Алексей Богачев
Славяне, германцы,
гунны, болгары на
Средней Волге в I тыс.
н.э.
Историко-археологическое исследование
LAMBERT
Academic Publishing

Алексей Богачев
Славяне, германцы, гунны, болгары на Средней Волге
в I тыс. н.э.

Алексей Богачев
Славяне, германцы, гунны,
болгары на Средней Волге в I
тыс. н.э.
Историко-археологическое исследование
LAP LAMBERT Academic Publishing

Impressum/lmprint (nur fur Deutschland/only for Germany)
Bibliografische Information der Deutschen Nationalbibliothek: Die Deutsche
Nationalbibliothek verzeichnet diese Publikation in der Deutschen Nationalbibliografie;
detaillierte bibliografische Daten sind im Internet uber http*y/dnb.d-nb.de abrufbar.
Alle in diesem Buch genannten Marken und Produktnamen unterliegen warenzeichen-,
marken- oder patentrechtlichem Schutz bzw. sind Warenzeichen oder eingetragene
Warenzeichen derjeweiligen Inhaber. Die Wiedergabe von Marken, Produktnamen,
Gebrauchsnamen, Handelsnamen, Warenbezeichnungen u.s.w! in diesem Werk berechtigt
auch ohne besondere Kennzeichnung nicht zu der Annahme, dass solche Namen im Sinne
der Warenzeichen* und Markenschutzgesetzgebung als frei zu betrachten waren und
daher von jedermann benutzt werden diirften.
Coverbild: www.ingimage.com
Verlag: LAP LAMBERT Academic Publishing GmbH & Co. KG
Dudweiler Landstr. 99, 66123 Saarbriicken, Deutschland
Telefon +49 681 3720-310, Telefax +49 681 3720-3109
Email: info@lap-publishing.com
Herstellung in Deutschland:
Schaltungsdienst Lange o.H.G., Berlin
Books on Demand GmbH, Norderstedt
Reha GmbH, Saarbrucken
Amazon Distribution GmbH, Leipzig
ISBN: 978-3-8443-5477-5
Только для России и стран СНГ
Библиографическая информация, изданная Немецкой Национальной
Библиотекой. Немецкая Национальная Библиотека включает данную
публикацию в Немецкий Книжный Каталог; с подробными
библиографическими данными можно ознакомиться в Интернете по адресу
http://dnb.d-nb.de.
Любые названия марок и брендов, упомянутые в этой книге, принадлежат
торговой марке, бренду или запатентованы и являются брендами
соответствующих правообладателей. Использование названий брендов,
названий товаров, торговых марок, описаний товаров, общих имён, и т.д. даже
без точного упоминания в этой работе не является основанием того, что
данные названия можно считать незарегистрированными под каким-либо
брендом и не защищены законом о брендах и их можно использовать всем без
ограничений.
Изображение на обложке предоставлено: www.ingimage.com
Издатель: LAP LAMBERT Academic Publishing GmbH & Co. KG
Dudweiler Landstr. 99, 66123 Saarbriicken, Germany
Телефон +49 681 3720-310, Факс +49 681 3720-3109
Email: info@lap-publishing.com
Напечатано в России
ISBN: 978-3-8443-5477-5
АВТОРСКОЕ ПРАВО ©2011 принадлежат автору и LAP LAMBERT Academic
Publishing GmbH & Co. KG и лицензиарам
Все права защищены. Saarbrucken 2011

Содержание
ПРЕДИСЛОВИЕ	3
РАЗДЕЛ I. ОСЕДЛЫЕ ПЛЕМЕНА: СЛАВЯНЕ-АНТЫ И ГЕРМАНЦЫ-ГОТЫ	9
К признакам славянской идентичности	10
Первые письменные известия о ранних славянах	13
К критике письменных источников	13
Письменные источники о венедах	16
Письменные источники о славянах и антах	23
Археология о ранних славянах	33
Археологические культуры и этносы: проблема соотношения	33
Археология о венедах	35
Археология о склавинахУсклавенах и антах	43
Средневолжские славяне: в поисках первоистоков	47
Зарубинецкая культура: краткая характеристика	47
Позднезарубинецкие древности: краткая характеристика	50
Пшеворская культура: краткая характеристика	53
Черняховская культура: краткая характеристика	56
Киевская культура: краткая характеристика	58
К методологии научного поиска	61
Археологические классификации	61
Анализ археологических источников как процедура	64
Составляющие славянского мира Среднего Поволжья	72
Именьковская культура: общая характеристика	72
Памятники периферии именьковской культуры	83
Славкинский тип памятников	84
Лбищенский тип памятников	85
Царевокурганский культурный тип	98
Сиделькино-Тимяшево культурный тип	98
Турбаслинская культура	100
Этнокультурные индикаторы «именьковцев»	ЮЗ
Об этнокультурных индикаторах	ЮЗ
1

Кольцевые подвески с выпуклинами	105
Антропоморфные амулеты	112
Керамика (опыт формализованного подхода к типологизации
посуды именьковской культуры)	117
Погребальный обряд: кремации и ингумации	128
Готские древности в системе славянских археологических материалов
Среднего Поволжья	138
К истории готов	138
К археологии готов Среднего Поволжья	141
Большие дома Старо-Майнского городища	142
Взгляд на памятники оседлого населения Среднего Поволжья III - VI вв	159
РАЗДЕЛ II. КОЧЕВЫЕ ПЛЕМЕНА: ГУННЫ И БОЛГАРЫ	173
История изучения раннесредневековых кочевников лесостепного Поволжья	173
Кочевники гуннского и постгуннского времени V - VI веков	185
Древности кочевников «гуннского круга»	186
Подкурганные захоронения Тураевского могильника	202
Гуннские этномаркеры и проблема миграций в Волго-Камье на
рубеже1У - V вв	208
Подкурганные кочевнические захоронения постгуннского времени	220
К хронологии древностей VI вв	228
Болгарские (праболгарские) древности VII - УП1 вв	243
Погребальный обряд	243
Погребальный инвентарь	257
Хронология праболгарских древностей	272
О времени прихода болгар на Среднюю Волгу	283
Об этнокультурной компоненте праболгар Среднего Поволжья	291
Комплекс костяных пластин из Шиловского могильника	299
РОЛЬ КОЧЕВНИКОВ В ФОРМИРОВАНИИ ЭТНОКУЛЬТУРНОЙ
СРЕДЫ В ЛЕСОСТЕПНОМ ПОВОЛЖЬЕ В V - VIII ВЕКАХ
(ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)	302
ЛИТЕРАТУРА	319
СОКРАЩЕНИЯ	340
2

«О, Запад есть Запад, Восток есть Восток,
и вместе им никогда не сойтись...»
Редьярд Киплинг
ПРЕДИСЛОВИЕ
В 1971 году на XXIV съезде Коммунистической партии Советского
Союза было выдвинуто теоретическое положение о советском народе как
новой исторической общности [Материалы... 1971, с. 76]. Оно легло в основу
целого ряда диссертаций и монографий, доказывающих, что «советский народ
выступает как более общая, чем нация, системная организация людей
различных национальностей, одна из высших форм человеческого общежития,
в котором устраняется национальное неравноправие, утверждается дружба и
братство всех наций и народностей» [Калтахчан 1989].
Однако, не прошло и двадцати лет, как вся эта так называемая общность
развалилась, и некогда братские народы разбежались по своим национальным
квартирам.
Вся эта история не более чем очередная иллюстрация к
сформулированному в изящной поэтической форме теоретическому
положению, вынесенному в эпиграф настоящей книги. Редьярд Киплинг, не
понаслышке знакомый с культурами Запада и Востока, отразил базовый
принцип (правило) многотысячелетнего взаимодействия двух различных
миров.
Однако, как известно, нет правил без исключений. Их всегда немного, но
они всегда есть.
Ситуация этнокультурного взаимодействия, сложившаяся на Средней
Волге в середине I тысячелетия нашей эры, является счастливым исключением
из правила Киплинга. Запад здесь, в силу целого ряда обстоятельств, сошелся с
Востоком. Конечно, о какой-то существовавшей здесь в эпоху раннего
средневековья идиллической «дружбе народов» говорить не приходится.
Вместе с тем, определенные этнополитические компромиссы в тот период, без
сомнения, были найдены. Свидетельство тому - проживающие в регионе и
доныне (иногда чересполосно) народы, говорящие на финно-угорских,
индоевропейских и тюркских языках. Этнические корни современных
марийцев, мордвы, татар, чувашей, русских уходят в IV - IX вв. - в эпоху
Великого переселения народов.
з

