями и влиянием, либо же для людей с
простыми вкусами24. По его мнению, женатому священнику вполне достаточно было
для начала 200-400 ф.ст. в год. У современников был другой взгляд, отраженный в
мемуарной и в художественной литературе, в которой приходской священник - одна
из наиболее распространенных фигур. Особенно детально их жизнь, проблемы,
религиозные дискуссии и споры о жизни описаны английским писателем XIX в. Э. Трол-
лопом в "Барчестерских хрониках", но в целом трудно найти такой роман об
английском обществе, в котором бы отсутствовал бедный викарий.
Стремление освободиться от рабского духа по отношению к аристократии и
выработать новую мораль нарастало в среде низшего англиканского духовенства, но,
прежде всего, среди евангелистов и диссентеров - сторонников течений, отступавших
от официальной англиканской церкви. Евангелизм сыграл значительную роль в
распространении моральных принципов и норм в английском обществе. Евангелисты
требовали, чтобы люди работали во имя спасения душ своих братьев. В
интеллектуальной среде такие настроения и идеи были особенно сильны в группе процве-
21 Wade К. Black Book. -The English Ruling Class. London, 1969, p. 291-300.
22 Thompson H. Op. cit., p. 87.
23 The Family Letters of S. Butler. 1841-1886. London, 1962, p. 87.
24 A History of the English Clergy. 1800-1900. London, 1953, p. 135.
48

тавших евангелистов, прозванных "Клапам сект" по месту проживания в южной части
Лондона. В секту Клапам входили 3. Маколей, Г. Шарп, Г. Торнтон. Они выступали в
политике за отмену рабства, в социальной сфере - за развертывание
филантропической деятельности, в области морали требовали правды во имя спасения души.
Торнтон вел дневник и каждый день сверял свою жизнь с христианскими
заповедями25. Евангелизм основал моральную и интеллектуальную традицию,
подхваченную последующими поколениями.
Ко второму поколению евангелистов обычно относят таких религиозных деятелей,
как Дж. Ньюман и Э. Пьюзи, Д. Кибл и У. Фабер. Они создали так называемое трак-
тарианское или оксфордское движение. Начало движения относится к 1833 г., когда
Ньюман составил скандально известный трактат № 90, показывая, что в 39 статьях,
принятых англиканской церковью, нет ничего, несовместимого с кредо римской
католической церковью. Трактарианцы были молодыми энергичными и талантливыми
священниками и оксфордскими преподавателями. Судьбы их сложились по-разному:
Кибл и Пьюзи остались в лоне англиканской церкви, Ньюман и Маннинг перешли в
католичество, Фрод рано умер, а его брат Джеймс и браться Клаф утратили веру. Но
само движение было важным импульсом для развития церкви и для профессии
священника, повлияло на общую интеллектуальную и духовную атмосферу своего
времени. По мнению историка Г. Перкина, с социальной точки зрения это движение
можно расценить как попытку сделать духовенство более профессиональным,
освободить его от зависимости от патронов и от государственного контроля26.
Система покровительства распространялась на всю профессию. Патрон решал
вопрос о выгодных вакансиях для юристов, высшая категория которых была
представлена барристерами - адвокатами. Их положение было привилегированным по
сравнению с низшими категориями юридической профессии - солиситорами и
атторнеями. (В русском языке для них более всего подходит понятие "поверенный".)
Только барристеры обладали правом выступать в суде, в то время как атторнеи лишь
готовили дела для суда. Барристеры имели дело в основном с людьми из высших слоев
общества. В конце XVII и в XVIII в. особо частыми стали земельные тяжбы, и
квалификация юриста приобрела немаловажное значение. Среди юристов было
немало людей, сумевших сделать карьеру и состояние, а также приобрести большой
престиж в обществе. Это были люди предприимчивые, энергичные.
В профессиональной периодике юристов публиковались земельные законы не
только Великобритании, но и Индии, законы о банкротстве, законы о шахтах, а также
содержалось описание различных юридических казусов, разбор наиболее интересных
дел. Однако, если сравнить практику английских юристов с деятельностью их
американских коллег, обнаружится, что барристеры и солиситеры относительно слабо
использовали возможности, предоставлявшиеся промышленной революцией и
расцветом бизнеса, предпочитая традиционные дела и методы. Причины этому следует
искать как в системе ценностей и приоритетов, так и в установившихся принципах и
организации юридической профессии в Англии.
Исключительная прерогатива определять, кому позволено быть барристером в
Англии, принадлежала Судебным Иннам. Судебные Инны регулировали деятельность
адвокатов. Как правило, в рамках Иннов адвокаты приобретали профессиональное
образование. В принципе, они могли получить его и в университете, но редко
использовали эту возможность. В начале века студенты Иннов вели жизнь, весьма схожую
со студенческим бытием в Оксфорде и Кембридже. Г. Томсон отмечал, что многие
выдающиеся юристы не получали университетского образования. Специальность по
юриспруденции была введена в университетах лишь в 1800 г. Большинство молодых
юристов - девять из десяти - предпочитало учиться и жить в Иннах.
Судебные Инны за умеренную плату предоставляли своим членам питание и
25 Annan N. Leslie Stephen. His Thought and Character in Relation to His Time. London, 1951, p. 114.
26 Perkin H. The Origins of Modern British Society. London, 1969, p. 123.
49

проживание. Эти традиции так мало задевало время, что легко было вообразить,
будто шел не XIX, а XVII в. Такой предстала обеденная зала Верхнего Темпла - одной
из корпораций Судебных Иннов - Артуру Пенденнису, герою романа У. Теккерея: "У
адвокатов там свои столы, у тех, кто еще не допущен к практике - свои, а старейшины
сидят за особым столом, на помосте, окруженные портретами знаменитых судей и
членов королевской семьи, когда-либо почтивших здешние пиршества своим
присутствием и покровительством"27. Куда важнее иерархии обеденной залы была
иерархия служебная. Судебные Инны обладали привилегированным положением,
широкой властью и чрезвычайно консервативными взглядами. Так, высшие чиновники
Иннов не могли допустить даже мысли о введении единой системы экзаменов, считая,
что "дело огромной важности для профессии - сохранить ее джентльменской"28.
Джентльменский статус юридической профессии ставился выше таланта и
призвания.
Ч. Диккенс знал всю подноготную юридической профессии. Несколько лет он
составлял судебные репортажи, поэтому ему удавалось создать образ юриста - иногда
одним штрихом, как, например, "велеречивого Кенджа", барристера из романа
"Холодный дом". С беспощадной иронией Диккенс описал рабочий день членов
Высшего королевского суда (в Англии существовали королевские суды общего права
и суды справедливости): "Они блуждают здесь, разбираясь в одном из десяти тысяч
пунктов некоей, донельзя затянувшейся тяжбы, подставляя друг другу ножку на
скользких прецедентах, по колено увязая в технических затруднениях, колотясь
головами в защитных париках из козьей шерсти и конского волоса о стены
пустословия и по-актерски серьезно делая вид, будто вершат правосудие".
Солиситоры и атторнеи выполняли черновую работу и редко были связаны с
клиентами из знати. Убоги были условия их жизни, служебные перспективы и
общественный престиж. Утверждали, что в 19 случаях из 20 ошибки в судебных делах были
виной именно низшей категории юристов. Диккенс также не был склонен
идеализировать этот слой. Его герой, солиситор мистер Воулс, внешне достоин сочувствия:
его контора похожа на громадный мусорный ящик, он еле-еле сводит концы с
концами, стремясь прокормить трех дочерей, о чем рассказывает всем и каждому.
"Мистер Воулс - очень почтенный человек, - повествовал Диккенс. - Он не упускает ни
одного случая зашибить деньгу юридической практикой, а это признак почтенности.
Он не позволяет себе никаких удовольствий, а это другой признак почтенности. Он
сдержан и серьезен - еще один признак почтенности. Пищеварение у него испорчено,
что чрезвычайно почтенно". Этот человек угнетающе действовал на других - такой
"медлительный, такой хищный, такой бескровный и унылый"29. В этом описании
видно осуждение принципов юридической практики, когда во главу угла ставились не
интересы клиента, а меркантильные соображения юриста.
У. Джонстон насчитывал в Лондоне 3 тыс. солиситоров и атторнеев различных
уровней, "от хищных крючкотворов, шавок и бульдогов юриспруденции до
совершенных джентльменов", к которым он относил и солиситоров, связанных со
знатными семействами30. Т. Томсон также пытался доказать, что статус солиситора и
атторнея изменился, что "атторнеи не являются больше простыми крючкотворами, а
имеют дело со всеми классами, их позиции становятся важнее день ото дня"31.
Судебные Инны создавали всяческие преграды стиранию границ между разными
категориями профессий: стремились исключить атторнеев и запретить барристерам
практиковать как атторнеи, оставляли на долю солиситоров и атторнеев самую
рутинную и невыигрышную работу. Социальная подчиненность солиситоров
выражалась во многих сферах и закреплялась специальными указаниями Совета юристов,
27 Теккерей У. История Артура Пенденниса. - Теккерей У. Собр. соч., т. 5, с. 212-213.
2* Reader W Op.cit.,p. 19.
29 Диккенс Ч. Холодный дом. -Диккенс Ч. Собр. соч., т. 17, с. 13, 156.
30Jonston W. England As It Is. London, 1851, p. 169.
31 Thomson H. Op. cit, p. 129.
50

такими, как предписание солиситорам сначала иметь дело с клерком адвоката, а
потом - с ним самим; проводить собрания в адвокатских палатах; обедать отдельно от
барристеров.
Инны играли такую же роль по отношению к атторнеям и солиситорам, как
Королевская коллегия врачей по отношению к врачам широкого профиля,
практикам, чьи общества действовали в провинции на протяжении всего XVIII в.
Томпсон замечал: "Между лондонским врачом и врачом широкого профиля те же
отношения, что и между барристером и солиситором"32. В 1800 г. была создана
Королевская коллегия хирургов, а с 1813 г. для хирургической практики стали
требоваться специальные сертификаты. В 1834 г. численность Королевской коллегии
хирургов и Королевской коллегии врачей составляла 200 человек плюс 8 тыс.
лицензиатов33.
По мнению С. Уоткинса, автора книги о медицинской профессии в
Великобритании, на время создания в 1832 г. Британской медицинской ассоциации профессия
медика не имела ни влияния, ни уважения в обществе: хирургов воспринимали в обществе
как ремесленников, врачей - в качестве домашней прислуги у богатых, а аптекарей -
как торговцев. До 1846 г. не существовало реестра квалифицированных
практиковавших врачей34. Успех, процветание, удачная практика всецело зависели от способности
врача нравиться богатым пациентам, от его реноме как джентльмена по образованию,
внешнему виду, поведению, образу жизни. Это в немалой степени объясняет
стремление врачей отделить себя от тех категорий медицинской профессии, которые не
могли претендовать на джентльменский статус по вышеизложенным критериям.
Врачи предлагали расширить контроль над всеми типами медицинской практики в
Англии и Уэльсе, но не желали допускать в профессию тех, кто находился ниже их на
иерархической лестнице, так как это создавало бы конкуренцию и могло лишить врачей
привилегий, которые вытекали из их монопольного положения на рынке
профессиональных услуг для богатых и знатных клиентов. Доход удачливого врача в Лондоне
составлял от 800 ливров до 3000 ливров в год, в провинции - от 500 до 1500 ливров35.
Низшие категории профессии - хирурги и аптекари - выступали за унификацию
профессии и за стирание границ между различными ее областями. В журнале
"Ланцет" поднимались разнообразные проблемы. Его редактор, хирург Т. Уокли
нередко выступал с критикой Королевского общества, члены которого "ведут себя
холодно и формально по отношению к талантливым людям, которых немало в
профессии. Мы можем наблюдать, как открытия, одно за другим, оказываются
потерянными для нашей страны, мы знаем оригинальных исследователей и
практиков, которые разочаровываются в своих возможностях и не находят ни почета,
ни вознаграждения"36.
В учительской профессии низшую группу представляли учителя начальных школ,
они не имели никакого пенсионного обеспечения, поскольку не имели возможности
выплачивать страховые взносы из своей крохотной зарплаты. Но самым
болезненным для учителей этой категории было отсутствие карьерной перспективы. К
середине века наметились некоторые положительные изменения во многих
либеральных профессиях, а для учителей начальных школ ситуация оставалась прежней.
Именно тогда английский деятель У. Фарнем сказал горькие слова: "Скромный
мальчик в конторе атторнея может дорасти до канцлера, викарий с доходом 40 ф.с. в
год может стать архиепископом Кентерберийским, и только школьный учитель один-
единственный не имеет никакой награды, никакой перспективы"37. Учителя не
претендовали на должность, скажем, ректора университетского колледжа, максимум,
32 Ibid., р. 164.
33 Perkin H. Op. cit., p. 121.
34 Watkins S. Medicine and Labour. The Politics of a Profession. London, 1987.
35 Thompson H. Op. cit., p. 169.
36 The Lancet, 5.XI. 1846.
37 Tropp A. The School Teachers. London, 1957, p. 46.
51

чего они желали - это возможности работать в публичной школе, но это было
доступно лишь единицам. Учителей не слишком привлекала возможность
возвышения внутри системы элементарных школ, они мечтали о преодолении барьеров
между типами школ. Существовавшая внутри профессий дифференциация,
образовательные и социальные барьеры препятствовали выработке принципов, единых для
данной профессии, равно как и определению единых критериев компетентности и
квалификации.
Другим интеллигентным профессиям приходилось вести борьбу за статус
профессии вообще. Так, вплоть до 1824 г. статусное право относило к мошенникам и
бродягам актеров. Людьми без положения были журналисты, они не пользовались
уважением в обществе, хотя такие серьезные издания как "Морнинг кроникл", "Пост",
"Тайме", "Курьер", появившиеся в конце XVIII в., способствовали пробуждению
общественного мнения. Политические деятели, писавшие в ежедневные газеты,
делали это тайно. Сословие барристеров еще в 1828 г. не допускало журналистов в
свою среду. В начале века действовали законы о пасквилях. С 1808 по 1821 г.,
согласно этим законам, было осуждено 194 журналиста, из них 12 человек были
приговорены к ссылке38. После парламентской реформы 1832 г. установилась свобода
слова, и в профессии журналиста наметились перемены.
Среди журналистов викторианской Англии можно было встретить выходцев из
различных социальных слоев. На одном полюсе находились самоучки из рабочей
среды, добившиеся с помощью журналистики социального веса и влияния. Например,
парламентский обозреватель, автор книг "Пэры в парламенте" и "За креслом
спикера", сэр Г. Люси был рожден в Ланкашире в семье токаря. Т. Фрост начинал как
простой печатник, У. Адаме, ставший редактором процветающей "Ивнинг Кроникл" в
Ньюкастле, был сыном штукатура.
На другом полюсе находились аристократы и видные писатели, для которых
журналистика была хобби или способом обрести паблисити. Д. Морли, Дж. Мередит,
Т. Гарди начинали как журналисты. Но для этой категории журнализм так и остался
дополнительным занятием, а не делом жизни. Основная же масса журналистов
происходила из наименее обеспеченных слоев среднего класса, как правило получивших
образование, но с раннего возраста осознавших, что рассчитывать в жизни придется
только на свои собственные силы39.
Подобно другим профессиям, журналисты нуждались в обосновании своей
общественной значимости. Центральным аргументом в этом для них было право
общественности знать правду. Р. Лоу писал в "Тайме" 6 февраля 1852 г.: "Первейшая
обязанность прессы - получать наиболее верные сведения о событиях дня как можно раньше
и делать их достоянием общественности. Для нас гласность и правда - это воздух и
свет. Мы должны рассказывать правду, невзирая на обстоятельства и последствия, в
частности, одобрение или неодобрение партии, патрона и т.д. Реальная
ответственность журналиста подобна ответственности юриста или экономиста"40. Журналистика
приобрела своих идеологов.
Серьезные журналы сыграли важную роль в высокой культуре XIX в. "Атенеум",
"Клаб" предоставляли свои страницы помимо известных писателей также адвокатам,
врачам, политикам. Писатели выполняли по отношению к многочисленной
литературной братии не только функции критиков и аналитиков, но, по возможности, и
помощников. Ч. Диккенс, Дж. Фостер и Э. Булвер-Литтон решили создать Гильдию
литературы и искусства для помощи начинавшим и пожилым литераторам, а также и
тем, чьи книги плохо раскупались. Кроме того, Гильдия ставила целью повышение
статуса литератора. По поводу путей и методов достижения поставленных задач в
писательской среде возникли разногласия. Теккерей выступал за государственную
38 Elliott Ph. Professional Ideology and Organisation Change: Journalist Since 1800. - Newspaper History from
XVII Century to the Present Day. London, 1978, p. 173.
39 Brown L. Victorian News and News Paper. Oxford, 1985, p. 76.
40 Elliott Ph. Op. c\u p. 183.
52

помощь и установление пенсионной схемы. Диккенс и Троллоп были приверженцами
независимого статуса литераторов, предпочитая независимость.
Отстаивая независимость - профессиональную и интеллектуальную - литераторы
тем не менее не испытывали чувства отчуждения от общества. Как пишет Т. Хейк,
"они разделяли со своей аудиторией (состоявшей в то время преимущественно из
представителей высших классов и среднего класса -Л.Ф.) идеал социальных
отношений и общественного порядка, который в целом включал классовость структуры
общества, они проповедовали социальное понимание и социальное сочувствие"41.
1830—1840-е гг. характеризовались некоторым оживлением интеллектуальной
жизни, а также формированием новых групп и категорий образованного класса. Закон о
бедных 1834 г. не только наполнил Англию ужасными работными домами, но и
послужил толчком к созданию в стране чиновничества. В XVIII в. в Англии не было
государственных чиновников, получавших жалование. Только судьи королевского
суда оплачивались государством, но жили они в столице, посещая провинцию лишь на
время сессий для руководства присяжными. Выполнявшие функции чиновников люди
ощущали себя не государственными служащими, а личными служащими патрона. По
закону о бедных между графством и приходом создавалась промежуточная ступень -
союз приходов со своими выборными комиссарами и своими специальными,
оплачивавшимися чиновниками, изъятыми из-под власти мировых судей. Как писал Ш. Сень-
обос, это "была первая брешь в строе английской дармовой и аристократической
администрации"42. Для наблюдения за чиновниками в Лондоне было создано
административное бюро, но назначались чиновники местными властями.
Промышленная революция способствовала появлению и умножению в стране
новых профессий, в среде которых рождались и распространялись новые критерии и
взгляды на профессию. "В первой половине века дальновидные люди начали
понимать, что для процветания страны необходимо, чтобы часть одаренных умов получала
научное и, особенно, научно-техническое образование, - замечал Ч.П. Сноу, - но к
ним никто не прислушивался"43.
Лишь к середине столетия в Англии начали создаваться учебные заведения для
получения технического образования. Происходило это в значительной степени под
влиянием зарубежных ученых. Так, инициатором создания политехнических классов в
ряде британских городов явился французский ученый барон Ш. Дюпен, которого
называли ветераном политехнического образования во Франции. Химические
колледжи - в Ливерпуле в 1843 г. и в Манчестере в 1851 г. - возникли под влиянием немецких
химиков. Но были и внутренние импульсы. Б. Хейвуд и Э. Бейнс выступили за
создание институтов механиков в Манчестере и Лидсе. Для службы в Индии
потребовались инженеры, и в середине XIX в. были основаны колледжи для их
подготовки44. Курсы гражданских инженеров были введены во многих колледжах.
Институт гражданских инженеров был оформлен в 1818 г., но в Королевском
колледже в Лондоне технический факультет открылся лишь в 1838 г. - а кафедры
гражданской инженерии раньше всего появились в Шотландии - в Глазго в 1848 г., в
Эдинбурге в 1868 г., в то время как в Кембридже - лишь в 1875 г.
Гражданские инженеры ранее всего были отнесены к рангу профессий. Томпсон
считал факторами развития этой профессии железнодорожное строительство и
открытие широкого поля деятельности в Индии и Австралии. "Инженер собирает и
комбинирует факты, его мышление синтетично, - утверждал историк. - Инженер
должен знать множество дисциплин"45. К середине века в Англии насчитывалась
тысяча инженеров, технические профессии складывались в стране медленнее, чем на
континенте. Сами специалисты предпочитали традиционные способы приобретения
41 Неуск Т. The Transformation of Intellectual Life in Victorian England. London, 1987.
42 Сенъобос III. Политическая жизнь современной Европы. СПб., 1907, с. 30.
43 Сноу Ч.П. Две культуры. М., 1973, с. 35-36.
44 Armytage W. The Rise of Technocrats. A Social History. London, 1965, p. 97,101.
45 Thompson H. Op. cit, p. 295.
53

профессиональных знаний и мастерства. Так Институт гражданских инженеров не
проявлял заинтересованности в профессиональном образовании, предпочитая
полагаться на привычные методы отбора - ученичество и опыт.
Наука в то время еще не стала профессией. В профессию люди шли в надежде на
успешную карьеру, а наука такой надежды не давала. Ученые редко получали
вознаграждение в виде почетных степеней, правительственных постов и профессорских
должностей в университетах. В Англии не было единой системы научных институтов,
обеспечивавших карьеру ученым, как в Германии и Франции, не существовало
промышленных лабораторий и научно-исследовательских центров. Функции
покровительства науке и ее представителям взяли на себя провинциальные литературно-
философские общества, самым активным из которых было Манчестерское. В 1820-
1840-е годы поочередно были созданы Геологическое, Астрономическое,
Зоологическое, Метеорологическое и Химическое общества. В 1830—1840-е годы, как писал
Т. Хейк, в обиход вошло слово "ученые" вместо употреблявшихся ранее понятий
"философы", "естественные философы", "люди науки"46. Он заметил также, что
литераторы не могли в то время даже вообразить, что научный образ мышления может
разрушить их культурную гегемонию.
Священники же не опасались "атаки" со стороны ученых. До появления в 1859 г.
книги Ч. Дарвина "Просхождение видов" викторианцы не считали науку
противостоящей религии. По их мнению, наука была частью натуральной теологии. Д. Генсло,
увлеченный геологией, говорил: "Мне невыносимо думать, что хоть одно слово из
39 статей доктрины английской церкви может быть изменено"47. Физик М. Фарадей
заявлял, что наука "позволяет людям лучше понимать божественное". Многие
деревенские священники занимались ботаникой и другими естественными науками в духе
натуральной теологии. Американский писатель-биограф И. Стоун описал долгие
раздумья и сомнения Дарвина перед тем, как сформулировать и опубликовать концепцию
происхождения видов. И все же новые веянья нарастали, появление в вокабулярии
новых слов для обозначения людей, занятых наукой, было симптомом перемен,
которые намечались в разных областях жизни общества вообще и профессий, в
частности. Расширялся и спектр профессий.
Бухгалтеры точно так же настаивали на четких границах их профессии, опасаясь,
чтобы их квалифицированную профессию не спутали с занятием аукционистов, как
хирурги боролись против идентификации их с ремесленниками, а аптекари - с
торговцами. Сосуществование старых и новых профессий, борьба низших категорий старых
профессий за повышение своего статуса представляли одну из сторон серьезной
трансформации Англии в XIX в., были одним из важнейших процессов, составивших в
совокупности становление в стране промышленного общества. По мнению
израильского ученого Д. Думена, даже высшие категории либеральных профессий нуждались в
таком видении мира, которое бы помогло им примирить идеалы, свойственные для
аристократического государства, с новыми реалиями, присущими индустриальной
Британии48. Все чаще работа становилась для них не игрой, но источником средств к
существованию. Это мешало им воспринимать в полной мере аристократические
идеалы, требовало такой концепции, которая примирила бы идеал джентльмена с
необходимостью зарабатывать себе на жизнь, сформировало отношения с клиентом и с
обществом в целом. Такая концепция соответствовала профессиональному идеалу,
распространявшемуся в низших и новых профессиях и сыгравшему важную роль в
становлении профессий как социального и профессионального явления.
В викторианскую эпоху произошла серьезная трансформация общества в сторону
его унификации. Историк XIX в. Т. Эскотт описал этот процесс как переход от
старого социального порядка к новому, совершавшийся в сфере образования, поли-
46 Неуск Т. Op. cit.,p.69.
47 Стоун И. Происхождение. М., 1983, с. 84.
48 Duman D. The Creation and Diffusion of Professional Ideology in the XIX Century's England. - The Sociologist
Review, 1979, N 1, v. 27, p. 114.
54

тики, обыденной жизни. Он отмечал: "Тенденция нашего времени - единообразие
социальных и образовательных дисциплин, через которые проходит большинство
англичан. Это сглаживает различия общепринятых традиций, по вкусам, целям,
представлениям ассимилирует всех в один тип"49. Происходили также изменения
национального характера и национального идеала в викторианскую эпоху. Г. Перкин
называл эти изменения моральной революцией: "Англичане слыли одной из наиболее
агрессивных, жестоких, буйных и кровожадных наций, а стали одной из наиболее
сдержанных, вежливых, щепетильных и ханжеских"50. Он объяснил такие перемены
влиянием церкви, имея в виду не "бездельников в рясе", но реформаторов, которых
было немало и в англиканской церкви, но особенно много в евангелическом движении
и среди диссентерских священников.
По мнению М. Янга, евангелизм в значительной степени определил мироощущение
викторианцев, стал связующей силой нации51. Религиозность превращалась из
личного убеждения в общеобязательную норму поведения, она составила один из
краеугольных камней викторианской системе ценностей. Протестантский аскетизм
был возведен в ранг наивысшей добродетели, а "инстинктивное стремление к
наслаждению жизнью" - пользуясь выражением немецкого социолога М. Вебера -
соответственно в ранг смертного греха. "Не заглушайте в себе сознание
греховности", - постоянно повторял своим собеседникам кумир викторианских либералов
У. Гладстон52. Чувство греха и страх смерти были основными элементами
религиозности викторианцев. Священники, нонконформистские миссионеры и 318 тыс.
учителей воскресных школ прилагали много усилий для того, чтобы преодолеть
невежество масс и их безразличие к религии. Поскольку это удавалось с трудом,
религиозные чувства и следование нормам протестантской этики становились также
своего рода отличительными чертами именно среднего класса. По выражению
М. Арнольда, литературного критика, профессора филологии и общественного
деятеля, средний класс добровольно "заключил себя в тюрьму пуританизма"53.
Н. Аннан, анализируя противоречивость сознания интеллектуальной аристократии,
пришел к выводу, что дебаты о христианстве велись исключительно в
интеллектуальных терминах, поскольку рационалисты могли быть сильнее философски,
нежели "партия религии", но слабее политически. "Изолированные от политических
революций в большей степени, чем континентальные интеллектуалы, викторианские
мыслители продолжали широко принимать протестантскую этику", - считает он54.
Вера для викторианцев была неотъемлемым атрибутом стабильности. Они считали,
что сомнения в вере неизбежно приведут к дезинтеграции общества, его расколу.
Религиозная вера подкреплялась верой в политический прогресс.
Политические институты Великобритании знаменовали собой стабильность,
традиционность и устойчивость, "второе дыхание" преобретала монархия, все больше
претендуя на моральное влияние и авторитет. Королева Виктория стала символом
порядка, процветания и прочности нравственных устоев. Из юной королевы-феи, в
которую были платонически влюблены многие молодые англичане, подобно
Диккенсу сходившие с ума в дни бракосочетания Виктории с принцем Альбертом в 1840 г.,
она превратилась в величавую императрицу, беспрецедентно долго правившую
страной и давшую имя целой эпохе и всем происходившим в ее рамках процессам, в том
числе и специфической системе ценностей.
Викторианская система ценностей - это особое духовное явление, элементами
которого считают религиозность и строгие моральные нормы, патриотизм и
социальную дисциплинированность, веру в справедливость иерархической структуры общест-
49 Escott Т. Social Transformations of the Victorian Age. A Survey of Court and Country. London, 1987, p. 193.
50 Perkin H. The Origins..., p. 122-1-3.
51 Young M. Op. cit., p. 5.
52 Моруа А. Жизнь Дизраэли. М., 1991, с. 191.
53 Briggs A. The Age of Improvement. 1783-1867. London, 1979, p. 476.
54 Annan N. Intellectual Aristorcracy. - Studies in Social History, 1955.
55

ва, патриотизм и преклонение перед авторитетом, конформизм и подчинение
установленным правилам. Серьезность характера, респектабельность, способность "стоять на
своих собственных ногах", лозунг работы не только как средства заработать себе на
жизнь, но и как возможности добиться успеха, уважения, как значимой ценности
самой по себе также являются признаками викторианства. Слово это было
изобретено забытым ныне в Англии и почти неизвестным в мире писателем
Э.П. Худом, автором книги "Век и его архитекторы". Он характеризовал викториан-
ство как "наиболее замечательную картину, которую можно увидеть на поверхности
Земли", имея в виду благополучие и процветание Англии в то время55.
А. Бриггс считает пиком расцвета викторианской Англии 1851-1867 гг., когда
мироощущение англичан складывалось под влиянием экономического процветания и
фритредерства, национальной безопасности, развития парламентской системы,
стабильности государственных институтов, постепенных и позитивных реформ56.
Викторианские ценности складывались в результате синтеза социальных установок,
свойственных аристократическим и буржуазным слоям общества.
Для викторианской Англии было свойственно консенсусное сознание. Н. Аннан
считает, что огромная сила этого консенсуса состояла из сплава национального
самосознания и религиозного поведения. "Правящий класс требовал подчиниться их
образу жизни как идеалу, отмечает он. - Это было возможным только потому, что
большинство мыслящих людей соглашалось с этим образом"57. "Мыслящие люди" в
понимании Аннана - это прежде всего "интеллектуальная аристократия", которая
формировалась в Англии с начала XIX в. путем браков между выходцами из семей
профессионалов. Их дети также становились обычно учеными и учителями, они
занимались филантропической деятельностью, проповедовали евангелизм, выступали за
реформу университетов и гражданской службы. И хотя они считали себя
джентльменами, это вовсе не означало их самоидентификации с правящим классом или
аристократией. Аннан считает возможным назвать эту группу интеллигенцией,
поскольку они распространяли критический взгляд на претензии господствующего
класса и формировали мнение среднего класса. Но в отличие от русской
интеллигенции, английская интеллигенция была стабильной и устойчивой, способной
осторожно продвигаться к реформам и найти свое особое место между мирами:
господствующего класса - с одной стороны, и рабочей массы - с другой.
Отражая критику со стороны левых историков, упрекающих "интеллектуальный
класс" Великобритании в конформизме и зависимости от правящего класса,
Ф. Малхерн отметил, что независимость британских интеллектуалов была особого
рода и выражалась она не в "защите неопределенного всеобщего интереса, а в свободе
обеспечивать частный - обычно профессиональный - интерес без идеологического
безумия или политико-юридического вмешательства"58. Если рассматривать
интеллектуальную аристократию в широком и традиционном смысле этого понятия, можно
обнаружить широкий спектр мнений и суждений интеллектуалов различного
мироощущения и мировоззрения. Что же касается той социально-профессиональной
категории, которая оформилась в викторианской Англии и образовала группу, нередко
называемую профессиональным классом, то Малхерн прав. Именно обеспечение и
защита профессионального интереса составляла важнейшую сферу деятельности
профессий во второй половине XIX в.
Важную роль в этом процессе сыграли профессиональные ассоциации. Первой
организацией такого рода и был Институт гражданских инженеров (создан в 1818 г.),
за которым последовали Общество архитекторов (1824 г.), Юридическое общество
55 Цит. по: BriggsA. The Age of Improvement..., p. 446.
56 См.: BriggsA. Victorian People. A Reassesment of Person and Themes 1851-1867. Harmendsworth, 1970,
p. 9-12,42; Thompson H. Op. cit, p. 320.
57 Annan H. Our Age: Reflections on Three Generations in England. - Generations. New York, 1979, p. 84.
58 Milhern F. Teachers, Writers and Celebrities: Intelligentsias and Their History. - New Left Review, 1981,
p. 126.
56

(1825 г.), Британская медицинская ассоциация (1826 г.). Профессиональные
ассоциации ставили своей целью выработку единых критериев квалификации, обеспечения
соответствующего уровня образования, стандартов приема и исключения членов,
организацию профессионального самоуправления59. С 1832 по 1858 г. основные
усилия Британской медицинской ассоциации были сосредоточены на том, чтобы
убедить парламент издать закон о создании Генерального медицинского совета и
издании "Медицинского реестра" и таким образом законодательно отделить врача от
шарлатана. Кроме того, ассоциация вела кампанию за улучшение статистики
смертности и рождаемости, закончившуюся принятием Акта 1836 г., а также за принятие
Акта о вакцинации в 1840 г. Особенно важным для профессии был Медицинский
акт 1858 г., который укрепил принципы профессиональной актономии и ограничил
доступ в профессию. Медицинский акт 1858 г. предусматривал также специальное
образование для аптекарей и выдачу лицензий на аптекарскую деятельность. Для
хирургов своеобразными вехами становления профессий были создание Королевской
коллегии хирургов в 1800 г., введение сертификата на хирургическую практику в
1813 г., а затем принятие Анатомического акта 1833 г., по которому
требовалась инспекторская проверка свидетельства о смерти и исследование ее
обстоятельств.
Проблемы профессионального образования юристов должно было решить
Общество атторнеев, солиситоров - и других не-барристеров, - которое в 1825 г.
оформилось в Юридическое общество. Оно имело собственный клуб с библиотекой и
справочным отделом в Лондоне, могло привлекать своих членов к ответственности за
нарушение профессиональной этики, исключать из числа солиситоров. Общество
также выпускало специальный журнал, содержавший описания различных случаев,
информацию о книгах, подборки статей об искусстве, языке, стиле, словах, выражениях,
актерском мастерстве, которые необходимы юристам. В среде солиситоров экзамены
были установлены значительно раньше, чем в Судебных Иннах, это ассоциировалось
с повышением статуса профессии и приближением ее к джентльменской. М. Барридж
объясняет негативную реакцию Иннов на любые новации не только их
консерватизмом и заботой о сохранении джентльменского статуса профессии, но и тем, что
Инны мало нуждались в формальных барьерах и ограничениях, так как
существующие традиционные, неформальные, неписанные требования обеспечивали им
достаточно эффективный контроль за доступом в профессию.
Сдвиги в профессиональном образовании учителей начальных школ выразились
как в распространении педагогической системы Белла-Ланкастера, так и в
обязательности аттестата на право преподавания. "Учительская профессия, несмотря на
очевидную полезность, благодарная по своей природе, наибольшая по численности,
имеет странную судьбу в Англии, - сетовал Томпсон. - В высокообразованной
Англии она занимает всего лишь второстепенные позиции в обществе". Причины
этому он обнаруживал, во-первых, в несправедливом предубеждении высших классов
против неджентльменской профессии; а во-вторых, в вульгарной самонадеянности
средних и торговых классов60. Требования к учительской профессии стали включать
наличие диплома, сертификата. К 1870 г. из 12,5 тыс. учителей общеобразовательных
школ лишь 1,2 тыс. не имели такого аттестата. Правда, оставалась довольно
многочисленная категория учителей-учеников - 14,5 тыс.61.
Поскольку для духовенства не было столь жестких требований в отношении
образования, то тенденция к профессионализации священников выразилась тогда в
настоятельных рекомендациях быть более ревностными в выполнении духовных, то
есть собственно профессиональных, обязанностей. В архитектуре Институт
британских архитекторов, получивший в 1836 г. Королевскую хартию, а в 1866 г. название
59 Millerson G. The Qualifying Associations. London, 1964, p. 28-32.
60 Thompson H. Op. cit., p. 287.
6l7><?/?py4.Op.cit.,p. 122.
57

Королевский - что повышало его статус, постепенно продвигался к контролю за
своими членами путем экзаменов и к идее государственной регистрации.
Попытки организовать журнализм как профессию привели к созданию в 1884 г.
Национальной ассоциации журналистов. Ассоциация рассчитывала улучшить
возможности для развития журнализма, защитить его репутацию и помогать нуждающимся
журналистам. В 1889 г. Ассоциация получила Королевскую хартию и стала
именоваться Институтом. Основная задача Института была сформулирована так: "Добиться
профессионального статуса для журналистов, обеспечить их интересы, повышая их
положение и квалификацию, наблюдая за выполнением профессиональных
критериев журналистики"62. Существуют разногласия между исследователями по поводу
того, можно ли утверждать, что превращение журнализма в профессию произошло во
второй половине XIX в. О'Бойл отмечает, что журнализм утвердился в статусе
профессии, стал уважаемым, но еще не престижным занятием. Ф. Эллиот считает
представление о журналистике как либеральной профессии химерой. На наш взгляд,
наиболее соответствует истине вывод Л. Брауна: "Журналисты конца XIX в. не имели
характеристик, использующихся для определения профессии (сертификаты,
квалификация, членство в самоуправляющейся организации, регулирование доступа в
профессию). Но в широком смысле слова они были профессионалами... Они обучались
своему делу в процессе работы и обычно оценивали свою работу как жизненную
карьеру"63.
Одним из аспектов общего роста профессионального образования и
профессиональной квалификации стало возрождение университетского преподавания как
профессии, карьеры. Движение за реформы в университетском мире началось в
Шотландии. Именно выпускники Эдинбургского университета Т. Кемпбелл, Дж. Милль,
Г. Браугэм стали инициаторами создания Университетского колледжа, положившего
начало Лондонскому университету (1828 г.). Пример Лондонского университета,
черпавшего из шотландской и континентальной моделей такие черты, как
профессиональные принципы квалифицированного преподавания и исследовательской
работы, являлся существенным фактором трансформации старых университетов.
Уже к середине XIX в. произошли существенные перемены: теология была
отодвинута на задний план, стало распространено более свободное выражение мнений.
Преобразование Оксфорда и Кембриджа в 1854 и 1856 гг. специальными
парламентскими актами далеко не завершило процесса реформы университетского образования,
но в деятельность университетских донов - преподавателей, членов советов
колледжей - вводились профессиональные принципы квалификации и службы клиенту, в
данном случае - студенту. Своей профессиональной задачей они все чаще считали
обучение ответственного джентльмена, который бы "больше походил на
профессионала, чем на джентльмена-бездельника или на удачливого бизнесмена"64.
Идеал общественной службы и общественного доверия должен был возвысить
профессионалов над другими социальными слоями. Г. Томпсон, которого вполне
можно считать одним из идеологов профессионализма, декларировал: "Важность
профессии и профессионального класса не может быть переоценена. Именно
профессии представляют собой авангард великого английского среднего класса,
устанавливают характер его независимости, определяют моральные стандарты и направляют
его ум". Это заявление чрезвычайно важно, потому что свидетельствует о стремлении
профессионалов идентифицировать себя уже не с высшим, но со средним классом.
Томпсон утверждал также, что в плане социального престижа профессии обладают
превосходством над бизнесом: "Если они занимают место в обществе, то лишь
благодаря своей деятельности, а не по причине рождения, наследства, богатства, их
превосходство обусловлено призванием, вот почему простой священник стоит выше
62 Elliott Ph. Op. cit., p. 183.
63 Brown L. Op. cit., p. 94.
64 Rothblatt S. The Revolution of the Dons. Cambridge and Society in Victorian England. New York, 1968, p. 22.
58

купца... Профессии также помогают в формировании характера, приобретении
знаний, они находятся в постоянном движении, в соответствии с внутренними и
внешними, политическими и экономическими позициями нации"65.
Распространение новых представлений облегчалось тем, что произошли изменения
в социальной базе профессий, в их социальных источниках. К 1870-м годам уже
половина выпускников частных школ избирала профессию юриста, медика, священника,
преподавателя университета. В Кембридже около 50% студентов, выбравших
профессию отца, остановили свой выбор на одной из трех либеральных профессий. Треть
сыновей юристов была готова пойти по стопам отца, такой же процент сыновей
врачей следовал отцовскому примеру в выборе профессии. Самыми верными детьми
оказались сыновья священников: 55% студентов, чьи отцы были священниками,
склонны были принять духовный сан66. Профессионализация социальных источников,
институционализация профессий, выработка относительно единых критериев
квалификации и контроль за доступом в профессию, распространение представлений
о ценности образования и квалификации приводили к повышению статуса профессий.
Параллельно шло разложение традиционных отношений между профессионалом и
патроном, освобождение специалиста от прямой зависимости от покровительства
последнего. Представители профессий все чаще стали делать ставку на
профессиональные ассоциации, начал формироваться их особый корпоративный дух, хотя и не
имевший ничего общего с коллективистским духом тред-юнионов. Ослабление связей с
правящей элитой расширило поле относительной свободы профессий, позволило им
создавать основы профессиональной этики, существенно отличавшейся от
аристократических ценностей и видения мира.
Наиболее сложно этот процесс шел в среде чиновничества и в армии. В 1854—
1855 гг. был подготовлен доклад об организации постоянной гражданской службы,
известный как доклад Норткота - Тревельяна. Объясняя причины появления доклада,
Тревельян впоследствии говорил: "Революционный период 1848 г. был сильным
потрясением. Возникла необходимость привести наш дом в порядок, вследствие чего
появилась замечательная серия исследований общественных дел и служб"67.
Основные идеи доклада Норткота - Тревельяна и его обсуждение стали важной вехой в
распространении профессионального идеала и принципов организации интеллигентных
профессий вообще. Выдвижение на первый план способностей и квалификации,
требование отбора по профессиональным, а не социальным признакам, значимость
образования знаменовали собой сдвиги в системе приоритетов и ослабление
аристократической системы ценностей. К концу 1850-х гг. более половины кандидатов на
государственные должности были сыновьями профессионалов. Исключение
составляла дипломатическая служба и внешнеполитическое ведомство - Форин оффис, где
требовалось знание иностранных языков и высокий личный доход вследствие
множества неоплачиваемых государством должностей, например, атташе посольства.
Там по-прежнему преобладали члены аристократических семейств и выпускники
паблик скулз - частных привилегированных школ Англии, соответственно и
распространение профессионалистской идеологии было довольно слабым.
В целом же, в интеллигентных профессиях осознание важности специального
обучения, компетентности и квалификации влияло на отношение к профессии, у
профессионалов появилось ощущение значимости своей работы. Взгляд на
профессию как на желанную и полезную цель, а не просто как на средство вести
джентльменский образ жизни, был одним из элементов профессиональной идеологии.
Отдельные элементы такой идеологии появились уже в первой половине XIX в., они
формировались видными представителями старых профессий, судьба которых и
определяла судьбу интеллигентных профессий вообще.
65 Thompson H. Op. cit., p. 287.
66 Social Mobility in Britain. London, 1954, p. 310, 312.
67 Report of Playfair Commission. - Reform and Intellectual Debate. London, 1978, p. 39.
59

Новые профессии, технические, не имели в Великобритании солидной базы
образования, а значит, и влияния в среде традиционных профессий. Они создавали
благоприятную почву для распространения профессиональной идеологии, которую низшие
профессии стремились использовать для того, чтобы унифицировать профессии и
разрушить формальные барьеры внутри них. Им удалось ослабить узы, связывавшие
профессиональный идеал с аристократической традицией, но определенная иерархия
внутри профессий осталась. Утверждение в среде профессий особой идеологии и
этики и оформление принципов профессий как специфического явления произошло
лишь после серии реформ последней трети XIX в.
Для интеллигентных профессий наиболее значимы были такие реформы, как
введение публичного экзамена для поступления на государственную службу в 1870 г.,
школьная реформа 1870 г., отмена системы покупки офицерских патентов в 1871 г.,
административная реформа 1888 г. и реформы университетов. Н. Аннан называет
реформирование гражданской службы и университетов "славной революцией"
интеллектуальной аристократии68. Это утверждение имеет под собой серьезную почву,
поскольку именно профессионалы, специалисты внесли существенный вклад в процесс
реформирования английского общества. Административные и университетские
реформы осуществлялись в значительной степени под влиянием и в духе
профессиональной идеологии. Политическая и партийная ориентация профессионалов
значительно труднее поддается идентификации - по крайней мере, исследователи
профессий, как и корреспонденты профессиональной периодики избегают этого сюжета
или же делают акцент на доминировании профессиональной идеологии над
партийной. Викторианцы предпочитали политический дефис. А. Троллп называл себя
"передовым консерватором-либералом". У. Бейджхот утверждал, что он либерал, чтобы
приветствовать серьезное продвижение к улучшениям, но также и консерватор, чтобы
считать целью реформ достижение стабильности, а не дальнейшие перемены.
Согласно актам 1871 и 1877 гг. в Оксфорде и Кембридже был отменен целибат
(обет безбрачия), уничтожены религиозные экзамены для поступления в университет,
усиливалась административная власть в ущерб религиозной, в каждом колледже был
создан специальный комитет, который разрабатывал новый статус колледжа.
Статусы 1880-1881 гг. определили полномочия преподавателей, закрепили
разрешение жениться, были установлены пенсионные фонды, уменьшилось влияние
церкви и сократилось число преподавателей со священническим саном. Происходила
профессионализация университетского преподавания, и преподаватель все больше
превращался в учителя и ученого, ориентированного на карьеру, женатого человека,
имевшего более широкие социальные контакты и не замкнутого в "башне из
слоновой кости". Во второй половине XIX в. укрепилось положение Лондонского
университета. В 1858 г. он получил право присваивать степени бакалавра и доктора.
Возрастало количество поступавших в этот университет: так, в 1890 г. вступительные
экзамены сдавали 2 тыс. человек69. Новые университеты создавались в 1880-е гг.
первоначально на благотворительной основе, то есть за счет средств местных
филантропов, и с совершенно конкретной целью - для обучения местного среднего
класса профессиям и бизнесу. Поэтому университетские колледжи по своему
профилю различались, были колледжи медицинские, технические, коммерческие. В
результате численность студентов в стране возросла с 1885 по 1889 гг. в три раза - до
16,7 тыс. человек70. К концу XIX в. в Великобритании насчитывалось 2 тыс.
университетских преподавателей, из них 400 - в шотландских университетах71.
Реформы университетов, введение экзамена в гражданской службе и по
естественным наукам в Сандхерсте обусловили новые требования к школам и учителям.
Положение учителей изменила также реформа 1870 г. После ее проведения возросла
68 Annan H. Intellectual Aristocracy..., p. 247.
69 Roach J. Universitites and National Intellentsia. - Victorian Studies, 1959, p. 135.
70 Young M. The Rise of Meritocracy. 1870-2030. New York, 1959, p. 19; Perkin H. The Key Profession, p. 23.
71 Perkin H. The Rise of Professional Society. London, 1989, p. 30.
60

численность дипломированных учителей в элементарных школах. С 1870 по 1890 гг.
количество учителей-мужчин с дипломами выросла с 6 до 21 тыс., а дипломированных
женщин-учительниц - с 6 до 31,7 тыс. В 1899 г. в стране насчитывалось 62 тыс.
дипломированных учителей72. Однако не все они обучались в специальных учительских
колледжах, так как после 1870 г. диплом мог выдаваться без экзамена, по докладу
школьного инспектора. Учительство стало самой массовой категорией
интеллигентных профессий. И вообще реформы системы образования представляли собой
важный элемент социокультурной жизни Великобритании.
Одной из сторон социальной трансформации было существенное возрастание
количества интеллигентных профессий. Если в 1851 г. в стране, по подсчетам экономиста
Г. Раута, было 276 тыс. профессионалов, то в 1881 г. - уже 464 тыс., а в 1911 г. -
796 тыс.73. Но они по-прежнему составляли незначительную часть самодеятельного
населения - в 1881 г. - 3,6%, а в 1911 г. - 4,3%, но их рост существенно опережал по
темпам прирост населения74. "Профессиональная Англия" привлекала к себе
внимание, вызывала дискуссии об ее составе, содержании, перспективах.
1880-е гг. были временем активизации деятельности профессиональных
ассоциаций, создания новых организаций, окончательного оформления их принципов. Если в
начале века было лишь 7 ассоциаций, за 80 лет было создано еще несколько десятков,
то в 1880-1914 гг. было образовано 39 таких организаций75. Среди новых ассоциаций
были Институт инженеров-электриков, Институт химиков, Лондонская ассоциация
бухгалтеров, Центральная ассоциация бухгалтеров. К началу XX в.
профессиональные ассоциации выпускали 130 журналов76. В некоторых профессиях
существовало несколько ассоциаций, например, учителями были основаны Ассоциация
директоров школ (1869 г.), Ассоциация директрис школ (1874 г.), Ассоциация заместителей
директоров (1891 г.), Ассоциация преподавателей технических колледжей (1904 г.), а
кроме того множество ассоциаций "предметников" - историков, математиков,
филологов. Но самой крупной учительской ассоциацией был Национальный союз
учителей элементарных школ (1870 г.). Даже эта организация, объединявшая далеко
не привилегированную категорию учительской профессии, настойчиво
декларировала, что не стремилась создать очередной тред-юнион, ибо "мотивы учителей
выше, чем просто самозащита: самоусовершенствование - вот их движущая сила"77.
"После отмены покупки офицерских чинов появилась фигура профессионального
военного, - отмечал Т. Эскотт. - Хотя многие молодые люди воспринимают армию
как школу социальной подготовки, другие избирают эту стезю по тем же мотивам, по
которым барристеры избирают юриспруденцию, т.е. превращая ее в дело своей
жизни"78. Он утверждал, что после введения состязательности офицеры становились
грамотнее, серьезнее относились к своим обязанностям.
Позитивную роль в развитии профессий сыграло наличие у Великобритании
обширной колониальной империи. "Страдая от перепроизводства во всех профессиях,
военных и гражданских, в армии и дипломатии, в церкви и суде, в педагогике и
инженерном искусстве, Великобритания облегчает таким образом перегрузку
отечественных рынков, дает возможность выдвинуться энергичным людям и любителям
приключений и создает удобное место для неудавшихся карьер и испорченных
репутаций" - писал английский экономист рубежа XIX-XX вв. Д. Гобсон79. Реформы
последней трети XIX в. изменили лишь основную тенденцию развития общества,
обеспечив его трансформацию. Разрушение формальных барьеров не означало от-
72 Tropp A. Op. cit., p. 114.
73 Routh G. Occupations of the People of Great Britain 1801-1981. London, 1987, p. 69.
14 Reader W. Op. cit, p. 20*.
75 Perkin H. The Rise of Professional Society..., p. 85.
76 Armytage W. Op. cit., p. 160.
11 Tropp A. Op. cit, p. 52.
1%EscottT. Op. cit, p. 51. у
79 Гобсон Д. Империализм. М., 1902, с. 59.
61

сутствия всяких барьеров. Как отмечал Троллоп, "ворота одного класса открыты для
другого, но нет ничего хорошего в заявлениях, что не существует ни барьеров, ни
ворот, ни различий"80.
Существенные различия сохранялись в разных областях в частности и в уровне
доходов групп специалистов. По цензу 1891 г. в Лондоне насчитывалось 2205
священников англиканской церкви, 370 священников римско-католической церкви и 832 дис-
сентерских81. Диссентерских священников их церковь обеспечивала жильем, а в
старости пенсией. Их доходы, как и доходы других священнослужителей, зависели от
характера прихода, его населенности, проживавших там прихожан. Жалование
лондонских священников колебалось от 76 до 1500 ф.ст. в год82. Начинающий юрист
получал 100 ф.ст. в год, младший барристер - уже 1000, а были адвокаты, чей доход
составлял 25000 ф.ст.83. Даже клерк в конторе барристера зарабатывал больше его
собрата в конторе солиситора. Прежняя однозначность суждений относительно
статуса, условий труда и оплаты категорий юридической профессии сменились более
дифференцированным подходом, отражавшим изменения профессиональной
конъюнктуры. Конечно, по-прежнему, формальный статус адвоката был выше
статуса солиситора, но большое значение приобрели также опыт, преемственность в
занятии профессией, связи в профессиональной среде.
Журналист с Флит-стрит, центра журналистики в Англии, занимавшего в Лондоне
участок в полмили, на котором выпускалось около 2 тыс. периодических изданий,
зарабатывал как репортер 200-300 ф.ст. в год и как помощник редактора - 400-
500 ф.ст. Редактор и менеджер газеты получали 1000-2000 ф.ст., причем жалование
зависело и от того, в какой газете работал человек. Жалование во второразрядных
газетах составляло от половины до двух третей жалования их коллег в газетах
первого разряда, типа "Тайме"84. Во второй половине века статус журналистики
повысился, во многом благодаря притоку в 1860-1870-е годы выпускников
университетов в редакции столичных и провинциальных газет.
Такие различия сохраняются и поныне. Это не означает, что "профессиональный
класс" так и остался пестрым и разношерстным конгломератом. В викторианской
Англии произошло становление профессий как специфического социального и
профессионального явления. В профессиональном отношении качествами,
необходимыми специалисту, стали считаться специальное образование, квалификация,
компетентность, оцениваемые как клиентами, так и коллегами по профессии. В
социальном отношении интеллигентные профессии в массе своей от поляризации
предшествующего периода перешли к новому этапу, когда и по уровню доходов, и по
образу жизни, и по внешнему виду они все больше становились представителями
среднего класса, отличавшегося как от высших классов, так и от рабочей массы.
Каким бы скромным не был уровень доходов священника или учителя, их все же
нельзя было назвать бедными по сравнению с рабочим людом.
Профессионалы имели более прочное положение в обществе, статус специалиста
закреплялся законодательством, профессиональные ассоциации воспринимались как
элемент системы организации общества, рос престиж профессионалов, и в обществе
менялось отношение даже к тем профессиям, которые раньше оценивались как
презренные. Наглядный пример такого рода давала актерская профессия. Если ее нельзя
было назвать респектабельной, то по крайней мере она перестала в общественном
мнении быть чудовищной, в ней, как и в других профессиях можно было достичь
таких высот, которые обеспечивали достойное положение в обществе. "Джент-
рификация сцены", как иногда именуют этот процесс, была также и
результатом перенасыщенности традиционных профессий. Так или иначе, среди сред-
80 The English Ruling Class, p. 236.
81 Human Documents of the Era of Forsytes. London, 1969, p. 97.
82 Ibidem.
83 Perkin H. The Rise of Professional Society, p. 92; Human Documents..., p. 108-110.
84 Human Documents..., p. 101.
62

него класса наблюдался рост популярности актерской профессии именно как
карьеры.
К концу века стиралось деление на высшие и низшие профессии, хотя градация
между старыми и новыми профессиями сохранялась. Возросла активность того слоя,
который называли "низовой" интеллигенцией, прежде всего педагогов: учителей
начальных школ, университетских преподавателей-не-профессоров. Учителя
элементарных школ чувствовали себя ущемленными по сравнению с коллегами из средних и
тем более публичных школ, поэтому они требовали реформ, которые бы улучшили
их материальное положение, обеспечили пенсиями и повысили социальный статус.
Университетские преподаватели, среди которых непрофессора составляли больше
двух третей, выступали за создание собственной профессиональной ассоциации, с
помощью которой рассчитывали ввести более справедливое распределение доходов,
прав и функций преподавателей в университетах. Их в немалой степени вдохновлял
пример Британской медицинской ассоциации, объединявшей к началу XX в. 35 тыс. из
55 тыс. зарегистрированных в Британии медиков85.
К началу века сформировался обширный слой специалистов средней
квалификации, так называемых квазипрофессионалов, в положении которых было немало
общего с положением "низовой" интеллигенции. Квазипрофессии во многом шли по
пути профессий, также требуя и контроля за доступом новых членов, и их
сертификации. Наиболее заметную группу в квазипрофессиях составляли медсестры, среди
которых было много образованных женщин из семей священников, офицеров, врачей,
торговцев. Средний курс обучения профессии медсестры был трехгодичным, после
учебы выдавался сертификат. Заработная плата медсестер колебалась от 30 до
80 ф.ст. в год. Это было меньше, чем у гувернантки из богатого дома, но социальный
статус медсестры был выше86. В росте этой категории проявилось и стремление
женщин к независимости и общественной полезности. Так или иначе, перемены
происходили как в сознании и поведении, так и в правилах и нормах. Женщин не
удавалось долее отстранить от столь важной области жизни. В 1901 г. 75% учителей
составляли женщины. В целом в профессиях доля женщин увеличилась с 43 до 48% за
1881-1901 гг.87 Женщины составляли 27% среди художников, 52% среди актеров, 52%
среди музыкантов. В Англии насчитывалось 212 женщин - врачей и хурургов, 140
дантистов, 6 архитекторов, 2 бухгалтера и 3 ветеринара. Движение за
профессиональное образование и профессиональную карьеру для женщин по времени совпало с
суфражистским движением, выступавшим за предоставление женщинам
избирательного права.
Рост профессий в поздневикторианской Англии был частью более широких
процессов XIX в. - возрастания количества населения, урбанизации, развития
капиталистической экономики. "Становление прочной и влиятельной профессиональной
группы - класс, очевидно, не самое подходящее слово - внутри британского среднего
класса, было феноменом, который набирал существенную скорость в поздневик-
торианский период", - отметил Т. Гурвич88. Изменения, происшедшие в
"профессиональном классе" в поздневикторианской Англии могут быть оценены как
революционные в своем роде. Все-таки профессиональные принципы не только не были
рекомендованы или насаждены сверху, со стороны "высших классов", но составили
ядро психологии и идеологическое кредо категории, которую не устраивала больше
роль "забытого среднего класса".
Эта категория не выдвигала каких-либо единых лозунгов, не выступала в роли
учителя, вдохновителя или лидера нации, многие ее члены на том этапе склонны
были идентифицировать себя с представителями определенной профессии скорее, чем
с "профессиями" в целом. Как правило, они выступали за изменения в своей
85 Ibidem.
86 Carr-Saunders A., Wilson P. Professions. London, 1933, p. 90.
87 Gourvich T. Op. cit., p. 22-23.
88 Ibid., p. 13.
63

профессиональной сфере, не слишком обременяя себя заботами обо всем обществе. И
все же, становление и распространение принципов профессионализма и
компетентности, в частности, на такие важнейшие сферы как университетское образование и
государственный аппарат, действительно можно назвать "славной революцией". Эти
реформы заложили основание модернизации английского общества в XX в. При всей
противоречивости профессионального идеала, его компоненты способствовали
формированию нового менталитета, в особенности, в отношении к государству и
социальным реформам.
Английский "образованный класс" сложился раньше всего как профессиональный
феномен. Принципы компетентности и профессионализма, значимость
профессионального образования и знаний составили ядро ценностного комплекса
интеллигентных профессий. Распространение этого комплекса на различные профессиональные
группы представляло собой важную часть процессов, протекавших в викторианском
обществе. В сознании специалистов превалировали ценности той профессиональной
категории, к которой они принадлежали. В Англии не стало правилом для
профессионалов идентифицировать себя со всем "образованным классом". Идентификация
проходила на уровне - "мы, адвокаты" или "мы, врачи", поэтому сложно говорить об
"образованном классе" как о социально-психологической общности. Он был
общностью объективно, в субъективном же восприятии превалировало
"специализированное" сознание.
В поздневикторианском обществе "профессиональный класс" превращался в
социальное явление. Самовоспроизводство этого слоя, профессионализация его
социальных источников знаменовали важный момент в его развитии.
"Профессиональный класс" викторианской Англии стал частью среднего класса и даже его
авангардом. Формировался особый социальный профессиональный идеал. Сплав
аристократических и предпринимательских элементов, придание им специфической
окраски, акцент на собственно профессионалистских ценностях определили характер
этого идеала. Немаловажным фактором его формирования стало то, что эталоном
"образованного класса" Англии явилась юридическая профессия, а не литераторы, не
творческая интеллигенция, как в России или во Франции. Таким образом, не только
специфика национальной истории, в частности, политического ее ракурса,
сказывалось на облике "образованного класса", но и исторические особенности самого этого
класса. Респектабельность, высокий статус, устойчивость, прагматизм на деле и
этические принципы на устах - эти черты юридической профессии находили свое
преломление в других профессиональных группах. Автономия и профессиональное
самоуправление давали профессиям определенную нишу в обществе и укрепляли их
уверенность в собственной значимости.
По мере развития "профессионального класса" происходило усложнение его
структуры. Дихотомное деление на высшие и низшие профессии сменялось
дифференциацией по сферам деятельности, характеру труда: на гуманитарные и технические,
старые и новые, социальные и административные. Выделялся слой интеллектуалов,
мыслителей и властителей дум. Между интеллектуалами и профессионалами в
Англии не было жесткой демаркационной линии. Хотя эти категории и отличались по
функциям и статусу, роли в обществе и национальной жизни, в викторианской Англии
интеллектуалы формировали многие идеи и принципы, значимые для широких слоев
общества, и в первую очередь для профессий. Профессии периодически оказывались
втянутыми в обсуждение не только профессиональных, но и социальных и этических
проблем. Многие из тех, кого впоследствии признали видными интеллектуалами,
начинали как государственные чиновники, врачи или юристы, а нередко оставались
ими до конца жизни.
Интеллектуальная элита Англии в меньшей степени, нежели в других странах,
ощущала свою отчужденность от общества. Если эта отчужденность и проявлялась,
то преимущественно в эстетском противостоянии усредненным вкусам викторианцев.
Социальные проблемы предполагалось решать в рамках существующего порядка.
64

Даже радикально настроенные социалисты не настаивали на политической
конфронтации. "Профессиональный класс" испытывал на себе воздействие
национальной политической культуры. Он и сам внес существенный вклад в формирование
социально-политических стереотипов. Этот опыт поиска компромиссов, кон-
сенсусного сознания, умения абсорбировать ценное в наследии прошлого относится к
серьезным достоинствам интеллектуальной аристократии Англии. Он не менее
значим, чем опыт политического развития "туманного Альбиона". Это тем более
ценно, что поиск компромиссов привел к конкретным практическим шагам. Идеи
образованного класса не остались невостребованными обществом, и, что особенно
важно, правящей элитой.
"Профессиональный класс" имел и некое универсальное содержание, которое
выражалось прежде всего в комплексе "просветительства", включающем веру в
значимость знаний и образования, ощущение и практического их значения, и самоценности.
Это объединяло "образованный класс" Англии с аналогичными категориями в России
и Франции, США и Германии. В сфере социального поведения это находило
выражение в движении за образование и за реформу школ и университетов. В отличие от
России, английской интеллигенции удалось добиться ощутимых результатов, что
укрепило ее веру в свои силы и общество.
"Профессиональный класс" выступает в Англии как важная функциональная часть
общества. Принципы профессионализма, компетентности, необходимости серьезного
профессионального обучения и знаний нашли широкий отклик во всех частях
английского общества. Это, в свою очередь, укрепляет чувство нужности, полезности,
укорененности профессионалов. В современной Англии они характеризуются особым
образом жизни, сумев сохранить основные черты существования и развития
профессий в новой социально-экономической обстановке.
3 Новая и новейшая история, № 4

Источниковедение
© 1998 г.
А.Н. А Р Т И 3 О В, О.В. НАУМОВ
НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПУБЛИКАЦИИ
ДОКУМЕНТОВ ПЛЕНУМОВ ЦК ВКП(б)-КПСС
В последние годы в научный оборот все активнее вводятся документы советского
периода отечественной истории. В среде профессиональных ученых-историков
сложилось твердое мнение, что написать подлинную историю текущего столетия
невозможно без привлечения новых, до недавнего времени засекреченных архивных
источников.
Ведущее место среди этих материалов занимают документы коммунистической
партии. Монопольно правившая партия, формально оставаясь до конца своей
деятельности общественно-политической организацией, в реальности мало чем отличалась от
государственных структур, подменяя и направляя их деятельность. Центральным
органом ВКП(б)-КПСС на протяжении всей ее жизни являлся Центральный комитет
(ЦК) партии, периодически собиравшийся на свои пленумы, на которых
рассматривались важнейшие вопросы политического, экономического, военного, социального,
научного и культурного развития страны. По нашим подсчетам, лишь за 1919-1940 гг.
состоялись 135 пленумов ЦК, немногим менее 100 пленумов приходится на
последующие годы деятельности КПСС.
Абсолютное большинство документов пленумов ЦК не опубликованы, сами
пленумы известны широкому кругу читателей, как правило, по газетным публикациям
принятых постановлений, информационным сообщениям о них или воспоминаниям
очевидцев. Издание полных стенограмм заседаний- этих ценнейших документов,
наиболее емко и точно отражавших ход пленумов, - долгие десятилетия не входило в
число норм партийной жизни и началось совсем недавно, во второй половине 1980-х
годов, во время горбачевской гласности. Именно тогда газета "Правда" стала
регулярно печатать тексты большинства звучавших на пленумах выступлений, а в
журнале "Известия ЦК КПСС" впервые были опубликованы стенографические отчеты
октябрьского (1987 г.) и июльского (1953 г.) пленумов ЦК1. В последующие годы
общими усилиями научно-исторических журналов число изданных документов
пленумов пополнилось- увидели свет фрагменты стенограммы декабрьского (1936г.)
пленума ЦК, протокол единственного за годы Великой Отечественной войны
январского (1944 г.) пленума ЦК, стенографические отчеты февральско-мартовского
(1937 г.), частично июньского (1957 г.) и октябрьского (1964 г.) пленумов ЦК,
совместного заседания ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Верховного Совета СССР
5 марта 1953 г.2
Лртизов Андрей Николаевич - кандидат исторических наук, консультант Администрации Президента
РФ.
Наумов Олег Владимирович — кандидат исторических наук, заместитель директора Российского центра
хранения и изучения документов новейшей истории.
1 Известия ЦК КПСС, 1989, № 2; 1991, № 1, 2.
2 Исторический архив, 1992, № 1; 1993, № 1, 3, 4, 5, 6; Вопросы истории, 1992, № 2-12; 1993, № 2-9; 1994,
№1,2, 6, 8, 10, 11; 1995, № 1-12; Источник, 1994, № 1.
66

Эти первые публикации сразу же выявили немало теоретических и практических
проблем, связанных с отбором, передачей текстов новых видов документации,
изучением и установлением их подлинности, особенностями комментирования и
археографического оформления. Стремясь скорее предать гласности последнюю из
редакционных (т.е. правленных) версий стенограммы, подготовители некоторых из этих
публикаций, похоже, даже не подозревали об этих проблемах, умолчав в своих
археографических введениях о наличии других, расходящихся с официальным,
вариантов стенограммы. Тем самым публикаторы невольно подтвердили справедливость
сурового мнения академика Н.Н. Покровского об отсутствии должного уровня
источниковедческой и археографической культуры у многих бывших историков партии и
советского общества, а также о том, что состоявшееся открытие архивов
новейшего времени по-настоящему еще не осознано учеными и "основные
источниковедческие проблемы, без кропотливой работы над которыми невозможно
сколько-нибудь профессиональное использование этих архивных материалов, даже не
поставлены"3.
В настоящей статье предпринята попытка рассмотреть некоторые актуальные
проблемы источниковедения и археографии документов пленумов ЦК ВКП(б)-КПСС.
В первую очередь необходимо сказать, что авторы согласны с позицией Н.Н.
Покровского, что "источниковедение документалистики советской эпохи в принципе
должно подчиняться общим законам исторического источниковедения"4. Материалы
пленумов ЦК, как и другие документы ВКП(б)-КПСС, требуют проработки тех же
общих проблем: установления аутентичного текста документа, исследования его
подлинности, авторства, датировки, степени достоверности и т.д. Только после изучения
всего комплекса этих проблем можно делать рекомендации относительно того, какие
тексты, в какой последовательности и каким способом публиковать.
Состав, содержание и информативная ценность документов пленумов ЦК никогда
не были статичными, видоизменяясь в различные исторические периоды. Эти
изменения связаны по крайней мере с двумя основными факторами: с одной стороны,
ролью и значением ЦК и его пленумов в системе функционирования власти в стране,
с другой - с организацией документирования деятельности ЦК и заседаний его
пленумов.
Во время гражданской войны и в начальные годы нэпа, в условиях существования
реальной внутрипартийной демократии, немногочисленного тогда еще партийного
аппарата, главным центром выработки и принятия решений в правящей партии были
регулярно созывавшиеся съезды и конференции. Пленумы ЦК играли тогда, как
правило, подчиненную роль. Не случайно в отличие от общепартийных форумов,
которые еще с дооктябрьских лет за редкими исключениями всегда
стенографировались, работа пленумов подобным образом не документировалась, составлялся
только протокол заседания.
По мере укрепления единоличной власти Сталина, расширения функций и
полномочий партийного аппарата съезды и конференции постепенно стали утрачивать
прежнее значение. Теперь они созывались гораздо реже, все более превращаясь в
официальные парадные мероприятия. Их роль с середины 1920-х годов в
значительной степени перешла к пленумам ЦК, что продолжалось примерно до
второй половины 1930-х годов.
Следствием этого явилось изменение состава и содержания комплекса документов
пленумов. Так, с января 1924 г. они в обязательном порядке начали
стенографироваться; стенографические отчеты о них в небольшом количестве экземпляров стали
публиковаться типографским способом в виде брошюр и рассылаться по специальным
спискам партийным и советским работникам, входившим в номенклатуру
3 Покровский Н.Н. Время публиковать источники. - Вестник Российского гуманитарного научного
фонда. 1996, №1, с. 13.
4 Там же.
1* 67

ЦК ВКП(б)5. Проставленный на каждой такой брошюре особый гриф "Сов. секретно.
Хранить на правах шифра" означал, что ознакомившийся со стенографическим
отчетом представитель правящей элиты обязан был в 10-дневный срок
неукоснительно вернуть его в аппарат ЦК.
В последние годы "правления" Сталина, когда даже политбюро ЦК собиралось от
случая к случаю, пленумы ЦК постигла участь высших партийных форумов - они
потеряли реальное значение в выработке и принятии судьбоносных для страны
решений. Их роль на короткое время возродилась в послесталинский период
внутрипартийной борьбы за власть в 1950-х и середине 1960-х годов. В дальнейшем, вплоть
до середины 1980-х годов, пленумы вновь превратились в парадные, заранее
отрепетированные мероприятия.
Какие документы входят в комплекс материалов пленумов ЦК? Как
документировались заседания пленумов? Без ответа на эти вопросы невозможно провести
источниковедческий анализ, корректно использовать материалы пленумов в научно-
исследовательской работе, выработать рекомендации по их публикации.
На протяжении всей истории созыва пленумов обязательным при их
документировании было оформление протокола. Протокол представляет собой перечень
рассмотренных на пленуме вопросов и принятых по ним решений с перечислением
присутствовавших на заседании. Он первоначально составлялся в рукописном и
машинописном виде на специальных бланках, имевших обязательные графы "Слушали" и
"Постановили", по каждому пункту отдельно в порядке их возрастания (это
характерно для 20-30 годов), затем перепечатывался как единый документ и подписывался
обычно генеральным (первым) секретарем ЦК. К протоколу в случае необходимости
могли прилагаться проекты постановлений, тексты отдельных выступлений на
пленуме, одобренных документов, другие материалы.
С 1924 г., как уже отмечалось, появляется новый вид документации - стенограмма
заседания. Это сложный поливариантный документ. Чтобы понять место и значение
каждой из ее редакций, необходимо подробнее остановиться на процессе
формирования стенограммы.
В соответствии с принятой еще на первых съездах правящей партии практикой ход
заседаний пленума записывали несколько (обычно три-пять) пар стенографисток,
которые последовательно меняли друг друга, фиксируя происходившее на пленуме.
Исключение - и то далеко не всегда - делалось лишь для основного доклада, текст
которого обычно утверждался политбюро ЦК или лично Сталиным заранее и уже
имелся в секретариате пленума. Работая в паре параллельно, каждая стенографистка
при расшифровке получала возможность сопоставить и проверить собственную
запись с записью коллеги. Таким способом достигалась точность отображения
событий. Представленные парами стенографисток "куски" пленума компоновались в
общую стенограмму, за составление которой отвечала руководитель группы
стенографисток, которая в случае необходимости уточняла отдельные моменты и
детали обсуждения у других работников аппарата ЦК, обслуживавших пленум6.
Стенографические записи после их расшифровки (так называемый дешифрант)
уничтожались, а перепечатанный не менее чем в двух экземплярах текст стенограммы
заседания пленума составлял ее первую, неправленную редакцию.
Фамилии стенографисток, сделавших запись конкретного фрагмента, проставля-
5 Согласно решению ЦК ВКП(б) знакомиться со стенографическими отчетами пленумов ЦК имели
право члены ЦК компартий республик, крайкомов, обкомов, партколлегий КПК, члены бюро окружкомов,
горкомов, райкомов, парторги и заместители директоров МТС по политчасти, утверждавшиеся
ЦК ВКП(б), члены парткомов комвузов, члены Революционных военных советов военных округов, армий,
флотов, командиры и военкомы дивизий и бригад, члены партгрупп президиумов ЦИК СССР и ВЦИК,
наркомы СССР и РСФСР и их заместители, члены бюро ЦК ВЛКСМ, члены партгрупп президиумов ЦК
отраслевых профсоюзов и др.
6 С 1970-х годов при документировании пленумов ЦК стала использоваться звукозапись, доступа к
которой стенографистки не имели, и она практически не использовалась при составлении стенограмм.
68

лись, как правило, в верхнем правом углу на соответствующих листах стенограммы
Исследователи, работающие с неправленными стенограммами, обычно не обращают
внимания на эти глухие фамилии без инициалов. Между тем в большинстве своем за
ними стоят высококвалифицированные, образованные люди, честно исполнявшие
свои должностные обязанности и скрупулезно фиксировавшие важнейшие события
прошлого. Известно, например, имя Р. Ваксман, с лета 1920 г. записывавшей
публичные выступления В.И. Ленина и стенографировавшей заседание партийных съездов и
пленомов ЦК7. О другой такой стенографистке В.А. Остроумовой, которая лично
знала многих вождей большевистской партии, была близкой подругой жены М.И.
Калинина и вместе с ней оказалась репрессированной, с теплотой вспоминает A.M.
Ларина (Бухарина)8. Одному из авторов статьи довелось наблюдать, как умело и
квалифицированно руководила подготовкой стенограмм пленумов ЦК и
заключительного XXVIII съезда КПСС руководитель группы стенографисток аппарата ЦК во
второй половине 80-х годов Л.И. Цыганкова. Высокий профессионализм
обслуживавших мероприятия ЦК стенографисток, годами отработанная методика подготовки
стенограмм позволяли обеспечивать точность отражения происходивших на пленумах
событий.
Непосредственно в дни работы пленума или сразу после закрытия каждый его
участник получал один экземпляр распечатанного текста неправленной стенограммы
своего выступления, а также выпечатку из стенограммы со своими репликами9. Он
мог или просто подписать текст, авторизовав его, или внести необходимые, с его
точки зрения, коррективы. В большинстве случаев правка делалась непосредственно
по неправленной стенограмме, и отредактированный вариант спустя день-два
возвращался в аппарат ЦК. Однако для избраных членов политбюро ЦК в этой
процедуре допускались исключения. Им позволялось не возвращать переданный им
фрагмент неправленной стенограммы, взамен передавать (иногда после длительного
времени- через два-три и более месяца) заново перепечатанный текст своего
выступления. К сожалению, встречаются случаи, когда руководители партии
получали не один, а все экземпляры неправленной стенограммы и не возвращали их.
В результате в последней образовывались невосполнимые лакуны.
Выступление "избранных", вне зависимости от того, были они откорректированы
по тексту неправленной стенограммы или написаны заново и перепечатаны другой
машинкой на иной бумаге, компоновались сотрудниками аппарата ЦК наравне с
выправленными текстами рядовых участников в новую исправленную редакцию
стенограммы - стенограмму с авторской правкой. Эта вторая, авторизованная редакция
стенограммы - важный самостоятельный документ в составе комплекса материалов
пленума, отражавших начальный этап редакторской работы над стенограммой.
"Демократия" в документировании, однако, едва начавшись, быстро заканчивалась:
перепечатанный текст стенограммы с авторской правкой в недрах аппарата ЦК уже
без участия большинства авторов подвергался дальнейшей "творческой" работе с
целью подготовки официальной версии пленума - стенографического отчета о нем.
Секретность и зарегламентированность, свойственные всей деятельности партийного
аппарата, влияли на процесс внутриаппаратного редактирования необычным
образом - инструкции не оговаривали порядок и сроки завершения этой работы, не
называли круг лиц, имевших право на редактирование. Фактически решение всех этих
вопросов отдавалось на откуп руководителю партии. Если Сталин стремился
побыстрее ознакомить партийно-государственную номенклатуру с событиями
очередного важного для укрепления его власти пленума, то редактирование стенограммы с
авторской правкой не затягивалось. При отсутствии такого желания - вторую
7 Ваксман Р. Ленин и стенография. - Вопросы стенографии, 1926, JVb 1/13, с. 1-3.
8Ларина (Бухарина) А. Незабываемое. М., 1989, с. 224-225.
9 В соответствии с решением политбюро ЦК ВКП(б) от 8 сентября 1927 г. запрещалось "всем,
получающим оригиналы стенограмм заседаний политбюро и пленумов ЦК для исправления, снятие с них для
себя каких бы то ни было копий".
69

редакцию стенограммы могли долго и неоднократно перередактировать, прежде чем
на свет появлялась ее последняя версия - типографски отпечатанный
стенографический отчет пленума.
К сожалению, исследователи советской эпохи в отличие от историков
дореволюционного времени не имеют сегодня возможности воспользоваться пособиями по
советской палеографии и текстологии10; не составлен справочник почерков
руководителей партии и советского государства, который позволил бы значительно упростить
экспертизу по установлению подлинных редакторов и составителей
стенографических отчетов11. Однако, учитывая состав участников пленумов, жесткие правила
внутриаппаратной дисциплины, можно с достаточной степенью уверенности
предположить, что правку на заключительном этапе редактирования обычно вносили
либо лично генеральный секретарь (Сталин, например, любил это делать), либо, по
его поручению, доверенные лица из ближайшего окружения вождя.
В состав комплекса документов пленума, помимо обязательных протокола и
стенограммы, также входят записки и заявления, поданные в президиум, отдельные по
каким-то причинам (иногда по указанию лидера партии) не вошедшие в стенограмму
выступления и реплики участников, списки присутствовавших на каждом заседании с
их личными подписями, листы голосований по рассматривавшимся вопросам,
материалы создававшихся пленумом комиссий, составлявшееся для прессы
информационное сообщение, вбиравшее в себя ту часть информации, которую руководители
партии считали возможной обнародовать в дни проведения пленума или сразу после
него.
Согласно археографической традиции подготовка академического издания
материалов пленума требует отбора для публикации полного комплекса источников,
созданных самим пленумом, и допускает включение в издание других документов,
в той или иной мере связанных с ним. При таком подходе протокол и все редакции
стенограммы пленума непременно должны публиковаться. Однако в современных
условиях хронической нехватки финансовых средств - это трудновыполнимый
вариант. Не случайно подобных изданий до сих пор не появилось. Издатели
ограничиваются видовой публикацией, выбирая наиболее ценный с информативной точки
зрения источник - стенограмму, причем, как правило, ее последнюю версию -
стенографический отчет.
Насколько правомерен этот выбор? Если инициаторов публикаций,
осуществленных до августа 1991 г., можно понять, так как именно стенографические отчеты, в
отличие от других редакций стенограммы, являлись официальным партийным
документом12, то предпочтения последующих издателей и подготовителей, которых
никак не связывали идеологические барьеры, объяснить гораздо труднее.
В этой связи, чтобы лучше понять роль и значение различных редакций
стенограммы, обратимся к трем пленумам ЦК- февральско-мартовскому (1937 г.),
июльскому (1953 г.) и июньскому (1957 г.), материалы которых, благодаря уже
состоявшимся публикациям, довольно продолжительное время введены в научный оборот и
хорошо известны научной общественности.
Стенограмма пленума 1937 г., хранящаяся в РЦХИДНИ (ф. 17, оп. 2), имеет три
редакции: а) неправленную (д. 579, 581, 583, 585, 587, 589, 591, 593, 595, 597, 599, 601,
604, 607); б) с авторской правкой (д. 578, 580, 582, 584, 586, 588, 590, 592, 594, 596, 598,
600, 602, 603, 605, 606; в той ее части, которая вошла в стенографический отчет,
10 Единственным пособием, в самых общих чертах затрагивающим данные проблемы, является книга:
Рейсер С.А. "Палеография и текстология нового времени". М., 1970.
1' Определенная работа в этом направлении проделана в отношении техники письма Ленина. См., напр.:
Берман А.Б. Техника письма В.И. Ленина и ленинские сокращения слов. - Известия АН СССР. Отделение
литературы и языка, т. 16, вып. 6, 1957, с. 535-539.
12 Интересно отметить, что даже во времена горбаческой гласности, когда двери партийных архивов
начали открываться, исследователям выдавались только стенографические отчеты, остальные же
материалы пленумов оставались по-прежнему закрытыми.
70

имеются редакционные поправки, сделанные, вероятно, кем-то из помощников
Сталина при подготовке отчета к изданию; в) стенографический отчет (д. 612 в 3-х
томах).
В стенограмму пленума 1953 г., которая хранится в Центре хранения современной
документации (ЦХСД) (ф. 2, оп. 1), входят следующие ее редакции: а) неправленная
(д. 29-33); б) с авторской правкой, на первом листе которой имеется следующая
помета помощника председателя Совета министров СССР: "Оригинал с поправками
тов. Г.М. Маленкова. Д. Сух[анов]м (д. 34-38); в) стенографический отчет или, как
гласят заголовки на обложках архивных дел, редакционная (д. 39-43, д. 45 -
типографский экземпляр).
Стенограмма июньского (1957 г.) пленума также хранится в ЦХСД (ф. 2, оп. 1)
и состоит из следующих редакций: а) неправленная (д. 225-236); б) с авторской
правкой (д. 237-247); в) полный стенографический отчет с записью всех 12 заседаний
пленума и воспроизведением в приложении текстов не прозвучавших на пленуме
выступлений (д. 259), а также его макет, содержащий запись первых 10 заседаний с
правками помощника Н.С. Хрущева Г.Т. Шуйского и секретаря ЦК Л.И. Брежнева
(Д. 258).
Наличие нескольких редакций свидетельствует, что стенограммы данных пленумов
подверглись продолжительной редакционной работе, которая заняла довольно много
времени. Так, например, участник пленума по "делу Л.П. Берия" кандидат в
члены президиума ЦК М.Д. Багиров работал над текстом, судя по пометам в
стенограмме, с 3 по 19 июня 1953 г. Один из главных обличителей еще вчера
всесильного главы МВД В.М. Молотов выправленный текст своего выступления от
3 июля подписал для стенограммы с авторской правкой только 30 сентября 1953 г., и,
таким образом, текст вернулся в аппарат ЦК лишь спустя три месяца после окончания
пленума.
Рассмотрим теперь, насколько отличаются редакции стенограмм. Иными словами,
определим характер редакторской работы: была ли это чисто стилистическая,
литературная правка, или же в процессе редактирования в текст вносились значительные
изменения, серьезно менявшие его содержание и смысл?
Прежде всего отметим, что стенографический отчет пленума 1937 г. имеет
кардинальные отличия от текстов предшествующих редакций стенограммы. В отчете
освещается всего три пункта повестки дня пленума - о подготовке партийных
организаций к предстоявшим выборам в Верховный Совет СССР; уроки вредительства,
диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов в промышленности и на
транспорте; о политическом воспитании партийных кадров и мерах борьбы с
троцкистскими и иными двурушниками в парторганизациях. В нем по указанию Сталина
полностью опущены главный, занявший более половины времени пленума, пункт
повестки- рассмотрение так называемого "дела" Н.И.Бухарина и А.И.Рыкова,
а также обсуждение вопроса о "вредительстве" в НКВД. Партийные функционеры,
открыв брошюру с отчетом, не получили возможность познакомиться ни с докладами
Н.И. Ежова по этим вопросам, ни с прениями по докладам, в которых приняли
участие все высшие сановники партии и государства.
Подобный случай сознательного искажения того, что в действительности
произошло на пленуме, - не единичный. Стенографические отчеты партийных
мероприятий, составленные в эпоху всевластия Сталина, зачастую очень сильно отличаются
от своих предшествующих редакций. Исследователь обнаруживает, что из них
изымались как целые вопросы, так и отдельные выступления, по каким-либо причинам
не укладывавшиеся в систему воззрений вождя и его концепцию пленума.
Тексты включенных речей также далеко не всегда соответствовали оригиналу.
Поэтому можно утверждать, что стенографические отчеты пленумов
сталинского периода - это не просто официальная, но, как правило,
фальсифицированная версия реальных событий, сотворенная в недрах партаппарата в угоду взглядам
вождя.
71