Чем же Средневолжский регион отличается от прочих? Отличия есть.
С точки зрения биогеографов, эта территория находится на стыке двух
больших областей: «Европейской неморальной» и «скифской степной».
Причем, на картах биогеографического районирования Средневолжье
обозначено как «переходная территория» [Емельянов 1974, рис. 9].
Представляется, что термин переходная территория является своего рода
ключом для понимания специфики региона.
Специалисты-геологи говорят о «сложном рельефе, геологическом
строении, разнообразии подстилающих подпочвенных отложений и различной
истории формирования отдельных территорий в бассейне Средней Волги»
[Физико-географическое районирование 1964, с. 184].
Небезынтересны, в контексте нашей работы, и данные почвоведов. С их
точки зрения Средневолжье находится на стыке нескольких провинций: В4-2
(Среднерусская провинция серых лесных почв), В4-3 (Прикамская провинция
серых лесных почв), Ж1-2 (Среднерусская лесостепная провинция
оподзоленных, выщелоченных и типичных среднегумусных и тучных мощных
черноземов и серых лесных почв), Ж1-3 (Среднерусская лесостепная
провинция оподзоленных, выщелоченных и типичных тучных среднемощных
черноземов), Ж2-4 (Среднерусская степная провинция обыкновенных и и
южных среднемощных черноземов) и Ж2-5 (Заволжская степная провинция
обыкновенных и южных среднемощных черноземов) [Афанасьева и др. 1979,
с. 48-50, рис. 5].
В пределах Среднего Поволжья выделяются ландшафты лесной,
лесостепной и степной зон [Физико-географическое районирование 1964, с. 7].
Причем территориально доминирует именно лесостепь. И в определенном
(природно-географическом) смысле Север сошелся здесь с Югом.
Лесостепь - устойчивое динамическое явление, характеризующееся
комплексом факторов абиотической среды и специфической биотой. Она имеет
автохтонное происхождение и обособилась уже в плиоцене [Мильков 1950].
В современный геологический период лесостепная зона представлена
островными водораздельными лесами и значительными безлесными степными
пространствами. Характерно, что обычно они резко отграничены друг от друга.
Нередко для обозначения лесостепной зоны употребляется понятие “луговые”
или “северные” степи. Последние пространственно сочетаются с лесами и
представляют собой флористически богатые злаково-разнотравные сообщества
[Ильина, Симонова 1996, с. 69].
4

В природном отношении специалисты рассматривают лесостепь как
“арену” двух борющихся за площадь типов растительности - леса и степи [Берг
1952; Зозулин 1973]. В этой связи, границы лесостепи (физиономически,
климатически, экологически и т.д.) в разные эпохи несколько различались.
В частности, на территории Самарского Поволжья (южное пограничье
лесостепи) эта граница «ранее проводилась по реке Самаре, но на последних
геоботанических картах она отодвинута к северу и ныне проходит по р. Самаре
лишь в нижнем ее течении, а восточнее - по р. Большой Кинель, правому
притоку Самары» [Ильина, Симонова 1996, с. 68]. Северная граница
лесостепного Поволжья традиционно обозначается на широте приустьевой
части Камы.
Исследователи отмечают, что «лесостепь можно рассматривать как
своеобразный природный накопитель необходимых условий жизнеобеспечения,
куда время от времени были направлены миграционные процессы» [Синюк
1996, с.35]. Наряду с громадной кормовой базой в виде злакового разнотравья,
благоприятствовавшей ведению скотоводческого хозяйства, лесостепь обладала
и особенно богатым животным миром и ихтиофауной, позволявшими на
длительное время сохранять рентабельность присваивающей экономики. Такая
экономика предполагала вдвое большую, в сравнении с сопредельными зонами,
демографическую емкость [Долуханов 1979].
Таким образом, Средневолжье с древности влекло к себе человеческие
коллективы не столько эстетикой ландшафтов, сколько природным изобилием.
Люди во все времена искали «гарантированный прожиточный минимум».
Природные ресурсы данной местности им эти гарантии предоставляли.
Однако, следует иметь в виду, что демографическая емкость региона -
это всегда, образно говоря, палка о двух концах и претендентов на лакомый
кусок территории с «молочными реками и кисельными берегами», как правило,
всегда достаточно много. На Средней Волге в эпоху раннего средневековья
(небезосновательно называемой временем Великого переселения народов)
таковых стало чрезмерно много.
В этом плане предшествующий период - ранний железный век - был
несравненно более спокойным и предсказуемым. Интересный и достаточно
точный этнокультурный срез Европы на рубеже эр (фактическая середина
раннего железного века) был предложен в монографическом исследовании
М.Б.Щукина [Щукин 1994]. Автор полагает, что ход истории Европы на рубеже
эр определялся взаимодействием семи крупных социально-культурных
5

структур, семи «миров» [Щукин 1994, с. 15]. Территории Среднего Поволжья в
эпоху раннего железного века находились на стыке «пятого» и «шестого»
(по М.Б.Щукину) миров - степного кочевнического (североиранского) и мира
поселений с текстильной керамикой (финно-угорского).
В тот период обширные области региона (от устья Камы на севере до
Самарской Луки на юге) были заселены оседлыми племенами: ананьинскими,
постананьинскими (пьяноборскими, белогорскими) и Городецкими. Южные
границы Среднего Поволжья являлись северной окраиной савромато-
сарматского кочевнического мира.
В раннем железном веке кочевники не стремились проникать далеко на
север этих территорий, а оседлое население не стремилось на юг. Хотя бывали
и исключения: миграция скифов-отделившихся вглубь ананьинских земель
[Погребова, Раевский 1992]; заселение одной группой Городецких племен
районов современного Саратовского Поволжья [Миронов 1976]. В первые века
н.э. в северные области лесостепного Поволжья проникают отдельные группы
пришлого населения, оставившего курганные могильники (Писеральский,
Сергачский, Андреевский курган), материальная культура и погребальный
обряд которых содержит ряд явно кочевнических элементов (конская упряжь,
скелеты коней, отдельные типы “сарматского” оружия, курганные насыпи).
Однако, даже принимая во внимание приведенные эпизоды, возможно
констатировать, что вплоть до Ш - IV вв. территориально-этнический баланс
(когда финские и балтские оседлые племена занимают большие территории
лесостепного Поволжья, в то время как кочевники-иранцы контролируют
южное его пограничье) в регионе был достаточно устойчив.
В эпоху раннего средневековья этнокультурная ситуация на Средней
Волге поменялась коренным образом. Достаточно сказать, что с IV по VIII век
активными участниками происходивших здесь событий были ираноязычные,
славянские, германские, финские, тюркские и угорские племена. Некоторые из
них пришли в этот регион с запада, другие - с востока. Одни обрели в
Поволжье новую родину, другие, огненным вихрем промчавшись через эти
земли, оставили после себя лишь пепелища сожженных поселков, да могилы
своих убитых в битвах сородичей.
Увы, мы не знаем названий этих древних поселений и имена погребенных
под курганами людей. А находимые там орудия труда, оружие, предметы
утвари и украшения - всего лишь немые свидетели тех, отдаленных от нас
временем, событий. Однако, при наличии определенных исследовательских
6

навыков и эти артефакты можно «разговорить», и иногда даже узнать -
у какого именно народа эти вещи были в обиходе.
Известный специалист в области раннесредневековой археологии
А.К.Амброз, изучая конкретный тип артефактов, писал: «В литературе иногда
встречается мнение, что фибулы - легко переносимый предмет и потому в
отличие, например, от керамики, они не могут служить этнографическим
признаком культур. Сопоставление ареалов фибул с ареалами археологических
культур опровергает это необоснованное утверждение. За распространением
фибул, как и других предметов, всегда скрываются отношения людей (курсив
наш - А.Б.)» [Амброз 1966, с. 9].
Автор настоящей книги ставит перед собой цель увидеть за комплексами
артефактов, найденных на памятниках Среднего Поволжья середины
I тысячелетия, отношения (взаимодействие, взаимовлияние) человеческих
коллективов (племен и народов) того времени.
Первые попытки осмысления процессов этнокультурного взаимодействия
в регионе в середине I тысячелетия были предприняты исследователями
(В.В.Гольмстен, П.П. Ефименко, А.М. Тальгрен, Н.Ф. Калинин, Е.И. Горюнова
и др.) еще в 20 - 40-е годы XX века. Значительные материалы, полученные
новостроечными экспедициями в 50 - 60-е годы и опубликованные
монографически (А.П. Смирнов, В.Ф. Генинг, А.Х. Халиков, Н.В. Трубникова,
П.Д. Степанов, Ю.А. Краснов, Н.А. Мажитов, П.Н. Старостин и др.) позволили
подойти к вопросам выделения в Волго-Уралье отдельных культур и
культурных типов. Археологические центры, открытые в ряде городов
Поволжья (Самара, Пенза, Ульяновск, Оренбург) в последней трети минувшего
столетия, существенно расширили зону научного поиска, что не замедлило
сказаться на результатах. Новые археологические материалы не укладывались в
прокрустово ложе старых идей. Особенно в этом плане показательна,
вызвавшая беспрецедентно бурную дискуссию, концепция славянского
происхождения именьковской культуры, сформулированная Г.И. Матвеевой в
1980-е годы [Матвеева 1981; 1986]. Именно тогда началось, продолжающееся и
сегодня, системное осмысление процесса взаимодействия различных
этнических и культурных групп в Среднем Поволжье в середине I тыс. н.э.
В этом научном поиске принимают активное участие коллеги из Москвы,
Санкт-Петербурга, Казани, Уфы, Ижевска, Йошкар-Олы, Ульяновска,
Саранска, Пензы, Оренбурга, Самары и других городов России, а также
ближнего и дальнего зарубежья.
7