Тем не менее этот источник, на протяжении долгих лет регулярно
распространявшийся среди партийно-государственной номенклатуры, имеет свое
самостоятельное значение. Он незаменим при изучении механизмов формирования нужного вождю
мнения среди элиты советского общества и представляет особую ценность для
понимания оборотной стороны модели мифов официальной пропаганды эпохи
сталинизма. Но такие стенографические отчеты далеко не всегда способствуют
установлению объективной картины заседаний пленумов.
Чтобы восстановить подлинный ход событий, исследователям приходится
обращаться к другим, ранним редакциям стенограммы: неправленной и с авторской
правкой. И здесь возникает все тот же вопрос - какая из этих версий полнее и точнее
отражает реальность, какая из них предпочтительнее для публикации?
Приводимые ниже по неправленной и "авторской" редакциям стенограмм
фрагменты выступления Н.С. Хрущева на первом вечернем заседании пленума ЦК 2 июля
1953 г. по делу Л.П. Берия и выступление Н.С. Патоличева на четвертом, утреннем
заседании пленума ЦК 25 июня 1957 г. о так называемой "антипартийной группе
Г.М. Маленкова, Л.М. Кагановича, В.М. Молотова", думается, помогают ответить на
этот вопрос.
ВЫСТУПЛЕНИЕ Н.С. ХРУЩЕВА
Неправленная стенограмма (ф. 2, оп. 1, д. 29, л. 14-16)
Мы ведь с Берия ходили вместе и подручку ходили, поэтому многое могли и
слышать от Берия. Интересна такая вещь: он сам многим возмущался, что делалось в
МВД или в госбезопасности. Интересно, с какими предложениями вошел он в
Президиум. Мы еще их не обсудили, не успели, решили раньше его посадить, а потом
обсудить. Он внес предложение, что нужно ликвидировать Особое совещание при
МВД13. Действительно, это позорное дело. Что такое Особое совещание? Это значит,
что Берия арестовывает, допрашивает и Берия судит.
Спрашиваю, неужели у нас такой поток контрреволюционных восстаний, что ЦК
не имеет возможности сам разобрать эти вопросы, нужны специальные органы,
чтобы без следствия, прямо в кабинете, без преступника разбирать и судить? Где эти
преступления? Сколько их? Их покамест нет.
Почему это нужно было Берия? Потому, что, имея Особое совещание в своих
руках, он на любого человека имел право. Он сам говорил: "Я могу любого человека
заставить, что он скажет, что имеет прямую связь с английским королем или
королевой, сам подпишет". И он это делал. Следовательно, когда он добивается таких
показаний, когда потом будет суд, будет следователь, который допрашивает по указанию
Берия, будет докладывать Берия и судить будет сам Берия.
Товарищи, разве это мыслимое дело? И что же он нам голову морочит? Он пишет,
что надо упорядочить это дело, но как упорядочить? Сейчас может Особое совещание
выносить свое решение с наказанием до 25-ти лет и приговаривать к высшей мере -
расстрелу. "Я предлагаю высшую меру - расстрел - отменить и не 25 лет, а 10 лет
давать". Товарищи, 10 лет! Это значит, дать 10 лет, а через 10 лет он может вернуться,
и его опять можно осудить на 10 лет. Вот вам самый настоящий террор, и будет
превращать любого в лагерную пыль.
13 В данном случае сложно сказать, ошибка ли это стенографистки или неудачное выражение Хрущева.
В действительности Берия, о чем далее поясняет Хрущев, внес в Президиум ЦК предложения об
ограничении прав Особого совещания (Текст его записки по этому вопросу см.: Исторический архив, 1996,
№4, с. 160-163).
72

Стенограмма с авторской правкой
(ф.2,оп. 1,д. 34, л. 57-59)14
Мы с Берия ходили вместе, поэтому многое могли слышать от него. Он иногда сам
многим возмущался, что делалось в МВД или в МГБ, но это было на словах, в
действительности он творил беззакония. Недавно он вошел в Президиум ЦК с
предложением об особых совещаниях. Мы его еще не обсудили, не успели, решили
раньше его посадить, а потом обсудить. Берия внес предложение о правах Особого
совещания при МВД. Что такое Особое совещание? Это значит, что Берия
арестовывает, допрашивает, и Берия судит.
Спрашивается, неужели у нас такой поток контрреволюционных восстаний, что
судебные органы, а в крайнем случае ЦК не имеют возможности разобрать эти
вопросы, неужели нужно Особое совещание, чтобы без следствия разбирать дела и
судить? Где эти преступления? Сколько их? Таких преступлений покамест нет.
Берия не предложил упразднить Особое совещание, а сохранить его. Зачем оно ему
нужно? Затем, чтобы, имея Особое совещание в своих руках, он имел возможность
осудить любого человека. Он сам говорил: "Я могу любого человека заставить
подписать признание, что он имеет прямую связь с английским королем или королевой".
И он это делал. Следовательно, после этого, имея следователя, который допрашивает
по указанию Берия, который добивается нужных ему показаний, Берия будет судить
через Особое совещание.
Разве это мыслимое дело? Что же он нам предлагает? Он пишет, что, мол, надо
упорядочить это дело и предложил, чтобы Особое совещание имело право заключать
в тюрьму на Шлет. Это, значит, он осудит на Шлет, а через 10 лет он может
вернуться, и опять осудить на тот же срок. Вот вам самый настоящий террор. Таким
способом он мог превращать любого [человека]15 в лагерную пыль.
ВЫСТУПЛЕНИЕ Н.С. ПАТОЛИЧЕВА
Неправленная стенограмма (ф. 2, оп. 1, д. 228, л. 45-48)
Не ЦК, не Центральный Комитет навязал, а вы навязали ЦК эту вредную для
партии ситуацию, а теперь хотите уйти сухими.
Голоса. Правильно.
Это мое мнение.
Товарищи, вчера и сегодня выступал на пленуме Центрального комитета товарищ
Микоян. Я честно могу вам сказать, что мне очень хотелось бы не только в основе, не
только в принципе, но и в деталях быть с товарищем Микояном единым в том смысле,
что наше мнение во всем сошлось. Он часто появлялся потом среди членов ЦК, мы
видели его, что он озабочен. Через него мы сформулировали наши просьбы к членам
Президиума. Но я вам должен сказать, что из выступления товарища Микояна я не
все могу принять.
Вот по вчерашней части выступления особенно у меня возникла масса возражений
и несогласий. У него получилось, что как будто бы от этой антипартийной
группировки какая-то вроде того что и польза есть: ведь они обсуждали некоторые
недостатки. И он применил такое выражение: все ничего, вдруг в бочку меда - ложку
дегтя. Может быть, я его недостаточно понял, это можно уточнить, а фактически ведь
14 Соответствующий фрагмент стенографического отчета почти не отличается от стенограммы с
авторской правкой. Незначительные изменения связаны не столько с участием Г.М. Маленкова в редактуре
(оно было минимальным), сколько с литературной правкой его помощника Д.Н. Суханова.
Опубликованный текст данного фрагмента стенографического отчета см.: Известия ЦК КПСС, 1991, № 1,
с. 153-154.
15 Данное слово карандашом вписано в выправленный Хрущевым текст рукой Маленкова, вероятно,
при просмотре всей стенограммы с авторской правкой.
73

была бочка дегтя и маленькая демагогическая ложечка медку для того, чтобы кое-кто
из членов Президиума попался на эту маленькую ложечку демагогического медку.
Вот как дело обстояло.
В данном случае, мне кажется, у тов. Микояна были крайности не в смысле
неприемлемости, а очень большие противоположности: с одной стороны, говорил, что если
бы члены ЦК опоздали на 2-3 часа, то было бы принято неправильное решение с
далеко идущими целями. А, с другой стороны, он говорит, что там вроде и какая-то
польза была от обсуждения. Не можем согласиться!
Для меня, честно говоря, думаю, что и для всех, очень дорого мнение Анастаса
Ивановича. Мы очень ценим Ваше поведение, Анастас Иванович, на Президиуме. Так
будьте до конца таким! Мы хотим этого, как товарищи, как члены Центрального
Комитета.
Голоса. Правильно.
Вот в связи с этим я хотел бы высказать уже принципиальное несогласие с
тов. Микояном. Вчера он, правда, несколько более неправильно говорил, сегодня он
смягчился: он говорил о кризисе в руководстве партии, сегодня сказал о кризисе в
руководстве Президиума. (Шум в зале).
Жуков. Он поправился.
Что меня встревожило? У нашей партии есть Центральный Комитет - это все, что
здесь сидят. И если три человека скатились с ленинских позиций, отошли от позиций
ленинизма, скатились на фракционную борьбу против партии, то разве это кризис? Да
нет же никакого кризиса!
Голоса. Правильно.
Вот почему я хотел высказать некоторое несогласие. Тов. Микоян сделал эту
поправку, а, может быть, я недослышал. Я это снимаю.
Голоса. Он поправился.
Товарищи, я уже не говорю о нашем народе, который внимательно следит за
деятельностью нашей партии и болезненно переживает все наши неурядицы.
Стенограмма с авторской правкой
(ф.2,оп. 1, д. 240, л. 50-53)
Не ЦК, не Центральный Комитет навязал, а вы навязали ЦК эту вредную для
партии ситуацию, а теперь хотите уйти сухими.
Голоса. Правильно.
Это мое мнение16.
Товарищи, я уж не говорю о нашем народе, который внимательно следит за
деятельностью нашей партии и болезненно переживает все наши неурядицы.
Характеризуя особенности стенографической записи, известный литературовед и
специалист по текстологии новейшего времени С.А. Рейсер утверждает, что в случае,
если авторская правка очень значительна, неправленная стенограмма должна
рассматриваться в качестве "предварительного наброска, черновой или получерновой
записи". При ее переработке, отмечает он далее, "текст переводится в другой
"регистр" — из устной речи с преобладанием личного тона в специфически
письменный, гораздо более "объективного" звучания"17. Такую позицию можно
считать вполне правомерной применительно к стенограммам лекций, докладов,
других публичных выступлений ученых, писателей, деятелей науки и культуры. Роль
автора и, соответственно, авторизации текста в этом случае чрезвычайно важны.
Необходимо также учесть, что записи подобных выступлений делались обычно одной
или - в лучшем варианте - двумя стенографистками, довольно скоро утомлявшимися
16 Далее большой текст выступления с нелицеприятной характеристикой А.И. Микояна при правке
Н.С. Патоличевым был целиком вычеркнут и не вошел в стенографический отчет.
17 Рейсер С.А. Указ. соч., с. 51.
74

и допускавшими поэтому большое количество ошибок, которые устранялись
авторами.
В случае со стенограммами пленумов и вообще публичными выступлениями
политиков так категорично утверждать нельзя. Во-первых, как уже отмечалось, пленумы
обслуживало гораздо большее число стенографисток, их работа организовывалась
по-иному, а квалификация заслуживает самой высокой оценки. С другой стороны, -
и в этом вся соль вопроса, - чем больше рука участника пленума уже после его
завершения вторгалась в текст выступления, тем сильнее он, как правило, отличался от
произнесенного в действительности. Как свидетельствуют вышеприведенные
фрагменты, "авторизация" очень часто представляла собой не рядовой перевод текста из
разряда устной речи в литературную, а сознательное изменение оценок и акцентов в
зависимости от складывавшейся политической конъюнктуры.
В самом деле, речь, произнесенная в начале заседания, когда не все детали
итогового решения еще прояснены, могла включать, даже вопреки желанию ее автора,
что-то лишнее или что-то сказанное невпопад. Не случайно многоопытный М.А.
Суслов, открывая своим сообщением июньский (1957 г.) пленум об "антипартийной"
группе В.М. Молотова, Г.М. Маленкова, Л.М. Кагановича и др., заранее оговорился,
что, возможно, скажет что-то не так, ибо "текст моей информации не рассматривался
и не утверждался Президиумом ЦК,... информацию приходится строить лишь по
памяти; времени для подготовки данного информационного сообщения у меня было
крайне мало"18. Другое дело- правка текста после закрытия пленума, особенно по
прошествии нескольких месяцев, когда все точки над "i" уже расставлены, и риск
совершить ошибку оказывался минимальным. Именно этим объясняется стремление
Патоличева смягчить и даже убрать из текста своего выступления критику в адрес
поддержанного Хрущевым и сохранившего свои высокие посты Микояна.
Применительно к июльскому (1953 г.) пленуму следует учесть следующие
обстоятельства. После его окончания работу по редактированию своих выступлений
затянули не только уже упоминавшиеся Багиров и Молотов, но и некоторые другие
кандидаты и члены президиума ЦК. Летом и в начале осени 1953 г. в стране
произошли важные события, поменялось соотношение сил во власти. На
сентябрьском пленуме ЦК Хрущева утвердили первым секретарем ЦК; президиум
ЦК 18 сентября 1953 г. принял специальное постановление "Об издании стенограммы
июньского и сентябрьсого пленумов ЦК КПСС". В новых условиях, когда Берия
подвергался в партийной пропаганде сокрушительной критике, прежние заявления
нового лидера партии о его близости к арестованному министру МВД, о планах Берии
по реформированию управления страной требовалось скорректировать в сторону
усиления обличительных акцентов, что легко обнаруживается в вышеприведенном
фрагменте выступления Хрущева.
Поэтому возьмем на себя смелость применительно к пленумам предложить в
качестве отправной, более оптимальной для публикации неправленую стенограмму. Да,
в ней могут быть неточности и ошибки, может отсутствовать текст основного доклада
на пленуме (в этих случаях текст легко обнаружить в приложениях или заимствовать
из следующей редакции стенограммы, куда его могли поместить) Но из всех версий
именно эта, записанная и расшифрованная буквально в день события, стенограмма
наиболее полно и последовательно отражает то, что говорилось и происходило в
конкретном месте в конкретный момент. Именно она в наибольшей мере создает для
исследователя "эффект незримого присутствия" в зале заседаний пленума, именно она
позволяет наиболее глубоко и полно погружаться в события, сохраняя во всех
труднопередаваемых особенностях напряженную атмосферу пленума, стилистику
разговорного языка его участников.
Естественно, чтобы глубже понять произошедшие на пленуме и вокруг него
события, исследователи заинтересованы в публикации наряду с "основной" редакцией
18 Исторический архив, 1993, № 3, с. 6.
75

(неправленной стенограммой), как минимум всех смысловых правок, сделанных
непосредственными участниками пленума и "чужими" редакторами при подготовке
стенографического отчета. Это, как уже отмечалось, почти что идеальный паллиатив
академического издания, вполне допустимый в условиях сегодняшнего дня.
Технически такое издание выполнимо: современная археографическая практика накопила
на сей счет достаточно опыта при подготовке публикаций дореволюционных
документов. В этих целях могут применяться различные шрифтовые выделения,
система сносок и примечаний к основному тексту и т.п. Перспективным и вполне
реальным в ближайшем будущем представляется также использование так
называемых нетрадиционных форм публикации - издание документов с помощью
компьютерной техники на оптических дисках. Подобные издания позволят ученым
получить широкий доступ к почти полному комплексу документов пленумов,
самостоятельно проводить сравнительный анализ различных редакций стенограммы.
Сегодня, когда обнародована малая толика материалов высших органов партии,
основная работа по их публикации предстоит впереди. Хотелось бы надеяться, что
многочисленные научные, технические и финансовые сложности, в том числе те, о
которых упоминается в настоящей статье, будут успешно преодолены; отечественные
и зарубежные ученые, наконец, получат в свое распоряжение полноценные издания
документов по новейшей истории, без которых трудно говорить о серьезном
продвижении в изучении истории советского общества.
76

Публикации
© 1998 г.
О. В. В И Ш Л Ё В
РЕЧЬ И.В. СТАЛИНА 5 МАЯ 1941 г.
РОССИЙСКИЕ ДОКУМЕНТЫ
Речь И.В. Сталина перед выпускниками военных академий Красной Армии 5 мая
1941 г. является предметом давних споров среди историков. Дискуссия идет по
вопросу: говорил или не говорил Сталин о своем намерении развязать войну против
Германии? Инициаторами и "главной движущей силой" дискуссии на каждом новом ее
витке являются представители так называемого "ревизионистского направления"
западной историографии, пытающиеся доказать, что 22 июня 1941 г. Гитлер лишь
упредил Сталина, якобы готовившего нападение на "третий рейх"1. Апелляция к речи
Сталина является одним из ключевых моментов в их рассуждениях. Ссылки на нее
можно встретить у В. Суворова2 и в многочисленных публикациях западногерманских
и австрийских "ревизионистов" - Й. Хоффмана, Э. Топича, В. Мазера, В. Поста и
других авторов3.
Новый всплеск дискуссии вокруг речи Сталина 5 мая 1941 г. был вызван выходом в
свет в 1989 г. книги генерал-полковника Д.А. Волкогонова "Триумф и трагедия". Со-
Вшилёв Олег Викторович - кандидат исторических наук, старший научный сотрудник института
всеобщей истории РАН.
Автор выражает признательность Российскому центру хранения и изучения документов новейшей
истории (РЦХИДНИ) за предоставленную возможность опубликовать хранящиеся в его фондах
документы. Публикация подготовлена при содействии Российского гуманитарного научного фонда.
1 Анализ работ сторонников данного тезиса, изданных до 1985 г., см.: Куманев ГЛ., Курбанов В.В. Миф
о "превентивной войне" и его буржуазные приверженцы. - Буржуазная историография второй мировой
войны: анализ современных тенденций. М., 1985, с. 154-164. - Приверженцев тезиса о "превентивной войне"
нацистской Германии против СССР на Западе причисляют к "ревизионистскому" направлению
историографии. В последние годы германские сторонники этого тезиса заявляют, что их несправедливо
обвиняют в стремлении оправдать Гитлера, доказать "превентивный" характер нападения Германии на
Советский Союз, что они якобы пытаются лишь уточнить наши знания о прошлом, восстановить
историческую правду. Правда истории, по их мнению, состоит в том, что не только Гитлер готовил
"наступательную войну" против СССР, но и Сталин, со своей стороны, готовил "наступательную войну"
против Германии. При этом термин "наступательная война" используется ими в качестве синонима понятия
"нападение". Изменение терминологии "ревизионистов" не должно вводить в заблуждение. Стремление
доказать наличие у Советского Союза "наступательных" замыслов в отношении Германии служит
обоснованию старого тезиса о "превентивной войне" гитлеровской Германии против СССР.
2 Суворов В. Ледокол. Кто начал вторую мировую войну. М., 1992, с. 166-168.
3 Hoffmann J. Die Sowjetunion bis zum Vorabend des deutschen Angriffs. - Das Deutsche Reich und der Zweite
Weltkrieg, Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Stuttgart, 1983, S. 71-74; idem. Die Geschichte der Wlassow-
Armee. Freiburg, 1986, S. 307; idem. Stalin wollte den Krieg (Leserbrief an die "Fankfurter Allgemeine Zeitung" vom
16.10.1986). - Vergangenheit, die nicht vergeht. Die Historiker-Debatte: Dokumentation, Darstellung und Kritik. Hrsg.
von R. Kuhnl. Koln, 1987. S. 119; Topitsch E. Stalins Krieg. Die sowjetische Langzeitstrategie gegen den Westen als
rationale Machtpolitik. Herford, 1990, S. 157-159: Maser W. Der Wortbruch. Hitler, Stalin und der Zweite Weltkrieg.
Munchen, 1994; idem. Zwei Freunde, die zum Angriff riisten... - Deutschland-Magazin, 1994, № 2, S. 21; Post W.
Unternehmen Barbarossa. Deutsche und sowjetische Angriffsplane 1940/41. Hamburg-Bonn, 1995, S. 274-278.
77

державшиеся в ней высказывания о том, что Сталин 5 мая 1941 г. будто бы говорил
военным о необходимости приготовиться к "безусловному разгрому германского
фашизма", неоднократные намеки на намерение советского правительства
перехватить инициативу и нанести первый удар, подкреплявшиеся цитированием проекта
директивы о развертывании Красной Армии от 15 мая 1941 г. и проектов некоторых
документов по вопросам идеологической работы и политической пропаганды4, были
восприняты на Западе как прямое подтверждение правильности оценки
военно-политических намерений СССР весной- летом 1941 г. и содержания речи Сталина перед
выпускниками военных академий, дававшейся "ревизионистской" историографией.
Хоффман, ведущий представитель германских "ревизионистов", подчеркнул, что
книга Волкогонова "подтвердила наши прежние знания" о наличии у СССР
"наступательных замыслов", его "намерении при случае перехватить инициативу", об
антигерманском, агрессивном характере высказываний Сталина пред командирами
Красной Армии на приеме в Кремле5.
Публикация Л.А. Безыменским в 1991-1992 гг. "краткой записи" выступлений
Сталина 5 мая 1941 г.6, выявленной в РЦХИДНИ (стенограмма этих выступлений в
российских архивах не обнаружена), свидетельствовавшая, что никаких указаний либо
призывов, о которых говорилось в книге Волкогонова, высказывания Сталина не
содержали, привела к дальнейшему обострению дискуссии. Представители
"ревизионистского" направления подвергли сомнению соответствие "краткой записи" тому,
что говорилось на приеме в Кремле, а публикатора обвинили в дезинформации7.
Оспорить аутентичность "краткой записи" попытались даже западные ученые, не
принадлежащие к "ревизионистскому" лагерю. Профессор Рурского университета
Б. Бонвеч заявил на страницах того же журнала, в котором несколькими номерами
ранее были опубликованы статья Безыменского и полный текст "краткой записи",
что "краткая запись не вносит никакой ясности", поскольку она-де расходится с
"реальностями сталинской политики", которая отнюдь не была "исключительно
оборонительной и миролюбивой". "Мы настоятельно призываем московских
историков, - писал Бонвеч, - представить источники, которые могут действительно
считаться содержательными. Со всей стороны, мы обязуемся непредвзято и
критически проанализировать эти источники и, если потребуется, пересмотреть оценки"8.
На эти призывы откликнулись некоторые российские историки, развернувшие
поиск такого рода источников. Их изыскания во многом определялись атмосферой в
российском обществе, созданной "Ледоколом" Суворова, миллионный тираж
которого в 1992 г. был выброшен на книжный рынок страны, а также той позицией,
которую заняли некоторые периодические издания, в том числе академические,
предоставившие трибуну западным "ревизионистам". Весной 1993 г. журнал
"Отечественная история" поместил на своих страницах переведенную на русский язык статью
Хоффмана9, считавшуюся в Германии манифестом "ревизионистской"
историографии. Наряду с книгой Волкогонова и писаниями Суворова эта статья некоторыми
4 Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. И.В. Сталин. Политический портрет. Кн. II, ч. 1. М., 1989,
с. 55-57, 154-155.
5 Hoffmann J. Die Angriffsvorbereitungen der Sowjetunion 1941. - Zwei Wege nach Moskau: Vom Hitler-Stalin-
Pakt bis zum "Unternehmen Barbarossa". Hrsg. von B.Wegner. Munchen - Zurich, 1991, S. 371-373.
6 Безыменский Л.А. Что же сказал Сталин 5 мая 1941 г.?- Новое время. 1991, № 19, с. 36-40;
Besymensky L. Die Rede Stalins am 5. Mai 1941. Dokumentiert und interpretiert. - Osteuropa: Zeitschrift fiir
Gegenwartsfragen des Ostens, 1992, Nb 3, S. 242-264. В "Новом времени" Безыменский опубликовал только ту
часть "краткой записи", которая касалась речи Сталина на заседании, предшествовавшем приему.
В журнале "Osteuropa" им был опубликован полный текст "краткой записи", включая выступления Сталина
на приеме. В журнале была помещена также фотокопия документа на русском языке.
7 Hoffmann J. Stalins Vernichtungskrieg 1941-1945. Munchen, 1995, S. 26-34.
8 Bonwetsch B. Nochmals zu Stalins Rede am 5 Mai 1941. Quellenkritisch-historiographische Bemerkungen. -
Osteuropa: Zeitschrift fiir Gegenwartsfragen des Ostens, 1992, № 6, S. 536-542.
9 Хоффман И. Подготовка Советского Союза к наступательной войне. 1941 год.- Отечественная
история, 1993, № 4, с. 19-31.
78

историками была воспринята как своего рода указание, в каком направлении должна
вестись исследовательская работа.
В начале 1995 г. в том же журнале выступили со статьями В.А. Невежин и
М.И. Мельтюхов10, представившие источники, которые, по их мнению, позволяли
говорить о подготовке Советским Союзом нападения на Германию летом 1941 г., а
речь Сталина перед военными в Кремле 5 мая 1941 г. трактовать как антигерманскую
и содержавшую указание о подготовке этого нападения.
Невежин сообщил, что в российских архивах выявлены материалы, дающие
представление «о размахе работы пропагандистского аппарата большевистской партии
"в интересах нападения на Германию"»11. Изложив эти документы- проекты
директив и рабочие материалы Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) и
Главного управления политической пропаганды Красной Армии, дневниковые записи
писателя Вс. Вишневского и другие, он подчеркнул: "В них нет и намека на то, что
страна и Красная Армия должны готовиться к отражению агрессии. Наоборот, везде
и всюду, где было возможно, составители директивных документов... неоднократно
подчеркивали ...что при необходимости СССР возьмет на себя инициативу первого
удара, начнет наступательную войну с целью дальнейшего расширения границ
социализма... В проектах директивных материалов... на первый план выдвигалась
возможность и необходимость нанесения Красной Армией упреждающего удара"12.
Разработка документов такого содержания, по мнению автора, была начата на основе
указания, которое содержал тост Сталина, произнесенный на приеме в Кремле 5 мая
1941 г. В заключение Невежин обещал читателям, что "не исключена возможность"
обнаружения в архивах и других "сенсационных материалов", которые
"свидетельствовали бы в гораздо большей степени об истинных намерениях Сталина в отношении
Германии летом 1941 г."13
Мельтюхов делал аналогичные выводы. Он писал, что советские идеологические
документы мая- июня 1941 г. лишний раз «подтверждают тот факт, что так
называемая "миролюбивая внешняя политика СССР" являлась не более чем
пропагандистской кампанией, под прикрытием которой советское руководство стремилось
обеспечить наиболее благоприятные условия для "сокрушения капитализма" военным
путем»14. Директивные документы ЦК ВКП(б) "наряду с данными о
непосредственных военных приготовлениях Красной Армии недвусмысленно свидетельствуют о
намерении советского руководства совершить летом 1941 г. нападение на
Германию"15. Согласно Мельтюхову, «основной целью СССР являлось расширение
"фронта социализма" на максимально возможную территорию. По мнению Москвы,
обстановка благоприятствовала осуществлению этой задачи... Все это давало
советскому руководству уникальный шанс внезапным ударом разгромить Германию и
"освободить" Европу от "загнивающего капитализма"»16.
С некоторыми редакционными изменениями эти статьи в 1995 г. были
опубликованы в вышедшем в свет под грифом международной "Ассоциации историков
российского общества XX в." сборнике "Готовил ли Сталин наступательную войну
против Гитлера? Незапланированная дискуссия"17.
В изданной два года спустя этой же ассоциацией монографии Невежина «Синдром
10 Невежин В.Л. Речь Сталина 5 мая 1941 г. и апология наступательной войны. -Отечественная история,
1995, № 2, с. 54-69; Мельтюхов М.И. Идеологические документы мая - июня 1941 г. о событиях Второй
мировой войны. - Отечественная история, 1995, № 2, с. 70-85.
1' Невежин В.А. Речь Сталина 5 мая 1941 г. и апология наступательной войны, с. 54.
12 Там же, с. 66-67.
13 Там же, с. 67.
14 Мельтюхов М.И. Указ. соч., с. 81.
15 Там же, с. 82.
16 Там же, с. 83.
17 Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? Незапланированная дискуссия. Сборник
материалов. Под редакцией Г.А. Бордюгова. Составитель В.А. Невежин. М., 1995.
79

наступательной войны. Советская пропаганда в канун "священных боев", 1939—
1941 гг.» анализу выступлений Сталина перед выпускниками военных академий и их
интерпретации как содержавших призыв к "наступательной войне" против Германии
было уделено центральное место. Мысли, сформулированные автором в
предшествующих работах, получили в ней дальнейшее развитие18.
С появлением публикаций Невежина и Мельтюхова участники дискуссии вокруг
речи Сталина 5 мая 1941 г. ушли от выяснения остававшегося нерешенным вопроса об
аутентичности "краткой записи" в сторону толкования ее отдельных положений.
Публикуемые ниже дополнительные документальные свидетельства выступлений
Сталина перед выпускниками военных академий: дневниковые записи заместителя
председателя Совета Народных Комиссаров СССР В.А. Малышева, генерального
секретаря Исполкома Коминтерна Г. Димитрова, отрывок из мемуаров Маршала
Советского Союза Г.К. Жукова позволяют окончательно устранить сомнения в
подлинности "краткой записи", а также в том, насколько полно отражены в ней
высказывания Сталина.
Вместе с тем эти документы, как и "краткая запись", не подтверждают версию о
наличии в выступлениях Сталина призывов к "нападению на Германию", к нанесению
"упреждающего удара" по Германии, к "безусловному разгрому фашизма", к
"расширению границ социализма" путем "наступательной войны", к "сокрушению
капитализма военным путем" и т.п.
Не подтверждают они и оправданность толкования Невежиным и Мельтюховым
слов Сталина о необходимости перехода от обороны "к военной политике
наступательных действий" (перехода "от обороны к наступлению", "к мирной, оборонной
политике с наступлением", "обороне с наступлением") как призыва к захвату
инициативы и нанесению первого удара. Эти высказывания Сталина с ббльшим
основанием можно рассматривать как имеющие самый общий характер и отражающие
представления советского руководства об образе действия СССР и его вооруженных
сил в случае войны с Германией. Стратегическая установка, которая была дана
советским вооруженным силам, заключалась в том, чтобы в случае нападения сдержать
и разгромить вражеские силы вторжения в приграничных сражениях, перенести
боевые действия на территорию противника и, перейдя в стратегическое наступление,
нанести ему окончательное поражение в его собственном "логове". Сталин в своей
речи доказывал выпускникам военных академий, что решение такой задачи Красной
Армии по плечу, что германская армия, несмотря на свои блестящие успехи, "не
непобедима", и в случае войны советские вооруженные силы не только смогут
противостоять ей в обороне, но и смогут и должны будут наступать. Аналогия между
Гитлером и Наполеоном, которую Сталин проводил в своей речи, преследовала ту же
цель и в то же время ясно указывала на то, кто будет нападающей стороной.
Что касается проектов советских идеологических документов мая- июня 1941 г.,
на которые Невежин и Мельтюхов ссылаются как на свидетельства подготовки
Советским Союзом "наступательной войны", под которой подразумевается
"нападение на Германию", то эти документы следует опубликовать, чтобы дать возможность
широкому кругу читателей ознакомиться с их полным текстом и проанализировать
правильность интерпретации источников этими авторами.
Развитие дискуссии вокруг речи Сталина 5 мая 1941 г. свидетельствует о том, что
|К Невежин В.А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии "священных боев",
1939-1941 гг. Предисловие Б. Бонвеча. М. 1997, гл. 4. Оценивая это исследование, парижская газета
"Русская мысль" писала: "Он [Невежин - О.В.], как известно, принадлежит к редким сторонникам концепции
Виктора Суворова о подготовке Сталиным наступательной войны и рассматривает эту подготовку на
уровне агитационно-пропагандистской деятельности ВКП(б). Многие смелые тезисы Суворова находят
подтверждение в разысканных. В Невежиным архивных материалах... Научную добротность этого автора
можно проиллюстрировать тем, как он... подает выступление Сталина перед выпускниками военных
академий 5 мая 1941 года, в котором тот переориентировал советский "милитаритет" на наступательную
воину". - Русская мысль. 19-25 марта 1998 г., с. 11.
80

версия этой речи, которую пропагандируют западные, прежде всего германские исто-
рики-"ревизионистым, в последнее время получает поддержку со стороны ряда
российских исследователей.
Насколько обоснована версия речи Сталина, распространенная на Западе?
Предлагаем читателям ознакомиться с подлинными российскими архивными источниками, а
также с изложением маршалом Г.К. Жуковым речи Сталина от 5 мая 1941 г.19
№1
Краткая запись выступления тов. Сталина на выпуске
слушателей академий Красной Армии в Кремле
5 мая 1941 года20
Тов. Сталин в своем выступлении говорил об изменениях, которые произошли в
Красной Армии за последние 3-4 года, о причинах поражения Франции, почему
терпит поражение Англия, а Германия одерживает победы, и о том, действительно ли
германская армия непобедима.
Товарищи, разрешите мне от имени Советского правительства и
Коммунистической партии поздравить вас с завершением учебы и пожелать успеха в вашей работе.
Товарищи, вы покинули армию 3-4 года тому назад, теперь вернетесь в ее ряды и
не узнаете армии. Красная Армия уже не та, что была несколько лет тому назад.
а) Что представляла из себя Красная Армия 3-4 года тому назад?
Основным родом войск была пехота. Она была вооружена винтовкой, которая
после каждого выстрела перезаряжалась, ручными и станковыми пулеметами,
гаубицей и пушкой, имевшей начальную скорость до 900 метров в секунду.
Самолеты имели скорость 400-500 км в час.
Танки имели тонкую броню, противостоящую пушке 37 мм.
Наша дивизия насчитывала бойцов до 18 тыс. человек, но это не было еще
показателем ее силы.
б) Чем стала Красная Армия в настоящее время?
Мы перестроили нашу армию, вооружили ее современной техникой. Но надо
прежде всего сказать, что многие товарищи преувеличивают значение событий у
озера Хасан и Халхин-Гола, с точки зрения военного опыта. Здесь мы имели дело не с
современной армией, а с армией устаревшей. Не сказать Вам всего этого, значит
обмануть Вас.
Конечно, Хасан и Халхин-Гол сыграли свою положительную роль. Их
положительная роль заключается в том, что в первом и во втором случае мы японцев
побили. Но настоящий опыт в перестройке нашей армии мы извлекли из русско-
финской войны и из современной войны на Западе.
Я говорил, что мы имеем современную армию, вооруженную новейшей техникой.
Что представляет из себя наша армия теперь?
Раньше существовало 120 дивизий в Красной Армии. Теперь у нас в составе армии
300 дивизий. Сами дивизии стали несколько меньше, более подвижные. Раньше
насчитывалось 18-20 000 человек в дивизии. Теперь стало 15 000 человек.
Из общего числа дивизий - 1/3 часть механизированные дивизии. Об этом не
говорят, но это вы должны знать. Из 100 дивизий - 2/3 танковые, а 1/3 - моторизованные.
Армия в текущем году будет иметь 500 000 тракторов, грузовиков.
Наши танки изменили свой облик. Раньше все были тонкостенные. Теперь это
недостаточно. Теперь требуется броня в 3-4 раза толще.
19 Германские документы о речи Сталина 5 мая 1941 г. будут опубликованы в одном из последующих
номеров нашего журнала.
20 РЦХИДНИ, ф. 558, оп. 1, ед. хр. 3808, л. 1-12. Документ публикуется с сохранением орфографии
оригинала. Фотокопия документа опубликована Л.А. Безыменским: Besymensky L. Op. cit., S. 253-257,
261-262.
81

Есть у нас танки первой линии, которые будут рвать фронт. Есть танки 2-3 линии -
это танки сопровождения пехоты.
Увеличилась огневая мощь танков.
Об артиллерии.
Раньше было большое увлечение гаубицами. Современная война внесла поправку и
подняла роль пушек. Борьба с укреплениями и танками противника требует стрельбы
прямой наводкой и большой начальной скорости полета снаряда - до 1000 и свыше
метров в секунду.
Большая роль отводится в нашей армии пушечной артиллерии.
Авиация.
Раньше скорость авиации считалась идеальной 400-450 км в час. Теперь это уже
отстало. Мы имеем в достаточном количестве и выпускаем в достаточном количестве
самолеты, дающие скорость 600-650 км в час. Это самолеты первой линии. В случае
войны эти самолеты будут использованы в первую очередь. Они расчистят дорогу и
для наших относительно устаревших самолетов И-15, И-16, И-153 (Чайка) и СБ. Если
бы мы пустили в первую очередь эти машины, их бы били.
Можно иметь хороший начальствующий состав, но если не иметь современной
военной техники, можно проиграть войну. Раньше не уделяли внимания такой
дешевой артиллерии, но ценному роду оружия, как минометы. Пренебрегали ими. Теперь
мы имеем на вооружении современные минометы различных калибров.
Не было раньше самокатных частей. Теперь мы их создали - эту
моторизированную кавалерию, и они у нас в достаточном количестве.
Чтобы управлять всей этой новой техникой - новой армией, нужны командные
кадры, которые в совершенстве знают современное военное искусство.
Вот такие изменения произошли в организации Красной Армии. Когда вы придете
в части Красной Армии, вы увидите происшедшие изменения.
Я бы не говорил об этом, но наши школы и академии отстают от современной
армии.
в) Наши военно-учебные заведения отстают от роста Красной Армии.
Здесь выступал докладчик т. Смирнов и говорил о выпускниках, об обучении их на
военном опыте. Я с ним не согласен. Наши школы еще отстают от армии.
Обучаются они еще на старой технике. Вот мне говорили, что в Артиллерийской
академии обучают на 3-х дюймовой пушке. Так тов. артиллеристы? (Обращается к
артиллеристам). Школа отстала от армии. Военно-воздушная академия обучает еще
на старых машинах И-15, И-16, И-153, СБ. Обучать на старой технике нельзя.
Обучать на старой технике - это значит выпускать отстающих людей.
Этому отставанию способствуют также программы. Ведь чтобы обучать новому и
по-новому, надо изменить программу, но для этого надо много работать. Куда легче
учить по старым программам, меньше забот и хлопот. Наша школа должна и может
перестроить свое обучение командных кадров на новой технике и использовать опыт
современной войны.
Наши школы отстают, это отставание закономерное. Его нужно ликвидировать.
Вы приедете в армию, там увидите новинки. Чтобы облегчить вам дело, я рассказал
о реорганизации нашей армии.
Почему Франция потерпела поражение, а Германия побеждает? Действительно ли
германская армия непобедима?
Вы приедете в части из столицы. Вам красноармейцы и командиры зададут
вопросы, что происходит сейчас. Вы учились в академиях, вы были там ближе к
начальству, расскажите, что творится вокруг? Почему побеждена Франция? Почему
Англия терпит поражение, а Германия побеждает? Действительно ли германская армия
непобедима? Надо командиру не только командовать, приказывать, этого мало. Надо
уметь беседовать с бойцами. Разъяснять им происходящие события, говорить с ними
по душам. Наши великие полководцы всегда были тесно связаны с солдатами. Надо
действовать по-суворовски.
82

Вас спросят - где причины, почему Европа перевернулась, почему Франция
потерпела поражение, почему Германия побеждает? Почему у Германии оказалась лучше
армия? Это факт - что у Германии оказалась лучше армия и по технике и по
организации. Чем объяснить?
Ленин говорил, что разбитые армии хорошо учатся. Эта мысль Ленина относится и
к нациям. Разбитые нации хорошо учатся. Немецкая армия, будучи разбитой в
1918 г., - хорошо училась.
Германцы критически пересмотрели причины своего разгрома и нашли пути,
чтобы лучше организовать свою армию, подготовить ее и вооружить.
Военная мысль германской армии двигалась вперед. Армия вооружалась новейшей
техникой. Обучалась новым приемам ведения войны.
Вообще имеются две стороны в этом вопросе.
Мало иметь хорошую технику, организацию, надо иметь больше союзников.
Именно потому, что разбитые армии хорошо учатся - Германия учла опыт
прошлого.
В 1870 г. немцы разбили французов. Почему? Потому что дрались на одном
фронте.
Немцы потерпели поражение в 1916-1917 гг. Почему? Потому что дрались на два
фронта.
Почему французы ничего не учли из прошлой войны 1914—18 года?
Ленин учит: партии и государства гибнут, если закрывают глаза на недочеты,
увлекаются своими успехами, почивают на лаврах, страдают голокружением от
успехов.
У французов закружилась голова от побед, от самодовольства. Французы
прозевали и потеряли своих союзников. Франция почила на успехах. Военная мысль в ее
армии не двигалась вперед. Осталась на уровне 1918 г. Об армии не было заботы и ей
не было моральной поддержки. Появилась новая мораль, разлагающая армию. К
военным относились пренебрежительно. На командиров стали смотреть как на
неудачников, на последних людей, которые, не имея фабрик, заводов, банков,
магазинов, вынуждены были идти в армию. За военных даже девушки замуж не выходили.
Только при таком пренебрежительном отношении к армии могло случиться, что
военный аппарат оказался в руках Гамеленов21 и Арансайдов22, которые мало что
понимали в военном деле. Такое же было отношение к военным в Англии. Армия
должна пользоваться исключительной заботой и любовью народа и правительства, - в
этом величайшая моральная сила армии. Армию нужно лелеять. Когда в стране
появляется такая мораль, не будет крепкой и боеспособной армии. Так случилось и с
Францией.
Чтобы готовиться хорошо к войне - это не только нужно иметь современную
армию, но надо войну подготовить политически.
Что значит политически подготовить войну? Политически подготовить войну - это
значит иметь в достаточном количестве надежных союзников и нейтральных стран.
Германия, начиная войну, с этой задачей справилась, а Англия и Франция не
справились с этой задачей.
Вот в чем политические и военные причины поражения Франции и побед
Германии.
Действительно ли германская армия непобедима?
Нет. В мире нет и не было непобедимых армий. Есть армии лучшие, хорошие и
слабые. Германия начала войну и шла первый период под лозунгами освобождения от
гнета Версальского мира. Этот лозунг был популярен, встречал поддержку и
сочувствие всех обиженных Версалем. Сейчас обстановка изменилась.
21 Гамелен М.Г. - главнокомандующий французскими сухопутными силами в 1939-1940 гг.
22 Так в оригинале. Правильно: Айронсайд. Лйронсайд УЗ. - главнокомандующий вооруженными
силами Великобритании в 1938-1940 гг.
83

Сейчас германская армия идет с другими лозунгами. Она сменила лозунги
освобождения от Версаля на захватнические.
Германская армия не будет иметь успеха под лозунгами захватнической
завоевательной войны. Эти лозунги опасные.
Наполеон I, пока он вел войну под лозунгами освобождения от крепостничества, он
встречал поддержку, имел сочувствие, имел союзников, имел успех.
Когда Наполеон I перешел к завоевательным войнам, у него нашлось много
врагов, и он потерпел поражение.
Поскольку германская армия ведет войну под лозунгом покорения других стран,
подчинения других народов Германии, такая перемена лозунгов не приведет к победе.
С точки зрения военной, в германской армии ничего особенного нет и в танках, и в
артиллерии, и в авиации.
Значительная часть германской армии теряет свой пыл, имевшийся в начале
войны.
Кроме того, в германской армии появилось хвастовство, самодовольство,
зазнайство. Военная мысль не идет вперед, военная техника отстает не только от нашей, но
Германию в отношении авиации начинает обгонять Америка.
Как могло случиться, что Германия одерживает победы?
1. Это удалось Германии потому, что ее разбитая армия училась, перестроилась,
пересмотрела старые ценности.
2. Случилось это потому, что Англия и Франция, имея успех в прошлой войне, не
искали новых путей, не учились. Французская армия была господствующей армией на
континенте.
Вот почему до известного момента Германия шла в гору.
Но Германия уже воюет под флагом покорения других народов.
Поскольку старый лозунг против Версаля объединял недовольных Версалем,
новый лозунг Германии - разъединяет.
В смысле дальнейшего военного роста германская армия потеряла вкус к
дальнейшему улучшению военной техники. Немцы считают, что их армия самая идеальная,
самая хорошая, самая непобедимая. Это неверно.
Армию необходимо изо дня в день совершенствовать.
Любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может
оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой.
Еще раз поздравляю вас и желаю успеха.
1-е ВЫСТУПЛЕНИЕ ТОВАРИЩА СТАЛИНА НА ПРИЕМЕ
Разрешите поднять тост за наши руководящие кадры академий, за начальников, за
преподавателей, за ликвидацию отстаивания в деле изучения современной
материальной части.
Почему образовалось отстаивание? Потому, во-первых, что преподавателям легче
преподавать уже знакомую старую технику. Чтобы учить слушателей на новой
материальной части, надо ее знать и изучить самим преподавателям. Надо
переучиваться. В академиях учат на старых программах. В этом первая причина. Вторая
причина в том, что наши снабжающие органы в армии не дают новую технику в
школы и академии. Эту новую технику необходимо дать нашим слушателям для
изучения, для ликвидации отставания, наших школ и академий.
2-е ВЫСТУПЛЕНИЕ ТОВАРИЩА СТАЛИНА НА ПРИЕМЕ
За здоровье артиллеристов*. Артиллерия - самый важный род войск.
Артиллерия - бог современной войны. Артиллерия имеется во всех родах войск: в пехоте, в
танках, на самолетах.
За здоровье танкистов! Танки - ездящая, защищенная броней, артиллерия.
Артиллерию можно на танках довести до 130 мм.
84

За здоровье авиаторов*
Существует авиация двух родов. Авиация дальнего действия, это авиация налета по
тылам, авиация для партизанских действий, авиация диверсии, но она не имеет
большого значения. Решающее значение имеет авиация ближнего боя, которая
недооценивалась, которая была в загоне. Речь идет об авиации, непосредственно
взаимодействующей с артиллерией, с танками, с пехотой. Речь идет об авиации
истребительной, штурмовой, пикирующей.
За здоровье конников\
Мы их немного сократили, но и сейчас роль кавалерии исключительно велика и у
нас ее не мало.
Роль кавалерии в современной войне исключительно велика. Она будет развивать
успех после прорыва фронта. Она будет преследовать отходящие части противника,
вклиниваться в прорыв. В частности, она обязана, преследуя отходящие части
артиллерии, не дать возможность выбрать новые огневые позиции и на них остановиться.
За здоровье наших связистов, за здоровье наших славных пехотинцев!
Я не называл пехоту здесь. Пехота современная - это люди, одетые в бронь, это
самокатчики, танкисты.
О значении самозарядной винтовки.
Один боец с самозарядной винтовкой равен 3 бойцам, вооруженным обыкновенной
винтовкой.
3-е ВЫСТУПЛЕНИЕ ТОВАРИЩА СТАЛИНА НА ПРИЕМЕ
Выступает генерал-майор танковых войск.
Провозглашает тост за мирную Сталинскую внешнюю политику.
Товарищ Сталин - Разрешите внести поправку.
Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика дело
хорошее. Мы до поры, до времени проводили линию на оборону - до тех пор, пока
не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами
борьбы.
А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для
современного боя, когда мы стали сильны - теперь надо перейти от обороны к
наступлению.
Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным
образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам
необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в
наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия -
армия наступательная.
№2
Из дневника заместителя председателя
Совета Народных Комиссаров СССР В.А. Малышева23
[...]5 мая 1941 г.
Сегодня в Кремлевском дворце был прием выпускников военных академий, а перед
тем было торжественное заседание. Выступал почти с часовой речью т. Сталин и
остановился на двух вопросах: о подготовке командиров и о "непобедимости"
германской армии.
По первому вопросу т. Сталин сказал: "Вы ушли из армии три-четыре года тому
назад. Тогда наша армия была другая, нежели сейчас, и по количеству и по воору-
23 Источник. Документы русской истории. Приложение к российскому историческому журналу
"Родина", 1997, № 5, с. 115-117.
85

жению. Тогда мы имели 120 дивизий, теперь 300. Одна треть дивизий -
механизированные, бронетанковые".
"Артиллерия теперь тоже другая, больше пушек, меньше гаубиц. Теперь пушки
больше нужны. Начальная скорость у пушек теперь перевалила за 1000 метров.
Раньше у нас не было минометов, теперь их достаточно; раньше зенитной артиллерии
было мало, теперь порядочно" и т.д., в том числе о танках, об авиации.
"Вот поэтому вы, придя в армию теперь найдете армию другой, и вам надо будет
учиться. Надо будет учиться, потому что в школах, академиях многому тому, что есть
в армии, вас не учили. Школа всегда несколько отстает от жизни. Это до известной
степени законно. Но этот разрыв не должен быть большим.
Отстаивание школы от жизни объясняется тем, что преподаватели не всегда
хотят переучиваться. О старом легче говорить, старое лучше знают, вот и учат
по старым образцам. Надо этот разрыв между жизнью и учебой ликвидировать, а для
этого надо, чтобы преподаватели сами учились бы новому и учили этому
командиров".
По второму вопросу т. Сталин сказал так:
"Вы вправе спросить меня - действительно ли германская армия непобедима? В
самом деле, германская армия одерживает победу за победой. Я должен на это
ответить так.
Ленин говорил, что разбитые армии учатся быстрее, чем армии победителей. Это
правильно. Германия была разбита в 1918 году, и руководители германской армии
стали переучивать свою армию. Действительно, они добились в этом деле успехов.
Ввели хорошую организацию, хорошо вооружили армию. Это первое.
Второе: никакая, даже хорошая армия не может вести успешную войну без
соответствующей политической подготовки. Эту подготовку немцы провели. Они
извлекли уроки из войны 1870 г. и войны 1914-1918 гг.
В 1870 году немцы воевали против одной Франции, имея в тылу нейтрализованную,
даже сочувствующую Россию. И немцы разбили французов.
Не то в 1914-1918 годах. Тут немцам пришлось воевать на два фронта - и на западе,
и на востоке, и они были разбиты.
Теперь немцы, прежде чем воевать, привлекли на свою сторону Италию и
нейтрализовали нас. Это, во-первых.
Во-вторых, они вступили в войну под прогрессивным лозунгом: борьбы против
Версальского гнета. Это позволило им найти сочувствие у многих.
А Франция и Англия? У них после войны 1914-1918 гг. другая картина. Ленин
говорил, что у победившей армии и нации бывает головокружение от успехов.
Во Франции и Англии руководители государства создали в этих странах атмосферу
пренебрежения к армии, к военным. У них считалось, что военный, даже генерал, это
так себе, что-то того... Это не то, что лавочник, фабрикант, рантье... И даже девушки
неохотно шли замуж за военных (смех в зале). Во главе военных ведомств этих стран
стояли люди случайные, малопонимающие.
Вот почему эти страны оказались неподготовленными к войне. Вот почему
Германия быстро разбила Францию и бьет Англию.
Но в самом ли деле германская армия непобедима? Отнюдь, нет. Да и положение, о
котором я говорил, изменилось уже.
В вооружении германской армии нет ничего особенного. Сейчас такое вооружение
имеют многие армии, в том числе и наша. А наши самолеты даже лучше немецких. Да
к тому же у немцев стало головокружение от успехов. У них военная техника уже не
двигается вперед. У руководителей армии появилось зазнайство - что нам, нам море
по колено...
Да и политическая обстановка изменилась. Начали немцы войну под лозунгом
борьбы с Версальским миром - это было хорошо!... А теперь? А теперь они стали
завоевателями, воюют под лозунгом "главенствовать в Европе". Это уже другое
дело... они стали завоевателями.
86

Их армия находится среди завоеванных народов и, конечно, не встречает
сочувствия. История знает подобные примеры, например с Наполеоном. Пока Наполеон
вел войну за освобождение от крепостничества, он побеждал, но когда он стал
поработителем, насадил на престолы своих родственников, против него стали
восставать и немцы и итальянцы...".
"Непобедимых армий не бывает. Бывают армии лучше и хуже, а непобедимых
армий нет и быть не может. Победит та армия, которая лучше организована, лучше
вооружена, которая пользуется любовью своего народа, которая хорошо
осваивает новую технику войны, не боится отказаться от старых методов ведения войны.
Вот что вам надо знать, идя в армию. Разрешите вам пожелать успехов в вашей
работе!"
Замечательная речь. Она вселила уверенность в наших военных в свои силы и
развеяла "ореол" славы, окружавший немецкую армию.
После торжественного заседания был банкет. Тов. Сталин несколько раз выступал
с тостами.
В одном из тостов тов. Сталин предложил выпить за артиллерию и артиллеристов,
за танки и танкистов, за авиацию и летчиков, за кавалерию, за пехоту, за саперов.
Говоря об артиллерии, т. Сталин сказал:
"Артиллерия - это главная сила на войне. Так было раньше, так есть и теперь.
Танки - это тоже движущаяся артиллерия. В авиации теперь тоже дело решает
артиллерия. Артиллерия - это бог войны".
"Танки тоже дело важное. Без танков теперь воевать нельзя. Особенно важны
толстобронные танки, которые должны прорвать оборону, а затем средние танки, так
называемые танки сопровождения пехоты, должны докончить разгром противника.
Авиация сама по себе не решает самостоятельного успеха сражения, но от нее
многое зависит. У нас было одно время увлечение дальней авиацией -
бомбардировщиками дальнего действия. Дело это нужное. Но дальняя авиация делает диверсию в
глубоком тылу противника, и только. Ну а диверсией нельзя выиграть войну.
Следовательно, нужна авиация ближнего действия: истребители, штурмовики,
бомбардировщики и особенно пикирующие бомбардировщики".
"Многие говорят, что теперь кавалерия нам не нужна. Это не совсем так. Конечно,
кавалерия во многом заменяется механизированными войсками, особенно танками и
мотоциклистами (самокатчиками), но у нас все-таки 14 кавалерийских дивизий есть.
Кавалерия нужна для преследования отступающего противника, вот здесь кавалерия
как никто лучше справится с задачами - не дать противнику опомниться, не дать
противнику установить артиллерию... Поэтому кавалерия нам нужна..."
Дальше т. Сталин говорил о внешней политике.
"До сих пор мы проводили, мирную, оборонительную политику и в этом духе
воспитывали свою армию. Правда, проводя мирную политику, мы кое-что
заработали!... (здесь т. Сталин намекнул на Зап[адную] Украину и Белоруссию, и
Бессарабию). Но сейчас положение должно быть изменено. У нас есть сильная и хорошо
вооруженная армия".
И далее... "хорошая оборона - это значит нужно наступать. Наступление - это
самая лучшая оборона".
"Мы теперь должны вести мирную, оборонную политику с наступлением. Да,
оборона с наступлением. Мы теперь должны переучитывать свою армию и своих
командиров. Воспитывать их в духе нааступления".
87

№3
Из дневника генерального секретаря
Исполкома Коминтерна Г. Димитрова24
5.5.41. [...]
Вечером в Кремле торжественное заседание выпускников Воен[ной] Академии и
после этого прием.
На торжественном] заседании И.В. [Сталин] выступил с речью.
Красная Армия серьезно перестроилась и перевооружилась на основе опыта
современной войны. Но наши школы отстают от этого процесса в армии. Они не
ведут обучение на основе новейших образцов оружия. Надо учитывать огромные
сдвиги, происходящие в военном деле, и опыт нынешней мировой войны.
Почему Франция была разгромлена, Англия терпит поражение, а немцы имеют
успехи? Главная причина заключается в том, что Германия, как побежденная страна,
подыскала и нашла новые пути и средства для выхода из тяжелого положения, в
которое она после первой войны попала. Она создала армию и кадры, снабдилась
обильно вооружением, особенно артиллерией, также и авиацией. Между тем, Франция
и Англия после победы получили головокружение от успехов, хвастались своим
могуществом и не провели необходимой военной подготовки. Прав оказывается
Ленин, который говорил, что партии и государства погибают от головокружения и
успехов.
Армия, которая считает себя непобедимой, не нуждающейся в дальнейшем
усовершенствовании, обречена на поражение.
Непобедима ли герм[анская] армия? Нет. Она не непобедима. Во-первых, Германия
начала войну под лозунгом "освобождения от Версаля". И она имела сочувствие
народов, страдающих от версальской системы. Но теперь Германия продолжает войну
уже под флагом покорения, подчинения других народов, под флагом гегемонии. Это
большой минус для германской армии. Она не только не имеет прежнее сочувствие
ряда стран и народов, но и, наоборот, противопоставила себе много стран,
оккупированных ею. Армия, которая должна воевать, имея под собой и в тылу
враждебные территории и массы, подвергается серьезным опасностям. Это другой минус
для германской армии.
Дальше - германские руководители уже начинают страдать от головокружения.
Им кажется, что [они] все могут, что их армия достаточно сильная и незачем дальше
ее совершенствовать.
Все это показывает, что германская армия не является непобедимой.
И Наполеон имел большие военные успехи до тех пор, как он вел войну для
освобождения от крепостничества, но как только начал войну для покорения, для
подчинения других народов, его армия начала терпеть поражения...
Наша армия должна непрерывно укрепляться, совершенствоваться. И наши
военные школы должны идти в ногу с ней, а не отставать.
На приеме И.В. [Сталин] выступал несколько раз с тостами. У него было
исключительно хорошее настроение.
... Основное пехота, хорошо оснащенная. - Но главную роль играет артиллерия
(пушки, танки). - Для выполнения этой роли артиллерия нуждается в авиации. -
Авиация сама не решает судьбы боя, но в сочетании с пехотой и артиллерией она
играет исключительно важную роль. - Не дальняя авиация самая важная (она
необходима для диверсионных актов в глубоком тылу противника), а ближняя авиация
(бомбардировщики, пикирующие самолеты). Ближняя авиация защищает действия
артиллерии и других родов оружия. - Кавалерия не потеряла свое значение в
современном бою. - Она важная особенно, когда противник отбит от своих позиций, чтобы
24 РЦХИДНИ, ф. 146, оп. 2, ед.хр. 54, л. 76-79. Документ публикуется с сохранением орфографии и
пунктуации оригинала. Многоточия содержит оригинал документа.
88

его преследовать и не дать ему возможности укрепиться на новых позициях. - Только
при правильном сочетании всех родов войск можно обеспечить успех.
... Наша политика мира и безопасности в то же время политика подготовки
войны. Нет обороны без наступления. Надо воспитывать армию в духе
наступления. Надо готовиться к войне.
№4
Из мемуаров Маршала Советского Союза Г.К. Жукова
"Воспоминания и размышления"25
[...] 5 мая 1941 года И.В. Сталин выступил перед слушателями военных академий
Красной Армии на приеме в честь выпускников.
Поздравив выпускников с окончанием учебы, И.В. Сталин остановился на тех
преобразованиях, которые произошли за последнее время в армии.
Товарищи, говорил он, вы покинули армию 3-4 года назад, теперь вернетесь в ее
ряды и не узнаете армии. Красная Армия далеко не та, что была несколько лет назад.
Мы создали новую армию, вооружили ее современной военной техникой. Наши
танки, авиация, артиллерия изменили свой облик. Вы приедете в армию, увидите
много новинок.
Далее И.В. Сталин охарактеризовал изменения по отдельным родам и видам войск.
Вы приедете в части из столицы, продолжал И.В. Сталин, вам красноармейцы и
командиры зададут вопрос: что происходит сейчас? Почему побеждена Франция?
Почему Англия терпит поражение, а Германия побеждает? Действительно ли
германская армия непобедима?
Военная мысль германской армии движется вперед. Армия вооружилась новейшей
техникой, обучилась новым приемам ведения войны, приобрела большой опыт. Факт,
что у Германии лучшая армия и по технике, и по организации. Но немцы напрасно
считают, что их армия идеальная, непобедимая. Непобедимых армий нет. Германия не
будет иметь успеха под лозунгами захватнических, завоевательных войн, под
лозунгами покорения других стран, подчинения других народов и государств.
Останавливаясь на причинах военных успехов Германии в Европе, И.В. Сталин
говорил об отношении к армии в некоторых странах, когда об армии нет должной
заботы, ей не оказана моральная поддержка. Так появляется новая мораль,
разлагающая армию. К военным начинают относиться пренебрежительно. Армия должна
пользоваться исключительной заботой и любовью народа и правительства - в этом
величайшая моральная сила армии. Армию нужно лелеять.
Военная школа обязана и может вести обучение командных кадров только на
новой технике, широко используя опыт современной войны. Кратко обрисовав задачи
артиллеристов, танкистов, авиаторов, конников, связистов, пехоты в войне,
И.В. Сталин подчеркнул, что нам необходимо перестроить нашу пропаганду,
агитацию, печать. Чтобы хорошо готовиться к войне, нужно не только иметь современную
армию, нужно подготовиться политически.
25 Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. 11-е издание, дополненное по рукописи автора. В 3-х
томах. М., 1992,т. |,с. 374-375.
89

Воспоминания
© 1998 г.
И.С. ГАЛКИН
ТРОПАМИ МОЕЙ ЖИЗНИ
ИЗ ПЛЕМЕНИ ПРОКЛЯТЬЕМ ЗАКЛЕЙМЕННЫХ
Память - вещь суровая и вместе с тем благодарная. Она переносит нас не только в
недавние, но и в совсем далекие годы, дает возможность оценить свои ошибки и
заблуждения, понять, как все было не просто, а подчас трудно. Память сохранила
ушедшие мгновения пережитого, чтобы воскресить их, вернуть прошлому ощущение
яви.
Я не Иван, родства не помнящий. С полным основанием и правом я называю себя
сыном моей великой социалистической Родины. А микрородиной моей была
Белоруссия, ее крестьяне-хлебопашцы - мои прародители - любили и умели ладить с
землей и природой. Только судьба обделила мой род кормилицей-землей.
По петровским указам 1719-1724 гг. в России было образовано сословие
государственных крестьян, которое постепенно разрослось за счет различных прослоек
земледельческого населения и к 1 января 1859 г. составляло 45,1% от всех крепостных
крестьян в России. Они представляли собой одну из категорий зависимого
крестьянства, подвергавшегося феодальной эксплуатации со стороны государства, в
результате чего в России получила широкое распространение система так называемого
"государственного феодализма". Отличие государственных крестьян от помещичьих
состояло лишь в том, что внеэкономическое принуждение в государственных
деревнях и селах не было доведено до личного закрепощения крестьян. Это
обеспечивало им ббльшую свободу хозяйственной деятельности и самостоятельности.
А важным свидетельством общности социально-экономической природы феодально-
зависимых помещичьих и государственных крестьян являлась тогда широко
распространенная на Правобережной Украине, в Белоруссии и Литве система сдачи
государственных селений в аренду частным лицам. Фактически положение этих
крестьян почти ничем не отличалось от помещичьих. Его отличие выражалось лишь в
том, что государственные крестьяне в Белоруссии были обязаны преимущественно
отбывать барщину у временных арендаторов1.
К этим государственным крестьянам Гродненской губернии относился и мой
древний род со звучной народной фамилией Галка, превратившейся со временем в
обрусевшую фамилию Галкины. Состояние земледелия и скотоводства в белорусской
государственной деревне было крайне тяжелым. Крестьяне сильно страдали от
чересполосицы, неразрывно связанной с захватами и насилиями помещиков. Землю
обрабатывали с помощью самодельной сохи и деревянной бороны, косы и серпа, цепа
и лопаты. Повсеместно чувствовался недостаток лугов и сена. Зерновые культуры -
рожь, ячмень, овес - родились плохо и были самого низкого качества. Малорослый и
слабый скот давал мало навоза, его хватало на одну седьмую часть только парового
поля. Так как солома использовалась на корм скоту, на подстилку ему приходилось
1 Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д. Киселева, т. 1. М., 1946; т. 2. М., 1958.
90

использовать тростник, вереск и сосновые ветви. Огородничество с трудом
удовлетворяло только собственные нужды хозяев2.
Низкому состоянию сельского хозяйства государственных крестьян Белоруссии,
особенно Гродненской губернии, соответствовали и бытовые условия, в которых они
жили. Огромное большинство крестьян, среди которых была и семья моего деда,
обитали в курных закопченных избах, кормились хлебом с мякиной, одевались в
домотканую одежду, на ногах носили лапти. Болотная болезнь, колтун, была
неизменным спутником крестьянского населения, а винная корчма - источником утешения
в несчастиях сельского труженика. На государственных крестьянах Белоруссии
лежали огромные недоимки. Но самым главным показателем уровня бедности
белорусских государственных крестьян была высокая смертность. В Гродненской
губернии за 40-50-е годы XIX в. крестьянское население уменьшилось на 4,7% - со
122 473 до 116 635 человек, т.е. находилось на пути к вымиранию3.
Социально-классовый гнет был приумножен бедностью края, испытавшего судьбу
окраины царской империи. Белоруссия лежит на перекрестке мировых дорог. Уже
самое ее географическое положение наложило отпечаток на всю историю этой
страны. Через белорусские земли издревле проходили не только торговые пути
Великой Руси со странами Запада, но и военные фронты, разделявшие народы.
Белоруссия исторически испытала тяжкую долю поля брани. Здесь скрещивали свои
мечи воины Великой Руси и западноевропейские завоеватели, здесь терпели
неизменные поражения и отступали под ударами русских воинов недруги России и
Белоруссии, оставляя после себя лишь пепелища.
Вот на этой многострадальной земле мне и суждено было родиться. Я далек от
искуса представить моих родителей, как и самого себя, только в ореоле добродетелей,
духовного совершенства. Долгая трудовая жизнь сформировала мое мышление: я
скорее склонен к самокритике, нежели к самовосхвалению. В 1891 г. - в страшный
голодный год, когда стихийное бедствие поразило всю Россию, - мой отец, младший
из трех сыновей, ушел из семьи деда, крестьянина деревни Панасюки Пружанского
уезда Гродненской губернии, имевшего земельный надел на одну душу, около двух
десятин. Ушел с молодой женой Антониной и годовалым первенцем-сыном, моим
старшим братом Антоном. В течение пяти лет отец работал землекопом, лесорубом.
По рассказам матери, это была страшная пора нищеты, постоянного поиска работы,
но отец решительно отверг предложение агентов, вербовавших батраков в имения
прусских юнкеров. Наконец, обосновались в Полесье, где отец работал лесником.
К началу XX в. семья состояла уже из семи человек: отца, матери, старшего брата,
двух моих старших сестер, меня и моего младшего брата. Как это ни странно, мать и
отец называли годы жизни в Полесье "лучшими". Впрочем, это можно понять. Они
были еще молоды и полны сил. После сезонных работ землекопа отец мог обеспечить
семье хоть и скудное, но все же необходимое пропитание. С увеличением семьи
увеличивались и семейные расходы, а матери становилось все труднее и труднее
работать и в поле, и на сенокосе, и в огороде, ухаживать за малолетними детьми. Но
все невзгоды как-то преодолевались. Беда пришла неожиданно. Отцу объявили, что в
связи с реорганизацией лесничества в Беловежской пуще он переводится лесником в
другое место. Пришлось покидать место, в которое было вложено много сил и труда.
Предстоял переезд почти за сто верст. Продали уже состарившуюся корову Красавку
и купили старую-престарую лошадь с бельмом на левом глазу, оборудовали по-
цыгански телегу-кибитку. В августе 1903 г., посадив в "кибитку" детей и привязав
сзади телеги полугодовалого теленка от проданной коровы, наша семья двинулась к
месту новой жизни, в деревню Гайновку Б.-Александровской волости Пружанского
уезда Гродненской губернии.
По сравнению с полесским захолустьем, где отец прожил с семьей шесть лет,
2 См. Бобровский П. Гродненская губерния, ч. II. СПб, 1863, с. 191.
3 См. Дружинин ИМ. Указ. соч., т. 2, с. 441.
91

Гайновка оказалась большой деревней, расположенной в непосредственной близости
от железнодорожного узла. Здесь находились школа, административное управление
лесничества ("имения"), сравнительно большие скипидарный и лесопильный заводы с
немногочисленным, но кадровым составом рабочих. Эти были в основном путейцы-
ремонтники, или, выражаясь современным языком, пролетарии, которые в силу
местных условий занимались также огородничеством и земледелием.
Русско-японская война и революция 1905-1907 гг. повлияли и на жизнь Гайновки.
Здесь началась забастовка железнодорожников, которая затем перекинулась на
рабочих скипидарного и лесопильного заводов. В первый день забастовки отец
вернулся домой поздно, и мы дети, впервые услышали слово "забастовка".
Осенью 1906 г., после праздника Успения, т.е. 15 августа по старому стилю, меня,
восьмилетнего, отвели в школу. Учился я хорошо и уже к Рождеству читал бегло.
Весной 1907 г., в великую субботу, в канун праздника Пасхи, наша семья переселилась
из обжитого к тому времени деревенского дома в специально отстроенную для
лесника сторожку, находившуюся в двух верстах от деревни, на опушке леса -
знаменитой Беловежской пущи.
В годы наступившей после революции 1905-1907 гг. реакции в Гайновке, как и во
всей царской России, усилился полицейский надзор, тем более что Беловежская пуща
была удельным, т.е. царским, ведомством. Специальная железнодорожная ветка и
первоклассное по тому времени шоссе связывали Гайновку с селом Беловеж, где
возвышался царский дворец и куда периодически приезжал на охоту император
всероссийский со своей свитой. Однажды, в 1909 г., в темную сентябрьскую ночь
мчавшийся по совершенно пустынному в этот час шоссе дворцовый автомобиль
потерпел аварию. Сразу же начались аресты среди местных рабочих. Был арестован
грузчик Костя, который дружил с моим старшим братом Антоном и которого уважал
и любил мой отец за его трудолюбие и честность. Мы очень переживали за Костю и
его многодетную семью, которая осталась без кормильца.
Осенью 1910 г. старший брат был призван на службу на царский флот. Он стал
матросом на миноносце "Зарница". Отец и мать лишились своего главного
помощника. Меня, проучившегося один 1910/11 учебный год в Ряснянской второклассной
школе Брестского уезда, вскоре оттуда забрали, так как не хватало денег для моего
содержания в школе в отрыве от семьи. Отец решил, что будет лучше, если в этой
школе станет учиться моя старшая сестра Екатерина.
В начале 1912 г. отцу объявили, что он переводится лесником в Наревское
лесничество Беловежской пущи, отдаленное от Гайновки почти на полсотни верст.
Для отца, как он впоследствии говорил, это назначение не явилось неожиданностью:
он понимал, что то была расправа за связь с "бунтовщиком", грузчиком Костей.
Сообщая о решении перевести отца на работу в отдаленное лесничество, начальство ему
заявило, что только его долголетняя солдатская служба, участие в русско-турецкой
войне и то, что его старший сын служит на флоте, а также многодетность спасли отца
от увольнения с работы лесника.
Сокрушающая нужда вынудила отца ранней весной 1913 г., когда мне не
исполнилось еще и 15-ти лет, устроить меня учеником-подручным на захудалый
стекольный завод, расположенный на окраине местечка Наревки. Сначала мне даже
понравилась работа стеклодувов. Но в мои-то обязанности входила самая черная
работа - я готовил сырье, материалы для производства стеклянной посуды. Это был
тяжелый, непосильный для подростка труд. Вставал я рано, и, получив из рук матери
узелок с куском хлеба, печеной картошкой и солью, отправлялся в свой пятиверстный
путь. Приходил на завод к 7 часам. Проработав 10 часов с 30-минутным перерывом на
обед, я возвращался домой к 7 вечера, уставший, измученный. На 12-й день из-за
начавшегося проливного дождя я не смог вовремя вернуться домой. Не дождавшись
меня, в 10 часов вечера испуганный отец прибежал на завод, где и нашел меня в одном
из бараков для рабочих. Лишь к полуночи мы вернулись домой. После этого случая
мать настойчиво стала просить отца забрать меня со стекольного завода, что он через
92

неделю и сделал. Дел мне хватало и дома, а вскоре отец подыскал для меня работу в
лесу.
Я навсегда запомнил эти три тяжелейшие недели работы на стекольном заводе,
навсегда сохранила память страшное впечатление от жизни рабочих завода и их
семей: приземистые, Богом забытые бараки с заклеенными бумагой окнами, больные,
голодные ребятишки с бледными, анемичными лицами.
В начале августа 1913 г. с согласия отца и матери я уехал в Свислочь, выдержал
вступительные экзамены в городское училище и с конца августа стал там учиться. От
уплаты за обучение меня освободили. Самая сложная проблема с жильем и обедами
тоже разрешилась: в первый день, как приехал, я познакомился с тремя такими же
великовозрастными учениками, выходцами из бедноты, и к вечеру нам удалось найти
комнату на окраине города у рабочего местного кожевенного завода. За два рубля в
месяц с каждого нам сдали комнату с четырьмя топчанами, а хозяйка дома обязалась
ежедневно готовить общий для нашей четверки обед из продуктов, которые покупали
мы сами. Уже первый месяц показал, что на питание, очень скудное, и на оплату
квартиры в среднем в месяц нужно было около восьми-девяти рублей. Родители же
могли высылать не более трех. Поэтому трое из нас сразу же нанялись на работу:
двое в магазины, а я в хлебопекарню. В мои обязанности входили подноска дров,
воды, муки и уборка помещения. Так прошел год. Летом в каникулы я работал дома, в
основном на сенокосе, а в свободное от покоса время - в лесничестве с землемером по
лесоустройству.
Как-то в первых числах августа 1914 г. отец, вернувшись с работы, взволнованно
сообщил нам, что началась война с немцами. Чувствовалось, что эта весть сразила
60-летнего старика: он сник, ссутулился. Отец опустился на лавку у стола и долго
сидел молча. Молчала и мать, а мы пятеро их младших детей, только недоуменно
переглядывались. Мы еще не понимали, что произошло. Отец же, знавший на
собственном опыте, что такое война, будто уже физически ощутил всю тяжесть,
которая свалилась на плечи простого народа. И он не ошибся в своих предчувствиях.
В агусте 1915 г., с приближением фронта, когда русские войска отступили из
большей части Галиции, польских губерний, из Литвы, части Латвии и Белоруссии,
нашей семье пришлось эвакуироваться. Отец после долгих раздумий решил вместе с
семьей добраться до Владимирской губернии, где неподалеку от города Коврова, в
селе Большие Стеголицы, жил его бывший однополчанин.
В ОБЪЯТИЯХ ВЕЛИКОЙ РОДИНЫ
Приехав в древний Ковров, отец, мать и три мои младшие сестры - Шура, Наташа и
Нюра - в тот же день отправились пешком в село Большие Стеголицы, лежавшее в
семи верстах от Коврова, а мы с младшим братом пошли в городское училище.
В Коврове оно называлось Высшим начальным училищем.
В училище нас встретили удивительно тепло. Благодаря заботам инспектора (так
называли тогда директора училища) Н.М. Простосердова нас с братом поселили
неподалеку, в доме Суховых, которым Опекунский совет при Городской управе
оплачивал нашу комнату. Кроме того, Опекунский совет ежемесячно выдавал нам с
братом по 4 рубля на питание. Это была существенная помощь, однако нам этих денег
было маловато, и с ноября 1915 г. я стал подрабатывать по вечерам в хлебопекарне.
Благословенная Владимиро-Суздальская земля стала для нашей семьи второй
родиной. Здесь мы встретили друзей, здесь явились свидетелями многих важнейших
событий в жизни России.
Февральская революция 1917 г., как весеннее половодье, широко разлилась по всей
России, захватив и промышленный, рабочий Ковров. Казалось, революцию, падение
самодержавия приветствуют все - от кадровых рабочих до респектабельных гласных
городской думы и земских чиновников. Все прикололи к своим рабочим блузам и
чиновничьим сюртукам красные банты. Все выкрикивали лозунг "Да здравствует
93

свобода!". По улицам с красными знаменами под звуки духовых оркестров
маршировали колонны железнодорожников, оружейников, работниц текстильных фабрик,
учащихся - реалистов, гимназистов и гимназисток.
Свобода - серьезное испытание. Вокруг бурлили политические страсти. В подполье
ушли монархисты, но стали активно действовать эсеры, меньшевики, кадеты,
открыто выступили большевики, анархисты. Публика читала газеты самых разных
политических направлений. На массовых митингах, которые стали повседневным
явлением, одинаково радостно аплодировали и большевистскому оратору, и эсеру, и
меньшевику, и анархисту. Однако вскоре стало заметно, что с каждым днем
возрастает авторитет ковровских большевиков во главе с Абельманом, Барсуковым и
другими ленинцами. Большевики завоевывали авторитет в народных массах отнюдь
не своими эмоциональными выступлениями. Они были единственной партией,
которая выражала стремление народа: власть - Советам, землю - крестьянам, мир без
аннексий и контрибуций.
События Великой Октябрьской социалистической революции в пролетарском
Коврове прошли бескровно. Ковровские большевики вели активную
подготовительную работу среди железнодорожников и рабочих - оружейников пулеметного
завода и многотысячного отряда ковровских ткачей. Уже 26 октября (8 ноября)
центральные площади и улицы Коврова заполнились демонстрантами, распевавшими
"Смело, товарищи, в ногу...". Резко менялись настроения и убеждения. Круговерть
жизни захватила и меня. Если в феврале 1917 г. я был еще простым, "никаким"
парнем, не переварившимся в рабочем котле, то к Октябрю я пришел совсем иным: во
мне пробудился жгучий интерес к окружавшей меня жизни, хотелось понять, что же
происходит на моей родной земле.
Временное правительство не призвало моих сверстников в армию. После
окончания Высшего начального училища в июне 1917 г. я пошел работать в
железнодорожные мастерские, а осенью поступил в железнодорожное техническое
училище. В цехах мастерских я сразу оказался вовлечен в гущу политических страстей,
бурно разгоравшихся прямо на работе, у станков. В железнодорожных мастерских
была большая группа меньшевиков. Ей противостояла первоначально небольшая, но
все увеличивавшаяся энергичная большевистская ячейка. По учебному плану
железнодорожного училища значительная часть времени отводилась производственно-
практическому обучению в Ковровских железнодорожных мастерских. Здесь-то, в
мастерских, у вагранки, я и узнал об Октябрьской революции.
За год, до сентября 1918-го, проработав подручным столярного, кузнечного и
литейного цехов, бок о бок с кадровыми рабочими, я приобщился к подлинному
производительному труду, познал его животворную силу и стал чаще задумываться над тем,
что происходит в мире, какова природа взаимоотношений людей. В 6 часов вечера
протяжный гудок возвещал об окончании работы. Через несколько минут из
проходной мастерских выливался поток людей, точно полноводная река огромной
силы, и я с гордостью думал о том, что частицей этой силы являюсь и я сам.
Утомительный без привычки рабочий день часто продолжался для меня вечерними
занятиями в железнодорожном училище. Алгебра, тригонометрия, сопротивление
материалов и другие предметы воспринимались трудно. Времени для чтения и
подготовки к урокам почти не оставалось. К тому же у меня появился интерес к чтению
газет.
Поиск своего места в жизни привел меня к тому, что в сентябре 1918 г. я совершил
крутой поворот навстречу, как мне казалось, тому миру и той среде, откуда вышел.
Не завершив образования в Ковровском железнодорожном техническом училище, я и
мой друг Александр Тареев в сентябре 1918 г. поступили в Иваново-Вознесенский
политехнический институт: он на механический факультет, а я - на агрономический.
Моя крестьянская природа оказалась сильнее "шума городского" - хотелось стать
агрономом, посвятить себя земледелию. В сентябре мы с рвением приступили к
занятиям в институте. Учились мы с удовольствием, буквально не выходили из ауди-
94

торий и лабораторий. Но наши юные сердца бились в унисон с сердцем нашей
Родины - в декабре 1918 г. мы оба вступили в ряды 29-го стрелкового полка Красной
Армии. Начался новый этап в моей жизни. Прав был поэт, когда писал, что нужно
пройти "все муки превращенья, чтоб только человеком стать". После короткого
обучения военному делу в Кинешме наш полк в феврале 1919 г. выехал на восточный
фронт.
Гражданская война пробудила и утвердила во мне чувство сопричастности к судьбе
народа, а это чувство давало духовные и нравственные силы. В эти годы я возмужал
не только физически - именно тогда сформировались мое мировоззрение и
социальные идеалы будущего коммуниста, хотя я еще был не членом коммунистической
партии. Моя красноармейская жизнь длилась недолго и была прервана в начале
1920 г., когда на станции Тайга меня свалил сыпной тиф, и в феврале 1920 г. в
тяжелом бессознательном состоянии я был доставлен в Томск, в Сводный госпиталь.
Только в апреле я вышел оттуда и короткое время находился в Томске, в команде
выздоравливающих. Несмотря на сильную слабость, я уже через несколько дней
побывал в библиотеке прославленного Томского университета, в его аудиториях.
Томский университет по своей структуре отличался от Иваново-Вознесенского
политехнического института, который был создан на базе эвакуированного в годы
первой мировой войны Рижского политехнического института. Словом, я впервые
тогда бегло познакомился с университетской системой высшего образования, ничуть
не предполагая, что впоследствии судьба приведет меня в Московский университет.
В апреле 1920 г., когда я несколько окреп, вместе с большой группой
выздоровевших красноармейцев я был направлен в Омск. Однако уже вскоре, в июне, в
Омске я снова заболел - на этот раз малярией. В состоянии полного истощения в
начале июля я был по болезни уволен из армии и до выздоровления направлен в
резерв Владимирского губвоенкомата. Когда в августе здоровье мое несколько
улучшилось, я был признан годным для тыловой службы и, видимо, потому, что моя
боевая служба на фронте как рядового красноармейца часто сочеталась с работой в
качестве помощника политрука роты, прикомандирован к Владимирскому губкому
партии. Там я и работал - сначала в учетном отделе статистиком, а затем заведующим
учетно-статистическим подотделом губкома РКП(б), нередко выполняя также
поручения информационного отдела4.
Однако весной 1921 г. состояние моего здоровья стало резко ухудшаться:
повышение температуры сопровождалось систематическим изнуряющим кашлем. Я
старался не обращать на это внимания, объясняя все тем, что губкомовское общежитие,
где я жил, из-за нехватки дров отапливалось через день и там было чертовски
холодно. Увлеченный самообразованием, я засиживался далеко за полночь - читал,
конспектировал и только к двум-трем часам ночи засыпал. Питание было весьма
ограниченным: губкомовская столовая ничем не отличалась от общих столовых,
разве только своей организованностью и чистотой; тогда, во времена Ленина,
партработники не имели никаких привилегий. Аскетический режим, да еще после тяжело
перенесенного сыпного тифа и тропической малярии, в сочетании с активной работой
в губкоме и усиленным самообразованием превратил меня в ходячий скелет.
НАРОДНЫЙ УЧИТЕЛЬ
В начале августа 1921 г., в дни мучительных раздумий, связанных с болезнью, я
неожиданно получил письмо от незнакомой женщины, учительницы начальной
школы деревни Ломовки Аткарского уезда Саратовской губернии, Евдокии
Михайловны Козловой-Федорук. Оно-то и определило мою дальнейшую судьбу.
Евдокия Михайловна оказалась женой моего давнего знакомого Александра
Федорука, с которым мы учились в одной школе, затем встречались в лесничестве, где
он работал на корчевке леса, и с тех пор поддерживали связь, переписывались.
4 См. Архивная справка Владимирского обкома КПСС от 23 марта 1967 г., № 01953.
95

Александр впоследствии стал учителем и, как все учителя, был мобилизован. В 1915 г.
его направили на четырехмесячные военные курсы. После их окончания в чине
прапорщика он попал на фронт, в 1916 г. в боях на Северо-Западном фронте был
ранен и эвакуирован в один из московских госпиталей. Здесь он познакомился с
медицинской сестрой, бывшей учительницей сельской школы из Тверской губернии
Евдокией Козловой, которая вскоре стала его женой. После выздоровления
Александра вновь направили на фронт. В начале 1921 г. командир Красной Армии
Федорук был демобилизован и вместе с женой стал учительствовать в сельской школе
деревни Ломовки. Однако вскоре заболел сыпным тифом и в марте 1921 г. умер.
Незадолго до смерти он написал мне письмо, но отправить его так и не успел. Это
неотправленное письмо с короткой скорбной запиской, сообщавшей о смерти ее
мужа, и прислала мне во Владимир Евдокия Михайловна. Я не замедлил ей ответить,
выразив искреннее соболезнование в постигшем ее несчастье. Вместе с тем кратко
описал ей свою жизнь и сообщил, что болен туберкулезом легких.
Вскоре я получил от нее второе письмо. Евдокия Михайловна писала, что очень
хочет помочь мне в излечении от тяжелого недуга. Она считала, что сухой климат
Саратовской губернии и лечение кумысом поставят меня на ноги, и настойчиво звала
приехать.
В солдатской шинели, с парой белья в вещевом мешке за плечами, я сошел с
поезда, следовавшего в Саратов, на станции Аткарск. Отшагав с трудом за три часа
семь километров, я добрался до ломовской школы и робко постучал в дверь...
В октябре 1921 г. мы с Евдокией Михайловной поженились, вместе стали
воспитывать ее маленького сына Володю и учительствовать в начальной школе деревни
Ломовки.
Учителей тогда не хватало. В уездном отделе народного образования (УОНО) при
зачислении меня учителем начальной школы мне сказали: "Знаний и жизненного
опыта у вас достаточно, а школьной работе вас будет наставлять опытная
учительница, ваша жена". И на первых порах это так и было.
Климат саратовской деревни с чистым, сухим степным воздухом оказался
целительным, и к осени 1922 г. мое здоровье улучшилось.
В августе, в самый разгар уборочной страды, меня вызвали в уездный отдел
народного образования. Приехав в УОНО, я узнал, что меня решили назначить заведующим
группой детских домов. Необходимо было беспризорных детей, которых все больше и
больше прибывало в Саратовскую губернию, организовать в трудовой лагерь.
Так началась моя новая деятельность, которая стала для меня большой жизненной
школой. Я был увлечен работой, хотя она оказалась очень трудной - не было опыта,
не хватало литературы о постановке трудового воспитания. Часто только интуиция
подсказывала, что нужно делать, какие формы и виды детского труда применять,
чтобы заинтересовать детей, которые по своему составу и возрасту - от 7 до 15 лет -
были очень разными.
В результате большой загруженности, постоянного недосыпания болезнь моя
вновь стала прогрессировать. Врачи настоятельно требовали больничного режима.
Однако против этого решительно восстала Евдокия Михайловна. Не рекомендовал
госпитализировать меня и наш знакомый врач И.А. Софийский. Он считал, что мне
необходим строжайший режим, лечение кумысом, усиленное питание и максимально
большее пребывание на чистом воздухе. Мобилизовав всех знакомых и незнакомых,
Евдокия Михайловна сумела организовать мне лечение кумысом и хорошее питание.
В сентябре 1924 г. я смог приступить к учительской работе. В это же время
возобновилось продвижение моего дела о вступлении в кандидаты партии, которое в
первичной организации было отложено из-за "безнадежного" моего состояния.
Вскоре меня избрали делегатом от учителей Аткарского уезда на I Всесоюзный съезд
учителей в Москве. Это окрылило меня, придало сил, я вновь почувствовал себя
работоспособным.
96

Знаменательной датой в моей жизни стал 1927 г.: в сентябре я был принят в члены
ВКП(б), в этом же году снят с учета из туберкулезного диспансера, приступил к
работе учителя истории и обществоведения в аткарской городской школе II ступени
№ 1, одновременно исполняя обязанности заведующего учебной частью.
Теперь моя работа в школе требовала большой подготовки. Новых школьных
учебников по истории еще не было, а старые - изъяты из употребления. Для учителей
и учеников старших классов единственным пособием являлась "Русская история в
самом сжатом очерке" М.Н. Покровского. По обществоведению пользовались
пособиями, издававшимися для системы партпросвещения. Главным методом обучения
истории являлись лекции учителя в классе. При подготовке к урокам я использовал
книги Н.М. Лукина и СМ. Моносова о классовой борьбе в западных странах.
Большой интерес вызывали уроки по истории революции 1905 г. в России, Великой
Октябрьской революции, гражданской войны. На этих уроках я делился с учащимися
личными воспоминаниями, часто приглашал на них живых участников революции,
большевиков. И все-таки настоящих знаний предмета мне не хватало.
Весной 1930 г. я стал настойчиво просить бюро окружкома партии отпустить меня
на учебу. Наконец, мне было обещано. Когда летом 1930 г. в центральных газетах
появилось объявление о том, что в МГУ производится прием на
историко-философский факультет, а для практических работников - учителей, пропагандистов -
дается преимущественное право поступления, я снова явился в окружной комитет
партии и напомнил об их обещании. Через несколько дней я получил решение бюро
окружкома "командировать члена ВКП(б) И.С. Галкина на учебу в Московский
государственный универстит". Я ликовал. Немедленно послал заявление в МГУ с
просьбой принять меня студентом исторического отделения историко-философского
факультета, указав при этом, что готов к сдаче экзаменов за первый курс. В конце
августа мне сообщили, что я "без экзаменов зачислен студентом II курса
исторического отделения". Так я стал студентом МГУ. Я, конечно, был счастлив, но для
семьи в Москве угла не было. Решили, что я буду учиться в Москве, а Евдокия
Михайловна заканчивать экстерном Саратовский университет - она к тому времени
уже сдала экзамены за первый и второй курсы.
В НАЧАЛЕ БОЛЬШОГО ПУТИ В НАУКУ
30 августа 1930 г. я приехал в Москву. С Павелецкого вокзала, с рюкзаком за
плечами, наголо остриженный, как солдат, в косоворотке, в демисезонном пальто, я
направился прямо по указанному в извещении о приеме меня в МГУ адресу -
"Варварка, 14". Поселили меня на четвертом этаже общежития, в комнате, где
разместились 11 студентов историко-философского и филологического факультетов.
На следующий день я с трепетом переступил порог МГУ на Моховой улице,
на фронтоне здания которого крупно было тогда начертано "Наука - трудящимся". В
тот день я получил студенческий билет и матрикул, а вечером встал на партийный
учет.
2 сентября мы, новички-студенты, рано утром гурьбой пришли в здание МГУ на
Моховой улице, дом И. Первую лекцию на втором курсе в тот день читал
проф. Евгений Алексеевич Косминский. Она была посвящена истории средневековья.
Я заранее пришел в Ленинскую аудиторию и занял место в первом ряду. Сразу же
после звонка вошел Евгений Алексеевич, все встали. Он поздравил студентов с
началом учебного года и тут же начал читать лекцию. Лекция Косминского меня
заворожила. Второй была лекция проф. Е.А. Мороховца по истории России.
С каждым днем моя влюбленность в МГУ росла. В первом семестре второго курса,
слушая лекции и участвуя во всех семинарских занятиях, я уже до 1 ноября сдал все
экзамены за первый курс, к которым готовился еще в Аткарске.
В студенческий коллектив я вошел быстро. Он был исключительно
разноплеменный, разноликий, отражавший эпоху, когда советская власть предоставила
4 Новая и новейшая история, № 4 97

И.С Галкин - студент МГУ, 1931 г.
возможность приобщиться к науке всем национальностям страны. Каждый из моих
университетских друзей был яркой индивидуальностью, но все вместе мы составляли
дружный, одержимый наукой коллектив. Жизнь наша была кипучей, бурной:
студенчество принимало активное участие в дискуссиях на историко-философском
факультете и в Институте Красной Профессуры (ИКП). То была пора деятельности
общества "Историков-марксистов", пора острых дебатов в связи с письмом И.В. Сталина
в журнал "Пролетарская революция".
Как ни строго было расписано время, я всегда ощущал, что его не хватает. Кроме
аудиторных занятий, обязательного ежедневного чтения и работы в библиотеке,
прекрасно укомплектованной под руководством ее заведующего проф. С.Д. Сказкина,
много времени отнимали общественные дела - как бывший профсоюзный работник
уже осенью 1930 г. я был избран в состав профкома факультета. Хотелось еще успеть
на дискуссию в ИКП или в Комакадемию. В общежитие возвращались только к 11
часам вечера и сразу же ложились спать. В 7 часов утра все уже были в буфете
общежития, где мы дежурили по строгому графику. В 9 часов начинались занятия.
Пропуск занятий тогда расценивался как ЧП, впрочем, это случалось редко.
За два учебных года - 1930/31 и 1931/32 - я полностью выполнил учебный план
исторического отделения историко-философского факультета МГУ. Моими
учителями были виднейшие ученые нашей страны: В.П. Волгин, Н.М. Лукин, Е.А. Кос-
минский, С.Д. Сказкин. Историческая школа Московского университета отличалась и
отличается традиционно глубокой постановкой вопросов на специальных семинарах
как по отечественной, так и по всеобщей истории. В этих семинарах с последующей
защитой дипломных работ формируются специалисты, обладающие навыками
самостоятельной работы с архивными документами, опубликованными материалами,
способные к теоретическому обобщению на основе критического анализа всей
совокупности источников.
Такого рода семинары Е.А. Косминского - по истории Английской революции,
В.П. Волгина — по истории социалистической мысли, Н.М. Лукина - по истории
германской социал-демократии - предопределили мою общую специализацию по
новой истории стран Европы и Америки и узкую - по истории германского рабочего
движения. В МГУ я получил также общее философское образование. Вспоминаю
увлекательный семинар проф. Кубицкого по философии Аристотеля, семинар
проф. Деборина по диалектике Гегеля. Приобщение к работам классиков марксизма-
98

ленинизма шло тогда не от преподавателей "обществоведов", а от историков -
Н.М. Лукина, В.ГТ. Волгина, Е.А. Косминского, С.Д. Сказкина.
Студенческие годы прошли быстро. Наступила пора прощаться с университетом.
Однако при вручении диплома мне объявили, что принято решение оставить меня на
штатной должности заместителя декана исторического факультета в выделявшемся
тогда из университета самостоятельном Институте истории и философии (МИФИ).
В беседе с только что назначенным директором МИФИ профессором философии
М. Смирновым я категорически отказался остаться в Москве, поскольку не имел
квартиры и был лишен возможности жить с семьей. Но так как мое распределение на
работу было уже утверждено Наркомпросом, Смирнов отправил меня для
переговоров к заместителю наркома просвещения тов. Орахелашвили. В Наркомпросе в
моей просьбе направить меня в Саратовскую область тоже было отказано. Я пошел в
ЦК ВКГТ(б), там меня выслушали и обещали помочь с отдельной комнатой в
общежитии, чтобы я смог перевезти семью.
Тем временем Евдокия Михайловна бомбардировала меня телеграммами,
недоумевая, почему я не возвращаюсь. В двух больших письмах я разъяснил ей
сложившуюся ситуацию. В ответ она сообщила мне, что уже получила диплом об
окончании Саратовского университета и намерена поступать в аспирантуру московского
Научного института языкознания (НИЯЗ). Она просила подыскать "угол" в Москве
для меня и Володи, а сама она, если примут в аспирантуру, будет жить в общежитии.
Заканчивалось письмо уверенностью, что за лето она подготовится и поступит в
аспирантуру, а следовательно, мы будем жить "вместе" в Москве, "хотя и врозь". Так
оно и произошло.
В ожидании обещанной комнаты мы прожили целый год, встречаясь по
воскресеньям, а иногда по вечерам в библиотеке им. Ленина. Осенью 1933 г. я получил
комнату в четыре квадратных метра. Это уже было счастье. В нашей "комнате" с
крохотным окном разместились кровать и два чемодана, на которых спал сын. Вся
жизнь нашей семьи в течение еще года проходила в библиотеках, куда жена забирала
Володю после школы. Осенью 1934 г. мы получили на втором этаже того же
общежития 12-метровую комнату и наконец зажили по-семейному. Через год у нас
родилась дочь, мы назвали ее Таней.
Как это ни странно, но именно в самые трудные годы жизни нашей страны учились
миллионы. Учились и мы. В 1936 г. Евдокия Михайловна и я защитили кандидатские
диссертации. Но мы отдавали себе отчет в том, что еще только "кандидаты" в науку,
что мы лишь в начале большого пути.
Сложное было это время - начало ЗО-х годов - для судьбы Московского
университета. Исходя из необходимости ускоренной подготовки кадров специалистов, в
руководящих органах полагали, что выводом из системы университетского
образования некоторых факультетов и созданием на их базе самостоятельных вузов,
непосредственно подчиненных заинтересованным народным комиссариатам и
ведомствам, этот вопрос можно решить. В 1931 и 1932 гг. из Московского университета
были выведены более половины всех факультетов. На базе геолого-разведочного
факультета и геолого-минералогических кафедр МГУ был образован Московский
геолого-разведочный институт (МГРИ), подчиненный Государственному комитету
геологии; факультет советского права был преобразован в два самостоятельных
института: Московский институт советского права, перешедший в подчинение
Народного комиссариата юстиции, позднее ставший Юридическим институтом, и
Московский институт советского строительства при ВЦИК СССР, в дальнейшем -
Юридический институт прокуратуры СССР. Филологический факультут был
преобразован в Редакционно-издательский институт (РИИН) и передан в ведомство
Объединенного государственного издательства (ОГИЗ), а историко-философский
факультет - в Московский институт философии и истории (МИФИ), подчиненный
Наркомпросу РСФСР. В результате этих реорганизаций в Московском
университете осталось три факультета: биологический, химический и физико-математический с
4* 99

И.С. Галкин с семьей: дочерью Таней, женой Е.М. Галкиной-Федорук (справа) и
двоюродной сестрой М.П. Гуниной.
почвенногеографическим отделением, т.е. он перестал быть университетом в полном
смысле слова.
К счастью, в МИФИ с двумя его факультетами - философским и историческим —
не были нарушены принципы университетского исторического образования. На этих
факультетах работали высококвалифицированные кадры, преподававшие ранее в
университете, но в связи с бесконечными реорганизациями ушедшие из МГУ. Так же
шли просеминарские и семинарские занятия, защищались дипломные работы. В
учебный план исторического факультета были включены, кроме общих курсов,
специальные курсы и вспомогательные дисциплины - нумизматика, палеография,
сфрагистика и др. Возобновилось преподавание латинского языка для всех студентов
первого курса и греческого языка - для специализировавшихся по античной истории и
философии.
Через два года, в 1934 г., в составе МИФИ был образован филологический
факультет, тогда называвшийся литературным. От этого и институт стал именоваться
Московским историко-философско-литературным институтом (МИФЛИ). Тогда же в
системе МИФЛИ был создан четвертый факультет - экономический. В 1934 г. все
факультеты перешли на пятилетний срок обучения.
Наступало время для фундаментальной подготовки высокообразованных кадров
как в области естественно-математических, так и гуманитарных наук. В МГУ уже к
середине 30-х годов были восстановлены все естественно-математические
факультеты, а к гуманитарным вузам наряду с действовавшим и успешно готовившим кадры
МИФЛИ добавился основанный в 1933 г. по инициативе М. Горького Московский
литературный институт, впоследствии преобразованный во Всесоюзный
литературный институт Союза писателей СССР. В 1934 г. в МГУ был восстановлен
исторический факультет. В конце 30-х годов отделения теории и истории искусств
МИФЛИ отпочковались и на базе театроведческих студий и Госкино образовались
два самостоятельных института: Государственный институт театрального искусства
(ГИТИС) и Всесоюзный государственный институт кинематографии (ВГИК). Таким
образом, ученые искусствоведческого отделения МИФЛИ, а затем исторического
факультета МГУ ограничили исследовательскую работу и преподавание
исключительно проблемами изобразительного искусства. Проблемы теории и истории
музыки, театра и кино отошли к компетенции ГИТИСа и ВГИКа. Их особой заслугой
100

является подготовка творческих кадров в области театра и кино для нашей
многонациональной социалистической Родины.
До образования ВГИКа и ГИТИСа проблемам теории и истории музыки и театра в
работе ректората МИФЛИ отводилось значительное место. Институт был тесно
связан с Большим и Малым театрами и Московской государственной консерваторией.
Большая заслуга в приобщении студентов-гуманитариев МИФЛИ к богатейшему
культурному наследию принадлежала ректору института Анне Самойловне Карповой.
В ЗО-е годы студенты МИФЛИ организованно посещали концерты классической
музыки в Консерватории, с которой был заключен дружеский договор. Профессора
МИФЛИ читали тогда лекции на теоретическом отделении Консерватории. Этой
чести был удостоен и я - по рекомендации академика Н.М. Лукина читал там лекции
по всеобщей истории.
Академик Н.М. Лукин, основатель кафедры новой истории стран Запада в МГУ, с
1932 г. возглавлял ту же кафедру в МИФЛИ, а в 1934 г., вернувшись в МГУ на
созданный там исторический факультет, стал руководителем кафедры новой истории.
Так как в первые годы вновь образованного исторического факультета МГУ кафедра
новой истории была занята подготовкой к чтению лекций и семинарским занятиям со
студентами МГУ лишь с 1937/38 учебного года, Лукин по-прежнему уделял основное
внимание учебно-научной работе на кафедре новой истории в МИФЛИ, органически
увязывая ее с деятельностью директора созданного в начале 30-х годов Института
истории Академии наук СССР.
Трудно переоценить значение колоссальной научно-исследовательской и
педагогической деятельности академика Н.М. Лукина в 30-х годах, когда ему приходилось
отстаивать подлинную марксистско-ленинскую историческую науку от
развернувшегося широким фронтом наступления сталинского догматизма. В 1938 г. мой учитель
Николай Михайлович Лукин был репрессирован и скончался в тюрьме в 1940 г.
Сложившаяся система высшего исторического образования в МИФЛИ и в
Московском университете после 1934 г. под руководством В.П. Волгина, Н.М. Лукина и
других виднейших историков получила дальнейшее развитие и утверждение в МГУ в
настоящее время. Я имею в виду функционирование специальных кафедр по
отечественной и всеобщей истории. Всего их в настоящее время (в конце 80-х годов) 11
вместо существовавших до Октябрьской революции двух кафедр: истории России и
всеобщей истории, а также кафедры источниковедения.
Но вернемся к МИФЛИ, отличавшемуся высокой научной атмосферой и четкостью
управления. Как общеинститутский, так и факультетские аппараты управления были
до предела малочисленны и небюрократичны. Так, на историческом факультете
аппарат деканата состоял всего из трех человек: заместителя декана факультета,
секретаря факультета и диспетчера (составителя расписания занятий студентов,
учетчика успеваемости). Эта тройка честно и безукоризненно вела работу, хотя
исторический факультет МИФЛИ ежегодно принимал на первый курс по 200 человек,
имел немало аспирантов. В настоящее время аппарат деканата исторического
факультета МГУ с таким же количественным составом студентов имеет около 20 человек
при наличии штатных "нянь" - начальников курсов. Не думаю, что современные
аппаратные работники стали хуже выполнять свои обязанности, но, по моему
наблюдению, они превратились в чиновников. В этом повинна министерская
бюрократическая система, в которой поток бумажного руководства топит живое дело.
За последние полвека исторический факультет, да и другие факультеты МГУ в
своих стенах ни разу не видели не только министра, но даже начальника Главного
управления университетов Минвуза или его заместителей. Между тем за сравнительно
короткое существование МИФЛИ его неоднократно посещали наркомы просвещения
РСФСР А.С. Бубнов, а затем В.П. Потемкин. И Бубнов, и Потемкин на месте, "в
низах", интересовались, как проходит сложный учебный процесс, руководили не
бумажно, а путем живого обмена мнениями с учеными, с руководством вузов,
направляя их работу. Я и сейчас, хотя с тех пор минуло около 50 лет, помню взыска-
101

Группа аспирантов-историков.
И.С. Галкин - в центре.
Московский историко-философский институт. 1934 г.
тельную, но доверительную беседу Бубнова после посещения им лекции по
истории ВКГТ(б), когда он около двух часов беседовал не только с ректором МИФЛИ
А.С. Карповой, но и с учеными, которые в этот час оказались на факультете:
академиком Н.М. Лукиным, профессорами Ю.В. Готье, Е.А. Косминским, B.C.
Сергеевым. В центре беседы были проблемы научных исследований ученых, их
публикации, рост молодых ученых. Интересовался Бубнов помощью ученых школе,
учителям. Нарком знал лично почти всех присутствовавших.
Я жил и работал в среде маститых ученых, у которых учился, а учиться было чему.
Вместе со мной зрело, формировалось новое поколение историков, моих
сверстников, - В.М. Хвостов, А.З. Манфред, Б.Ф. Поршнев и другие историки-"западники",
как нас тогда называли. Все мы прошли школу М.Н. Покровского, Н.М. Лукина,
В.П. Волгина, Е.А. Косминского, Ф.А. Ротштейна. Их влияние на научное развитие и
на стиль поведения питомцев, учеников, трудно переоценить. Они умели отбирать
молодых и поддерживали их. Подготовка историков в 20-х - начале 30-х годов была
не массовой, а индивидуальной. Словом, моему поколению изрядно повезло. Тогда
преобладала традиция творческой поддержки, творческого соучастия,
профессиональной помощи да просто доброго человеческого отношения. Без этого в
отечественной исторической науке было бы гораздо больше потерь. Каждый раз,
вспоминая о наших учителях, я думаю о Н.М. Лукине, погибшем в расцвете
творческих сил, прекрасном человеке и талантливом ученом.
Невозможно переоценить ту роль, которую сыграл в формировании нас,
историков - преподавателей университета, незабвенный Сергей Данилович Сказкин. С этим,
не боюсь сказать, великим педагогом, человеком глубоких знаний и высокой
духовности, я познакомился на третий день моего обучения в МГУ, на просеминаре,
которым руководил Сергей Данилович. Кто-то сказал ему, что я бывший учитель.
После консультации Сергей Данилович попросил рассказать ему о моей учительской
работе. Я пошел проводить его домой. Любезный и добросердечный, проф. Сказкин
пригласил меня к себе и познакомил с женой, Верой Владимировной. Представляя
102

меня ей, обаятельной женщине с типичным добродушным взглядом учительницы, он
сказал: "Познакомься с учителем Ильей Саввичем Галкиным...'1. Вера Владимировна
пригласила меня к ужину и тут же стала накрывать на стол. Пока она хлопотала на
кухне, Сергей Данилович показал мне свои картины - он был неплохим художником-
пейзажистом. "Это мое хобби, - сказал Сергей Данилович, - я отдыхаю за
мольбертом". Я стал внимательно рассматривать развешенные по стенам картины. Вскоре
Вера Владимировна пригласила нас к столу. Постепенно разговор о духовной роли
искусства перешел на тему благородного предназначения учительского труда в
воспитании молодежи. А когда я упомянул, что был делегатом I Учительского съезда в
1925 г., Вера Владимировна атаковала меня вопросами. Сергею Даниловичу удалось
прервать наш разговор, только намекнув, что мне еще сегодня предстоит
прочитать произведение Кнапа о прусском крестьянстве. Таким было мое знакомство с
С.Д. Сказкиным, которое переросло в почти 40-летнюю дружбу. Когда я стал
работать в МГУ, то всегда чувствовал поддержку Сергея Даниловича. Общение с
академиком Сказкиным было для меня продолжением научной школы МГУ: во
всеоружии своей эрудиции он многое поведал мне, а я слушал и поражался, сколько
же он знает, как хорошо образован и глубоко талантлив! Дружба с семьей Сказкиных
духовно обогатила меня. Вера Владимировна и Сергей Данилович были славными,
милыми русскими интеллигентами. Как хороша, прекрасна и блистательна, увы, уже
вымирающая плеяда энтузиастов, мечтателей, бескорыстных русских интеллигентов,
погруженных в творчество, в общественные дела, в служение Родине!
Не менее привлекательна и колоритна была личность члена-корреспондента АН
СССР Федора Васильевича Потемкина. Бескорыстный, далекий от карьеризма, от
трескучей фразы, Федор Васильевич всю свою жизнь отдал исторической науке и
воспитанию молодежи. Он не спешил с публикацией собственных работ, но то, что
выходило из-под его пера, всегда было фундаментально. Не было у меня большего
наслаждения, чем наши дружеские и деловые беседы. Я многому у него научился.
Скрупулезно изучавший экономическую историю Франции и французское рабочее
движение, он всегда говорил: "С фактами надо обращаться осторожно и строго,
малейшая фальшь уведет в сторону... Факты, исторические документы рождают
мысли, а мысли обогащают добытый материал".
Мы часто делились впечатлениями и суждениями о новых исследованиях в области
истории, много спорили, но всегда были едины в диалектическом подходе к "новизне".
Однако чаще я слушал Федора Васильевича. Рассказчик он был великолепный,
никогда не повторялся. Наши беседы в квартире Потемкиных обычно
сопровождались чаепитием, которое заботливо организовывала Елизавета Ильинична,
чудесная Элиз. Милейшая и по сути добрейшая женщина, она помимо своей воли придавала
чаепитию чинность. Я по-родственному, по-братски относился к этой изумительной
семейной паре. Элиз, кроме того, была великолепной пианисткой. И вечер,
начинавшийся диалогом двух историков, часто заканчивался прекрасной классической
музыкой. Из квартиры Потемкиных я всегда уходил с хорошим настроением,
светлыми чувствами, жаждой постижения глубин духовной культуры.
Профессор Юрий Владимирович Готье был из тех преподавателей, вокруг которых
постоянно толпились молодые историки. Мы консультировались у него "на ходу".
Действительно, Готье являлся в полном смысле слова "ходячей энциклопедией", как
его называли студенты. Стать эрудитом, энциклопедистом ему, кроме таланта,
помогли собранность, самодисциплина. Об этом красочно и с большой любовью к
Юрию Владимировичу неоднократно рассказывал его однокашник по историко-
филологическому факультету Московского университета Д.Н. Ушаков, который в
ЗО-е годы был профессором и заведующим кафедрой русского языка литературного
(филологического) факультета МИФЛИ, а после воссоединения МИФЛИ с МГУ стал
профессором филологического факультета университета. Дмитрий Ушаков, до
самозабвения влюбленный в великий могучий русский язык, был студентом
филологического отделения императорского университета, а Юрий Готье, поглощенный
103

изучением и исследованием истории Великой Руси, учился на историческом
отделении. «Это и свело нас, - рассказывал мне Дмитрий Николаевич, - я, хотя и
увлекался русским языком, что требовало усидчивости при изучении трудов русских
лингвистов и русских летописей, тем не менее был легкомысленным студентом. Меня
влекли Сокольники, я любил погулять, отвлечься в этом российском парке, не в
"регулярном французском", а именно в вольно разросшемся "русском саду", где
непременно соединяется приятное с полезным и красивое с некрасивым. Любил
Сокольники и Юрий. Но вот беда была! Я обычно недолго засиживался дома за книгами
и направлялся к Юре, но почти всегда, когда я приходил к нему, он заявлял, что еще
не наступило время для отдыха, что он еще не завершил намеченное на сегодня
штудирование каких-либо исторических работ. Я часами просиживал под его окнами
в ожидании, когда он завершит работу, намеченную им на день, и только тогда мы
отправлялись в Сокольники». Есть чему поучиться нынешним студентам МГУ!
В конце 30-х годов после защиты докторской диссертации успешно начал
педагогическую работу в МИФЛИ Борис Федорович Поршнев. Он быстро завоевал
уважение и любовь студентов глубокой и широкой эрудицией. После
Отечественной войны Б.Ф. Поршнев продолжал работу на кафедре новой и новейшей истории
истфака МГУ.
В высшей степени благодатная и плодотворная научная обстановка царила не
только на историческом факультете МИФЛИ. С образованием в его составе
самостоятельного философского факультета год от года улучшалась подготовка
высококвалифицированных кадров по философии. Это было тем более важно, что в начале
30-х годов прекратил свое существование Институт Красной Профессуры.
Учебный план философского факультета, возглавлявшегося с 1934 г. проф.
Алексеем Петровичем Гагариным, включал научные дисциплины, дававшие глубокую
общую историческую и философскую подготовку, а через систему специальных
курсов и семинаров - теоретическую подготовку специалистов как в области истории
философии от античности до современности, так и в области диалектического и
исторического материализма. К преподавательской работе были привлечены такие
видные философы, как А.В. Кубицкий, М.А. Дынник, А.В. Лосев. С их помощью
удалось издать переводы творений античных мыслителей с комментариями. Издание
в 30-х годах произведений Г. Гегеля и трудов К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина
во многом способствовало становлению и утверждению марксистской философии. Во
второй половине 30-х годов кафедры философского факультета МИФЛИ были
средоточием философских дискуссий, что объяснялось наличием там
высококвалифицированных философских кадров. На факультете читали лекции и философы из
других стран: проф. Тодор Павлов (под псевдонимом Досев) из Болгарии, проф. Лукач
из Венгрии.
Однако наибольшей заслугой философского факультета МИФЛИ являлась
подготовка кадров через аспирантуру. С 1931 г. по 1941 г., т.е. до слияния МИФЛИ с
МГУ, на философском факультете через аспирантуру была подготовлена большая
группа философов советской формации. Среди них - будущие академики П.Н.
Федосеев, Т.И. Ойзерман, Г.Ф. Александров, доктор философских наук, проф. И.Я. Щипа-
нов, долгие годы заведовавший кафедрой марксистско-ленинской философии
философского факультета МГУ, и многие другие.
В 1940 г. деканом философского факультета был избран воспитанник этого же
факультета Федор Игнатьевич Хасхачих. Это был человек, казавшийся отрешенным
от материальных потребностей, бескорыстный, излучавший доброту, скромный,
всегда подтянутый и пунктуальный. Высокообразованный, никогда не расстававшийся с
книгой, Ф.И. Хасхачих был прирожденным учителем философии жизни в античном
стиле. Авторитет его был огромен. Будучи перед войной проректором МИФЛИ, я
советовался с ним по многим вопросам. Думая о нем, я вспоминаю слова И.С.
Тургенева: "И когда переведутся такие люди, пускай закроется навсегда книга истории!".
В первые дни войны он ушел в народное ополчение - внешне спокойный, внутренне
104

взволнованный. Он уходил на смертный бой "ради жизни на земле", ради права
человека на труд, на творчество. Хасхачих погиб под Москвой.
Там же, под Москвой, погиб талантливый экономист А.Ф. Кон, сын Феликса Кона.
Он сделал очень многое для развития тогда еще молодого экономического
факультета, который готовил столь необходимые для нашей Родины кадры экономистов-
теоретиков. Кроме А.Ф. Кона, вопросами политической экономии занимались
профессора К.В. Островитянов и Ф.И. Михалевский. Начало разработки проблем
социалистической экономики СССР было положено Д.И. Черномордиком. После слияния
МИФЛИ с МГУ деканом экономического факультета был избран проф. И.Д.
Удальцов.
Ликвидация филологического факультета в МГУ первоначально рассеяла всех
выдающихся ученых-филологов по различным учреждениям. Создание
литературного факультета в МИФЛИ в высшей степени содействовало объединению,
развитию и укреплению советского литературоведения и языкознания. Особенно
большую работу в организационном укреплении литературного факультета провели
его деканы - член-корр. АН СССР, проф. A.M. Еголин, а затем академик Украинской
АН, проф. Н.К. Гудзий. Они сумели создать специализированные кафедры,
объединившие таких крупных литературоведов, как Д.Д. Благой, Ю.М. Соколов,
Г.Н. Поспелов, Л.И. Тимофеев, Б.В. Михайловский, Н.А. Глаголев. Проблемами
языкознания занялся виднейший ученый Д.Н. Ушаков, он привлек в МИФЛИ ученых
по орфоэпии и фонологии - Р.И. Аванесова, Г.О. Винокура, П.С. Кузнецова,
А.А. Реформатского. В МИФЛИ также был разработан и читался курс современного
русского языка проф. В.В. Виноградовым, Е.М. Галкиной-Федорук.
Изучение романо-германской филологии в МИФЛИ было связано с именем
выдающегося специалиста в области романской филологии проф. Максима
Владимировича Сергиевского, который после слияния МИФЛИ с МГУ содействовал
развитию романо-германского языкознания в университете, уже будучи его
проректором.
В МИФЛИ, а затем в МГУ работал и выдающийся шекспировед проф.
Михаил Михайлович Морозов. Кто не помнит пятилетнего мальчика на портрете
В. Серова — большеглазого, устремленного в будущее! Это "Мика Морозов", как
звали его друзья. Знаменитый шекспировед, любимый профессор студентов и ученых
филологического факультета МИФЛИ и Московского университета, он внес большой
вклад в театральное искусство, помогая ставить на сцене произведения великого
драматурга. Совместная работа в МИФЛИ и в МГУ сдружила меня с Михаилом
Михайловичем. Он всегда охотно делился своими познаниями в английской литературе.
Умер М.М. Морозов рано, 55-ти лет, 9 мая 1952 г.
Большое место в системе филологического факультета отводилось развитию и
преподаванию классической филологии. Если в 20-х годах в МГУ классическая
филология была оттеснена на второе, а то и на третье место, то в МИФЛИ благодаря
заслугам таких выдающихся ученых, как академик М.М. Покровский, член-корр. АН
СССР СИ. Соболевский, проф. СИ. Радциг она заняла подобающее ей место.
МИФЛИ не только собрал опытнейшие преподавательские кадры, но и сумел их
сориентировать на решение новых методологических задач, возникавших перед
наукой в связи с консолидацией советского общества в 30-х годах, преодолением
вульгарно-социологических увлечений, упрощенных представлений о сущности
пролетарской культуры, ее народности, художественной специфике. Из МИФЛИ вышло много
известных, талантливых ученых, педагогов, поэтов, писателей, деятелей культуры.
Одним из них был Александр Трифонович Твардовский. Проучившись несколько
лет в Смоленском педагогическом институте, он осенью 1936 г. поступил на третий
курс литературного факультета МИФЛИ, будучи автором опубликованной поэмы
"Страна Муравия", за которую в 1941 г. удостоился Государственной премии СССР.
Поступить в МИФЛИ было очень трудно, тем более сразу на третий курс. Но декан
литературного факультета, эмоциональный профессор-литературовед A.M. Еголин,
105

уже успевший познакомиться с поэмой "Страна Муравия", так горячо советовал
ректору А.С. Карповой и мне, проректору МИФЛИ, принять Твардовского, что тот был
зачислен к нам "в порядке исключения". Так началось мое личное знакомство с
Александром Трифоновичем, хотя я уже был наслышан о Твардовском от студентов
Литературного института им. Горького, где тогда читал лекции по всеобщей истории.
Твардовский окончил МИФЛИ в 1939 г. Я часто встречался с ним и вскоре убедился,
что он резко выделяется среди своих однокашников - студентов МИФЛИ по
интеллектуальному развитию, по природе мышления. И дело было не в том, что он "просто
намного старше" других, "всех этих говорливых юнцов и девиц", как пишет его
сокурсник А. Кондратович5. Хотя я считаю, что тогда, в 30-х годах, "говорливые
юнцы и девицы" в МИФЛИ являлись исключением. Ректорат давал
преимущественное право поступления молодежи с трудовым стажем, строго соблюдая конкурс при
зачислении по результатам экзаменов.
О Твардовском как о великом поэте, о его творчестве написано много. Здесь
хочется вспомнить о его студенческих годах, о том, как при каждой нашей встрече он
говорил, что должен "благодарить судьбу, которая привела его в МИФЛИ". Он
высоко отзывался о семинаре проф. Еголина по исследованию творчества Н.А. Некрасова.
Этой теме Твардовский посвятил курсовую работу, ту самую, которая была
извлечена из его личного архива в 1969 г., передана в некрасовский музей в Карабихе и в
1975 г. опубликована6.
Работая долгие годы в коллективе одаренных, замечательных ученых МИФЛИ и
читая лекции студентам этого прославленного института, я многому у них научился и
приобрел жизненный практический и духовный опыт, который во многом помог мне в
моей будущей деятельности.
22 июня 1941 г. началась Великая Отечественная война. Сразу же после памятного
выступления по радио В.М. Молотова о вероломном нападении фашистской
Германии на СССР тысячи студентов МГУ и МИФЛИ стали стекаться на свои факультеты.
В первые дни войны подавляющее большинство студентов и молодых преподавателей
ушли на фронт в составе регулярных войск. Одновременно началось формирование
добровольческих отрядов истребительных батальонов, полков народного ополчения.
Об их героических подвигах в кровавых боях на дальних и ближних к Москве
рубежах, защите столицы от фашистских орд с большой теплотой и чувством преклонения
перед памятью павших рассказано в документальной книге "Московский университет
в Великой Отечественной войне", опубликованной издательством МГУ в 1985 г., к
40-летию Победы над фашизмом.
В дополнение хочу лишь привести воспоминания участника военного парада на
Красной Площади 7 ноября 1941 г. к.и.н. Ф. Курлата. «"Ротой философов" называли в
Отдельной моторизованной бригаде особого назначения (ОМСБОН) нашу роту, -
вспоминал Курлат. - Ее бойцами стали вчерашние студенты МИФЛИ».
Комсомольцев-добровольцев, их направили в первые дни войны в состав ОМСБОН, и они
готовились к выполнению специальных заданий командования на фронте и в
глубоком тылу врага. Но сначала - боевая учеба, сооружение оборонительных
рубежей на ближних подступах к столице. 6 ноября 1941 г. во дворе Литературного
института на Тверском бульваре добровольцы-бойцы принимали присягу. А на
рассвете 7 ноября роту подняли, и в составе ОМСБОН она приняла участие в военном
параде на Красной Площади. Через несколько дней рота была уже на фронте и там,
на Московском море, под Клином и Солнечногорском, выдержала первое боевое
крещение.
В начале сентября, в связи с уходом ректора МИФЛИ А.И. Асеева на политработу
в Военно-политическую академию Красной Армии, я стал исполнять обязанности
ректора МИФЛИ. Однако занятия в МИФЛИ, как и в МГУ, фактически не возобно-
5 См. Кондратович А. Александр Твардовский. Поэзия и личность, 2-е изд. М, 1985, с. 82.
6 См. там же, с. 82-94.
106

вились, поскольку даже оставшиеся студенты, непригодные к военной службе,
работали на строительстве оборонительных рубежей, в основном на берегу реки Сетунь.
Так продолжалось до начала октября 1941 г. В суровые дни октября, когда
фашистские орды рвались к столице, я, преисполненный священного долга защиты
Родины, вместе со многими москвичами добровольцем ушел на фронт, в
истребительный батальон. Но вскоре, поздно вечером 14 октября, был отозван в МГУ и по
приказу заместителя председателя Комитета высшего образования академика
Н.Г. Бруевича должен был немедленно приступить к эвакуации в Ашхабад
профессорско-преподавательского состава университета и объединенного с ним МИФЛИ.
Основная часть профессоров, преподавателей и их семей была эвакуирована в
октябре тремя эшелонами. Эвакуация проходила в чрезвычайно сложной обстановке
непрерывных объявлений о военной тревоге и воздушных налетов. Эвакуация
остальной части МГУ и МИФЛИ затянулась на два месяца и закончилась к 1 января 1942 г.,
т.е. фактически тогда, когда непосредственная угроза столице миновала. В ноябре,
после выполнения заданий по сооружению оборонительных укреплений, около
тысячи студентов МГУ и МИФЛИ, преимущественно девушки и непригодные к
военной службе мужчины, двумя батальонами были направлены пешком в Муром, а
оттуда поездом - в Ашхабад.
В ночь на 1 января 1942 г. я выехал из Москвы через Ташкент в Ашхабад. Почти
10-дневный путь в Ашхабад оказался не таким уж тяжелым, поскольку был скрашен
пребыванием в одном вагоне со мной моего учителя по университету, вице-президента
АН СССР В.П. Волгина. Глубокой новогодней ночью мы молча смотрели в окно
вагона и только через час, когда поезд уже покидал Подмосковье, заговорили,
выясняя, кто куда едет. Мне предстоял далекий путь - в Ашхабад, Волгин ехал в
Ташкент. Значит, большую часть пути мне посчастливилось провести в его обществе!
Мы уснули только на рассвете. В 12 часов дня на какой-то станции наш поезд
остановился и стоял долго. Напротив вагона мы увидели большой кипятильник. Я
взял чайник и сходил за кипятком и эту обязанность выполнял на всем пути нашего
совместного с академиком Волгиным путешествия.
В вагоне было прохладно, и горячий чай, несколько согрев нас, расположил к
беседе. Началось с воспоминаний о семинаре Волгина в МГУ, участником которого я
был, когда там учился. Я сказал, что и до сих пор увлекаюсь утопистами, особенно
Томасом Мором. На что, не без упрека, Вячеслав Петрович заметил: "Однако вы
сбежали тогда к Николаю Михайловичу Лукину. Впрочем, это понятно, - продолжил
он, - Николай Михайлович вел тогда семинары по животрепещущим проблемам
современного социалистического движения, утописты же - далекое прошлое".
Интересный разговор отвлек нас обоих от наших дум о Москве. Рассказывая об
утопистах, Волгин отметил, что хотя даже сам Мор не верил в осуществление своих
идей, однако произведения социалистов-утопистов послужили одной из важных основ
учения К. Маркса о научном социализме. Так я как будто вновь оказался на семинаре
у Волгина: он перешел от азов утопизма к освещению отдельных сторон учения
Мора. Волгин, кстати, напомнил, что Мор и его друзья защищали идею прочного мира
европейских государей и христианского единства на основе католицизма. Но Мор и
его друзья - гуманисты, продолжал Волгин, видели лишь разрушительное начало во
вспыхнувшей тогда Крестьянской войне в Германии, якобы грозившей уничтожением
всей культуры, защитниками которой они себя считали. Он подчеркнул историческую
ограниченность ренессансного гуманизма как абстрактного, буржуазного в своей
основе просветительства. Вскоре наша беседа об утопическом социализме и
гуманизме перешла в разговор о судьбах Родины, об университете, о молодежи -
разговор оптимистический в связи с разгромом фашистов под Москвой. Он несколько
развеял мое подавленное душевное состояние.
Хотя я был возвращен из истребительного батальона и теперь ехал в эвакуацию по
воле партии и государства, одна мысль о том, что я уезжаю в глубокий тыл, щемила
сердце. Шестидневное до Ташкента общество В.П. Волгина подействовало на меня
107

благотворно. Зато после Ташкента, до Ашхабада, когда я оказался в одиночестве,
настроение мое резко изменилось. Один за другим передо мной вставали вопросы.
Что меня ожидает в Ашхабаде, куда я был направлен в качестве и.о. ректора
университета? Как наладить учебный процесс, как обеспечить людей всем необходимым?
Начинать все, видимо, придется с нуля, думал я, приближаясь к Ашхабаду. На
четвертый день езды от Ташкента и на десятый - от Москвы я наконец-то прибыл
в Ашхабад. С рюкзаком за плечами вышел из вагона, и, встретив милиционера,
спросил, как пройти на улицу Гоголя. Там, по полученному в Москве письму от проф.
Н.А. Машкина, эвакуировавшегося с первым эшелоном, размещалась большая группа
профессоров. Уже через полчаса я оказался в объятиях друзей -
профессоров Н.А. Машкина, И.Д. Удальцова, М.Н. Тихомирова и др. После коротких
расспросов об обстановке в Ашхабаде, о размещении людей - профессоров, аспирантов,
студентов - я направился в Киши, район в трех-четырех километрах от города, где в
здании Ашхабадского педагогического института расположился Московский
университет.
При первой же встрече с сотрудниками на заседании Ученого совета университета
я почувствовал большую поддержку не только со стороны ученых гуманитарных
факультетов, которые меня хорошо знали, но и со стороны математиков -
профессоров И.Г. Петровского, В.В. Голубева, биологов - профессоров Б.А. Кудряшова,
СИ. Кулаева, а также географа проф. А.И. Витвера, геолога проф. А.Н. Мазаровича
и многих других.
Встретив полное доверие и поддержку основной массы ученых, которые оказались
в непривычных условиях работы и быта, я понял, что необходимо немедленно
налаживать учебный процесс, срочно решать бытовые вопросы. Вскоре изъявили
желание добровольно помогать мне в организации исследовательской работы и
учебного процесса проф. СИ. Кулаев и профессор-историк Б.А. Рыбаков. Через
неделю, к концу января, учебные занятия уже шли на всех факультетах. Как только в
университете начались занятия, в Ашхабад со всех концов страны стали поступать
письма от бывших студентов с просьбой восстановить их в университете. В
большинстве случаев это были письма студентов МГУ, ушедших на фронт, получивших
ранения или заболевших и признанных негодными для дальнейшей службы в армии. К
марту 1942 г. в нашем университете училось около 1500 студентов.
Однако весь коллектив ученых университета испытывал в ашхабадской эвакуации
огромные трудности, не имея возможности жить полнокровной научной жизнью. Не
было научного оборудования, соответствующей технической базы. В Ашхабаде
фактически работала лишь небольшая шелкоткацкая фабрика. В условиях незанятости и
тяжелого быта в среде ученых в мае 1942 г. стали явно заметны признаки уныния,
апатии.
Наступившая в мае-июне жара принесла новые бедствия.Умерли проф. Кан, проф.
Квитко и другие представители старшего поколения. В среде ученых начался ропот:
почему их "загнали" в климатически "убийственные" условия? На одном из заседаний
Ученого совета сотрудники твердо высказались за перебазирование университета в
другое место, более премлемое для работы ученых, туда, где бы они смогли своим
трудом внести весомый вклад в скорейшую победу на фронтах войны. Решено было
обратиться к Сталину с просьбой о перебазировании университета. В ответ на наше
письмо я как исполняющий обязанности ректора университета был вызван в Москву,
где по указанию Сталина было принято решение о перебазировании университета в
Свердловск, в город-кузницу фронтов войны. Наркому путей сообщения было
предложено срочно выделить железнодорожные эшелоны для переезда всего личного
состава профессоров, преподавателей и их семей, а также студентов. Заместителю
председателя СНК Р.С Землячке было поручено Сталиным проследить и оказать
содействие в выполнении решения правительства о переезде МГУ из Ашхабада в
Свердловск. В конце июля 1942 г. я вернулся в Ашхабад и начал подготовку к
переезду университета. В Свердловск из Москвы был направлен профессор геогра-
108

фического факультета Б.П. Орлов, чтобы подготовить базу к приему и размещению
МГУ. Местом нашего размещения в Свердловске был определен крупнейший в стране
Индустриальный институт, ныне Политехнический институт, директором которого
был тогда проф. Качко, к сожалению, встретивший столичный университет не очень
любезно. В августе в Ашхабаде все было подготовлено к переезду. Однако выделение
эшелонов ашхабадская железная дорога в намеченный срок не обеспечила. Тогда-то и
оказалось весьма полезным своевременно предусмотренное поручение Р.С. Землячке
содействовать переезду МГУ. В результате моего обращения к ней в конце августа -
начале сентября нам были выделены два эшелона. Второй эшелон продвигался с
большими задержками. А в Самарканде из-за отсутствия тепловозов он простоял
больше суток. Пришлось вновь телеграммой просить Землячку о воздействии на
НКПС.
Наконец, в начале октября я добрался до Свердловска. Оказалось, что ранее
прибывшие люди так и не размещены. В актовом зале и в двух физкультурных залах
Индустриального института, прямо на полу и на нарах, жили семьи профессоров и
преподавателей. Сотни взрослых и детей, в холодных помещениях одетые днем и
ночью, с воспаленными глазами, полуголодные, окружили меня и стали обвинять всех
и вся в бездушии и невнимании. Недовольство их было вполне оправданным. Хотя
Свердловск к переезду почти трехтысячного состава МГУ был уже переуплотнен
эвакуированными, тем не менее, надо заметить, отношение председателя
Свердловского горсовета и директора Индустриального института, на которых была
возложена обязанность разместить университет, было исключительно
безответственным.
Мои многочисленные попытки побудить горсовет и директора института Качко
немедленно помочь попавшим в невыносимые условия людям не нашли отклика, хотя
такая возможность была. Попытка связаться с первым секретарем Свердловского
обкома Андриановым не увенчалась успехом, так как он в обкоме не бывал, а все
время находился на заводах, предприятиях, где делали танки, артиллерию и другую
военную технику для фронта. Я вынужден был вновь послать телеграмму на имя
Сталина. Создавшееся положение становилось критическим - начались повальные
заболевания среди ученых и их семей. Зарегистрированы были и смертные случаи;
умер проректор М.М. Филатов.
На второй день после того, как я отправил телеграмму Сталину, утром в мой
крохотный ректорский "кабинет" явился первый секретарь обкома Андрианов в
сопровождении секретаря горкома партии и председателя горсовета. Убедившись на
месте, что семьи ученых живут, как на вокзале, Андрианов распорядился о
немедленном их расселении. Через неделю этот вопрос был наконец полностью
решен, и к концу октября 1942 г. начались занятия на всех факультетах МГУ - в
аудиториях Индустриального института, в вечернюю смену.
Ученые МГУ быстро наладили связи с конструкторскими бюро заводов
Свердловска и с большим энтузиазмом стали оказывать помощь отечественной
промышленности в совершенствовании оружия для победоносного завершения войны.
В результате исторической победы советских войск под Сталинградом,
предрешившей дальнейший ход Великой Отечественной войны, встал вопрос о
реэвакуации Московского университета. В конце января я был вызван в Москву, где этот
вопрос обсуждался в высших государственных органах. В апреле 1943 г. решение о
реэвакуации было принято.
Так же, как и переезд МГУ из Ашхабада в Свердловск, реэвакуация его из
Свердловска в Москву являлась весьма сложной задачей. Необходимо было
отправить в Москву около 5 тыс. человек. Во время напряженных боев на фронтах
войны каждый паровоз, каждый вагон были на строжайшем учете. Мои переговоры с
управлением железной дороги в Свердловске затянулись, и эшелоны для переезда в
Москву были выделены только в конце мая. Но, к чести администрации железной
дороги, они подавались на станцию Шарташ точно в назначенные сроки, и реэва-
109

куация была полностью завершена в двухнедельный срок, к 10 июня 1943 г.
Весеннюю экзаменационную сессию университет провел уже в Москве.
Столица встретила нас по-матерински - тепло, радушно, а победы Красной Армии
на фронтах внушали оптимизм. Радость возвращения в Москву была вскоре
приумножена первым московским салютом в честь победы советских войск на Орловско-
Курекой дуге.
Еще во время пребывания в Москве в январе 1943 г. я узнал, что бывший
ректор МГУ А.С. Бутягин, уехавший самовольно из Москвы в тревожные дни октября
1941 г. и бросивший на произвол судьбы университетский коллектив ученых, получив
строгое партийное взыскание за малодушие, был восстановлен в должности ректора
университета. Поэтому, вернувшись в Москву, я сложил полномочия и.о. ректора и
вернулся к проректорской работе по учебным делам. На мои плечи легла вся нелегкая
в условиях продолжения войны работа по приему студентов на первый курс всех
факультетов университета и подготовка к новому 1943/44 учебному году. Однако в
конце осени 1943 г. меня неожиданно назначили ректором МГУ, отстранив от этой
должности Бутягина.
Не без волнения и сомнений я приступил к самостоятельной работе по руководству
таким сложным научным организмом, каким является Московский государственный
университет. Тем более что при утверждении меня ректором университета рецептов,
как управлять им, мне никто не дал.
Я понимал, что столь высокая и ответственная должность отнюдь не дает мне
права мыслить "глобальными" категориями и становиться в положение оракула или
судьи высшей инстанции - так ведь недалеко до чванства, до верхоглядства! Я знал,
что надо не администрировать, а прислушиваться к голосу ученых. Наука
предъявляет большой счет своим руководителям. Здесь необходимы собранность,
целеустремленность, компетентность. Я был далек от мысли считать себя компетентным в
существе и содержании всех тех наук, которые охватываются емким названием
"университет". Однако я не мог считать себя полностью некомпетентным в вопросах
организации университетской науки и образования. Воспитанник университета, его
преподаватель, доцент и, наконец, профессор, я за 12 лет в какой-то мере уже изучил
сильные и слабые стороны университетской системы. Работа заместителя декана,
декана, проректора университета, исполнение обязанностей его ректора в период
эвакуации в Ашхабаде и Свердловске позволили мне, если не глубоко, то все же в
немалой степени изучить механизм научной работы кафедр, лабораторий и научных
институтов университета. Обстановка эвакуации, ежедневный близкий и тесный
контакт с учеными всех специальностей расширили мой общий кругозор в познании
неотложных и насущных задач, стоявших тогда перед естественными и
гуманитарными науками. Постоянная работа в органах университетской партийной
организации, неизменно обсуждавшей проблемы науки, университетского образования и
гражданского воспитания молодежи, обогатили мой научный и
общественно-политический кругозор. В сплочении университетского коллектива ученых мне
помогло дружеское семейное знакомство с математиком И.Г. Петровским, с биологом
Б.А. Кудряшовым, с географом А.И. Витвером и другими профессорами.
Чем больше я вникал во все тонкости моей новой деятельности, тем больше
ощущал свою некомпетентность в естественно-математических разделах
университетской науки. Вот почему, возглавив руководство Московским университетом, я решил
реорганизовать руководящий аппарат ректората. По моему предложению Совнарком
СССР разрешил внести изменения в структуру управления МГУ. Вместо двух
проректоров - по учебной части и по научной части - были введены в штат три
проректора: проректор-консультант ректора, проректор по учебно-научным делам
естественных факультетов и проректор по учебно-научным делам гуманитарных
факультетов.
Проректором-консультантом в 1944 г. был назначен Герой Социалистического
Труда, математик Иван Матвеевич Виноградов. Проректором по учебно-научным
ПО

делам естественных факультетов - химик, проф. Виктор Иванович Спицин, а
проректором по группе гуманитарных факультетов - филолог, проф. Максим
Владимирович Сергиевский. Это были высококвалифицированные проректоры, каждый в
своей области наук. Неоценимую помощь оказал мне тогда И.М. Виноградов. Он
пользовался непререкаемым авторитетом в области физико-математических наук. С
его помощью и в соответствии с его рекомендациями был обновлен состав Ученого
совета МГУ, радикально перестроен сводный план научно-исследовательской работы
университета, в которой были внесены новые направления развития естественно-
математических наук. Дружно и согласованно работал "квартет" ректората: ректор и
три проректора.
Начало 1943/44 учебного года совпало с большим переломом в ходе Великой
Отечественной войны в результате разгрома фашистов на Орловско-Курской дуге.
Дальнейшее победоносное наступление Красной Армии на фронтах получало
отражение в заботах советского правительства о развитии науки и культуры в СССР. Уже
15 сентября 1943 г. состоялось постановление Совнаркома СССР "О размерах и
порядке назначения стипендий в вузах и техникумах и освобождении студентов от
призыва в армию"7. Через три дня, 18 сентября, последовало новое постановление
СНК СССР "О порядке отпуска на учебу в вузы и техникумы работников оборонных
и важнейших промышленных предприятий". Эти исторические решения
правительства не замедлили сказаться на оживлении и стабилизации учебно-научной
работы университета. Воодушевленные победами на фронтах, ученые и студенты
университета старались приложить все свои силы и энергию, чтобы быть достойными
подвига фронта и тыла.
Вскоре после назначения на пост ректора я был приглашен в Наркоминдел для
переговоров о подготовке кадров для ведомства дипломатической службы СССР. В
течение часа В.М. Молотов и я обсуждали разные варианты организации такой
подготовки: создание отдельных кафедр и отдельных специальных отделений на
историческом или юридическом факультетах либо образование специального факультета.
Так как еще до начала Великой Отечественной войны, в 1940/41 учебном году, я
читал лекции по новой истории стран Запада в Высшей дипломатической школе МИД
СССР (ныне Дипломатическая академия), беседовал с участником Генуэзской
конференции Н.Н. Любимовым, А.А. Трояновским, Е.Б. Штейном, читавшими в Дипшколе
специальные курсы, я представлял, какого профиля специалисты требуются для
дипломатической службы. Поэтому сразу же, без колебаний, высказал мнение:
целесообразнее всего открыть в МГУ новый специальный факультет международных
отношений. Предложение было принято, и осенью 1943 г. был основан
факультет, тогда именовавшийся факультетом истории международных отношений, в ноябре
1944 г. преобразованный в самостоятельный Институт международных отношений
МИД СССР. Деканом факультета был назначен профессор МГУ И.Д. Удальцов.
Московский университет с каждым годом все более раскрывал свои
потенциальные возможности. В 1943 г. на кафедре неорганической химии профессорами
В.И. Спициным и В.В. Фоминым по инициативе И.В. Курчатова была создана
лаборатория радиохимии, главным направлением работы которой стали исследования химии
радиоактивных элементов8. За этим последовало открытие целой серии кафедр. На
физическом факультете: физики жидкой оболочки Земли (физики моря) - зав.
кафедрой член-корр. АН СССР В.В. Шулейкин; низких температур - зав. кафедрой
академик П.Л. Капица; акустики - зав. кафедрой проф. С.Н. Ржевкин; электронных и
ионных процессов - зав. кафедрой проф. Г.О. Спивак; атомного ядра - зав. кафедрой
академик И.В. Курчатов; химической кинетики - зав. кафедрой академик Н.Н.
Семенов. На геолого-почвенном факультете образовались кафедры физики и
мелиорации почв - зав. кафедрой проф. Н.А. Качинский; химии почв - зав. кафедрой проф.
7 См. Культурная жизнь в СССР. Хроника, 1941-1950. М., 1950, с. 202.
8 См. Московский университет в Великой Отечественной войне. М., 1985, с. 105.
111

Е.П. Троицкий; агрохимии - зав. кафедрой академик Д.Н. Прянишников;
исторической геологии - зав. кафедрой проф. А.Н. Мазарович; динамической геологии - зав.
кафедрой проф. O.K. Ланге. На географическом факультете была создана кафедра
гидрологии и гидрографии - зав. кафедрой проф. С.Д. Муравейский.
Одновременно проходило открытие новых кафедр и на гуманитарных
факультетах. Во времена царизма чиновники от науки всячески избегали и сопротивлялись
введению в Московском императорском университете изучения истории народов
стран Востока, рассматривая эти страны лишь как объект колониальных захватов
"великих" держав. С этим не могла мириться советская историческая наука.
Европоцентризму был положен конец открытием в 1934 г. в системе МГУ самостоятельного
исторического факультета, в составе которого появилась кафедра истории
колониальных и зависимых стран. В июне 1944 г. на ее базе были образованы три
кафедры: истории стран Ближнего Востока - зав. кафедрой проф. Н.А. Смирнов;
истории стран Среднего Востока - зав. кафедрой проф. И.М. Рейснер; истории стран
Дальнего Востока - зав. кафедрой проф. Е.М. Жуков, которые и образовали в составе
исторического факультета отделение стран Востока9.
На философском факультете были образованы кафедры: истории русской
философии - зав. кафедрой проф. М.Т. Иовчук; истории западной философии - зав.
кафедрой проф. Б.С. Чернышев; логики - зав. кафедрой проф. П.С. Попов. На
экономическом факультете была открыта кафедра статистики и учета - зав. кафедрой
проф. С.К. Татур. На филологическом факультете были созданы кафедры:
славянской филологии - зав. кафедрой академик Н.С. Державин; романской филологии -
зав. кафедрой проф. М.В. Сергиевский; арабской филологии - зав. кафедрой проф.
Н.К. Дмитриев. На отделении истории и теории искусств была основана специальная
кафедра русского искусствоведения10.
Само название вновь открытых кафедр и имена ученых, их возглавивших, есть
неопровержимое свидетельство поступательного развития науки в Московском
государственном университете в последние годы Великой Отечественной войны.
Окончание следует
9 См. Архив МГУ, ф. 1, д. 66, л. 262.
10 См. там же, д. 55, 56, 57, 58, 59.
112

"Круглый стол"
ОБСУЖДЕНИЕ РОССИЙСКИХ ШКОЛЬНЫХ
УЧЕБНИКОВ ПО НОВОЙ И НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ
В октябре 1997 г. на кафедре всеобщей истории Курского государственного
педагогического университета (КГТТУ) состоялось обсуждение российских учебников и
учебных пособий по новой и новейшей истории зарубежных стран.
В обсуждении приняли участие: зав. кафедрой всеобщей истории КГПУ д.и.н.,
проф. П.И. Остриков, д.и.н. И.Н. Селиванов, кандидаты ист.н., доценты Т.В. Алентье-
ва, В.Н. Сафонов. Вел обсуждение П.И. Остриков.
П.И. Остриков. В советских учебниках история подавалась не только с единых
идеологических позиций. Искажался фактический материал. Сейчас возникла
проблема подготовки и написания новых учебников истории. В.А. Дунаевский на страницах
журнала "Новая и новейшая история"1 поднял очень важную тему- о плохом
качестве исторической литературы, ее низком профессиональном уровне. Прежде всего
это относится к учебной литературе для средней школы. На нашем обсуждении будет
идти речь о школьных учебниках и учебных пособиях, вышедших в последние годы
большими тиражами и рекомендованных для внедрения в учебный процесс.
В.Н. Сафонов. Учебники так называемой "новой волны" очень интересны. С
концептуальной точки зрения они имеют ряд достоинств. Авторы в меру своих
возможностей отразили новые подходы к историческим явлениям. Надо приветствовать
расширение разделов о культуре и истории общественной мысли. Не следует
преувеличивать допущенные просчеты, опечатки, небрежности. Они, по всей видимости,
связаны со сжатыми сроками подготовки учебников. Наиболее досадный недостаток
большинства учебников - отсутствие методического структурирования, неумение
либо нежелание выделить главное.
Т.В. Алентьева. Учебники В.О. Пунского и А.Я. Юдовской "Новая история",
часть 1; под редакцией А.Я. Юдовской "Новая история (1640-1870)" для 9 класса и
учебник под редакцией А.Я. Юдовской "Новая история (1500-1800) для 7 класса;
учебник для 7 класса Л.Н. Жаровой и других "Новая история", часть 1, оцениваются
по-разному. Следует приветствовать попытки авторов преодолеть заидеологизиро-
ванность прежних учебников по новой истории, многие оценки которых устарели.
Положительным является стремление авторов ввести в книги новые важные разделы,
посвященные быту и нравам. Существенно расширены материалы по истории
общественной мысли, вводятся биографии предпринимателей. Дополнены сведения о
политических деятелях, в частности о коронованных властителях Европы. Есть
информация о борьбе за равноправие женщин. Появились новые, более объективные
оценки американской и французской конституций, исторического значения
буржуазных революций.
Однако обновление содержания обучения не может осуществляться за счет его
качества, при нарушении научности изложения. Возникла странная тенденция,
выраженная в том, что историки-исследователи самоустранились от создания школьных
1 Дунаевский В.А. Об "Энциклопедии для детей" по всемирной истории. - Новая и новейшая история,
1997, № 1.
ИЗ

учебников. Большинство учебных книг написаны методистами. Есть небрежности в
оформлении, в стиле изложения, в хронологии. Например, в учебнике В.О. Пунского
и А.Я. Юдовской на форзаце приводятся одни даты, а в тексте - другие. Так,
английская революция датируется 1640-1660 гг. (с. 38), а на форзаце - 1640-1653 гг.
Не продумана последовательность изложения, часто нарушается внутренняя логика.
Преобладает описательный, а не аналитический характер изложения материала.
Авторы прежних учебников выделяли главное и тем самым как бы навязывали свое
мнение. В новых учебниках видно стремление авторов к плюрализму, но учебник
имеет определенные функции. Он должен учить, объяснять, помогать в поиске
информации.
Школьные учебники закладывают основы исторических знаний. Обществу
небезразлично, с какими знаниями выйдут из школы юные граждане нашей страны.
Редакция журнала "Новая и новейшая история" выступила с очень важной и полезной
инициативой обсуждения качества учебных и научно-популярных изданий по истории.
Новые учебники, вышедшие в свет в последнее время, вызывают серьезные
возражения концептуального и содержательного плана. Их авторы легко включают в
школьный учебный процесс дискуссионные проблемы. Это относится и к
хронологическим рамкам новой истории. На страницах журнала "Новая и новейшая история"
эта проблема дискутировалась, но к единому мнению специалисты не пришли.
Авторы новых учебников решают проблему очень просто: или оставляют старые
хронологические рамки, или датируют начало нового времени 1500 г., 1356 г. или
устанавливают иную дату, не делая научного обоснования.
Проблематично выглядит в учебнике цивилизационная теория, она дискуссионна.
В учебниках приводятся разные определения цивилизации. Цивилизационная теория
присутствует в современных школьных учебниках в том "недоработанном" виде, в
каком она существует в современной отечественной исторической науке, то есть как
симбиоз цивилизационного и формационного подходов. Отсюда пестрота в
терминологии: "индустриальная цивилизация", "капитализм", "буржуазное общество",
"капиталистический уклад", "техногенная цивилизация",- что ведет к эклектике в
изложении учебного материала. Зачастую классовый подход соседствует с
либеральным, причем авторы не замечают методологических противоречий.
И.Н. Селиванов. В школьных учебниках по второму периоду новой, а также и
новейшей истории, наблюдается методологическая путаница. Так, в пособии "Мир в
начале XX века 1898-1918" под редакцией О.С. Сороко-Цюпы утверждается, что
авторы придерживаются цивилизационной концепции исторического развития. Но из
книги, в которой широко используется формационная терминология, этого не
следует. В учебнике тех же авторов "Мир в XX веке" утверждается, что они написали
эту книгу на основе цивилизационно-формационной теории (с. 5), а также исходя из
концепции модернизации. Причем текст 1992 г. почти не претерпел за четыре года
серьезных изменений, разве что добавлен раздел о послевоенной истории.
В упоминавшемся учебнике под редакцией А.Я. Юдовской предпринята попытка
цивилизационного подхода к рассмотрению истории государств Азии. Африка, в
частности Северная, традиционно включаемая востоковедами в понятие "Восток", в
учебник не вошла. Автор использует такие "формационные" термины, как
"феодал-помещик", "феодалы". Однозначно определены границы части мира, в которую включены
Индия, Китай и Япония. Как же объединены в одно целое такие разные цивилизации?
Оказывается, на основе ряда произвольно выделенных признаков: верховный
собственник земли - государство, всеобъемлющая государственно-религиозная
регламентация, сохраняется общинное хозяйство, контроль феодалами городов, особая
географическая среда. Каждый из этих признаков произвольно иллюстрируется
примерами из истории, подобранными не понятно по каким критериям.
И.Н. Селиванов. В учебнике под редакцией А.Я. Юдовской для 9-го класса
(С.-Петербург, 1996) на с. 444 написано: "Самурай- "светский феодал" в Японии. Самураи-
"военно-феодальное сословие мелких дворян". В противоречии с этим на с. 475
114

утверждается, что в сословие самураев входили представители всего правящего класса
"от сегуна до рядового воина, а также члены их семей".
В разделе о религиях Востока названы и охарактеризованы конфуцианство,
даосизм, индуизм, буддизм и синтоизм, но отсутствует ислам. Нет ни одного упоминания о
мусульманских странах Азии, как будто их не было и нет вовсе.
Удивительно, что учебник под редакцией А.Я Юдовской переиздан издательством
"Просвещение" в 1997 г. уже для 7-го класса с тем же, что и для 9-го, текстом, лишь
слегка укороченным: исчез раздел об истории государств Африки и появились новые
хронологические рамки первого периода новой истории. Неужели ученики 7-го и 9-го
классов одинаково восприимчивы к учебным текстам?
Т.В. Алентьева. Авторы учебников по первому периоду новой истории вроде бы
стремятся избежать старых штампов, но оказались в плену новых. Главный идеал -
современная западная демократия и идеи либерализма - рассматривается не
исторично. От провозглашения прав человека до их практической реализации
человечество прошло длинный и сложный путь. И нельзя категорично утверждать, что этот
процесс уже завершен в конце XX в. Авторы почти всех учебников видят торжество
демократии уже в XVH-XVIII вв., тем самым идет "осовременивание" исторического
процесса.
Современные понятия вводятся в школьный курс новой истории некритически, что
ведет к искажениям исторической действительности. Осуждение капитализма и
капиталистической эксплуатации сменяется его апологетикой. Понятие эксплуатации
человека человеком в ряде учебников не рассматривается, словно эксплуатации не
было даже на стадии раннего капитализма. Если это понятие и употребляется, то не
раскрывается его сущность, и ученики должны принимать на веру утверждения
авторов, что она была.
Роль "капитанов индустрии" занимает авторов гораздо больше, чем положение
простого народа. Биографии бизнесменов идеализированы. Странными являются
утверждения о "высоком моральном" облике представителей буржуазии. Среди
предпринимателей были разные люди. Если на Западе изучению истории простых
людей уделяется большое внимание, то у нас по-прежнему преобладают общие фразы
о "плохом" или "терпимом" уровне жизни. Подавление народных восстаний
изображается как торжество порядка и стабильности, без всякого осуждения политики
властей или сочувствия к их участникам.
Негативное отношение к революциям преобладает, несмотря на необходимость
говорить об их позитивных результатах, способствовавших утверждению новой
буржуазной цивилизации. В.О. Пунский и А.Я. Юдовская так суммируют итоги
революции 1848г.: "Тысячи жизней, моря крови, голод и разруха- цена этого пути"
(с. 219). Почему жестокость революций должна больше осуждаться историками, чем
варварство религиозных и завоевательных войн или абсолютистских режимов? У
авторов новых учебников не находится сочувствия к жертвам религиозного фанатизма,
не встречает осуждения Варфоломеевская ночь. У них нет резких слов в адрес
"кровавого законодательства" Тюдоров.
Для автора учебника "История нового времени. Эпоха возрождения" С.А.
Нефедова все коронованные деспоты - во всех отношениях положительные личности.
Однако, достаточно вспомнить о сожжениях заживо еретиков и ведьм, о публичных
пытках, четвертованиях, колесованиях. Публичные казни в отдельных странах
Европы стали запрещаться только в XVIII в. В Англии XVIII в. допускались пытки. Даже
относительно прогрессивный французский уголовный кодекс (1810 г.) вводил в
качестве позорящих наказаний выставление у позорного столба, клеймение,
бичевание. Что уж говорить о гражданской казни, практиковавшейся в передовых странах
Европы на протяжении почти всего XIX в.? Не следует забывать и о суде Линча.
В новых учебниках надо больше внимания обращать на развитие идей гуманности и
милосердия, рассказать об А. Дюнане и создании Красного Креста, о движении
сторонников мира, о развитии филантропии.
115

В новых учебниках стирается различие между справедливыми и несправедливыми
войнами. Школьники не поймут, почему человечество постоянно воевало. Жестокость
войн вообще не вызывает осуждения авторов новых учебников. А ведь в период
Тридцатилетней войны дело доходило до людоедства. На полях сражений
наполеоновский эпохи остался цвет молодого поколения Европы. В некоторых тюрьмах и
концлагерях в годы американской гражданской войны Севера и Юга были
ужасающие порядки. Таких фактов очень много, но они отсутствуют в учебниках нового
поколения, так как они не вписываются в общую концепцию - осуждать революции и
восхвалять реформы. И этому не мешает тот очевидный факт, что реформы в период
новой истории постоянно проигрывают революциям и по масштабности решаемых
задач, и по срокам проведения в жизнь. Даже авторы вынуждены постоянно
констатировать неспособность правящих кругов Европы XVII-XIX вв. с помощью реформ
предотвратить революционный взрыв. Только в конце XIX - начале XX в. реформы
стали более эффективными.
Можно, конечно, справедливо критиковать старые учебники за "белые пятна", за
чрезмерное внимание к революциям, к рабочему движению, к социализму, марксизму.
Но для чего создавать новые "белые пятна"? Ни в одном из современных учебников
нельзя встретить объективного изложения марксистской концепции. Краткий
пересказ идей "Манифеста Коммунистической партии", конечно, не может его
заменить, если утверждается, что К. Маркс был крупным ученым, то неплохо было
бы назвать "Капитал" как его основной труд и сообщить школьникам, какие
открытия им были сделаны. Ни в одном учебнике деятельность Маркса и Энгельса не
освещается далее 1842-1844 гг. Новым "белым пятном" становится история Союза
коммунистов, I Интернационала, революционного рабочего движения. Вот как
описывается восстание силезских ткачей: "Невыдержанные ткачи в 1844 г.
разгромили дом хозяина, фабрики в соседних селениях. Вызванные воинские части
подавили восстание" (с. 196). И это все. Революционный демократизм не выделяется
как самостоятельное общественно-политическое движение. Но как с ним быть, если
он не укладывается ни в консерватизм, ни в либерализм, ни в социализм?
Конечно, авторы учебников могут иметь свое личное видение истории. Но до какой
степени оно может быть приемлемо в учебной литературе для школы? С.А. Нефедов
утверждает в учебнике, что единственными движущими силами истории являются
голод и война. История, на его взгляд, движется по замкнутому кругу. Поэтому
социалистические режимы существовали уже в древнем мире, а любые формы
социального протеста являются революциями»
Возникает впечатление, что новые учебники не рецензируются. Иначе, как можно
объяснить огромное количество фактических ошибок, опечаток, неверных
определений, которыми они изобилуют? Очевидно, назрела настоятельная необходимость
обсуждения концепции новых учебников и их содержания на страницах научных
журналов. К написанию учебников должны привлекаться ученые-историки,
специалисты по рассматриваемым проблемам. Необходимо строгое рецензирование, прежде
чем учебник будет рекомендован школьникам. Тогда выиграют все - учителя и
ученики, историческое образование и общество в целом.
И.И. Селиванов. В последние годы писать учебники берутся не только методисты и
педагоги, но и люди, не имеющие специального гуманитарного образования. Большой
резонанс в Курске вызвало появление в прошлом году на прилавках книжных
магазинов учебника по истории государств Европы и Америки нового времени, изданного
бывшим преподавателем машиноведения технического университета М.И. Костры-
гиным. Безграмотный опус, изобиловавший сотнями фактических ошибок и
беспомощный в методологическом и методическом отношении, чуть было не
рекомендовали для внедрения в учебный процесс. С большим трудом удалось приостановить
его распространение, опубликовав в областной печати две статьи с критическим
разбором содержания книги. Сейчас этот "труд" издатели, которым необходимо хотя бы
окупить стоимость тиража, стали распространять в Москве и других городах России.
116

П.И. Остриков. Не согласен с мнением Т.В. Алентьевой, что лишь специалисты-
историки в состоянии написать хороший учебник по истории. Так, историк А.С. Со-
роко-Цюпа, редактор книг "Мир в начале XX века. 1898-1918" и "Мир в XX веке",
рекомендованных для средней школы, отнесся к написанию и редактированию
рассматриваемых работ довольно легкомысленно.
В учебном пособии, изданном под его редакцией 1992 г., мы обнаружили около
40 неточностей или фактических ошибок. Когда же мы направили свои замечания
заведующему редакцией истории издательства "Просвещение" А.И. Самсонову, он
ответил, что письмо передано авторам, и они "должны сами отвечать за то, что
пишут". Однако в 1996 г., уже в учебнике для 10-11 классов, опубликованном в
издательстве "Просвещение", некоторые из указанных нами ошибок были исправлены.
Но и в этом учебнике опять масса ошибок, неточностей, неудачных выражений.
Кроме того, как и в издании 1992 г., значительная часть материала посвящена
событиям XIX в.
Несколько слов об учебнике А.А. Кредера "Новая история. Ч. П". Конечно, трудно
в одном учебнике изложить историю стран мира за более чем сто лет. Автору
следовало бы более тщательно относиться к отбору материала. Почти страница
отведена незначительному эпизоду о наследовании испанского престола в 1870 г. Зато
масса важнейших событий в учебнике не отражена. В тексте имеются повторы:
история Франции и франко-германской войны рассматривается на стр. 136-140 и на
стр. 151-156 (издание М., 1997).
Не стоит давать в учебнике документы, если они пересказываются в тексте.
Автору следовало бы избегать общих фраз, давать больше конкретных фактов.
В учебнике почти вне поля зрения остались многие проблемы: идеология и идейные
течения; история религии и церкви; социальное развитие, эволюция социальной
структуры общества; национальные процессы; демографическое развитие; быт
людей, их повседневная жизнь. Нет должного анализа конституций, программ
политических партий, их соответствия политической практике.
Т.В. Алентьева. В учебнике А.А. Кредера есть достоинства, но немало и
недостатков. Этот учебник включает весь XIX в., попытка обоснования такого подхода
содержится во введении. Можно, конечно, согласиться с аргументами автора, однако
нужно учитывать, что данный учебник не соответствует возрасту школьников,
которым он адресован.
В учебнике А.А. Кредера отсутствует словарь терминов, хотя они и выделены в
тексте. Списки рекомендуемой литературы не содержат современных
научно-популярных и художественных изданий. Хронологическая таблица составлена небрежно.
В ней отсутствуют даты событий, о которых в учебнике рассказывается:
англоамериканская война 1812-1814 гг., вторая избирательная реформа в Англии,
образование республиканской партии в США, но названы даты событий, о которых в
учебнике упоминается в одном предложении: создание Союза коммунистов, I и II
Интернационалов.
Главный недостаток рассматриваемого учебника - непродуманность структуры
изучаемого материала. Хронологический принцип нарушается, даже в ущерб
проблемному изложению. Так, об общественной мысли XIX в. можно узнать только в
§ 24, в то время как автор ранее же пытался характеризовать и консервативные и
либеральные партии, да и социализм возникает в своих различных формах гораздо
раньше. Нарушена логика и в описании истории Англии. Эта страна - родина
промышленной революции, ведущая в экономическом и политическом плане в XIX в.,
оказывается "задвинутой" в § 20, когда вся европейская, да и американская история
уже изложена. А ведь Англия была еще и политическим идеалом для либералов
разных стран. Роль же США в мире возрастает только в последней трети XIX в.
Есть много замечаний частного характера по конкретному содержанию учебника.
И.Н. Селиванов. В обсуждаемых учебных пособиях много неточностей и в разделах
по истории стран Азии и Африки. Например, в учебнике под редакцией О.С. Сороко-
117

Цюпы, Мустафа Кемаль причислен, наряду с Тилаком и Сунь Ятсеном, к лидерам
революционно-демократического крыла национально-освободительного движения
конца XIX - начала XX вв., хотя в то время этот деятель еще не играл значительной
роли в политической жизни Османской империи и стоял далеко не на позициях
революционной демократии. Политика "самоусиления" в Китае (1861-1895 гг.) названа
"изоляционистской" без каких-либо пояснений, что под этим термином
подразумевается, ведь Китай тогда превращался в полуколонию.
В.Н. Сафонов. А.А. Кредер проделал необходимую работу и сумел в короткие
сроки решить проблему подготовки и издания учебника нового типа, но его учебник
"Новейшая история XX века" в большей степени соответствует статусу справочно-
информационного издания. Вызывает удивление отсутствие во второй части
специальных разделов, посвященных искусству и культуре после второй мировой войны.
Скороговоркой поднимаются нравственные проблемы. Не оценивается роль СССР в
крупнейших событиях международной жизни, а там, где такая оценка есть, она имеет
формальный характер.
Есть и сомнительные суждения. "Одна из целей современных консервативных
правительств - сделать экономику более социально-ориентированной". Это спорно в
целом и во многом неверно в отношении правительств государств Латинской
Америки, где рост слоя "новых бедных", как и в России, перечеркивает положительный
эффект в насыщении потребительского рынка после снятия ограничений для
иностранных товаров.
Принимая в целом концепцию А.А. Кредера, следует констатировать
необъективность автора по ряду вопросов. Практически игнорируются
социал-демократическая партия Германии и "самый великий немец" В. Брандт, роль которого в
объединении страны значительно выше других политиков. Объединение, по его мнению,
произошло "как предсказывал Аденауэр", "убежденный демократ", по оценке автора.
Встречаются и сомнительные утверждения: "Италия уступала в Европе по темпам
только ФРГ" (с. 103). Но в разделе о Франции написано: "Франция по темпам в мире
уступала только Японии" (с. 89).
Учебник по новейшей истории под редакцией О.С. Сороко-Цюпы "Мир в XX веке"
отличается от учебника А.А. Кредера в лучшую сторону. В книге содержатся разделы
по истории культуры и искусства, науки и техники. Это попытка совместить
цивилизационный и формационный подходы. Не согласен с Т.В. Алентьевой, что
такое соединение бесперспективно. Показ общих закономерностей развития, наряду с
выявлением региональных, национальных и иных особенностей - оправданный
подход, который учитывает и концепцию "единой цивилизации", а, следовательно, и
связанную с ней теорию модернизации, о которой идет речь в учебнике, и концепцию
"региональных и исторических цивилизаций". Следует согласиться с асинхронным
подходом к истории XX в.
Игнорируя проблемы исторического развития стран Восточной Европы, авторы
изменили самим себе и не заметили существенных особенностей развития этой части
Европы.
И.Н. Селиванов. В учебнике А.А. Кредера (издание 1994 г., т. И) очень
"нетрадиционно" звучит введение: "XX век - это век перехода человечества в новое
качество... Человек XX века поэтому мечется в крайностях, он силится найти связь
времен и все время ее теряет, иногда ему кажется, что у него нет прошлого, наученный
горьким опытом своего жестокого века, он не верит и в "золотой век" будущего".
Какого "человека" имеет в виду А.А. Кредер - непонятно. Этот пассаж адресован
школьнику, который вряд ли будет способен понять, что же ему хочет сказать автор.
Еще один пример. Автор аргументирует мысль о господстве Европы в мире: "Мир
в начале века - это мир, в котором господствовала Европа, а господство выражалось
в том, прежде всего, что европейские страны поделили между собой мир на колонии и
сферы влияния. Формы зависимости от Европы были различными. Страны
Латинской Америки были суверенными государствами, но экономически и политически
118