По счастливому стечению обстоятельств, мне довелось быть участником
(когда - в качестве землекопа, когда - научного сотрудника, а когда -
и руководителя) ряда экспедиций, исследовавших памятники сармато-аланов,
славян, германцев, тюрок и финно-угров. Нелишней для этой книги оказалась и
работа с археологическими коллекциями ряда научных центров и музеев
Москвы, Санкт-Петербурга, Казани, Уфы, Саранска, Йошкар-Олы, Пензы,
Оренбурга. Таким образом, со многими материалами, о которых пойдет речь
дальше, автор знаком не понаслышке.
И поскольку проблемами этнокультурного взаимодействия в регионе в
эпоху Великого переселения народов я занимаюсь достаточно давно, в данной
работе неизбежно будут воспроизведены фрагменты из ранее опубликованных
книг и статей [Богачев 1992; 1996; 1998а; 19986; 2007; 2008; Багаутдинов,
Богачев, Зубов 1998; Матвеева, Богачев 2000; Богачев, Зубов 2008 и др.].
Вместе с тем, самоцитирование используется лишь там, где оно действительно
уместно. Такой подход оправдан еще и тем, что целый ряд статей увидел свет в
столь малотиражных сборниках, что некоторые из них стали раритетными, едва
выйдя из типографии, и не дошли даже до специалистов.
Выход новой книги - приятный повод сказать слова благодарности.
В первую очередь хочется низко поклониться моим учителям в археологии -
Галине Ивановне Матвеевой и Вере Борисовне Ковалевской. Слова искренней
признательности за помощь и доброжелательное отношение к моим научным
поискам хочется сказать коллегам из других городов: М.Б. Щукину, А.В. Гадло,
A.	Н. Кирпичникову, И.П. Засецкой, О.А. Щегловой, С.В. Белецкому (Санкт-
Петербург), В.А. Могильникову, И.О. Гавритухину, В.Ю. Малашеву (Москва)
Р.Д. Голдиной, А.Г. Иванову (Ижевск), А.Г. Архипову, Т.Б. Никитиной
(Йошкар-Ола), П.Н. Старостину, И.Л. Измайлову (Казань), Н.А. Мажитову,
B. А. Иванову, Ф.А. Сунгатову, В.В. Овсянникову (Уфа), М.Ф. Жиганову,
B.	В.Гришакову, В.Н. Шитову (Саранск), Г.Н. Белорыбкину (Пенза),
C.	Г. Боталову, И.Э. Любчанскому (Челябинск) и конечно же, всем самарским
археологам. Иные, увы, уже не с нами. Особые слова признательности за
совместный радостный труд говорю моим давним друзьям и соавторам
Р.С. Багаутдинову, С.Э. Зубову, В.Н. Мышкину, а также всем участникам
наших совместных экспедиций.
В подготовке издания значительную помощь мне оказали М.А. Турецкий
(научная редактура), Л.Б. Захарова (корректура), С.Э. Зубов (иллюстрации),
П.В. Ломейко (фотографии), М.А. Бородачев (макет). За что всем им я
чрезвычайно признателен.
8

РАЗДЕЛ I.
ОСЕДЛЫЕ ПЛЕМЕНА: СЛАВЯНЕ-АНТЫ И ГЕРМАНЦЫ-ГОТЫ
«... от истока реки Вистулы на огромных
пространствах обитает многочисленное племя
венетов. Хотя теперь их названия меняются в
зависимости от различных родов и мест обитания,
преимущественно они все же называются
славянами и антами... Анты же самые
могущественные из них...»
Иордан, историк VI в.
«... движение основной массы славянства в
конце IV - VII вв., скорее, имело характер массовых
переселений, когда массы славянства могли не
только осваивать новые, но и покидать старые
области обитания»
Д.А. Мачинский, историк ХХ-ХХ1 вв.
«Именьковское население - крупная
культурно-племенная группировка славян-антов,
переместившихся в условиях гуннского нашествия
из Черняховского ареала на Среднюю Волгу»
В.В. Седов, историк XX-XXI вв.
Еще треть века назад историки и археологи не сомневались в том, что в
I тыс. н.э. Среднее Поволжье было заселено сначала финно-угорскими, а затем
тюркоязычными племенами. Этот тезис казался тогда настолько очевидным,
что не требовал каких-то дополнительных доказательств. Другими словами, это
была своего рода аксиома.
Однако, как это ни банально звучит, наука (если это, конечно, наука) не
стоит на месте. В 1981 году Г.И. Матвеева выступила с революционной для
того времени гипотезой о том, что племена именьковской культуры,
проживавшие в районах Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в середине
1тыс. н.э., были не финно-уграми и не тюрками, а этническими славянами
[Матвеева 1981; 2004]. Это предположение самарской исследовательницы
вызвало бурную научную дискуссию, в которой приняли активное участие
ведущие исследователи из Москвы, Ленинграда, Киева, Казани, Уфы и других
городов тогдашнего СССР. Полемические эпизоды ее будут описаны ниже.
9

Сейчас же важно отметить, что в 1990-х годах точка зрения Г.И. Матвеевой
была поддержана (иногда с оговорками) целым рядом ученых, в частности
(и это важно!), ведущим отечественным археологом-славистом академиком
В.В.Седовым [Седов 1994, с. 309-315]. В настоящее время положение о том, что
в эпоху раннего средневековья на Средней Волге проживала крупная
группировка славянских племен, прочно закрепилось в археологической науке
и даже успело войти в официальные современные энциклопедии [Большая
Российская 2004, с. 261].
Средневолжские славяне (возможно, анты) [Седов 2002; Богачев 2007]
являлись тогда составной частью большого славянского мира. И поскольку
невозможно описать часть целого, не дав представление собственно о самом
целом, мы начнем наш рассказ издалека (и с точки зрения географии, и с точки
зрения хронологии). И, помимо всего прочего, мы будем говорить о вещах,
которые кому-то могут показаться достаточно аксиоматичными и весьма
банальными. Однако, как было показано выше, в исторической науке любая
аксиома является таковой лишь до поры.
А начать, пожалуй, следует с простого на первый взгляд вопроса: кого же
сегодня называют славянами?
К ПРИЗНАКАМ СЛАВЯНСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
Славяне - крупнейшая в Европе группа родственных народов,
насчитывающая в настоящее время свыше 300 млн. человек. Славяне
подразделяются на три большие ветви.
К восточнославянской ветви относятся русские, украинцы, белорусы и
русины (в скобках заметим, что еще совсем недавно русины не были
упомянуты даже в изданной под эгидой Института этнологии и антропологии
РАН энциклопедии [Народы 1999], что не мешало этнической
самоидентификации представителей этого народа на протяжении тысячи лет).
Западнославянская ветвь представлена поляками, чехами, словаками,
лужичанами (сорбами), кашубами.
В южнославянскую ветвь входят болгары, сербы, черногорцы, хорваты,
словенцы, боснийцы-мусульмане, македонцы.
Что же объединяет все эти народы, заселившие обширнейшие территории
Евразии от Центральной Европы до Дальнего Востока?
ю