оставались зависимыми". И далее: "Но многие страны не имели колоний: Швеция,
Швейцария, Австро-Венгрия". Итак, если исходить из логики автора, Латинская
Америка в начале XX в. была в экономической и политической зависимости от
Европы, но несмотря на раздел мира на колонии и сферы влияния, три страны
("многие") не имели колоний?! А какое же место автор отводит США?
Первый том учебника А.А. Кредера (издание 1994 г.) охватывает события 1914—
1945 гг. Истории Азии и Африки уделено 14 страниц из 194. Из них на 7 страницах
освещаются события до 1914 г. Из текста можно узнать, что в Юго-Западной Азии
государства были "исламскими, а не национальными". Читателю так и не ясно, когда
же распалась Оттоманская империя, в отечественной литературе чаще называемая
Османской, кто стоял во главе Турции сразу же после образования этого
государства- М. Кемаль или все же султан? На с. 183 пишется о том, что в 1921 и 1935 гг.
поэтапно Индия получила самоуправление, а на с. 184 говорится о том, что англичане
во время второй мировой войны индийцам это только обещали.
Оказывается, что халифат- это "единое арабское государство" (с. 188), Эфиопия-
"один из центров исламской культуры" (с. 189), буры в Южной Африке все без
исключения были "протестантами, кальвинистами, очень религиозными" (с. 191).
Во втором томе речь идет о событиях 1945-1993 гг. Ливийский лидер М. Каддафи,
оказывается, на доходы своей страны от нефти поддерживал "леворадикальные
террористические организации по всему миру: от Ирландской республиканской
армии (?!) до некоторых палестинских группировок" (с. 98). Удивляет утверждение, что
в 1984 г. в ЮАР создавался трехпалатный парламент "для раздельного
представительства белых, цветных и индийцев" (?!). Не говоря уже о том, что в т. 1 политика
белых в ЮАР названа "апартхейд", а в т. 2 - "апартеид" без всяких пояснений о том,
что это одно и то же.
Если сопоставить учебники под редакцией О.С. Сороко-Цюпы и А.А. Кредера, то
первые, при всех недостатках, намного выше и по научному и по методическому
уровню. Однако если их сравнивать с учебниками под редакцией В.К. Фураева 1991 и
1992 гг. для 10-11 классов, то они, несомненно, проигрывают книгам под редакцией
В.К. Фураева, который выступает за последовательное совершенствование учебной
литературы2. Вызывает недоумение тот факт, что учебник А.А. Кредера, изданный в
1994 г. в двух томах в рамках программы "Гуманитарное образование в России",
рекомендован вместо книг под редакцией В.К. Фураева, дающих в целом объективное
представление об истории Азии и Африки в новейшее время.
Предлагаю обратиться к руководству министерства общего и профессионального
образования РФ с просьбой создать специальную комиссию из авторитетных
независимых экспертов для того, чтобы провести объективную экспертизу качества всех
вышедших в последние годы учебников и учебных пособий по истории,
рекомендованных для средней школы. Комментарий к каждому учебнику издать отдельной
брошюрой и направить в средние общеобразовательные учреждения, а также в органы,
курирующие среднее образование в каждом из субъектов РФ. В таком случае учитель
истории получит возможность самостоятельно ориентироваться в учебной
литературе. Кафедра всеобщей истории КГПУ уже начала такую работу для школ Курской
области.
Т.В. Алентъева. Не следует давать разрешение к внедрению в учебный процесс
того или иного учебника или пособия, пока его авторы не подготовят для учителей
методические рекомендации. Создается впечатление, что авторы большинства новых
учебников не задумывались о том, как их работа будет восприниматься теми, кому
она адресована. Желательно до печатания основного тиража проводить апробацию
новых учебников, выпуская их небольшими партиями как экспериментальные.
П.И. Остриков. Завершая обсуждение, подчеркнул, что участники "круглого
2 Фураев В.К. Еще раз о программах и учебниках по новой и новейшей истории. - Новая и новейшая
история, 1992, № 1.
119

стола" были единодушны во мнении о том, что концепция перехода к
концентрической системе среднего образования в том виде, как она сейчас проводится, неудачна
и может в ближайшем будущем принести больше вреда для исторического
образования учащихся, чем пользы. Следует уравнять по количеству часов и по формам
итогового контроля отечественную и зарубежную историю, ввести в выпускных
классах средних школ общий экзамен по отечественной и зарубежной истории. Всеми
участниками дискуссии отмечалась настоятельная необходимость обновления
программ и учебников. Состоявшееся обсуждение было конструктивным. Кафедра
всеобщей истории КГПУ готова не только критиковать вышедшие учебники по истории
зарубежных стран, но и сформировать свой авторский коллектив для подготовки
взвешенного и объективного учебника для учащихся старших классов по новой и
новейшей истории.
Необходимо создать такие условия, чтобы у авторов неудачных книг не было
возможности переиздавать свои "опусы". Журнал "Новая и новейшая история",
публикуя объективные обзоры выходящей учебной литературы по истории, мог бы
способствовать улучшению ее качества и повышению уровня исторического
образования.
Материалы "Круглого стола" подготовил И.Н. Селиванов
120

Документальные очерки
© 1998 г.
А.С. ОРЛОВ
СОВЕТСКАЯ АВИАЦИЯ
В КОРЕЙСКОЙ ВОЙНЕ 1950-1953 гг.
45 лет назад завершилось одно из самых крупных вооруженных столкновений
периода "холодной войны" - Корейская война. Ее история до сих пор имеет много
"белых пятен" и волнует широкие круги мировой общественности. Война в Корее все
еще является малоисследованной темой в отечественной историографии. Поскольку
советские архивы, касающиеся событий, происходивших в Корее полвека назад, и
участия в них СССР, были закрыты, то мировое сообщество узнавало об этой войне
из других источников. Правильно сказано, что страна, закрывающая свои архивы,
отдает ключи от своей истории другим странам. В полном соответствии с этим
афоризмом историю Корейской войны писали американцы. И писали по своим
канонам. Наряду со многими достоверными сведениями в трудах, изданных в США и в
ряде других стран Запада, ощущается печать "холодной войны". Особенно это
заметно при описании советского участия в Корейской войне.
Сегодня, когда стали доступными секретные документы того времени из советских
архивов, когда опубликованы научные труды и десятки свидетельств советских
участников тех событий, многие ставшие почти хрестоматийными тезисы
распространенных на Западе версий об участии СССР в этой войне выглядят не столь
убедительно, как это казалось 10-15 лет назад1.
В настоящем очерке автор, участник войны в Корее, на основе документов и
новейших исследований проблемы рассказывает о событиях того времени,
сосредоточив основное внимание на роли советской авиации в этой войне.
Орлов Александр Семенович - доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института
военной истории МО РФ, специалист по истории второй мировой войны, автор многих работ по этой
проблематике.
1 По рассматриваемой теме см.: Лобов Г. А. В небе Северной Кореи. - Авиация и космонавтика, 1990,
№ 10-12; 1991, № 1-5; Орлов А.С. Аллея Мигов в Корейском парке. - Сын отечества, 23.VII.1993; его же. В
небе Северной Кореи. - В кн.: Локальные вооруженные конфликты. М., 1997; его же. Борьба с авиацией
США во время войны в Корее. - Вестник ПВО, 1997, № 3; Участие СССР в Корейской войне. Новые
документы. - Вопросы истории, 1994, № 11-12; Волкогонов Д.А. Семь вождей. М., 1995; Ахалкаци Д.С.
Корейская война (1950-1953) в советско-американских отношениях. - В кн. Советская внешняя политика в
годы "холодной войны" (1945 - 1995). Новое прочтение. М., 1995; Везерсби К. Советские цели в Корее. -
В кн. "Холодная война". Новые подходы. Новые документы. М., 1995; а также: The United States Policy in
the Korean Crisis. Washington, 1950; The Conflict in Korea. Events prior to Attack of June 25, 1950. Washington,
1951; The North Korea: A Case Study in the Techniques of Takeover. Washington, 1961; The Origins of the Cold War
in Asia. New York, 1977; Futrell R.F. The United States Air Force in Korea. 1950-1953. Washington, 1983; Gaddis
J.L. Strategic of Containment: a Critical Appraisment of Postwar American National Security Policy. New York, 1988;
idem. We Now Know. Rethinking Cold War History. Oxford; 1997; Cumings B. The Origins of the Korean War, v. II.
Princeton, 1990; Goncharov S.H. Stalin's Dialog with Mao Zetung. - Journal of North West Asian Studies. Winter
1991-1992, v. X, № 4; Orlov AS. The Korean War: "MIG Alley". Prelude: Kim Ir Sung and Stalin; The MIG's Storm
"Superfortress"; "Fagots against Sabres". -The Seoul Daily News, 24-25-26.VI.1993.
121

"ОРГАНИЗОВАТЬ ДЕЛО БЕЗ БОЛЬШОГО РИСКА"
Тревожно начиналась вторая половина XX в. В мире бушевала "холодная война".
Бывшие союзники по антигитлеровской коалиции стояли по разные стороны
баррикад, конфронтация между ними нарастала. Гонка вооружений, развернувшаяся
между блоком НАТО во главе с США, с одной стороны, и СССР с его союзниками - с
другой, набирала силу. Вспыхивали и гасли конфликты разной степени
напряженности. Возникали горячие точки, где схлестывались интересы сторон. Одной
из таких точек в начале 50-х годов стал Корейский полуостров.
До 1945 г. Корея была единым государством, попавшим в колониальную
зависимость от Японии после русско-японской войны 1904-1905 гг. Разгром японских
войск в 1945 г., в котором участвовали советские и американские войска, привел к
освобождению Кореи.
Разделение на две оккупационные зоны по 38-й параллели мыслилось тогда как
временная мера, необходимая для принятия капитуляции японских войск. Здоровой
основой для возрождения Кореи как независимого, демократического и единого
государства являлось решение Московского совещания министров иностранных дел
СССР, США и Великобритании, состоявшегося в декабре 1945 г. Оно
предусматривало формирование общекорейского правительства, которое совместно с
союзными державами должно было разработать меры по преодолению последствий
длительного колониального господства Японии.
Однако выполнение Московского соглашения, в частности, по восстановлению
экономических связей между Северной и Южной Кореей наталкивалось на трудности.
Их в немалой степени создавало присутствие на полуострове советских и
американских войск.
В мае 1948 г. на территории Южной Кореи под контролем комиссии ООН,
созданной по инициативе США, прошли сепаратные выборы. На пост главы
государства был избран бывший профессор Вашингтонского университета Ли Сын Ман.
Правительство Южной Кореи объявило себя правительством всей страны, с чем,
разумеется, не согласились коммунистические силы Севера. Летом 1948 г. они
организовали выборы в Верховное народное собрание Кореи, которое 9 сентября
провозгласило Корейскую Народно-Демократическую Республику (КНДР). Так, на
севере страны образовалось коммунистическое просоветское государство. Таким
образом, произошло юридическое оформление раскола Кореи на два государства,
причем правительство каждого из них по конституции объявило себя единственно
законным.
В 1948 г. по просьбе Верховного народного собрания КНДР с Севера были
выведены все советские войска. Американцы вывели свои войска лишь летом 1949 г.,
однако оставили в Южной Корее около 500 советников, военные советники СССР
остались и в КНДР.
По мере развития "холодной войны" и противостояния между СССР и США все
больше обострялась обстановка и на Корейском полуострове. Вооруженные
столкновения на 38-й параллели, по которой проходила граница между КНДР и
Республикой Корея, случались все чаще.
Все это имело место на фоне важных политических изменений, происходивших в
Дальневосточном регионе. Осенью в 1949 г. в Китае победила Народная революция, и
коммунисты возглавили руководство новым народно-демократическим
государством - Китайской Народной Республикой. В феврале 1950 г. КНР подписала с СССР
договор о дружбе, союзе и взаимопомощи. Союз СССР и КНР в условиях, когда обе
коммунистические державы всячески поддерживали народно-демократический режим
в КНДР, способствовал стремлению руководства Северной Кореи к объединению
всей страны военным путем. Но предварительно глава КНДР Ким Ир Сен хотел
заручиться одобрением северокорейского похода на юг со стороны КНР и СССР.
Для Ким Ир Сена особенно важна была поддержка СССР, который, восстановив
свое народное хозяйство после второй мировой войны, являлся одной из наиболее
122

могущественных военных держав мира. Ким Ир Сен помнил, что 13 октября 1948 г. в
приветственной телеграмме правительству Северной Кореи по случаю
провозглашения КНДР И.В. Сталин ограничился пожеланиями успехов новому правительству
"в его деятельности на пути национального возрождения и демократического
развития", не углубляясь в проблемы дальнейших отношений двух государств2. Поэтому
глава правительства КНДР настойчиво добивался от Москвы согласия на визит
правительственной делегации КНДР в Советский Союз. Вождю северокорейских
коммунистов нужно было выяснить позицию Сталина в отношении КНДР.
В январе 1949 г. такое согласие было получено и 5 марта того же года
правительственная делегация КНДР во главе с председателем кабинета министров Ким Ир
Сеном и министром иностранных дел Пак Хен Еном прибыла в Москву. В состав
делегации входили также посол КНДР в СССР Дю Ен Ха. В переговорах с советской
стороны участвовали, кроме Сталина, министр иностранных дел СССР А.Я.
Вышинский и посол СССР в КНДР Т.Ф. Штыков. 5-18 марта между обеими странами
велись интенсивные переговоры. В результате было заключено 11 соглашений. Они
касались экономического и культурного сотрудничества, оказания технической
помощи, расширения кредитования Северной Кореи, товарооборота и платежей. Были
разработаны условия работы советских специалистов в КНДР и условия подготовки
корейских специалистов в СССР. Специальными соглашениями предусматривалось
временное базирование в порту Сейсин советского военно-морского подразделения и
строительство железной дороги из Краснино (СССР) в Хонио (КНДР). В Пхеньяне
создавалось советское торговое представительство, устанавливалась воздушная линия
между СССР и КНДР. Все соглашения, кроме экономического и культурного, были
секретными. СССР согласился поставлять в КНДР вооружение и оборудование,
оплаченные золотом и товарами.
С конца 1949 г. отношения между двумя корейскими государствами все более
обострялись. Оба правительства претендовали на объединение Кореи каждый под
своей эгидой. В октябре 1949 г. президент Южной Кореи Ли Сын Ман в беседе с
американскими моряками в Инчоне заявил, что "если нам придется решать эту
проблему на поле боя, мы сделаем все, что от нас потребуется"3. 30 декабря на
пресс-конференции он ужесточил свою позицию, заявив, что "нам следует своими
усилиями объединить Южную и Северную Корею"4. 1 марта 1950 г., выступая на
митинге в Сеуле, Ли Сын Ман провозгласил, что "час объединения Кореи
приближается"5. Его министр обороны также не стеснялся в выражениях. 9 февраля 1950 г.
он заявил: "Мы находимся в полной готовности к борьбе за восстановление
потерянной территории и только ждем приказа"6.
США также немало сделали для того, чтобы, как говорил тогдашний американский
посол в Сеуле Дж. Муччо, "приблизить время всеобщего наступления на территорию
севернее 38-й параллели". Главный военный советник США в Южной Корее генерал
В. Роберте в январе 1950 г., за пять месяцев до начала войны, на встрече с
южнокорейскими министрами указывал, что "нападение начнем мы", хотя и
оговаривался, что "надо создать предлог для нападения, чтобы оно имело обоснованную
причину"7.
К северу от 38-й параллели также вынашивались весьма воинственные замыслы,
но делалось это под покровом секретности без широковещательных заявлений.
Интенсивные поставки вооружения, военной техники, боеприпасов из СССР в
Северную Корею продолжались в течение всего 1949 г. 1950 год внес новые ньюансы.
19 января 1950 г: в Кремль поступило важное сообщение из Пхеньяна. Советский
2 Архив внешней политики Российской Федерации (далее - АВП РФ), ф. 1, ДВО, оп. 8, д. 1, п. 6.
3 Там же. Архивно-справочная библиотека, ф. 07, оп. 18, д. 6, п. 1.
4 Там же, ф. 102, оп. 10, д. 15, п. 12.
5 Там же. Архивно-справочная библиотека, оп. 18, д. 6, п. 1.
6 Там же, ф. 102, оп. 10, д. 15, п. 1.
7 Красная Звезда. 14.VIII.1992.
123

посол Штыков докладывал: "Вечером в китайском посольстве в связи с отъездом
посла проходил прием. Во время его Ким Ир Сен сказал мне следующее: теперь,
когда освобождение Китая завершается, на очереди стоит вопрос освобождения
Кореи. Партизаны не решат дела. Я не сплю ночами, думая о воссоединении. Мао
сказал, что наступать на Юг не надо. Но если Ли Сын Ман будет наступать, тогда надо
переходить в контрнаступление. Но Ли Сын Ман не наступает... Ему, Ким Ир Сену,
нужно побывать у Сталина и спросить разрешения на наступление для освобождения
Южной Кореи. Мао обещал помощь, и он, Ким Ир Сен, с ним встретится. Ким Ир Сен
настаивал на личном докладе Сталину о разрешении наступать на Юг с Севера. Ким
Ир Сен был в состоянии некоторого опьянения и вел разговоры в возбужденном
состоянии"8.
Сталин не спешил с ответом. Обменялся посланиями с Мао Цзедуном, который
считал, что вопрос следует обсудить. Только после этого 30 января 1950 г. из Москвы
от Сталина в Пхеньян пошла шифровка: "Сообщение от 19 января 50 года получил.
Такое большое дело нуждается в подготовке. Дело надо организовать так, чтобы не
было большого риска. Готов принять..."9.
В Пхеньяне телеграмму расценили как согласие на операцию с условием
достижения гарантированного успеха. После еще одной консультации с Пекином Сталин
9 февраля дал согласие на подготовку широкомасштабной операции на Корейском
полуострове, одобрив намерение Пхеньяна военным путем объединить родину. Вслед
за этим резко возросли поставки из СССР танков, артиллерии, стрелкового
вооружения, боеприпасов, медикаментов, нефти. В штабе корейской армии с участием
советских советников в глубокой тайне велась разработка плана широкомасштабной
наступательной операции, шло ускоренное формирование нескольких новых
корейских соединений.
Но Сталин, дав согласие на поход Ким Ир Сена, все еще колебался. Он опасался
вооруженного вмешательства США в конфликт между Севером и Югом Кореи,
которое могло привести к непредсказуемым последствиям, а может быть и к прямой
конфронтации двух сверхдержав, что грозило ядерной войной. Поэтому, как он
считал, Москва должна была, с одной стороны, заручиться согласием Пекина на
поддержку действий КНДР по силовому объединению Кореи, а с другой - по
возможности дистанцироваться от вероятного участия СССР в назревавшем конфликте,
чтобы избежать риска быть втянутым в войну с США, в случае их вмешательства в
корейские дела. В Кремле все более склонялись к мысли, что поход Ким Ир Сена на
юг может увенчаться успехом, если действовать энергично и быстро. В этом случае
северокорейская армия успела бы овладеть южной частью Кореи до того, как
американцы смогли бы вмешаться в ход событий10.
Позиция американцев, как казалось Москве, позволяла надеяться на то, что Южная
Корея не занимала первых мест в числе американских стратегических приоритетов на
Дальнем Востоке. Так, государственный секретарь США Д. Ачесон 12 января 1950 г.
заявил, что Южная Корея не входит в "оборонный периметр" США в Тихоокеанском
регионе. "Моя речь, - вспоминал он впоследствии, - открыла зеленый свет для атаки
на Южную Корею"11. Безусловно, это заявление Ачесона было учтено лидерами
Северной Кореи. Однако не был взят в расчет - а скорее всего об этом не знали -
другой важный документ правительства США. В марте 1950 г. Совет
Национальной Безопасности США подготовил директиву - СНБ-68, в которой
правительству рекомендовалось жестко сдерживать коммунизм повсюду в мире. В
директиве утверждалось, что СССР более склонен к вовлечению в "лоскутную агрессию"
нежели в тотальную войну и любая неудача США при оказании отпора такого рода
агрессии могла бы привести к "порочному кругу принятия слишком нерешительных и
8 Архив Президента Российской Федерации (далее - АП РФ), ф. 45, оп. 1, д. 346, л. 7.
9 Цит. по: ВолкогоновДЛ. Семь вождей. М., 1995, с. 287.
10 Khrushchev Remembers. Ed. by S. Talbott. Boston, 1970, p. 367-368.
11 Красная Звезда, 14.VIII. 1992.
124

запоздалых мер" и постепенной "потере позиций под силовым нажимом"12. США,
указывалось в директиве, должны быть готовы противостоять СССР в любой точке
мира, не делая различия между "жизненноважными и периферийными интересами"13.
30 сентября 1950 г. президент США Г. Трумэн утвердил эту директиву, в корне
менявшую подход США к защите Южной Кореи.
Но все это выяснилось позднее. А тогда 8 апреля 1950 г. Ким Ир Сен, Пак Хен Ен и
Т.Ф. Штыков тайно прибыли в Москву14. Ким Ир Сен убеждал Сталина, что Корею
можно быстро объединить путем проведения скоротечной военной кампании, и что,
как только войска КНДР вступят в Южную Корею, там начнется всенародное
восстание против режима Ли Сын Мана15. Но Сталин все еще колебался. Он решил
еще раз проконсультироваться с Мао Цзэдуном, чтобы быть уверенным в китайской
поддержке планировавшегося нападения на Южную Корею. 14 мая 1950 г. Сталин
отправил шифровку, в которой говорилось, что в силу изменившейся международной
обстановки в Москве согласны с предложением корейцев приступить к объединению.
При этом оговаривалось, что "вопрос должен быть решен окончательно китайскими и
корейскими товарищами совместно, а в случае несогласия китайских товарищей
решение вопроса должно быть отложено до нового обсуждения"16.
В Пекине быстро согласились с предложением Москвы и подготовка к операции
стала вестись форсированными темпами, и уже 30 мая Штыков докладывал в Москву:
"Ким Ир Сен сообщил, что Начальник Генерального штаба закончил разработку
принципиального оперативного решения (вместе с советским советником
Васильевым) на наступление. Он, Ким Ир Сен, его одобрил. Организационная
подготовка заканчивается к 1 июня. Из 10 дивизий 7 готовы для наступательных действий.
В июле начнутся дожди. Мне генералы Васильев и Постышев доложили, что тогда
потребуется больше времени на сосредоточение. Генштаб предлагает начать в конце
июля.
Мое мнение (Сталин, читая, подчеркнул эти два слова). Можно согласиться с этим
сроком. Корейцы просят бензин и медикаменты. Прошу срочных указаний.
30 мая 1950 года. Штыков"11.
Ответ последовал быстро. Инстанция одобрила предложения посла, пообещав
ускорить доставку медикаментов и нефти.
Усиленные приготовления северокорейской стороны не остались незамеченными
на юге. По обе стороны 38-й параллели сосредотачивались войска. Участились
пограничные стычки. Активизировались и американцы. За несколько дней до начала
войны в Сеул прибыл бывший тогда советником госдепартамента Джон Ф. Даллес.
Он проинспектировал южнокорейские войска в районе 38-й параллели и заявил, что,
если им удастся продержаться хотя бы две недели после начала боевых действий, "все
пойдет гладко". "Я придаю большое значение той решающей роли, которую ваша
страна может сыграть в великой драме, которая сейчас разыграется", - писал Даллес
Ли Сын Ману перед отъездом из Сеула18.
Тем временем в КНДР заканчивались приготовления к первой широкомасштабной
наступательной операции против войск Ли Сын Мана. Но для Сталина очень важно
было принять все меры к тому, чтобы не дать США повода обвинить СССР в
соучастии в северокорейской агрессии. Он очень не хотел быть уличенным в
непосредственном участии СССР в подготовке войны. Об этом свидетельствует ряд
документов.
12 American National Security, Policy and Process. Ed. by A. Jordan, W. Taylor. London, 1981, p. 64.
13 NewhouseJ. The Newclear Age. From Hirosima to Star Wars. London, 1989, p. 82.
14 АВП РФ, ф. 07, on. 23a, д. 257, п. 20.
15 Khrushchev Remembers, p. 367-368.
*6ВолкогоновД.А. Указ. соч., с. 288.
17 АП РФ, ф. 45, оп. 1, д. 346, л. 94.
18 Красная Звезда, 14.VIII.1992.
125

За пять дней до начала войны 20 июня 1950 г. Штыков прислал Сталину
телеграмму: "Кир Ир Сен просил передать: для наступления и десанта нужны корабли.
Два корабля прибыли, но экипажи не успели подготовить. Просит десять советских
советников использовать на кораблях. Считаю, просьбу удовлетворить надо". Ответ,
подписанный А.А. Громыко 22 июня, пришел быстро: "Ваше предложение
отклоняется. Это дает повод для вмешательства".
Ободренный поддержкой своих великих соседей - СССР и КНР - Ким Ир Сен
отдал приказ о вторжении. С рассветом 25 июня 1950 г. войска Корейской Народной
Армии (КНА) начали наступление в глубь Республики Корея. Когда северокорейцы
развивали наступление на Юг, Ким Ир Сен попросил направить советских советников
непосредственно в части, ведущие бои на передовой. Штыков в разговоре с корейским
вождем пообещал, что уговорит Москву согласиться. Последовал окрик из Кремля.
"Пхеньян, Совпосол.
Как видно, Вы ведете себя неправильно, так как пообещали корейцам дать
советников, а нас не спросили.
Вам нужно помнить, что Вы являетесь представителем СССР, а не Кореи.
Пусть наши советники пойдут в штаб фронта и в армейские группы в гражданской
форме в качестве корреспондентов "Правды" в требуемом количестве.
Вы будете лично отвечать перед советским правительством за то, чтобы они не
попали в плен"19.
Как бы в развитие этой телеграммы советские военные советники при батальонах
и полках КНА были отозваны в СССР. Хотя под этим ответом нет подписи Сталина,
но весь стиль этого послания, грубого и угрожающего, выдает его автора.
Руководители советского государства сделали все возможное, чтобы граждане
СССР не могли попасть в руки противника, особенно к американцам. Так, в первые
дни войны многие советские граждане корейского происхождения направили в
высшие органы власти заявления с просьбой направить их на помощь "корейским
братьям" для защиты исторической родины от "варварского нападения со стороны
американских империалистов"20. Им в этом было отказано. Советским судам, покинувшим
26 июня китайский порт Дайлянь, было приказано "немедленно вернуться в свою зону
обороны"21. Когда 27 июня войска КНДР взяли Сеул и советский главный военный
советник генерал Васильев хотел поехать туда, чтобы помочь военному
командованию Северной Кореи в управлении войсками, Москва не дала ему разрешения на
это. И в дальнейшем делалось все, чтобы не допустить пленения советских военных
советников войсками противника.
Однако с началом войны, несмотря на крупные успехи северокорейских войск,
внешнеполитические события развивались не так, как рассчитывали в Пхеньяне,
Москве и Пекине. Уже с первых дней войны произошла интернационализация
конфликта в результате активного вмешательства в него США. Американская авиация и
флот действовали с первого дня войны, но применялись для эвакуации американских и
южнокорейских граждан из прифронтовых районов. Однако после падения Сеула на
Корейском полуострове высадились сухопутные войска США. Американские ВВС и
ВМС также развернули активные боевые действия против войск КНДР.
Для того чтобы американское участие в войне не было истолковано мировым
сообществом как вмешательство во внутренние дела Кореи, политическое
руководство США позаботилось о том, чтобы придать действиям своих войск законный
характер с точки зрения международного права. 7 июля 1950 г. состоялось заседание
Совета Безопасности (СБ) ООН, на котором обсуждался корейский вопрос. СССР
бойкотировал тогда его работу в знак протеста против незаконного присутствия
гоминьдановца в качестве представителя Китая. Этим не замедлили воспользоваться
19 АПРФ, ф. 45, оп. 1, д. 346, л. 145-147.
20 Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (далее - РЦХИДНИ), ф. 17,
оп. 137, д. 409, л. 107,134-135.
21 Cummings В. The Origins of the Korean War, v. II. Princeton, 1990, p. 643-644.
126

США, которые поставили на голосование вопрос о превращении американских
оккупационных войск в Корее в "войска ООН".
Эту акцию можно было бы предотвратить, воспользовавшись правом вето, однако
советский представитель при ООН Я.А. Малик по указанию Москвы покинул
заседание СБ ООН, что явилось крупным просчетом сталинской дипломатии.
Помимо США, в "поход против коммунизма" было вовлечено еще 15 государств, хотя
американские войска, конечно же, составляли основу интервенционистского корпуса.
На первом этапе войскам США удалось несколько затормозить продвижение
Корейской Народной Армии, однако она, хотя и медленно, продолжала движение
вперед. Лисынмановское правительство было вынуждено бежать в Пусан, город на
юго-восточном побережье, где к сентябрю 1950 г. в его руках остался лишь
небольшой клочок территории.
К этому времени американское командование подготовило мощный контрудар. На
Пусанско-Тагуском плацдарме против 70-тысячной северокорейской армии были
сосредоточены вдвое большие силы американских и южнокорейских войск, имевших
многократное превосходство в технике.
15 сентября, после высадки с моря в районе Инчхона 50-тысячного 10-го
бронетанкового корпуса в тылу северокорейской армии, началось контрнаступление
американо-южнокорейских войск на юге. В результате значительные силы КНА
оказались в окружении и с тяжелыми боями вынуждены были прорываться на Север, неся
большие потери. Сеул пришлось оставить.
На 5-й сессии Генассамблеи ООН американцы добились ее согласия на переход
38-й параллели. Американские и южнокорейские войска быстро продвигались на
север к границам КНДР. Нависла угроза разгрома и потери независимости. Стало
ясно, что спасти положение может только помощь СССР и КНР, притом оказанная в
кратчайшие сроки. Это понимали и в Москве, и в Пекине, и в Пхеньяне.
Китайское руководство с началом войны в Корее направило 30 июня в КНДР своих
военных наблюдателей, а в августе сосредоточило в районе китайско-корейской
границы у р. Ялу 250-тысячную группировку китайских войск. Мао Цзэдун приказал
Гао Гану, руководителю Северного Китая, привести ее в боевую готовность к концу
сентября. 17 сентября в КНДР прибыла группа военных специалистов КНР для
изучения условий ввода китайских войск в случае необходимости22.
Тем временем американские и южнокорейские войска, продвигаясь на север,
1 октября пересекли 38-ю параллель. В тот же день Штыков направил Сталину
письмо Ким Ир Сена с отчаянной просьбой о помощи. Вождь северокорейских
коммунистов и его министр иностранных дел писали:
[...] "Дорогой товарищ Сталин! Если противник будет форсировать наступательные
операции на Северную Корею, то мы не в состоянии будем собственными силами
приостановить противника. Поэтому, дорогой Иосиф Виссарионович, мы не можем не
просить от Вас особой помощи. Иными словами, в момент перехода вражеских войск
через 38 параллель нам очень необходима непосредственная военная помощь со
стороны Советского Союза.
Если по каким-либо причинам это невозможно, то окажите нам помощь по
созданию международных добровольных частей в Китае и в других странах народной
демократии для оказания военной помощи нашей борьбе"23.
В тот же день аналогичное письмо получил Мао Цзэдун. Для Москвы и Пекина
настало время решения. Худшие опасения Сталина сбылись: план Ким Ир Сена не
сработал, вмешательство США и продвижение войск ООН на север спутали все
карты советского и китайского руководства. Нужна была срочная помощь Пхеньяну,
но втягивание в разгоравшийся конфликт Советского Союза никоим образом не
входило в планы Сталина. Нужно было побудить к этому китайцев, оставив советское
22 Hunt М.Н. Beijing and the Korean Crisis. June 1950 - June 1951. - Political Science Quarterly, v. 107, 1992, №
3, p. 458.
23 АПРФ, ф. 45, on. 1, д. 347, л. 41-45.
127

вмешательство на самый крайний случай. Тяжелые раздумья витали в кремлевских
кабинетах. И в этой обстановке раздался спасительный звонок из Пекина. 2 октября
Мао извещал советского лидера о том, что руководство КНР решило оказать помощь
КНДР соединениями "добровольцев", которые готовы вступить в Северную Корею
15 октября. Мао сообщил, что первоначально 5-6 дивизий "китайских народных
добровольцев" (КНД) вступят в Корею, показав тем самым США, что ситуация
изменилась. После того, как они, получив достаточно советского вооружения,
подготовятся, они смогут перейти в наступление. Китайский вождь просил также Сталина
помочь советской авиацией и флотом прикрыть китайские войска в Корее и
промышленные районы Северного Китая24.
Сталин, видимо, с большим облегчением воспринял это сообщение. Об этом
свидетельствует его ответ от 5 октября. В нем, в частности, говорилось:
"США из-за престижа могут втянуться в большую войну; будет, следовательно,
втянут в войну Китай, а вместе с тем втянется в войну и СССР, который связан с
Китаем пактом о взаимопомощи. Следует ли этого бояться? По-моему, не следует,
так как мы вместе будем сильнее, чем США и Англия, а другие капиталистические
европейские государства без Германии, которая не может сейчас оказать США какой-
либо помощи, не представляют серьезной военной силы. Если война неизбежна, то
пусть она будет теперь, а не через несколько лет, когда японский милитаризм будет
восстановлен, как союзник США..." Мао ответил, что он "очень рад, что в Вашем
ответе говорится о совместной борьбе Китая и СССР против американцев...
Безусловно, если воевать, то воевать нужно теперь... Целесообразно направить не
пять-шесть дивизий, а по крайней мере девять..."25.
8 октября к Сталину в Сочи, где он находился на отдыхе, прибыли посланцы Мао
Цзэдуна Чжоу Эньлай и Линь Бяо. Беседа состоялась в ночь на 9 октября.
Руководитель советского государства несколько умерил аппетиты визитеров. Он заявил,
что СССР готов поставить оружие в общей сложности для 20 дивизий "китайских
добровольцев", но не имеет столько сил, чтобы прикрыть авиацией китайские и
корейские войска. Он обещал обеспечить противовоздушную оборону
промышленности Северного Китая и приграничные с КНДР районы, но оговорился, что все это
потребует времени26.
В Пекине, получив такой ответ, задумались. Некоторые члены политбюро
выражали опасения, что КНР может быть втянута в длительной конфликт с США,
что резко затормозит начавшуюся индустриализацию Китая. Неопределенность
обещаний советской помощи также разочаровывала27.
Началась серия совещаний политбюро ЦК КПК по данной проблеме. Время
торопило. Войска ООН уверенно продвигались на север. Наконец, 14 октября члены
политбюро пришли к единому мнению: занять войсками горный район между
Пхеньяном и Вонсаном. Если войска США не пересекут эту линию в течение полугода, то
"китайские добровольцы" выиграют время для того, чтобы быть готовыми к
решению тех задач, которые будут поставлены им руководством КНР. Командующим
войсками "китайских добровольцев" был назначен Пэн Дэхуэй.
Однако события развивались стремительно: американцы приближались к
китайской границе и Пхеньяну. Мао позвонил в Москву Чжоу Эньлаю и сообщил, что
"китайские добровольцы" войдут в КНДР, если СССР поставит немедленно
вооружение не на шесть, как предполагалось ранее, а на 15 дивизий китайских войск.
Однако Пэн Дэхуэй настойчиво просил отложить вторжение до зимы, поскольку
китайские войска не располагали авиацией, защитной артиллерией, а американские
ВВС господствовали в воздухе28. Но времени уже не было. Мао приказал ввести
pp
25АПРФ,ф.45,оп. 1, д. 334, л. 110-111,126.
26 Hunt M. Op. cit., p. 460-461.
27 Ibidem.
28 Ibid., p. 463.
128

"китайских добровольцев" в Корею сперва 17-го, потом 18-го и, наконец, 19 октября.
В тот день первые части КНД пересекли р. Ялу.
Тем временем южнокорейские и американские войска 23 октября взяли Пхеньян, а
25 октября огромная масса китайских войск хлынула по мостам через Ялу в Северную
Корею. Война вступила в новую фазу. Наступление было долгим, трудным,
вымученным. Господству противника в воздухе "добровольцы" противопоставили
траншейную и галерейную борьбу, когда целые роты, батальоны и полки так зарывались
в землю, что ни бомбы, ни напалм их не достигали.
К тому же с ноября 1950 г. промышленные объекты Северного Китая, мосты через
Ялу и прилегающую к границе территорию КНДР начал прикрывать с воздуха срочно
сформированный советский 64-й истребительный авиакорпус, который в своей зоне
действовал успешно. В ходе боев зимой и весной 1951 г. был освобожден Пхеньян,
еще раз взяты Сеул, Инчхон, Вокджу и другие города. Маятник войны пошел в
другую сторону. Однако затем последовали удары южан, и к июню 1951 г. линия
фронта почти застыла, напрягаясь и едва колеблясь, у 38-й параллели.
Решение Мао вмешаться в корейскую войну диктовалось несколькими
обстоятельствами. Он надеялся, что победоносное наступление китайских войск поднимет
международный авторитет революционного Китая, покажет миру, что КНР - это
сила, способная остановить американцев. Были и более узкие цели: успехами на
фронте подавить оппозицию в политбюро, а также не допустить США к сухопутным
границам Китая, что увеличило бы угрозу национальной безопасности КНР. Мао считал,
что эта война есть столкновение воль. Зная чувствительность американцев к людским
потерям, он полагал, что, потеряв 40-50 тыс. человек, США под давлением
общественного мнения в стране прекратят войну. Убедившись, что прогнозы не
оправдываются, он в марте 1951 г. поднял планку американских потерь до 100 тыс. человек29.
Неудача весенне-летнего наступления КНА и КНД убедило Мао, что выиграть
войну невозможно и надо идти на переговоры. Впервые он высказал эту мысль 26 мая
1951 г., а 31-го уже советовал коллегам по политбюро по-новому оценить обстановку.
Что касается Сталина, то осознав, что выиграть войну не удастся, он поддержал идею
переговоров, намереваясь в ходе дипломатических баталий выторговать лучшие
условия мира, чем на поле боя. 3 июня 1951 г. состоялись переговоры по этому
вопросу между Ким Ир Сеном, Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем, а в середине июня
1951 г. китайско-корейско-советские переговоры. 23 июня советский представитель
при ООН Малик официально предложил начать переговоры. Это было тут же
одобрено китайским правительственным официозом газетой "Жень-Миньжибао".
10 июля в Кэсоне (КНДР) начались переговоры. Они продолжались долгие два года,
сопровождаясь мелкими стычками на сухопутных фронтах, а, главное - ожесточенной
воздушной войной. В этой войне впервые в истории силы реактивной авиации ВВС
США и СССР столкнулись в ожесточенных воздушных схватках. Настало время
рассказать, как же все это было.
64-й АВИАКОРПУС ВСТУПАЕТ В СРАЖЕНИЕ
В корейской войне авиация США являлась главной ударной силой "вооруженных
сил ООН", помогавших Южной Корее. Она действовала как на фронте, так и по
объектам глубокого тыла. Поэтому отражение воздушных ударов ВВС США и их
союзников стало одной из важнейших задач войск Северной Кореи и "китайских
добровольцев" на протяжении всех военных лет. Основной силой, решавшей эту
задачу, стал советский 64-й истребительный авиакорпус.
Командование США сосредоточило в Южной Корее и прилегающих районах
большую часть своих ВВС Дальневосточной зоны, в составе которых к началу войны
насчитывалось 1172 самолета30.
29 Ibid., p. 465-467.
30 Стюарт Дж. Воздушная мощь - решающая роль в Корее. М., 1959, с. 30.
5 Новая и новейшая история, № 4 129

Основные силы тактической авиации были объединены в 5-ю воздушную армию,
дислоцировавшуюся в Японии, в состав которой входили крылья (авиакрыло -
авиационная часть США, равное авиаполку СССР) тактических бомбардировщиков,
истребителей, тактических истребителей и разведчиков. Стратегическая авиация
была включена в состав специально созданного Временного бомбардировочного
командования.
В начале войны против КНДР использовалось 44 эскадрильи американских ВВС
Дальневосточной зоны: 657 боевых самолетов, однако к концу 1951 г. против
Корейской Народной Армии и "китайских добровольцев" действовало уже 1440
боевых самолетов США, а к концу войны их количество возросло до 240031.
Бомбардировочная авиация США имела на вооружении стратегические
бомбардировщики Б-29 и тактические бомбардировщики Б-26, истребительная авиация была
представлена тактическими истребителями как поршневыми Р-47, Р-51, так и
реактивными Ф-80, Ф-84, а впоследствии усилена реактивными
истребителями-перехватчиками, главным образом Ф-86, а также ночными перехватчиками Ф-94.
ВВС КНА и КНД имели на вооружении самолеты советского производства:
штурмовики ИЛ-10, поршневые истребители Як-7, Як-11, Ла-9, Ла-11, а с ноября
1950 г. реактивные МиГ-15, в дальнейшем и МиГ-15 бис.
Боевые действия авиации воевавших сторон начались с первых дней войны и по
мере развития военных событий неуклонно расширялись.
В первые месяцы войны, когда на вооружении ВВС КНА еще не было реактивных
истребителей, а зенитной артиллерии было мало, американская авиация, в том числе
стратегическая, действовала с малых и средних высот в дневное время без
истребительного прикрытия. ВВС КНА из-за своей малочисленности осуществляли
главным образом ПВО объектов тыла, выделяя для прикрытия войск лишь
незначительное число истребителей32. Превосходство американцев в силах сказалось в
первые же недели войны. После нескольких массированных налетов американской
авиации на базовые аэродромы, расположенные вокруг Пхеньяна, северо-корейская
авиация по существу была разгромлена и лишилась возможности воздействовать на
боевую обстановку.
Американская воздушная разведка к концу августа установила, что численность
ВВС Северной Кореи составляла не более 20 самолетов. Оставшись без прикрытия с
воздуха, сухопутные войска Северной Кореи не могли противостоять массированным
налетам вражеских истребителей-бомбардировщиков, которые превращали их
формирования и коммуникации в сплошное огненное месиво. Но в начале ноября,
когда войска США в Южной Кореи стремительно продвигались на север по
территории Северной Кореи, ситуация резко изменилась. 1 ноября в небе Кореи
появились МиГ-15 64-го истребительного авиакорпуса ВВС СССР.
Их появление диктовалось рядом военно-стратегических причин. После вступления
в войну "китайских добровольцев" соединения китайских войск широким потоком
хлынули в Северную Корею. Они переправлялись через пограничную реку Ялуцзян
по железнодорожным и автомобильным мостам, крупнейшие из которых находились
между китайским городом Аньдун и корейским - Синыйчжу. Далее они следовали к
линии фронта по дорогам западной части КНДР, которых было мало.
Эти мосты и дороги с ноября 1950 г. стали первоочередными объектами ударов
американской авиации. При этом стратегические бомбардировщики Б-29 большими
группами совершали налеты на мосты через Ялу, действуя под прикрытием Ф-80 и
Ф-84, а тактические бомбардировщики Б-26 контролировали дороги в Корее,
особенно ночью, так как основные массы китайских войск передвигались по ним
только с наступлением темноты.
Господство американской авиации в воздухе создавало опасность уничтожения
31 United States Air Force in Korea. 1950-1953. New York, 1961, p. 644.
32 The Air Force Blue Book. New York, 1959, p. 25.
130

стратегических мостов и затрудняло передвижение и маневр китайских и
северокорейских войск в прифронтовой зоне. В связи с этим китайское и северокорейское
руководство обратились к правительству СССР с просьбой привлечь советскую
реактивную истребительную авиацию для прикрытия стратегических объектов на
территории КНДР, примыкающей к Китаю. Поскольку на вооружении советских
ВВС к этому времени уже имелись реактивные истребители МиГ-15, которые авиация
КНР и КНДР только осваивала, выполнять задачи по прикрытию стратегических
объектов в Северной Корее могли только советские истребительные авиасоединения.
Откликаясь на просьбу правительства КНР и КНДР, СССР направил в Северо-
Восточный Китай соединения истребительной авиации, на базе которых в ноябре
1950 г. был сформирован 64-й отдельный истребительный авиакорпус советских ВВС
под командованием генерал-майора авиации И.В. Белова. Основная задача корпуса
состояла в том, чтобы прикрыть от налетов авиации противника стратегические
мосты через Ялуцзян, Супхун ГЭС на этой же реке, систему ирригационных плотин,
коммуникации и адродромы на территории КНДР в радиусе 75 км от
китайско-корейской границы.
Состав авиакорпуса был непостоянным. Советское командование тогда могло
использовать только один аэродром - Аньдун на корейско-китайской границе. На нем
разместились два полка 28 и 151-й авиадивизий ВВС С А, которые в дальнейшем были
объединены в 64-й истребительный авиакорпус.
По мере активизации военных действий состав авиакорпуса возрастал. В июле
1951 г. вступил в строй новый аэродром на территории Китая - Мяогоу. Это
позволило увеличить количество экипажей, привлекавшихся для боевых действий с 2 до
5 авиаполков и расширить круг задач - прикрывать коммуникации в Северной Корее
на глубину до 75 км от китайской границы33.
В сентябре 1951 г. 64-й истребительный авиакорпус включал три авиационные
(151, 303, 324-я), две зенитные артиллерийские (87 и 92-я) дивизии, имевшие на
вооружении 85-мм пушки и 37-мм автоматические зенитные установки,
радиолокационные станции обнаружения и орудийной наводки, и авиационно-техническую
дивизию, два отдельных полка: "ночников", прожекторный (для обеспечения действий
экипажей ночью и создания светового поля в районе переправ через реку Ялуцзян и
на подходах к ним), госпитали и другие подразделения обеспечивающих служб.
В 1952 г. корпус насчитывал около 25 тыс. человек. Такая численность личного
состава сохранялась до окончания войны в Корее. Однако указанная численность сил
и средств далеко не соответствовала тем задачам, которые должны были решать
советские летчики и зенитчики. Только половина дивизий имела по три полка.
Остальные - по два. По штату им полагалось всего по 32 летчика. Такое же
незавидное положение сложилось и у зенитчиков.
Несмотря на эти и многие другие недостатки и упущения советские авиаторы
действовали достаточно успешно. Этому во многом способствовали высокие летно-
технические качества новейшего по тому времени реактивного самолета-истребителя
МиГ-15 и его дальнейшей модификации МиГ-15 бис. МиГ-15 превосходил по своим
главным характеристикам аналогичные самолеты противника, за исключением Ф-86.
По сравнению с ним "МиГ" имел лучшие скороподъемность и тяговооруженность,
однако несколько уступал в маневренности и радиусе действий. Максимальные же
скорости полета у них были примерно равными.
Вооружение МиГ-15 являлось более мощным и состояло из двух 23-мм и одной
37-мм удачно расположенных пушек. Истребители и истребители-бомбардировщики
США имели по шесть крупнокалиберных пулеметов - 12,7-мм "Кольт-браунинг",
значительно разнесенных по крылу. Заметным преимуществом Ф-86 было лучшее
прицельное оборудование, особенно радиодальномер, автоматически вносивший
33 Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (далее - ЦАМО РФ), ф. 16ИАК,
оп. 178612, д. 88, л. 21.
5* 131

поправки по дальности. На МиГ-15 расстояние до цели определялось визуально и
данные вводились в прицел-полуавтомат вручную.
С появлением в небе Северной Кореи советской реактивной авиации воздушная
война приняла совсем иной облик. 6 ноября Объединенный комитет начальников
штабов США принял решение приступить к разрушению мостов через Ялу, по
которым части "китайских добровольцев" переправлялись на территорию Северной
Кореи.
Речь шла о двух стратегического значения мостах, соединявших города Аньдун в
КНР и Синыйчжу в КНДР. Эти мосты имели длину до 1200 м. Один из них
представлял собой комбинированный железнодорожный и автомобильный мост, по
другому проходила двухколейная железная дорога. В Синыйчжу в то время
располагалась резиденция правительства КНДР. 8 ноября 70 Б-29 сбросили на Синыйчжу
584 т бомб. Налету стратегической авиации предшествовали штурмовые удары по
объектам северокорейской ПВО в районе Синыйчжу реактивных истребителей Ф-80
("Шутинг стар") и поршневых Р-51 ("Мустанг")34. В бой с ними вступили советские
МиГ-15 с аэродрома Аньдун. Это был первый в истории воздушный бой между
реактивными истребителями. Советские летчики имели превосходство в боевой
технике, американские (почти все участники предыдущих действий в Корее) - в
опыте. В этот день обе стороны понесли и первые потери: 64-й авиакорпус потерял один
МиГ-15, но советские истребители сбили один стратегический самолет-разведчик РБ-
29. Так начались советско-американские воздушные сражения в корейском небе. В
течение следующих недель над рекой Ялу происходили напряженные воздушные бои.
Уже первые воздушные сражения в районе р. Ялу выявили множество проблем для
обеих воевавших сторон. В приказе от 6 ноября командующий американскими ВВС на
Дальнем Востоке генерал Дж. Стрейтмейер потребовал от своих стратегических
бомбардировочных соединений разрушить шесть стратегических мостов через р. Ялу
и 10 приграничных северокорейских городов. Тактические бомбардировщики и
морская авиация должны были разрушить мосты второстепенного значения на
территории КНДР. Однако выполнение этих задач явилось трудным делом. Зенитный
огонь средств ПВО, оборонявших мосты, заставлял стратегические бомбардировщики
производить бомбометание с высот более 6-7 тыс. м, что значительно снижало
точность попадания, а действия советских МиГов вынуждали бомбардировщики
находиться в районе цели минимальное количество времени, что затрудняло
прицеливание. Морская авиация пыталась наносить удары по мостам с пикирования, однако
это привело только к нескольким попаданиям в автомобильный мост у Синыйчжу, но
не вывело его из строя. Незначительные повреждения были нанесены и другим
мостам. Кроме того, с середины ноября р. Ялу на большом протяжении сковало
льдом, по которому можно было переправлять даже тяжелую технику в Северную
Корею, используя временные переправы.
Таким образом, в ноябре задачи ВВС США по разрушению мостов и
воспрепятствованию поступления резервов из Китая в Северную Корею не были выполнены.
Впервые с начала войны господство в воздухе ВВС США было поставлено под
сомнение. МиГ-15 по всем параметрам значительно превосходили противостоявшие
ему американские самолеты, и только благодаря более высокому мастерству
американских летчиков им удалось избежать больших потерь. В начале 1951 г. советские
специалисты по радиолокации наладили систему наведения истребителей с земли, что
позволило МиГам еще больше увеличить свою эффективность.
Однако для советских авиачастей и средств наземной ПВО, несмотря на успешное
начало выполнения боевых задач, обстановка складывалась весьма сложно и была во
многом неблагоприятной. Советские авиаполки вводились в бой последовательно.
Количество истребителей увеличивалось по мере усложнения воздушной обстановки.
34 Futrell R The United States Air Force in Korea. 1950-1953. Revised Edition Office of Air Force History United
States Air Force. Washington, 1983, p. 223.
132

В первые месяцы воздушных сражений с аэродрома Аньдун действовало не более 50-
60 боеготовых экипажей35. Противник имел не только превосходство в средствах
воздушного нападения (стратегическая и тактическая авиация, палубные
бомбардировщики и истребители-перехватчики), но и в техническом оснащении своих ВВС:
самолеты-постановщики помех, всепогодные ночные истребители Ф-94 с бортовыми
локаторами. Американцы использовали широко разветвленную и хорошо
оборудованную аэродромную сеть в Южной Корее, Японии, на островах Тихого океана,
обладали большими возможностями для создания комфортных условий быта для
личного состава ВВС, участвовавшего в боевых действиях. Американское
командование располагало значительным резервом летного состава.
В отличие от американцев советские летчики таких условий не имели. Офицеры и
солдаты размещались в военных городках, в старых 1-3-этажных бывших японских
казармах. Здания требовали ремонта, были весьма запущены. Часть из них не имела
водопровода, канализации и даже освещения. Питание готовилось и привозилось в
казармы китайцами. Советские военнослужащие носили форму Китайской Народной
Армии без знаков различия. Дежурства на аэродромах, вылеты на боевое задание 2-3
раза в сутки тяжело сказывались на физическом состоянии летчиков. Положение
оборонявшейся стороны обязывало советских летчиков длительное время дежурить в
кабинах истребителей в ожидании вылета. В условиях влажного и жаркого климата
это была настоящая пытка. После взлета, при наборе высоты и действиях на больших
скоростях и высотах, экипажи МиГ-15 испытывали огромные перегрузки. Они не
имели подобно американцам высотного компенсирующего костюма, а использовали
кислородные маски КМ-1636.
Горный рельеф местности резко ограничивал возможности радиолокационных
станций по обнаружению самолетов и слежению за ними. Поэтому командованию
советской истребительной авиации приходилось принимать решения в сложной
обстановке в предельно сжатые сроки. В связи с этим не всегда удавалось вовремя, в
оптимальном боевом порядке и на наивыгоднейшей высоте выходить на перехват
цели. Кроме того, советская авиация на передовой линии испытывала острый
недостаток аэродромов.
Немалые сложности возникали и из-за необходимости соблюдать режим
секретности, поскольку советское командование принимало все меры к тому, чтобы скрыть
участие советских ВВС в Корейской войне, и не дать США доказательств, что
истребители советского производства МиГ-15, что не было тайной, пилотируют советские
летчики. С этой целью самолеты МиГ-15 имели опознавательные знаки китайских
ВВС, запрещалось действовать над Желтым морем и преследовать самолеты
противника южнее линии Пхеньян - Вонсан, т.е. до 39° северной широты, хотя фронт в
1951 г. стабилизировался по 38-й параллели. Последнее обстоятельство американцы
использовали умело. Воздушные бои велись ими в основном вблизи морского
побережья. Попав в невыгодную для себя ситуацию, они быстро уходили в сторону моря и
оттуда, выбрав удобный момент и заняв необходимую высоту, снова могли вступать в
бой или без помех ретироваться. Аэродром Аньдун, несмотря на специальное
решение ООН, запрещавшее пересекать границу КНР, постоянно находился под
воздействием истребителей противника, атаковывавших советские самолеты при
взлете и посадке.
Несмотря на все трудности, которыми осложнялось боевое применение
истребителей 64-го авиакорпуса, ввод советских реактивных истребителей в боевые
действия сразу сказался на общей воздушной обстановке в Корее. Первые же их
воздушные бои против Б-29 показали большую уязвимость этого бомбардировщика.
Эффективность действия советских 20-мм и 37-мм снарядов оказалась весьма велика.
Сравнительно небольшое количество попаданий приводило к уничтожению самолета.
35 ЦАМО РФ, ф. 16 ИАК, оп. 178612, д. 88, л. 22.
36 Там же, оп. 173543, д. 73, л. 25.
133

Не смогли обеспечить безопасность Б-29 и многочисленные отряды американских
истребителей, выделявшихся в непосредственное охранение боевых порядков, а также
в завесы или заслоны для заблаговременного перехвата МиГ-15 на дальних подступах.
Летчики 64-го авиакорпуса имели много встреч с Б-29, каждая из них заканчивалась
тяжелыми потерями для американцев, которые болезненно и остро воспринимались
ими, поскольку четырехмоторный бомбардировщик стоил дорого. К тому же вместе с
самолетом зачастую гибли 10—12 человек экипажа.
Конечно, пушки советских истребителей еще не гарантировали их успех в бою.
Стратегические бомбардировщики имели собственное сильное оборонительное
вооружение, состоявшее из нескольких спаренных 12,7-мм установок
крупнокалиберных пулеметов, постоянно сопровождались истребителями. Победа достигалась
правильным выбором соответствующей обстановке тактики, хорошей организацией и
четким управлением воздушным боем, высоким индивидуальным мастерством
советских пилотов.
Боевой порядок американской атакующей авиации состоял из поршневых
бомбардировщиков Б-29, обладавших малой скоростью в 420-450 км/час и следовавших в
плотных боевых порядках и их истребительного прикрытия - реактивных
истребителей Ф-80 и Ф-84. Последние вынуждены были также совершать налет на
минимальной для реактивных самолетов скорости, примерно 650-700 км/час, чтобы не
оторваться от "сверхкрепостей'1. Это не позволяло истребителям прикрытия при
внезапном появлении МиГов успеть набрать необходимую скорость для ведения
воздушного боя, да еще с таким превосходящим их по летно-техническим качествам
самолетом, как МиГ-15.
Установив этот важный факт, командование 64-го авиакорпуса разработало
эффективную тактику борьбы с воздушным противником. МиГам предписывалось,
используя преимущество в высотах полета и скорости, действовать большим
количеством пар истребителей, предоставив им самостоятельность. Главная задача
была, не ввязываясь в бой с истребительным прикрытием, на большой скорости
"прорезать" боевой порядок Ф-80 и Ф-84 и атаковать непосредственно Б-29. Применение
такой тактики принесло успех. Как признавали американцы, реактивные истребители
прикрытия, следуя плотным построением над боевым порядком бомбардировщиков,
не обеспечивали их безопасность. К концу ноября боевая эффективность
бомбардировочной авиации снизилась37. Перед командованием ВВС США на Дальнем
Востоке встала проблема надежной защиты бомбардировщиков Б-29 и Б-26 при
ударах по стратегическим объектам в районе р. Ялу.
В декабре 1950 г. была сделана первая попытка противоставить МиГ-15 самолет
равного класса: из США в Корею, через Японию, спешным порядком было
переброшено 4-е крыло истребителей-перехватчиков, укомплектованное истребителями
Ф-86А "Сейбр". В первом же полете на свободный поиск противника, 17 декабря, в
районе р. Ялу "Сейбрам" удалось сбить МиГ-15. Командование 64-го корпуса поняло,
что у противника появился истребитель-перехватчик, не уступавший по своим боевым
качествам МиГ-15. Необходимо было изучить тактико-технические характеристики
этого нового истребителя и тактику, которую будет теперь применять воздушный
противник, чтобы противопоставить ему свои тактические приемы ведения
воздушных боев.
"АЛЛЕЯ МиГов"
Уже в декабре 1950 г. стало ясно, что "Сейбр" - противник серьезный. Но первые
воздушные схватки выявили и уязвимые места в применении нового американского
истребителя-перехватчика. Ф-86, вылетая с аэродромов Южной Кореи, должны были
преодолеть значительное расстояние до прибытия в район вероятной встречи с
Ъ1 FutrcllR. Op. cit.,p.246.
134

МиГами. Чтобы продлить время патрулирования в так называемой "Аллее МиГов"
(район, ограниченный р. Ялу, Желтым морем и линией Хичхон, Анчжу), "Сейбры"
вынуждены были действовать на низких скоростях. Это затрудняло своевременный
набор высоты и скорости для атаки при появлении МиГов, что ставило их в явно
невыгодные условия. Советские летчики быстро научились пользоваться своим
тактическим преимуществом: они атаковали "Сейбры" сверху на скоростях, близких к
звуковым, и успевали уйти, прежде чем пилотам "Сейбров" удавалось развить
скорость, необходимую для ответного удара.
Воздушные бои велись с переменным успехом. Обе стороны осваивали тактику
противоборства. В бою 30 декабря, в котором 36 МиГов сражались против 16
"Сейбров", советские летчики уничтожили и повредили семь вражеских самолетов, не
потеряв ни одного своего38. Это был хороший результат.
Советские истребители решали боевые задачи двумя путями: воздушным
патрулированием и дежурством на аэродроме. Но не имея надежных сведений о взлете
самолетов, летчики вынуждены были часами сидеть в самолетах в ожидании сигнала к
вылету или патрулировать в районах возможной встречи с противником, уставая в
полете, расходуя много топлива и вырабатывая моторесурс. Это осложнялось еще
тем, что какой-либо предварительной информации о предлагавшихся действиях
противника командование и дивизии 64-го авиакорпуса не имели. Нужно было срочно
принимать меры к улучшению разведки всех видов.
Для ведения разведки и обнаружения воздушного противника 64-й авиакорпус
располагал радиолокационной сетью обнаружения и наведения на цели, включавшей
локаторы и радиостанции нескольких типов. Кроме того, необходимо было иметь
данные об аэродромах базирования авиации противника, количестве самолетов, их
технических характеристиках, навигационной аппаратуре, радиолокационных
прицелах и оборудования для бомбометания, систем патрулирования и т.д.
Для налаживания радиоразведки и изучения трофейных документов в марте 1951 г.
в авиакорпус была прислана Генеральным штабом группа офицеров, владеющих
английским языком, в числе которых был и автор этих строк. Все офицеры нашей
группы достаточно хорошо знали язык, обладали некоторыми знаниями в области
разведки, а я, кроме того, имел опыт в организации радиосвязи и радиоразведки,
полученный на фронтах Великой Отечественной войны и в 1946 г. в Иране. Для
повышения эффективности борьбы с "Сейбрами" надо было установить время взлета
самолетов противника со своих аэродромов. Нам удалось вскрыть позывные
авиачастей, действовавших по объектам северо-западной Кореи. Например, мы выяснили,
что 4-е авиакрыло имело позывной "Синица" (Tomtit), а самолеты Ф-84 51-го крыла -
"Малиновка" (Robbins). Это помогало засекать средствами радиоразведки время
вылета американских самолетов на боевое задание, а иногда и определять количество
самолетов.
По мере возрастания группировок боевой авиации воевавших сторон, размаха и
напряженности воздушных боев весной 1951 г. увеличивалось и количество вопросов,
на которые разведка должна была дать ответ. Например, на Ф-86 имелся
радиолокационный прицел с дальномером, позволявшим определять расстояние до цели (на
МиГ-15 это определялось визуально), американские летчики были одеты в
специальные противоперегрузочные костюмы, которые давали возможность
выдерживать большие перегрузки. В обстановке, когда в ходе воздушных боев, летчикам
приходилось резко менять высоты от 10-12 тыс. м до 200-100 м, такой костюм
снижал воздействие перегрузок на организм и создавал лучшие условия для боя.
Важно было знать также организацию спасательных работ после катапультирования
летчика, экипировку пилота в случае вынужденной посадки или приземления после
катапультирования и т.д. Такие данные невозможно было установить имевшимися
техническими средствами. Сбитые самолеты, как правило, взрывались при падении на
зх FiitreU R. Op. cit., p. 251-252.
135

землю и их оборудование не могло быть изучено, подбитые уходили в сторону моря,
где летчиков подбирала прекрасно организованная американцами служба спасения.
Необходимые сведения можно было получить только с помощью пленных
американских летчиков или в результате изучения захваченного неповрежденного
оборудования и документации с самолетов. Но военнопленные содержались в лагерях на
территории КНДР и доступа к ним советские авиаторы не имели. В начале апреля
1951 г. по согласованию с командованием Корейской Народной Армии в ставку Ким
Ир Сена были командированы два советских офицера со знанием английского языка,
одним из них был автор этих строк. В нашу задачу входило получение
интересовавших командование 64-го авиакорпуса сведений о самолетах США,
действовавших в Корейской войне, в первую очередь о "Сейбрах". Добраться до Пхеньяна, близ
которого находилось расположение командного пункта (КГТ) КНА, было непросто.
Днем по корейским дорогам двигаться было невозможно: они контролировались с
воздуха истребителями-бомбардировщиками Ф-80 и Ф-84. Все движение происходило
ночью. Горные дороги были забиты китайскими войсками, двигавшимися на машинах
и в пешем строю к фронту. Светомаскировка жестко соблюдалась, так как над
дорогой непрерывно гудели ночные бомбардировщики Б-26 и любая вспышка фар
вызывала серию взрывов бомб, сброшенных с бомбардировщиков. Тем не менее
добрались мы в общем-то благополучно, если не считать, что два раза попадали под
бомбежку, в одной из них мой коллега был легко ранен.
Военный городок, где размещался КП и штаб КНА, находился в долине,
окаймленной невысокими поросшими лесом горами. По долине были разбросаны фанзы ("чи-
би"), в склонах гор оборудованы бомбоубежища. Мы жили в одной из
многочисленных "чиби". Работа была организована так. Под руководством полковника В.Д. Сози-
нова, который был советником начальника Генштаба КНА генерала Нам Ира, и
советника по авиации при генштабе КНА полковника А.В. Петрачева мы составляли
вопросы на английском языке и через северокорейских офицеров (руководил этой
работой начальник разведслужбы КНА Ли Сок Син) передавали администрации лагерей
для получения письменных ответов. Один и тот же вопрос задавался нескольким
пленным летчикам одновременно, чтобы можно было сравнить полученные ответы,
выбрать наиболее точные и составить квалифицированную справку. Очень скоро мы
выяснили, что сидение летчика обладало хорошей плавучестью и легко превращалось
в удобный плотик с парусом. У пилотов, кроме личного оружия, имелись складное
ружье, рыболовные снасти, опреснитель и дезинфицирующее средство для воды,
краска для контрастного обозначения места приводнения, консервированные
продукты, табак и другие компактно упакованные предметы. Экипажам выдавались
несмываемые карты местности, отпечатанные на полотне, и письменные обращения к
местным жителям, обещавшие щедрое вознаграждение за оказание помощи.
Добытые разведкой данные изучались и уточнялись в штабе 64-го авиакорпуса. Со
временем нам стало известно о порядке комплектования, условиях службы
американских военнослужащих ВВС, участвовавших в Корейской войне, аэродромной
сети в Южной Корее и Японии, группировке американской авиации, подготовке
летчиков, тактико-технических данных основных самолетов, тактике, применявшейся
различными родами авиации, ее вооружении и радиоэлектронном оснащении.
Но все это было потом, а тогда в апреле 1951 г. события развивались
стремительно. Стабилизировавшийся было в феврале 1951 г. по 38-й параллели фронт в
апреле вновь пришел в движение. В апреле-мае войска КНА и "китайских
добровольцев" нанесли два последовательных контрудара: в апреле из района севернее
Сеула, в мае на восточном участке фронта в районе Хелли. Противник был отброшен
на 20-45 км. Активные действия продолжались до начала июля. Чтобы
воспрепятствовать подходу резервов из Китая американская авиация наносила удары по
стратегическим мостам через р. Ялу и другие реки, разрушала коммуникации,
бомбардировала города и другие важные объекты тыла китайских и северокорейских
войск. Бои в воздухе носили ожесточенный характер.
136

Для успешной борьбы с массированными налетами американской авиации
командование 64-го авиакорпуса стремилось так организовать боевую работу, чтобы
перехватывать истребителями МиГ-15 вражеские бомбардировщики как можно дальше от
объектов удара. Первые данные о подходе воздушного противника давали, как
правило, радиолокационные станции (РЛС) из районов Хакусен близ Анчжу и Фуци-
ори северо-западнее Пхеньяна, где располагались вспомогательные пункты
управления 64-го корпуса, а также китайская РЛС "Лида". Дальность действия этих РЛС
позволяла успешно контролировать действия американских самолетов при их налетах
на мосты через Ялу в районе Аньдун, но не обеспечивала информацией, необходимой
для прикрытия аэродромов близ Пхеньяна и ведущих к нему коммуникаций.
Поскольку основным способом боевого применения МиГов были вылеты на
перехват самолетов, несших дежурство на аэродроме, то для того, чтобы атаковать
противника на рубеже примерно 40 км от Аньдуна составом эскадрильи на высоте
8-9 тыс. м, нужно было обнаружить цель на расстоянии не менее 200 км (при вылетах
двух и более эскадрилий - за 220-240 км). Но в условиях гористой местности и
недостаточного количества локаторов обширные районы и направления
радиотехническими частями корпуса не просматривались, а сильные радиопомехи противника
снижали и без того ограниченные возможности в своевременном обнаружении
самолетов, определении направлений их полета и вероятных объектов, по которым будет
нанесен удар.
А чтобы выполнять боевые задачи в районе Пхеньяна, надо было держать свои
истребители в положении "дежурство в воздухе". Обеспечить постоянно режим
патрулирования было очень трудно. Кроме того, при прикрытии Супхунской ГЭС на
р. Ялу максимальные возможности обнаружения противника не превышали 150-180
км, что еще более усложняло задачи по своевременному перехвату американских
самолетов.
В такой обстановке огромную роль в принятии правильных решений играли опыт,
а также хорошая оперативная и тактическая подготовка командиров. Анализ даже
очень ограниченных данных воздушной обстановки, оценка характера и объектов
воздушной разведки, которая велась противником накануне очередного дня боевых
действий, собственная разведка работы бортовых панорамных прицелов противника,
радиопереговоры, другие косвенные данные позволяли опытному командиру принять
в сжатые сроки правильные решения.
Весной 1951 г. на аэродроме Аньдун несли боевое дежурство, как правило, два
авиаполка 324-й истребительной авиадивизии. Командовал ею прославленный
советский летчик трижды Герой Советского Союза И.Н. Кожедуб. Наша
разведгруппа находилась в его подчинении. Полки чередовались на дежурстве по
дням. В готовности № 1 (взлет через 2-4 мин) находилась одна эскадрилья, две другие
- в готовности № 2 (6-8 мин.). В конце мая на дежурство встал еще один полк 303-й
авиадивизии. Схема дежурства несколько изменилась: летный состав одного полка
полностью находился у самолетов имея одну эскадрилью в готовности № 1, две в
готовности № 2; второй полк имел одну эскадрилью в готовности № 2, остальные - в
готовности № 3; третий полк полностью поддерживался в готовности № 3 (12-14 мин).
Тактика действий выглядела примерно так: МиГи после взлета и сбора
образовывали четыре группы: прикрытия, две ударных и резерва. Группа прикрытия в
составе 1-2 эскадрилий должна была занять эшелон, превосходящий противника по
высоте, выйти в район вероятного маршрута американских бомбардировщиков,
сковать действия истребителей противника отдельными атаками из выгодного
положения и навязать им бой. Задачей первой ударной группы (2-3 эскадрильи) было
уничтожение бомбардировщиков, составлявших головную группу. Вторая ударная
группа (2-3 эскадрильи) должна была наращивать удар первой группы, уничтожать
подходившие в район боя новые группы бомбардировщиков. Группа резерв (1
эскадрилья) имела задачу увеличивать состав сил ударных групп и группы прикрытия,
прикрывать посадки своих истребителей.
137

Но и противник совершенствовал свою тактику как бомбардировщиков, так и
истребителей. Уже в начале 1951 г. командование ВВС США на Дальнем Востоке
разработало план бомбардировок стратегических объектов тыла противника.
Северная Корея была разделена на 11 зон, включавших 172 цели: 45 железнодорожных и 12
автомобильных мостов, 13 туннелей, 39 железнодорожных узлов и 63 центра
снабжения39. Наиболее важными зонами считались "А" - для Аньдун-Синыйчжу, "В"
- подступы к Манпосжину и "С" - район Пхеньяна. По объектам в этих зонах
действовали как Б-29, так и Б-26, Ф-80, Ф-84. Самолеты морской авиации 7-го флота
отвечали за удары по коммуникации противника в зонах "F", "G", "Н" со стороны
Японского моря от границ СССР до Вонсана. Стратегическая авиация несла
ответственность за вывод из строя 60 мостов, 39 железнодорожных узлов и 35 центров
снабжения и коммуникаций. В среднем в день вылетали на бомбардировки этих
объектов 12-24 Б-29.
Но если до вступления в боевые действия самолетов МиГ-15 бомбардировщики
действовали безнаказанно, наносили бомбовые удары с высоты 300 м и делали по
несколько заходов на цель (считалось, что для полного разрушения моста
требовалось 13,3 бомбовых удара), то с появлением МиГов (американцы кодировали
их как "фагот") и советской зенитной артиллерии тактика американских
бомбардировщиков изменилась.
Бомбадировка теперь велась с высоты 7000 м и редко удавалось сделать более
одного захода на цель40. Это потребовало увеличения мощности сбрасывавшихся на
объекты бомб. Стали применяться 2000-4000-фунтовые бомбы вместо 1000-
фунтовых (в 1950 г.). Изменились и боевые порядки. Вместо крупных групп,
бомбардировщики действовали четверками при ударах по мостам, применяя обычные
2000-фунтовые бомбы или 1000-фунтовые, но радиоуправляемые - "Рейзон".
Последние использовались еще в годы второй мировой войны, а в 1950 г. после их
совершенствования точность попадания была доведена до 67%, а в дальнейшем даже
до 96%. Этими бомбами было разрушено 15 мостов, но для выведения из строя одного
моста требовалось 4 таких бомбы. Чтобы сократить расход столь дорогостоивших
боеприпасов, с конца 1950 г. стала применяться усовершенствованная бомба "Тарзон",
имевшая такую же систему радиоуправления, но с повышенной до 12.000 фунтов
мощностью заряда.
С 1 марта 1951 г. воздушные рейды авиации США приняли систематический
характер. Но уже первые столкновения в воздухе показали, что советская авиация не-
зря использовала зимние месяцы и многому научилась. Так, 1 марта,
воспользовавшись тем, что 18 стратегических бомбардировщиков Б-29 остались без
истребительного прикрытия (из-за метеоусловий встреча с 22 самолетами Ф-80 не состоялась),
МиГи нанесли значительные повреждения 13 Б-29, причем три бомбардировщика
совершили вынужденную посадку. Американцы приняли срочные меры. С 6 марта на
аэродроме Сувон севернее Сеула разместились две эскадрильи Ф-86 (334-я и 336-я).
Действуя с этого аэродрома, "Сейбры" четверками (звеньями) выходили в "Аллею
МиГов" и, выбрав хорошие ориентиры на земле, в разных точках ожидали появления
советских истребителей. Как правило, при хорошей видимости взлет МиГов
определялся по клубам пыли на взлетно-посадочной полосе аэродрома Аньдун. По
кодированному сигналу звенья Ф-86 стягивались к пункту сбора в районе мостов через
р. Ялу и вступали в бой с советскими истребителями с тем, чтобы, связав их боем в
течение 20-25 минут, позволить бомбардировщикам сбросить бомбы в благоприятных
условиях. Бывали и срывы в этой тактике. Часто МиГи появлялись неожиданно, и
"Сейбры" не успевали сбросить подвесные баки. В этом случае они уклонялись от боя
и уходили в сторону моря, зная, что советским истребителям запрещалось действовать
над Желтым морем.
39FutrellR.Op. cit.,p. 317.
40 Ibid., p. 318.
138

Чтобы более успешно бороться с советскими истребителями, американское
командование перебросило на аэродром Сувон еще одну эскадрилью Ф-86 и применило
новую тактику. "Сейбры" стали действовать шестерками. При разделении четвертки
МиГов для атаки, 4 самолета Ф-86 шли на перехват пары, набиравшей высоту, а 2
атаковали пару, выполнявшую заход на цель. Идея маневра состояла в том, чтобы
расколоть боевой порядок МиГов и уничтожать их по одиночке. На первых порах эта
тактика срабатывала. Уже 22 апреля 36 МиГ-15, которые шли на перехват 12 Ф-86,
заканчивавших патрулирование в своей зоне, были встречены свежими силами в
составе 12 "Сейбров", вступившими в бой с советскими самолетами и сбившими 4
МиГа41 .
В целом весна 1951 г. показала, что советские истребители действовали достаточно
эффективно, выполняя задачи по прикрытию мостов через р. Ялу, однако в силу
ограниченной дальности полета не могли противодействовать американской авиации,
наносившей бомбо-штурмовые удары по аэродромам и коммуникациям в центральной
и восточной частях Северной Кореи. Зато в "Аллее МиГов" советские истребители
становились все более грозным противником для американской авиации.
Используя преимущества МиГ-15 в действиях на больших высотах, советские
летчики занимали эшелон выше боевых порядков "Сейбров" или истребителей
эскорта, становились в круг по 16-20 самолетов и, заходя со стороны солнца, парами
атаковали противника, после чего вновь набирали высоту. Американцы назвали этот
прием "Йо-йо" (прыгающий на резине чертик). Разведка ВВС США отмечала, что "в
небе Кореи появились высококвалифицированные летчики", делались
предположения, что экипажи МиГов комплектуются советскими пилотами42.
10 июля 1951 г. в Кэсоне (КНДР), находящемся на 38° северной широты, начались
переговоры о перемирии между Северной и Южной Кореей. К этому времени фронт
стабилизировался по 38-й параллели. Наступило затишье и в воздушной войне. Тем
временем близ Аньдуна на китайской территории был введен в строй еще один
аэродром - Мяогоу. Это позволило 64-му авиакорпусу увеличить количество
истребителей для боевого дежурства на аэродроме или в воздухе. В дальнейшем
использовались еще два китайских аэродрома - Дапу и Дагушань. Количество
истребителей, способных одновременно участвовать в боевых действиях, возросло с
2-3-х до 4-5 полков43. Кроме того, части 64-го авиакорпуса перевооружились на
новейшую модификацию МиГ-15 - МиГ-15 бис. Американцы полагали, что летом
1951 г. в районе Аньдун дислоцируется до 445 самолетов типа МиГ44. Однако эта
оценка была далека от реальности. Число МиГов в то время не превышало 190
самолетов, а количество боеготовых было еще меньше45. И этим составом они
должны были противостоять американским ВВС в Корее, насчитывавшим до 1500
самолетов различных типов стратегической, тактической и морской авиации, в том
числе равным им по боевым качествам "Сейбрам" численностью 89 самолетов.
23 августа переговоры в Кэсоне прервались. С 1 сентября авиация 64-го корпуса
развернула активные действия против американских ВВС, которые с 18 августа
совершали массированные налеты на узлы коммуникаций Северной Кореи. Советские
летчики вновь изменили тактику. Они образовывали круг, из которого внезапно
несколько самолетов (4—16) развернутым строем атаковывали один из "Сейбров",
отвлекая другие Ф-86 на выручку товарища, а в это время другие МиГи, действуя
колонной звеньев, нападали на самолеты, предназначенные для удара по объектам46.
41 Futrell R. Op. cit., p. 302. Это сомнительно, так как американцы часто считали сбитыми МиГ-15,
которые получали много пробоин, но исключительная живучесть МиГов (до 50-60 пробоин) позволяла им
быстро вступать в строй.
42 Futrell R. Op. cit., p. 311, 401.
43 ЦАМО РФ, ф. 35, on. 173543, д. 73, л. 52.
44 Futrell R. Op. cit., p. 402.
45 ЦАМО РФ, ф. 35, on. 173543, д. 73, л. 42.
46 Futrell R. Op. cit., p. 404.
139

Эта тактика давала хорошие результаты: 19 сентября в воздушном бою МиГи
уничтожили 3 "Сейбра" и 3 истребителя-бомбардировщика. Завоевав превосходство в
воздухе не только в "Аллее МиГов", но вплоть до Пхеньяна, истребители 64-го
авиакорпуса в сентябре не дали американцам возможности наносить эффективные удары
по избранным целям. Генерал О. Уэйленд, ставший с 10 июня командующим ВВС
США на Дальнем Востоке, требовал от высшего командования усилить группировку
Ф-86 в Корее, но получил отказ. Тогда Уэйленд вынужден был прекратить
бомбардировки объектов в зоне действия МиГов, сосредоточив силы
истребителей-бомбардировщиков на ударах по целям между р. Чхончхон и Пхеньяном47. Это был заметный
успех советской авиации.
Но американцев ожидали новые сюрпризы. В конце сентября воздушной разведкой
было отмечено строительство трех аэродромов в треугольнике Самгам, Тэчон,
Намси. Расположенные неподалеку друг от друга, эти стройплощадки хорошо
прикрывались зенитной артиллерией и были в зоне досягаемости МиГ-15 с аэродромов
Аньдун и Мяогоу. Окончание строительства этих аэродромов не предвещало
американцам ничего хорошего. При действиях с этого аэродромного узла советская
истребительная авиация значительно расширила бы пределы "Аллеи МиГов".
Чтобы воспрепятствовать этому, генерал Уэйленд принял решение вновь
применить для бомбардировок этих аэродромов самолеты Б-29. Октябрь 1951 г. стал
месяцем наиболее напряженных воздушных схваток. Почти ежедневно стратегические
бомбардировщики Б-29 ("Суперфортресс" - летающая крепость, сокращенно
"суперфорты") группами по 8-9 "суперфортов" под прикрытием истребителей наносили
бомбовые удары по строившимся аэродромам в районе Намси, Тэчон, Самгам,
мостам, железнодорожным узлам. Воздушные сражения шли с переменным успехом.
Так, 16 октября огнем истребителей и бомбардировщиков, участвовавших в налете,
было сбито и повреждено 9 МиГов. Но вскоре воинское счастье перешло на сторону
советской авиации. 23 октября, несмотря на внушительное прикрытие - 34 Ф-86,
55 Ф-84, из 8 самолетов Б-29 было сбито 3, на следующий день при бомбардировке
моста в Сунчхоне в воздушном бою участвовало до 34 самолетов США и 40 МиГов.
Потери американцев составили один самолет Ф-84 и один Б-29. 26 октября Уэйленд
вынужден был запретить использовать "суперфорты" в светлое время суток.
По воспоминаниям генерала Г.А. Лобова, командовавшего тогда одной из дивизий
64-го авиакорпуса, впоследствии командира корпуса, последнее воздушное сражение
произошло 30 октября. В тот день 44 МиГа из имевшихся в боевой готовности
56 МиГ-15 встретили группу американских самолетов в составе 21 самолета Б-29 и 200
истребителей сопровождения. Противник потерял 12 самолетов Б-29 и 4 Ф-8448.
Таким образом, в октябре советским истребителям сопутствовал успех. Они
завоевали господство в воздухе в северо-западной части Северной Кореи и вынудили
американцев до конца войны отказаться от дневных действий стратегической авиации и
увеличить группировку Ф-86, перебросив в Корею 51-е авиакрыло самолетов Ф-86Е.
Авторы официального труда "ВВС США в Корее", опубликованного исторической
службой ВВС США в 1983 г., пишут, что тогда, в конце октября 1951 г., "многие
пессимисты говорили, что устаревшие "сверхкрепости" уже не смогут быть
применены в Корее. Окрыленные успехом коммунисты перебросят свою авиацию через
р. Ялу на аэродромы Синыйчжу и Учжу... Таким образом, американским ВВС
на Дальнем Востоке не удалось воспрепятствовать строительству аэродромов
в Намси, Тэчон и Самгам"49. Начальник штаба ВВС США генерал X. Ванденберг
на пресс-конференции после инспекционной поездки по Дальнему Востоку,
пришел к мрачному выводу: "Всего за две недели коммунистический Китай стал одной
из ведущих держав в мире по воздушной мощи"50. Он не упомянул о роли со-
47 Ibidem.
48 Лобов Г.А. В небе Северной Кореи. - Авиация и космонавтика, 1990, № 11, с. 31.
49FM/re//tf.Op.cit.,p.412.
50 Ibidem.
140

ветского 64-го авиакорпуса, хотя прекрасно знал о его деятельности в Корейской
войне.
Успехи советской авиации в октябре 1951 г. вынудили американское командование
перейти к использованию своей стратегической авиации в темное время суток.
Переход стратегической авиации США к ночным действиям безусловно осложнил
борьбу с ней для частей 64-го авиакорпуса. Ночные истребители поршневые
Ла-9 обладали малой скоростью и не могли эффективно бороться с противником.
Командование 64-го корпуса срочно приняло меры для отражения ночных налетов
"суперфортов". В ночных боях стали применяться МиГ-15, хотя они и не имели
бортовых радиолокационных прицелов и устройств. Однако их большая скорость
позволяла быстрее сближаться с Б-29, что в условиях небольшого светового поля,
создаваемого наземными прожекторными станциями, имело огромное значение.
Кроме того, МиГ-15 по сравнению с Ла-9 имел более мощное вооружение,
позволявшее с первой атаки поражать Б-29.
Бои 1951 г. показали, что боевые действия советских истребителей и зенитной
артиллерии не давали американским бомбардировщикам и тактическим истребителям
эффективно выполнять задачи, расстраивали их боевые порядки, снижали точность
бомбовых и штурмовых ударов. Это признавали и американцы. В апреле 1952 г.
журнал "Юнайтед Стейтс нейви прэсидингс" писал в статье "Уроки воздушных боев в
Корее": "МиГ-15 является фактически смертоносным оружием для наших теперешних
типов бомбардировщиков стратегической авиации. Ясно, что наши военно-воздушные
силы совершили серьезный просчет, взяв за основу производство Б-36 и Б-50, вместо
того чтобы в первую очередь заняться развитием реактивных бомбардировщиков.
Увеличение количества групп истребителей сопровождения не разрешило проблемы,
которую представляют МиГ-15. Опыт войны в Корее показывает, что прикрытие
реактивными истребителями бомбардировщиков, обладающих небольшой скоростью,
фактически бесполезно: самолеты-перехватчики противника пикируют через боевые
порядки истребителей сопровождения, вынужденных летать с малой скоростью, и
сбивают прикрываемые ими бомбардировщики"51. В октябре 1951 г. другой журнал -
"Юнайтед Стейтс ньюс энд уорлд рипорт" отмечал: "Бомбардировщики стали
сталкиваться с более сильным и метким огнем зенитной артиллерии и все
усиливающимся противодействием истребительной авиации"52.
В боях 1951 г. МиГ-15 показал свою необыкновенную живучесть и высокую
эффективность вооружения, особенно по бомбардировщикам. Вот как оценивались
инженерно-авиационной службой 64-го истребительного авиакорпуса боевые
качества этого самолета в докладе командира корпуса штабу ВВС Советской Армии в
сентябре 1951 г.:
"Самолет МиГ-15 показал высокие боевые качества, безотказность в работе и
простоту в эксплуатации.
В воздушных боях с американскими самолетами, вооруженных крупно-калибер-
ными пулеметами, самолет МиГ-15 устойчив против разрушений и возникновения
пожара в полете. Двигатель продолжает работать безотказно при серьезных
повреждениях его агрегатов"53.
Отдельные самолеты в боях получали до 30-50 нулевых пробоин и благополучно
возвращались на свой аэродром. При частичном разрушении хвостового оперения и
при ограниченном ходе рулей высоты, самолет сохранял устойчивость и
управляемость в полете. Видимо, высокая живучесть МиГ-15 не раз вводила в заблуждение
американских пилотов, когда они считали, что уничтожили самолет, прошив его
несколькими очередями из крупнокалиберных пулеметов. Проявленные пленки
фиксировали множество попаданий и давали основание считать самолет сбитым, а он
51 United States Navy Proceedings. 1952, April 6.
52 United States News und World Report. 1951, October 7.
53 ЦАМО РФ, ф. 35, on. 173543, д. 73, л. 47.
141

возвращался на базу и после ремонта уже через несколько дней был снова боего-
товым. Мощным было и вооружение МиГа: 3 пушки (1 X 37 мм и 2 X 23 мм).
Огневое противоборство с Б-29 почти всегда было в пользу МиГ-15 по нескольким
причинам. Его пушки обладали значительно большей дальностью эффективной
стрельбы и разрушительной мощностью, чем крупнокалиберные пулеметы Б-29.
Кроме того, "крепости" имели очень плохую живучесть. Счетнорешающие
механизмы и сами пулеметные установки бомбардировщика не обеспечивали прицеливание и
эффективный огонь по истребителям, атакующим на большой скорости сближения
(150-160 м/сек). Сама же атака длилась всего три-четыре секунды.
Сказанное не означает, что советские летчики-истребители полностью овладели
имевшейся у них техникой и искусством ведения воздушного боя. Подводя итоги
осенью 1951 г. командование корпуса отмечало многочисленные недостатки, которые
свидетельствовали о том, что боевое мастерство многих летчиков еще далеко от
совершенства.
1951 г. был самым напряженным в воздушной войне, развернувшейся в небе
Северной Кореи. Не только по количеству участвовавших сил и интенсивности боев.
Силы постоянно наращивались, и в последующие годы велись интенсивные действия. Но
1951 г. был для летчиков 64-го авиакорпуса и самым результативным. Впервые
столкнулась в воздушных боях реактивная авиация, впервые равные по качеству
самолеты - МиГ-15 и Ф-86 - мерялись силами. Именно в 1951 г. вырабатывалась тактика
современного воздушного боя, испытывались на практике технические
характеристики самолетов, электронное оборудование, отрабатывались приемы радиоразведки и
радиоэлектронной борьбы, выявлялись возможности зенитной артиллерии и
радиотехнических войск, проверялась система жизнеобеспечения пилота, решались
проблемы катапультирования, аварийно-спасательной службы и многое другое.
В начале 1952 г. воздушная обстановка усложнилась. В Южной Корее на аэродроме
Сувон появилось новое 51-е крыло Ф-86Е. Группировка "Сейбров" резко
увеличилась - с 89 до 165 самолетов, из которых постоянно участвовало в боевых действиях
порядка 125-130 истребителей54. Переход на ночные действия стратегической
авиации и легких бомбардировщиков также ставил перед 64-м авиакорпусом новые
задачи. Теперь МиГи-15 летали с подвесными баками, что увеличивало их радиус до
190 км55. Но уменьшилось их количество. В первой половине 1952 г. в составе корпуса
действовали не три, а две авиадивизии: в январе-феврале 324 и 303 истребительные
авиадивизии, в марте-июне - 97 и 190-я56. Еще осенью 1951 г. вступила в боевые
действия объединенная китайско-корейская воздушная армия (ОВА) и приходилось
взаимодействовать с ней, передавать накопленный опыт. Объединенной воздушной
армией командовал китайский генерал Лю Чжень. Северокорейские ВВС возглавлял
генерал Ван Лен.
По просьбе руководителей ОВА подготовку их частей к воздушным боям и
прикрытие на первых порах осуществляли советские летчики. И уже вскоре две
дивизии, которыми командовали Фан Цзан и Си Буань, имевшие на вооружении
самолеты МиГ-15, вступили в боевые действия.
В связи с этим одной из первостепенных задач корпуса стал постепенный ввод в
боевые действия китайских и корейских летчиков из соединений ОВА.
Во взаимодействии с экипажами 64-го авиакорпуса они начали участвовать в
воздушных боях против авиации противника. В дальнейшем, по мере накопления
пилотами ОВА боевого опыта, они стали действовать самостоятельно, поскольку
языковой барьер усложнял взаимодействие в воздушных схватках советских летчиков
и авиаторов ОВА. Вместе с тем вопросы объединения боевых усилий, определения
направлений совместного оперативного применения сил согласовывались постоянно.
54 FutrellR. Op. cit., p. 415.
5e
142
54 FutrellR. Op. cit., p. 415.
55 ЦАМО РФ, ф. 35, on. 173543, д. 73, л. 48.
56Тамже, ф. 15, on. 178612, д. 88, л. 25.