Все эти славянские народы вместе и каждый из них в отдельности
объединяет то же, что и любой народ на Земле: общность происхождения
(генетическое родство), единая территория, язык, материально-хозяйственный
уклад жизни, духовная культура.
Еще Вл. Даль, не будучи профессиональным этнологом, в своем
определении слова «народ» выделил, тем не менее, одни из самых ключевых
составляющих любого этноса: «народ - люд, народившийся на известном
пространстве; язык, племя; жители страны, говорящие одним языком»
[Даль 1994, с. 1202].
Все обозначенные выше составляющие народа - объективные, то есть не
зависящие от человеческого сознания и глубины наших знаний о чем-либо.
Вместе с тем, есть и субъективные факторы цементации любого этноса.
В самом общем виде они выражаются в том, что представитель (представители,
группы) того или иного народа должен сам себя идентифицировать как
представитель именно этого этноса. Такого рода внутренняя этническая
самоидентификация вербализуется, в частности, в самоназвании народов.
Если говорить о славянах, то в самоназвании этого этноса звучит нечто,
с одной стороны, объединяющее всех их «владеющих словом», а с другой -
отделяющее этот народ от других народов, не умеющих говорить по-славянски,
например, от их соседей - немцев (т.е., по-славянски говоря, немых).
Известный лингвист О.Н. Трубачев, говоря о самоидентификации
этносов, в частности, писал: «... “своих” объединяла в первую очередь
взаимопонятность речи, откуда правильная и едва ли не самая старая
этимология имени славяне - от слыть, слову!слыву в значении “слышаться,
быть понятным”»[Трубачев 1991, с. 90].
Сегодня не каждый славянский народ сохранил в своем самоназвании
древний этноидентифицирующий корень. Он остался только у словаков и
словенцев. Вместе с тем, называя себя, так или иначе (русскими, хорватами,
белорусами и др.) все эти народы причисляют себя именно к славянам.
На белорусском этот этноним звучит - славяне, по-украински - слов’яни, сербы
и македонцы говорят - Словени, болгары - славяни, хорваты и боснийцы -
Slaveni, словенцы - Slovani, поляки - Slowianie, чехи - Slovane, словаки -
Slovnia, кашубы - Slowionie, лужичане (верхние) - Slowjenjo, лужичане
(нижние) - Slowjany.
Не менее важно и то, что причисляя себя вербально к тому или иному
народу, человек, чтобы являться действительной частичкой определенного
11

этноса (т.е. не только на словах) должен иметь внутреннее (не показное,
не формально-юридическое) убеждение в том, что этнически он принадлежит
именно к этому народу.
Интересно то, что факт субъективной психологической убежденности в
собственной принадлежности индивида (или группы людей) к определенному
этносу, в реальной жизни может перевесить все другие, в том числе
объективные факторы (даже данные этногенетических исследований!).
Это достаточно ярко иллюстрируется на примере герое -
немногочисленной группы этнических русских из деревень Тамбовской,
Воронежской, Астраханской и Саратовской областей, в XIX веке
воспринявших ортодоксальный иудаизм и считающих себя евреями. К герам,
в частности, относятся жители деревни Ильинка Таловского района
Воронежской области, в последней трети XX века переселившиеся в Израиль,
где геры признаются евреями как с точки зрения Галахи (религиозных норм),
так и на основании законов государства.
Показательно в данном случае то, что субъективная этническая
самоидентификация отдельной группы людей стала объективной реальностью,
т.е. своими (антитеза «свой-чужой» является ключевой в самоидентификации
этноса) их безоговорочно признали сами первоносители традиционной
этнической культуры.
Посредством этого достаточно нетривиального примера мы подвели
читателя к определению «этноса», предложенному в свое время
Л.Н.Гумилевым. «Этнос - коллектив особей, выделяющий себя из всех прочих
коллективов. Этнос более или менее устойчив, хотя возникает и исчезает в
историческом времени. Нет ни одного реального признака для определения
этноса, применимого ко всем известным нам случаям. Язык, происхождение,
обычаи, материальная культура, идеология иногда являются определяющими
моментами, а иногда - нет. Вынести за скобки мы можем только одно -
признание каждой особью: «Мы такие-то, а все прочие другие». Поскольку это
явление универсально, можно предположить, что оно отражает некую
физическую или биологическую реальность, которая и является для нас
искомой величиной» [Гумилев 1990, с. 95].
Этот тезис основателя современной этнологии сегодня является одним из
базовых для науки. Вместе с тем, найдя для всех этносов некий общий
знаменатель, Л.Н. Гумилев не сбрасывает со счетов и другие, названные в
определении, этноопределяющие «моменты» - язык, происхождение, обычаи,
12

материальную культуру, идеологию. Другое дело, что, действительно, где-то
все эти свойства (признаки) этноса «работают», а где-то - нет.
Если говорить о славянах середины I тыс. н.э., а именно им посвящена
настоящая глава книги, то язык, территория, общность происхождения,
религиозные и мировоззренческие представления, самобытная материальная и
духовная культура этого народа контрастно отделяли его от всех других,
проживавших рядом и одновременно с ним, этносов. Об этом нам известно как
по письменным источникам той эпохи, так и по археологическим материалам.
ПЕРВЫЕ ПИСЬМЕННЫЕ ИЗВЕСТИЯ О РАННИХ СЛАВЯНАХ
К критике письменных источников
Существующая сегодня в России самая полная сводка письменных
источников, в которых упомянуты славяне, издана в 1990-х годах Институтом
славяноведения и балканистики РАН [Свод 1991; Свод 1995]. Авторы
предисловия к I тому Л.А. Гиндин и Г.Г. Литаврин отмечают, что «в русской и
советской науке давно ощущалась и ощущается поныне острая потребность в
научном, комментированном издании собрания письменных свидетельств о
славянах. Ни одна из ... русских публикаций такого рода этой потребности в
наши дни не удовлетворяет» [Свод 1991, с. 10].
Помимо текстов на языках оригиналов (греческие, латинские, восточные
источники) и их переводов на русский, издание содержит подробнейшие
комментарии к ним, написанные ведущими отечественными лингвистами:
С.А.Ивановым, Г.Г.Литавриным, Ф.В.Шеловым-Коведяевым, А.Н.Анфертье-
вым, Т.М. Калининой, В.К. Рониным и др. Принцип отбора эксцерптов
(фрагментов) базировался на наличии в тексте имен собственных - этнонимов,
топонимов, антропонимов и пр., - которые когда-либо считались в науке
славянскими.
Увы, но изданные крайне малыми (академическими) тиражами эти два
тома давно стали библиографической редкостью. Однако, сегодня у пытливого
читателя есть счастливая возможность ознакомиться с первоисточниками
посредством книг, издаваемых в серии «Византийская библиотека», под
грифом которой вышли из печати, в частности, труды Иордана [Иордан 2000]
и Прокопия Кесарийского [Прокопий 2000].
13

Профессиональным ученым (историкам, лингвистам, археологам) с моей
стороны было бы бестактным напоминание о необходимости критики
источника (особенно письменного), но для менее искушенного читателя мое
предостережение, надеюсь, окажется не лишним.
А суть дела в том, что человек, решивший обратиться к историческим
документам прошлого, должен помнить следующее.
Во-первых, писавшие их люди далеко не всегда были участниками или
очевидцами описываемых ими событий: чаще всего историки древности
восстанавливали картины минувшего с чьих-то слов. И нет никакой гарантии в
том, что этот кто-то, вольно или невольно, не приврал, и не преувеличил
значимость события, а заодно - и свою роль в нем. Хотя были и исключения.
Так, Плиний, погибший в 79 г. в Стабиях при наблюдении извержения Везувия,
всегда был в гуще событий, которые потом назвали историческими [Шелов-
Коведяев 1991, С. 170]. Прокопий Кесарийский принимал участие в войне
Юстиниана против Остготского королевства в Италии, которую впоследствии
сам и описал, передав потомкам интереснейшие сведения о славянах,
почерпнутые им самим, вероятно, от самих склавинов и антов [Иванов, Гиндин,
Цымбурский 1991, с. 170]. А Приск в 448 г. участвовал в нескольких
посольствах к Аттиле, где тоже лично общался, по всей вероятности,
со славянами, о чем и написал в своем историческом сочинении [Гиндин,
Иванчик 1991, с. 81]. Наконец, скрупулезным историком был и известный всем
Гай Юлий Цезарь - не понаслышке знавший о войнах Рима с северными
варварами и писавший свои труды на основе личных впечатлений [Цезарь
1993]. Но все эти случаи не более чем выдающиеся исключения из общего ряда
кабинетных хронистов и летописцев античности и средневековья.
Во-вторых, сам автор текста мог быть персоной, ангажированной
заказчиком (например, нередко требовались тексты, утверждающие древность,
славу и права на престолонаследие определенного «царственного» рода),
и тогда из-под его пера выходил панегирик, имеющий весьма опосредованное
отношение к историческим фактам. В этом случае историк должен немало
потрудиться, тщательно отделяя зерна подлинной Истории от шелухи
человеческой суеты.
В-третьих, зачастую бывало и так, что историки античности и
средневековья воспроизводили в своих сочинениях достаточно большие
фрагменты из трудов своих предшественников. К примеру, основным и чуть ли
не единственным источником для написания Иорданом труда «О сумме времен,
14

или о происхождении и деяниях римского народа» (кратко «Romana») была
«Римская история» Квинта Аврелия Маммия Симмаха. «Romana» изобилует
примерами того, как «в процессе сокращения источника утрачивается смысл
исходного текста и разные события сливаются в одно» [Анфертьев 1991, с. 99].
В-четвертых, переписчики, в обязанности которым вменялось
аутентичное воспроизведение того или иного документа, иногда (без умысла)
делали технические ошибки, а случалось, и сознательно добавляли
«отсебятину».
В-пятых, поскольку многие современные историки, как правило, не
владеют всеми тонкостями древнегреческого, латыни или арабского, постольку
многие тексты изучаются ими в переводах. И нередко случается так, что разные
специалисты предлагают несколько различающиеся (даже по смыслу!) версии
перевода отдельных фрагментов одного и того же текста. Это, в свою очередь,
может привести к совершенно к разным историческим реконструкциям.
В частности, автору этих строк в свое время пришлось довольно много
размышлять, выбирая между двумя переводами Иордана, выполненными
Е.Ч.Скржинской и А.Н. Анфертьевым. По Е.Ч. Скржинской получалось, что
«хунугуры же известны тем, что от них идет торговля шкурками грызунов»
[Иордан 2000, с. 68]. А по А.Н. Анфертьеву - «хунугуры же известны оттого,
что от них идет торговля пушниной» [Анфертьев 1991, с. 109]. (Выделение и
курсив наш. - А.Б.). Комментарий последнего в контексте того нашего
исследования [Богачев 20076] представился более убедительным: «pelles
murinae - “шкурки пушных зверей”, а не “степных грызунов”, как у
Скржинской... Между тем правильное понимание этого словосочетания ведет к
важному выводу: хунугуры не степные кочевники (Скржинская без всяких
оснований помещает их на Северном Кавказе и сближает с савирами), а лесные
охотники. Отсюда возникает возможность видеть в них обских угров, часть
которых могла обитать во времена Приска существенно юго-западнее мест их
современного расселения» [Анфертьев 1991, с. 143].
Столь длинная цитата из А.Н. Анфертьева была нужна нам как «мостик»
к следующему тезису.
Итак, в-шестых, в относительно правильном понимании источника
чрезвычайно важна роль комментатора этого текста. Чаще всего им является
собственно сам переводчик. И его комментарий является своего рода
доказательством аутентичности его перевода. Однако, как было
продемонстрировано выше, тот или иной перевод всего двух слов (!) - pelles
15

murinae - может коренным образом поменять и смысл тезиса, и соответственно
повлиять на интерпретацию исторического события.
И переводчики, и комментаторы всего лишь люди, а, как говорили
древние, - errare humanum est (человеку свойственно ошибаться). И об этом
человеческом свойстве желающему постичь Историю забывать не следует.
Письменные источники о венедах
Возвращаясь к славянам, приходится с сожалением констатировать, что в
настоящее время не известно ни одного текста первой половины - середины
I тыс. н.э., в котором бы говорилось о славянских племенах (венедах,
склавинах, антах), проживавших в тот период в районах Среднего Поволжья и
Нижнего Прикамья. Вместе с тем, как уже было отмечено, это археологически
установленный факт. Такого рода ситуация нестыковки письменных и
археологических данных для времен и народов, отделенных от нас
тысячелетиями, скорее правило, нежели исключение. Но тем интереснее
пытаться сквозь пелену времени разглядеть миражи растаявших миров.
Венеды - первый народ (так или иначе связываемый исследователями со
славянами), упомянутый в письменных источниках.
Были ли венеды этническими славянами? И есть ли целесообразность
апелляции к теме венедов в исследовании, посвященном проблемам
этнокультурной ситуации на Средней Волге в середине I тыс. н.э.?
Если отвечать на эти вопросы очень кратко, то, во-первых, согласно
письменным источникам (см. строки из Иордана, вынесенные в эпиграф
настоящей главы, в которых недвусмысленно указывается на генетическое
родство венедов со славянами и антами), а также мнению многих
авторитетнейших исследователей-славистов (П. Шафарик, Л. Нидерле,
В.В.Седов и др.) венеды были предками славян. А, во-вторых, не исключена
возможность того, славяне Среднего Поволжья (именьковская культура) были
частью восходящих к венедам антов.
Таким образом, все сказанное выше дает нам право и возможность
затронуть на страницах этой книги тему венедов.
Письменных источников, в которых упоминается этноним «венеды»
(а также производные от него топонимы) буквально единицы, а потому
информативную ценность представляет буквально каждое, прописанное в них
16

слово (и даже их композиция и последовательность). Именно по этой причине
ниже воспроизведены (с минимальными изъятиями) практически все отрывки
из текстов первых веков нашей эры, касающиеся этого народа.
Впервые этноним венеды встречается в «Естественной истории» -
энциклопедическом труде Гая Плиния Секунда (23/24 - 79 гг. н.э.). Он пишет о
некоей, не идентифицированной исследователями по сей день, географической
области (Энингия), которая «населена вплоть до реки Вистулы сарматами,
венедами, скирами, хиррами...» [Свод 1991, с. 25].
Публий Корнелий Тацит (ок. 55 - 12Q гг.) в своем произведении
«О происхождении и местах обитания германцев» (сокращенно «Германия»),
написанном в 98 г., сообщает: «Здесь граница Свевии. Я колеблюсь,
причислить ли народы певкинов, венетов и фенов к германцам или сарматам.
Впрочем, певкины, которых некоторые называют бастарнами, в отношении
речи, образа жизни, мест обитания и жилищ ведут себя как германцы. Все они
живут в грязи, а знать в бездействии. Смешанными браками они
обезображивают себя, почти как сарматы. Венеты многое усвоили из [их]
нравов, ведь они обходят разбойничьими шайками все леса и горы между
певкинами и фенами. Однако они скорее должны быть отнесены к германцам,
поскольку и дома строят, и носят [большие] щиты, и имеют преимущество в
тренированности и быстроте пехоты - это все отличает их от сарматов,
живущих в повозке и на коне» [Свод 1991, с. 39].
Греческий географ и астроном Клавдий Птолемей (89 - 167 гг. н.э.)
в своем «Географическом руководстве», в частности, пишет, что «Европейская
Сарматия окружена с севера Сарматским океаном вдоль Венедского залива...
И иными горами опоясана Сарматия, из которых называют... и Венедские
горы».
И далее: «А занимают Сарматию очень большие народы - венеды вдоль
всего Венедского залива... И меньшие народы населяют Сарматию: по реке
Вистуле ниже венедов гитоны, затем финны, затем сулоны; ниже них
фругудионы, затем аварины у истока реки Вистулы; ниже них омброны, затем
анартофракты, затем бургионы, затем арсиэты, затем сабоки, затем пиенгиты и
биессы ^озле горы Карпата. Восточнее названных, снова ниже венедов, суть
галинды и студины и ставаны вплоть до аланов...» [Свод 1991, с. 51].
Еще одним ценнейшим источником, в котором значатся венеды, является
Певтингерова таблица (Tabula Peutingerriana), названная так по имени одного из
ее владельцев в XVI в. Это карта мира, изготовленная в XII - XIII вв., по своей
17

Рис ]
SARMATAE
I. Часть Певтингеровой карты с этнонимами VENADI
и VENEDI по В В. Седову [Седов 1993, рис. 17]
18

форме и содержанию восходит к первым векам нашей эры. По мнению
большинства исследователей, в ее основе лежит официальный справочник
дорог Римской империи, предназначенный для государственных служащих,
отправляющихся в путь [Подосинов 1991, с. 64]. На этой карте (рис. 1) венеды
обозначены в двух местах. Один раз имя венеды-сарматы (venadisarmatae)
помещено на самом побережье Северного океана над Дунаем северо-западнее
горного массива с названием Alpes Bastamice, т.е. Бастарнские Альпы. При
нанесении этого этнонима на современную карту он оказывается севернее или
северо-восточнее Карпатских гор - в верховьях Вислы и Днестра [Седов 1994,
с. 6]. Второй раз имя венедов - Venedi нанесено юго-восточнее Бастарнских
Альп (Карпат), в междуречье Дуная и реки Agalingus, которая, беря начало на
восточных склонах Kapnaf, впадает в Черное море северо-восточнее Дуная.
Обычно ее отождествляют с Днестром. Венеды занимают последнее на востоке
место в ряду названий: Piti, Gaetae, Dagae, Venedi [Подосинов 1991, с. 73],
то есть рядом с гетами и даками (рис. 2).
Наконец, принципиально важные сведения о венедах есть в труде
готского историка VI века Иордана «О происхождении и деяниях гетов»
(кратко «Getica»). В этом произведении им были широко использованы не
дошедшие до нас сочинения Аблабия (середина V в.) и Кассиодора (конец V -
начало VI в.). Вот что написано Иорданом о венедах: «... крутыми Альпами.
У их левой стороны, которая склоняется к северу, от истока реки Вистулы на
огромных пространствах обитает многочисленное племя венетов. Хотя теперь
их названия меняются в зависимости от различных родов и мест обитания,
преимущественно они все же называются славянами и антами. Славяне живут
от города Новиетуна и озера, которое называется Мурсианским, вплоть до
Данастра и на севере до Висклы, болота и леса заменяют им города. Анты же,
самые могущественные из них, там, где Понтийское море делает дугу,
простираются от Данастра вплоть до Данапра» [Свод 1991, с. 107-109].
В отрывке о войне готов с вандалами читаем: «После избиения херулов
Херманарик также двинул войско на венетов, которые, хотя и достойные
презрения из-за их [плохого] вооружения, но могучие численностью, сперва
пробовали сопротивляться. Но ничего не значит множество негодных для
войны, особенно когда с попущения господня наступает многочисленное
[хорошо] вооруженное войско. Они же, как мы сказали в начале [нашего]
изложения или в каталоге народов, произойдя из одного корня, породили три
народа, то есть венетов, антов и славян, которые, хотя теперь свирепствуют
19