Так, отражение крупных групп бомбардировщиков и
истребителей-бомбардировщиков, следовавших под сильным прикрытием Ф-86, экипажи 64-го авиакорпуса
брали на себя, а летчики ОВА привлекались только при необходимости наращивания
усилий. В основном они вели борьбу с мелкими группами, действуя до линии фронта.
Для отсечения Ф-86 при преследовании ими корейских и китайских пилотов
поднимались советские истребители. Более сложные задачи советские летчики
продолжали выполнять даже тогда, когда самолетный парк Объединенной воздушной
армии на передовых аэродромах Аньдун, Мяогоу, Дапу и Дагушань превысил
количество МиГов в 64-м авиакорпусе.
В 1952 г., после того как Б-29 перешли на действия в темное время суток, что
сократило масштаб их применения, основной ударной силой ВВС США в светлое
время суток стали истребители-бомбардировщики Ф-80 и Ф-84. Это еще более
осложнило советской авиации выполнение боевых задач, так как в сравнении с
"суперфортами" тактические истребители имели примерно четырехкратное
превосходство над силами 64-го корпуса57. При отражении воздушных налетов борьба с
Ф-86Е - истребителями "заслона" велась преимущественно мелкими группами (звено,
эскадрилья), эшелонированными по высотам от 8000 до 14000 м. Это позволяло
МиГам сравнительно малыми силами связывать крупные группы "Сейбров" на
широком фронте и создавать достаточно благоприятные условия своим ударным
группам для борьбы с тактическими истребителями и бомбардировщиками.
Совершенствовалась и тактика борьбы с Б-29 в темное время суток. Так, в ночь на
10 июня 1952 г. четыре Б-29, имея задачей разбомбить железнодорожный мост у
г. Квоксан, при подлете к мосту внезапно были освещены 24 прожекторами. В
световом поле появились 12 МиГов: два Б-29 были уничтожены, третий, получив
тяжелые повреждения, совершил вынужденную посадку, четвертый, применив
радиоэлектронные помехи, смог уйти от атак истребителей58.
Но воинское счастье переменчиво. 23 июня, воспользовавшись низкой
облачностью и грозовым фронтом в районе Аньдуна, 124 тактических истребителя Ф-80 и
Ф-84, 35 палубных штурмовиков под прикрытием 84 самолетов Ф-86 и 35 морских
истребителей Ф9Ф в течение часа нанесли мощный бомбоштурмовой удар по одному
из важнейших объектов, прикрываемых 64-м авиакорпусом - Супхун ГЭС,
расположенной в 60 км севернее Аньдуна. Удар был по существу безнаказанным.
44 зенитных орудия (85 мм и 37 мм) смогли подбить только два самолета. Авиация
64-го корпуса не действовала. Над аньдунским аэродромом и южнее находился
эпицентр грозового фронта, исключавший взлет самолетов59.
Налет на Супхун ГЭС был все-таки исключением, а не правилом. Как признавали
американцы, установить превосходство в воздухе в "Аллее МиГов" на сколько-нибудь
продолжительный срок им не удавалось. Командование ВВС США на Дальнем
Востоке отмечало увеличение группировки истребительной реактивной авиации в
Маньчжурии (это происходило главным образом за счет частей ОВА. - А.О.),
качественное совершенствование системы управления и оповещения. Конечно, по
американским меркам, наземное оборудование истребительной авиации в Корее не
отвечало стандартам, принятым в ВВС США, но оно свидетельствовало о том, что и
уступая во многих аспектах американцам (условия быта, менее совершенное
радиолокационное оборудование и т.п.) летчики 64-го авиакорпуса представляли
собой грозную силу для врага. "Но, - отмечали американские наблюдатели, - они
использовали свою воздушную мощь только для самоотверженной защиты Северной
Кореи и Маньчжурии, и никогда для ударов по наземным объектам противника"60.
В ожесточенных боях 1951-1953 гг. многие советские летчики из 324-й и 303-й
57 Там же, л. 26.
58FM/r<?//fl.Op.cit.,p. 425.
59 Ibid., p. 487.
60 Ibid., p. 506.
143

авиадивизий показали себя мастерами воздушного боя. Героями Советского Союза
стали С.А. Бахаев, И.И. Докашенко, СМ. Крамаренко, Г.А. Лобов, Д.П. Оськин, А.П.
Смарчков, Е.М. Стельмах, СП. Субботин, Н.В. Сутягин, Л.К. Щукин, А.С Бойцов,
A.M. Карелин, М.И. Михин, СИ. Науменко, Е.Г. Пепеляев, Г.И. Пухов. Многие
летчики были награждены орденами СССР.
Американские пилоты с уважением отзывались о советских летчиках, многие из
которых показывали высокое пилотное мастерство и профессионализм в ведении
воздушного боя. Полковник Джон Митчелл, ставший в июне 1952 г. командиром
51-го авиакрыла Ф-86Е, отмечал: "Мы делим пилотов МиГ-15 на две категории -
"хончо", т.е. профессионалы высокого класса, и учеников"... При встрече с "хончо"
мы знаем, что надо приложить все свое искусство и мобилизовать все возможности
техники, чтобы успешно справиться с такой птицей"61. Кстати говоря, американские
летчики при встрече с МиГами часто отмечали отнюдь не восточноазиатскую
внешность пилотов.
Активность МиГов, которая была невысокой в первой половине 1952 г., возросла с
августа. Это объяснялось тем, что все больше вводилось в строй частей и соединений
ОВА. Это не осталось незамеченным противником: американцы отмечали большое
количество неопытных пилотов, появившихся в небе Северной Кореи. Однако к
концу года положение начало меняться. После выполнения заданий летчики
американских ВВС докладывали, что действия МиГов отличаются слаженностью,
хорошим взаимодействием между парами и звеньями. Во многих случаях экипажам
"Сейбров" приходилось тратить много времени на маневр в воздушном бою, чтобы
занять выгодную позицию. В результате исчерпывался лимит времени и надо было
уходить на базу, не поразив противника62.
Экипажи 64-го корпуса и ОВА чаще стали применять нешаблонные тактические
приемы, связывали американцев воздушным боем и вынуждали их поспешно отходить
в сторону моря и над морем катапультироваться, поскольку уже не оставалось
топлива.
Боевое мастерство пилотов МиГов особенно возросло с начала 1953 г. Они
использовали профессионально весь диапазон высот в воздушных боях и смело
ввязывались в воздушную схватку даже тогда, когда могли ее избегать или были в
меньшинстве63. Вылетавшие на "свободную охоту" МиГ-15 имели фюзеляжи,
окрашенные снизу в голубой, а сверху в золотистый цвета. Набрав высоту 13-14 тыс. м,
где их не выдавал инверсионный след, они становились незаметными и сверху
внезапно атаковали противника.
Но и американцы не стояли на месте. Многие из них овладели новой техникой -
самолетами Ф-86Н и показывали высокое искусство ведения воздушного боя. Росло
число "асов", а им считался каждый сбивший 5 и более самолетов ОВА или 64-го
корпуса.
В 1953 г. обстановка еще более усложнилась. На самолеты Ф-86Н
перевооружились еще два крыла: 18-е и 81-е американских ВВС К тому же преобладание
сложных метеоусловий зимой 1953 г. исключало использование частей ОВА ввиду их
недостаточной летной квалификации. Это компенсировалось интенсивностью полетов
соединений 64-го авиакорпуса. Поэтому напряжение боевых действий корпуса вплоть
до заключения перемирия 27 июля 1953 г. было очень высоким. Среднемесячное
количество боевых вылетов в 1953 г. по сравнению с предыдущим годом возросло на
33%64.
Истребители противника, также многому научившиеся за войну, вступали в бой
только при выгодных для них тактических условиях или при явном превосходстве в
силах.
61 Ibid., p. 509.
62 Ibid., p. 608.
63 Ibid., p. 609.
64 ЦАМО РФ, ф. 15, оп. 178612, д. 88, л. 30.
144

С целью навязать 64-му авиакорпусу свои условия воздушной войны американцы
разбрасывали листовки провокационного содержания, делали заявления по радио.
Так, в ночь на 26 апреля два Б-29 разбросали более 1 млн. листовок над населенными
пунктами вдоль р. Ялу. Листовки, написанные на китайском, корейском и русском
языках, призывали летчиков МиГ-15 перелетать на своих самолетах в Южную Корею,
на аэродром Кимпо. В них утверждалось, что каждый перелетевший пилот получит
политическое убежище и вознаграждение в 50 тыс. долл. Тому, кто перелетит
первым, полагалось сверх того еще 50 тыс. долл. 10 и 18 мая еще полмиллиона
листовок было разбросано в том же районе. Радио американского командования
передавало содержание листовок на корейском, китайском и русском языках. Но, по
признанию самих американцев, на юг не перелетел ни один летчик65.
Последние месяцы "воздушной войны" в Корее характеризовались снижением
активности воздушных боев. В них участвовало все больше летчиков ОВА китайско-
корейских вооруженных сил и все меньше авиаторов 64-го корпуса. Для американцев
эти месяцы были временем расцвета индивидуального искусства асов 5-й воздушной
армии. Число их росло и к концу июля 1953 г. составило 39 человек66. Воздушные бои
продолжались вплоть до последнего дня войны. 27 июля 1953 г. в Паньмыньчжоме
было подписано перемирие.
Давая характеристику боевой деятельности экипажей МиГ-15 за годы войны,
командир 64-го авиакорпуса в итоговом докладе в штаб ВВС отмечал, что наиболее
тяжелые, но результативные боевые действия происходили в 1950-1951 гг., когда в
воздушных боях было сбито 564 самолета противника. Общее соотношение потерь
составляло 7,9:1 в пользу 64-го авиакорпуса. В 1952 г. эффективность действий
корпуса несколько снизились. Было сбито 394 самолета противника, а общее
соотношение сбитых самолетов составило 2,2:1. За семь месяцев 1953 г. в воздушных
боях было уничтожено 139 американских самолетов, т.е. соотношение стало 1,9:1 в
пользу 64-го авиакорпуса67. При этом характерной особенностью 1953 г. было то, что
возрос удельный вес такого способа действий, как патрулирование в воздухе,
поскольку с широким применением противником истребителей Ф-86 дежурство на
аэродромах не обеспечивало в сложных метеусловиях своевременный перехват
истребителей противника.
Всего за время войны истребители корпуса уничтожили 1097 самолетов
противника, зенитная артиллерия - 212. По данным Генштаба Вооруженных Сил РФ,
советские авиационные соединения в Корее потеряли 335 самолетов и 120 летчиков. Общие
потери советских военнослужащих в этой войне составили 299 человек68.
Американские итоговые данные о воздушной войне в Корее значительно
отличаются от советских. Это и не удивительно, так как советский отчет касается только
воздушных боев, в которых участвовали самолеты и зенитная артиллерия 64-го
авиакорпуса, тогда как американцы сообщают о результатах боевой деятельности
своей авиации по широкому кругу задач, охватывающих действия по наземным
объектам, борьбу с корейско-китайской фронтовой авиацией, а также воздушные бои
как с советскими авиачастями, так и с соединениями ОВА.
По американским сведениям ВВС и ВМФ США, а также авиация союзных США
стран уничтожили 976 самолетов противника. Свои потери составили 1986 самолетов,
из них от действий противника - 1041 самолет и 945 по причинам, независящим от
противника. Потери в людях составили 1729 человек, в том числе убитыми - 1144,
ранеными - 306, пропавшими без вести - 30 и пленными - 249 человек69.
В воздушных схватках между МиГ-15 и истребителями ВВС США, по
американским данным, уничтожено 792 МиГа при своих потерях в 139 самолетов, в
65 Futrell Я. Op. cit., p. 653.
66 Ibid., p. 657.
67ЦАМОРФ,ф. 15, оп. 17
68 Гриф секретности снят.
69 Fm//W/Я. Op. cit., р. 692.
66 Ibid., p. 657.
67 ЦАМО РФ, ф. 15, оп. 178612, д. 88, л. 24, 27, 32.
68 Гриф секретности снят. М., 1993, с. 395.
145

том числе 78 самолетов Ф-8670. Такое расхождение в отчетах сторон о потерях МиГов
объясняется, очевидно, тем, что высокая живучесть советских реактивных
истребителей позволяла сохранять эти самолеты во многих случаях, когда противник
считал их сбитыми. Кроме того, в это число включены МиГи-15, пилотировавшиеся
менее опытными корейскими и китайскими летчиками, особенно до 1953 г.
В течение многих лет в СССР участие советских летчиков в Корейской войне было
покрыто завесой секретности. Лишь в 80-х годах сообщения об этом стали появляться
в печати и упоминаться в некоторых документах. "Сталинские соколы", взлетавшие с
аэродромов Маньчжурии на бой с американскими бомбардировщиками и
истребителями, были отчаянными парнями, прошедшими суровую школу Великой
Отечественной войны и показавшие себя прекрасными воздушными бойцами в небе
Кореи. Они мужественно в исключительно неблагоприятных для себя условиях
сражались с американскими асами. И те, и другие были достойными соперниками.
Многие советские летчики были награждены орденами, 22 стали Героями Советского
Союза. И если американский ас № 1 капитан Дж. Макконнел сбил 16 самолетов
противника, то два советских летчика превзошли этот рекорд - капитан Н.В. Сутягин
и полковник Е.Г. Пепеляев сбили соответственно 21 и 20 вражеских боевых машин71.
Несмотря на все меры, принимавшиеся советским руководством к тому, чтобы
скрыть участие советских летчиков и зенитчиков в Корейской войне, американцы
прекрасно знали об этом. Но официальный Вашингтон хранил молчание все три года
войны. Почему? Через много лет Пол Нитце, возглавлявший в годы Корейской
войны штаб по планированию политики в госдепартаменте США, поведал, что им
был подготовлен секретный документ, где анализировались все "за" и "против"
разглашения участия СССР в войне. В итоге правительство США пришло к выводу о
необходимости сохранения в тайне от общественности советского участия в войне.
Это диктовалось опасением, что возмущенная общественность потребует ответных
действий, а это грозило непредсказуемыми последствиями. Обе сверхдержавы не
хотели и боялись разрастания конфликта, чреватого ядерной войной.
70 Ibid., p. 695.
71 Лобов Г.А. Указ. соч. - Авиация и космонавтика, 1991, № 5, с. 17.
146

© 1998 г.
А.Г. ГОЛИКОВ
ГЕНЕРАЛ А.А. БРУСИЛОВ:
СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
На рассвете 22 мая (4 июня) 1916 г. мощная артиллерийская канонада возвестила
начало наступления войск Юго-Западного фронта русской армии. Произошел, по
словам германского генерала М. Гофмана, "совершенно недопустимый скандал"1,
стоивший Центральным державам потери Галиции и Буковины; 1,5 млн. человек убитыми,
ранеными и пленными; 581 орудия и 1795 пулеметов. Чтобы ликвидировать прорыв, с
Западного и Итальянского фронтов были сняты 30,5 пехотных и 3,5 кавалерийских
дивизий2. Русские, которых при планировании кампании 1916 г. после понесенных ими
год назад поражений ни противники, ни союзники не рассматривали в качестве
решающей силы, нанесли неожиданный, как первоначально предполагалось
вспомогательный, удар и едва не вывели из войны Австро-Венгрию, спасли итальянцев в
Трентино, существенно облегчили положение французов под Верденом, побудили
Румынию отказаться от политики нейтралитета и присоединиться к державам
Согласия. Инициатором и организатором операции был незадолго до этого назначенный
главнокомандующим Юго-Западным фронтом 63-летний генерал от кавалерии
генерал-адъютант Алексей Алексеевич Брусилов.
22 мая (4 июня) 1917 г., в годовщину начала наступления 1916 г., день в день,
генерал Брусилов получил назначение на пост верховного главнокомандующего
русской армией. Самая распространенная в стране газета "Русское слово" отметила тогда
как несомненный факт, "что война не выдвинула более популярного имени, чем имя
нового верховного главнокомандующего". Особо подчеркивалось, что генерал
Брусилов вступает в командование всей русской армией "в решающий момент войны" с
убеждением, что армия "с каждым днем воскресает и крепнет" и что она "выполнит
свой долг перед родиной". "Будем надеяться, - заключала газета, - что эта
уверенность не обманет нового верховного вождя русских войск"3.
Но первоначальный успех предпринятого Брусиловым летом 1917 г. наступления
оказался эфемерным. Германское командование нанесло заранее спланированный
контрудар, в результате которого менее чем за полмесяца русские войска оставили
почти всю Галицию. Ответственность за поражение была возложена на верховного
главнокомандующего - Брусилова освободили от должности. Этот пост занял генерал
от инфантерии Л.Г. Корнилов. Разъясняя причину произведенной замены,
газета "Биржевые ведомости" со ссылкой на то, что информация получена от
членов Временного правительства, сообщала: "Генерал Брусилов во время событий на
Голиков Андрей Георгиевич - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой
источниковедения отечественной истории исторического факультета Московского государственного университета
им. М.В. Ломоносова.
Статья выполнена в рамках коллективной работы "Россия: международное положение и военный
потенциал. Вторая половина XIX - начало XX в.", готовящейся к печати в Институте российской истории
РАН.
1 Гофман М. Записки и дневники 1914-1918 гг. Л., 1929, с. 202.
2 Росту нов И.И. Русский фронт первой мировой войны. М., 1976, с. 325-326.
3 Русское слово, 23.V (5.VI). 1917.
147

фронте не проявил должную высоту, не оказался на высоте своего положения. На
выручку явился генерал Корнилов, человек железной энергии, который был признан
Временным правительством единственным спасителем армии... Генерал Корнилов не
пессимист и не принадлежит к тем людям, которые заявляют, что все уже потеряно"4.
Брусилов поселился в Москве и больше непосредственного участия в боевых
операциях не принимал. Но имя генерала и опыт его успешных действий в кампании
1916 г. впоследствии были востребованы.
Весной 1920 г., когда польская армия перешла в наступление на Украине, Брусилов
возглавил созданное по его инициативе Особое совещание при главнокомандующем
вооруженными силами РСФСР. Цель деятельности Особого совещания он видел в
обсуждении "наиболее целесообразных мер для избавления от иностранного
нашествия"5. 30 мая 1920 г. "Правда" опубликовала обращение "Ко всем бывшим офицерам,
где бы они ни находились", подписанное Брусиловым как председателем Особого
совещания при главнокомандующем, а также его членами А.А. Поливановым,
A.M. Зайончковским, В.Н. Клембовским, Д.П. Парским, П.С. Балуевым, А.Е. Гуто-
ром, М.В. Акимовым. В обращении содержался призыв "в этот критический
исторический момент нашей народной жизни... забыть все обиды... и добровольно идти с
полным самоотвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в тыл... и
служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни,
отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо
в последнем случае она безвозвратно может пропасть". На этот призыв откликнулись
почти 14 тыс. бывших генералов и офицеров. Они добровольно вступили в Красную
Армию и внесли свой вклад в ход боевых действий на польском фронте6.
Между двумя мировыми войнами опыт летнего наступления 1916 г. армией Юго-
Западного фронта привлек внимание военных специалистов7. Были опубликованы
4 Биржевые ведомости, 21.VII (3.VIII) 1917.
5 Письмо А.А. Брусилова начальнику Всероссийского главного штаба Н.И. Ратцелю. - Цит. по: Военно-
исторический журнал, 1989, № 10, с. 71.
6 Генерал-адъютант генерал от кавалерии А.А. Брусилов. - Португальский P.M., Алексеев П.Д., Рунов
В.А. Первая мировая война в жизнеописаниях русских военачальников. М., 1994, с. 151-155.
7 Наряду с изданием общего характера: Стратегический очерк войны 1914-1918 гг., ч. 1-7. М., 1920-
1923, - были опубликованы специальные работы: Незнамо в А. Два прорыва. - Военно-исторический сбор-
148

воспоминания Брусилова, значительная часть которых посвящена описанию
подготовки и проведения этой операции8.
В 1940 г. в Военном издательстве вышел в свет подготовленный Центральным
государственным военно-историческим архивом СССР сборник документов
"Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 года" как пособие для
начальствующего состава Красной Армии для изучения организации и развития фронтовой
операции по прорыву неприятельского фронта. Тогда же, в канун Великой
Отечественной войны, были опубликованы исследования, посвященные этой операции9.
В годы Великой Отечественной войны имя генерала Брусилова в ряду имен
выдающихся отечественных полководцев служило делу воспитания патриотизма
советских воинов на примерах триумфальных побед русского оружия: переиздавались его
мемуары10, несколькими изданиями вышел очерк историка В.В. Мавродина о
Брусилове11, были написаны романы и пьесы12.
Но с 1948 г. имя Брусилова исчезло из открытой печати. Причиной этого стало
письмо министра внутренних дел СССР С.Н. Круглова на имя И.В. Сталина, в
котором сообщалось, что среди документальных материалов Русского заграничного
исторического архива (РЗИА) в Праге, поступивших в СССР после
окончания Великой Отечественной войны, обнаружена рукопись "Воспоминаний"
А.А. Брусилова о его жизни после революции, антисоветская по направленности.
Поэтому все материалы, связанные с именем Брусилова, из открытого обращения
были изъяты и переведены в закрытые фонды. В 1961-1962 гг. по инициативе
Главного архивного управления, незадолго до этого переданного из ведения МВД в
ведение Совета министров СССР, была проведена графологическая и
лингвистическая экспертиза рукописи. Исследователи пришли к заключению, что
текст был написан "не Брусиловым, а его женой Н.В. Брусиловой, использовавшей
отдельные наброски и отрывки, написанные под диктовку Брусилова или им самим,
при этом антисоветскую направленность она придала рукописи при окончательном ее
оформлении уже после смерти мужа" (А.А. Брусилов умер в 1926 г.). В записке от
6 июля 1962 г., подготовленной Отделом административных органов ЦК КПСС для
Секретариата ЦК, суммировалась история вопроса и был сделан вывод о том, что
"необоснованное изменение оценки роли Брусилова в истории первой мировой войны
произошло в 1948 г. вследствие неправильной информации бывшего МВД СССР"13.
ник. Труды военно-исторической комиссии. Вып. 4. М., 1921; Мировая война 1914—1918 гг. Луцкий прорыв.
Материалы к операции Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г. М., 1924; ВольпеА. Фронтальный удар.
Эволюция форм оперативного маневра в позиционный период мировой войны. М., 1931; Базаревский А.
Наступательная операция 9-й русской армии. Июнь 1916 г. Прорыв укрепленной полосы и форсирование
реки. М., 1937; Рождественский М. Луцкий прорыв. М., 1938.
8 Брусилов А.А. Прорыв австро-германского фронта в 1916 г. - Война и революция, 1927, № 4, 5; его же.
Мои воспоминания. Посмертное издание. М. - Л., 1929. Почти одновременно с публикацией в СССР
воспоминания Брусилова были опубликованы в Риге на русском языке и в Париже на французском.
9 Ветошников Л.В. Брусиловский прорыв. Оперативно-стратегический очерк. М., 1940; Яковлев В.
Инженерное обеспечение Брусиловского прорыва (1916). - Военно-исторический журнал, 1940, № 8;
Вебер Ю. Брусиловский прорыв. М., 1941; Кузнецов Б.И. Кампания 1916 г. на фронтах первой мировой
войны. М., 1941, и др.
10 Брусилов А.А. Мои воспоминания, 2-е изд. М., 1941; 3-е изд. [б.м.], 1943. Уже после войны, в 1946 г.,
Военным издательством было выпущено четвертое издание воспоминаний Брусилова. В предисловии к
этому изданию, написанном генерал-лейтенантом М. Галактионовым, подчеркивалось, что "Брусиловский
прорыв является предтечей замечательных прорывов, осуществленных Красной Армией в Великой
Отечественной войне" (с. 9).
11 Мавродин ВВ. Брусилов. М., 1942; 2-е изд. М., 1943; 3-е изд. М., 1944.
12 Сергеев-Ценский С.Н. Брусиловский прорыв. Исторический роман. М., 1943; 2-е изд. М., 1944; Сель-
винский ИЛ. Генерал Брусилов. Драма. М., 1942; Бахтерев И.В., Разумовский А.В. Русский генерал. О
Брусилове. Пьеса. М., 1946; Слезкин ЮЛ. Брусилов. Роман. М., 1947, и др.
13 Брусилов А.А. Мои воспоминания. - Военные архивы России, вып. 1. М., 1993, с. 372-403.
149

Уже осенью 1962 г. появились первые публикации о А.А. Брусилове14, в
следующем году были переизданы его воспоминания15, чуть позже опубликовано
исследование о жизни и деятельности генерала16. Вплоть до осени 1989 г. брусиловская тема
разрабатывалась в традиционном ключе: пропагандировалось мастерство Брусилова-
полководца, подчеркивались его патриотизм, лояльное отношение к советской
власти17.
В 1989-1991 гг. в "Военно-историческом журнале" увидели свет фрагменты из
второй части воспоминаний Брусилова, где описывалась его жизнь после Октября
1917 г.18. На основании этой публикации некоторые отечественные исследователи
пересмотрели свои прежние оценки деятельности Брусилова в последний период его
жизни. Так, Ю.В. Соколов, ранее подчеркивавший его "искреннюю лояльность по
отношению к Советской власти"19, в опубликованной в 1994 г. монографии утверждает,
что с октября 1917 г. Брусилов был "внутренним эмигрантом". Примечательно, что,
по собственному признанию Соколова, рукописи второй части он "не держал в руках,
хотя и пытался увидеть ее". Однако Соколов "склонен считать, что она подлинная", а
антисоветские высказывания "принадлежат самому Брусилову. Вполне допустимо,
что некоторые из них могла вписать и Надежда Владимировна - почему бы и нет?...
Но коль скоро Брусилов подписал текст, то, следовательно, он согласился с
добавлениями жены"20. Думается, что вопрос о достоверности текста, с которым
исследователи могут работать только по публикации, не решается столь просто, как
это представляется Ю.В. Соколову. Мы не знаем, что именно подписал Брусилов.
Известно, что работа над текстом велась уже после его смерти. Какая? Пометы и
исправления, сделанные рукой Н.В. Брусиловой на сохранившихся в архивном фонде
Брусиловых документах, даже не предназначавшихся для публикации, побуждают к
сугубой осторожности при работе с опубликованными текстами. Только после
проведения всесторонней источниковедческой экспертизы рукописи может идти речь
о научном использовании содержащейся в ней информации.
Автор статьи поставил своей задачей сравнительное исследование действий
Брусилова во время летних наступлений русской армии в 1916 и 1917 гг. О каждом из
них написано много21. Показательно, однако, что все, писавшие о Брусилове,
избегают сопоставлять его действия в этих операциях. Очевидно смущают прямо
противоположные результаты. Сам Брусилов впоследствии склонен был объяснить их
исключительно субъективным, морально-психологическим фактором: в 1916 г. русская
армия "еще была крепка и, безусловно, боеспособна", тогда как в 1917 г. "не было, бе-
14 Белов Г. Правда о генерале Брусилове. - Известия, 12.IX. 1962; его же. Русский полководец
А.А. Брусилов. - Военно-исторический журнал, 1962, № 10.
15 Брусилов А А. Мои воспоминания, 5-е изд. М., 1963.
16 Росту нов И. И. Генерал Брусилов. М., 1964.
17 Семанов С.Н. Брусилов. М., 1980; его же. Генерал Брусилов. Документальное повествование. М., 1986;
Соколов Ю.В. Алексей Алексеевич Брусилов. - Вопросы истории, 1988, № 11. В 1983 г. увидело свет новое,
шестое по счету, издание воспоминаний А.А. Брусилова.
18 Военно-исторический журнал, 1989, № 10, 12; 1990, №2; 1991, № 2.
19 Соколов Ю.В. Указ. соч., с. 93.
20 Соколов Ю.В. Красная звезда или крест? (Жизнь и судьба генерала Брусилова). М, 1994, с. 161.
21 Кроме уже названных исследований и воспоминаний самого А.А. Брусилова укажем
фундаментальные издания: Зайончковский A.M. Мировая война 1914-1918 гг., т. 1-3. М., 1938; Хвостов В М
История дипломатии в новое время. 1871-1914. М., 1963; Сидоров AJJ. Экономическое положение России в
годы первой мировой войны. М., 1973; История первой мировой войны 1914-1918 гг., т. 1-2. М., 1975.
Существенное значение для темы имеют работы: Кавтарадзе А.Г. Июньское наступление русской
армии в 1917 г. - Военно-исторический журнал, 1967, № 5; Емец В.А. Очерки внешней политики России в
период первой мировой войны. Взаимоотношения России с союзниками по вопросам ведения войны. М.,
1977; Жилин А.П. Последнее наступление (июнь 1917 г.). М., 1983; его же. К вопросу о морально-
политическом состоянии русской армии в 1917 г. - Первая мировая война: дискуссионные проблемы
истории. М., 1994; Лютое И.С, Носков A.M. Коалиционное взаимодействие союзников. По опыту первой и
второй мировых войн. М., 1988, и др.
150

зусловно, никаких средств заставить войска воевать"22. Такой подход явно односто-
ронен. Несомненно, что успех Брусилова в 1916 г. и его поражение летом 1917 г. стали
результатом сочетания целого ряда как субъективных, так и объективных факторов.
В ряду последних существенное значение имели международное положение России и
ее военный потенциал.
ДОЛГАЯ ДОРОГА К СЛАВЕ
Алексей Алексеевич Брусилов родился 19 (31) августа 1853 г. в Тифлисе. Его отец,
генерал-лейтенант Алексей Николаевич Брусилов, состоял тогда председателем
полевого аудиториата Кавказской армии. Крестным отцом Алексея был наместник
фельдмаршал князь А.И. Барятинский. В июле 1857 г. записью о назначении пажем к
высочайшему двору открылся послужной список Брусилова23. Пажу не исполнилось
тогда и четырех лет.
Двумя годами позже умер отец, а вскоре не стало матери. Алексея и его младших
братьев, Бориса, четырех лет, и Льва, двух лет, взяла на воспитание бездетная тетка
Г.А. Гагенмейстер. Мальчики переехали к ней в Кутаиси, и начальное образование
они получили дома.
Борис впоследствии стал кавалерийским офицером, после выхода в отставку жил в
своем имении Глебово под Москвой, около Воскресенска. Лев избрал карьеру моряка.
Он участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. и русско-японской войне 1904-
1905 гг. В 1906 г. стал начальником Морского генерального штаба, в 1908 г. получил
звание вице-адмирала. Умер в 1909 г.
Алексей Брусилов 14 лет поступил по экзамену в четвертый класс Пажеского
корпуса в Петербурге. По окончании в 1872 г. корпуса он был выпущен офицером в
15-й драгунский Тверской полк, стоявший на Кавказе. Там же, на Кавказе, Брусилов
получил боевое крещение, участвуя в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. Его
заслуги "в делах с турками", особенно при овладении штурмом крепостями Ардаган и
Каре, были отмечены тремя орденами. После окончания войны вплоть до осени
1881 г. Брусилов продолжал службу на Кавказе. Затем его карьера делает крутой
вираж: командировка в учебный эскадрон офицерской кавалерийской школы в
Петербурге, а по окончании ее - перевод в постоянный состав. Вершины петербургского
этапа служебной карьеры - должность начальника Офицерской кавалерийской
школы и затем командование 2-й гвардейской кавалерийской дивизией.
В 1884 г. Брусилов женился на Анне Николаевне Гагенмейстер, племяннице своего
названного дяди. Брак был устроен ввиду общих семейных интересов. В 1887 г. у
супругов родился сын Алексей. Он погиб в 1919 г., участвуя в гражданской войне. В
1908 г. неожиданно умерла жена. Брусилов тяжело пережил утрату. Исходатайствовав
новое назначение, он покинул столицу и уехал в Люблин командиром
14-го армейского корпуса.
В Люблине, по словам Брусилова, "все было ладно, кроме отсутствия хозяйки"24.
Видный генерал, занимавший в иерархии губернского города положение более
высокое, чем губернатор, мог рассчитывать на самую блестящую партию. Но он сделал
выбор неожиданный для всех: для окружающих, для его избранницы и, как уверяет
Брусилов в письмах и воспоминаниях, для него самого. 57-летний вдовец предложил
руку 45-летней Надежде Владимировне Желиховской, в которую в молодости был
22 Брусилов А.А. Мои воспоминания, 4-е изд. М, 1946, с. 211, 241 (далее в тексте ссылки на это издание).
Субъективный фактор при объяснении действий Брусилова в 1917 г. подчеркивался и Н.В. Брусиловой,
хранившей до передачи в РЗИА архив генерала. Так, на тексте карандашного автографа приказа генерала
Брусилова в связи с вступлением его 22 мая 1917 г. в должность верховного главнокомандующего русской
армией есть приписка, сделанная рукой Н.В. Брусиловой: "Уже тогда по почерку видно, как он был
измучен". - Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 5972, оп. 3, д. 162, л. 1.
23 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 127. Послужной список А.А. Брусилова (январь 1895 г.).
24 Брусилов А.А. Мои воспоминания, с. 41.
151

тайно влюблен, но затем почти на 20 лет потерял из вида. Как и Брусилов, семья
Желиховских была связана с Кавказом. Отец Надежды Владимировны, Владимир
Иванович, директор Тифлисской классической гимназии, а позднее помощник
попечителя Кавказского учебного округа, умер в 1880 г. Мать, Вера Петровна,
урожденная Ган (по первому мужу Яхонтова) - популярная детская писательница 80-
90-х годов прошлого века. Со сводным братом своей избранницы - Ростиславом
Николаевичем - молодой Брусилов участвовал в военной кампании 1877-1878 гг.
Давнее знакомство семьями, воспоминания о юной Надежде и основанная на этом
уверенность, что она отлично справится с ролью важной дамы, интересами которой
будут служебные дела мужа, определили выбор.
Приняв решение, Брусилов действовал энергично. Эта предпринятая им осенью
1910 г. стремительная наступательная операция на личном фронте как бы
предвосхитила образ действий летом 1916 г.: та же ошеломляющая нетрадиционность
замысла, та же продуманная тщательность подготовки, та же решительность в ходе
осуществления операции. В этом смысле история женитьбы Брусилова представляет
определенный интерес для понимания личности полководца. Сохранившиеся письма
Брусилова к Желиховской позволяют проследить развитие событий25.
Первое письмо Брусилова датировано 16(29) сентября 1910 г.: "Многоуважаемая
Надежда Владимировна! На всякий случай пишу Вам, не будучи уверен, что мое
письмо до Вас дойдет, и не зная, захотите ли Вы мне ответить. Живу я теперь одинокий в г.
Люблине по занимаемой мною должности командира 14 армейского корпуса.
Должность высокая, власть большая, подчиненных пропасть, но благодаря всему этому...
тоскливо. Вот я и подумал со старыми знакомыми и друзьями начать переписку... Я
случайно узнал Ваш адрес, но право не знаю, впрок ли он. Пишу на удачу. Мне много
приходится разъезжать по войскам, а потому не сетуйте, если я Вам не сейчас отвечу,
но пожалуйста отвечайте мне сейчас (подчеркнуто Брусиловым. - Л.Г.), если только
желаете мне ответить, и пишите подробно о себе".
Получив ответ, генерал спешит закрепить успех: "Милая, дорогая Надежда
Владимировна! Только что вернулся из объезда войск и застал Ваше обширное письмо,
которому очень (подчеркнуто Брусиловым. - А.Г.) обрадовался. Спасибо Вам за него...
На Ваше подробное письмо о Вашем житье-бытье и я опишу Вам мою жизнь; таким
образом, хоть издали, мы с Вами сблизимся по-старому". Свой обстоятельный рассказ
о буднях командующего корпусом, готовящего вверенные ему войска к "экзамену на
будущих полях сражений", которые уже не за горами, о собственном блестящем
одиночестве в большом и очень благоустроенном на заграничный манер городе
Люблине, о квартире, о жаловании и о родственниках Брусилов заключил просьбой
не забывать "старого друга".
После такой подготовки 3(16) октября последовало решительное
письмо-предложение: "Многоуважаемая и дорогая Надежда Владимировна! Вы будете, вероятно,
очень удивлены, читая это письмо, но прошу Вас дочитать его до конца, обдумать его
содержание и ответить вполне искренно, в той же степени, в какой и я Вам теперь
пишу. 2V2 года назад, как Вам известно, я, к моему большому горю, овдовел. Я крепко
любил мою жену и ее потеря была для меня тяжким ударом... Не взирая на видное
положение и большой служебный успех, дающие мне полные основания полагать, что
моя карьера не остановится должностью Корпусного командира, ничто меня не
радует и отсутствие подруги жизни меня страшно угнетает... Единственная женщина в
мире, с которой я мог бы связать опять свою судьбу - это Вы... Я хотел бы просить
Вас принять мою руку и только чтобы узнать верность Вашего адреса я и писал Вам...
Очевидно, если бы Вы в принципе (подчеркнуто Брусиловым. - Л.Г.) приняли мое
предложение, то нам было бы необходимо, предварительно, о многом переговорить".
На этот случай Брусилов сообщает последовательность и сроки предполагаемых им
25 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 68. Опубликованы А.Г. Голиковым: Источник. Документы русской истории,
1994, №5, с. 12-26.
152

действий: "Я не хотел бы долго тянуть, повидать бы Вас и переговорить в последних
числах этого месяца, когда у меня будет несколько свободных дней, а в ]/2 ноября мы
бы повенчались, если наши переговоры увенчаются успехом". Для ускорения дела
генерал просил по принятии решения протелеграфировать ответ о согласии или отказе
переговорить с ним "по этому поводу". Письмо имело помету "В. секретно" и в
заключении содержало просьбу "пока дело не решилось, держать его в строжайшем
секрете (подчеркнуто Брусиловым. - А.Г.)", в случае же отказа вернуть письмо
отправителю.
Желиховская колебалась. Но бомбардировка письмами продолжалась. Состоялось
свидание. Согласие Желиховской перевело подготовку к бракосочетанию в
практическую стадию.
Брусилов все же устроил проверку: просил невесту еще раз "поразмыслить свой
шаг" и поэтому предложил отсрочить свадьбу на два месяца. В письме, датированном
4(17) ноября, он так объяснил Желиховской логику своих действий: "По многим
данным, в Тебе я уверен не был. Это правда, что я ворвался в Твою жизнь как ураган
и я опасался, что в вихре его Ты не разобралась и будешь потом жалеть об этом
непоправимом шаге, а потому, оставляя себя связанным по отношению к Тебе, я
предоставлял Тебе свободу мне отказать или же отложить свадьбу, чтобы осмотреться...
Как только Ты заявила, что желаешь теперь же связать свою жизнь с моей, я тотчас
же это и устроил с радостью... Мне именно нужно было, чтобы Ты решила сама и
потребовала свадьбы теперь же, чтобы это исходило от Тебя, по свободной воле".
Судя по дальнейшему содержанию письма, Желиховская не только не согласилась
отсрочить свадьбу, но, наоборот, настаивала на том, чтобы венчание состоялось ранее
обговоренного при свидании срока. И Брусилов вынужден был оправдываться и
объяснять: "Я не мог исполнить Твоего желания ускорить нашу свадьбу на 8-е потому,
что не хватило бы времени на исполнение всех формальностей и на получение
разрешения вступить в брак, ибо Скалой (командующий войсками Варшавского
военного округа. - А.Г.) ездил в Вержболово встречать Государя и вернулся только
сегодня, а разрешение он должен сам подписать".
Генерал разработал детальный план венчания. Учитывая, что штаб его корпуса
дислоцирован в Люблине, а Желиховская жила в Одессе, местом венчания назначил
Ковель, где сходились железнодорожные линии из этих городов и был дислоцирован
подчиненный Брусилову драгунский полк. Примерно семь часов - время между
прибытием в Ковно поезда из Одессы и отправлением поезда на Люблин - отводилось на
церемонию венчания.
Кадровый военный, для которого соблюдение соответствующей случаю формы
одежды было делом само собой разумеющимся, инструктирует будущую генеральшу:
"Имей в виду, что венчаться женщина должна с покрытой головой, таков церковный
устав. Так как Ты венчаешься в дорожном, а не в свадебном платье, то нужно будет
Тебе иметь (не знаю, как это у вас называется) чепец или наладку или же не
чрезмерно высокую и широкую шляпу на голове".
В последнем предсвадебном письме от 6(19) ноября Брусилов оговаривает способ
оповещения о выезде Желиховской из Одессы в Ковель: "Дорогая моя невесточка!
9-го ноября, при отъезде из Одессы в 11 ч. 50 м. у[тра], пошли две телеграммы на мое
имя. Одну - срочную (подчеркнуто Брусиловым. - А.Г.) в Люблин (иначе я ее наверно
не успею получить), а другую: Ковель, вокзал, до востребования, генералу Брусилову.
В обоих сообщай кратко о часе выезда. Таким образом не здесь, так там, я получу
одно или оба извещения о Твоем выезде".
Утром 10(23) ноября генерал Брусилов встретил свою невесту на вокзале в Ковеле.
Венчание состоялось в церкви драгунского полка. Жених был в блестящем парадном
мундире, невеста - в сером суконном дорожном платье и белой шляпе. На венчании
присутствовало только несколько свидетелей. Родственникам и знакомым, в
соответствии со списком, составленным Брусиловым, были посланы извещения. Обряд
состоялся в намеченный час и прошел точно по плану. Так, менее чем через два
153

месяца после начала, успешно завершилась матримональная кампания генерала
Брусилова.
В дореволюционной России родственные связи играли существенную роль.
Поэтому семейные унии являлись объектом пристального внимания. Показательно,
что отставной премьер СЮ. Витте, мать которого была родной сестрой бабушки
Н.В. Желиховской, счел необходимым сразу же отметить в воспоминаниях новость -
замужество родственницы, крестницы его младшего брата Александра26.
Выиграв кампанию на личном фронте, Брусилов стал деятельно готовиться к
боевым действиям на фронтах неумолимо приближавшейся, неизбежной, по его
убеждению, войны. Летом 1913 г. он участвовал в качестве главного посредника в маневрах
войск Киевского военного округа. Приняв тогда же назначение командующим
12-м армейским корпусом этого округа, дислоцированным на границе с Австро-
Венгрией, организовал в течение зимы 1913/14 г. и весны 1914 г. военные игры и
полевые поездки для всех подчиненных ему начальствующих лиц. За три месяца до
войны, в апреле 1914 г., он участвовал в военной игре старших войсковых
начальников, предназначавшихся к занятию должностей командующих армией, фронтами и
соответствующих начальников штабов. С объявлением войны Брусилов получил
назначение командующим 8-й армией Юго-Западного фронта. Полгода спустя боевой
генерал, уже отмеченный за успешные действия руководимых им войск двумя
орденами Святого великомученика и победоносца Георгия и, по собственному признанию,
вполне почувствовавший, что такое ответственность27, писал жене: "Мне, военному,
всю мою жизнь усердно изучавшему военное искусство, хотелось принять участие в
этой великой народной войне и этим завершить военное и земное поприще... Но из
этого не следует, чтобы мне не было часто страшно тяжело"28. Однако главные
испытания и "звездный час" генерала были еще впереди.
В 1915 г. Брусилову, начавшему войну наступательными операциями, пришлось
пережить горечь отступления, в ходе которого было потеряно то, что столь недавно
приобреталось трудом и кровью руководимых им войск. Генерал не питал иллюзий ни
в отношении масштабов, ни в отношении продолжительности войны. "Это
исключительная, мировая война, не ожидай ее скорого конца", - разъяснял он жене.
Но войну "выиграть необходимо во что бы то ни стало (подчеркнуто Брусиловым. -
А.Г.)"29. Что из того, что противники "считают себя по праву факта победителями.
Предстоит им доказать, что они ошибаются, для этого их нужно разбить и выкинуть
вон из нашей страны. Это, несомненно, будет, но не так-то скоро... как ни тяжело, но
мира не может быть, пока не разгромим немца"30. В марте 1916 г. Брусилов получил
назначение главнокомандующим Юго-Западным фронтом. В письме к жене об этом
он писал: "Таким образом увенчивается моя военная карьера. На сердце у меня
смутно, радости нет, но есть тяжесть страшной ответственности"31.
ПРОШУ РАЗРЕШЕНИЯ ДЕЙСТВОВАТЬ НАСТУПАТЕЛЬНО
Чувство личной ответственности перед Родиной побудило Брусилова
предпринимать шаги, необычные для высшего генералитета времен последнего российского
самодержца. Он решительно оспорил мнение своего предшественника и штаба
верховного главнокомандующего, согласно которому войскам Юго-Западного фронта в
кампании 1916 г. предназначалось сугубо пассивная, оборонительная роль. Через не-
26 Витте СЮ. Воспоминания, т. 1. М., 1960, с. 13.
27 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 70, л. 20. Брусилов - Брусиловой, 5(18) октября 1914 г.
28 Там же, д. 69, л. 366 об. - 367. Брусилов - Брусиловой, 25 января (7 февраля) 1915 г.
29 Там же, л. 228. Брусилов - Брусиловой, 3(16) февраля 1916 г.
30 Там же, л. 353. Брусилов - Брусиловой, 10(23) марта 1916 г.
31 Там же, л. 268. Брусилов - Брусиловой, 14(27) марта 1916 г.
154

делю после назначения генерал заявил Николаю II, что если ему не будет
предоставлена инициатива наступательных действий, он в таком случае будет считать свое
пребывание.на посту главнокомандующего фронтом не только бесполезным, но и
вредным и попросит о замене. "Государя, - вспоминал Брусилов, - несколько
передернуло, - вероятно, вследствие столь резкого и категорического моего заявления,
тогда как по свойству его характера он был более склонен к положениям
нерешительным и неопределенным... Тем не менее он никакого неудовольствия не
высказал, а предложил лишь повторить мое заявление на военном совете, который
должен был состояться 1 апреля, причем сказал, что он ничего не имеет ни за, ни
против и чтобы я на совете сговорился с его начальником штаба и другими
главнокомандующими"32. На этом совете предстояло выработать программу боевых
действий на 1916 г.
М.К. Лемке, возглавлявший "Бюро печати" при Ставке, записал в дневнике:
"1 апреля 1916 г. Брусилов приехал сегодня утром. Он совсем не такой молодец, каким
его изображают на более молодых фотографиях: слегка сгорблен, усы короткие, весь
какой-то немного сдавленный, впечатления молодцеватости уже не производит.
Совещание началось в 10 час. утра. Были: царь, Сергей Михайлович, Алексеев,
Пустовойтенко, Шуваев, Иванов, Куропаткин, Эверт, Брусилов, Квецинский, Клем-
бовский, Русин; записывали Шепетов и Безобразов... Совещание происходило в
большой комнате, где занимаются Алексанович и другие. Обе комнаты по сторонам были
заперты с удалением всех из журнальной"33.
По плану, доложенному начальником штаба верховного главнокомандующего
генералом от инфантерии М.В. Алексеевым, войскам Юго-Западного фронта
отводилась оборонительная роль до тех пор, пока не обозначится успех его северных
соседей - Западного и Северо-Западного фронтов, которым предстояло вести
наступательные операции. Этим фронтам передавались тяжелая артиллерия и резервы,
находившиеся в распоряжении Ставки. Брусилов же сформулировал собственное
понимание концепции ведения боевых действий и в соответствии с ним определил задачи
войск Юго-Западного фронта: "Недостаток, которым мы страдали до сих пор,
заключается в том, что мы не наваливаемся на противника всеми фронтами, дабы
прекратить противнику возможность пользоваться выгодами действий по внутренним
оперативным линиям, и потому, будучи значительно слабее нас количеством войск,
он, пользуясь своей развитой сетью железных дорог, перебрасывает свои войска в то
или иное место по желанию. В результате всегда оказывается, что на участке,
который атакуется, он в назначенное время всегда сильнее нас и в техническом и в
количественном отношениях. Поэтому я настоятельно прошу разрешения и моим
фронтом наступательно действовать одновременно с моими соседями; если бы, паче
чаяния, я даже и не имел никакого успеха, то по меньшей мере не только задержал бы
войска противника, но и привлек бы часть его резервов на себя и этим существенным
образом облегчил бы задачу Эверта и Куропаткина"34.
Характерна реакция участников совещания на это предложение. Алексеев не
возражал, но предупредил, что ни дополнительной артиллерии, ни большего
количества снарядов Брусилов для наступления не получит. Царь,
председательствовавший на совете, промолчал в знак согласия со своим начальником штаба,
санкционировав одновременно и предложение главнокомандующего Юго-Западным
фронтом. Коллеги последнего с неодобрительным удивлением наблюдали за тем,
как только что назначенный на должность военачальник по своей инициативе рискует
карьерой и своей военной славой. Брусилов, однако, думал по-другому. Позже он
писал: "Ведь и я был обречен, ранее других, на полное бездействие и мертвую
оборону, но не согласился и сам настоял, напросился на атаку. Я очень хорошо
32 Брусилов А А Мои воспоминания, с. 182.
33Лемке М.К. 250 дней в царской Ставке (25 сентября 1915-2 июля 1916). Пг., 1920, с. 698.
34 Брусилов А А Мои воспоминания, с. 185.
155

понимаю, что ставлю себя на карту, но о себе я не думал, я думал о благе России, и
моя сила и заключается в том, что я чувствую, чем живет армия и что она думает и
что можно делать, а чего нельзя. Знал и знаю, что нужно идти вперед (подчеркнуто
Брусиловым. -Л.Г.), иначе проиграем кампанию"35.
5 апреля Брусилов собрал командующих армиями Юго-Западного фронта, чтобы
лично сообщить своим соратникам решение о наступлении и разъяснить избранный
способ действий. Главнокомандующий фронтом предложил оригинальный план
прорыва оборонительных рубежей противника. Суть плана была сформулирована им на
следующий день в директиве командующим армиями: "1. Общие указания, а) Атака
должна вестись по-возможности на всем фронте армии, независимо от сил,
располагаемых для сего. Только настойчивая атака всеми силами, на возможно более
широком фронте, способна действительно сковать противника, не дать ему возможности
перебрасывать свои резервы, б) Ведение атаки на всем фронте должно выразиться в
том, чтобы в каждой армии, в каждом корпусе наметить, подготовить и организовать
настойчивую атаку определенного участка неприятельской укрепленной позиции, в)
Атака должна быть проведена по строго обдуманному и рассчитанному плану, причем
намеченный план разрабатывать в деталях не по карте, а на месте показом, совместно
с исполнителями атаки от пехоты и артиллерии"36.
Принципиальная новизна замысла полководца не была понята Ставкой. Алексеев
сомневался. Он полагал, что при 600 тыс. штыков и 58 тыс. шашек у Брусилова
против 420 тыс. штыков и 30 тыс. шашек у противника без особого риска можно
собрать в точке главного удара превосходство в сотню тысяч штыков и тем самым
сделать все для победы. За три дня до назначенного срока наступления войск Юго-
Западного фронта он телеграфировал Брусилову: "Мое глубокое убеждение сводится
к повелительной необходимости собрать на одном избранном участке подавляющую
живую силу и наши скромные боевые средства, не разбрасывая последние по всему
фронту. Демонстрации будут достаточны для удержания противника; устранить
окончательно переброску его резервов второстепенными ударами, бедно
снабженными артиллерийскими средствами, все равно трудно. Прорыв и разгром одной армии
решит дело полнее, чем несколько небольших успехов". Алексеев выражал
готовность, "если обстоятельства потребуют замедлить атаку дня на два", доложить об
этом императору37.
Брусилов, сообщив, что на направлении главного удара на фронте атаки в 20 верст
сосредоточены 148 батальонов против 53 неприятельских батальонов, категорически
настаивал на осуществлении разработанного им плана прорыва. "Считаю
существенно необходимым, - указывал он, - нанесение частных, хотя бы слабых ударов на
фронтах всех армий, не ограничиваясь поисками, не могущими сковать резервы
противника: противник теряется, не будучи в состоянии определить направление главной
атаки. Достигается также моральный эффект, важный при действии против
австрийцев... Ходатайствую усердно не отлагать атаки, все готово, каждый потерянный
день ведет к усилению противника, нервирует войска"38.
Царь, которому были доложены позиции военачальников, предоставил "выбор дня
для начала действий" усмотрению Брусилова39. Тем самым как бы давалось
молчаливое согласие на реализацию предложенного им плана.
Решение царя во многом определялось военно-политическим положением России.
Первая мировая война вызревала и развивалась как столкновение коалиций
государств. Россия вступила в войну, связанная военно-политическим союзом с Францией,
заключенным в 1891-1893 гг. и дополненным военно-морской конвенцией 1912 г.
35 ГА РФ, ф. 5972, оп. 3, д. 69, л. 6. Брусилов - Брусиловой, 18 июня (1 июля) 1916 г.
36 Цит. по: Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г. М, 1940, с. 118.
37 Там же, с. 190-191. Алексеев - Брусилову, 19 мая (1 июня) 1916 г.
38 Там же, с. 192. Брусилов - Алексееву, 20 мая (2 июня) 1916 г.
39 Там же, с. 193. Алексеев - Брусилову, 21 мая (3 июня) 1916 г.
156

Союзные отношения между Россией и Англией к началу войны не были оформлены.
Однако царское правительство было осведомлено о соглашении между Англией и
союзной Францией. По этому соглашению в случае войны между Германией и
Францией последняя получала поддержку Англии, которая обязывалась высадить
экспедиционный корпус на континенте и приступить к активным действиям на море. В
1914 г. между Россией и Англией велись переговоры о заключении военно-морской
конвенции. Союзные отношения между Россией, Англией и Францией были
оформлены уже в ходе первой мировой войны соглашением от 23 августа (5 сентября)
1914 г. о незаключении сепаратного мира. 17(30) ноября 1915 г. к этому соглашению
присоединились Италия и Япония. Так формировался блок держав Согласия.
Союзу этих государств противостоял блок центрально-европейских держав:
Германии и Австро-Венгрии. К началу первой мировой войны в него формально входила
также Италия, связанная с 1882 г. союзным соглашением с Германией и Австро-
Венгрией. Так сформировался Тройственный союз. Однако, когда в июле 1914 г.
Австро-Венгрия предъявила ультиматум Сербии, Италия, сославшись на нарушение
союзницей условий договора, которым предусматривались предварительные
взаимные консультации по политическим и экономическим вопросам общего
характера, уклонилась от вступления в войну, объявив о нейтралитете. Весной 1915 г.,
получив предварительное согласие Англии, Франции и России принять во внимание ее
территориальные и экономические интересы, Италия вступила в войну на стороне
противников Германии и Австро-Венгрии. В ходе войны в блок центральных держав
вошли в 1914 г. Турция и в 1915 г. Болгария. Блок получил название Четверного
союза.
Долговременное ведение боевых действий коалициями государств требовало не
только согласования общеполитических целей и планов, но и постоянной
координации военных усилий союзников. Для держав Согласия таким координирующим их
действия органом стали межсоюзнические конференции. Первая из них была
проведена 24 июня (7 июля) 1915 г. во французской главной квартире в Шантальи. В ходе
конференции представители главных командований стран Согласия достигли
договоренности оказывать помощь той союзной армии, которая будет атакована
вооруженными силами Четверного союза. Но этот принцип не был тогда проведен в жизнь.
Летом и осенью 1915 г., когда русская армия один на один сражалась с
австро-германскими войсками, союзники не оказали ей реальной помощи.
23-26 ноября (6-9 декабря) 1915 г. в Шантальи состоялась вторая межсоюзническая
конференция. Она признала необходимым начать подготовку к согласованному
наступлению всех союзных армий на трех главных театрах — французском, русском и
итальянском. Союзники договорились, что если один из них подвергнется нападению,
то остальные окажут ему всестороннюю помощь. Но единого стратегического плана
принять не удалось. Подтвердилась на практике мысль К. Клаузевица о том, что "мы
никогда не встретимся с таким случаем, чтобы государство, выступающее в интересах
другого, отнеслось к ним столь же серьезно, как к своим собственным... В
европейской политике давно вошло в обычай, что, заключая оборонительные и
наступательные союзы, государства взаимно обязываются оказывать друг другу поддержку;
при этом, однако, вражда и интересы одного союзника не становятся обязательными
для другого; поддержка состоит лишь в том, что государства, не обращая внимания ни
на объект войны, ни на усилия противника, обещают друг другу в помощь
определенную, обычно очень умеренную военную силу"40.
Наличие серьезных расхождений между союзниками по коренным вопросам войны
требовало организации новой встречи военных руководителей. Очередную
конференцию намечено было провести в конце февраля - начала марта 1916 г. Но прежде,
чем она состоялась, жизнь преподала союзникам урок. Утром 8(21) февраля началось
Верденское сражение. После мощной артиллерийской подготовки немцы перешли в
40 Клаузевиц К. О войне, т. 3. М., 1933, с. 94.
157

наступление. Одновременно австро-венгерские войска приступили к проведению
операции против итальянцев в Трентино. Союзники обратились за помощью к России.
Предпринятая в марте наступательная операция на русском фронте вынудила немцев
перебросить с западного фронта на восточный свыше четырех дивизий. Атаки на
Верден были временно прекращены.
Очередное совещание представителей военного командования союзных держав
состоялось 28 февраля (12 марта) в Шантильи. В его ходе был согласован срок общего
наступления. Было условлено, что первой выступит русская армия, а спустя две
недели ее поддержат армии союзников. Вскоре после совещания в Шантильи, 14-15
(27-28) марта, в Париже была проведена военно-политическая конференция держав
Согласия. Открывая конференцию, ее председатель французский премьер-министр
А. Бриан отметил, что она знаменует солидарность союзных стран, их твердое
намерение вести общие, согласованные действия: "Одна общая задача, которой служит
единая армия, на едином фронте, по общему побуждению и против общего врага"41.
Подтвердив решения совещания в Шантильи, участники конференции уделили
большое внимание экономическим вопросам. В частности, был принят ряд решений о
взаимной помощи вооружением и продовольствием. Общая декларация, утвержденная
на последнем заседании конференции, гласила: "Представители союзных государств,
собравшиеся в Париже 27 и 28 марта 1916 г., подтверждают полную общность
взглядов и солидарность союзников. Они подтверждают все меры, принятые для
осуществления единства действий на едином фронте. Они под этим подразумевают
единство военных действий, обеспеченное соглашением между штабами; единство
экономических действий, организация которых была решена настоящей
конференцией, и единство действий дипломатических, которые служат порукою в неколебимом
желании продолжать борьбу для достижения общей цели"42. В эти дни Брусилов был
назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом русской армии.
Положение России в составе коалиции держав Согласия определялось ее военно-
экономическим потенциалом. Ее людские ресурсы оценивались союзниками как
неисчерпаемые. Россия имела самую большую армию мирного времени и смогла
призвать под ружье за время войны наибольший людской контингент. Согласно данным,
которые привел A.M. Зайончковский, к началу войны Россия имела кадровую армию
численностью 1.284.155, Франция - 884.000 вместе с колониальными войсками,
Англия - 411.400 вместе с индийской армией, Германия - 768.000, Австро-Венгрия -
478.000 человек. По окончании мобилизации численность армии России составила
5.460.955, Франции - 3.781.000, Англии - около 1.000.000, Германии - 3.822.000,
Австро-Венгрии - 2.300.000 человек. За время войны были призваны под ружье: в
России - свыше 15 млн., во Франции - более 8,3 млн., в Англии - 7,4 млн., в
Германии - 11 млн., в Австро-Венгрии - 9 млн. человек43.
Война 1914-1918 гг. была не только первой мировой по своему масштабу, она стала
столкновением держав, в котором, как никогда прежде наряду с численностью и
искусностью действий войск, решающее значение приобрели факторы
экономические: финансовые, ресурсные, технические. Очевидно, что оценивая
военно-экономический потенциал держав, не следует абсолютизировать значения количественных
показателей, его составляющих. Так, Англия, будучи в наименьшей степени
обеспечена продовольствием, располагая сильным флотом, имела большие возможности
восполнять недостаточность своих внутренних ресурсов, чем Германия и Австро-
Венгрия. Владевшая огромными каменноугольными запасами, нефтяными
богатствами и лесными массивами, Россия в годы войны ввозила уголь морем из Англии,
41 Цит. по: Валентинов Н. Сношения с союзниками по военным вопросам во время войны 1914-1918 гг.,
ч. 1.М., 1920, с. 126.
42 Там же, с. 136.
43 Зайончковский A.M. Указ. соч., с. 21. Следует отметить, что соответствующие данные в других
источниках могут не совпадать с приведенными A.M. Зайончковским, но в целом соотношение людских
ресурсов держав они рисуют аналогичным образом.
158

затрачивая на это свыше 1/3 тоннажа заграничных поставок44. Это казалось более
легким и доступным, чем доставка отечественного угля по железным дорогам.
Готовясь к войне, все державы строили расчеты на том, что она не будет
длительной и для ведения ее окажутся достаточными запасы вооружения и снаряжения,
заготовленных в мирное время. Действительность показала несостоятельность этих
расчетов. Уже осенью 1914 г. все воюющие державы стали испытывать кризис
боевого снабжения. Наряду с активизацией деятельности военных заводов, попытками
разместить заказы за границей, во всех воюющих государствах встал вопрос о
необходимости привлечения гражданской промышленности к работе на войну. В
России организация этого дела была возложена на созданное в августе 1915 г. Особое
совещание по обороне государства. К 1916 г. его деятельность дала осязаемые
результаты. Уже с конца 1915 г. русская промышленность начала обеспечивать
изготовление необходимого количества артиллерийских снарядов, за исключением
снарядов крупных калибров, их производство было организовано в России только в
1916 г. Ежемесячное поступление в армию снарядов российского производства, в
сравнении с 1914 г., в 1915 г. увеличилось в 6 раз, в 1916 - в 12 раз. В 1916 г. был
достигнут и максимум в производстве артиллерийских орудий (5127 шт.) - в 2,5 раза
больше, чем в 1915 г. В целом отечественные артиллерийские заводы смогли покрыть
потери в артиллерии и дали возможность удвоить артиллерийский парк армии45. Все
эти факторы благоприятно сказались при подготовке наступления генералом
Брусиловым.
Отдавая должное материальному обеспечению боевых действий войск, Брусилов,
как рачительный военачальник, требовал от подчиненных учитывать опыт
предшествующих сражений "дабы устранить возможность повторения ошибок, допущенных в
организации операций и боев". В частности, он настаивал на необходимости "сделать
точный расчет снарядам, памятуя необходимость целесообразного и экономного
расходования их не только ввиду ограниченного отпуска, но также и вследствие
неизбежного изнашивания орудий и трудности их замены... стрельба должна вестись
пристреливаясь не батареями, а каждым орудием и корректируя каждый выстрел,
даже при стрельбе на поражение; беглый огонь - лишь в исключительных случаях,
когда главное - не терять времени... Чтобы видеть результаты артиллерийской
подготовки необходимо привлечь к наблюдению и корректированию аэропланы"46.
Брусиловым были сформулированы принципы и поставлены конкретные задачи ведения
наступательных боевых действий с тем, чтобы добиться успеха, опираясь не столько
на численный перевес атакующих, сколько на их умение47.
Начало наступления войск русского Юго-Западного фронта было ускорено
событиями в Италии. 11(24) мая Брусилов получил телеграмму от Алексеева с пометой:
"Спешно". В ней сообщалось: "Итальянцы потерпели в Трентино неудачу, которая
может обратиться в катастрофу, если австрийцы будут продолжать операцию
достаточными силами. Союзники, особливо итальянцы, настоятельно просят нашего
содействия переходом в скорейшее наступление хотя бы только войсками
Юго-Западного фронта, дабы принудить австрийцев оттянуть против нас часть сил,
собранных ныне на итальянском фронте... Начать общую атаку в данное время мы не
можем, но произвести удар вашим фронтом против ослабленных войск противника
представляется выгодным в виде начала общей операции и крайне желательным для
оказания действительной помощи итальянцам, положение которых, по-видимому,
продолжает ухудшаться. Прошу вас спешно уведомить, когда могут быть закончены
фронтом подготовительные работы для производства атаки австрийцев по наме-
44 Сидоров АЛ. Указ. соч., с. 331.
45 Там же, с. 118, 119, 123.
46 Цит. по: Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г., с. 115-117: Указание командующим
армиями фронта от 5(18) апреля 1916 г.
47 Тм же, с. 118-122: Указание командующим армиями фронта от 6(19) апреля 1916 г.
159

ценному плану"48. В тот же день Брусилов ответил, что готов начать артиллерийскую
атаку 19 мая (1 июня)49.
Ставка полагала, что итальянское командование, приняв необходимые меры, могло
бы самостоятельно стабилизировать ситуацию. Но итальянская сторона засыпала
российскую ставку просьбами, требованиями, призывами о помощи. Король Италии
Виктор Эммануил III обратился с личной телеграммой к Николаю II, прося ускорить
переход в наступление армий Юго-Западного фронта. Царь санкционировал начало
операции 22 мая (4 июня) 1916 г.
ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС ПОЛКОВОДЦА
На рассвете 22 мая (4 июня) на всем протяжении русского Юго-Западного фронта
началась атака. Телеграфные агентства, газеты разнесли весть о ней по всему миру.
Газета "Русское слово" под набранным крупным шрифтом заголовком "Бой на
фронте генерала Брусилова" сообщала: "На нашем Юго-Западном фронте случилось
наконец то, чего с таким нетерпением и так страстно ждала вся Россия более года:
наши войска перешли в наступление по всему фронту от Припяти до Румынской
границы, т.е. на пространстве примерно в 400 верст. Фронт этот находится под общим
командованием генерала Брусилова. О размерах и успехе для нас начавшегося боя
свидетельствует количество пленных - 13.000, т.е. около одной австрийской дивизии,
взятых нами всего только в первый день наступления. Нами взято много орудий,
пулеметов и других предметов военного снаряжения, количество которого не
приведено пока в известность... Несомненно: бой на Юго-Западном фронте - первое
согласованное действие союзников. Несомненно и то, что наступление наше
находится в связи с операциями на итальянском фронте и возможно, что в случае
своего дальнейшего развития оно принесет в ближайшем будущем реальные плоды в
виде оттяжки части австрийских войск с итальянского фронта и смягчит несколько
затруднительное положение наших союзников в этом районе... Если наше наступление
против австрийцев примет слишком угрожающий характер, то их союзникам
германцам придется придти на помощь хотя бы из эгоистических соображений путем
весьма затруднительной переброски войск с севера на юг"50.
В день, когда было опубликовано это сообщение, первый офицер штаба 8-й
немецкой армии, дислоцированный на Восточном фронте, М. Гофман записал в
дневнике: "Вышло что-то скверное. Австрийцы у Ровно опять допустили, чтобы русские
их поколотили... Самое возмутительное, что все русские резервы стоят около нас"51.
Последующие дневниковые записи Гофмана содержат своеобразную хронику Бруси-
ловского наступления - взгляд на него с другой стороны линии фронта.
Для всеобщего сведения хронику этого наступления сообщали русские газеты.
25 мая (7 июня): "Наступление генерала Брусилова разразилось как гром среди
ясного, - по крайней мере, в германском освещении, - неба австро-германского
наступления у Вердена и в Трентино. Тринадцатый штурм Вердена, едва ли не самый
упорный из всех бывших доселе и продолжавшийся почти беспрерывно две недели,
сразу потух... Австрийское наступление в Трентино также замерло... Как видно из
сегодняшнего донесения нашего штаба, за два дня, 22 и 23 мая, нами взято в плен
почти 26.000 человек (в том числе 480 офицеров), 27 орудий и более 50 пулеметов...
Со времени великой галицийской битвы 1914 года еще ни разу за два дня подряд не
было захвачено такого громадного количества пленных"52. 26 мая (8 июня): "Третий
день нашего наступления на Юго-Западном фронте ознаменовался еще большими
успехами, чем первые двое суток... До полдня 24-го мая армии генерала Брусилова взяли
48 Там же, с. 173-174.
49 Там же, с. 174.
50 Русское слово, 24.V (6.VI). 1916.
51 Гофман М. Указ. соч., с. 202.
52 Русское слово, 25.V(7.VI). 1916.
160

в плен 900 офицеров и более 40.000 нижних чинов и захватили 77 орудий и
134 пулемета". Была опубликована телеграмма Николая II на имя генерала
Брусилова: "Передайте моим горячо любимым войскам вверенного Вам фронта, что я
слежу за их молодецкими действиями с чувством гордости и удовлетворения, ценю их
порыв и выражаю им самую сердечную благодарность". Как подчеркивала газета
"Русское слово", на генерала Брусилова "теперь с гордостью и надеждой взирает вся
Россия"53.
29 мая (11 июня) Гофман записал: "Сегодня опять масса работы из-за почтенных
союзников. Мы посылаем все, что только в силах"54. В этот день Брусилов получил
новую телеграмму верховного главнокомандующего: "Приветствую Вас, Алексей
Алексеевич, с поражением врага и благодарю Вас, командующих армиями и всех
начальствующих лиц до младших офицеров включительно за умелое руководство
нашими доблестными войсками и за достижение весьма крупного успеха. Николай"55.
Одновременно Алексеев сообщил Брусилову содержание телеграммы
главнокомандующего французскими армиями генерала Жоффра: "Вся французская армия ликует
по поводу победы доблестной русской армии - победы, значение и результаты
которой сказываются с каждым днем. Я счастлив случаю передать Вам выражение
наших чувств и прошу Вас принять и передать генералу Брусилову наши поздравления
с блестящей победой"56. Тогда же в русских газетах была опубликована телеграмма
президента Французской республики Николаю II. В ней, в частности, говорилось:
"Блестящая победа, одержанная Россией, дает совместным операциям, намеченным
союзными штабами, мощный толчок к общему успеху... Франция затрепетала от
радости при этом счастливом известии, и я прошу Ваше Величество принять за Себя и
за Вашу армию мои горячие поздравления"57.
31 мая (13 июня) газета "Утро России", подводя итоги первой недели наступления,
констатировала: "Наши армии Юго-Западного фронта в течение одной операционной
недели достигли таких результатов, о которых, конечно, едва ли кто-нибудь мог
мечтать при условиях современной обороны полевых позиций. Пространства,
покрываемые нашими войсками, измеряются не метрами и аршинами, а десятками верст,
причем наибольшие расстояния, пройденные армиями генерала Брусилова, лежат на
важнейших операционных направлениях, где противник оказывает интенсивное
сопротивление при напряжении своих сил". В том же номере газеты под заголовком
"Отголоски побед" было помещено сообщение Петроградского телеграфного
агентства: "Получены многочисленные телеграммы из разных городов империи о том, что
сообщения о новых блестящих победах русского оружия повсеместно вызывают
огромный энтузиазм среди местного населения. В церквах совершаются
благодарственные молебствия. На улицах и в общественных местах царит ликование.
Телеграммы расхватываются у газетчиков в несколько секунд и влекут новый подъем
патриотических чувств"58. Подобными сообщениями на протяжении всего периода
наступления были заполнены русские газеты.
9(22) июня Гофман записал: "Мы продолжаем отдавать войска на юг"59. Тремя
днями позднее Брусилов сообщал жене: "Получил от французского агента при Ставке
извещение, что французское правительство пожаловало мне Почетного легиона
1 класса и военную медаль. Вообще наше наступление произвело на весь мир такой
шум, а Россию и ее союзников так обрадовало, что мне делается не по себе, и боюсь
сглазят"60.
53 Русское слово, 26.V(8.VI). 1916.
54 Гофман М. Указ. соч., с. 203.
55 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 98, л. 12.
56 Там же, л. 13.
57 Утро России, 29.V(11.VI). 1916.
58 Утро России, 31.V( 13.VI). 1916.
59 Гофман М. Указ. соч., с. 205.
60 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 69, л. 12об. - 13. Брусилов - Брусиловой, 12(25) июня 1916 г.
6 Новая и новейшая история, № 4 161

В письмах домой Брусилов вел свою хронику наступления, фиксировал
самоощущения в данную его минуту, давал откровенные оценки событиям и людям61.
17(30) июня: "Бои чрезвычайно тяжелые и, пока, продвигаемся очень медленно.
Ковель дается очень трудно. Сознание, что ныне разыгрываемое сражение
решающее и что от него зависит участь кампании - заставляет меня напрягать все силы ума
и воли... Ни о чем, кроме боевых действий, думать не могу"62. На следующий день,
18 июня (1 июля): "Дела идут недурно, считая, что могло бы быть гораздо хуже: как и
нужно было ожидать против моего фронта неприятель направляет войска со всех
сторон: от Эверта, Куропаткина, от итальянского, французского и балканского
фронтов... Ты не можешь себе представить количества писем, телеграмм, стихов, образов и
образков, которые я получаю и сколько людей молятся за нас! Как жаждала Россия
победы хоть где-нибудь и как-нибудь"63. Еще через день, 20 июня (3 июля):
"На фронте моем чрезвычайно тяжело. Несу громадные потери и атакуют нас
сильно... Держимся и удерживаем захваченное... но вперед двигаться не можем. Хочу,
однако, попробовать и завтра перейду в общее наступление. Не рассчитываю на
особую удачу, но кое-где, может быть, удастся и, во всяком случае, это лучше, чем
стоять на месте и отбиваться. Надеюсь, что станет легче, так как итальянцы перешли
в наступление. Французы тоже, а сегодня и Эверт раскачался. Один Куропаткин все
сомневается и не решается... Настолько решающее время: кто выиграет войну? Ни о
чем другом думать не могу. Работаю и весь поглощен своим тяжким долгом"64.
Хронику противостояния продолжают дневниковые записи Гофмана: 21 июня
(4 июля): "Мы теперь нацарапали со всех углов и концов войска, чтобы помочь на
юге". 22 июня (5 июля): "Направо от нас приходится вести тяжелую борьбу. Мы
посылаем все, что нам удается нацарапать". 24 июня (7 июля): "У австрийцев то же
свинство"65 - имеется ввиду обозначившийся новый успех войск Юго-Западного
фронта. 26 июня (9 июля) Брусилов писал жене: "Наши дела идут, благодаря милости
Божьей, хорошо, и мои две армии вышли на Стоход. Теперь вопрос - взять Ковель...
Сделано все, чтобы был успех, остальное в руке Божьей... Каждый день усердно
молю Бога за ниспосланные моим войскам милости. Ведь подумай, своим
наступлением я перечеркнул все карты австро-германцев, а ведь меня не хотели пускать"66.
И снова записи Гофмана. 5(18) июля: "Противники наступают на нас первый раз
объединенными силами и мешают нам перебрасывать резервы с Востока на Запад".
13(26) июля: "Положение австрийцев, как и раньше, невеселое"67. В связи с явно
обозначившимся успехом русских армий в Галиции английский король Георг V в
письме Николаю II охарактеризовал войска державы-союзницы как доблестные, а
взятые ими в ходе наступательных боев трофеи и количество пленных как
превосходные68. 20 июля (2 августа) Брусилов был пожалован "георгиевским оружием,
бриллиантами украшенным"69.
1(14) августа Гофман в очередной раз записал в дневнике: "Как и прежде, у нас
много неприятностей с австрийцами". Неделю спустя, 8(21) августа, он вновь
обратился к этой теме: "Австрийский фронт напоминает больную челюсть. При каждом
дуновении ветра моментально начинается зубная боль... Мы только и делаем, что
стараемся наскребать какие-нибудь полки, создавать новые резервы, так как совер-
61 "Нужно же кому-нибудь высказаться", - замечает он в письме жене 10(23) октября 1916 г. и тут же:
"Только сердечно прошу никому ни слова не говорить". -Там же, л. 241 об.
62 Там же, л. 328. Брусилов - Брусиловой, 17(30) июня 1916 г.
63 Там же, л. 5-6. Брусилов - Брусиловой, 18 июня (1 июля) 1916 г.
64 Там же, л. боб. Брусилов - Брусиловой, 20 июня (3 июля) 1916 г.
65 Гофман М. Указ. соч., с. 207-208.
66 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 69, л. 8. Брусилов - Брусиловой, 26 июня (9 июля) 1916 г.
67 Гофман М. Указ. соч., с. 208,210.
68 Источник. Документы русской истории, 1997, № 2, с. 39. Георг V - Николаю II, 13(26) июля 1916 г.
69 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 98, л. 15. Генерал Михеев - Брусилову, 27 июля (9 августа) 1916 г.
162