Рис. 2. Локализация А.В. Подосиновым венедо-сарматов, венедов и др.
племен Ш в н.э на основе анализа Певтингеровой карты [Подосинов 1991]
20

всюду по грехам нашим, тогда, однако, все подчинились власти Херманарика»
[Свод 1991, с. 111].
Это все, что доносят нам о венедах письменные источники римского
времени и раннего средневековья. И, конечно же, сведения, которые мы
черпаем из немногих отдельных строк вышеназванных авторов, несравнимо
ценней многочисленных томов современных комментариев к ним. И, тем не
менее, скрупулезные научные комментарии письменных источников так же не
менее ценны для понимания этнокультурных процессов той эпохи, поскольку
современный исследователь в поисках истины имеет возможность привлечь и
другие виды источников (данное археологии, этногенетики, этнолингвистики
и др.)-
Что касается комментариев по поводу славянства венедов, то они порой
диаметрально противоположны: от полного принятия тезиса об их славянстве,
до предложения считать все известия о центральноевропейских венедах
книжной легендой, восходящей к общему древнегреческому источнику,
говорившему о венетах италийских. В частности, Ф.В. Шелов-Коведяев,
предложивший последнюю версию, в своем комментарии к отрывкам из
Плиния, Тацита и Птолемея пишет: «И Плиний, и Тацит на основании своих
источников составили себе представление о венедах/венетах как о некоем
полуреальном, якобы некогда существовавшем северном народе, который
необходимо упомянуть при описании этого региона, но трудно совместить с
современной им этнической картой. Таким образом, письменные источники
сами по себе не дают твердых оснований для суждений о бесспорном
славянстве венедов/венетов, упомянутых Плинием, Тацитом и Птолемеем»
[Шелов-Коведяев 19916, с. 43].
Однако, повторимся, эта точка зрения является крайней и, судя по
информации С.В. Алексеева, сам автор уже начал ее пересматривать и
<в настоящее время Ф.В. Шелов-Коведяев считает «венетов» уже ни
штературной фикцией, а реликтовой “балто-славянской общностью”,
существовавшей до готского вторжения IV в.» [Алексеев 2009, с. 417].
Таким образом, базируясь на сведениях о венедах, почерпнутых
юключительно из вышепроцитированных письменных источников, возможно
юнстатировать следующее:
- есть несколько письменных источников, восходящих к I - VI вв. н.э.,
[сторическая подлинность которых не вызывает сомнений;
21

-	в них имеется этноним венеды/венеты, венедо-сарматы, а также
топонимы с этим же корнем (Венедский залив, Венедскне горы);
-	венеды упомянуты в череде других реально существовавших народов
того времени (геты, даки, сарматы, бастарны, германцы и др.);
-	возможные места географической локализации этого этноса - районы к
северу или северо-западу от Карпатских гор, верховья Вислы и Днестра,
междуречье Дуная и Днестра;
-	венеды - большой (многочисленный) народ, занимавший обширную
территорию;
-	окружавшие венедов (ближайшие к ним) народы - даки, геты, бастарны,
сарматы, гитоны, финны, скиры;
-	венеды, славяне и анты - народы одного корня. Причем, раньше все они
обозначались одним именем (а, значит, и были одним народом!) - венеды.
Причем, венеды назывались венедами уже в первые века нашей эры, в отличие
от славян и антов, упоминаемых в источниках лишь с VI в. Следовательно,
славяне и анты - этнические наследники (преемники) венедов Плиния, Тацита и
Птолемея, соответственно венеды - предки славян, народ славянского корня.
К этому следует добавить, что судя по раннесредневековым документам,
венедами называли славян их ближайшие соседи - германцы, и этим
этнонимом немцы до сих пор именуют славян-лужичан. Венедами называют
славян и прибалтийские финны - эстонцы, карелы, вепсы и собственно финны
[Седов 2003, с. 594-605.].
Несколько забегая вперед, заметим, что М.Б. Щукин, сопоставляя
фрагмент текста Тацита о венедах и археологические материалы, писал, что
«венетам Тацита действительно вернее всего могли бы соответствовать
находящиеся в состоянии «брожения» наследники носителей зарубинецкой
культуры, перенявшие многие нравы от бастарнов» [Щукин 2005, с. 69].
И еще одна цитата из энциклопедического труда М.Б. Щукина, которая
напомнит читателю о мотивации нашего обращения к столь отдаленному от
Средней Волги региону: «Бастарнская общность, представленная зарубинецкой
культурой, под ударами сарматов, очевидно, распадается, и большая часть
населения разбегается в разные стороны, ища спасения в Подесенье и брянских
лесах, в Посейме и в верховьях Сулы и Пела, достигает верховьев Дона,
а некоторые, возможно, Самарского Поволжья» [Щукин 2005, с. 68].
Однако к археологическим источникам нам еще предстоит обратиться.
22

Письменные источники о славянах и антах
Приведенные выше фрагменты из «Гетики» Иордана с очевидной
однозначностью говорят о корневой этнической идентичности венедов, славян
и антов. Причем, это утверждение повторено в тексте дважды, что следует
расценивать не иначе как специальное послание от историка средневековья
своим будущим чересчур сомневающимся коллегам.
У	Иордана есть еще одно упоминание племени антов в отрывке,
описывающем вторжение на их территорию остготского вождя Винитария,
который «подражая власти деда Вултулфа, хотя и уступая Херманарику в
счастье, однако тяжело снося подчинение власти хуннов, понемногу вызволяя
себя от них, между тем стремился проявить собственную доблесть [и] двинул
войско в пределы антов. И когда подошел к ним, был побежден в первой
стычке, затем повел [себя] более храбро и короля их по имени Боз с сыновьями
его и 70 знатными людьми распял, чтобы трупы повешенных удваивали страх
покоренных» [Свод 1991, с. 114-115].
В этом фрагменте описаны деяния, по своим масштабам достигающие
уровня «фольклорно-исторических преданий» [Анфертьев 1991, с. 159], и к
этому ключевому в истории антов событию, происшедшему до
Адрианопольской битвы (т.е. до 378 г.), в контексте нашего исследования мы
вернемся еще не раз.
Практически одновременно с Иорданом (может быть даже немногим
ранее) об антах и славянах писал византийский историк Прокопий Кесарийский
(родился между 490 и 507 гг.). Помимо исторических трудов своих
предшественников, он пользовался архивными материалами - письмами,
отчетами, протоколами, картами. Но главный его источник - личные
наблюдения и беседы с очевидцами. Находясь при командующем армии, он
участвовал в исторических событиях и гордился личным присутствием в
эписываемых им ситуациях. Обычаи чужеземных народов он излагает на
основании разговоров с купцами, послами и наемниками-варварами в
шзантийской армии [Иванов, Гиндин, Цимбурский 1991, с. 170-172]. Его перу
1ринадлежит несколько исторических произведений. В «Истории войн» и в
(Тайной истории» имеются сведения о ряде народов той эпохи: антах,
тславинак, готах, герулах, гепидах, гуннах, утигурах, лангобардах и др. Книги
[исались им со второй половины 40-х годов VI в. Последнее сочинение
23

Прокопия, трактат «О постройках» датируется 559/560 гг. [Иванов, Гиндин,
Цимбурский 1991, с. 172-174].
В произведениях Прокопия имеется около двадцати страниц текста с
описанием событий, в которых так или иначе принимали участие склавины и
анты. Среди этих нескольких фрагментов есть история о пленении некоего
Хилвудия, в которой, практически из первых рук (не следует забывать о том,
что Прокопий со многими информаторами был знаком самолично!) дается
развернутая информация о различных сторонах жизни этих славянских
народов. Знаменитый экскурс историка о славянах является первой подробной
характеристикой славян в мировой историографии. Воспроизводимый ниже,
этот текст из «Истории войн» хорошо известен, многократно пересказан и
прокомментирован в научной, научно-популярной и учебной литературе,
отчего значение его как важнейшего источника, впрочем, нисколько не
убавляется.
«Когда же та история, распространяясь, дошла до всех, ради этого стали
собираться почти все анты, [ибо] они считали это общим делом, думая, что им
будут большие блага, раз уж они стали хозяевами ромейского полководца
Хилвудия. Ведь племена эти, склавины и анты, не управляются одним
человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и
невыгодные дела всегда ведутся сообща. А также одинаково и остальное,
можно сказать, все у тех и у других, и установлено исстари у этих варваров.
Ибо они считают, что один из богов - создатель молний - именно он есть
единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных
животных. Предопределения же они не знают и вообще не признают, что оно
имеет какое-то значение, по крайней мере в отношении людей, но когда смерть
уже у них в ногах, охвачены ли они болезнью или выступают на войну, они
дают обет, если избегнут ее, сейчас же совершить богу жертву за свою жизнь,
а избежав [смерти], жертвуют, что пообещали, и думают, что этой-то жертвой
купили себе спасение. Однако почитают они и реки, и нимф, и некоторые иные
божества и приносят жертвы также и им всем, и при этих-то жертвах
совершают гадания. А живут они в жалких хижинах, располагаясь далеко друг
от друга и каждый меняя насколько можно часто место поселения. Вступая же
в битву, большинство идет на врагов пешими, имея небольшие щиты и копья в
руках, панциря же никогда на себя не надевают; некоторые же не имеют на
[себе] ни хитона, ни [грубого] плаща, но, приспособив только штаны
прикрывающие срамные части, так и вступают в схватку с врагами. Есть у тех и
24

других единый язык, совершенно варварский. Да и внешностью они друг от
друга ничем не отличаются, ибо все они и высоки, и очень сильны, телом же и
волосами не слишком светлые и не рыжие, отнюдь не склоняются и к черноте,
но все они чуть красноватые. Образ жизни [их] грубый и неприхотливый, как и
у массагетов, и, как и те, они постоянно покрыты грязью, - впрочем, они менее
всего коварны или злокозненны, но и в простоте [своей] они сохраняют
гуннский нрав. Да и имя встарь у склавинов и антов было одно. Ибо и тех и
других издревле звали «спорами», как раз из-за того, думаю, что они населяют
страну, разбросанно расположив свои жилища. Именно поэтому они и
занимают неимоверно обширную землю: ведь они обретаются на большей
части другого берега Истра. Вот так обстоит дело с тем, что касается этого
народа» [Свод 1991, с. 183-185].
Исследователи отмечают, что Прокопий дает информацию о «варварах»
в целом по 16 сюжетам и любопытно то, что информация о славянах по числу
%
сюжетов превосходит все остальные описания народов. Это, видимо,
подчеркивает особый интерес к славянам со стороны как историка, так и
читающей публики [Иванов, Гиндин, Цимбурский 1991, с. 219].
Кроме информации о славянах, данной в приведенном выше экскурсе,
Прокопий пишет о размещении склавинов и антов, о географии их военных
походов, а также описывает их воинские навыки и жестокость в отношении
побежденных.
«Над сагинами сидит множество гуннских племен. Страна, что
[начинается] оттуда называется Эвлисия, и варварские люди занимают как ее
приморье, так и внутренние области, вплоть до озера, называемого Меотида,
и реки Танаис, которая впадает в [это] озеро. А само озеро несет свои воды к
берегу Понта Эвксинского. Люди же, которые там живут, в древности
именовались киммерийцы, а теперь называются утигурами. А за ними, еще
выше к северу, сидят бессчетные племена антов» [Свод 1991, с. 201].
«И среди них больше всего было гуннов, и склавинов, и антов, которые
обретаются за рекой Петром, недалеко от тамошнего берега» [Свод 1991,
с. 177].
«Анты, живущие поблизости от склавинов, перейдя реку Истр, огромным
войском вторглись в земли ромеев» [Свод 1991, с. 197].
* «Склавины... пройдя весь Иллирик по горам, оказались в Далмации»
[Свод 1991, с. 197].
25

«Анты обрушились на области Фракии, многих ограбили и поработили из
тамошних ромеев. Ведя их они возвратились в отчие места» [Свод 1991, с. 181].
«Анты с присущей им доблестью...» [ Свод 1991, с. 187].
«Примерно в это же время войско склавинов, численностью не более чем
в три тысячи, перешло Истр... И их склавины опрокинули безо всякого труда;
большинство, охваченное позорным бегством, перебили, Асвада же, настигши,
в тот момент взяли живым, а потом сожгли его, бросив в пламя костра,
предварительно из спины этого человека нарезав ремней. Сотворив это, они
стали безбоязненно разорять все области, как фракийские, так и иллирийские,
и оба [отряда] взяли осадой множество крепостей, [хотя] раньше они не
штурмовали стен...» [ Свод 1991, с. 191-193].
О склавинах: «Но потом варвары, засыпав их тучей стрел, принудили
покинуть гребень стены и, приставив к ней лестницы, взяли город приступом.
И вот всех мужчин [числом] до 15 тысяч они тут же убили, все богатства
разграбили, а детей и женщин обратили в рабство... Убивали же они тех, кто
им попадался, не мечом, не копьем и не каким-либо другим привычным
способом, но, очень крепко вбив в землю колья и сделав их весьма острыми,
с большой силой насаживали на них несчастных... Но теперь, начиная с этого
момента, и они, и те, из другого отряда, будто опьянев от потоков крови,
решили взять в плен некоторых из попавшихся к ним в руки, и поэтому все они
вернулись домой, гоня с собой бессчетные тысячи пленных» [Свод 1991, с. 193-
195].
Склавины, «сотворили ужасное зло по всей Европе, не в набегах грабя
гамошние области, но зимуя, будто в собственной стране, и не боясь никакой
опасности» [Свод 1991, с. 197].
Склавины «совершенно беспрепятственно грабили область, называемую
Астика, которая издревле оставалась неразоренной: по этой причине им выпало
обрести там огромную добычу. И так, грабя обширную территорию, они дошли
вплоть до Длинных стен, отстоящих от Византия немногим более чем на день
пути» [Свод 1991, с. 199].
Наконец, следует сказать, что Прокопий описывает эпизод вражды между
склавинами и антами: «А спустя [некоторое] время анты и склавины,
оказавшись в ссоре друг с другом, вступили в сражение, где и случилось антам
потерпеть поражение от врагов» [Свод 1991, с. 181]. Однако ссора, судя по
всему, была недолгой. «Ибо варвары эти уже стали обмениваться послами и без
страха общаться друг с другом» [Свод 1991, с. 183].
26

Неизвестный автор, которого мы знаем как Псевдо-Кесарий, был
современником Прокопия Кесарийского и жил в середине VI в. Однако,
не исключено, что ол пользовался источниками более древними, чем те,
которые были известны Прокопию [Иванов 1991 в, с. 255]. Склавинов он
упоминает в своем труде «Ответы на вопросы».
«А как же [могло бы случиться, что] находящиеся в другом поясе
склавины и фисониты, называемые также данувиями, - первые с удовольствием
поедают женские груди, когда [они] наполнены молоком, а грудные младенцы
[при этом] разбиваются о камни, подобно мышам, в то время как вторые
воздерживаются даже от общепринятого и безупречного мясоедения? Первые
живут в строптивости, своенравии, безначалии, сплошь и рядом убивая, [будь
то] за совместной трапезой или в совместном путешествии, своего
предводителя и начальника, питаясь лисами, и лесными кошками, и кабанами,
перекликаясь же волчьим воем. Вторые же воздерживаются от обжорства,
а подчиняются и повинуются всякому» [Свод 1991, с. 254].
Исследователи, изучавшие вышеприведенный фрагмент из труда Псевдо-
Кесария, за этой, на первый взгляд, фантастической информацией, усмотрели
немало реальных фактов из жизни древних славян [Иванов 1991 в, с. 254-259].
Полемику в научной литературе вызывает этникон фисониты. Так,
например, Нидерле считал фисонитов антами. С 545 г. анты были союзниками
империи, но до этого времени именно они в течение нескольких десятилетий
являлись главным врагом Византии на Дунае. Если отождествить фисонитов с
антами, то, придется признать, что Псевдо-Кесарий своей похвалой фисонитам
чрезвычайно быстро реагировал на изменение внешнеполитической
конъюнктуры [Иванов 1991 в, с. 255-256].
Анты упомянуты в титул атуре византийских императоров.
Триумфальные эпитеты, ставшие неотъемлемой частью титула, с V в.
превращаются в протокольное клише. Юстиниан I обновил традиционный
императорский титул: одним из новых элементов последнего стал эпитет
«Антский». Он фигурирует в актах, надписях и посланиях Юстиниана I,
Юстина II, Тиверия, Маврикия и Ираклия (первое упоминание - 21 ноября 533
г., последнее - 1 мая 612 г.), что вовсе не означает, будто все эти императоры
одерживали победы над антами: раз появившись, триумфальный эпитет мог
переродиться в простое украшательство, а его исчезновение стало следствием
отказа Ираклия от подобной титул ату ры вообще [Иванов 1991а, с. 260].
27