шенно нельзя знать, что понадобится в ближайший час"70. Одним из значимых
результатов Брусиловского наступления в международном аспекте стало вступление в
августе 1916 г. в войну Румынии на стороне держав Согласия.
П.М. Андрианов, автор изданной в начале 1917 г. биографии Брусилова,
констатировал: "Имя славного вождя русской армии уже принадлежит истории... Нет ни
одного уголка в пределах обширной нашей родины, где не отозвались бы на победы
Брусилова, откуда не летел бы к нему благодарственный привет... Все союзные
монархи и правители обласкали словами привета доблестного русского вождя...
О Брусилове с восторгом отозвалась печать всех союзных стран. Имя его не сходило
со столбцов газет и журналов. Им заинтересовался весь мир, как поистине
выдающимся человеком... Ему доверяют, в него верят. На его талант возлагают свои
надежды и русские люди и наши многочисленные союзники"71. К 1917 г. слава
Брусилова достигла апогея.
ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ
Кампания 1917 г. планировалась ставкой с учетом опыта и результатов
Брусиловского наступления летом 1916 г. 2—3(15—16) ноября 1916 г. по утвердившейся
традиции в Шантильи собрались представители командования держав Согласия. Было
решено, что к весне 1917 г. союзные армии подготовят совместные и согласованные
операции, которые имели бы целью придать кампании этого года решающий
характер. По плану Ставки, утвержденному 24 января (6 февраля) 1917 г., главный удар
должен был наноситься южнее Полесья Юго-Западным и Румынским фронтами.
Северный и Западный фронты должны были произвести вспомогательные удары на
участках по выбору главнокомандующих. На состоявшейся в Петрограде в январе-
феврале 1917 г. очередной конференции представителей союзных армий были
согласованы сроки начала общего наступления всеми участниками коалиции - не
позднее 18 апреля (1 мая). Через неделю после отъезда союзнических делегаций из
России в Петрограде началась революция.
События февральской революции 1917 г. Брусилов воспринял как "странный
кризис во время столь ужасной войны". Кризис, который необходимо преодолеть
"возможно скорей, дабы внешний враг не смог бы воспользоваться нашей разрухой...
Нужно во что бы то ни стало выиграть эту войну, иначе Россия пропадет"72. Он
решительно выступил против мнения Ставки, что "приводить ныне в исполнение
намеченные весной активные операции недопустимо"73. На запрос из Ставки о его
мнении по данному вопросу Брусилов ответил: "На военном совете всех командиров
фронта под моим председательством единогласно решено: 1) армии желают и могут
наступать, 2) наступление вполне возможно. Это наша обязанность перед
союзниками, перед Россией и перед всем миром"74. Под влиянием соображений, высказанных
большинством главнокомандующих фронтами, верховный главнокомандующий
Алексеев 30 марта (12 апреля) утвердил директиву о подготовке наступления. В ней
говорилось: "Учитывая настоящую обстановку и наши обязательства перед
союзниками, принимая во внимание общее состояние армии и ее снабжений, я решил
сохранить общую идею плана и при благоприятных условиях, по возможности, в
первых числах мая провести ряд наступательных действий"75. Позднее было принято
решение, в связи с неготовностью армии, перенести начало наступления на июнь.
22 мая (4 июня) Брусилов сменил Алексеева на посту верховного
главнокомандующего. Еще в марте, когда после победы революции обсуждался вопрос о том, кто
70 Гофман М. Указ. соч., с. 212,214.
71 Андрианов П.М. Генерал Брусилов. Одесса, 1917, с. 4, 15, 17.
72 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 69, л. 203. Брусилов - Брусиловой, 1(14) марта 1917 г.
73 Разложение армии в 1917 году. 1917 год в документах и материалах. М. - Л., 1925, с. 11.
74 Там же, с. 30.
75 Цит. по: Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 7. Кампания 1917 г., с. 58.
6* 163

из военачальников достоин занять эту должность в новых условиях, председатель
Временного комитета Государственной Думы М.В. Родзянко рекомендовал главе
правительства Г.Е. Львову Брусилова - единственного из генералов, совмещавшего в
себе "как блестящие стратегические дарования, так и широкое понимание
политических задач России"76. Ореол героя и решительная позиция в отношении
продолжения русской армией активных боевых действий, совпадавшая с линией Временного
правительства на подготовку наступления, - определили его назначение.
А.Ф. Керенский в воспоминаниях так описывал предысторию этого события.
В середине мая в Каменец-Подольске проходил съезд делегатов Юго-Западного
фронта. В работе съезда принимали участие главнокомандующий фронтом генерал
Брусилов и недавно назначенный военным и морским министром Керенский. После
завершения работы съезда Керенский в сопровождении Брусилова посетил части
фронта. "Возвращаясь в закрытой машине из поездки по Юго-Западному фронту, -
вспоминал Керенский, - мы с Брусиловым попали в небывало сильную грозу. Не
знаю почему, но именно в тот момент, когда в окна машины барабанил дождь, а над
головой сверкали молнии, мы ощутили какую-то взаимную близость. Разговор наш
приобрел неофициальный и непринужденный характер, как водится у старых друзей.
Мы обсудили дела, которые волновали всех гражданских и военных руководителей,
осознававших свою ответственность за судьбу страны... По главным проблемам,
стоявшим перед Россией, наши взгляды в основном совпадали и мы оба полностью
отвергали господствующую в верхних эшелонах власти идею, что "русской армии
больше не существует". Мы были убеждены в бессмысленности бесконечных
разглагольствований и критиканства, в необходимости наконец проявить мужество и
взять на себя риск. В ту поездку в Тарнополь мы успели обговорить много важных
вопросов, связанных с предстоящим наступлением, и я тогда же решил, что к началу
наступления всю полноту власти в армии следует передать от Алексеева
Брусилову"77.
В первом приказе нового верховного главнокомандующего говорилось: "Наши
враги с их правительством, которые только одни имеют право вести переговоры о
мире, на наши условия мириться без аннексий и контрибуций с правом
самоопределения народов не согласны... Скоро три года, что мы ведем эту беспримерную войну,
которую пора кончить и свободная наша Россия имеет право требовать от своих
революционных армий и фронта полного напряжения всех наших сил и средств, дабы
разбить коварного и непреклонного врага... Я призываю вас, всех русских воинов,
сплотиться вокруг красного стяга с девизом: "свобода, равенство и братство" и
ринуться на врага, сломать его и разрушить навсегда германский милитаризм, давящий
своей безумной тяжестью народы всего мира... Итак, будьте готовы жертвовать
собой, чтобы закрепить во что бы то ни стало наше достояние, а там, где это
окажется нужным, по первому приказу, броситься на врага и разбить его"78.
В день назначения на высший военный пост в государстве Брусилов писал брату
Борису: "Ответственности вообще не боюсь, да и личных целей не имею и славы не
ищу, но от всей души желаю и имею лишь одну цель - спасти Россию от развала,
неминуемого в случае проигрыша войны... у меня глубокая внутренняя убежденность,
что мы победим и с честью выйдем из этой титанической войны... чувствую... все
устроится хорошо. Старое правительство действовало безумно и довело нас до края
гибели и это безумие простить ему нельзя. Затхлая и невыносимо гнусная атмосфера
старого режима исчезла, нужно, чтобы путем революции народилась новая, свежая,
свободная и разумная Россия с ее лучезарным будущим. Теперь же Россия больна, но
этого пугаться не нужно, ибо ее здоровый организм вынесет эту болезнь,
необходимую для ее развития"79.
76 Генерал Алексеев и Временный комитет Государственной Думы. - Красный архив, 1922, т. 2, с. 285.
77 Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993, с. 194-195.
78 ГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 62. Автограф.
79 Там же, д. 69, л. 122.
164

Убежденность в возможности организации успешного наступления русских войск
была высказана Брусиловым в интервью, которое он дал в тот же день
корреспонденту газеты "Русское слово": "Я глубоко надеюсь, что русская армия больна
только снаружи. Ныне чувствуется, что она с каждым днем воскресает и крепнет. Я
убежден, что русская армия, будучи кость от кости и плоть от плоти великого русского
народа, благополучно перенесет выпавшие на ее долю великие потрясения и, выйдя
обновленной и сильной из всех тяжелых испытаний, выполнит свой долг перед
родиной, чтобы закрепить навеки завоеванную революцией свободу во имя счастья
всех трудящихся масс. Я думаю, что для этого армия ничего не пожалеет и
постарается поскорее заставить врага заключить мир на тех условиях, которые твердо
определены нашим Временным правительством, то есть без аннексий и контрибуций,
на основе широкого самоопределения освобожденных от империалистического гнета
и ЯП
народов ви.
На этой же полосе газеты был помещен отчет о выступлении Брусилова на
заключительном заседании съезда делегатов Юго-Западного фронта. Генерал
констатировал: "У нас теперь все есть в достаточном количестве. Армия снаряжена и
вооружена прекрасно, даже лучше, чем была. Наступил также моральный перелом в
солдатской среде. Теперь уже почти все готовы идти вперед, когда это будет
приказано". Там же была опубликована беседа специального корреспондента
"Русского слова" с военным и морским министром, который, говоря о подъеме духа в
войсках как о факте несомненном, утверждал, что "недолго уже осталось ждать
событий на театре военных действий". 24 мая (6 июня) газета "Утро России"
прокомментировала назначение популярного генерала на пост верховного
главнокомандующего "как первый шаг к переходу в наступление".
Два дня спустя министр иностранных дел Временного правительства М.И.
Терещенко в циркулярной телеграмме информировал дипломатических представителей
России за границей: "Процесс постепенного оздоровления армии продолжается...
Керенский вынес из своего путешествия на Юго-Западный фронт и юг России
благоприятное впечатление"81. Временное правительство и Брусилов, взяв курс на
практическую подготовку наступления, исходили в своих расчетах из того, что активные
действия русских войск будут поддержаны союзными армиями. 8(21) июня начальник
штаба верховного главнокомандующего генерал-лейтенант А.С. Лукомский
обратился к английскому и французскому представителям при Ставке с письмом,
содержавшим настоятельную просьбу Брусилова предпринять непосредственно вслед за
атаками русских армий наступательные операции на других фронтах. Аналогичная
просьба была направлена правительствам союзных держав но дипломатическим
каналам. Однако расчеты эти оказались неверными - союзники России, подталкивая ее
к активизации боевых действий, не были уверены в успехе русского наступления и
предпочли занять выжидательную позицию82.
Позднее Брусилов утверждал, что становясь во главе вооруженных сил воюющего
государства, он "понимал, что в сущности война кончена для нас, ибо не было,
безусловно, никаких средств заставить войска воевать. Это была химера, которую могли
убаюкиваться люди, подобные Керенскому, Соколову и тому подобным профанам в
военном деле, но не мне"83. Но тогда, летом 1917 г., он думал и писал другое: "Да
будет Воля Божья над Россией. Победа над врагом ее бы спасла... Мне лично ничего
не нужно и никакой славы для себя я не ищу, но спасти Россию нужно. Без победы это
почти невозможно и в случае поражения она может рассыпаться, ибо анархия в
полном ходу"84.
х() Русское слово, 23.V(5.VI).1917.
81 Цит. по: Васюков B.C. Внешняя политика Временного правительства. М., 1966, с. 169.
" См. подробнее: Игнатьев А.В. Внешняя политика Временного правительства. М., 1974, с. 232-301.
83 ГАРФ, ф. 5972, оп. 1, д. 3, л. 211. Военные записки Брусилова. Машинописная копия. Текст записок
опубликован: Брусилов А.А. Мои воспоминания, с. 241.
Х4ГАРФ,ф. 5972, оп. 3,д. 69,л. 185об.-186об. Брусилов-Брусиловой. 5(18) июня 1917 г.
165

11(24) июня газета "Утро России" опубликовала отчет о беседе Брусилова с
корреспондентом Т. Ардовым, который был принят верховным главнокомандующим
в Ставке. "Почему-то я привык представлять себе Брусилова высоким человеком. А
он ростом невелик. И это поразило меня. Впрочем и весь он поразил меня - вся его
сухая и удивительно пропорциональная и оттого кажущаяся легкой и моложавой
фигура и особенно его лицо, тоже сухое, нервное, худое, подтянутое, с впалыми
щеками... Хотя лицо у А.А. Брусилова не длинное, с большим, четко очерченным
лбом, захватывающим с боков часть черепа, на голове, выдаваясь мыском вперед
ровной щеткой, густо торчат почти седые волосы. Но что особенно поразило меня,
это взгляд его серых глаз... глаза Брусилова горят каким-то странным огнем, когда он
улыбается... Смысл его слов... все "образуется", нужны только такт, умение и
смелость... Как, неужели только он, вот этот маленький сухонький человек, этот
скромный, обыкновенный генерал, не блещущий ни академической ученостью, ни
величием государственной карьеры, один только знает как спасти армию, один только
нащупал правильный путь? Должен сказать, что во многих кругах эта смелость
вызывает сомнение. Качают головами: "Дай Бог ему, но только..." и не договаривают...
А я сидел и задавал себе вопрос: "Ведь если взялся, так, значит, знает? Ведь иначе-то
не может быть". А он все повторял: "Я не пророк. Я только исполняю долг, а
остальное не от нас. Но уповаю, что все будет успешно..." Я не знаю, что будет. Может быть
упования генерала не сбудутся. "Это не от нас". А.А. Брусилов взял управление
армией в такую минуту, при таких условиях, что если даже успех и не увенчает его
работу, вина не на нем. Все равно, даже тогда он принесет пользу России".
Брусилов деятельно готовил наступательную операцию. Эта подготовка не
осталась незамеченной противником. М. Гофман, ставший с августа 1916 г. начальником
штаба немецкого Восточного фронта, зафиксировал в дневнике 25 мая (7 июня):
"Алексеев обещал предпринять наступление, а пока что он смещен, и Брусилов занял
его место. Нужно подождать, пока выяснится, удастся ли осуществить наступление
Брусилову. Во всяком случае мы предпринимаем все нужные меры". 6(19) июня: "По-
видимому, русские действительно намереваются наступать на нас в Галиции. Ну, что
ж, пусть начнут". 12(25) июня: "Все мои приготовления закончены". 16(29) июня: "Я
жду, начнет ли Брусилов свое наступление в Галиции или нет. Хочу надеяться, что он
это сделает. И тогда я ему доставлю одну приятную «неожиданность»"85.
16(29) июня артиллерия Юго-Западного фронта открыла огонь по позициям
австро-германских войск. Артподготовка велась днем и ночью. Никогда еще за три
года войны русская армия не располагала таким количеством артиллерии. В полосе
прорыва русские войска превосходили противника в орудиях, в том числе в тяжелых,
более чем в два раза. Эффективность артподготовки во многом определили
результаты тщательно проведенной наземной разведки и аэрофотосъемки. Плотность
наступавших войск удалось довести до 2-2,5 дивизий и 30-35 орудий на 1 км фронта, а
в полосе 7-й армии, наносившей главный удар в направлении на Львов, до 44 орудий
на 1 км фронта86. 18 июня (1 июля) началась атака пехоты, имевшей на участке
прорыва в целом трехкратное превосходство в людях над противником. Но тактический
успех на направлении главного удара, обозначившийся в первые два дня, оказался
эфемерным. Удача выпала на долю 8-й армии, наносившей вспомогательный удар:
23 июня (6 июля) ее войска прорвали оборону противника, через три дня заняли
Галич, а на следующий день - Калуш.
Хронику русского наступления дают дневниковые записи Гофмана. 18 июня
(1 июля): "Русские наступают в Галиции. Будем надеяться, что это продолжится 8-
10 дней, и тогда мы дадим им хорошенько по голове". 23 июня (6 июля): "Пока моя
"неожиданность" будет проведена в жизнь, нужно еще подождать 10-14 дней. Будем
надеяться, что русские будут энергично продолжать свое наступление". 24 июня
85 Гофман М. Указ. соч., с. 230-231.
86 Росту нов И.И Указ. соч., с. 358-369; Жилин А П Последнее наступление (июнь 1917 г.), с. 57.
166

(7 июля): "Русские наступают огромными массами. Все отбито. Мои приготовления к
"неожиданности" планомерно продолжаются". 28 июня (8 июля): "Сражение в
Галиции очень тяжелое, но нет никаких поводов для опасений"87.
Германское командование, сняв до пяти дивизий с других участков своего
Восточного фронта и перебросив 11 дивизий с Западного, нанесло контрудар на правом
фланге русского Юго-Западного фронта88. 6(19) июля немцы прорвали фронт 11-й
армии у Злочева. Брусилов потребовал от командования Юго-Западного фронта "не
только принять все меры к тому, чтобы остановить наступление противника, но
энергично перейти в контратаку и восстановить положение"89. Однако выполнить
этот приказ не удалось ни командовавшему Юго-Западным фронтом
генерал-лейтенанту Гутору, ни сменившему его в этой должности генералу от инфантерии
Корнилову. Гофман записал 8(21) июля: "Дело развивается планомерно". 10(23) июля: "Дела
идут лучше, чем мы даже ожидали. Вся русская армия до самых Карпат отступает"90.
12(25) июля немцами был занят Тарнополь.
Неудачное развитие событий на Юго-Западном фронте побудило Брусилова
предпринять активные боевые действия на других участках. На направлении главного
удара Западного фронта было создано трехкратное превосходство в артиллерии и
трехкратное в людях. После трехдневной артиллерийской подготовки 9(22) июля в
атаку пошла пехота. Но уже на следующий день Ставка приказала Западному фронту
перейти к обороне. 7(20) июля началось наступление на Румынском фронте, однако
через пять дней оно было остановлено. 10(23) июля перешла в наступление 5-я армия
Северного фронта. Заняв первую линию окопов противника, солдаты вернулись на
исходные позиции.
Верховный главнокомандующий пытался восстановить положение, прибегнув к
карательным мерам. 12(25) июля была восстановлена смертная казнь на фронте,
отмененная после победы Февральской революции. В тот же день Брусилов
телеграфировал Керенскому: "Приложу все силы ума и воли, чтобы спасти Россию и
завоевания, достигнутые революцией. Мною незамедлительно будут даны указания
всем главнокомандующим о принятии мер по восстановлению боевой мощи на
началах воссоздания железной дисциплины и власти начальников"91.
18(31) июля Брусилов был освобожден от должности верховного
главнокомандующего и получил предписание Временного правительства немедленно сдать дела и
покинуть Ставку. На него была возложена ответственность за неудачу наступления.
Так окончился брусиловский период летней кампании 1917 г.
21 июля (3 августа) Брусилов приехал в Москву и поселился с женой в доме № 4 по
Мансуровскому переулку на Остоженке. Во время революционных боев в Москве при
обстреле артиллерией восставших здания штаба военного округа мортирный снаряд
попал в квартиру Брусиловых. Алексей Алексеевич получил тяжелое ранение в ногу
и до июля 1918 г. находился на излечении в клинике. Осенью этого года генерал был
арестован по подозрению в участии в заговоре против советской власти,
организованном английским дипломатом и разведчиком Б. Локкартом, и в течение двух
месяцев содержался на гауптвахте в Кремле. Подозрение не подтвердилось -
Брусилов стал жертвой славы своего имени, которое заговорщики упоминали в переписке
при обсуждении кандидатуры на роль вождя белого движения, - и генерал был
освобожден. Весной 1920 г. Брусилов возглавил Особое совещание при
главнокомандующем вооруженными силами РСФСР, а с октября этого же года - член Военно-
законодательного совещания при Реввоенсовете. В ноябре 1921 г. Брусилов назнача-
87
88 Росту нов ИИ. Указ. соч., с. 359.
Гофман М. Указ. соч., с. 231-232.
89 Стратегический очерк войны 1914-1918 гг., ч. 7, с. 80. Брусилов - Гутору, 7(20) июля 1917 г.
90 Гофман М. Указ. соч., с. 232.
91 Стратегический очерк войны 1914—1918 гг., ч. 7, с. 83. В воспоминаниях Брусилов утверждает, что
подписал приказ и разослал его главнокомандующим фронтами "по настоянию Керенского" и что "этот
приказ не был выполнен и остался на бумаге". - Брусилов АЛ. Мои воспоминания, с. 242.
167

ется председателем комиссии по организации кавалерийской допризывной
подготовки, а в июле 1922 г. - главным военным инспектором коннозаводства и
коневодства. С февраля 1923 г. Брусилов инспектор кавалерии РККА, с марта 1924 г. -
состоит для особых поручений при Реввоенсовете. С 1925 г. в отставке.
17 марта 1926 г. А.А. Брусилов скончался от паралича сердца. Он был похоронен с
воинскими почестями на территории Новодевичьего кладбища в Москве.
В чем же причина того, что талантливый военачальник, предложивший и
осуществивший в 1916 г. оригинальную идею фронтовой операции, успех которой принес
ему всероссийскую славу, год спустя, обладая полномочиями и властью верховного
главнокомандующего, потерпел сокрушительное поражение? В новых условиях
Брусилов оказался несомасштабен задаче руководства всеми вооруженными силами
государства. Эти новые, по сравнению с 1916 г., условия были созданы прежде всего
победой в России Февральской революции.
Наступление русских армий летом 1917 г. было не скоординировано с операциями
других держав Согласия. Вследствие падения международного авторитета России
союзники даже не проинформировали Временное правительство и Брусилова о
решении воздержаться от поддержки наступления на русском фронте одновременными с
ним активными действиями на Западе.
Брусилов готовил операцию на основе плана, утвержденного еще царской Ставкой,
полагая, что договоренности, достигнутые в Шантильи в ноябре 1916 г. и в
Петрограде в феврале 1917 г., сохранят силу. Этот его расчет не оправдался. Союзная
Франция после провала своего неудачного наступления в апреле 1917 г., вызвавшего
массовые волнения в армии, рост забастовочного и антивоенного движения,
вынуждена была отказаться от новых наступательных операций до тех пор, пока не будет
достигнуто превосходство над противником в снаряжении и численности войск.
Английская и итальянская армии вели в мае-июне 1917 г. изолированные операции с
ограниченными целями. В результате германское командование смогло заранее
подготовить и беспрепятственно осуществить переброску войск с запада на восток.
Специалисты в области военной истории констатировали, что "если подходить к
оценке общего замысла Ставки с чисто военной точки зрения, то в нем вряд-л и можно
усмотреть какие-либо существенные погрешности... Подготовка наступления в
оперативно-тактическом отношении... была проведена достаточно полно. На направлении
главного удара удалось обеспечить необходимое превосходство в силах и средствах"92.
Но в то же время ни идея, ни план, ни подготовка наступления 1917 г. в отличие от
наступления 1916 г. не составляли секрета для противника - им был заранее
спланирован и подготовлен контрудар. Верховный главнокомандующий Брусилов не
имел преимущества Брусилова - главнокомандующего Юго-Западным фронтом -
оригинальности замысла операции и ее внезапности.
В 1917 г. Брусилов вынужден был считаться с тем, что в ходе революции
миллионные массы солдат на фронте активно включились в политическую жизнь
страны и теперь от их позиции в вопросе о продолжении войны зависела возможность
проведения русской армией боевых операций. В воспоминаниях генерал признал, что
ко времени вступления в должность верховного главнокомандующего "войска всех
фронтов совершенно вышли из повиновения... не было, безусловно, никаких средств
заставить войска воевать". Брусилов, однако, сумел использовать последнее, по его
словам, средство, к которому тогда еще можно было прибегнуть в целях агитации за
наступление - авторитету имени и ораторскому таланту Керенского: "Солдатская
масса встречала его восторженно, обещала все, что угодно"93.
Но Брусилов не был бы Брусиловым, если бы, принимая на себя подготовку
наступательной операции, уповал только на Керенского, находившегося тогда в зените
92 Ростунов И.И. Указ. соч., с. 354, 362-363.
93 Брусилов А Л. Мои воспоминания, с. 231, 241.
168

популярности. "Что касается меня, - вспоминал генерал, - то я хорошо сознавал, что
после первого акта революции, бывшего в 1905-1906 годах, неминуемо должен быть и
второй акт как неизбежное последствие этой грозной и продолжительной войны.
Мне, любящему Россию всеми силами своей души, хотелось лишь одного: дать
возможность закончить эту войну победоносно для России... Какую бы физиономию
революция ни приняла, я внутренне решил покориться воле народной, но желал,
чтобы Россия сохранила свою мощь, а для этого необходимо было выиграть войну"94 .
Во имя победы Брусилов готов был не щадить ни себя, ни других, использовать
любые средства. Он формировал ударные добровольческие части, которым
предстояло первыми начать атаку. Но видел и другое их назначение - быть заградительными
отрядами, когда "с последним выстрелом на фронте все, что теперь удается удержать
в окопах, ринется в тыл, и притом с оружием в руках"95. В условиях начавшегося
отступления именно Брусилов санкционировал применение карательных мер в целях
укрепления дисциплины в революционной армии.
Несмотря на революционную риторику своих послефевральских приказов,
Брусилов в 1917 г. оставался все тем же генералом царской армии. Он не смог понять,
что людей, которые в ходе революции осознали свои жизненные интересы, уже
нельзя опять заставить сражаться в войне, цели и смысла продолжения которой они
не понимали.
26 октября (8 ноября) 1917 г. Декретом о мире, принятым II Всероссийским
съездом Советов, новое правительство России предложило народам и правительствам
всех воюющих государств начать немедленные переговоры о прекращении войны и
заключении справедливого демократического мира. В марте 1918 г. Брест-Литовским
мирным договором между Советской Россией, с одной стороны, и государствами
Четверного союза, с другой, были зафиксированы условия выхода России из первой
мировой войны. 13 ноября 1918 г. Брест-Литовский мирный договор был аннулирован
Советским правительством.
94 Там же, с. 226-227.
95 Цит. по: Жилин АЛ. К вопросу о морально-политическом состоянии русской армии в 1917 г., с. 164.
169

Портреты историков
© 1998 г.
М.Л. КАЛАНДАДЗЕ (Республика Грузия)
АЛЕКСАНДР ГЕОРГИЕВИЧ
НАМОРАДЗЕ (1890-1958)
Заслуга А.Г. Наморадзе перед грузинской историографией состоит в том, что
вместе со своим старшим коллегой профессором Г.Я. Натадзе он наложил основы
научного исследования и изучения средневековой и новой истории стран Европы и
Америки в высших учебных заведениях Грузии. Он был основоположником кафедры
новой истории Тбилисского государственного университета.
Александр Георгиевич Наморадзе родился 18 августа 1890 г. в Тифлисской
губернии. В 1910 г. он был зачислен на историко-филологический факультет Киевского
университета. Во время учения в университете выделялся большим усердием и
профессиональным отношением к делу. Талантливый юноша сразу же привлек внимание
замечательного российского историка П. Ардашева, ставшего его наставником в
науке. Перспективный грузинский студент в 1912 г. был отправлен во Францию, где в
Парижской национальной библиотеке знакомился с первоисточниками и литературой
по истории Франции XVII-XVIII вв., слушал в Сорбонне лекции видных французских
историков.
Из-за разразившейся мировой войны Наморадзе не удалось окончить университет.
Материальная нужда заставила его начать работать. В 1919 г. он возвратился в
Грузию.
В 1919 г. Наморадзе поступил на новооткрывшийся факультет философии
Тбилисского государственного университета, который успешно завершил в 1924 г. и был
оставлен в университете. В 1938 г. он защитил докторскую диссертацию и стал
профессором и заведующим кафедрой новой истории, ведущим специалистом по истории
стран Западной Европы в Грузии.
В 20-30-х годах освоение марксистско-ленинской методологии вовсе не носило
того триумфального характера, какой нам рисовали не так давно. Это был крайне
сложный, болезненный процесс. Грузинская интеллигенция конца XIX в. был
воспитана на либерально-демократических традициях, а жить и работать ее
представителям довелось в условиях тоталитарного режима. Поэтому овладение марксистской
теорией для большинства представителей интеллигенции в Грузии носило чисто
внешний характер, а внутренне большевистская идеология оставалась чуждой им. Это
в полной мере касалось и Наморадзе. Он был рафинированным интеллигентом,
унаследовавшим дух и облик интеллигентов XIX в. Безапелляционно осуждать
компромисс той плеяды интеллигенции было бы несправедливо - в противном случае сегодня
мы не имели бы даже того малого, чем располагает грузинская историография в
сфере исследования истории Западной Европы.
Наморадзе являлся членом партии социалистов-федералистов, но на
политическом поприще не проявлял особой активности и всю свою энергию направлял на на-
Каландадзе МЛ. - кандидат исторических наук, доцент Тбилисского государственного университета,
автор ряда публикаций по истории и историографии нового времени.
170

учную работу. Партийные инстанции чувствовали равнодушное отношение Наморад-
зе к большевистским идеям и выражали ему недоверие. В характеристике, данной в
1937 г. партийными органами о деятельности Наморадзе говорилось: "Бывший
социал-федералист... представил диссертацию на соискание звания доцента, которая
не была допущена к защите из-за антимарксистской позиции А. Наморадзе... Ввиду
допущенных в лекциях политических ошибок неоднократно наказывался. В
общественной деятельности он мало активен. Поскольку его пока некем заменить, придется
временно оставить его на работе". В другом документе аналогичного происхождения
Наморадзе причислялся к членам фашистской организации, основателем которой
якобы являлся выдающийся грузинский историк, основоположник Тбилисского
государственного университета Иванэ Джавахишвили. Наморадзе относился к тем
представителям грузинской интеллигенции, которые совершенно случайно избежали
репрессий 30-х годов.
Изучение истории Европы Наморадзе вел в трех направлениях: города Западной
Европы в XI—XVIII вв.; аграрный вопрос во Французской революции 1789 г. -
проблема распределения общинных земель; популяризация всемирной истории.
Историей западноевропейских городов Наморадзе увлекся еще в студенческие
годы. Дипломная работа "Города Франции в эпоху Людовика XIV"1 заслужила
высокую оценку. Исследование опиралось на французские первоисточники, в нем были
учтены достижения французской историографии того времени.
Уже тогда было очевидно, что в лице Наморадзе Грузия обретала талантливого,
эрудированного ученого-историка, серьезного исследователя истории Западной
Европы.
В 1930 г. Наморадзе опубликовал работу "Административная опека и
муниципальный строй во Франции при Старом порядке"2, а в 1933 г. издал учебное пособие
"История Западной Европы. Раздел I. Генезис феодального города и его социально-
экономическое и политическое развитие"3.
Интерес исследователя к истории средневековых городов был обусловлен двумя
факторами. Как видно, Наморадзе счел целесообразным расширить ареал изучения
городов Западной Европы и серьезно взяться за их предысторию в XI-XV вв., что
создало своеобразный исторический фон для его главного исследования. Александр
Георгиевич, видел, что его соотечественники не были избалованы литературой по
истории Западной Европы на родном языке, и хотел внести свой вклад в это дело. В
данной работе Наморадзе проявил все качества квалифицированного исследователя-
медиевиста.
Он не ограничивался лишь передачей фактической истории и много внимания
уделил историографии вопроса. В этом отношении ценна та часть книги, в
которой рассмотрены теории о происхождении городов. Александр Георгиевич
проявил глубокую осведомленность в историографии вопроса и в этом плане
предстал достойным продолжателем тех традиций, основу которым в русской
историографии заложил Д.М. Петрушевский. Его настолько увлекла историография
вопроса, что он еще более углубился в нее и посвятил специальное исследование
рыночной теории и одному из ее видных исследователей - немецкому историку
Р. Зомму4. Тем самым Наморадзе вместе с Натадзе заложил основы научного
исследования историографии истории средних веков в Грузии. Он считал, что в
вопросе генезиса города наиболее близка к истине рыночная теория, однако в
1 Наморадзе А.Г Французские города при Людовике XIV. Киев. 1914. - Центральный государственный
архив новейшей истории Республики Грузия (далее - ЦГАНИРГ), ф. 2079, оп. 1, д. I, с. 53.
2 Наморадзе А.Г Административная опека и муниципальный строй во Франции при Старом порядке. -
Труды Тбилисского государственного университета (далее - ТГУ). т. X, 1930, с. 149-224 (на груз, языке).
3 Наморадзе А Г История Западной Европы. Раздел I. Генезис феодального города и его социально-
экономическое и политическое развитие. Тбилиси. 1993 (на груз, языке).
Наморадзе А.Г Рыночная теория возникновения городов. - Труды ТГУ, т. VII. Тбилиси. 1938, с. 123-
150 (на груз, языке).
171

открытую заявить об этом в тогдашних идеологических условиях не посмел и выразил
свою мысль эзоповым языком.
В учебном пособии Наморадзе большое внимание уделял
социально-экономическому положению средневекового города, рассматривал его социальный состав и
муниципальный строй, касался коммунального движения и его историографии,
вопроса развития торговли и промышленности, ростовщичества, рынков и других
вопросов, анализировал городское районное хозяйство, хозяйственную политику
городов, основные стороны районного хозяйствования и его место в процессе
общеэкономического развития. Следующий раздел учебника касался цеховой организации,
а в заключении речь шла о классовой борьбе в средневековых городах. Полемический
тон делал рассуждения Наморадзе более интересными. Выдвижение на передний план
историографических вопросов является одним из главных достоинств
вспомогательного учебника Наморадзе.
Главным трудом историка, в значительной мере определившим его вклад в
историческую науку, являлось исследование "Административная опека и муниципальный
строй во Франции XVII-XVIII вв. на основании административной переписки и
законодательных актов эпохи"5. В 1935 г. эта работа была издана в виде монографии, а в
1938 г. Александр Георгиевич защитил ее как докторскую диссертацию.
Ведущей темой монографии является научная полемика с Ардашевым, развернутая
в весьма деликатной форме и представлявшая собой ценный аспект книги Наморадзе.
Так, если Ардашеву материальное положение городов Франции XVIII в. виделось в
несколько приукрашенном виде, то Наморадзе подчеркивал материальную
стесненность французских городов той эпохи, взглянув на положение вещей реалистичнее.
Если Ардашев оптимистично смотрел на административную опеку, то Наморадзе
давал ей более реалистичную оценку. Он не соглашался с Ардашевым в вопросе
оценки правительственной опеки. Ее суть "заключалась не в охране коммунальных
ресурсов и регулировании коммунального управления, а в упрочении авторитета
центральной власти в коммунальном управлении и в использовании коммунальных
ресурсов, растрачивании коммунального имущества".
Классификация административной опеки, предложенная Ардашевым, была
искусственна и сложна (прямая и косвенная опека), в отличие от четкой и ясной
классификации Наморадзе (политическая опека и экономическая опека).
Ардашев вслед за французским историком XIX в. А. Токвилем считал
административную опеку креатурой старого порядка. Наморадзе не разделял их мнения и,
опираясь на источники, доказывал, что корни административной опеки уходят в глубь
веков, конкретно же - в XIII в., в эпоху правления Людовика IX. В истории
административной опеки Наморадзе четко выделял два этапа: когда опека ноЬила
преимущественно политический характер и полностью соответствовала прогрессивному
развитию французской монархии (хронологически она охватывает период с XIII до
конца XVII в.); когда опека приобретает главным образом фискальный,
экономический характер, что полностью соответствовало ослаблению и упадку французского
абсолютизма, исчерпавшего свою прогрессивную историческую миссию
(хронологически она охватывает период с конца XVII до конца XVIII в.). Это было новое слово в
историографии вопроса.
Ардашев преувеличивал демократизм и независимость городов Франции XVIII в.
Согласно наблюдениям Наморадзе независимости городов Франции пришел конец в
конце XVII в. - согласно регламенту 1683 г. Что касается демократии городов, то на
основе источников, Наморадзе полагал: демократизм для городов Франции XVIII в. в
большей степени представлял собой фикцию, нежели реальность.
Наморадзе дал совершенно новую, интересную интерпретацию регламенту 1683 г.
и эдикту 1692 г. и первым в этих двух фактах увидел значительный перелом в истории
5 Наморадзе Л.Г. Административная опека и муниципальный строй во Франции при Старом порядке
Тбилиси, 1935 (на груз, языке).
172

административной опеки, когда завершился один ее этап и начался новый. Согласно
его взгляду, регламентация 1683 г. положила де-факто конец независимости
французских городов; де-юре это произошло несколько позже - с появлением эдикта 1692 г.
При оценке этих двух законов Наморадзе полемизировал с Ардашевым, отмечал, что
"вместо упорядочения опеки города оказались впряжены в ярмо и вместо того, чтобы
освободиться от долгов, превратились в объект фискальной эксплуатационной
политики правительства". Ардашев пытался приукрасить фискальную политику
правительства и провести мысль, что последняя якобы не принесла никакого вреда
городскому управлению. Опираясь на источники, Наморадзе больше склонялся к
мысли, что "это было лучшее средство для эксплуатации городского имущества".
Успех исследователя в том, что за блестящим фасадом правления Людовика XIV он
увидел действительную, реальную картину. Слова и дела центрального правительства
часто расходились. Здесь Наморадзе не ограничился лишь критикой негативной
практики абсолютизма, по сути это была косвенная критика современного ему
большевистского режима, при котором расхождение между словом и делом приняло
гигантский размах.
Наморадзе сказал свое слово в научном изучении проблемы - его
основополагающее исследование представляет собой значительное приобретение грузинской
историографии XX в. и не меньшее значение имело и для историографии истории
Франции. Е.В. Тарле, ознакомившийся с пространным русским и и французским
резюме исследования Наморадзе, отметил:
"Исследование Александра Георгиевича Наморадзе "Административная опека и
муниципальный строй во Франции при старом режиме" посвящено разработке важной
исторической темы.
Насколько можно судить по русскому переводу "заключения" и по обширной,
очень добросовестной и серьезно составленной библиографии, автор не только
ознакомился с литературой предмета, но и вполне критически и научно к ней отнесся,
изучив самостоятельно все доступные ему источники.
Новой и плодотворной в научном отношении является настойчиво проводимая
автором мысль о необходимости установления периодизации в истории
административной опеки.
Старая буржуазная историография даже в лице таких выдающихся ее деятелей, как
Токвиль, жестоко грешила против научности в самой постановке вопроса, принимая
абсолютизм за нечто неподвижное и будто бы неизменяющееся. Автор решительно
борется против этого воззрения и считается с диалектикой развития этого
государственного института. Очень интересен также анализ последствий фискальной политики
абсолютизма для городов.
Остается пожелать, чтобы труд А.Г. Наморадзе поскорее появился полностью на
русском языке и стал доступен широкому кругу читателей, интересующихся
научными достижениями СССР в области западно-европейской истории.
[...] Труд Наморадзе не лишен некоторых недостатков [...]
1. Не исключаем дальнейшего совершенствования, уточнения хронологических
рамок первого периода административной опеки. Здесь мы имеем в виду то
обстоятельство, что определение начала опеки может быть спорным.
[...] Хронологические рамки административной опеки растянуты. Искать истоки
опеки в XIII веке представляется преждевременным. Административная опека
является креатурой нового времени и ее истоки следует искать в конце XV столетия, в
правление Людовика XI.
2. [...] Работа еще более выиграла бы, если бы введение и первая часть были
объединены. Вопрос административной опеки в исторической литературе касается
проблемы историографии и представляется нам органической составной частью
введения. Поэтому выделение этого вопроса, на наш взгляд, неоправданно.
При рассмотрении историографии внимание должно быть заострено на концепции
этих историков, а не на высказанных ими соображениях по отдельным узловым воп-
173

росам. Это была бы возможность избежать повторов, тавтологий, встречающихся в
книге.
3. Думается, необходимо было более конкретное, подробное рассмотрение
источников.
Это серьезное исследование фактически венчает собой длительный процесс
исследования социально-экономического и политического развития западноевропейских
городов XI—XVIII вв. Оно во многом определило оригинальный вклад А. Наморадзе в
историческую науку.
Докторская диссертация А. Наморадзе стала значительным явлением в грузинской
историографии, поскольку фактически это была первая докторская диссертация,
представленная в грузинской действительности в области новой истории стран
Западной Европы. Защита диссертации состоялась 3 ноября 1938 г. Официальными
оппонентами были: проф. Н. Дубровский, проф. Г. Натадзе и акад. Е. Тарле.
Защита протекала очень интересно, чему способствовала серьезная и крайне
оживленная дискуссия вокруг диссертации. Все трое оппонентов единодушно признали, что
"...высказанных замечаний и вовсе не было бы, если бы соискателю А. Наморадзе
представилась возможность поработать в архивах Франции"6.
Позже, в 60-х годах российский историк В.А. Дунаевский, рассматривая советскую
историографию Великой Французской революции, указал, что в довоенной
историографии исследование Наморадзе является единственной успешной попыткой
воссоздания политической истории дореволюционной Франции7.
Еще одним значительным вкладом Наморадзе в грузинскую историографию
является изучение аграрного вопроса Великой Французской революции, в частности,
вопроса разделения общинных земель.
Этой проблемой историк заинтересовался еще в студенческие годы, что было
логическим результатом влияния "русской школы". Наморадзе взялся за изучение
административной опеки. Однако, затем он вновь вернулся к аграрной проблематике.
В ее изучении в советской историографии у Наморадзе были предшественники в лице
С. Куниского и В. Познякова, но полученные ими выводы представлялись Наморадзе
спорными и даже неприемлемыми, и это заставило его вернуться к теме.
Над изучением этой проблемы Наморадзе работал длительное время и посвятил ей
шесть интересных исследований8. К сожалению, из этих шести работ увидели свет
только две. Опубликовать остальные автор не успел, и они были обнаружены в
архиве.
По всей видимости эти работы представляют отдельные главы задуманной
Наморадзе монографии, посвященной разделению общинных земель во время Французской
революции конца XVIII в.
Исследования Наморадзе по названной проблеме привлекли внимание не только
грузинских историков, на них откликнулась и российская историография. Д.и.н.
О.Л. Вайнштейн в работе "Изучение французской революции в Советском Союзе"
6 ЦГАНИРГ, ф. 2079, оп. 1, д. 183 и 186.
1 Дунаевский В.А. Великая Французская революция в довоенной советской историографии. - История и
историки 1965. М., 1966, с. 57.
8 Наморадзе Л.Г. Лежислатива и вопрос общинных земель во Франции в 1792 году. - Труды Кутаисского
педагогического института им. А. Цулукидзе, т. IX, 1949, с. 177-202 (на груз, языке); его же. Доклад
Авелина и проект об общинных землях Франции, представленный в Лежислативе в 1792 году. - ЦГАНИРГ,
ф. 2079, оп. 1, д. 10, с. 32 (на груз, языке); его же. Доклад Шарля Дантона и проект о разделении общинных
земель Франции, представленный в земледельческом комитете в 1792 году. - Труды ТГУ, т. 55, 1954,
с. 161-188 (на груз, языке - резюме на русском языке); его же. Доклад Фабра и проект о разделении
общинных земель во Франции, представленный в Национальном Конвенте в 1793 году. - ЦГАНИРГ,
ф. 2079, оп. 1, д. 14 (на груз, языке); его же. Доклад Марена и проект об общинных землях во Франции,
представлнный в Национальном Конвенте в 1793 году. - ЦГАНИРГ, ф. 2079, оп. 1, д. 13 (на груз, языке):
его же. Доклад Суз и проект об общинных землях Франции, представленный в Национальном Конвенте в
1793 году. - ЦГАНИРГ, ф. 2079, оп. 1, д. 9 (на груз, языке).
174

подчеркнул вклад в исследование аграрного вопроса революции грузинских
историков, и, в первую очередь, Наморадзе и его ученика М. Эфремидзе9.
Отдельные работы Наморадзе привлекли внимание специалистов, однако его
вклад в освещение аграрных проблем Французской революции XVIII в. еще не изучен
основательно. Ценность работ Наморадзе в значительной степени обусловлена
хорошим знанием первоисточников, с которыми он познакомился, как следует из его
записок, будучи в научной командировке во Франции в 1912 г., когда основательно
проработал не только материалы муниципального строя, но и наказы третьего
сословия, что дало ему возможность хорошо изучить положение французского
крестьянина времен Революции.
Привлекают внимание рассуждения Наморадзе о дифференциации крестьянства в
революционной Франции. Он не разделял тезис И.В. Лучицкого об отсутствии
социальной дифференциации среди крестьянства дореволюционной Франции. Его
можно считать продолжателем в грузинской историографии линии Н.И. Кареева и
М.М. Ковалевского. Наморадзе резко отмежевался от тех теоретиков марксизма,
которые делили крестьянство по тривиальной схеме на три слоя: зажиточные,
середняки, бедняки. Возможно именно этим в значительной степени обусловливалось
то, что Наморадзе не торопился с публикацией своих исследований о разделении
общинных земель во время Французской революции конца XVIII в.
В записках Наморадзе содержатся интересные замечания относительно слоев и
прослоек крестьянства в дореволюционной Франции10. Думается, что он хотел еще
более утвердить в этом направлении полученные Кареевым выводы, однако
имеющийся в записках материал, не выходит за рамки постановки вопроса.
Интересны рассуждения Наморадзе об отношении отдельных слоев крестьян к
разделению земель в период революции. Здесь он вступал в полемику с С. Куниским.
По мнению Наморадзе, для выяснения этой проблемы необходимо в первую очередь
разъяснить вопрос разделения крестьян на слои. Традиционное деление Куниским
крестьянства на три слоя кажется прямолинейным в сравнении с
дифференцированным конкретным подходом, предлагавшимся Наморадзе.
Наморадзе не разделял взглядов Куниского на то, что зажиточное крестьянство
было якобы против разделения общинных земель. По мнению Наморадзе, этот слой
крестьян как раз был заинтересован в разделении общинных земель, поскольку они в
таком случае еще более расширяли свои наделы в отличие от середняков и бедняков,
которые они получали столь мало, что этого не хватало бы на пропитание их семей. В
этом смысле Наморадзе можно считать продолжателем той линии в историографии, у
истоков которой стоят российские историки П. Кропоткин и Н. Лукин. Кстати, он
намеренно останавливается на тех исключительных ситуациях, когда крестьяне этой
категории имели основания не выступать против разделения общинных земель.
По мнению Наморадзе, бедное крестьянство выступило бы за разделение
общинных земель в том случае, если бы оно происходило в обратной пропорции к
имуществу. Любое другое разделение было бы не в пользу последних.
Что касается дворянства, то, как следует из источников, имевшихся в
распоряжении историка, последние поддерживали разделение земель, как способствующее
приведению в порядок бесхозных земель - при условии, что это не затрагивало интересы
сеньоров.
Тема, выбранная Наморадзе, была ценной и актуальной. Как отмечал Лукин, "этот
вопрос в самой французской историографии можно считать недостаточно
изученным". Примечательно, что и корифеями "русской школы", проявлявшими большой
интерес к аграрным вопросам Французской революции XVIII в., сравнительно слабо
освещено разделение общинных земель. По словам Лучицкого, "вопрос общинных
9 Вайнштейн О Л. Изучение истории Франции средних веков и нового времени советскими историками.
Французский ежегодник, 1958. М., 1959, с. 491.
10 Наморадзе А.Г. Национальный Конвент и общинные земли. - ЦГАНИРГ, ф. 2079, оп. 1, д. 28 (на груз,
языке).
175

земель для дореволюционной (староукладной) Франции представлял собой один из
самых болезненных вопросов". Как отмечает французский историк Арни Сэ, "в
общественной экономике старой Франции общинные земли играли исключительно
важную роль".
Наморадзе детально рассматривал каждый из проектов и делал собственные
интересные заключения, которые явились новым словом в советской историографии.
Большая заслуга Наморадзе и в том, что он пробудил интерес к аграрному вопросу
Французской революции конца XVIII в. в своих учениках: Г. Кигурадзе, М. Эфре-
мидзе, Р. Сикинчилашвили, которые посвятили этой проблеме несколько
исследований.
Еще одна заслуга Наморадзе перед грузинской историографией состоит в
популяризации всеобщей истории. Он придавал особое значение передаче сложных научных
проблем на популярном языке. По его глубокому убеждению, каждый грузинский
ученый как представитель малочисленной нации должен был стараться овладеть и
искусством написания научно-популярных работ. Сам Наморадзе блестяще владел
пером популяризатора науки. Он видел, что дело популяризации всеобщей истории в
Грузии поставлено плохо. Он попытался внести свой вклад в популяризацию
исторической науки, став в республике пионером научного исследования и популяризации
новой истории Западной Европы.
Особенно плодотворными в этом представляются 50-е годы, когда им был написан
ряд научно-популярных книг: "Колумб и открытие Америки", "Шарль Луи
Монтескье", "Бенджамин Франклин", "Французская революция 1848 года".
Очерк "Колумб и открытие Америки"11 представляет собой первую попытку
научного монографического исследования этой темы в грузинской историографии.
Основное направление работы одновременно и историческое и географическое. Широкая
эрудиция позволила автору одинаково талантливо осветить обе стороны этой главной
проблемы12. Написание очерка Наморадзе "Шарль Луи Монтескье" связано с
200-летием со дня смерти корифея французского Просвещения (1689-1755). В нем
автор знакомил грузинского читателя с жизнью великого французского мыслителя13.
Работы "Бенджамин Франклин" и "Французская революция 1848 года", несмотря на
все попытки автора, не были напечатаны. Брошюра Наморадзе "Бенджамин
Франклин" была посвящена 250-летию со дня рождения великого американского
просветителя (1706-1790) и знакомила читателя с его жизнью и деятельностью14. Работу о
французской революции 1848 г. Наморадзе предполагал издать в двух книгах, однако
вторая не была написана15.
Интересное исследование посвятил Наморадзе своему старшему коллеге,
основоположнику грузинской медиевистики, профессору Григолу Ясоновичу Натадзе, его
жизни и деятельности. Эту работу надо считать первым серьезным шагом в
исследовании научного наследия Натадзе16.
Как следует из архивных материалов, Наморадзе неустанно работал над
источниками по истории Западной Европы и собирался издать хрестоматии по истории
средних веков и новой истории, но это намерение осталось неосуществленным.
Александр Георгиевич Наморадзе скончался 11 июля 1958 г. Он внес
существенный вклад в развитие историографии Французской революции XVIII в. и
становление исторической науки в Грузии.
1' Наморадзе А.Г. Колумб и открытие Америки. Тбилиси, 1961 (на груз, языке).
12 См.: Антадзе К. Научно-популярная монография об открытии Америки. - Труды ТГУ, т. 78, 1963,
с. 185-187 (на груз, языке).
13 Наморадзе А.Г. Шарль Луи Монтескье. Тбилиси, 1956 (на груз, языке).
14 Наморадзе А.Г. Бенджамин Франклин. - ЦГАНИРГ, ф. 2079, оп. 1, д. 10 (на груз, языке).
15 Наморадзе А.Г. Революция 1848 года во Франции. - ЦГАНИРГ^ ф. 2079, оп. 1, л. 5 (на груз, языке).
16 Наморадзе А.Г. Профессор Григол Ясонович Натадзе. - Труды ТГУ, т. 77, 1959, с. 357-389 (на груз,
языке).
176

Страницы прошлого
© 1998 г.
Е.Ю. СЕРГЕЕВ
НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ГЕРМАНСКОЙ АГЕНТУРЫ В КИТАЕ
ПРОТИВ РОССИИ В 1914-1915 гг.
Мировая война 1914-1918 гг. была вызвана комплексом противоречий между
державами не только в Европе, но и в других частях мира. Одной из них являлся
Дальний Восток, где сталкивались интересы Германии, Японии, России, Англии,
Франции и США.
К началу войны немцы обладали несколькими стратегическими пунктами в Китае
и на островах Тихого океана. Так, в области Цзяочжоу, арендованной Германией у
Китая в 1898 г., был создан первоклассный военный порт Циндао, игравший роль
передового форпоста немецкого проникновения в азиатско-тихоокенский регион.
О масштабах экономической деятельности подданных императора Вильгельма II в
Китае накануне мировой войны свидетельствует тот факт, что принадлежавшая им
собственность на Дальнем Востоке составляла по стоимости 18,3% всего германского
колониального достояния1.
После начала военных действий в Европе Берлин стремился привлечь Китай на
свою сторону, используя прогерманские симпатии части правящих кругов и населения
Поднебесного государства2. Эти расчеты имели под собой серьезные основания.
Прежде всего, стремление президента Китая Юань Шикая реставрировать монархию
и провозгласить себя императором встречало у германской дипломатии тем большее
понимание и поддержку, чем активнее выступали против ликвидации
республиканского строя в этой стране противники Германии3. На случай провала такого варианта
развития событий и распада Поднебесной на отдельные провинции немецкая агентура
вступила в контакт с рядом влиятельных генералов из северо-китайской, так
называемой бэйянской милитаристской клики, - Чжан Цзолинем, Чжан Сюнем и
другими, которые фактически контролировали ситуацию на территориях,
прилегающих к столице. Они охотно закупали германское вооружение и боеприпасы4.
Германские дипломаты, миссионеры, торговцы всемерно укрепляли
существовавшее среди образованных слоев китайского общества твердое убеждение в том, что
империя Вильгельма II выйдет победителем из войны, а следовательно, Пекину
необходимо, если не заключить формальный союз с Берлином, то по крайней мере
соблюдать благожелательный нейтралитет по отношению к Германии5.
Сергеев Евгений Юрьевич - кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института
всеобщей истории РАН.
1 Peter Е. Die Bedeutung Chinas in der deutschen Ostasienpolitik (1911-1917). Hamburg, 1965, S. 137.
2 Ефимов Г.В. Очерки по новой и новейшей истории Китая. М., 1951, с. 189.
3 Бродский P.M. О политике Юань Шикая в начале I мировой войны. - В кн.: Общество и государство в
Китае. XII научная конференция. Тезисы и доклады. М., 1981,ч. II, с. 224.
4 Жуков В.В. Китайский милитаризм. 10-е-20-е гг. М., 1988, с. 40-41.
5 La Fargue ТЕ China and the World War. Stanford, etc., 1937, p. 102.
177

Маневрируя в стремлении выиграть время и "не продешевить" в торге с державами
о возможной плате за участие в войне на той или иной стороне, Юань Шикай 3 августа
1914 г.6 обратился к воевавшим государствам с призывом не переносить боевые
действия на китайскую территорию, включая арендованные державами области.
Через три дня Китай объявил о своем нейтралитете7.
В этих условиях правящие круги Германии добивались обострения ситуации на
Дальнем Востоке с целью дискредитации политики держав Антанты, а также Японии,
вынашивавшей собственные агрессивные замыслы относительно Китая.
В Петербург поступала информация о том, что Берлин "обещает полную
поддержку президенту Юань Шикаю, требуя от пекинского правительства в случае
войны с Россией немедленно предпринять шаги к захвату Китайской Восточной
железной дороги (КВЖД)"8. В донесениях штаба Иркутского военного округа на
протяжении августа-сентября 1914 г. неоднократно указывалось на тревожную
обстановку, складывавшуюся на российско-китайской границе, в Монголии и
Маньчжурии. Так, 7 сентября сообщалось, что "по сведениям агентов, Германия усиленно
настаивает на объявлении Китаем войны России". И далее подчеркивалось, что "ввиду
отказа Юань Шикая воевать Германия добивается создания какого-либо конфликта,
дабы задержать отправку наших войск на запад"9.
С целью провоцирования трений в отношениях Пекина и Петербурга, а также
усиления антияпонских настроений в китайском народе германская дипломатия и
разведка попытались прибегнуть к широкому арсеналу средств: от пропаганды до
использования подрывных методов борьбы с российским и японским влиянием.
Главным источником финансирования такой деятельности стали ежемесячные
выплаты правительством Юань Шикая немецкой доли "боксерской" контрибуции,
наложенной на Китай после подавления западными державами восстания ихэтуаней
("боксеров" в неточном переводе того времени). Германский посланник в Пекине фон
Хинце получил высочайшее разрешение привлекать денежные средства из указанной
суммы, составлявшей около 1 млн. марок в месяц, в интересах обеспечения
агентурной работы на территории Поднебесной10.
Таким образом, с первых дней войны в Китае развернулась активная
германофильская агитация через субсидировавшуюся немцами печать. В сентябре 1914 г. под
эгидой германской миссии возникло "Китайско-германское общество" для развития
"дружественных связей между обоими государствами"11.
Уже 4 августа 1914 г. немецкий крейсер захватил российский пароход "Рязань"
вблизи китайских территориальных вод12. Консульство Германии в Мукдене (Южная
Маньчжурия) предприняло усилия по организации нападения шаек хунхузов, местных
бандитов, на станции и посты КВЖД13. В недрах германской разведки был разработан
даже специальный план создания разветвленной законспирированной
террористической группы под названием "Гунвэй туан" ("Общество нерушимой охраны") из лиц,
враждебно настроенных к России и Японии. Инструкция членам этой подпольной
организации предусматривала проведение "агитации с целью возбуждения недоверия
и неудовольствия против России посредством пропаганды среди населения
Маньчжурии, Монголии, Сибири и Приамурья, а также повреждения с помощью огня или
взрывчатых веществ различных учреждений и сооружений, имеющих важное в
6 Здесь и далее все даты приводятся по новому стилю
7 Новая история Китая. М., 1972, с. 537.
новая история китая. м., iwz, с. эз/.
Российский государственный военно-исторический архив (далее - РГВИА), ф. 2000, оп. 1, д. 7776, л. 23.
9 Там же, д. 7778, л. 9. <
10 La FargueTE Op. cit., p. 102.
1' Новая история Китая, с. 537-538.
12 Jones J The Fall of Tsingstai. Boston - New York, 1915, p. 17.
13 РГВИА, ф. 2000, on. 1, д. 7776, л. 28.
14 Там же, л. 111-119.
178

Потеря Германией Циндао в результате оккупации японскими войсками 7 ноября
1914 г.15, а также захват в сентябре-октябре того же года военно-морскими силами
Японии, Великобритании, Австралии и Новой Зеландии принадлежавших немцам
островов на Тихом океане нанесли позициям и престижу второго рейха в этой части
мира жестокий удар.
В Берлине не смирились с выжидательной позицией, которую занимал Юань
Шикай. По мнению германских военных стратегов, конфликт между Китаем и
державами Антанты позволил бы немцам, во-первых, сорвать переброску сибирских
корпусов на западный фронт, во-вторых, перекрыть канал снабжения России
вооружением и боеприпасами из Японии, США, стран Латинской Америки, в-третьих,
предотвратить реализацию идеи отправки 400-тысячного японского экспедиционного
корпуса во Францию16.
В связи с этим особое место в интригах немецкой разведки на Дальнем Востоке
после падения Циндао заняла секретная миссия капитана Генерального штаба
германской армии, бывшего военного атташе в Пекине Вернера Рабе фон Папен-
гейма.
Экспедиция во главе с капитаном Папенгеймом явилась, пожалуй, наиболее
серьезной попыткой германской агентуры вызвать кризис в российско-китайских
отношениях на протяжении первой мировой войны.
Характер, маршрут и цели миссии изложены в докладной записке военного
министра В.А. Сухомлинова Николаю II, датированной 8 апреля 1915 г.: "Всепод-
данейше докладываю Вашему Императорскому Величеству, что в середине января
сего года в пределах Монголии на пути от Калгана к линии КВЖД был обнаружен
разъезд в составе восьми германцев, четырех китайцев и одного монгола с двадцатью
верблюдами и пятью лошадьми. [...] Разъезд снабжен подрывными средствами и
имеет целью порчу пути и разрушение искусственных сооружений нашей КВЖД на
участке Цицикар - Хайлар. По пути своего следования фон Папенгейм обращался к
начальникам монгольских отрядов с просьбой о содействии. Так, одного из них он
просил предоставить в его распоряжение 300 солдат за вознаграждение в
50 тыс. рублей"17.
Проведенное совместно силами военной контрразведки и министерства внутренних
дел расследование установило, что Папенгейм добыл китайские паспорта и под видом
экскурсии совместно со своими соотечественниками отправился якобы на охоту в
горы Большого Хингана. После совершения диверсий на линии КВЖД бывший
военный атташе планировал покинуть китайскую территорию на двух аэропланах,
которые в разобранном виде везли с собой участники этой "охотничьей" экспедиции18.
По свидетельству источников, Папенгейм имел при себе письмо к местным
монгольским князьям и охранный лист с указанием содействовать его миссии,
выданный якобы центральным китайским правительством; возможно, правда, что
документы были подделаны19.
15 О значении этой базы на Дальнем Востоке для Германии свидетельствует телеграмма, отправленная
Вильгельмом II коменданту крепости с целью внушить последнему сознание лежащей на нем высокой
миссии: "Занятие Циндао, этой твердыни германской культуры, было бы для меня более тягостно, чем
взятие русскими Берлина". - Цит. по: Павлович М.П. Азия и ее роль в мировой войны. Пг., 1918, с. 12.
16 5 декабря 1914 г. на заседании Совета министров Франции премьер Вивиани заявил, что не видит
другого средства спасти Францию от разгрома, кроме как "призвать японцев в Европу, чего бы это не
стоило, и уплатить за их помощь любую цену, которую они потребуют, - в случае надобности -
Индокитай". - Цит. по: Григорцевич С.С. Указ. соч., с. 485. 6 января 1915 г. посол Великобритании во
Франции лорд Берти записал в дневнике: "Газета и публика страстно желают иметь во Франции 400 тыс.
японцев, чтобы очистить страну от немцев". - Цит. по: Лорд Берти. За кулисами Антанты. Дневник
британского посла в Париже. 1914-1919. М.-Л., 1927, с. 44.
|7РГВИА,ф.2000,оп. 1,д.7776,л. 101-101 об.
18 Там же, л. 40.
19 Там же, л. 126-127.
179

Царское правительство проявило обеспокоенность действиями германской
агентуры в непосредственной близости от стратегически важных объектов на КВЖД. По
дипломатическим каналам последовало предупреждение в адрес Пекина о
необходимости пресечения подрывной работы немецких агентов в Китае. "Нашим
посланником в столице потребовано от китайского Министерства иностранных дел принятия
энергичных мер против нарушения германцами китайского нейтралитета", -
докладывал в начале апреля 1915 г. Сухомлинов царю20. Пекинские власти заверили
российского представителя, что предпримут все возможные меры к задержанию
Папенгейма и его спутников21. Демарш России поддержали японцы и англичане,
также выражавшие озабоченность происками Берлина на Дальнем Востоке22.
Кроме дипломатического воздействия на правительство Юань Шикая российская
сторона усилила охрану мостов и туннелей на Китайской Восточной и Уссурийской
железных дорогах23. Для поимки диверсантов, как следует из докладной записки
Сухомлинова, был направлен из Хайлара специальный отряд от 5-го Пограничного
Заамурского конного полка24. Проводилась обработка местных кочевых князьков,
которым обещались покровительство и щедрое вознаграждение в случае оказания
помощи в ликвидации группы Папенгейма25.
Эта последняя мера и дала наибольший эффект.
В рапорте исполнявшего весной 1915 г. должность военного агента России в Китае
Мореля от 17 мая были раскрыты подробности гибели каравана диверсантов:
"Убийство было совершено 20 февраля в двадцати верстах от ставки Бабучжаба
(одного из местных феодалов. - Е.С.) восемнадцатью монгольскими солдатами. В
целях сокрытия следов тела убитых были облиты найденным в имуществе экспедиции
нитробензолом и сожжены. Согласно заверениям китайского правительства,
германская миссия в Пекине по факту обнаружения в Монголии (Внутренней. - Е.С.)
экспедиции капитана Папенгейма заявила, что ей ничего не известно об этой
экспедиции и что, согласно ее сведениям, капитан Папенгейм-де выбыл из Китая на
театр военных действий"26.
Судьба таинственно исчезнувшего атташе германского дипломатического
представительства в столице Китая активно обсуждалась местной прессой. Отсутствие
проверенной информации о том, каким образом проходила ликвидация его группы,
породило всевозможные толки и слухи о бегстве чудом спасшегося капитана в
Шанхай или даже в Сан-Франциско27. Немцы же направили двух своих представителей
в Хайлар и Харбин, чтобы выяснить на месте ситуацию с экспедицией Папенгейма28.
Совместными усилиями российских дипломатов и военных удалось найти
подтверждение гибели каравана Папенгейма. Об этом сообщается в телеграмме
посланника в Пекине Крупенского от 14 июля 1915 г.29
Окончательную точку в расследовании неудавшейся германской диверсии на
Дальнем Востоке поставил доклад Главного управления Генерального штаба,
представленный на рассмотрение Николаю II в середине лета 1915 г. В нем предлагалось
"закрыть дело в связи с установленным фактом уничтожения германской
диверсионной группы", а также наградить двух российских подданных, торговцев Григория
Шадрина и Абрама Берковича, доставивших в российское консульство и Хайларе
20 Там же, л. 101-101 об.
21 Там же, л. 100.
22 Nish I.M. Dr. Morrison and China's Entry into the World War. 1915-1917. - Studies in Diplomatic History.
London, 1970, p. 323-324.
23 РГВИА, ф. 2000, on. 1, д. 7776, л. 73-73 об.
24 Там же, л. 101-101 об.
25 Там же, л. 59.
26 Там же, л. 148-149.
27 Там же, л. 144.
28 Там же, л. 157 об.
29 Там же, л. 181.
180

сведения об экспедиции немцев, серебряной медалью на Станиславской ленте с
надписью "За усердие" и денежным пособием в размере 200-300 рублей каждому30.
Источники не указывают, получил ли какое-нибудь вознаграждение от российских
властей князь Бабучжаб, однако, надо полагать, что царская милость не обошла и его,
ведь Петербург проводил политику заигрывания с монгольскими феодалами в годы
мировой войны31.
Итак, расчеты германской разведки "открыть второй фронт" для России и ее
союзников на берегах Тихого океана оказались несостоятельными. Китай сохранил
нейтралитет вплоть до 14 августа 1917 г., когда формальное объявление им войны
Германии уже ничего не решало.
30 Там же, л. 263-263 об.
31 См. Лузянин СТ. Усиление позиции Китая и политика России во внешней Монголии (1915-1917). -
Россия и страны АТР в XIX - начале XX вв. Иркутск, 1988, с. 119-126.
181

Письма и заметки
КНИГА ПАРАДОКСОВ. О ХАРАКТЕРЕ И ЗНАЧЕНИИ
НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН
Отрадно отметить, что в нынешнее трудное
время еще есть издательства, которые выпускают
разнообразную и качественную научную
литературу по всеобщей истории. К таким коллективам
следует отнести издательство "Феникс",
находящееся в г. Ростов-на-Дону. Оно выпустило в свет в
хорошем полиграфическом исполнении
переиздания работ многих видных отечественных и
зарубежных ученых1, монографии современных
авторов2, а также библиографическую серию "След в
истории", которая каждый год пополняется
новыми книгами3.
Некоторые труды после длительного
перерыва переводятся на русский язык. Издана
монография французского историка А. Дебидура
"Дипломатическая история Европы"4. Жаль только, что
издательство ограничилось выпуском в свет лишь
первых двух томов труда Дебидура и не
подготовило к печати другую его работу, в которой
изложение событий европейской
дипломатической истории доведено до 1914 г.5 Это, к
сожалению, искажает авторский замысел и не дает
российскому читателю полного представления о
предмете исследования.
Однако, это единственное критическое
замечание, которое можно выдвинуть в адрес изда-
1 См.: Тарле Е.В. Избранные сочинения в
IV томах. Ростов-на-Дону, 1994; Дройзен И.
История эллинизма, т. 1-3. Ростов-на-Дону, 1995;
Матьез А. Французская революция. Ростов-на-
Дону, 1995; Гизо Ф. История английской
революции, т. 1-2. Ростов-на-Дону, 1996.
2 См.: Джонс А.Х. Гибель античного мира.
Ростов-на-Дону, 1997; Исдейл Ч.Дж.
Наполеоновские войны. Ростов-на-Дону, 1997.
3 См.: Тарле Е.В. Наполеон. Ростов-на-Дону,
1996; Яковлев И.Н. Вашингтон. Ростов-на-Дону,
1997; Мору а А. Жорж Санд. Ростов-на-Дону, 1997.
Всего в этой серии издано 16 книг.
4 См.: Дебидур А. Дипломатическая история
Европы: Священный Союз от Венского до
Берлинского конгресса, 1814-1878, т. 1-2. Ростов-на-
Дону, 1995.
5 Debidour A. Histoire diplomatique de l'Europe
depuis le Congres de Berlin jusqu'a nos jours
(1878-1914), t. 1-2. Paris, 1916-1917.
182
тельства, длительное время с интересом наблюдая
за его работой. Деятельность издательства
приносит несомненную пользу ученым, студентам
высших учебных заведений, школьникам, да и просто
интересующимся историей читателям. Хочется
пожелать ему дальнейшей плодотворной работы.
Одной из книг, выпущенных в 1997 г.
издательством "Феникс", стала монография
современного английского ученого - преподавателя
истории Ливерпульского университета Чарльза Ис-
дейла, посвященная истории наполеоновских
войн6. В предисловии к ней, написанном
кандидатом исторических наук А.А. Егоровым,
указывается, что "книга Исдейла - масштабная и
талантливая попытка во многом по-новому
взглянуть на великий европейский конфликт начала
XIX века" (с. 4). Автор предисловия отмечает, что
лучше всего для характеристики творческого
метода Исдейла подходят такие слова, как работа
мысли и энтузиазм. "Британский исследователь,
бесспорно, написал чрезвычайно оригинальную
работу, отвергающую устоявшиеся мнения и
разрушающую давным-давно сложившиеся в
"наполеониане" стереотипы, - пишет он (с. 5).
Английский ученый, по его мнению, проработал
"безбрежное море мемуаров и литературы",
затронул самые разнообразные темы и в итоге
создал "серьезный, академичекий труд" (с. 5).
А.А. Егоров указывает на отдельные ошибки
Ч. Исдейла, но делает вывод о том, что его работу
можно оценить "как в высшей степени
интересный и яркий экскурс в эпоху, которая
приоткрылась теперь совсем с иной, неизвестной и
даже неожиданной стороны" (с. 10).
Позволим себе усомниться в правильности
такого вывода автора предисловия. Да,
действительно, в работе Ч. Исдейла содержится целый
ряд интересных и ярких наблюдений, касающихся,
в основном, развития политической и экономи-
6 Исдейл Ч.Дж. Наполеоновские войны.
Перевод с английского. Ростов-на-Дону: изд-во
"Феникс", 1997, 544 с. Все ссылки на текст этой книги
проверены по ее английскому оригиналу. См.:
Esdaile ChJ. The Wars of Napoleon. London-New
York-Longman Group Limited, 1995,417 p.

ческой жизни Англии в эпоху наполеоновских
войн. Так, он справедливо указывает на то, что от
финансового краха в годы войны
Великобританию спасли "кардинальные реформы в
фискальной структуре", проведенные правительством
У. Питта Младшего. Одной из таких реформ было
введение по инициативе последнего в 1799 г.
прогрессивного налога на все доходы населения,
превышающие 60 ф.ст. "Этот налог, - пишет Ис-
дейл, - ...составлял 4/5 всех доходов, даваемых
новым набогообложением и в конечном счете
оплатил 28 процентов расходов на войну" (с. 236-
237). Введение прогрессивного налогообложения
и системы государственных займов позволило
сбалансировать громадный государственный долг
Великобритании и регулярно осуществлять выплаты
субсидий ее континентальным союзникам. За весь
период революционных и наполеоновских войн
(1793-1815 гг.) общая сумма выплат этих субсидий
составила 65 750 тыс. ф. ст.7
Ч. Исдейл также верно указывает на то, что
"не стоит переоценивать значение британских
субсидий" для союзников. На самом деле "они...
составляли гораздо меньшую долю военных
расходов, чем можно было бы подумать, так, только
расходы на содержание армии Веллингтона (на
Пиренейском полуострове. - Лет.) более чем
вдвое превышали общую сумму субсидий,
выплаченных за то время, когда она находилась в
походе" (с. 239). Действительно, представители
союзников Великобритании часто жаловались на
то, что из-за субсидий английские министры
"торгуются почти до слез"8.
Автор много внимания уделяет описанию
перепитий политической борьбы в английском
парламенте в 1811-1812 гг., отразившей
изменения в экономическом положении
Великобритании в те годы (с. 253-257). Он справедливо
отмечает, что это была борьба представителей
торгово-промышленных кругов страны и
землевладельцев за отмену так называемых "приказов в
совете" ("orders in council"), принятых английским
правительством в ответ на введение Наполеоном
в действие континентальной блокады. Это
значительно осложнило британскую торговлю с
нейтральными странами, в частности с США, что в
условиях экономических кризисов 1809-1810 и
1911-1812 гг. могло гибельно сказаться на всей
экономике Великобритании. Экономический
кризис привел и к кризису политическому,
выразившемуся в замене кабинета С. Персеваля -
7 Примерно такую же цифру называет и
американский историк Дж. Шервиг. См.: Sherwig J.M.
Guineas and gunpowder. British foreign aid in the wars
with France. 1793-1815. Cambridge (Mass.), 1969,
p. 345.
8 Цит. по: Мартене Ф.Ф. Собрание трактатов
и конвенций, заключенных Россией с
иностранными державами, т. XI. СПб., 1895, с. 179.
убитого в мае 1812 г. неким Дж. Бэллингемом -
кабинетом лорда Р,Б. Ливерпула. Однако, и новое
правительство в условиях войны, которую ему
приходилось вести в одиночку, чувствовало себя
крайне неуверенно. Поэтому Ч. Исдейл указывает
на то, что оно пошло на отмену "приказов в
совете" в июне 1812 г. "из-за слабости, а не
потому, что ему противостояли мощные силы, при
этом изменение баланса власти, которое, как
представляется, предзнаменовала отмена
правительстенных декретов, произошло лишь
много лет спустя" (с. 257).
В целом автором книги дается справедливая
оценка борьбы английских трудящихся за свои
права (с. 258—262). Опираясь на выводы
английского историка Э. Томпсона9, он утверждает, что
"во время революционных и наполеоновских войн
трудящиеся классы (Англии. - Лет.) начали
проявлять свое особое политическое сознание в ответ
на натиск политики свободной торговли и
фабричной системы" (с. 261). Для Исдейла, что также
представляется оправданным, луддизм является
достаточно случайным и побочным явлением в
этой борьбе, отступая в своем значении перед
ростом организованного тред-юнионистского
движения (с. 262)10.
К достоинствам книги можно также отнести
то, что к ней приложены подробнейшая
хронологическая таблица (с. 475-495) и карты
Европы, наглядно отображающие
территориальные изменения в этой части мира с января 1799 по
1815 г. (с. 524-539).
Однако, никак нельзя согласиться с Ч. Исдей-
лом в том, что, как он сам пишет, ему удалось
"разрушить то историческое гетто, в котором
очутился период наполеоновских войн" (с. 13).
Обратим внимание на комплекс источников и
литературы, привлеченный для написания книги.
Хотя в английском издании библиографический
обзор и занимает более тридцати страниц11,
в примечаниях к конкретным главам указаны, в
основном, только англоязычные монографии.
Автор крайне редко использует произведения
иностранных ученых, да и те, которые все-таки
используются, почти все даны в переводе на
английский язык. Из многочисленных научных
трудов французских авторов, посвященных
наполеоновской эпохе, он по сути дела использовал
только две небольшие статьи профессора Лилльс-
9 См.: Thompson E.P. The Making of the English
Working Class. London, 1968.
10 Ср. интересную, но несколько устаревшую
работу: Клейнман НА. Борьба политических
партий в английском парламенте в 1809-1812 гг. -
Вестник Московского университета, 1947, № 10,
с. 119-122.
11 См.: Esdaile ChJ. The Wars of Napoleon,
p. 344-375. В издании книги Исдейла на русском
языке этот обзор почему-то был снят.
183

кого университета Ф. Крузе, не обратив внимания
на его же двухтомную монографию "Британская
экономика и континентальная блокада"12.
Проигнорирована Исдейлом российская
историография наполеоновских войн, как
дореволюционная, так и советского периода и
современная13. Единственное исключение было им сделано
для книги Е.В. Тарле "Нашествие Наполеона на
Россию", взятой в не самом лучшем англоязычном
варианте14. Причем цитируются не собственные
выводы Тарле, а приводимые им два
высказывания современника события графа Ф.В.
Ростопчина (с. 383). Важнейшая же книга Тарле о
континентальной блокаде15, основанная на
разысканиях автора в архивах Франции, Англии,
Голландии и Италии, также осталась не
замеченной Ч. Исдейлом.
Да и английские монографии изучены им
далеко не полностью. Так, у него нет никакого
упоминания о важнейшей двухтомной работе
историка Ч. Уэбстера, посвященной
внешнеполитической деятельности британского министра
иностранных дел в 1812-1822 гг. лорда
Р.С. Каслри16.
Еще хуже в книге Исдейла обстоит дело с
использованием опубликованных и
неопубликованных источников. Отдельные письма
Наполеона и членов его семьи, опубликованные во
французском издании "Переписка Наполеона I",
воспоминания наполеоновских министров и
военных (на английском языке), разрозненные
материалы испанских газет и прокламаций за 1808—
1812 гг., письма герцога А.У. Веллингтона,
хранящиеся в лондонском архиве Паблик рекорд оф-
фис, библиотеке Британского Музея и
библиотеке университета в Саутгэмптоне, переписка
британского дипломата Дж. Джексона,
опубликованная еще в 1873 г., да некоторые
документальные свидетельства британских офицеров,
воевавших в Испании и России, — вот и все
документальные источники, использованные Ч.
Исдейлом. Он почти не исследовал материалы
парламентских дебатов, дипломатическую переписку,
12 См.: Crouzet F. L'Economie britannique et le
blocus continental (1806-1813), t. 1-2. Paris, 1958.
13 Обзор советской литературы по этой теме
см.: Абалихин Б.С, Дунаевский В. А. 1812 год на
перекрестках мнений советских историков. 1917-
1987. М., 1990.
14 См.: Tarle E.V. Napoleon's Invasion on Russia,
1812. London, 1942.
15 См.: Тарле Е.В. Континентальная блокада.
Исследование по истории промышленности и
внешней торговли Франции в эпоху Наполеона.
М., 1913. Переиздана в книге: Тарле Е.В.
Сочинения, т. III. M., 1958.
16 См.: Webster Ch.K. The Foreign Policy of
Castlereagh. V. 1. 1812-1815. Britain and
Reconstruction of Europe. London, 1933; V. II. 1815-1822.
Britain and the European Alliance. London, 1925.
184
английские и иностранные публикации
документов внешней политики Великобритании17,
Франции, России, их союзников и противников по
борьбе, а также важнейшие сборники
государственных и личных бумаг европейских
политиков18. Автор часто приводит те или иные
конкретные цифры без всяких сносок на то, откуда
они взяты.
Ранее Ч. Исдейл занимался исключительно
изучением войны 1808-1814 гг. в Испании19. При
написании же обобщающей работы по истории
наполеоновских войн он пошел по традиционному
пути, использовав, в основном, ту же самую
литературу и те же источники, что и раньше. Вот
почему в рассматриваемой книге явно чувствуется
сосредоточение автора на теме испанской войны,
часто в ущерб другим, более важным темам.
Примечательно, что в предисловии к своей работе он
сам критикует излишнюю увлеченность других
авторов военными сюжетами наполеоновской
истории (с. 11-12).
Проиллюстрировать методы работы Ч.
Исдейла с литературой можно на примере разбора
им военно-теоретических трудов крупнейшего
знатока наполеоновских войн А.А. Жомини. Наш
автор пишет, что Жомини "разработал теорию
военных действий, лейтмотивом которой стало
охаивание наполеоновской эпохи" (с. 439). Но
Ч. Исдейл плохо знает работы Жомини, так как
изучал их не по первоисточникам, а по книгам
других английских историков - Б. Лиддела Гарта,
X. Штрэхэна20. Из-за недостаточного внимания к
первоисточникам в его книге встречаются такие
досадные фактические ошибки, как утверждение
о том, что Бонапарт впервые приехал во Францию
младшим офицером (с. 24), появляется очень
странная фраза о "пустячной (?) истории у
Малоярославца" (с. 389), говорится, что маршал
О.Ф. Мармон без сопротивления сдал Париж
союзным войскам (с. 416) или, фельдмаршал
А.В. Суворов именуется "генералом Алексеем
Суворовым" (с. 379).
Не основанное на широкой источниковой базе
17 См.: Select Documents With the Reconstruction
of Europe. Ed. by Ch.K. Webster. London, 1921;
Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1792)
to Salusbury (1902), or Documents, Old and New,
Selected and Edited With Historical Introductions. Ed.
by H. Temperley and L.M. Penson. Cambridge, 1938.
18 См.: Correspondence, Despatches and Other
Papers of Viscount Castlereagh. Second series.
V. I-XII. London, 1851-1853.
19 См.: Esdaile ChJ. The Spanish Army in the
Peninsular War. Manchester - New York. 1988; idem.
The Duke of Wellington and the Command of the
Spanish Army, 1812-1814. Houndmills etc., Macmil-
lan, 1990.
20 См.: Liddel Hart B. The Ghost of Napoleon.
London, 1933; Strachan H. European Armies and the
Conduct of War. London, 1983.

стремление Ч. Исдейла раскрыть границы
"исторического гетто", в которое якобы была
заключена история наполеоновских войн, не могло быть
реализовано им на практике. Научная работа
превратилась в книгу парадоксов, где автор часто
противоречит сам себе. Во-первых, он приходит к
выводу о том, что наполеоновская эпоха была по
сути "последним", и часто не очень
впечатляющим, вздохом просвещенного абсолютизма. [...]
Наполеон был не революционером, а ужасным
перевоплощением Людовика XIV. [...] Противники
императора, столкнувшиеся с ярко выраженным
просвещенным абсолютизмом, устремились к
аналогичному усовершенствованию своих
государств, и в случае Австрии, Пруссии и России
сделали столько, что открыли путь к
окончательной победе" (с. 320).
Исходя из этого положения Исдейл пишет о
том, что источником глобальных политических и
экономических потрясений в Европе в
описываемую эпоху была не реформистская политика
Наполеона, а по-прежнему "столкновение между
просвещенным абсолютизмом и корпоративными,
в первую очередь дворянскими привилегиями,
характерными для XVIII столетия" (с. 362). Не
только дворянство, но и европейское, и отчасти
даже французское, крестьянство, по его словам
мало что выигравшее от проводившихся
революционными правительствами Франции, а потом
Наполеоном реформ, часто восставало и
сопротивлялось наступлению на традиционное
общество (с. 85-86, 161-162, 463). Да и сам французский
император, одержимый идеей борьбы с
Великобританией, по мысли автора, использовал
реформы как средство принудительного сплочения всей
своей империи в единый экономический комплекс.
Когда же реформы вступали в противоречие с
этой целью, он фактически отказывался от них.
В наполеоновский период "окончательным
арбитром политических перемен в Европе остается
грубая сила", - резюмирует Ч. Исдейл (с. 365).
Но не все европейские страны в описании
автора живут в начале XIX в. по нормам XVIII
столетия. Англия, в которой, по его мнению, уже
произошла промышленная революция, к 1789 г.
оставила далеко позади европейскую
промышленность. "Иностранные промышленники, всегда
отстававшие от Британии в области техники и
технологии, чтобы остаться на высоте, сильно
зависели от нововведений, которые они видели в
ее промышленности. Они, часто приезжая в
Британию и пристально изучая ее продукцию,
старались скопировать все новинки" (с. 450).
Экономическое влияние Великобритании к 1800 г.
привело, по мысли автора, к закреплению
крупных перемен и в европейской экономике. В
мелких государствах континента, таких, как
Португалия, Швеция или Сицилия, "Британия стала
стимулятором реформ почти столь же сильным,
как и Франция" (с. 353). И вот тут-то появилась
некая злая воля в лице Наполеона, которая
прервала это благотворное влияние с помощью
установления континентальной блокады. Как
считает Ч. Исдейл, блокада, несмотря на все свои
недостатки, все-таки спасла значительную часть
Европы от затяжной стагнации (с. 451-452), но с
такими огромными издержками, которые после
отречения Наполеона от престола позволили
старому порядку в целом сохранить свое господство в
Европе еще на 100 (!) лет (с. 471).
Такой вывод удивляет своей
парадоксальностью. Однако, дальнейшее чтение книги еще
более усиливает это впечатление. Как бы
спохватившись, что изображение наполеоновской
эпохи в виде нового этапа существования "старого
порядка" слабо подкрепляется фактами, Ч.
Исдейл пытается поправить положение с помощью
утверждения совершенно обратного вывода. В
последней, IX главе работы, которая называется
"Влияние наполеоновских войн" (с. 427-472), он
отмечает, что наполеоновская эпоха все же
произвела значительные перемены буржуазного
характера во всех европейских государствах.
Автор пишет: "полагать, что серия конфликтов,
которые в то или иное время мобилизовывали
миллионы людей на срок до 15 лет без перерыва,
которые бушевали почти на всем Европейском
континенте, которые постоянно сопровождались
мерами по ведению массированной
экономической войны и которые вызвали ряд крупных
социальных реформ, не оказали влияния на
общественное устройство Европы, было бы
откровенным вызовом здравому смыслу" (с. 444).
Как было показано выше, такой вызов здравому
смыслу проявился в книге самого Ч. Исдейла.
Понимая это, он пытается как-то совместить
столь крайние точки зрения и заявляет, например,
о том, что "европейские монархи с радостью
перехватывали те реформы Наполеона, которые
соответствовали целям абсолютных монархий
XVIII столетия" (с. 443). Но это уже совсем ничего
не объясняет, а только окончательно запутывает
ситуацию.
Английский ученый полностью отрицает
какое-либо значение народной или национально-
освободительной борьбы европейцев против
наполеоновского господства. Ч. Исдейл полагает,
что решающим фактором для возникновения
народных восстаний в Испании, Португалии,
Калабрии и Тироле "было сочетание подходящей
территории, традиций бандитизма или
нерегулярных военных действий и крайней социально-
политической напряженности" (с. 202).
Наполеоновские вторжения на эти территории были
лишь катализатором для процессов внутренней
социально-политической борьбы. Ни в одном из
восстаний, по его мнению, нет и следа
современного политического сознания, весьма
сомнительно для него также, чтобы они имели военное
значение (с. 168).
185

Автор отводит немало места для того, чтобы
утверждать, что не народное сопротивление
погубило Наполеона, а возникновение в 1812-1815 гг.
невиданной доселе коалиции европейских держав,
распад империи изнутри, а также характер самого
императора, властолюбивого, жадного и не
склонного идти на компромиссы (с. 370). И здесь
Исдейл противоречит сам себе. Ведь в 1812-
1815 гг. Наполеону пришлось иметь дело с
армиями тех же самых государств (Россия, Прусия,
Австрия, Великобритания), которые он уже
неоднократно бил. Он разбил бы их и в этот раз,
если бы они не пользовались широкой народной
поддержкой. Сам автор обращает внимание на то,
что Наполеон и его маршалы много раз били
испанских генералов, но окончательно замирить
Испанию так и не смогли (с. 210, 410). К тому же
что означают слова Исдейла о "распаде империи
изнутри", как не косвенное признание широкого
антифранцузского народного движения в ней? А
нежелание Наполеона идти на компромиссы со
своими противниками, действительно
проявившееся в 1813-1815 гг., только усугубило
результативность этого движения.
Для российского читателя особенно интересно
будет взглянуть на то, как Ч. Исдейл
аргументирует свое неприятие теории "народной войны"
применительно к вторжению Наполеона в Россию
в 1812 г. Ведь тогда никакой "невиданной"
антинаполеоновской коалиции не существовало.
Россия имела только одного официального
союзника - Швецию, которая почти ничем не смогла
помочь ей в самый трудный период войны.
Тенденции развала Французской империи только-
только начали проявлять себя, а Наполеон,
находясь в захваченной Москве, высказывал
огромное желание заключить мир с Александром I.
Однако, автор отрицает роль народной войны и в
катастрофе, постигшей Наполеона в 1812 г.
(с. 381-382), используя при этом избитый тезис о
решающем влиянии климата, географии России и
"звероподобности русских солдат" в поражении
Великой Армии (с. 384, 387, 389-390). Нет нужды
доказывать неправильность такого вывода, это
сделано уже давно2'. Следует отметить только то
обстоятельство, что и здесь Ч. Исдейл
опровергает сам себя. Если у французов не было
причин опасаться народного сопротивления, то
зачем же тогда, как он пишет на с. 385-386, 423,
Наполеон выделил 113 тыс. чел. только для
охраны коммуникаций своей армии,
растянувшихся от Немана до Москвы? Видимо, все-таки у
него была необходимость считаться с народным
сопротивлением и его военным значением.
Говоря об отношении автора к России и к
русским вообще, следует отметить его
определенную предвзятость. Иногда у Ч. Исдейла
проскальзывают замечания о том, что для России
типичны "дикость, мракобесие и отсталость"
(с. 466), власть в ней, в основном, принадлежит
людям типа А.А. Аракчеева - "ограниченного
солдафона с садистскими наклонностями,
внушавшего всем ужас" (с. 294, 298-299)22 и
убедившего мягкого царя превратить солдат в
крепостных23, да и сами русские в глубине своей души
дикие звери и рабы, если что-то и способные
делать по своей воле, так это только грабить и
насильничать (с. 387, 419). Исходя из этого,
у западного читателя может сложиться мнение,
что если они были такими в XIX в., то и сегодня
мало изменились и с ними не стоит иметь никаких
дел, а эпоха наполеоновских войн
характеризовалась преобладанием либеральных тенденций во
внутренней политике Российской империи.
Переходя к описанию войн 1813-1814 гг.
Ч. Исдейл вновь утверждает, что и война в
Германии не носила
национально-освободительного характера (с. 397, 410). Объясняет он это
тем, что в Германии и даже в Пруссии массовые
армии собирались только путем принуждения.
Что касается Австрии и России, то увеличение
численности их вооруженных сил не было
отмечено никакими изменениями в их характере.
«Короче, вопрос о "народной войне" просто не
обсуждался», - пишет он. Но, если армии
европейских государств совершенно не изменились и
формировались только силой принуждения, то как
их удалось удержать в покорности в условиях
ожесточенных военных действий? Исдейл
отвечает на это так: дело решила беспрецедентная
британская военная и финансовая помощь (с. 406-
407), слабость французской армии,
превратившейся в "живые мощи" (с. 410), и неспособность
французских генералов самостоятельно
командовать войсками (с. 403).
Две последние причины придется сразу же
отбросить. В 1813-1814 гг. та новая французская
армия, которую набрал Наполеон после
поражения в России, хотя и была пополнена
новобранцами, сумела доказать свою боеспособность в
сражениях под Лютценом, Бауценом, Дрезденом,
Лейпцигом и в кампании 1814 г. на территории
Франции24. Что касается способности наполео-
21 См.: Давыдов Д.В. Мороз ли истребил
французскую армию в 1812 г.? -Давыдов Д.В.
Военные записки. М., 1982, с. 248-263.
186
22 Ср.: Томсинов В.А. Временщик (А.А.
Аракчеев). М., 1996.
23 Ср.: Давыдов Б.Б. Военные поселения в
России первой половины XIX в. в оценках
современников. Автореф. дисс. на соиск. учен,
степ. канд. ист. наук. М., 1994.
24 См.: Богданович М.И. История войны
1813 г. за независимость Германии по
достоверным источникам, т. I—II. СПб., 1863. его
же. История войны 1814 г. во Франции и
низложение Наполеона I по достоверным
источникам, т. I—II. СПб., 1865.

новских генералов и маршалов к
самостоятельным действиям, то она доказана поведением
маршалов И. Мюрата и М. Нея в России,
Н. Сульта и А. Массена в Испании, Л.Н. Даву в
Гамбурге или генерала Ж. Раппа в Данциге25.
Остается третья причина - беспрецедентная
британская военная и финансовая помощь
союзникам. И здесь приходится признать, что это не
так. Во время войны 1812 г. Россия получила
только 200 тыс. ф. ст. в виде целевой субсидии на
восстановление хозяйства пострадавших от войны
частей империи и 50 тыс. старых, некомплектных
ружей, которые сразу же пришлось отправить в
починку26, и тем не менее выиграла войну. В
1813 г. вся военная помощь Англии союзникам,
если не считать войны в Испании и поставок
оружия, выразилась в кратковременном занятии
британским контингентом Гамбурга, откуда он
очень быстро был выбит французами. Главная
причина поражений Наполеона в 1812-1814 гг.
заключается все-таки в стремлении и готовности
европейских народов освободиться от его
господства.
Как ни странно, но к подобному же выводу
пришел и сам Ч. Исдейл, что еще раз
подтверждает парадоксальность его построений. Потратив
массу времени на отрицание революционной роли
наполеоновской эпохи в европейской истории, он
в конце своей работы вдруг в целом соглашается с
английским историком Ф. Фордом в том, что она
являлась "революцией в полнейшем смысле этого
слова" (с. 470). Как это понять?
Нам представляется, что книга Ч. Исдейла
могла появиться на свет только в условиях того
кризиса, в котором находится сегодня английская
историография внешней политики
Великобритании в годы наполеоновских войн. Длительное
время английские историки сравнительно мало
занимались этим, уделяя больше внимания темам
экономической или парламентской истории. В
этом сказалась общая направленность идеологии
викторианской Англии, проводившей курс
"блестящей изоляции" от всего мира. В XX в. это
положение изменилось, появилось значительное
количество важных работ по
внешнеполитической истории наполеоновской эпохи. Однако, в
большинстве из них по-прежнему преобладает
апологетическая трактовка международной
политики британских кабинетов. Это проявилось и в
книге Ч. Исдейла, в частности, там, где он пишет
об исключительной заинтересованности Британии
вопросами безопасности в Европе и во всем мире
(с. 39), на что обращает внимание и А.А. Егоров
(с. 504).
Ч. Исдейл попытался уйти от устоявшихся
штампов, ничего не меняя принципиально, и
поэтому его произведение превратилось в "книгу
парадоксов", где на разных страницах
сталкиваются порою прямо противоположные
утверждения. Вместо того, чтобы разрушить границы
обнаруженного им "исторического гетто", Ч. Исдейл
создал вокруг истории наполеоновских войн новое
беспорядочное заграждение.
В.А. Дунаевский,
доктор исторических наук, профессор
Московского государственного
открытого педагогического
университета, почетный академик РАЕН
А А. Орлов,
кандидат исторических наук,
старший преподаватель
Московского государственного
открытого педагогического университета
25 См.: Троицкий Н.А. Маршалы Наполеона. -
Новая и новейшая история, 1995, № 5, с. 166-178.
26 См.: Орлов А.А. Англо-русские
взаимоотношения в годы наполеоновских войн (1805-
1814 гг.). Автореф. дисс. на соиск. учен. степ,
канд. ист. наук. М., 1997, с. 21.
187

Рецензии
РОССИЯ - ВЕНЕСУЭЛА. 1856-1996. ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ. М.: изд-
во "Международные отношения", 1997, 221 с.
Выход в свет этой книги стал примечательным
событием в научной и политической жизни обеих
стран, ярким свидетельством того духа
доброжелательства и взаимного сотрудничества,
которые присущи сейчас российско-венесуэльским
отношениям. Сборник вышел одновременно - на
русском языке в Москве1 и испанском в Каракасе,
став результатом тщательной работы
специалистов-историков, дипломатов, архивистов обеих
стран. Основой книги явились официальные
документы из архивов министерств иностранных
дел России и Венесуэлы, большинство из которых
публикуется впервые. Всего в сборнике
представлен 121 документ.
Публикацию открывают предисловия
министров иностранных дел Российской Федерации и
Республики Венесуэла - Е.М. Примакова и
Мигеля Анхеля Бурелли Риваса.
Е.М. Примаков оценил сборник как "пример
конкретного сотрудничества министерств
иностранных дел России и Венесуэлы" (с. 6),
подчеркнул курс обеих стран на диверсификацию
внешней политики как в прошлом, так и
настоящем, наличие солидной основы для развития
нынешних российско-венесуэльских отношений.
Анхель Бурелли проследил историю отношений
Венесуэлы и России, отметив, что "это издание
является ярким подтверждением взаимного
доверия" (с. 8).
Публикуемые в сборнике документы можно
разделить на три группы: освещающие историю
взаимоотношений двух стран времен Российской
империи, Советского Союза и Российской
Федерации.
Еще сравнительно недавно отсчет отношениям
со странами Латинской Америки, как правило,
велся от октября 1917 г., о более ранних связях с
ними никто не интересовался, и сведений об этом
почти не было. Теперь же в результате новых
подходов к изучению истории внешней политики
России и тщательных поисков в архивах картина
стала меняться. Выяснилось, что российско-
1 Российскую часть сборника подготовили
сотрудники Историко-документального
департамента МИД РФ: А.Г. Твалтвадзе, СВ. Тизюков,
О. И. Святецкая.
188
латиноамериканские отношения имеют давние
традиции, уходящие корнями еще в XVIII в., а их
развитие по межгосударственным каналам
началось уже в начале прошлого века. Убедительным
примером тому являются и отношения России с
Венесуэлой, что и нашло свое яркое
подтверждение в сборнике.
23 документа самого разного характера из
архивов обеих стран освещают взаимоотношения
государств с 1856 до 1889 г. Первые пять
раскрывают период установления
межгосударственных отношений двух стран, носивший дружеский
характер. Начало им было положено посланием
от 22 марта 1856 г. президента Венесуэлы
Х.Т. Манагаса Александру II, в котором
президент выразил желание "открыть взаимные
торговые и дружественные сношения между обеими
государствами" (с. 12-13). Вслед за этим в процесс
налаживания отношений включились канцлер
A.M. Горчаков и посол Венесуэлы во Франции
Ф. Корвайа, так как переговоры велись через
Париж. 5 февраля 1857 г. Александр II в ответном
послании сообщил: "Мы с удовольствием
изъявляем Вам уверение в готовности нашей
содействовать всему, что может упрочить приязнь
между нашими подданными и Республикой
Венесуэла" (с. 17). Спустя два дня Горчаков в письме
российскому послу во Франции П.Ф. Киселеву
сообщил, что письмо Александра II означало
"признание императорским правительством
государства Венесуэла" (с. 18).
В других документах дореволюционного
времени рассматриваются вопросы, связанные с
налаживанием взаимной торговли, с
корабельными сборами и таможенными пошлинами, с
установлением консульских связей. В одном из
документов сообщается, что в 1880 г. первым
консулом Венесуэлы в Петербурге стал почетный
гражданин города российский часовой мастер
Павел Буре.
Важную роль в становлении
российско-венесуэльских отношений сыграл Горчаков.
Высокой оценкой его заслуг в этой области стало
награждение канцлера в 1879 г. медалью Симона
Боливара. "Медаль эта, - сообщал Горчакову
министр иностранных дел Венесуэлы X. Висо, -
самая почетная, которой Венесуэла может

располагать, составляя высшую награду ее
главных деятелей и высшее отличие за доблестные
заслуги" (с. 25). Стремление России поддерживать
дружественные отношения с Венесуэлой
подтвердил в послании президенту Венесуэлы и
Александр III (с. 31).
Разнообразный характер носят документы и
материалы, относящиеся к периоду
советско-венесуэльских отношений. Ббльшая часть их
посвящена установлению в марте 1945 г. дипломатических
отношений между СССР и Венесуэлой.
Предложение об этом было сделано венесуэльской
стороной, а соответствующие переговоры проходили
при ощутимом содействии тогдашнего советского
посла в Вашингтоне А.А. Громыко.
Приводимые документы полно освещают этот
процесс, в котором также приняли активное
участие председатель Верховного Совета СССР
М.И. Калинин и президент Венесуэлы И.Медина.
В июне 1952 г. в разгар "холодной войны"
отношения двух стран были прерваны. Причины
этого объясняются в ноте правительства СССР
правительству Венесуэлы (с. 50-51). Однако после
этого контакты двух стран не прекратились. Об
этом свидетельствуют приведенный в сборнике
обмен письмами между государственными и
общественными деятелями обеих стран. В апреле
1970 г. в результате обмена нотами между
представительствами СССР и Венесуэлы в ООН
дипломатические отношения между
государствами были восстановлены. Ряд документов
прослеживает эту процедуру и дает возможность
понять на каких принципах эти отношения
должны были строиться (с. 54—56).
52 документа посвящены периоду советско-
венесуэльских отношений от их восстановления до
распада СССР. В них представлен самый широкий
спектр взаимоотношений двух стран, которые
свидетельствовали об их поступательном развитии
по самым различным направлениям. Среди
опубликованных документов -соглашения о
культурном и научно-техническом сотрудничестве
СССР и Венесуэлы, об основах взаимопонимания
в области сотрудничества по поставкам нефти,
соглашения двух стран об экономическом
сотрудничестве, между спортивными
организациями, дополнительные соглашения о
радиовещании, о культурном обмене и сотрудничестве и др.
Интерес вызовут публикация доклада 1979 г.
посла Венесуэлы в СССР И.С. Сукре министру
иностранных дел своей страны (с. 91-92), а также
совместное коммюнике об официальном визите в
СССР в 1983 г. министра иностранных дел
Венесуэлы Х.А. Самбрано Веласко (с. 105-109), а
также хронику межпарламентского обмена
делегациями двух стран.
Несмотря на сравнительно недавний выход
Российской Федерации на международную арену в
качестве самостоятельного субъекта, документы
показывают, что отношения между двумя
странами продолжают активно развиваться, о чем
свидетельствуют 20 публикуемых документов,
освещающих период с 1992 по 1996 г. Именно в
это время - в 1995 г. - министерства иностранных
дел Российской Федерации и Республики
Венесуэлы приняли решение о совместной публикации
архивных дипломатических документов (с. 177),
благодаря чему и появился настоящий сборник.
Завершается раздел документами, которые
были подписаны в мае 1996 г. во время
официального визита Е.М. Примакова в Венесуэлу -
договором о дружбе и сотрудничестве и
соглашением о культурном и научном сотрудничестве.
Как подчеркнул Е.М. Примаков, "в этом договоре
впервые закреплены концептуальные основы
отношений России и Венесуэлы, зафиксированы
главные направления и параметры дальнейшего
сближения двух государств на основе партнерства
и взаимного доверия" (с. 6).
В конце сборника приводятся таблицы со
сведениями о главах дипломатического
представительства СССР и Российской Федерации в
Венесуэле, помещены фотографии государственных
деятелей обеих стран, сыгравших важную роль в
развитии взаимоотношений.
Настоящий сборник - один из примеров
плодотворного российско-венесуэльского
сотрудничества. Книга найдет своего читателя, станет
ценным пособием как для практиков во
внешнеполитической области, так и для специалистов,
ученых, преподавателей.
А.И. Сизоненко,
доктор исторических наук,
директор Центра российско-латиноамериканских
отношений Института Латинской Америки РАН
189

М . А 1 p e r t. A NEW INTERNATIONAL HISTORY OF THE SPANISH CIVIL
WAR. London, 1994,209 p.
M. Алперт. НОВАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ ИСТОРИЯ ГРАЖДАНСКОЙ
ВОЙНЫ В ИСПАНИИ. Лондон, 1994, 209 с.
Майкл Алперт, ведущий преподаватель
испанского языка и истории Испании в
Вестминстерском университете (Лондон), автор ряда работ о
гражданской войне в Испании 1936-1939 гг.1, в
своей новой монографии поставил целью
пересмотр ряда концепций международных аспектов
этой войны.
М. Алперт использовал как опубликованные
документы дипломатических ведомств Англии,
США, Франции, Германии, Португалии и Италии,
так и неизученные материалы серии Г 0371
Государственного архива Великобритании
(Министерство торговли и Комитет по
невмешательству); фонд посла Испанской республики во
Франции Луиса Аракистайна, хранящийся в
Национальном историческом архиве в Мадриде;
правительственный архив Испанской республики,
известный как Архив Барселоны, и франкистские
документы, находящиеся в архивном управлении
Министерства иностранных дел Испании.
М.Алперт, как и большинство западных
исследователей, сравнительно редко прибегает к
советским источникам, и если объяснимо отсутствие
архивных материалов, то вызывает удивление
неиспользование опубликованных в 70-х годах 19-
21 тома "Документов внешней политики СССР".
В книге три части; две трети работы
посвящены первому году испанской войны,
что представляется оправданным. В первой части
рассматриваются события июля-августа 1936 г.,
связанные с определением позиций великих
держав по отношению к событиям в Испании.
Вторая посвящена начальному этапу
деятельности Комитета по невмешательству в дела Испании
(сентябрь 1936 - май 1937) и тактике ведущих
европейских стран как в этой организации, так и в
самой Испании. В третьей части освещаются
проблемы гражданской войны в Испании в
контексте международных отношений июня 1937 -
сентября 1938 г. (Мюнхенский кризис).
Оценивая позиции крупнейших держав, М.
Алперт считает, что для Франции определяющим в
предвоенные годы был страх перед нараставшей
мощью Германии и попытками ее реванша за
поражение в первой мировой войне. Отсюда -
стремление Франции не допустить усиления
1 Alpert M. El ejercito republicano en la guerra
civil. Paris, 1977; idem. La guerra civil espanola en el
mar. Madrid, 1987; idem. The Spanish Army and the
Popular Front. - The French and Spanish Popular Front.
Cambridge, 1989, p. 50-61; idem. Gibraltar у la guerra
civil espaftola. - Studia Historica (Salamanca), IV,
1985, p. 91-101, etc.
190
Германии, а также иметь надежных союзников на
случай войны. Британские консерваторы, по
мнению автора, не видели опасности в некотором
усилении Германии и стремились не к альянсу с
Францией, а к созданию союза всех крупных
европейских государств и поэтому были готовы
на некоторые уступки Гитлеру и Муссолини
(Рейнская область, Абиссиния, Испания).
Предвоенная Европа и США, замечает М.
Алперт, видели в Советском Союзе и Коминтерне
угрозу миру и стабильности и "считали
гражданскую войну в Испании битвой против
советской революции в Западной Европе" (с. 10).
Фактическим творцом политики
невмешательства М. Алперт считает британское
правительство. Данный вывод не представляется нам
бесспорным. Нельзя согласиться и с трактовкой
автором причин итало-германской помощи
Франко - главным, и едва ли не единственным
мотивом ее он считает идеологический (с. 26-31).
Большое внимание уделяет М. Алперт позиции
советского руководства в первые недели
франкистского мятежа. Он отвергает как
несостоятельную широко распространенную в
зарубежной историографии версию о том, что СССР
принял политику невмешательства будто бы с
целью провоцирования войны между Германией и
Италией с одной стороны, Францией и
Великобританией - с другой. По мнению М. Алперта,
политика невмешательства была выгодна СССР и
в случае ее успеха, и в случае ее провала. Если
Германия и Италия нарушат соглашение о
невмешательстве, будут помогать мятежникам и тем
самым создадут угрозу южным границам
Франции, последняя быстрее решится на заключение с
СССР полномасштабного военного соглашения,
направленного против Германии. Если же
политика невмешательства будет эффективной, то
республиканцы, имея больше ресурсов, быстро
одержат победу над мятежниками, и СССР
приобретет репутацию надежного партнера в
отношениях с западными демократиями (с. 49-51).
В то же время М. Алперт повторяет известные
версии западной историографии о наличии
серьезных разногласий в высшем советском
руководстве и руководстве Коминтерна по
испанскому вопросу, об их чрезвычайной
заинтересованности в испанских событиях. В
действительности же начало гражданской войны в
Испании, как явствует из архивных материалов,
было воспринято руководством СССР и
Коминтерна достаточно спокойно2. Победная эйфория
1 АВП РФ, ф. 048, "3", л. 146; там же, ф. 097,

первых дней мятежа нашла отражение в
сообщениях Исполкому Коминтерна. Основываясь на
оптимистических заверениях КПИ, руководство
СССР и Коминтерна вплоть до середины сентября
1936 г. пассивно ожидало разгрома мятежников.
М. Алперт полагает, что решение об оказании
советской военной помощи испанскому
правительству было принято между 19 августа 1936 г. -
вызов в Москву советского резидента в Западной
Европе В. Кривицкого для освещения положения
в Испании-и Нсентября 1936 г.-в этот день
разведуправление наркомата обороны
предоставило Л. Кагановичу и К. Ворошилову первый
план военных поставок Испанской республике
(с. 52).
В книге подробно анализируется работа
Комитета по невмешательству. Автор дает точные
характеристики его членам. Анализируя
взаимные итало-советские обвинения в нарушении
соглашения, автор приводит новые для нас
сведения о СМ. Кагане - временном поверенном в
делах СССР в Великобритании. По мнению
М. Алперта, Каган был резидентом советской
разведки в Англии, и именно он завербовал таких
известных агентов, как К. Филби, Д. Маклин,
Г. Бэрджесс и Э. Блант (с. 62).
Убедившись, что Франко не сможет захватить
столицу осенью 1936 г., Гитлер и Муссолини
приняли решение о разрыве дипломатических
отношений с Испанской республикой и о признании
руководителей мятежников в качестве законного
испанского правительства. М. Алперт
подчеркивает, что Гитлер и Муссолини тем самым
связали себя обязательствами и уже не могли
допустить военного поражения франкистов.
Германия направила в Испанию легион "Кондор",
а Италия - несколько пехотных дивизий (с. 88).
При этом Гитлер и Муссолини руководствовались
разными мотивами. По утверждению автора,
Муссолини не планировал каких-либо
территориальных приобретений в Испании, и его решение
оказать помощь франкистам было продиктовано
исключительно желанием приобрести еще одного
союзника в борьбе с большевизмом и в споре с
Британией за господство в Средиземном море
(с. 90-94). Что касается Германии, то ее
долгосрочные цели были определены на совещании у
Гитлера 21 декабря 1936 г. Там было решено
отказаться от посылки пехотных дивизий,
ограничившись содержанием легиона "Кондор", и
переложить основную тяжесть помощи франкистам
на Италию с целью втянуть Муссолини в
конфликт как можно глубже и тем самым не
допустить британо-итальянского сближения (с. 96-99).
М. Алперт считает, что эскалация итальян-
оп. 12, д. 17, л. 126-127; подробнее см.: Новиков
М.В. СССР, Коминтерн и гражданская война в
Испании 1936-1939 гг., Ч. И. Ярославль, 1995,
с. 3-68.
ского вмешательства осенью 1936 г. вызвала
глубокую озабоченность британского
правительства и оно было готово отказаться от
невмешательства и оказать военную помощь
Испанской республике. От этого шага его якобы
удерживали заявления советского правительства
от 7 и 23 октября о начале открытой поддержки
республиканцев. "Угроза советского
представителя отказаться от невмешательства именно в тот
момент была ошибкой" (с. 71). При этом М.
Алперт отмечает, что советская военная помощь
пришла в самые острые дни войны и помогла
отстоять Мадрид.
С целью морской блокады Испанской
республики фашистские, особенно итальянские,
подводные лодки осуществляли атаку на суда в
Средиземноморье. Активизация пиратства
побудила Англию и Францию предпринять меры по
его пресечению. В сентябре 1937 г. в пригороде
Женевы Нионе работала конференция по
проблемам безопасности судоходства в Средиземном
море. Согласно Нионскому соглашению, между
заинтересованными правительствами были
распределены функции по охране своих
территориальных вод, а английскому и французскому
флотам поручалось поддержание безопасности
судоходства в открытом море вплоть до
Дарданелл. В отличие от большинства западных
исследователей, М. Алперт критически оценивает
итоги конференции в Нионе, подчеркивая, что
после нионского предупреждения фашистские
пираты просто сменили тактику, перейдя к атаке
республиканских транспортов не в открытом
море, а непосредственно в портах во время разгрузки
(с. 142-145). Прямым подтверждением слабости
Нионского соглашения стало возобновление с
начала 1938 г. пиратства. В июне 1938 г. Черчилль
даже поднял этот вопрос в Палате общин.
М. Алперт рассматривает испанский конфликт
в тесной взаимосвязи с другими международными
событиями и, прежде всего, с кризисом вокруг
Чехословакии. Руководители Великобритании и
Франции предали Чехословакию, и это
обстоятельство наряду с предательством интересов
испанской демократии похоронило надежды
советского руководства на создание системы
коллективной безопасности в Европе.
Исследование М. Алперта содержит новые
факты, вводит в научный оборот новые
документы, дает конкретный анализ позиций
различных держав в отношении Испании на
начальном этапе гражданской войны. Оно
представляет интерес для отечественных историков.
В.В. Мала и, кандидат исторических наук,
доцент кафедры всеобщей истории
Белгородского государственного университета
М.В.Новиков, доктор исторических наук,
профессор, проректор по научной работе
Ярославского государственного
педагогического университета
191

К. В a d z i а к, G. M a t w i e j e w, P. Samui "POWSTANIE" NA ZAOLZIU
W 1938 r. POLSKA AKCJA SPECJALNA W SWIETLE DOKUMENTOW
ODDZIA4JII SZTABU G'OWNEGO WP. Warszawa, 1997,192 s.
К.Бадзяк, Г. Матвеев, П. Самусь. ВОССТАНИЕ В ЗАОЛЬЗЬЕ В
1938 г. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПОЛЬСКИХ СПЕЦСЛУЖБ В СВЕТЕ ДОКУМЕНТОВ
II ОТДЕЛА ГЛАВНОГО ШТАБА ВОЙСКА ПОЛЬСКОГО. Варшава, 1997,192 с.
Проблема деятельности польских спецслужб в
Тешинской Силезии во время чехословацкого
кризиса 1938 г. в отечественной историографии не
исследовалась. В польской литературе
затрагивались лишь ее отдельные аспекты1. Некоторое
исключение составляет интересная, насыщенная
фактами работа польского историка Э. Длугай-
чика2, созданная по материалам польских
архивов. Однако в период ее создания основные
источники по этой проблеме3 не были доступны
автору, и поэтому он не избежал неточностей в
хронологии и изложении ряда фактов, что
привело его в итоге к некоторым ошибочным
выводам.
Таким образом, до настоящего времени в
исследовании рассматриваемой проблемы имелся
определенный пробел, обусловленный
недостатком и сто ч ни ковы х данных. Именно его
восполнение является основной целью новейшей
уникальной публикации польских секретных
документов межвоенного периода, подготовленной в
рамках сотрудничества Института истории Лод-
зьинского университета и исторического
факультета МГУ польскими докторами наук,
профессорами К. Бадзяком и П. Самусем и
профессором МГУ д.и.н. Г.Ф. Матвеевым.
Издание открывается обстоятельным
предисловием, в котором, в частности, излагается
предыстория вопроса.
Новые тенденции во внешней политике
Польши, связанные со стратегией "балансирования",
проявившиеся к концу 1933 г., коснулись и ее
отношения к Чехословакии. После того, как в
течение 1933 г. попытки польской дипломатии
добиться у Праги изменения политического ста-
1 Zwit Z. Dywersja na Zaolziu. - Polityka, № 26,
25.VI. 1960; KupliriskiJ. Polsko-czechoosiowackie
kontaky wojskowe od wiosny 1938 do jesieni 1939
roku. Gdansk, 1977; idem. Wojskowe aspekty
rewindykacji Zaolzia w 1938 r. - Wojskowy Przeglad,
Historyczny, 1989, № 3; 1990, № 3, 4; Najduk R.
Nieznana karta tajnego frontu. Warszawa, 1985;
Chaiupczak H. II Rseczpospolita a mniejszosc polska w
Niemczech. Posnan, 1992; Cwiqk //., Starczewski M.
Kilka dokumentdw о dywersji pozafrontowej WP na
Zaolziu 1934-1939. - Wojskowy Przeglad Historyczny,
1992, № 4; Diugajczyk E. Tajny front na granicy
cieszynskiej Wywlad i dywersja a latach 1919-1939.
Katowice, 1993.
2 Diugajczyk E. Op. cit.
3 Прежде всего документы II отдела Главного
штаба вооруженных сил Польши.
192
туса польского нацменьшинства в Тешинской
Силезии4 не увенчались успехом, а налицо было
намерение нацистского руководства во что бы то ни
стало решить проблему чешских немцев, в
Варшаве пришли к выводу о необходимости ждать,
когда Германия предъявит территориальные
требования и начнет присоединять чешские
приграничные территории, населенные
преимущественно немцами. Тогда, в соответствии с
политическими расчетами Пилсудского и его
приближенных, можно будет использовать момент и
для присоединения к Польше Тешинской Силезии,
заселенной преимущественно поляками5. Было
принято решение занять более жесткую позицию
в отношении Праги по тешинскому вопросу и
одновременно активизировать "организационно-
просветительскую" работу среди поляков,
проживавших на территории Тешинской Силезии
или как ее называли в Польше - Заользье6.
Впоследствии выяснилось, что под
"организационно-просветительской" работой видные
польские политики подразумевали использование
в отношении Чехословакии спецслужб.
Документы, собранные в этой книге, являются
архивным наследием 2-й экспозитуры II отдела
Главного штаба польской армии. Это
подразделение в 20-30-х годах активно проводило в
жизнь тайные подрывные операции по поручению
высшего политического руководства Польши7.
Именно оно возглавляло и непосредственно
участвовало в мероприятиях по отчуждению спорной
чехословацкой территории осенью 1938 г.
4 Проблема принадлежности территорий
Тешинской Силезии, включенных одним из решений
Версальской мирной конференции в состав
Чехословакии, а не Польши, занимала основное
место в польско-чешских отношениях в 1918-1938 гг.
5 Cialowicz J. Polsko-francuski sojusz wojskowy
1921-1939. Warszawa, 1978, s. 158.
6 Beck J. Ostatni raport. Warszawa, 1987, s. 31-32.
7 В польской историографии этой теме
посвящено немалое количество работ, среди которых
стоит отметить следующие: Przygotowania
niemieckie do agresji na Polske w 1939 r. w swietle
sprawozdart Oddziatu II Sztabu Gt6wnego WP
(dokumenty). Zebr. i opracdw H. Cieplewicz,
M. Zgdrniak. Wroclaw, 1969; Kozaczuk W. Bitwa о
tajemnice. Stuzby wywiadowcze Polski i Rzeszy
Niemieckiej 1922-1939. Warszawa, 1975; Gondek L.
Wywiad polski w Trzeciej Rzeczy 1934-1939. Zarys
struktury, taktyki i efektdw obronnego dzlalania.
Warszawa, 1978.

Из 64 документов, опубликованных в книге, 10
(фотокопии) взяты из варшавского Архива новых
актов, остальные же (в основном оригиналы и
машинописные копии) из фондов 308 и 461
бывшего Особого архива в Москве, который теперь
называется Центр хранения историко-докумен-
тальных коллекций (ЦХИДК). В конце 1939 г.
архив польского Главного штаба был вывезен в
Германию, а в конце 40-х годов документы этого
архива были перевезены в качестве военного
трофея в Москву. Хронологически они
охватывают период с середины января 1934 г. и до конца
октября 1938 г.
Учитывая ограниченный объем издания,
публикаторы были вынуждены использовать лишь
наиболее существенные с точки зрения
содержания материалы. Их условно можно разделить
на три части, в соответствии с этапами
проводившейся спецоперации: март-октябрь 1935 г.
(подготовительный); февраль-сентябрь 1938 г.
(непосредственные события); октябрь 1938 -
февраль 1939 г. (завершающий). В формальном
отношении материалы самые разнообразные -
доклады и записки о текущем положении,
рапорты и отчеты командиров групп и отрядов,
общие отчеты о ходе всей операции, протоколы
заседаний секретных подразделений, инструкции,
распоряжения, приказы и т.д. Документы,
вошедшие в книгу, за исключением одного из
варшавского Архива новых актов - отчета
начальника 2-й экспозитуры Э. Харашкевича и В.
Липиньского, впервые вводятся в научный оборот.
Опубликованные документы свидетельствуют,
что непосредственным поводом к началу
подготовки подрывной акции 2-й экспозитуры
послужила инициатива польского министерства
иностранных дел, проявленная, по всей видимости, в
конце 1933 - начале 1934 г., примерно за две
недели до подписания польско-германского пакта
26 января 1934 г. С этого времени вся
вышеупомянутая деятельность направлялась именно этим
внешнеполитическим ведомством. Центральным
координирующим органом стал консульский
департамент министерства во главе с его
директором, бывшим сотрудником II отдела Главного
штаба В.Т. Дриммером, официальным
руководителем политической деятельности польских
землячеств в других странах.
Из документов видно, что осенью 1934 г.
начался процесс создания и обучения глубоко
законспирированных диверсионных групп, одной
из целей которых должно было стать
осуществление террористических актов в отношении
антипольски настроенных представителей
чешской администрации. Основной же целью
диверсионных групп было создание из патриотически
настроенных и готовых к активной деятельности
поляков, проживающих на территории Тешинской
Силезии, сети тайных организаций. Они должны
были стать ядром массового вооруженного
7 Новая и новейшая история, № 4
выступления, которое было бы использовано как
предлог для вооруженной поддержки со стороны
Польши с целью последующего присоединения
спорной территории.
Для маскировки своей деятельности
специалисты 2-й экспозитуры позаботились о
соответствующем внешнем прикрытии. К середине
марта 1935 г. были разработаны устав, структура,
проект штатного расписания тайной организации,
называвшейся сначала "Объединение...", а затем
"Готовность молодых поляков за границей". Она
должна была состоять из центрального аппарата,
управлявшего ею, и подразделений на местах,
расположенных как в чешской Тешинской
Силезии, так и на польской территории вблизи
чешской границы. Одновременно для руководства
ее деятельностью в Варшаве в середине сентября
была создана еще одна тайная организация
"Комитет семи" во главе с В.Т. Дриммером и
Э. Харашкевичем.
С 1935 г. активисты из Заользья,
переправленные в Варшаву и прошедшие там обучение,
начали разворачивать деятельность на
территории Тешинской Силезии8. Когда на рубеже 1937-
1938 гг. внешнеполитическая активность Гитлера
на австрийском направлении приобрела широкий
характер, в Польше тоже решили
интенсифицировать подрывную работу против Чехословакии.
С конца февраля 1938 г. деятельность 2-й
экспозитуры на этом направлении возобновилась.
"Готовность молодых поляков за границей"9
расконсервировала диверсионные группы
увеличила количество боевых отрядов, активизировала
их политические подразделения. Тогда, же
было принято решение о создании из числа
тешинских поляков Ордена пястовских рыцарей10,
который сразу же развернул свою деятельность1'.
18 сентября была объявлена чрезвычайная
готовность для боевых отрядов в Тешинской
Силезии, и с участием профессиональных
офицеров началось формирование еще одного
воинского подразделения, предназначенного для
участия в боевых операциях, легиона "Заользье".
21 сентября 1938 г. в соответствии с приказом
Э. Рыдза-Смиглого вблизи
польско-чехословацкой границы на базе воинского подразделения под
командованием генерала В. Бортновского была
создана самостоятельная оперативная группа "Си-
лезия" для последующей вооруженной поддержки
польских отрядов на чехословацкой территории.
8 Она была столь активной, что в результате
чехословацкие власти были вынуждены ввести
там специальное законодательство, жесткость
которого вынудила поляков законсервировать на
некоторое время их деятельность.
9 Тешинская Силезия находилась в сфере
компетенции ее южной секции.
10 ЦХИДК, ф. 461, оп. 1, д. 460, л. 3-4.
11 Там же, л. 5-6,7.
193

В ночь с 22 на 23 сентября 1938 г. первые
польские боевые подразделения начали
просачиваться на чешскую территорию и активно
осуществлять там вооруженные акции, которые, по
признанию самих организаторов, должны были
продемонстрировать нежелание польского
населения оставаться в составе Чехословакии. Тем
самым польское руководство подрывало основы
территориального устройства Центральной
Европы, заложенные в Париже в 1919 г. 1 октября,
после того, как Прага приняла решение
удовлетворить требования польского руководства, из
Варшавы поступил приказ о прекращении
диверсионных действий.
Следуете заключение подчеркнуть, что
рассматриваемая публикация издана на высоком
научном уровне и послужит полезным подспорьем
для всех занимающихся новейшей историей
Польши.
СВ. Морозов,
кандидат исторических наук
ВИКТОРИАНЦЫ. СТОЛПЫ БРИТАНСКОЙ ПОЛИТИКИ XIX ВЕКА.
Ростов-на-Дону, 1996,208 с.
связанные с риском. Столкновению различных
идей и личностей и посвящен сборник.
Книга состоит из введения, десяти
тематических глав, заключения, примечаний и раздела,
содержащего сведения об авторах. Труд
открывается общей характеристикой викторианской
эпохи. Сжатость изложения не позволила ее
автору И.М. Узнародову осветить весь ход развития
британского общества. Автор подчеркивает
подъем и созидательный дух средних классов,
улучшение качества жизни городского населения,
научные достижения нескольких поколений
жителей островов и возникновение новых традиций,
связанных с набожностью и альтруизмом викто-
рианцев.
И все же не все существенные черты этого
времени оказались в поле зрения автора.
Некоторое внимание следовало бы уделить чартизму и
развитию рабочего и социалистического движения
в целом. Викторианская эпоха - это и время
возникновения марксизма. Даже при новых
акцентах статьи, заслуживающих похвалы, читатель
должен иметь полную картину происходившего.
Явным преувеличением выглядит утверждение
автора о "рыцарском" поведении мужчин по
отношению к женской части населения Англии (с. 11).
Романтические отношения в какой-то степени
имели место лишь в узком кругу аристократии.
Об этом свидетельствуют, в частности,
литературные произведения и статистические данные.
Серия жизнеописаний, как и следовало
ожидать, открывается статьей д.и.н., проф.
Санкт-Петербургского государственного университета К.Б.
Виноградова о королеве Виктории. Несмотря на
богатое эпистолярное наследство монархини,
доступное читателям, и значительное количество ее
биографий, написанных соотечественниками,
очерк благодаря своей краткости, емкости и
увлекательной манере изложения представляет
несомненный интерес. Перед читателем предстает
образ Виктории как королевы и женщины,
сумевшей вернуть уважение подданных к суверену
и его семье.
Вызывает возражение лишь заключительная
фраза очерка, где говорится об укреплении инс-
Эпоха королевы Виктории, олицетворявшая
собой зенит промышленного, морского, торгового
и колониального могущества Англии, запечатлена
во многих исторических трудах и выдающихся
произведениях литературного жанра. Ее
современник, британский поэт и философ
Р. Киплинг, посвятивший своей правительнице два
стихотворения - "Вдова из Виндзора" (1890) и
"Последнее песнопение" (1897), с некоторым
сарказмом писал "о миллионах в ее казне" и о
заморских территориях, покоренных по ее воле:
"Просторно Вдове из Виндзора,
Полмира считают за ней.
И весь мир целиком добывая штыком,
Мы мостим ей ковер из костей"1.
Но это был уже миф, навеянный прошлым и
возникший под воздействием в годы правления
Виктории магии королевского титула. В
реальности королевские полномочия заметно
сокращались. И если казнь Карла I и изгнание Якова II
сделали Британию парламентской нацией, то
именно во время Виктории произошло движение
от олигархии к демократии.
Противоречивость этого процесса, а также
роль в нем партийных лидеров, несмотря на
разработанность этих тем, до сих пор привлекает
исследователей. Новые подходы к изучению
материала далеко не исчерпаны. В связи с этим
можно приветствовать попытку профессоров
крупнейших российских университетов
представить викторианский период через жизнеописания
знаменитых политиков.
Авторы рецензируемого труда,
подготовленного Ростовским государственным университетом
(РГУ) под редакцией д.и.н., проф. И.М. Узнаро-
дова, заведующего кафедрой новой и новейшей
истории РГУ, исходят из предпосылки, что
историю творят народы, но заостряют внимание
читателей на том, что многое в государственной
политике зависит от людей, стоящих у власти.
Идеи не всегда рождаются в головах правителей.
Но только от них зависит, ориентироваться ли на
старые догмы или поддержать новые теории,
1 Киплинг Р. Избранное. Л., 1980, с. 472.
194

титута монархии в рассматриваемые годы.
Именно в викторианское время суверен постепенно
лишался основных прерогатив в осуществлении
исполнительной власти. Эти функции переходили
к кабинету министров. Описание этого сложного
процесса нашло отражение в классическом труде
современника Виктории и выдающегося
экономиста В. Бейджхота "Английская конституция"
(1867), не потерявшего свою актуальность и в
настоящее время.
Так получилось, что королева Виктория
увенчала своим именем значительный период истории,
связанный с могуществом Англии. Фактически же
успехи во внешней политике и продвижении к
демократии принадлежат блестящей плеяде
государственных мужей, стоявших у руководства двух
правящих партий и сменявших друг друга в острой
политической борьбе. Биографические портреты
этих деятелей и составляют основу вышедшей
книги. Общая черта всех описаний -
воспроизведение исторического фона, включающего
события, в которых тот или иной
государственный муж проявил себя в большей мере.
Положительным является и использование рядом
авторов новых документов, включая документы
Архива внешней политики Российской империи.
Редактор старался расположить политические
портреты по хронологическому принципу, по
мере достижения главными персонажами книги
высшей власти. Но в полной мере выдержать этот
метод все же не удалось. Четко прослеживается и
основная идея труда - политическая дуэль лидеров
вигов и тори, в сложных перипетиях
трансформировавшихся в либеральную и консервативную
партии.
Эволюция, а часто и неожиданная смена
политических симпатий руководящих деятелей,
переход их из одной партии в другую не позволяют
объединить повествования по принадлежности
той или иной личности к тори или вигам, а
позднее к консерваторам и либералам.
Очерк о виконте Генри Джоне Темпле Паль-
мерстоне, впоследствии лорде Пальмерстоне
(авторы К.Б. Виноградов и д.и.н., проф. В.В.
Сергеев, заведующий кафедрой зарубежной истории
Калининградского государственного университета
(К.ГУ)) начинает повествование о талантливых
руководителях, искусных дипломатах и
строителях Британской империи.
К.Б. Виноградов и В.В. Сергеев, как, впрочем
и другие авторы, обращают внимание на
предпосылки успеха большинства викторианцев:
аристократическое происхождение, блестящее
образование, и, наконец, "карманный" избирательный
округ, обеспечивший их героям начальный этап
политического восхождения.
Будучи парламентарием, Пальмерстон
привлек внимание тори. Первую министерскую
должность, как рассказывается в статье, портфель
военного министра, титулованный член палаты
общин получил в 1809 г. в возрасте 35 лет. И
вновь шаг, характерный для многих деятелей его
времени, - переход от одной политической
группировки к другой, от тори к вигам. В данном
случае первостепенную роль сыграли не идейные
соображения, а учет обстановки и честолюбивые
замыслы. До классического либерала, как следует
из повествования, Пальмерстону еще далеко. И в
1848, и в 1853 гг. он негативно относился к
реформе парламента и расширению электората,
т.е. к тем идеям, которые в значительной степени
обеспечивали вигам победу на выборах. Изменив
лагерю тори, он не изменил своим убеждениям.
Рассмотрение внешнеполитической
деятельности Пальмерстона на посту министра
иностранных дел, а затем и премьер-министра сделано
наиболее удачно.
Проанализировав действия Пальмерстона по
защите государственных интересов Англии в
Европе, на Ближнем Востоке и в Индии, авторы
статьи пришли к выводу о том, что гегемония
Англии в той или иной части мира, престиж его
родины, а не приостановка или предотвращение
войн были для него высшими ценностями. Сам
Пальмерстон без всякой иронии заявлял, что
"если бы он не был англичанином, то хотел бы
быть им" (с. 59).
Соперником Пальмерстона среди вигов в 30-х-
60-х годах являлся лорд Джон Рассел. Ему и
посвящена следующая статья (авторы аспирант
КГУ А.Д. Кукатов и В.В. Сергеев). По
родовитости своего происхождения, образованности и
методу избрания в парламент Рассел, как мы
узнаем из сборника, близок к своему оппоненту.
Но в отличие от Пальмерстона источником его
мировоззрения явилась семейная приверженность
либеральным взглядам, а сферой политической
активности - внутренние проблемы и, в первую
очередь, проведение избирательной реформы
1832 г. Выступая за реформу и участвуя в ее
подготовке, лорд Джон действовал вопреки
интересам земельной аристократии, к которой он
принадлежал по рождению. Сказались, как
отмечают авторы статьи, его проницательность в
отношении продвижения "среднего класса в
богатстве, знании и влиянии" (с. 38). Но это был
ограниченный радикализм.
Исследуя работу кабинетов Рассела, авторы
обращают внимание на негативное отношение
премьера к дальнейшему расширению
избирательных прав граждан. Становится очевидным,
что во время формирования ведущих
политических партий в каждом либерале проглядывал
консерватор, а многим тори не чужды были
либеральные убеждения. Партийные грани оказывались
размытыми, а ряды тори и вигов -
расколотыми.
Авторы объективны в общей оценке
избранного ими викторианца и подводят читателя к
мысли, что Пальмерстон среди вигов, а Дизраэли
7* 195

в лагере тори явно переигрывали Рассела, и на их
фоне он все же остался малозаметной фигурой в
высших кругах британских политиков.
Политические портреты лидеров тори
открывает жизнеописание Эдуарда Джорджа Джеффри
Смита, барона Стэнли, впоследствии - графа
Дерби (автор д.и.н., проф. Башкирского
государственного университета О.А. Науменков). Знатное
происхождение героя статьи роднит его с
выдающимися деятелями либералов. Подобно многим из
них он сменил свои политические убеждения, но в
обратном порядке, т.е. от вигов перешел к тори.
Четко выстроена автором и последующая
эволюция взглядов Дерби. Став лидером
консервативной партии в 1846 г. в возрасте 47 лет, он
был известен как приверженец протекционизма и
носитель торийско-консервативных традиций.
Изменения в социально-экономической обстановке
страны уже к началу 50-х годов побудили его
отказаться от некоторых догм. Так, второе
правительство Дерби предприняло попытку
модернизировать идеологию консерватизма. Под
лозунгом "консервативного прогресса", выдвинутого
премьер-министром, был ликвидирован
имущественный ценз, установленный для членов
парламента. О.А. Науменков обоснованно
рассматривает этот акт как уступку чартистскому движению
и необходимую меру в противостоянии либералам
и удержании партии у власти. В этом же
направлении, как узнаем из статьи, действовал и
третий кабинет Дерби, сумевший перехватить в
1867 г. инициативу у либеральной партии и
принять билль о реформе парламента.
Автору удалось доказать, что заслуги Дерби в
развитии консерватизма, вопреки утверждениям
историков, нельзя сбрасывать со счетов.
Следующая статья посвящена Бенжамину
Дизраэли (автор О.А. Науменков) и органично
дополняет историю эволюции консерватизма.
Исследованы восхождение к власти неординарной
личности и формирование нового направления в
консервативной идеологии.
С именем Дизраэли, как явствует из статьи,
связано появление в элитарных кругах тори новых
людей - представителей среднего класса.
Пренебрежение к этическим нормам и
экстравагантность позволили Дизраэли выдвинуться в
политических кругах, а политическое
маневрирование и выдающиеся способности привели его на
вершину власти.
Автор рассматривает основные шаги
политической карьеры Дизраэли. Показано, как
неудачная попытка пробиться в парламент в
качестве радикала сменилась защитой им традиционного
протекционизма. Но лишь энергичная
деятельность Дизраэли в борьбе за парламентскую
реформу 1867 г. обернулась для него успехом в
партии и доверием избирателей. Следующий этап
связан с выдвижением программы,
представлявшей собой синтез торийских формул о незы-
196
блемости короны, палаты лордов, англиканской
церкви и инициативы, предполагавшей улучшение
условий жизни населения. Разъяснению последней
задачи О.А. Науменков уделяет много внимания,
но некоторая противоречивость в оценке
деятельности Дизраэли в рассматриваемой области (с. 109
и 112) все же оставляет читателя в недоумении -
внес ли он реальный вклад в осуществление
социальных реформ или нет.
Жаль также, что автор, по-видимому, не
знаком с монографией В.Г. Трухановского
"Бенджамин Дизраэли или история одной невероятной
карьеры" (М., 1994). В обширном научном
аппарате, предпосланном к статье, этот
фундаментальный труд даже не упоминается.
Следующий персонаж сборника, Уильям Глад-
стон (автор И.М. Узнародов) охарактеризован как
выдающаяся личность, что соответствует
действительности. Многое в его биографии типично
для викторианцев, достигших вершины власти:
связь с землевладельческой аристократией,
богатство, элитарное образование, смена партийной
принадлежности и умение идти на компромиссы.
Автор подметил и особенности этого человека:
глубокую религиозность, попытку следовать
нравственным принципам, государственную
прозорливость и прагматизм. В свете этих принципов
понятными выглядят выступления Гладстона
против установления протектората над Кипром и
аннексии Трансвааля в Южной Африке.
Можно считать доказательным и утверждение
И.М. Узнародова о том, что деятельность первого
кабинета Гладстона (1868-1874), осуществившего
такие важные мероприятия, как
разгосударствление ирландской церкви, ограничение
произвола ирландских землевладельцев, реформу
народного образования, предоставление тред-
юнионам прав юридических лиц,
свидетельствовала о золотой поре британского либерализма.
Очерк о Джозефе Чемберлене написан тем же
автором. Ему также удалось вникнуть в суть
своего персонажа. Чемберлен, как подчеркнуто,
человек нового склада. По происхождению и
общественному положению он фабрикант, член
нон-конформистской конфессии унитариев,
либерал, сформировавшийся вне стен парламента и
достигший общественного признания на посту
мэра Бирмингема. Название статьи "Джозеф
Чемберлен - радикал-империалист" определяет две
стороны его деятельности.
Чемберлен-радикал раскрывается автором в
его действиях по организации Национальной
либеральной федерации, в его агитационной
кампании 1833 г. за новый избирательный закон, в
процессе подготовки радикальной программы
партии, предусматривавшей достижение
взаимопонимания с рабочими и серьезное улучшение
социального законодательства.
Чемберлен-империалист становится понятным
читателю из-за его упорной борьбы против авто-

номного управления Ирландии, приведшей к
расколу либеральной партии и образованию группы
либералов-юнионистов, влившейся в конечном
итоге в ряды консерваторов и в связи с его
экспансионистской деятельностью на посту
министра колоний в торийском кабинете.
Оба политических портрета, описанных
И.М. Узнародовым, можно отнести к удачам
автора. Есть, правда, повторения (с. 132 и 146),
которых можно было избежать.
Изложение политической судьбы третьего
героя И.М. Узнародова - лорда Рендолфа
Черчилля выглядит не столь динамичным. Эта
личность проигрывает по сравнению с другими
политическими деятелями, охарактеризованными
в сборнике, по масштабности его государственной
активности и значимости занимаемых постов. В
статье содержатся все необходимые сведения о
Р. Черчилле как преемнике Дизраэли в развитии
консервативного социал-реформизма,
отражающие и способность тори к обновлению и
адаптации.
При общей положительной оценке статьи
вызывает все же недоумение ссылка автора не на
оригинал, а на английский перевод монографии
академика В.Г. Трухановского "Уинстон
Черчилль. Политическая биография" (с. 157 и 202).
Анализ политической карьеры маркиза
Солсбери (авторы К.Б. Виноградов и О.А. Науменков),
завершающий книгу, подводит читателя к
пониманию того, что демократизация общества,
происходившая в поздневикторианский период,
влекла за собой и изменение методов достижения
власти. Выражая интересы правого крыла
консерваторов, представитель древнего рода Сесилей
всеми способами препятствовал принятию
избирательной реформы 1867 г. Но он же к началу 80-х
годов, познав успехи и поражения, пришел к
выводу, что в борьбе за власть необходимо
обращение "к человеку с улицы" (с. 176). Став
премьер-министром ряда консервативных
кабинетов, Солсбери, как аргументированно показано
авторами, больше всего проявил себя во внешней
и колониальной политике. Не случайно в заглавии
статьи авторы назвали его последним
архитектором Pax Britannic a.
Рассмотрение десяти статей сборника
позволяет констатировать, что его авторам удалось
выполнить свою задачу и доказать, что
процветание викторианской Англии во многом было
достигнуто в результате усилий и талантов
выдающихся людей, находившихся в ее
руководстве и умевших улавливать изменения,
происходившие в стране и в мире.
Наряду с уже отмеченными погрешностями в
отдельных статьях, недостатком сборника
является отсутствие описаний личной жизни
руководителей страны. Некоторые биографические
сведения, сообщаемые авторами, не смогли
компенсировать этого упущения.
В целом же профессионально подготовленный
труд будет полезен для студентов гуманитарных
вузов страны и найдет своего читателя в среде
англоведов и всех интересующихся историей
Великобритании.
Г.С. Остапенко,
доктор исторических наук,
ведущий научный сотрудник
Института всеобщей истории РАН
НОВЫЙ КУРС Ф. РУЗВЕЛЬТА: ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ США И РОССИИ.
Материалы научной конференции: г. Москва, 31 октября - 2 ноября 1995 г. М.:
изд-во МГУ, 1996,252 с.
В научной среде бытует мнение, что
проведение конференций и последующая публикация
их материалов - занятие хлопотное и
неблагодарное: конечный результат мало что дает для
"высокой науки", а опубликованные
выступления - более "низкий" жанр, нежели оригинальные
статьи или, тем более, фундаментальные
монографии. Рассматриваемый сборник1, пожалуй, разру-
1 Авторы: Ю.Л. Безрук, Н.А. Высоцкая,
Е.Ю. Гордеева, Т.Н. Денисова, А.А. Довбня, А.В.
Золов, И.В. Киреева, Г.В. Коваленко, О.А.
Колобов, Т.Е. Комаровская, И.В. Корякова, М.А. Ко-
солапов, Л.Ф. Лебедева, В.Л. Мальков, А.С. Ма-
ныкин, СВ. Моташкова, А.С. Мулярчик,
СМ. Николаева, Э.Ф. Осипова, А.А. Порохов-
ский, М.А. Портной, А.А. Сергунин, В.В. Согрин,
Е.Ф. Язьков.
шает этот стереотип. Он содержит материалы
научной конференции, проведенной Ассоциацией
изучения Соединенных Штатов Америки и
Институтом США и Канады РАН и посвященной
актуальной в научном и социально-политическом
плане теме: прояснить суть уроков "нового курса"
Франклина Д. Рузвельта. Все помещенные в
сборнике статьи касаются различных аспектов этой
темы. Разнообразие подходов к общей проблеме
сборника, оригинальность постановки
конкретных вопросов авторами самой разной
профессиональной ориентации - экономистами, историками,
литературоведами, социологами, театроведами -
все это соразмерно многогранной политике
"нового курса", затрагивавшей чуть ли не все стороны
американской жизни периода великой депрессии.
Явное преобладание в реформах "нового кур-
197

са" внутриполитической проблематики
обусловило и структуру сборника. В нем три
тематических раздела: "Новый курс Ф. Рузвельта и
проблемы социально-экономического и
идейно-политического развития США", "Некоторые
проблемы внешней политики США в годы Нового
курса" и "Новый курс и проблемы американской
культуры", причем второй раздел содержит всего
три статьи (первый -11, третий - 10 статей).
Программной для всего сборника
представляется статья Е.Ф. Язькова "Новый курс Ф.
Рузвельта и его место в истории США",
открывающая первый раздел. Автор заостряет
внимание на особой роли рузвельтовских реформ в
истории страны. Они существенным образом
изменили общее направление
социально-экономического, идейного и политического развития США
на протяжении всего XX в. В статье
затрагивается вопрос, своеобразным рефреном
проходящий в большинстве других статей сборника, - о
нескончаемых политических и
историографических дискуссиях вокруг рузвельтовской политики.
Стремление каждого нового поколения
выработать свое отношение к преобразованиям 30-х
годов может быть сопряжено с глубинным
содержанием мероприятий Ф. Рузвельта.
Эффективность, устойчивость экономической системы,
заложенной в годы "нового курса", была связана,
как аргументированно формулирует Е.Ф. Язьков,
с гибким сочетанием на первый взгляд
противоречивых элементов: рыночной конкуренции,
корпоративного и государственного
регулирования. Этот механизм продолжает развиваться и
сейчас. Необычайно важен для оценки
американских реформ и особо выделенный автором процесс
социализации общественных отношений, основу
которого положили мероприятия Рузвельта в
области общественных функций государства.
Среди остальных работ раздела, посвященного
внутриполитическим и идейным сюжетам,
отметим статьи В.В. Согрина "Франклин Рузвельт
и развитие американского либерализма" и
В.Л. Малькова "Социальная политика Рузвельта:
размышления об истоках и уроках". Первый из
этих авторов отвергает расхожее представление о
преобладании в политике Рузвельта прагматизма
и призывает к более сбалансированной оценке.
Встраивая идеологию "нового курса" в схему
развития американского либерализма, В.В.
Согрин отмечает: Рузвельт тяготел к эгалитарно-
демократическому варианту, но был склонен и к
экспериментаторству, нововведениям. В.Л.
Мальков также формулирует основной вопрос своего
эссе в дихотомической форме: что превалировало
в политике Рузвельта - продуманность,
следование идеологическим установкам, или действия
"вслепую", методом ad hoc. Однозначного ответа,
вероятно, быть не может. Сам автор
сконцентрировался на идейном, общем интеллектуальном
потенциале, накопленном Рузвельтом и его
198
окружением накануне кризиса, отмечая в
заключение, что Рузвельт продолжает оставаться
одновременно "самым обожаемым и самым
ненавистным президентом в истории США".
К сожалению, немногие авторы взяли на себя
труд проводить сравнения кризисных ситуаций в
США 1930-х годов и в современной России. Тем
ценнее попытки проведения аналогий (или
обоснование несостоятельности всяких сравнений) в
статьях А.А. Пороховского "Новый курс
Рузвельта: основные меры и их значение", А.С.
Маныкина "Что может дать опыт Нового курса
сегодняшней России?", Л.Ф. Лебедевой
"Социальная ответственность государства: опыт Нового
курса и российская действительность", Н.А. Ко-
солапова "Деятельностные основания социальной
и политической культур". При этом мнения
авторов во многом расходятся. А.А. Пороховский
и Л.Ф. Лебедева, хоть и не без существенных
оговорок и далеко не прямолинейно, высказываются
в пользу возможности заимствования некоторых
элементов "нового курса" (главным образом в
плане усиления активности государства). А.С.
Маныкин и Н.А. Косолапое, напротив,
акцентируют несхожесть ситуаций в двух странах. А.С.
Маныкин пишет о разнонаправленности
мероприятий российских и американских
реформаторов. В трактовке Н.А. Косолапова
акцентируется тот факт, что в отличие от США, где
происходила "модернизация... в рамках прежней
социокультурной модели развития", в России
стоит задача коренного изменения самой модели -
от "насильственно-перераспределительской" к
"производящей" (с. 121).
Тема исторических аналогий, или уроков
"нового курса", нашла отражение и в одной из
статей раздела по внешнеполитическим сюжетам:
О.А. Колобов "Новый курс" Ф. Рузвельта как
пример оперативного решения мобилизации
ресурсов общества для обновляющейся России".
При этом автор высказывает сожаление по
поводу того, что в России наших дней нет
политиков "калибра" Ф.Д. Рузвельта. Эти же
сожаления можно прочитать между строк и в
работах завершающей части сборника,
посвященной проблемам американской культуры
(преимущественно литературе). Действительно, во многом
благодаря способности политиков "нового курса"
находить оптимальные пути выхода из кризиса,
30-е годы характеризовались "мироощущением
оптимизма", стремлением преодолеть трудности,
конструктивным подходом к решению
социальных проблем и верой в созидательные
силы личности. Это отмечается в статьях Т.Е.
Комаровской "Исторический роман в США в 30-е
годы" и Э.Ф. Осиповой "Новый курс" и
американские писатели", проанализировавшей
организацию общественных работ в сферах культуры,
рузвельтовские проекты помощи деятелям
искусства и литературы. Н.А. Высоцкая также

уделила внимание этой теме в статье об афро-
американских драматургах, чье творчество было
связано с Программой федеральных театров.
Более узкими, удаленными от основной
тематики сборника представляются статьи,
посвященные отдельным писателям - Р. Райту,
Т. Драйзеру, Ф. Скотту Фицджеральду,
Дж. Стейнбеку и другим, хотя, конечно, их
творчество несло на себе отпечаток суровых и
напряженных ЗО-х годов.
Сборник статей о "новом курсе" безусловно
интересен как для американистов, так и для
широкого круга историков и культурологов.
МЛ. Власова,
кандидат исторических наук,
научный сотрудник Института
всеобщей истории РАН
КУЛЬТУРА ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ. М.:
Мосгорархив, 1996,400 с.
Эпоха Возрождения не обижена вниманием
отечественных исследователей, которые
ежегодно публикуют десятки статей, монографий,
коллективных работ, переводов источников,
посвященных различным аспектам и проблемам
культуры этого времени. Имеются и обобщающие
труды1. Тем не менее вышедшая в серии "Десять
новых учебников по историческим дисциплинам"
под редакцией д.и.н. Л.М. Брагиной2 книга
"Культура Западной Европы в эпоху
Возрождения" является первой в нашей научной
литературе работой, дающей полную и детальную
панораму ренессансной культуры в Западной и
Центральной Европе, где она только и получила
распространение.
Книга подготовлена коллективом авторов,
каждый из которых является признанным
специалистом в своей области. Этим объясняется
высокий научный уровень всей работы,
отражающей новейшие исследования в мировой
историографии, а также - и в этом особая
ценность издания - собственные разработки
участвующих в нем авторов. Книга создана, в
основном, преподавателями исторического
факультета Московского государственного
университета им. М.В. Ломоносова и сотрудниками
институтов РАН. Труд является завидным
примером плодотворного сотрудничества
университетов и академической науки.
Во "Введении" к работе сделана оговорка, что
"культура Возрождения - не то же самое, что
1 Бояджиев Г.Н. Вечно прекрасный театр
Возрождения. Италия, Испания, Днглия. Л., 1973;
Лосев А.Ф. Эстетика Ренессанса. М., 1978;
Горфункель А.Х. Философия эпохи Возрождения.
М., 1980; История всемирной литературы, т. 3. М.,
1985. См. также разделы "Реформация и
Контрреформация" и "Развитие культуры" в кн.:
История Европы, т. 3. М., 1993.
2 Авторский коллектив: Л.М. Брагина,
О.И. Варьяш, В.М. Володарский, Т.П. Гусарова,
О.В. Дмитриева, Г.П. Мельников, А.А. Сванидзе,
С. К. Цатурова.
культура эпохи Возрождения" (с. 8), ибо второе
понятие гораздо шире по своему содержанию и
подразумевает явления и процессы, чуждые
ренессансной культуре. Поскольку внимание авторов
сосредоточено преимущественно на ней, а ее
развитие не имело единых жестких хронологических
рамок для всей Европы, то логично, что в Италии,
где новая культура зародилась раньше, чем в
других местах, ее рассмотрение начато с середины
XIV в., тогда как в большинстве остальных стран
Европы - с конца XV в.; исход же ренессансной
культуры справедливо датирован повсеместно
первыми десятилетиями XVII в. Имеются также
существенные различия и во внутренней
периодизации: для Италии выделяются три стадии -
Раннего, Высокого и Позднего Возрождения, для
остальной Европы - две, границей между ними
служит время развертывания Реформации (с. 14).
Появление новой, ренессансной культуры
авторы справедливо связывают с глубинными
процессами в недрах феодального общества,
преобразовывавшими его структуру, формы
хозяйственного и политического бытия, самосознание
различных слоев города и деревни. Развитие
товарно-денежных отношений, повлекшее кризис
сословно-корпоративного строя, Великие
географические открытия, возникновение
национальных рынков и на их основе национальных
государств в форме абсолютных монархий
способствовали, в конечном счете, кардинальным
переменам в общественном сознании, во всей
системе мироориентации человека. В то же время,
констатируя несомненное влияние трансформации
социально-хозяйственных структур на появление
предпосылок для духовного переворота,
именуемого культурой Возрождения, авторы
воздерживаются от того, чтобы целиком соотносить ее с
идеологией того или иного слоя общества,
характеризовать ее как буржуазную или ранне-
буржазную, и подчеркивают неоднородность ее
социальной базы: "средние слои города и его
верхушка, часть клира, дворянства и
аристократии" (с. 10,21).
199

Важнейшим, структурообразующим
принципом ренессансной культуры, неоднократно
подчеркивается в работе, стал антропоцентризм
(с. 10). Именно человек, постигнутый в качестве
связующего звена всего мироздания, творца
окружающей действительности и самого себя,
выступал главным объектом исследования и
изображения в искусстве, литературе,
философской и общественной мысли эпохи. Интересом к
человеку объясняется выдвижение в ренессансной
образовательной системе на первый план
дисциплин, именуемых "studia humanitatis", т.е.
"науками о человеке"; увлечение ими со стороны тех,
кто разделял устремления новой культуры, дало
со временем повод именовать этих людей
гуманистами.
В историографии, как отечественной, так и
классической западной, долгое время внимание
акцентировалось на стремлении деятелей
Возрождения быть воспреемниками культуры языческой
древности. Авторы рассматриваемой работы
справедливо указывают на традиции не только
языческой, но и христианской античности в
качестве духовных истоков ренессансной культуры
(с. 9), которая в обращении к ним нашла мощное
средство своего исторического самоутверждения.
Следует согласиться и с тем, что именно в период
Возрождения античность стала восприниматься
как самостоятельная эпоха, отличная от
средневековья, и если на ее культурные достижения
люди Ренессанса пытались опереться, то их
отношение к средневековому наследию было
неоднозначно (с. 9). Впрочем, теперь уже вопрос
стоило бы ставить шире и выяснить, например, в
какой мере идеи гуманистов Возрождения
повлияли на позднюю схоластику, заставив
наиболее видных ее представителей XV-XVII вв.
повернуться лицом к новым веяниям и запросам.
Целиком оправданна структура книги. В ее
основу положен страноведческий принцип: каждая
глава посвящена культуре Возрождения в одной
или ряде стран: Италии, Германии, Швейцарии,
Нидерландах, Англии, Франции, странах
Пиренейского полуострова, странах Северной Европы,
Чехии, Польше, Венгрии и Далмации, Хорватии,
Словении и Словакии. Такой принцип помогает
полнее показать пути развития ренессансной
культуры Европы, лучше организовать и подать
локальный материал, заостряя внимание на тех
явлениях, процессах и личностях, которые ярче
всего характеризуют особенности духовной
ситуации в различных странах и регионах. Конечно,
специфика обнаруживается в сравнении,
классические же черты культура Возрождения и
гуманистическая идеология приобрели в Италии.
Сопоставление с итальянским, например,
немецкого гуманизма демонстрирует гораздо большее
развитие в нем интереса к естествознанию, его
преимущественно бюргерскую ориентацию и
пропаганду общенемецкого патриотизма (с. 99, 100).
200
Своей и немалой спецификой обладала, как
показано в книге, ренессансная культура
Франции, Англии, но особенно стран Пиренейского
полуострова, Скандинавии, Венгрии, Речи
Посполитой и Чехии, воспринявших и усвоивших
эту культуру гораздо позже и сообразно особым
условиям их исторического развития. При этом
ренессансная культура той или иной страны или
региона дана как целое, в многообразных ее
преломлениях в гуманизме и общественной
мысли, литературе, философии, изобразительных
искусствах, архитектуре, музыке, театре,
оформлении повседневной частной и
общественной жизни, празднеств. Обладает
новизной раздел, посвященный быту населения
европейских стран этой поры. Его введение
следует признать уместным и целесообразным.
Все части работы хорошо согласованы между
собой, и она воспринимается как единое целое.
В заключение выскажем ряд замечаний и
пожеланий. Поскольку предлагаемый читателю
труд является не просто коллективной
монографией, но и учебным пособием, то имело бы
смысл дать во "Введении" краткий
историографический очерк с характеристикой классических
исследований от Ж. Мишле и Я. Буркгардта до
А. Шастеля и Э. Гарена, от А.Н. Веселовского и
М.Н. Корелина до В.П. Зубова и В.Н. Лазарева.
Книгу завершает список опубликованных на
русском языке источников и основной научной
литературы, полнота и представительность которого
только выиграли, если бы в нем были помещены
статья Э. Гарена, посвященная градостроительной
утопии Возрождения3, работа В.П. Зубова
"Архитектурная теория Альберти"4, исследования
А.Э. Штекли по "Утопии" Томаса Мора5; в списке
источников и литературы к главе пятой стоило бы
указать новую публикацию перевода трактата
Эразма Роттердамского "Жалоба мира"6.
В отечественной литературе довольно широко
используется по отношению к гуманистам термин
интеллигенция7; обращаются к нему и авторы
рецензируемого издания. Однако уместность его
применения для ренессансной эпохи вызывает
возражение, ибо он подразумевает некое
социально определенное явление, или слой людей, чье
место в обществе обусловлено интеллектуальной
деятельностью как неотъемлемым элементом
общественного разделения труда. Социальный же
статус гуманистов, как неоднократно и справед-
3 Гарен Э. Идеальный город. - Проблемы
итальянской истории. М., 1987, с. 135-153.
4 Леон Баттиста Альберти. М„ 1977, с. 50-149.
5 Штекли А.Э. Утопия и социализм. М., 1993,
с. 14-135.
6 Эразм Роттердамский и его время. М., 1989,
с. 244-274.
7 См. Петров М.Т. Итальянская
интеллигенция в эпоху Ренессанса. М., 1982.

ливо признают авторы книги, был пестр и
разнороден (с. 13, 20, 21, 27, 28). Ведь интеллигенция
в качестве явления социально определенного уже
тем самым и исторически обусловлена; эпоха
Возрождения не знала такого социального явления,
которое этим термином могло бы быть
выражено.
Вряд ли можно согласиться с утверждением,
что ренессансная культура "поставила под
сомнение принцип сословного разделения общества"
(с. 10), хотя она действительно предлагала ценить
человека по его личным достоинствам и заслугам,
а не по родовитости и богатству. Точнее было бы
сказать, что она пыталась пересмотреть принцип
сословного разделения общества, предлагая
определять место человека в социальной иерархии его
достоинствами и заслугами.
В разделе об английском Возрождении
справедливо подчеркнуто большое значение трагедий
Кристофера Марло для самосознания культуры
эпохи. В этой связи хотелось бы заметить, что
Фауст в одноименной трагедии английского
драматурга - это личность, стряхнувшая с себя не
"традиционные моральные ограничения" (с. 204),
но мораль как таковую; на примере Фауста
показано, сколь губительны могут быть чрезмерное
доверие разуму, заносчивая ученость,
стремление человека сделаться как Бог, активно
пропагандировавшееся гуманистической
идеологией.
В главе о странах Пиренейского полуострова
вполне оправданно заявлен раздел о влиянии
Контрреформации на развитие культуры в этой
части Европы (с. 253-257). Однако значительная
часть раздела посвящена событиям и явлениям
церковно-политической жизни конца XV - первых
десятилетий XVI в., по отношению к которым о
Контрреформации не может быть и речи.
Политика же церкви и государства в
области культуры во второй половине XVI в., т.е. во
время наивысшего подъема Контрреформации
на Иберийском полуострове, почти не
освещена.
"Культура Западной Европы в эпоху
Возрождения" - яркое достижение отечественной
историографии, убедительное подтверждение того,
как можно, не порывая с традицией, освещать
проблемы Возрождения на уровне новейших
достижений в этой области исторического знания.
О.Ф. Кудрявцев,
доктор исторических наук, профессор,
зав. кафедрой истории древнего мира
и средних веков Московского педагогического
университета, ведущий научный сотрудник
ИВИ РАН
И. А. Белявская. РОБЕРТ М. ЛАФОЛЛЕТ: ЦЕНА НЕЗАВИСИМОСТИ
(1855-1925). М.: ИВИ РАН, 1995, ч. I - 136 с, ч. II -176 с.
Новая книга ведущего научного сотрудника
Института всеобщей истории РАН, д.и.н. И.А.
Белявской - продолжение работ автора,
посвященных "эре прогрессизма" - времени активных и
серьезных преобразований в экономической и
социально-политической сферах США начала XX в.
Это характерный и для ее предыдущих книг
своеобразный прорыв в область нового, мало или
вовсе не изученного. И.А. Белявская одной из
первых подняла проблему становления системы
государственного регулирования капитализма в
США1 и открыла интересную, многогранную тему
формирования буржуазного реформизма,
ставшего основой внутренней политики США и
Запада вообще вплоть до наших дней.
Пионерский характер носила и ее политическая
биография президента США Т. Рузвельта2. И вот
перед нами новая книга, и снова новая тема,
новый герой и, смеем утверждать, новое слово в
науке. На широком фоне американской жизни
первых десятилетий XX в. разворачивается живое,
1 Белявская И.А. Буржуазный реформизм в
США в начале XX в. (1900-1914 гг.) М., 1968.
2 Белявская И.А. Теодор Рузвельт и
общественно-политическая жизнь США. М., 1978.
увлекательное жизнеописание выдающегося
американского политика.
Рассказывая об истории США XIX -
начала XX в., сенатора Р. Лафоллета не упомянуть
невозможно. Но только сейчас нам показана вся
жизнь этого человека и политика, формирование
и развитие его взглядов, убедительно
объясняются истоки его вечного "мятежа" против всевластия
монополий и нарушения демократии в своей
стране и в мире в целом.
В книге И. А. Белявской две части. В первой
повествуется о жизни Роберта Лафоллета со дня
его рождения в 1855 г. на захолустной ферме в
штате Висконсин до 1916 г. - года активнейших
выступлений Лафоллета - сенатора и главы про-
грессистского движения. Вторая часть охватывает
1917-1925 гг.: позиция по вопросам войны и мира;
Лафоллет - кандидат в президенты на выборах
1924 г.
Автор подробно рассказывает о детстве,
юности и начале политической карьеры своего героя,
подчеркивая значение двух моментов: места и
времени. Место - штат Висконсин, Средний Запад -
регион, где еще сильна фермерская демократия,
сильно неприятие крупного капитала, жива вера
201

во всемогущество американской демократии.
Время - последняя треть XIX в., начало заката
свободной конкуренции и наступления крупных
банков и монополий. Это наступление вызывало
протест широких масс населения Америки.
Поднялось несколько волн фермерского протеста.
Этим была подготовлена почва для следующего
антимонополистического движения - прогрес-
систского. Во время паузы между уходом
популистов и зарождением прогрессизма и вступил в
политику Р. Лафоллет. Автор не скрывает, что у
молодого политика и самого молодого - в 29 лет -
конгрессмена США еще не было сложившегося
мировоззрения, что ведут его честолюбие и
молодой задор. Но уже проявилась самая характерная
черта Лафоллета - стремление ради истины идти
против течения, бороться за нее до конца. Его
искренняя вера в демократию и демократический
процесс принятия решений дополнялась
стремлением защищать интересы простых людей -
фермеров, рабочих, моряков, служащих. В то же
время автор отмечает, что Лафоллет принял
ограничения американской "демократии только
для белых" и "правила игры" в политике. И
никогда не выходил из этих рамок, даже тогда,
когда оппоненты были готовы раздавить и
выбросить непокорного "мятежника".
Лафоллет был рожден политиком. Его не
обременяли теоретические размышления, хотя в
последние годы жизни он давал образцы
глубокого и тонкого анализа внутренней и внешней
политики США и положения в мире. Лафоллет
был знатоком ряда проблем экономики (финансы,
тарифы, железные дороги) и хорошо разбирался в
политической практике. Он не был философом,
зато ему много помогли ценные в американской
политике актерские данные.
В книге И.А. Белявской подробно
прослеживается стремительная карьера Лафоллета -
губернатора родного Висконсина, а затем чуть ли не
пожизненного сенатора США. В книге
рассказывается о том, что удалось сделать - этого было
больше, и о том, что не удалось сделать Лафол-
лету в конгрессе США. В ходе своей деятельности
Лафоллет превращается в стойкого реформатора-
прогрессиста и приобретает славу смелого,
мужественного, упорного бойца. Народ увидел
это и тут же наградил его, возможно, лучшей для
него наградой - прозвищем "Боевой Боб".
Реформы в Висконсине молодого губернатора,
законопроекты и резолюции сенатора Лафоллета
сделали его сначала прогрессистом, а затем и
лидером прогрессистов, точнее, их
демократического крыла. Прогрессизм оказался, как удачно
выразился один американский историк, зонтичным
термином. Под этим "зонтом" оказались и
подлинные демократы, и сторонники реформ,
имевших целью "подтянуть" государственно-правовую
надстройку под интересы и требования только что
утвердившихся монополий. В политике это тече-
202
ние представляли президенты США Т. Рузвельт
и В. Вильсон. С ними обоими столкнулся
Лафоллет, представлявший интересы
демократических кругов, требовавших в основном
антимонополистического и социального
законодательства.
Конфликт вскоре дополнился борьбой по
проблемам, поставленным перед США первой
мировой войной. Демократия истинная, как понимал
ее Лафоллет, не совмещалась с милитаризмом и
войной. Он решительно осудил и то, и другое и
стал в ряды оппозиции милитаристской кампании
"готовности", а затем и планам вовлечения США в
мировую войну. "Боевой Боб" проявил редкую
смелость, мужество, верность идеалам, когда
наперекор всему оказался среди шести сенаторов,
голосовавших против объявления войны. А
поскольку он был известнее всех остальных, то
оказался мишенью № 1 для всех патриотов и
шовинистов. Автор показывает, как вокруг
Лафоллета сложилась атмосфера непонимания,
ненависти, презрения. Отвернулись даже друзья
(кстати, не в первый раз). Лафоллет стоял на
своем. Только социалист Ю. Дебс может
сравниться с Лафоллетом в этом поединке с войной и
реакцией. Первый заплатил за "упрямство"
тюрьмой, второй - остракизмом и угрозой
исключения из состава сената. Но оба не сдали
позиций. И.А. Белявской удалось показать весь
драматизм положения Лафоллета в 1917-1918 гг.
И здесь с ним была его семья. В книге создан
привлекательный портрет этой семьи: верной во
всем жены Белл, дочерей и сыновей, ставших
соратниками и друзьями отца.
Послевоенный период жизни Лафоллета
оказался наполненным не менее бурными событиями.
Непоколебимый демократ и восторженный
почитатель конституции США, он был в первых рядах
борцов с разгулом реакции в послевоенной
Америке, громко протестовал против необъявленной
войны с Советской Россией. Особое место
занимает его борьба против Версальского договора.
И.А. Белявская тонко анализирует этот
непростой и даже деликатный сюжет, проведя четкую
линию раздела между консервативными
изоляционистами вроде Г. Лоджа и
изоляционистами-демократами. Одни выступили против договора и
Лиги наций ради определенных интересов
американских верхов. Другие боролись против
вовлечения американского народа в новую мировую
войну.
В книге раскрываются новые страницы из
жизни Лафоллета - поездка в Европу и
Советскую Россию (1921-1923 гг.). Свежие факты,
интересные детали, аргументированные оценки
привлекут внимание читателя.
Одна из лучших в работе - глава о
президентской кампании 1924 г. Здесь много
интересного материала. Детальный и сочувственный
рассказ о последней битве Лафоллета, о той

сложной атмосфере, когда впервые в своей
деятельности он открыто и ясно выступил как
выразитель и защитник интересов большинства
американцев. Сложным оказался вопрос о
третьей партии, когда, заведомо ослабляя свои позиции,
Лафоллет объявил себя независимым кандидатом,
лидером "движения", но не партии. Не сумел он и
найти подхода к левым силам, а те, в свою
очередь, не проявили гибкости и дальновидности.
Наконец, само время, наступление
"нормальности", предрекало его поражение. Лафоллет снова
оказался в меньшинстве, но сражался до
последнего.
Строгий научный анализ деятельности и
мировоззрения Р. Лафоллета не исключает у автора
искренней симпатии и даже восхищения его
незаурядной личностью. Именно это сочетание
делает книгу особенно интересной для читателя.
Работа И.А. Белявской позволяет задуматься над
"вечными вопросами" рыцарства и честности в
политике, соотношения идей и практики
демократии и справедливости, поразмышлять над
тем, насколько характерной для Америки
является фигура независимого, бескомпромиссного и
даже романтичного политического деятеля.
Книга И.А. Белявской - это, как пишет
автор, — "дань глубокого уважения великому
американскому демократу". Избрание в качестве
героя политической биографии мятежного
сенатора, посвятившего жизнь защите
демократических институтов от монополизма, оказалось
глубоко созвучным нашему времени.
В заключение можно лишь сожалеть, что
столь полезная книга вышла незначительным
тиражом, и порекомендовать ее широкому кругу
читателей.
БД. Козенко,
доктор исторических наук,
профессор Самарского государственного
университета
Л.Н. Попкова,
кандидат исторических наук,
доцент Самарского государственного
университета
М.М. К у р и е в. ГЕРЦОГ ВЕЛЛИНГТОН. М.: изд-во "Радикс", 1995, 254 с.
В ряду исторических личностей щедрого на
"героев" и "злодеев" XIX в. одно из первых мест
принадлежит Веллингтону, Железному Герцогу -
победителю Наполеона в битве при Ватерлоо. В
отечественной историографии Веллингтону не
повезло. Специальных исследований о нем на
русском языке почти нет. 40-страничный очерк
публициста начала века М. Драгомирова
"Наполеон и Веллингтон" с подзаголовком
"Полувоенный фельетон" при всем желании нельзя
назвать серьезной попыткой дать развернутую
характеристику Веллингтону как полководцу . Такие
видные историки, как Е.В. Тарле и А.З. Манфред
придерживались взглядов на личность Железного
Герцога, высказанных в "Былом и думах" А.И.
Герценом, или К. Марксом, утверждавшим, что
Веллингтон был посредственностью.
Противоречивость оценок - удел всякого
масштабного исторического деятеля. Не избежал
ее и Веллингтон. Английский поэт Дж.Г. Байрон
три недели спустя после Ватерлоо написал о
Веллингтоне: "Это - мужчина. Сципион нашего
Ганнибала", а уже через шесть лет пометил в
дневнике: "Негодяй Веллингтон, - любимое
детище Фортуны, но ей не удастся прилизать его так,
чтобы получилось нечто приличное... Никогда
еще Победа не проливалась на столь бесплодную
почву, как эта навозная куча тирании"2.
1 Драгомиров М. Наполеон и Веллингтон.
Полувоенный фельетон. Киев, 1907.
2 Байрон Дж Г. Дневники и письма. М., 1965,
с. 105,276.
Дать ответ на вопрос о том, что же все-таки в
действительности представлял собой Веллингтон
как полководец, политик и человек, попытался
преподаватель Московского государственного
педагогического университета М.М. Куриев. Его
монография3 состоит из введения, 13 глав и
эпилога. В первых двух главах речь идет о детских
и юношеских годах Артура Уэллесли, будущего
герцога Веллингтона. Автор повествует о начале
его военной карьеры в Индии, - за что Наполеон
впоследствии назвал Веллингтона "сипайским
генералом". В пяти последующих главах
рассказывается об участии Веллингтона в войне на
Пиренейском полуострове. Восьмая глава
"Париж - Вена" занимает некое промежуточное
положение между "пиренейскими" главами и
последующими тремя, посвященными битве при
Ватерлоо. В завершающих 12 и 13 главах книги
рассматривается политическая деятельность
Веллингтона во время конгрессов Священного
Союза и его участие во внутриполитической
жизни Великобритании с 1815 и до 1832 гг., когда
с принятием билля о парламентской реформе
закончился "век Веллингтона".
Автор основательно проработал многотомное
издание "Донесений фельдмаршала, герцога
Веллингтона", а также обширный круг источников и
исследовательской литературы, пришел к инте-
3 См. также: Куриев М.М. Артур Уэллесли,
герцог Веллингтон (1769-1852). - Новая и
новейшая история, 1995, № 6.
203

ресным и в ряде случаев оригинальным выводам.
В частности, анализируя причины неудач
Наполеона на Пиренейском полуострове, М.М. Куриев
показывает, что без содействия армии
Веллингтона Португалия и Испания, невзирая на
отчаянное сопротивление партизан-герильясов,
оказались бы под властью наполеоновской Франции.
Главы, в которых повествуется о противостоянии
англичан и французов на Пиренеях, написаны
ярко, в них созданы выразительные и
запоминающиеся образы полководцев Первой империи -
противников Железного Герцога, а также его
боевых соратников. Любопытны описания жизни
и быта британских солдат в начале XIX в.,
попыток Веллингтона превратить сборище
"подонков нации" в силу, способную с успехом
сражаться против армий "Великой империи".
В битве при Ватерлоо автора, как он пишет,
более всего интересовало не то, что произошло
18 июня 1815 г. на поле Ватерлоо, а то, что
"предшествовало... кампании", и "ночь после
битвы"4.
Рассказывая о "постватерлооском" периоде
жизни Железного Герцога, автор замечает, что
почитатели Веллингтона либо обходят стороной
этот период его жизни, либо пишут о нем
вскользь, а критики, наоборот, сосредоточивают
внимание на примерно 40 годах жизни герцога,
которые ему суждено было прожить после
Ватерлоо. В связи с тем, что сам автор посвящает
"постватерлооскому" Веллингтону менее
полусотни страниц, его с полным правом можно отнести,
согласно собственной дефиниции, к первой
категории авторов "Веллингтонианы". М.М.
Куриеву удалось в целом создать достоверный
образ Веллингтона - полководца, политика и
человека, хотя есть и другие факты. Так, захватив
в Париже в качестве трофея статую Наполеона,
Веллингтон водрузил ее в вестибюле своего
лондонского дома, используя творение
итальянского скульптора А. Кановы как вешалку5.
Однако с рядом утверждений автора,
позаимствованных им у английских историков, вряд
ли можно согласиться. Изображать Англию
посторонним наблюдателем6 - традиционная,
ставшая "хрестоматийной" для большинства
английских исследователей точка зрения - в конфликте
монархической Европы и революционной
Франции в 1789-1792 гг. вряд ли верно. Скорее,
прав российский историк Ю.В. Борисов,
определивший позицию Великобритании относительно
Франции в эти годы как "мирную"
контрреволюцию"7, своеобразную "тайную войну"
английского премьера У. Питта-младшего против
Великой Французской революции. Эта мысль
подтверждается рядом важных источников, в
частности английских8. Малоубедителен тезис о том,
что в годы Французской революции конца XVIII в.
"аристократическое правление не вызывало
враждебности в Англии"9. Неубедительно
заявление, что чуть ли не решающим аргументом,
вынудившим Питта-младшего уйти в отставку в
марте 1801 г., был провал билля об эмансипации
католиков. Это тоже традиционное утверждение,
ставшее "общим местом" в большинстве
исторических сочинений британских авторов - и тем
более их стремление считать причиной ухода
"усталость" премьера. Отставка Питта была
связана с банкротством политики в отношении
революционной Франции, которую он проводил
скрытно в 1789-1792 гг. и в совершенно явной
форме с 1 февраля 1793 г. Говоря о более поздних
исторических событиях, нельзя, не греша против
истины, заявлять о том, что "в феврале 1814 г. в
Шатийоне Наполеон упустил последнюю
возможность заключить мир со странами - участницами
шестой коалиции"10. В Шатийоне союзники лишь
имитировали переговоры с Наполеоном, отнюдь
не стремясь заключить с ним действительный
мир11. Термин "джентльменская война" при всей
его внешней эффектности применительно к войне
на Пиренейском полуострове вряд ли уместен.
Наряду с приведенными автором примерами
благородства в обращении с противником, было
немало примеров совсем иного рода12.
Мысль автора о том, что Наполеон чуть ли не
намеренно отказался использовать в своей
последней кампании более талантливых маршалов,
нежели те, кого он взял с собой в Бельгию,
стремясь к личному успеху13, кажется
бездоказательной. Исключая Л.Н. Даву, император не
располагал в 1815 г. сколько-нибудь
талантливыми военачальниками. Он был вынужден
выбирать из тех, кого имел, но выбор был невелик и
оставшиеся в наличии командные кадры были не
самого лучшего качества.
Книга М.М. Куриева только выиграла бы,
используй автор воспоминания французских
участников Пиренейской войны и Бельгийской
кампании 1815 г. Почти все французские
военачальники, противники Железного Герцога, ос-
4 Куриев М.М. Герцог Веллингтон. М., 1995,
с. 136.
5 Meneval C.-F. de. Memoires Illustrating the
History of Napoleon I, v. 1. New York, 1894, p. 179-
180.
6 Куриев М.М. Герцог Веллингтон, с. 37.
204
7 Борисов Ю.В. Шарль-Морис Талейран. М.,
1989, с. 40.
8 См. The Diary of the r.h. William Windham. 1784
to 1810. London, 1866, p. 182.
9 Куриев М.М. Герцог Веллингтон, с. 206.
10 Там же, с. 114.
11 См. Palmer A. Metternich. London, 1972, p. 114.
12 См. Ж о мини Г. Очерки военного искусства.
М., 1939, с. 47,49.
13 Куриев М.М. Герцог Веллингтон, с. 142.

тавили воспоминания14. Автор часто и удачно
пользовался материалами английских источников.
Однако он постоянно смотрел на
англо-французское противоборство, пользуясь выражением
Веллингтона, с "одной стороны холма"; хотелось
бы представить, каков был вид "по ту сторону
холма", взглянув на происходившее глазами
оппонентов Железного Герцога. Впрочем, об этом
еще в 1928 г., рассуждая о биографическом жанре,
писал французский писатель А. Моруа:
"Необходимо непрестанно менять наблюдательный
пост, чтобы показать, как личность героя
отражается в несовершенных зеркалах, которыми
являются окружающие нас люди"15.
Книга М.М. Куриева - яркое и интересное
явление в отечественной историографии. Она
обогатилась талантливым исследованием,
посвященным жизни Веллингтона, одного из самых
заметных военачальников и политических
деятелей первой трети XIX в., личности
противоречивой, вызывающей уже более полутора
столетий неутихающие споры и диаметрально
противоположные оценки у историков.
А. А. Егоров,
кандидат исторических наук,
доцент кафедры всеобщей истории
Ростовского государственного
педагогического университета
14 См.: Memoires pour servir a l'histoire de la
privee, du retour et due regne de Napoleon en 1815 Par
Fleury de Chaboulon, t. 2. Bruxelles, 1820; Memoires
du Marechal Suchet due d'Albuferra sur campagnes en
Espagne depuis 1808 jusqu'en 1814, t. 1-2. Paris, 1834;
Memoires du marechal-general Soult due de Dalmatie,
t. 2. Paris, 1854; Memoires du marechal Marmont due
de Raguse de 1792 a 1841, t. 4. Paris, 1857.
15 Моруа А. О биографии как художественном
произведении. - Писатели Франции о литературе.
Сборник статей. М., 1978, с. 129.
205

Аннотации
КНИГИ ИНСТИТУТА ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ РАН,
ОПУБЛИКОВАННЫЕ В 1995-1997 гг.
Актуальный Боливар! Сборник высказываний
о властных структурах. М., 1996, 40 с.
Составитель М.И. Лазарев.
Сборник высказываний Симона Боливара о
государстве и управлении, о президенте,
парламенте, судебной власти, конституции, демократии,
о свободе и диктатуре.
Бразилия: реформы и прогресс (структурные
преобразования переходного периода). М., 1997,
214 с.
Коллективная монография (отв. редактор
А.Н. Глинкин) посвящена комплексному анализу
сложного процесса структурных реформ в
крупнейшей стране Латинской Америки за
десятилетний период 1985-1995 гг. Особое внимание
уделено бразильскому опыту крупномасштабных
преобразований и возможностям его
использования в России.
Д.В. Белов. Латинская Америка: перестройка
экономики и государство. М., 1996,96 с.
Исследование кризиса государственного
капитализма и структурных экономических реформ в
конце 80-х - начале 90-х годов XX в. в странах
Латинской Америки, прежде всего в Бразилии,
Мексике и Аргентине.
Т.В. Гончарова, А.К. Стеценко, Я.Г. Шемякин.
Универсальные ценности и цивилизационная
специфика Латинской Америки, в 2-х кн. М., 1995.
Кн. 1. Роль европейского начала в цивилиза-
ционном процессе в Латинской Америке:
проблема соотношения универсального и локального,
145 с.
Кн. 2. Неевропейские цивилизационные
традиции и западный универсализм, 168 с.
Монография посвящена теме взаимодействия
универсальных и локальных факторов в
латиноамериканской истории. Рассматриваются
проблемы всемирного контекста латиноамериканской
истории, влияния европейского, индейского и
африканского элементов в цивилизационном
самоопределении Латинской Америки.
З.В. Ивановский. Колумбия: государство и
гражданское общество. М., 1977, 293 с.
Всестороннее исследование экономического и
социально-политического развития Колумбии
после восстановления в этой стране гражданского
206
правления в 1958 г. Основное внимание уделено
взаимоотношениям государственных институтов и
гражданского общества в условиях модернизации
экономики и демократизации политической
системы. Анализируется роль политических партий и
общественных объединений в механизмах власти.
Рассматриваются проблемы насилия,
деятельность леворадикальных вооруженных
формирований и наркомафии.
Инвестиционный режим и условия
деятельности иностранного капитала в Латинской
Америке. М., 1996,118 с.
Коллективная монография (отв. редактор
Л.Л. Клочковский) посвящена современным
условиям деятельности иностранного капитала в
Бразилии, Аргентине, Мексике, Чили. Работа
содержит большой статистический и фактический
современный материал по данной проблематике.
Латинская Америка и мировая культура.
Вып. 1. М., 1995, 216 с.
В сборнике статей (отв. редактор Н.С.
Константинова) рассматриваются различные сферы
современных культуры и искусства Латинской
Америки, исследуется механизм культурного
взаимодействия Европы и Латинской Америки.
Отдельные статьи посвящены литературе,
музыке, кино, театру Латинской Америки.
Латинская Америка: события и люди. Вып. 7.
М., 1995,149 с.
Ежегодный аналитический обзор отражает
важнейшие политические события, происшедшие
в Латинской Америке в 1994 г.
Латинская Америка: события и люди. Вып. 8.
М., 1996,145 с.
Ежегодный аналитический обзор посвящен
развитию интеграции в границах Западного
полушария и итогам президентских выборов в ряде
латиноамериканских стран.
Латинская Америка: события и люди. Вып. 9.
М., 1997,104 с.
Ежегодный аналитический обзор,посвящен
наиболее значимым политическим событиям,
происшедшим за последние два года в Латинской
Америке. В рубрике "Главная тема" дан
комплексный анализ борьбы с наркобизнесом в
латиноамериканских странах.

Латинская Америка в российской печати.
1993-1994. М., 1996, 131 с. Библиографический
указатель.
В № 17 указателя включены книги и рецензии
на них, авторефераты диссертаций, статьи,
опубликованные в России на русском языке в 1993—
1994 гг.
К.О. Лейно. Куба - возможности делового
партнерства. М., 1997,102 с.
Современное экономическое развитие Кубы и
оценка возможностей российско-кубинского
торгово-экономического сотрудничества и его
перспектив. Приводится большой фактический и
статистический материал из истории отношений
двух стран.
Б.Ф. Мартынов. Аутсайдеры или партнеры?
Латинская Америка и Россия в новых измерениях
международной безопасности. М., 1997,85 с.
Работа посвящена изучению проблем места
Латинской Америки в международной политике
на пороге XXI в. Делается попытка выявления
теоретических и практических основ глобального
политического взаимодействия России и стран
Латинской Америки.
Свободные экономические зоны в Латинской
Америке. Сборник статей. М., 1996,82 с.
В сборнике (отв. редактор А.И. Сизоненко)
дан анализ создания и деятельности наиболее
крупных свободных экономических зон
Латинской Америки, деятельность которых имеет
широкий международный характер.
Цивилизационные исследования. Сборник
статей. М., 1996, 244 с.
В сборнике (отв. редактор Б.И. Коваль) на
примере стран Латинской Америки
рассматриваются как некоторые общие проблемы
методологии и теории цивилизационного анализа, так
и конкретные проявления современного
цивилизационного кризиса и поиски выхода из
него.
207

Научная жизнь
ЮБИЛЕЙ АКАДЕМИКА С Л. ТИХВИНСКОГО
Во второй половине XX в. в российской
исторической науке сложилась научная школа в
востоковедении и изучении всемирной истории,
которую возглавляет академик Сергей
Леонидович Тихвинский. Он родился 1 сентября 1918 г. в
Петрограде. Его отец, Леонид Дмитриевич, был
военным врачом, хирургом, а мать, Кира
Андреевна - медицинской сестрой. О том, как он
пришел в историческую школу и в отечественное
китаеведение, написано уже немало1. Отметим
здесь только, что в Ленинградском
государственном университете, где учился С.Л. Тихвинский, у
него были замечательные наставники: И.Ю.
Крачковский, И.М. Мещанинов, В.В. Струве,
В.М. Алексеев, оказавшие большое влияние на
формирование С.Л. Тихвинского как ученого-
исследователя и на его подход к работе с
молодыми учеными, аспирантами, студентами.
Уже будучи на дипломатической службе,
несмотря на большую загруженность, С.Л.
Тихвинский закончил аспирантуру и в 1945 г. защитил
кандидатскую диссертацию, которую посвятил
внешнеполитической деятельности великого
китайского революционера-демократа Сунь Ятсена.
Продолжая работать на дипломатическом
поприще, он не оставлял научных исследований и в
1953 г. защитил докторскую диссертацию о
движении за реформы в Китае в конце XIX в. и его
лидере Кан Ювэе. За это время С.Л. Тихвинский
сложился как самобытный историк-китаевед. В
исследованиях о Сунь Ятсене и Кан Ювэе уже
четко проявились характерные особенности его
научного метода, получившие дальнейшее
развитие в последующих научных трудах: обращение к
первоисточникам - документам, архивным
материалам, воспоминаниям современников,
использование и критическое осмысление всего
того, что было сделано его предшественниками,
анализ важнейших событий китайской истории в
контексте общемировых исторических процессов,
обогащение жанра исторической биографии
новыми элементами.
Во время работы над диссертациями, а затем
монографиями о Кан Ювэе2 и Сунь Ятсене3
ученому стало очевидно, что в нашей стране еще
мало и крайне фрагментарно знают историю своего
великого соседа, а без таких знаний было сложно
заниматься не только изучением современного
Китая, но и строить прочные советско-китайские
отношения. С.Л. Тихвинский начал работать в
Институте китаеведения АН СССР. Обладая
прирожденными качествами лидера и организатора,
он возглавил этот институт в 1960 г. Сергей
Леонидович был не просто официальным главой
институтского коллектива; великолепно владея
несколькими языками, он налету схватывал суть
научных работ своих коллег, загорался
множеством идей и щедро раздавал их окружающим,
успевая отслеживать то, как эти идеи
воплощались научными сотрудниками в их работах. Он
принципиально никогда не пользовался методом
"заготовок", которые писались бы подчиненными
к статьям или докладам "шефа". Его личный
авторский вклад в труды института всегда
превосходил достижения любого из сотрудников.
Тогда же Сергей Леонидович, один из самых
молодых директоров академического института,
стал собирать вокруг себя молодых китаеведов,
интересующихся проблемами новой истории
Китая. В основном из них он и создал группу по
написанию большой монографии, которая должна
была раскрыть новые подходы к новой истории
Китая. И ему стоило огромных усилий после
необоснованной "реорганизации" китаеведения в
1961 г. и закрытия Института китаеведения
добиться того, чтобы сложившийся коллектив не
распался, а продолжил начатое дело уже в отделе
Китая Института востоковедения АН СССР.
В нелегкие для отечественного китаеведения
60-70-е годы С.Л. Тихвинский продолжал
оставаться душой и главным мотором авторского
коллектива по написанию "Новой истории Китая".
Перед членами этой "команды Тихвинского"
"капитаном" была поставлена задача в первую
очередь проработать и использовать первоисточники
на китайском языке, опубликованные в 50-е годы
г См. раздел "Литература о жизни и трудах
С.Л. Тихвинского" в кн.: Биобиблиографический
словарь отечественных востоковедов, кн. II. М.,
1995, с. 487.
208
2 Тихвинский СЛ. Движение за реформы в
Китае в конце XIX в. и Кан Ювэй. М., 1959.
•* Тихвинский СЛ. Сунь Ятсен.
Внешнеполитические воззрения и практика. М., 1964.

собрания документов об "опиумных" войнах, Тай-
пинском восстании, Синьхайской революции, а
также все доступные в то время для
исследователей архивные материалы из фондов Архива
внешней политики России МИД СССР,
Центрального государственного исторического архива,
Архива востоковедов ленинградского отделения
Института востоковедения и др. Он нацелил молодых
исследователей на параллельную работу над
разделами книги и над кандидатскими
диссертациями, так что каждый раздел носил не
очерковый, а монографический характер.
За десять лет членами авторского коллектива
было переведено и проанализировано большое
количество документов, и по инициативе С.Л.
Тихвинского части этих материалов увидели свет
в серии документальных сборников "Тайпинское
восстание", "Восстание ихэтуаней". Таким
образом, важные для понимания общего с мировым
историческим процессом и специфического в
новой истории Китая документы стали
доступными широкому кругу отечественных ученых.
В конце 60-х годов в жизни ученого
произошли два примечательных события: в 1968 г.
С.Л. Тихвинский был избран
членом-корреспондентом АН СССР, а в 1969-1970 гг. он в
Пекине в составе правительственной делегации
способствовал разрядке напряженности на
рубежах нашей страны с Китаем.
Тем временем продолжалась подготовка
"Новейшей истории Китая". Отличительной чертой
исследовательской работы С.Л. Тихвинского
является стремление как можно быстрее ввести в
научный оборот результаты исследований. Так, за
десятилетие работы над "Новой историей" были
изданы два проблемных сборника "Синьхайская
революция" (М., 1962) и "Маньчжурское
владычество в Китае" (М., 1966). Оба они вышли под
редакцией С.Л. Тихвинского и при его участии как
автора концептуальных статей. Авторами этих
сборников являлись как ученые старшего
поколения, так и молодые китаеведы, для которых
участие в сборниках стало важным этапом в
работе над "Новейшей историей Китая".
Вышедшая в свет в 1972 г. книга4 по праву
заняла свое место среди классических работ
отечественного китаеведения. Она получила
высокие оценки в рецензиях, опубликованных в
советской и зарубежной печати. За четверть века,
прошедшие со времени издания книги, она не
устарела, и следующие поколения российских
историков будут с благодарностью пользоваться
этим уникальным трудом.
С.Л. Тихвинский не замыкается на проблемах
собственно китайской истории. Под его
руководством был подготовлен и опубликован
двухтомный сборник "Китай и соседи"5, в котором
рассматривались отношения Китая с его
северными соседями - Россией и Монголией и с южными -
Индией, Вьетнамом, странами Юго-Восточной
Азии. Огромный фактический материал,
содержащийся в этом издании, очень важен для историков,
особенно в связи с тем интересом, который сейчас
проявляется к проблемам взаимодействия
цивилизаций и межцивилизационных контактов.
На протяжении всей научной деятельности
С.Л. Тихвинский неизменно придавал большое
значение международным научным связям. Он
много раз представлял отечественное
китаеведение, востоковедение и историческую науку в
целом на международных конгрессах,
конференциях, симпозиумах в разных странах мира. И в
последние годы Сергей Леонидович продолжает
выступать с докладами на международных и
российских конференциях историков,
востоковедов, китаеведов6.
С.Л. Тихвинскому близки и проблемы
сохранения культурного наследия человечества.
Работая в 1968-1974 гг. в Исполнительном совете
ЮНЕСКО, он во многом способствовал
привлечению внимания мировой общественности к
спасению и охране таких памятников, как Нубия,
Мохенджодаро, Борободур и др. Сейчас С.Л.
Тихвинский является членом редколлегии
многотомного издания ЮНЕСКО "История научного и
культурного развития человечества".
Исследовательскую, дипломатическую,
научно-организаторскую и общественную работу
С.Л. Тихвинский сочетает с многосторонней
педагогической деятельностью. Лекции профессора
Тихвинского слушал не один выпуск студентов
Московского государственного института
международных отношений МИД, где он преподавал и
заведовал кафедрой в 60-70-е годы. Курс лекций
читался им в Институте стран Азии и Африки при
МГУ. Его преподавательскую деятельность
высоко ценили слушатели Дипломатической
академии МИД, ректором которой он был в 1980-
1986 гг. В 1981 г. Сергей Леонидович был избран
4 Новейшая история Китая. 1917-1970. М.,
1972.
5 Китай и соседи в древности и средневековье.
М., 1970; Китай и соседи в новое и новейшее
время. М., 1982.
6 Вот далеко не полный их перечень:
выступление о роли историков в сохранении
культурного наследия человечества на XVII
Международном конгрессе исторических наук (1990 г.),
доклад о событиях 18 сентября 1991 г. в
Маньчжурии и роли СССР на международной
конференции в КНР (1991 г.), доклад о влиянии
противоречий между колониальными державами
на национально-освободительное движение в
Китае в конце XIX - начале XX в. на XVIII
Международном конгрессе исторических наук (1995 г.),
доклад о причинах и последствиях войны на
Тихом океане в 1941-1945 гг. на международной
научной конференции в Москве (1996 г.).
209

действительным членом АН СССР, а вскоре стал
почетным членом Академии наук ГДР.
Однако вклад С.Л. Тихвинского в подготовку
научных и дипломатических кадров этим далеко
не ограничивается. Трудно подсчитать количество
диссертаций, выполненных под его научным
руководством, или строгих, но доброжелательных
рецензий, написанных им на подготовленные
монографии. Если Сергей Леонидович выступает
ответственным редактором книги, то работа с ним -
еще одна школа для исследователя, так как он
всегда внимательно читает рукопись и делает
обоснованные замечания, позволяющие автору
избавить рукопись от недостатков.
Немало сил отдает Сергей Леонидович
научно-организационной работе. Длительное время, с
1982 по 1988 г., он был академиком-секретарем
Отделения истории АН СССР. В 1974-1982 гг.
руководил одним из ведущих исторических
журналов - "Новая и новейшая история".
С.Л. Тихвинский способствовал созданию и
становлению центров по востоковедению, по
изучению Китая в Казахстане, Узбекистане,
Киргизии и в нынешней сложной обстановке не
обходит вниманием новые работы ученых из этих
республик СНГ.
Широта научных интересов Сергея
Леонидовича с особой отчетливостью проявляется в
источниковедческой и публикаторской работе. С
1963 г. он был членом Комиссии по изданию
дипломатических документов при МИД, а в 1975—
1980 гг. - начальником Историко-дипломати-
ческого управления и членом коллегии МИД.
Именно по его инициативе издавались серии
сборников документов о двусторонних
отношениях СССР с соседними государствами; о
становлении российско-американских отношений;
"Центральная Азия в источниках и материалах".
И в этой сфере деятельности С.Л. Тихвинского
китайская проблематика занимает важное место:
он руководит изданием многотомной серии
"Русско-китайские отношения в XVII-XIX веках.
Документы и материалы", издано уже пять томов.
В 90-е годы С.Л. Тихвинский продолжает
плодотворно трудиться, развивая и обогащая
основные направления своей научной школы. Годы
отнюдь не убавили его активности.
В 1996 г. вышла в свет его новая
фундаментальная монография "Путь Китая к
объединению и независимости. 1898-1949. По
материалам биографии Чжоу Эньлая"7, в которой
С.Л. Тихвинский снова обратился к жанру,
сочетающему историческую биографию с анализом
исторических событий. Жизненный путь
выдающегося китайского политического деятеля XX
столетия Чжоу Эньлая он рассматривает не на
фоне, а в контексте сложных и подчас
противоречивых явлений китайской
действительности первой половины XX в.
Поражает широта охвата событий и
обширность источниковедческой и историографической
базы книги. С.Л. Тихвинский использовал ранее
неизвестные документы из Архива Президента
РФ и Архива Коминтерна, а также огромное
количество публикаций на русском (более 200),
китайском (около 100) и западных (около 100)
языках, дав объективную и правдивую картину
китайской революции и советско-китайских
отношений.
В ходе работы над книгой С.Л. Тихвинский
выступил как организатор, ответственный
редактор и один из авторов сборника "Китай. История в
лицах и событиях" (М., 1991), куда были
включены написанные видными китаеведами статьи о
вождях китайской революции Лю Шаоци, Чжу Дэ,
Мао Цзэдуне. Этот сборник, возможно, позволил
ученому еще раз убедиться в правильности своего
выбора Чжоу Эньлая в качестве ключевой
фигуры для осмысления истории Китая первой
половины XX в.
Кроме этого, им опубликован ряд важных
статей по истории международных отношений на
Дальнем Востоке, рассматривающих такие
проблемы, как заключение советско-японского пакта
о нейтралитете 1941 г., позицию СССР в связи с
японским вторжением в Северо-Восточный
Китай, отношения между СССР, США и
руководством Коммунистической партии Китая
накануне создания Китайской Народной Республики.
В последнее десятилетие С.Л. Тихвинский
издал несколько публикаций мемуарного
характера. В них он выходит за рамки канонического
мемуарного жанра, сопровождая свои очень
интересные воспоминания участника важных
событий в истории Китая, Японии и свидетеля развития
их отношений с нашей страной серьезным
научным анализом8. Не случайно книга "Россия -
Япония: обречены на добрососедство" имеет
подзаголовок "Воспоминания дипломата и записки
историка". Как участник событий Сергей
Леонидович, живо рассказал о сложнейшем процессе
нормализации советско-японских отношений,
подробно изложил ход переговоров по
восстановлению дипломатических отношений с
послевоенной Японией, подготовке декларации 1956 г.,
прекратившей состояние войны между двумя
странами. Однако ценность книги не только в
этом и не столько в наблюдениях автора,
сделанных им во время нескольких поездок в
Японию в 1960-1991 гг. для укрепления научных
связей российских и японских историков. В книге
7 Рецензию на книгу см.: Мясников В С.
Реформы и революции в Китае. - Новая и
новейшая история, 1997, № 3.
210
8 Тихвинский CJJ. Китай в моей жизни. М.,
1992; его же. Россия - Япония: обречены на
добрососедство. Воспоминания дипломата и
заметки историка. М., 1996.

дается критический разбор новых публикаций по
проблемам российско-японских отношений и
высказываются квалифицированные суждения о
перспективах этих отношений и возможных шагах
российской дипломатии по их улучшению в
соответствии с национальными интересами России9.
Труды Сергея Леонидовича проникнуты
уважительным отношением к исторической памяти,
причем не только памяти о событиях, но и о
людях, участвовавших в этих событиях и
писавших о них. Он много делает для того, чтобы
последующие поколения отечественных
историков и дипломатов знали своих предшественников
и использовали их работы и опыт. Он активно
участвует в публикации "Материалов к
библиографии ученых СССР", им написаны самим или в
соавторстве статьи о таких выдающихся
историках и востоковедах, как В.М. Алексеев, А.А.
Губер, АЛ. Нарочницкий, Б.Б. Пиотровский, Г.Ф.
Ким. В 1997 г. опубликована статья С.Л.
Тихвинского "Наркоминдел СССР и его зарубежные
представительства в годы Великой Отечественной
войны (в воспоминаниях современников)"10, в
которой он еще раз привлекает внимание к
такому важному источнику, как свидетельства
очевидцев. Дав обстоятельный обзор публикаций
советских дипломатов, работавших в годы
Великой Отечественной и второй мировой войн в
центральном аппарате НКИД и в посольствах
СССР в Великобритании, США, Иране, Китае,
Японии, Сергей Леонидович объясняет причину
малого количества таких мемуаров в нашей
стране по сравнению со странами Запада, где изданы
сотни подобных книг. Указывая на то, что
крайняя секретность советской системы, жесткий
партийный и политический контроль над
дипломатами не могли не сказаться на содержании их
воспоминаний, он справедливо считает их
важными источниками по истории советской внешней
политики.
Придавая огромное значение объективному
анализу исторических документов, С.Л.
Тихвинский не проходит мимо фактов
недобросовестного, тенденциозного использования материалов
отечественных архивов. В 1996 г. в журналах
"Новая и новейшая история" и "Проблемы
Дальнего Востока"'1 были опубликованы его письма в
редакцию об этике исследователя вообще и в
особенности исследователя архивных материалов.
Особую тревогу академика вызывает то
обстоятельство, что после отмены ограничений на
доступ исследователей к ранее закрытым фондам
госархивов и их рассекречивания, кроме серьез-
9 Тихвинский С.Л. Россия - Япония..., с. 229-
231.
10 Новая и новейшая история, 1997, № 4,
с. 155-186.
11 Проблемы Дальнего Востока, 1996, № 3,
с. 139-143; Новая и новейшая история, 1996, № 4.
ных работ, стали появляться публикации
любителей дешевых сенсаций, ставящих целью путем
подбора выхваченных из контекста цитат
очернить внешнюю политику СССР, бросить тень на
советскую дипломатию и ее представителей. Он
ни в коей мере не ставит под сомнение право
исследователей на публикацию архивных
документов, их комментирование и оценку, но прежде
всего хотел бы, как он пишет, "привлечь
внимание научной общественности к вопросу о
необходимости во всех случаях соблюдать при
публикации документов элементарные этические
нормы и не порочить людей, и тем более тех, кто
уже не может ответить на произвольное
истолкование нравственных мотивов их деятельности"12.
Сергей Леонидович по-прежнему полон
творческих планов и продолжает свою многогранную
научную, педагогическую, организационную и
общественную деятельность. Со времен
петербургского детства его жизненным девизом было и
остается морское правило: "Высоко держать
флаг!"
Долгие годы верным и надежным спутником в
жизни Сергея Леонидовича, знающим
помощником и соратником в работе была его супруга
интеллигентная и деликатная Вера Никитична.
Вместе они воспитали двоих детей - Наталью и
Сергея.
В настоящее время академик С.Л.
Тихвинский - советник Президиума РАН, член Бюро
Отделения истории РАН, возглавляет
Национальный комитет российских историков,
осуществляет руководство Научным советом РАН
"История международных отношений и внешней
политики России" и научным семинаром
Российской ассоциации китаеведов, является ее
почетным председателем, много лет руководил
Обществом российско-китайской дружбы, будучи
в настоящее время его почетным председателем,
участвует в работе ученых советов Института
Дальнего Востока и Института востоковедения и
научного совета при МИД РФ, активно
сотрудничает в редакционной коллегии журнала "Новая и
новейшая история".
Коллеги и ученики Сергея Леонидовича на
пороге его 80-летия горячо желают ему здоровья,
многих лет творческой жизни, сохранения
неуемной энергии и работоспособности.
Отделение истории РАН,
Национальный комитет российских историков,
Общество российско-китайской дружбы,
Российская ассоциация китаеведов,
Научный совет РАН "История международных
отношений и внешней политики России",
Редакционная коллегия и коллектив
сотрудников
журнала "Новая и новейшая история"
12 Проблемы Дальнего Востока, 1996, № 3,
с. 143.
211

НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ В ВОЛГОГРАДСКОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ
ПЕДАГОГИЧЕСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ
В Волгоградском государственном
педагогическом университете (В ГПУ) прошла научная
конференция "Демократия: историко-политичес-
кий и историко-культурный аспекты",
организованная кафедрой всеобщей истории этого
университета. Ее открыл ректор В ГПУ член-корр.
Российской академии образования В.И. Данильчук. В
ней приняли участие ученые из Москвы, Перми,
Орла, Саратова, Волгограда, Украины.
В докладах и в ходе дискуссии обсуждались
следующие основные проблемы: соотношение
абстрактной политической и социальной
демократии, либерализма и демократии, демократии и
диктатуры, демократии и тоталитаризма,
возможности и границы функционирования
демократии.
На двух пленарных заседаниях было
заслушано 18 докладов, посвященных развитию
демократии в разные исторические периоды как в
зарубежных странах, так и в России.
Доклад к.и.н., доц. М.П. Лаптевой (Пермский
государственный университет - ПГУ) был
посвящен теме "Демократия в понимании М. Ве-
бера". А.Н. Лукашева (ВГПУ) проанализировала
демократические тенденции в творчестве
крупного мыслителя английского Просвещения Д. Гар-
рингтона. Анализу демократических идей Д. Лок-
ка был посвящен доклад А.В. Ковалева (ВГПУ).
К. полит, н. С.А. Панкратов (ВГПУ) представил
вниманию аудитории взгляды представителей
русской послереволюционной имиграции, философов
И. Ильина, Н. Бердяева, П. Новгородцева на
ситуацию в России 20-х годов и возможности
демократии. Д.и.н. Л.А. Фадеева (ПГУ) посвятила
доклад раскрытию понятия "демократия" в
рамках рабочей политической субкультуры Англии.
Д.и.н., проф. Блосфельд Е.Г. (ВГПУ) развила эту
тему с точки зрения лейбористских идеологов
межвоенного периода.
К.и.н., доц. Т.В. Евдокимова (ВГПУ)
прочитала доклад "Веймарская демократия и
проблемы политического лидерства". К.и.н., доц.
В.Н. Попов (ВГПУ) показал анализ социальной
демократии в трудах Ф. Энгельса, сделанный
В. Брандтом. Доклады д.и.н., проф. Т.Н. Гелла
(Орловский государственный университет) и
О.Л. Гридасова (Саратовский государственный
университет) были посвящены рассмотрению
элементов демократии в идеологии и политике
английского либерализма в начале и в конце XIX в.
Д.и.н., старший научный сотрудник Института
всеобщей истории РАН Г.С. Остапенко посвятила
свое выступление отношению британской короны
и демократии в XIX-XX вв.
К.и.н., доц. СП. Федосеева (Волгоградский
юридический институт) сделала доклад
"Демократические тенденции в Царицыне накануне
Октябрьской революции (март-октябрь 1917 г.)".
К.и.н., доц. И.К. Ким (ВГПУ) проанализировал
демократические тенденции в Польше накануне
второй мировой войны. К.и.н., доц. Ю.И. Егоров
(Донбасский горно-металлургический институт,
Украина) выступил с докладом "Восточная
Германия: от демократических начал к
тоталитаризму". К.и.н., доц. А.А. Ямковой (тот же
институт) сделал сравнительный анализ развития
демократии на Украине в 1917-1920 гг. и в 1988—
1997 гг. К.и.н., доц. А.Н. Таршилов
(Волгоградская академия государственной службы) выступил
с докладом "Специфика переходного периода к
демократии в современной России", к.ф.н.
Т.В. Опейкина (тот же вуз), опираясь на этот же
опыт, рассмотрела особенности становления
гражданского общества при переходе от
этакратии к демократии. Доклад к.и.н., доц. Т.С.
Мехтиева (ВГПУ) был посвящен рассмотрению
проблемы Афинской демократии в отечественной
историографии.
Конференция прошла в атмосфере
конструктивной научной дискуссии.
Е.Г. Блосфельд
О НАУЧНОЙ РАБОТЕ КАФЕДРЫ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
УССУРИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕДАГОГИЧЕСКОГО
ИНСТИТУТА
Кафедра всеобщей истории Уссурийского
государственного педагогического института
(УГПИ) была основана в 1985 г. В настоящее
время в штате кафедры работают девять
преподавателей. Из них два доктора исторических наук,
профессора; четверо имеют ученую степень
кандидата исторических наук. Со времени
212
создания кафедры ее возглавляет д.и.н., проф.
A.M. Кузнецов - специалист в области
археологии. 15 сезонов подряд он руководил
археологической экспедицией исторического
факультета УГПИ, осуществлявшей разведку и
раскопку палеолитических памятников на юго-
западе Приморья. По итогам этих изысканий им

опубликовано более 40 научных работ, в том
числе монография1. В январе 1997 г. он успешно
защитил в Институте истории материальной
культуры РАН докторскую диссертацию по
проблемам микропластинчатых индустрии в
каменном веке Дальнего Востока и Сибири2.
Исследования A.M. Кузнецова получили
признание за рубежом. Он является автором
большого раздела в фундаментальном
коллективном труде Чикагского университета "Истоки
Америки. Доисторическая эпоха и палеоэкология
Берингии"3. Большой материал о его концепции
микропластинчатых индустрии поместил
южнокорейский "Джорнал оф Кориан Эйшент Хисто-
рикал Сосаети"4.
Наряду с A.M. Кузнецовым курсы археологии
и древней истории ведет к.и.н., доцент
В.А. Лынша, также археолог и специалист в
области методологии исторической науки, автор
около 30 научных публикаций. Он осуществляет
руководство работой научного семинара по
проблемам происхождения государства, созданного на
базе исторического факультета УГПИ при
участии специалистов из Института истории,
археологии и этнографии ДВО РАН во
Владивостоке. В августе 1995 г. был проведен
научный симпозиум, итоги которого были
опубликованы в сборнике "Альтернативные
пути к ранней государственности", вышедшем в
издательстве "Дальнаука" при финансовой
поддержке РФФИ5. Наряду с приморскими
историками в сборнике представлены статьи
антропологов ряда ведущих университетов США.
Историю средних веков и средневековой
культуры преподает к.и.н., доцент Н.Д. Бутенина.
Сфера ее научных интересов - проблемы истории
европейского позднего средневековья.6
Секция новой и новейшей истории
представлена главным образом специалистами в области
англоведения и американистики. Декан истори-
1 Кузнецов A.M. Поздний палеолит Приморья.
Владивосток, 1992.
2 Кузнецов A.M. Проблема
микропластинчатых индустрии в каменном веке Дальнего
Востока и Сибири. Автореф. дисс. на соиск. учен,
степ. докт. ист. наук. СПб., 1997.
3 The American Beginnings. Prehistory and
Paleoecology of Beringia. Chicago - London, 1996.
4 Kuznetsov A.M. Microblade Industries and
Transition to Neolitic Age in Far East and Siberia. -
Journal of Korean Ancient Historical Society. May
1995, N18, p. 369-484.
5 Альтернативные пути к ранней
государственности. Под ред. В.А. Лынши и Н.Н. Крадина.
Владивосток, 1995.
6 Бутенина Н.Д. Гуманизм - реформация -
контрреформация. Уссурийск, 1995; Ее же.
Кодификация куртуазной любви. - Проблемы
отечественной и всеобщей истории. Уссурийск, 1996,
с. 124-142.
ческого факультета, д.и.н., проф. Д.В. Лихарев
является автором более 50 научных публикаций, в
том числе двух монографий7 и учебного пособия
по истории новой и новейшей истории стран
Европы и Америки8. Его монография о Дж.А.
Фишере и реформах британского военного флота
начала XX века получила признание у английских
специалистов. В 1993 г. Д.В. Лихарев был избран
членом Общества военно-морской истории
Великобритании. Благожелательный отзыв об
этой работе также был дан в рецензии,
опубликованной в военно-морском историческом
журнале "Маринерз Миррор"9. Предоставленная
возможность работы с документальными сериями
Общества военно-морской истории позволила
ученому подготовить и успешно защитить в
1995 г. в Санкт-Петербургском государственном
университете докторскую диссертацию на тему
"Морская политика Великобритании в 1900-
1930 гг."10. Д.В. Лихарев активно сотрудничает с
Российской ассоциацией историков первой
мировой войны, созданной по инициативе покойного
академика Ю.А. Писарева. Материалы некоторых
его докладов и сообщений, сделанных на
конференциях и круглых столах, посвященных первой
мировой войне, опубликованы в московских
научных журналах.
Завершает работу над докторской
диссертацией к.и.н., доцент К.Т. Тихий, изучающий
общественное мнение США 20-30-х гг. о Советском
Союзе. В публикациях К.Т. Тихого
анализируются многие острые проблемы
советско-американских отношений тех лет, которые в силу ряда
причин долгое время в отечественной
американистике почти не изучалисьг
11
7 Лихарев Д.В. Эра адмирала Фишера.
Политическая биография реформатора британского
флота. Владивосток, 1993 (См. рец.: Новая и
новейшая история. 1995. № 5. С. 231-233); Его же.
Адмирал Дэвид Битти и британский флот в
первой трети XX в. СПб., 1997.
8 Лихарев Д.В. Практикум по историографии
новой и новейшей истории стран Европы и
Америки. Историография США XX века.
Уссурийск, 1996.
9 The Mariner's Mirror. February 1995, v. 81, N 2,
p. 124-125.
10 Лихарев Д.В. Морская политика
Великобритании в 1900-1930 гг. Автореф. дисс. на соиск.
учен. степ. докт. ист. наук. СПб., 1995.
11 Тихий К.Т. Американские современники о
некоторых проблемах НЭПа в России (1921-
1928 гг.) - Проблемы отечественной и всеобщей
истории. Уссурийск, 1996, с. 175-191; Его же.
Американцы о внешней политике СССР (1929-
1933 гг.) - Внешняя политика США в первой
половине XX века. СПб., 1996, с. 123-134; Его же.
Американские современники о феномене первых
пятилеток. - Четвертая Дальневосточная
конференция молодых историков. Владивосток, 1996,
213

Латиноамериканистика на кафедре
представлена работами к.и.н. А.Б. Петухова, в 1996 г.
защитившего кандидатскую диссертацию в
Московском педагогическом госуниверситете им.
В.И. Ленина об исторических особенностях
развития капитализма на Ла-Плате в первой
половине XIX в.12
с. 90-99; Его же. Пресса США о борьбе с
троцкизмом в СССР в 20-е гг. - Вопросы
археологии, истории и этнологии Дальнего Востока.
Владивосток, 1997, с. 114-120; Его же. Решение
еврейского вопроса в Советском Союзе и позиция
американской общественности в 20-30-е гг. -
Великобритания и США в XIX-XX веках:
политика, дипломатия, историография. Уссурийск,
1997, с. 104-114.
12 Петухов А.Б. Исторические особенности
развития капитализма на Ла-Плате (Аргентина и
Парагвай в первой половине XIX в.). Автореф.
дисс. на соиск. учен. степ. канд. ист. наук, М., 1996;
Его же. К вопросу о характере социально-
экономического строя в американских колониях
Испании. - Проблемы отечественной и всеобщей
С 1995 г. при кафедре всеобщей истории
УГПИ открыта аспирантура по двум
специальностям: 07.00.06 - археология и 07.00.03 -
всеобщая история. С целью стимулировать
исследования молодых ученых в этих областях кафедра
приступила к регулярной публикации сборников
научных статей по археологии13, а также по новой
и новейшей истории14.
Д. В. Лихарев
истории. Уссурийск, 1996, с. 142-153; Его же.
Английская интервенция на Ла-Плату. 1806—
1807 гг. - Великобритания и США в XIX-
XX веках: политика, дипломатия, историография.
Уссурийск, 1997, с. 16-27.
13 Приморье в древности и средневековье. Под
ред. A.M. Кузнецова. Уссурийск, 1996; Проблемы
археологии каменного века. Под ред. A.M.
Кузнецова. Уссурийск, 1997.
14 Проблемы отечественной и всеобщей
истории. Под ред. Д.В. Лихарева. Уссурийск, 1996;
Великобритания и США в XIX-XX веках:
политика, дипломатия, историография. Уссурийск,
1997.
ЗАЩИТА ДИССЕРТАЦИИ
3 февраля 1998 г. на заседании
Диссертационного совета Санкт-Петербургского
филиала Института российской истории РАН
состоялась защита докторской диссертации доцентом
Санкт-Петербургского государственного
технического университета С.Н. Погодиным. На защиту
была представлена рукопись монографии
«"Русская школа" историков: Н.И. Кареев, И.В.
Лучицкий, М.М. Ковалевский».
Официальный оппонент д.и.н., проф.
Ю.В. Егоров отметил, что объектом исследования
являются не только работы трех корифеев
отечественной науки, но также и работы их учеников
и последователей. Все это позволило ввести в
научный оборот много нового фактического
материала, опираясь на который диссертант смог
осветить сложные перипетии развития "русской
школы" историков на протяжении почти
полувека. Представители "русской школы", идя от
проблем, стоявших перед российским обществом,
искали во Франции и в других европейских
государствах модель общества, наиболее
подходившую к российским условиям. В центре их
внимания оказались аграрные отношения во
Франции конца XVIII в., которые стали главным
предметом исследования этих историков, что
объяснялось чрезвычайной остротой земельной
проблемы в России.
Положительно оценил диссертацию и
официальный оппонент д.и.н., ведущий научный
сотрудник Института всеобщей истории РАН
(Москва) Б.С. Каганович. Он отметил, что работа
находится на стыке историографии, науковедения и
214
политологии. В исследовании дается подробный
обзор дискуссий по проблеме научных школ в
советской науковедческой литературе 70-80-х годов,
показаны разные точки зрения. Подробно
рассмотрен вопрос о судьбах научного наследия
"русской школы" историков в советской
историографии начиная с 20-х годов, когда труды Н.И. Ка-
реева, И.В. Лучицкого, М.М. Ковалевского
подвергались суровой критике, до 90-х годов, когда их
заслуги получили, наконец, полное признание.
Официальный оппонент д.и.н., ведущий
научный сотрудник Санкт-Петербургского филиала
Института российской истории РАН А.Н. Цаму-
тали подчеркнул, что важным достоинством
диссертации является непредвзятая оценка
взаимоотношений и споров между историками "русской
школы", с одной стороны, К. Марксом и его
последователями, с другой. Если в работах прошлых
лет расхождения с теорией К. Маркса
воспринимались с оттенком горечи, делались попытки
затушевать эти расхождения, то теперь
обозначились тенденции к объективному сопоставлению
позиций спорящих сторон. В целом исследование
С.Н. Погодина дает возможность наметить путь к
восстановлению некогда высокого авторитета
русской историографии в изучении всеобщей
истории.
В состоявшейся дискуссии приняли участие
д.и.н., проф. С.Н. Полторак, академик РАН
Б.В. Ананьич.
Диссертационный совет присудил С.Н.
Погодину ученую степень доктора исторических
наук.

ПАМЯТИ ОЛЕГА КОНСТАНТИНОВИЧА ДРЕЙЕРА
9 октября 1997 г. на 78-м году жизни скончался
бывший директор Издательства восточной
литературы Олег Константинович Дрейер.
"Издательство Дрейера" - с этими словами
связано многое для востоковедов и африканистов,
особенно старшего поколения.
...Начало 1957 г. Мы, сотрудники отдела
Африки Института востоковедения Академии
наук СССР, перетаскивали свой рабочий скарб из
центральной части дома в Армянском переулке в
боковой флигель - академик Бободжан
Гафурович Гафуров в первые же месяцы своего
директорства расширил владения института. Кого,
какие организации и куда он переселил из этого
флигеля, никто не знал, - когда мы вносили туда
свои столы и стулья, он был уже пустой. Во
флигеле было много комнат, поскольку наш
отдел въезжал первым, нам дали самую большую.
Переселению мы радовались, надеясь, что
после многих мытарств по институту обрели
наконец тихую гавань. Оказавшись далеко от глаз
начальства, вздохнули свободней - табельная
система еще жила: по утрам по приходе надо было
вешать номерки, да и вообще административный
надзор мы на себе чувствовали. Так что во
флигеле нам показалось спокойней: чтобы прийти
к нам, начальству надо было надеть пальто -
январь - и пройти по переулку.
Но наше благоденствие на новом месте
продолжалось недолго. Вслед за нами во флигель
никого не переселили, наоборот, отделу
приказано было вернуться в главное здание, так
как флигель понадобился для других целей. Как
всегда, сперва был слух, что создается
издательство восточной литературы. Вскоре слух
подтвердился. Это вызвало у нас смешанные
чувства. С одной стороны, созданию своего
издательства надо было радоваться, с другой -
в это не очень верилось, ведь дело неслыханное:
ни один институт своего издательства не имел.
А вот наше изгнание из флигеля было
безусловной реальностью.
Вскоре мы убедились, что и создание
Издательства восточной литературы - реальность.
С любопытством заглядывая туда, видели, что
пустой коридор ожил: носили столы, стулья,
шкафы - уже не наши. Обустраивались, кажется,
всерьез.
Об издательствах судят по выходящим книгам,
но до первых книг было еще далеко. Прежде
всего, пересуды шли об Олеге Константиновиче,
директоре. Явно было одно: энергичен. Его
невысокая фигура и рыжеватая голова
появлялись то тут, то там, говорил он коротко,
отрывисто, уверенно. Держался так, будто в свои
38 лет уже все знал о хитросплетениях
академической жизни. Афроамериканец Элфес
Хантон, один из первых зарубежных авторов,
приехавших в издательство, назвал его - исходя не
только из инициалов - О'Кей Дрейер. Это
прозвище прижилось и в издательстве и в
институте.
На первых порах о Дрейере судили и по тому,
какой он себе выбрал кабинет- должность-то
номенклатурная. На этих должностях, говоря
словами Высоцкого, сидели "набычившись, к тому ж
и подбочась". И под кабинет, конечно, - лучшая
комната в учреждении как символ власти,
величия, близости к верхам. Гафуров, не в обиду
ему будет сказано (для института все же он много
хорошего сделал), при своем кабинете и
персональный туалет приказал оборудовать.
А Олег Константинович выбрал под кабинет
самую маленькую комнатку, где и повернуться-то
было негде: три человека сядут - и к двери уже не
протиснуться, а ковра - еще одного символа
номенклатуры - и в помине не было.
Некоторым из нас это понравилось, другие
поморщились - как-то несерьезно. Но и тем и
другим трудно было предвидеть, что по приказам
из этого крохотного кабинета хлынет поток
литературы о Востоке и Африке, какого наша
страна никогда не видела, да, наверно, и не увидит
снова в сколько-нибудь обозримом будущем.
Издательство восточной литературы
выпустило около семи тысяч книг! Одних только
памятников литературы и культуры древнего и
среднего Востока - полтораста. Конечно, много
вышлоЬоднодневок. Но ведь Олег Константинович
обязан был издавать все, что шло по планам
нескольких институтов, в первую очередь -
востоковедения и Африки, да к тому же еще по
указаниям высоких инстанций. И все же процент
полезной литературы, думаю, был выше, чем в
большинстве сопоставимых советских
издательств. А книг, которые стали бы символом
мракобесия и политических доносов, не выходило
вовсе.
Редакторы. Первоначальный состав был очень
пестрым: выделили ставки, и их, как всегда, надо
было заполнить быстро. Конечно, далеко не всех
подбирал сам Дрейер, кого-то переводили из
издательства Академии наук, кого-то зачисляли
по запискам "сверху". Судить о том, толковые ли
это работники, было еще рано. Но - молодые,
привлекательные лица. Об одной редакторше
говорили, что она по совместительству работает
манекенщицей, как бы теперь сказали - моделью;
о другой - что она получила приз за красоту на
балу в Кремле (потом она стала, кстати, одним из
лучших редакторов).
Настроение в издательстве было приподнятое.
Новое дело, широкие перспективы! Да и
Институт востоковедения чувствовал себя на
подъеме. В советской политике начинался
215

поворот к Востоку. На востоковедение
выделялись немалые средства. В дополнение к
журналу "Советское востоковедение" (сейчас-
"Восток"), основанному в 1955 г., весной 1957 г.
появился "Современный Восток" (сейчас - "Азия
и Африка сегодня"). Институт востоковедения
стал самым большим из гуманитарных институтов
Академии наук.
И это на политически потеплевшем общем
фоне в стране после XX съезда КПСС.
В институте, а затем и в издательстве появились
реабилитированные. В феврале 1957 г., когда
возникло издательство, был реабилитирован ряд
национальностей, депортированных Сталиным:
чеченцы, ингуши, балкарцы, карачаевцы,
калмыки.
Общее оптимистическое тогда настроение
московской интеллигенции помогло новому
директору создать в издательстве деловую и
доброжелательную атмосферу. Постепенно рос
профессионализм, выявлялись сотрудники,
умеющие работать или искренне стремящиеся
научиться, прочие постепенно отсеивались.
Благодаря такту директора, это происходило без
крупных скандалов. Конечно, поначалу Олег
Константинович не был, да и не мог быть тем
всеведущим руководителем, каким мы все теперь его
помним - не хватало знания проблем Востока и
Африки. Главным было - организовать это новое
дело, ведь оно создавалось на пустом месте. Так
что на первых порах Дрейер не мог вникать во все
перипетии конкретной работы редакторов - это
было компетенцией Д.Е. Михневича, главного
редактора. Но параллельно с организационной
работой Дрейер быстро осваивал и все остальное,
становился авторитетом во всех вопросах
издательской деятельности. Впрочем, и в
редакторском деле самые трудные, конфликтные
дела он брал на себя с самого начала. Я не раз был
тому свидетелем.
В 1958 г. издавался перевод книги "Судьбы
Африки" Элфеса Хантона. Об издательском
редакторе, которая занималась этой книгой,
говорили, что она - жена какого-то высокого
начальника. Не знаю, было ли так на самом деле,
но держалась она соответственно. Хантон написал
книгу в западной раскованной манере, к которой
мы тогда лишь начинали привыкать. Редактор
потребовала от переводчиков и от меня, как
ответственного редактора, поменять многие
живые, образные заголовки на тогдашние
тоскливо-газетные. Иначе, настаивала она,
"советский читатель книгу не поймет". И
переводчики и я отказались. Она пожаловалась
Дрейеру. Он собрал всех нас в своем кабинете и
поначалу встал было на ее позиции - все-таки его
сотрудница, честь мундира. Но она своим
поведением настроила и его против себя: всех
перебивала, не давала говорить. Его терпение
лопнуло, он поморщился: "Да помолчите вы хоть
216
минуту, девочка". Хотя она была уже совсем не
девочкой. Потом я ее больше в издательстве не
видел, а книга вышла в неисковерканном виде и,
не знаю другого такого случая, без имени
издательского редактора.
Разве не загадка, что О.К.Дрейер был
руководителем издательства три с половиной
десятилетия? Уходили и приходили директора
институтов, чьи труды он издавал, менялись
направления научной деятельности, менялась
генеральная линия КПСС. Со скандалами снимали
руководителей издательств, на их место
приходили другие, чтобы их потом тоже сняли со
скандалом. На Дрейера давили со всех сторон: из
ЦК КПСС сразу из нескольких отделов -
международного, науки, пропаганды и агитации
контрпропаганды. "Разговор про творчество идет
в ЦК", невесело писал в те годы Галич. Сколько
таких "разговоров", сколько "втыков" получил
Дрейер!
А еще - Комитет по печати при Совмине,
издательство "Наука", Секция общественных наук
Академии наук, Отделение истории! Их
требования далеко не всегда совпадали.
К тому же - хитросплетения личных
отношений: Гафуров - член политбюро
ЦК КПСС Мухитдинов, Гафуров - заместитель
заведующего отделом ЦК КПСС Ульяновский,
Гафуров - директор Института Африки
Потехин... Что подходило одному, то часто
вызывало отпор у другого. Минное поле? Да,
даже много минных полей.
И Дрейер преодолевал их. Три с половиной
десятилетия! Потому что умел приспосабливаться?
Несомненно. Но приспособленцев была тьма, так
изворачивались, что только диву даешься, и все
равно не могли удержаться. А Дрейер
удерживался. И за все эти годы сумел сколько-то
всерьез не скомпрометировать себя, не
перепачкаться в трясине политической
конъюнктуры и академических дрязг. Он не
скрытничал, не темнил, не надувал щек, не
стыдился говорить о своих трудностях. Так что и в
издательстве и в родственных институтах знали и
о бурях над издательством и о подземных толчках,
и поражались, как он мог удерживаться на
капитанском мостике и не давать своему кораблю
не только потонуть, но и сколько-нибудь сильно
накрениться даже во время самых грозных
штормов "идеологической борьбы". Мне кажется,
и сам он вряд ли мог бы объяснить этот феномен,
сказал бы: "Как-то так получалось".
Он был разносторонне одарен. Прежде всего
способностями руководителя, как теперь
говорят - менеджера. Обладал прекрасной
интуицией, умел понимать с полуслова,
разбирался в людях, видел, кто чего стоит и от
кого чего можно ждать. Это относилось и к науке
и к жизненным обстоятельствам.
Дрейер хорошо знал научные коллективы,

авторов, с которыми приходилось иметь дело
издательству. Ценил не
партийно-государственные и академические лычки, а действительные
способности и знания - по гамбургскому счету.
Это не значит, что он издавал, кого хотел - таких
прав у него не было. И все-таки он влиял на
состав авторов и переводчиков - и, как правило, в
лучшую сторону. А те, в свою очередь, это
ценили, старались его не подводить.
Да и во многих научных проблемах,
сталкиваясь с ними из года в год и обсуждая их с авторами
и рецензентами, Дрейер стал разбираться вполне
профессионально.
Более того, он стал общепризнанным
специалистом по культурным1 и экологическим
проблемам развивающихся стран2, да и по еще
более широкому вопросу: о месте "третьего мира"
в глобальных процессах современности3.
Дрейер стал профессиональным историком
Африки. С начала 1970-х годов и до конца своих
дней - четверть века - он преподавал историю
Африки в Университете дружбы народов, а с
начала 90-х - и в Российском открытом
университете. Защитил кандидатскую, а докторскую-
не стал, но профессора ему присвоили и без
защиты.
Мне посчастливилось сотрудничать с Олегом
Константиновичем и в качестве издателя и как
преподаватель. Первой книгой об Африке,
вышедшей в издательстве, была моя книга об
истории завоевания Родезии. В 1957 г.
редактировалась, а в апреле 1958 г. вышла в свет. Все годы
директорства Дрейера я был членом
редакционного совета восточной литературы. А с Олегом
Константиновичем как преподавателем мы
готовили вместе учебную программу курса по истории
Африки4 и "Хрестоматию истории Африки"5.
Совместная работа позволила узнать его как
человека. Он был глубоко порядочен. Теперь в моду
1 Дрейер O.K. Культурные преобразования в
развивающихся странах. М., 1972. В 1976 г. в
издательстве "Прогресс" вышла в переводах на
английском и на арабском.
2Дрейер ОК., Лось Б.В., Лось В.А.
Экологические проблемы развивающихся стран.
Теоретико-методологические и социально-
политические аспекты. М., 1983; Дрейер O.K.,
Лось В.А. Экология и устойчивое развитие. М.,
1997.
3 Дрейер ОК., Лось Б.В., Лось В.А.
Глобальные проблемы и "третий мир": общие
мировые и региональные процессы развития. М.,
1991.
4Давидсон А.Б., Дрейер O.K. Программа курса
"История Тропической и Южной Африки". М.,
1992.
5 История Африки. Хрестоматия. М., 1979.
вошло говорить: "Хороший человек - это не
профессия". Конечно, порядочность - не профессия,
но чего стоит любой профессионал, если он
непорядочен как человек. Можно ему
доверять?
Олегу Константиновичу было органически
присуще внимание к подчиненным не только как
к исполнителям приказов, но и как к людям со
своими нуждами и трагедиями. К сожалению, это
не всегда учитывается в реестре качеств,
необходимых руководителю. А Олег Константинович
обладал этими качествами. К нему приходили
советоваться не только по производственным, но
и по личным проблемам. Говорили, что у него на
пиджаке нет сухого места - столько людей
приходили к нему выплакаться, пожаловаться на
судьбу, получить сострадание и добрый совет.
Он брал на работу людей, которых по
анкетным данным обычно не принимали. В
кампаниях по истреблению инакомыслящих
старался не участвовать, - а при его должности
это было непросто. Когда сотрудники его
эмигрировали, он не предавал их анафеме, хотя ему за
это доставалось в райкоме, горкоме и выше.
Издательство было его детищем. Он жил им.
Но эта преданность делу своей жизни могла бы не
спасти и его и издательство. Говорят, во время
войны газетным наборщикам очень легко было
избавиться от нелюбимого начальника, даже
главного редактора: достаточно было в словах
"приказ Верховного главнокомандующего"
пропустить букву "л". В хрущевские и брежневские
времена уже не публиковались приказы
Верховного главнокомандующего, но и тогда директора
издательств как по краю пропасти ходили. Так
что не обошлось все-таки и без везения. Госпожа
Удача, если, бывало, и смотрела в полоборота,
совсем-то не отворачивалась. Изменила лишь в
начале 90-х.
Широкие перемены в стране Дрейер
приветствовал, не в пример многим из его поколения. Но
почти все государственные издательства
лишились финансирования и рухнули. Олег
Константинович делал все, что мог, а поняв, что бессилен,
ушел. Он остался профессором двух
университетов, консультантом издательства "Наука".
Основным местом его работы стал Институт
востоковедения. Но все же дело его жизни было
там, в издательстве - сперва в Армянском
переулке, потом на Цветном бульваре.
Историки еще займутся судьбами людей,
которые в нелегкие хрущевско-брежневские
времена умели вершить важное и доброе, а в новую
пору оказались не совсем у дел. Истина старая,
как мир: новые времена - новые люди - новые
песни. Не миновало это Олега Константиновича,
не минует и нас, тех, кто его пережил...
Решение уйти далось ему очень трудно. И все-
таки, чего греха таить, он навлек на себя
нарекания. Были люди, которым казалось: мог же он вы-
217

дюжить столько раз, 35 лет, пусть выдюжит и те- Отечественное книгопечатание знает изда-
перь, несмотря ни на возраст, ни на невыносимые тельства Сытина, Сойкина, Сабашниковых, Дев-
условия. Но не буду вспоминать об этом. риена, Маркса, Вольфа... Но все это было когда-
то, до 1917 г. А потом легко ли назвать изда-
Сопливые беды, гнилые обиды, тельства, вошедшие в историю по имени своего
Заботы пустой суеты руководителя? "Издательство Дрейера" - вошло.
Куда-то уходят под шум панихиды
От мысли, что скоро и ты. а б. Давидсон
218

ОЛЬГА ВАСИЛЬЕВНА ОРЛИК
9 апреля 1998 г. остановилось сердце Ольги
Васильевны Орлик. Ушел из жизни красивый,
умный человек, талантливый исследователь
российской истории. Ольга Васильевна прожила
немногим более 67 лет. Она родилась 13 декабря
1930 г. в Москве, в интеллигентной семье
инженера-железнодорожника Василия
Михайловича Маликова и его жены Александры
Николаевны. Уже в школьные годы у Оли
Маликовой проявился интерес к истории России.
В 1948 г. она поступила на истфак МГУ, стала
специализироваться по истории русского
феодализма, увлеченно работала в семинаре Г.А.
Новицкого, а затем - Л.В. Черепнина и защитила в
1953 г. под его руководством дипломную работу
по "Домострою". Он же предложил ей тему
кандидатской диссертации.
После окончания истфака Ольга Васильевна
работала здесь же, на кафедре истории СССР,
старшим лаборантом, ассистентом, участвовала в
подготовке первого тома "Истории Московского
университета". Круг ее научных интересов
расширился в Праге, где она с мужем и сыном жила в
1958-1960 гг. Тут она познакомилась с учеными
старой русской эмиграции, посещала Славянскую
библиотеку и библиотеку Карлова университета.
Но окончательный выбор направления
дальнейших исследований она сделала, вернувшись в
Москву, под влиянием своего научного
руководителя А.В. Фадеева.
С октября 1960 г. по апрель 1998 г.- 37 с
половиной лет- О.В. Орлик работала в
Институте истории АН СССР (Институте
российской истории РАН). И все эти годы были
посвящены изучению истории России первой
половины XIX в., российской внешней политики,
общественно-политических связей России и
Франции. Уже в начале 60-х годов ею был
опубликован ряд статей в исторических журналах.
Став членом редколлегии и бригадиром IV тома
"Истории СССР с древнейших времен до наших
дней", она вела большую редакторскую работу,
написала раздел о русской журналистике XIX в.
В июне 1964 г. О.В. Орлик успешно защитила
кандидатскую диссертацию "Русское общество и
французская революция 1830 г."
На основе диссертации в 1968 г. была
опубликована ее первая книга "Россия и французская
революция 1830 года", которая привлекла
внимание отечественных и французских ученых,
отмечавших оригинальный характер книги,
неисследованность темы, привлечение богатого
архивного материала.
Новые источники, архивные фонды, никем не
изученные документы на русском и французском
языках - сколько их собрала и ввела в научный
оборот за годы своей работы О.В. Орлик!
Главными вехами творческого пути О.В.
Орлик являются ее книги. В 1973 г. вышла ее
фундаментальная монография "Передовая Россия и
революционная Франция (I половина XIX в.)",
которая через год была защищена в качестве
докторской диссертации. И здесь Ольга
Васильевна проявила себя первооткрывателем
многих проблем истории становления и развития
русско-французских общественно-политических
связей. Книга получила высокие отзывы
отечественных историков, а также ученых в
европейских странах и США. Расширяя проблематику
исследований, О.В. Орлик обратилась к мало
219

изученной теме идейных связей декабристов с
деятелями европейского революционного
движения. В 1975 г. она опубликовала монографию
"Декабристы и европейское освободительное
движение", где рассмотрены роль и место
декабристов в общем европейском
освободительном движении. В новом ракурсе эта тема
развернута в следующей фундаментальной
монографии "Декабристы и внешняя политика России",
вышедшей в 1984 г. Впервые в научной
литературе глубоко исследованы внешнеполитические
взгляды декабристов, их отношение к проблемам
внешней политики России.
Между этими книгами были многочисленные
публикации глав в коллективных монографиях,
статей и очерков в исторических журналах.
О.В. Орлик старалась широко популяризировать
славные страницы истории России, опубликовала
книгу "Гроза двенадцатого года" и брошюру
"Великий подвиг народный" к юбилеям
Отечественной войны 1812 г., статьи в журналах и газетах
о декабристах, государственных деятелях,
дипломатах.
Глубокие исследования О.В. Орлик хорошо
знали и ценили во Франции, Германии, Австрии.
Многие историки этих стран поддерживали с ней
дружеские отношения. Ее доклады на
международных научных конференциях всегда отличались
глубиной анализа, оригинальностью мысли,
серьезной документальной основой. Так было в
разные годы в Париже, Мюнхене, Лейпциге,
Вене, Кетене.
В 70-90-е годы при участии О.В. Орлик
выходили многие коллективные монографии и
сборники научных статей. Результатом ее большой
многолетней работы стал фундаментальный
коллективный труд "История внешней политики
России. Первая половина XIX века". Ольга
Васильевна являлась ответственным редактором
этого тома, вышедшего в свет в 1995 г., а также
автором ряда глав и разделов.
Последним исследованием О.В. Орлик
является ее монография "Россия в международных
отношениях. 1815-1829. От Венского конгресса до
Адрианопольского мира". Это первое в
отечественной и зарубежной научной литературе
комплексное исследование внешней политики
России от установления в Европе новой, Венской
системы до кульминации успехов российской
политики, закрепленной Адрианопольским
миром.
За день до смерти Ольга Васильевна, закончив
читать верстку этой книги, передавала по
телефону издательскому редактору свои
замечания, интересовалась оформлением книги.
Свою последнюю монографию она не увидела. Не
успела...
О.В. Орлик очень серьезно, требовательно
относилась к своей научной работе. Она не
терпела поспешности, небрежности - будь то
220
подготовка очередного научного доклада или ее
последнее выступление в качестве оппонента по
кандидатской диссертации "Гете и Россия".
В научной работе О.В. Орлик был один жанр,
который она очень любила, отдавая ему много
сил и времени, - документальные биографические
очерки. Она была большим мастером этого
жанра. И здесь нельзя не вспомнить о тесном
сотрудничестве и теплой дружбе с журналом
"Новая и новейшая история". Именно в этом
журнале с начала 70-х годов и до самого
последнего времени публиковались ее интересные
очерки об участнике французских революций
XIX в., друге А.С. Пушкина С.Д. Полторацком, о
российских дипломатах Н.Д. и С.Д. Киселевых, о
трех братьях Тургеневых, о трагической гибели
на дипломатическом посту А.С. Грибоедова.
Собиралась завершить очерк о Н.С. Мордвинове.
Не успела...
Ольга Васильевна раскрыла нам облик и
черты этих так много сделавших для России
людей, почти не известных или мало известных в
конце XX в. Она очень хорошо знала и понимала,
любила своих героев. Бывая на старом кладбище
Донского монастыря, она подолгу стояла перед
каменным надгробием двух братьев Киселевых и
как будто говорила с ними о чем-то. Перечитывая
очерки О.В. Орлик, ощущаешь благородство,
честность, любовь к Отечеству этих передовых
представителей русского общества первых
десятилетий XIX в. Ольга Васильевна хотела
напомнить своим современникам конца XX в. о
былых духовных ценностях, которых так не
хватает в наше время. Она ценила героев своих
очерков за их веру и служение Родине. Сама
Ольга Васильевна, хорошо зная историю России,
ее взлетов и падений, была очень русским,
глубоко любящим свою страну человеком.
У Ольги Васильевны было множество друзей -
и в институте, и вне его. Она привлекала людей
своей общительностью, доброжелательностью,
интеллигентностью, широкой эрудицией. С ней
любили побеседовать Б.А. Рыбаков, знавший
Ольгу Васильевну с ее университетских лет,
Л.В. Черепнин, который наконец простил ей
"отступничество" от "Домостроя", В.Т. Пашуто,
ласково называвший ее Олечкой, А.В. Федеев, по
достоинству оценивший ее в самом начале
творческого пути, А.Л. Нарочницкий,
заместителем которого по Сектору истории внешней
политики России она была несколько лет,
А.З. Манфред, чье блестящее выступление в
качестве оппонента на защите докторской
диссертации Ольги Васильевны многие помнят до
сих пор. Все они и многие другие ученые дарили
ей свои книги с теплыми надписями. Она ими
очень дорожила.
Ольга Васильевна всегда много читала,
особенно увлекаясь книгами о прошлом России,
ее видных деятелях культуры, литературы,

искусства. И еще очень любила путешествовать
по стране - по Волге, Оке, Ладоге. Сколько было
изъезжено! С радостью готовилась к поездкам в
Боровск, Верею, Тарусу, Звенигород. В последние
год-два все собиралась снова поехать в Бородино.
Не успела...
При прощании с Ольгой Васильевной ее
бывший однокурсник и коллега по студенческому
семинару Л.В. Черепнина, а ныне директор
Института российской истории А.Н. Сахаров
очень верно отметил, что научная деятельность
О.В. Орлик совершенно не была подвержена
конъюнктуре, ей не нужно было
"перестраиваться" в своих исследованиях, менять свои взгляды на
историю. Она увлеченно работала. Она никогда
не помышляла о высоких академических званиях,
гордилась, что она доктор исторических наук.
Смерть Ольги Васильевны Орлик - тяжелая
утрата для ее мужа Игоря Ивановича Орлика и
сына Сергея, для коллег и друзей, для тех, кто
знал ее долгие годы. Потеря для российской
исторической науки. Ее книги остались и будут еще
долго жить. И все-таки очень тяжело сознавать,
что больше никогда рядом с нами не будет этого
обаятельного, талантливого человека. Имя Ольги
Васильевны Орлик займет достойное место в
истории отечественной науки.
Институт российской истории РАН,
Институт всеобщей истории РАН,
Редакционная коллегия и коллектив
сотрудников журнала "Новая и
новейшая история"
НИКОЛАЙ ВОЛЬФОВИЧ ФАРБМАН
8 января 1998 г. после тяжелой болезни
скончался доктор исторических наук, профессор
Николай Вольфович Фарбман.
Н.В. Фарбман родился в Москве в 1920 г.
В 1938 г. поступил на исторический факультет
Московского института философии, литературы и
истории.
Летом 1941 г. он добровольцем вступил в
Красную Армию и, окончив курсы военных
переводчиков, в течение всей войны находился на
фронте. Весной 1945 г., ведя переговоры о сдаче в
плен воинской части вермахта, был тяжело ранен
фанатиком-гитлеровцем. За мужество и героизм
Н.В. Фарбман был награжден орденом Боевого
Красного знамени. Н.В. Фарбман был участником
Парада Победы 1945 г. и юбилейного парада
1995 г.
В 1946 г. он продолжил обучение на
историческом факультете Московского
Государственного Университета им. М.В. Ломоносова, где под
руководством А.С. Ерусалимского и СБ. Кана
сформировались научные интересы Н.В. Фарб-
мана: история Германии периода Веймарской
республики. В 1948 г. Н.В. Фарбман поступил в
аспирантуру Московского областного
педагогического института им. Н.К. Крупской. Успешно
подготовил и защитил в 1952 г. кандидатскую
диссертацию на тему "Борьба русского
пролетариата против французской оккупации и
национальной измены магнатов Рура в 1923 г."
В дальнейшем Н.В. Фарбман преподавал
новейшую историю в Барнаульском педагогическом
институте.
В 1958 г. Н.В. Фарбман был приглашен в
Пензенский педагогический институт (ныне
педагогический университет), где трудился без
малого 30 лет. Он читал все курсы по новейшей
истории, руководил аспирантами. Благодаря
глубоким знаниям и принципиальности он
пользовался глубоким уважением студентов и
преподавателей.
В 60-70-х годах развернулась работа
Н.В. Фарбмана над проблематикой германского
реваншизма после окончания первой мировой
войны. Он провел комплексное исследование,
имевшее целью всесторонне показать военно-
техническую подготовку реванша, его
организационные основы и идеологические
компоненты. Этой теме Н.В. Фарбман посвятил
монографию "Германский реваншизм после
первой мировой войны" (1974). Эта книга и другие
его работы послужили основой докторской
диссертации, которая была защищена в 1978 г. в
Ленинградском педагогическом институте им.
А.И. Герцена. Н.В. Фарбман продолжил
разработку этой темы, выпустив в 1987 г. труд
"Идеология германского реваншизма (1919—
1923 гг.)", в котором на широкой документальной
основе подверг критике идеологию германского
реваншизма.
В последние годы научные интересы ученого
сосредоточились на личности видного
политического деятеля Германии первой трети XX в.
Г. Штреземана, чья политика в российской
историографии зачастую рассматривалась предвзято.
Не ограничиваясь уже известными источниками,
221

он установил контакт с сыном Штреземана и Светлая память о Николае Вольфовиче Фарб-
получил от него неопубликованные материалы мане - талантливом исследователе и педагоге,
личного архива Штреземана. Итоги исследования трудолюбивом, скромном человеке сохранится у
Н.В. Фарбман изложил в документальном очерке всех, кто его знал.
на страницах "Новой и новейшей истории" (1995,
№ 5). Редакционная коллегия и коллектив сотруд-
Николай Вольфович Фарбман был человеком «"*»« журнала "Новая и новейшая история"
большого личного обаяния, он всегда располагал
к себе каждого, кто общался с ним.
222

CONTENTS
Articles. Academician Vinogradov V.A. A Social Outburst in France in 1995 and Its Lessons;
Koval M.V. (Republic of the Ukraine). Babiy Yar's Tragedy: Its History and Its Modernity;
Bessmertny Yu.L. How to Write the History? Some Methological Trends in the French Historiography;
Fadeeva L.A. (Perm) "The Professional Class" in the English Social History. Sources Study.
Artizov A., Naumov S.V. Some Problems of Publication of CC SCP (Bolsheviks) - CPSU Plenary
Meetings Documents; Publications. Vishlyov O.V. J.V. Stalin's Speech the 5 May 1941.
Russian Documents. Reminiscences. Galkin I.S. On My Life's Paths. "Round-Table"
Session. The Discussion to Russian School Textbooks for the Modern and Contemporary History.
Documentary Essays. Orlov A.S. The Soviet Aircraft During the Korean War 1950-1953;
Golikov A.G. General A. A. Brousilov: His Life's and His Activity's Pages; Profiles of
Historians. Kalandadze MX. (Republic of Georgia). Aleksander Georgiyevich Namoradze
(1890-1958). Pages of Past. Sergeev E.Yu. Some New Documents About Activity of the
German Secret Service in China Against Russia in 1914-1915. Letters and Paragraphs.
Book Reviews; Scientific Life.
223

К АВТОРАМ И ЧИТАТЕЛЯМ
Редакция журнала "Новая и новейшая история" принимает статьи до 30 стр., исторические
очерки до 50 стр., историографические обзоры до 20 стр., рецензии, письма и заметки - 5-
6 стр., коротко о книгах - 2-3 стр. ь
Материалы принимаются после предварительного согласования тематики с редакцией (во
избежание дублирования) и печатаются в трех (первом, втором и третьем) экземплярах,
отпечатанных с полями на стандартной машинке (текст через два интервала, сноски через два
интервала), или набранные на компьютере. В качестве приложения к материалу принимаются
его тексты, набранные на 1.4 М. дискетах (WORD 6, WORD 7, DOS.). В случае отклонения
рукописи автору возвращаются два экземпляра, один остается в архиве редакции.
Рукописи, превышающие установленный объем или присланные в редакцию в единственном
экземпляре, могут быть возвращены автору без рассмотрения. Автору посылается копия
подготовленного к набору экземпляра рукописи, которую он подписывает в печать. Правка в
верстке не допускается.
Русскую и английскую WWW-странички журнала можно найти в Интернете соответственно
по адресам:
(htpp.l'/www. openweb.ru/ru/nnh)'>
(htpp: I/www.openweb.ru/rulnnhlnnh.html).
FOR AUTHORS1 AND READERS1 ATTENTION
The editorial board is interested in providing the pages of our magazine for publishing materials of
historians from different countries.
Your texts must be translated into russian but we receive annotations to your materials in English and
German within the limits of 1 Page.
Please take into account the following limitations in quantity of pages (24 pages is 40 000 charachters):
articles - 30; historical essays - 50; historiographical reviews - 20; book reviews - 6. We receive texts in
WORD 6, WORD 7 and DOS.
When the text is ready for printing the author signs it off for print. Author and translator's fee is paid in
roubles with remittance to his savings-bank book opened in some branch of russian "Sberbank".
Our English and Russian Internet sites adresses is:
(htpp .//www.openweb.ru/ru/nnh/nnh.html);
(htpp: I/www.openweb.ru/rufnnh).
Технический редактор Е.Н. Ларкина
Сдано в набор 30.04.98 Подписано к печати 16.06.98 Формат бумаги 70 х 100 Vie
Печать офсетная Усл. печ. л. 18Д Усл. кр.-отт. 48,7 тыс. Уч.-изд. л. 22,0 Бум. л. 7,0
Тираж 2640 экз. Зак. 3688
Адрес редакции: 117810, Москва, ГСП-1, Мароновский пер., 26, тел. 230-79-78
Отпечатано в типографии "Наука", 121099, Москва, Шубинский пер., 6
224

ВНИМАНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ!
Издательство "Наука" РАН
обращает ваше внимание на следующие книги:
Зимняя война 1939-1940. Кн. 1. Политическая история. - М.:
Наука. 1998. - 28,5 л. 382 с. 800 экз. (п)
Первый совместный труд историков России и Финляндии. На
основе ранее не доступных документов освещаются
предыстория и ход советско-финляндской войны, политика и стратегия
двух стран, их внутреннее и международное положение.
Зимняя война 1939-1940. Кн. 2. И.В. Сталин и финская
кампания. - М.: Наука. 1998. - 23,8 л. 295 с. 800 экз. (п)
Публикация нового документа из фондов Российского центра
хранения и изучения документов новейшей истории -
стенограммы совещания при ЦК ВКП(б). Печатается по оригиналу.
История Дании. XX век. - М.: Наука. 1998. - 35 л. 379 с.
1000 экз. (п)
Монография является продолжением "Истории Дании с
древнейших времен до XX века" (1996).
Коминтерн и Латинская Америка: Сборник документов. - М:
Наука. 1998. - 32,2 л. 395 с. 800 экз. (п)
Публикация уникальных архивных документов
Коммунистического Интернационала, впервые знакомящая с
материалами, которые раскрывают суть отношений центра
коммунистического движения в Москве с компартиями
латиноамериканских республик.
По всем вопросам приобретения книг просим обращаться
в Торговую фирму "Академкнига" РАН по адресу:
103624, ГСП, Москва, Б. Черкасский пер., 4.
Тел. торгового отдела: 923-72-84.

ВНИМАНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ!
Издательство "Наука" РАН
обращает ваше внимание на следующие книги:
История внешней политики и дипломатии США: 1867-1918. -
М.: Наука. 1997. - 30,8 л. 384 с. 800 экз. (п)
Впервые в России публикуется фундаментальный труд по
истории внешней политики и дипломатии США конца XIX - начала
XX в., написанный на основе документов, дипломатической
переписки, парламентских отчетов, мемуаров, прессы.
Серова О.В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. - М:
Наука. 1997. - 27,8 л. 351 с. 500 экз. (п)
Осмысление огромного пласта неизвестных ранее материалов
архивов России и Италии позволяет понять суть международных
отношений изучаемого времени, разобраться в логике позиций
российской и итальянской дипломатии.
По всем вопросам приоб\
в Торговую фирму "Ai
103624, ГСП, Мое
Тел. торговог