«Во имя господа Иисуса Христа бога нашего. Император Цезарь Флавий
Юстиниан Аламанский Готский Франкский Германский Антский Аланский
Вандальский Африканский благочестивый счастливый славный победитель
триумфатор присносвященный Август» [Свод 1991, с. 262].
Византийский хронист Иоанн Малала, которого некоторые исследователи
идентифицируют с константинопольским патриархом Иоанном П1 Схоластиком
(491 - 578 гг.), в своем труде пишет, в частности, о событиях 559 г.: «поднялись
гунны и склавы на Фракию и, прийдя войною, многих убили, а некоторых взяли
как добычу» [Свод 1991, с. 268].
Иоанн Эфесский (ок. 506 - 586 гг.) сообщает, что в 581 году «после
смерти Юстина царя и правления победительного Тиверия - вышел народ
лживый славяне. И прошли они стремительно через всю Элладу, по пределам
Фессалоники и Фракии всей. Они захватили много городов и крепостей: они
опустошали, и жгли, и захватывали в плен, и стали властвовать на земле и
живут на ней властвуя, как на своей собственной, без страха, в продолжение
четырех лет» [Свод 1991, с. 279].
У Агафия Миринейского (ок. 530 - 582 гг.) имеются сведения интересные
в первую очередь для славянской ономастики. В частности в его «Истории»
упоминается военачальник ромеев «Дабрагез, ант» [Свод 1991, с. 295], а также
«некто именем Сваруна, славянин» [Свод 1991, с. 297].
Менандр Протектор (род. в середине VI в.) в своем труде «Извлечения о
послах» сообщает об опустошении в 578 г. славянских земель
шестидесятитысячным аварским конным отрядом под предводительством
Баяна, который, переправившись через Истр «немедленно принялся жечь
деревни славян, разорять поля, все грабить и опустошать; и никто из тамошних
варваров не дерзнул вступить с ним в борьбу - они убежали в чащи и укромные
уголки леса. Движение же аваров против славян [произошло] не только ради
посольства кесаря и желания Баяна отблагодарить ромеев за то, что кесарь
выказал ему особое благоволение, но и потому, что они [славяне] были ему
[Баяну] в высшей степени ненавистны и из-за собственной вражды» [Свод
1991, с. 321].
Немногим позже (в 580 г.) тот же Баян «проезжая по земле иллирийцев
вместе с немногими сопровождающими ромеями, был убит совершавшими
набег на эту землю славянами» [Свод 1991, с. 327].
Последняя информация чрезвычайно ценна, поскольку, с точки зрения
исследователей, не исключено, что это свидетельство о первом этапе того
28

крупного нашествия славян, начавшегося в третий год правления императора
Тиверия, о котором сообщает Иоанн Эфесский [Левинская, Тохтасьев 1991,
с.355] (см. выше).
На эпитафии, сочиненной Мартином Бракарским (510/520 - 579 гг.),
начертанной в базилике св. Мартина Турского (освящена в 558 г.), в перечне
прочих написан и этноним Sclavus: «Огромные и многоразличные племена
присоединяешь ты к благочестивому союзу Христа: аламанн, сакс, тюринг,
паннонец, руг, склав, норец, сармат, датчанин, острогот, франк, бургунд, дак,
алан - радуются, что под твоим водительством познали бога; дивясь на твои
знамения, свев узнал, каким путем идти ему к вере» [Свод 1991, с. 358].
Исследователи отмечают, что в глазах проповедников того времени
именно Мартин Турский был зачинателем славянской миссии, хотя всерьез
проповедь среди славян началась лишь в VIII в. [Свод 1991, с. 357].
О разорении славянами городов во Фракии в 576 г., а также об
опустошении ими же Иллирика и Фракии в 581 г. кратко упоминает в своей
хронике, составленной в 589 - 590 гг., Иоанн Бикларский [Свод 1991, с. 394-
396].
Не ранее 70-х годов VI в. неким практическим военным был составлен
так называемый Анонимный военный трактат, в котором, в частности,
говорится, что «удачными бывают [засады] против белокурых народов,
и против антов и склавов и сарацинов, и против персов...» [Свод 1991, с. 363].
«Стратегикон» - выдающийся памятник военной литературы, был
написан в самом конце VI в. византийским полководцем Маврикием, с 582 по
602 гг. занимавшим императорский престол. Статус официального военного
руководства предопределяет высокую степень достоверности его информации
[Кучма 1991, с. 364]. Исследователи допускают предположение о личном
участии Маврикия в экспедициях в славянские земли.
Ниже приведены выдержки из «Стратегикона», в которых содержится
информация, касающаяся этнографии склавов и антов, топографии мест их
обитания и проч.
«Племена склавов и антов одинаковы и по образу жизни, и по нравам;
свободные они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться,
особенно в собственной земле. Они многочисленны и выносливы, легко
переносят и зной, и стужу, и дождь, и наготу тела и нехватку пищи.
К пребывающим к ним иноземцам добры и дружелюбны, препровождают их
поочередно с места на место, куда бы тем ни было нужно; так что если гостю
29

по беспечности принявшего причинен вред, против него начинает вражду тот,
кто привел гостя, почитая отмщение за него священным долгом. Пребывающих
у них в плену они не держат в рабстве неопределенное время, как остальные
племена, но определив для них точный срок, предоставляют на их усмотрение:
либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как
свободные люди и друзья. У них множество разнообразного скота и злаков,
сложенных в скирды, в особенности проса и полбы. Жены же их целомудренны
сверх всякой человеческой. природы, так что многие из них кончину своих
мужей почитают собственной смертью и добровольно удушают себя, не считая
жизнью существование во вдовстве. Живут они среди лесов, рек, болот и
труднопреодолимых озер, устраивая много, с разных сторон, выходов из своих
жилищ из-за обычно настигающих их опасностей; все ценное из своих вещей
они закрывают в тайнике, не держа открыто ничего лишнего. Ведя разбойную
жизнь, они любят совершать нападения на своих врагов в местах лесистых,
узких и обрывистых» [Свод 1991, с. 369].
«Каждый мужчина вооружен двумя небольшими копьями, а некоторые из
них и щитами, крепкими, но труднопереносимыми. Пользуются они также
деревянными луками и небольшими стрелами, намазанными отравляющим
веществом... Пребывая в состоянии анархии и взаимной вражды, они не
боевого порядка не знают, ни сражаться в правильном бою не стремятся, ни
показываться в местах открытых и ровных не желают» [Свод 1991, с. 371].
«Они вообще вероломны и ненадежны в соглашениях, уступая скорее
страху, нежели дарам. Так как господствуют у них различные мнения, они либо
не приходят к согласию, либо, даже если и соглашаются, то решение тотчас же
нарушают другие, поскольку все думают противоположное друг другу и ни
один не желает уступить другому» [Свод 1991, с. 373]. «У них много вождей и
они не согласны друг с другом» [Свод 1991, с. 375].
Реки «в их стране многочисленны и труднопреодолимы» [Свод 1991,
с.373]. «Их реки впадают в Данувий» [Свод 1991, с. 375].
Хории (поселения, деревни) «склавов и антов расположены поочередно
вдоль рек и соприкасаются друг с другом, так что между ними нет достойных
упоминания промежутков, а лес или болота, или заросли тростника примыкают
к ним» [Свод 1991, с. 377]. Комментируя контекст, из которого взят этот
отрывок, В.В. Кучма путем определенных подсчетов, приходит к выводу, что
протяженность одной хори колеблется от 4 до 5 км [Кучма 1991, с. 391].
Однако данные археологии, о которых речь пойдет в следующих параграфах
зо

настоящей главы, позволяют в значительной степени скорректировать это
предположение.
«Намеревающимся совершить нападение на врагов, в особенности
склавов или антов, в густых лесах, труднопроходимых и тесных местах следует
быть хорошо снаряженными и ни кавалерии многочисленной не иметь,
ни повозками не пользоваться либо большим обозом или тяжелым
вооружением...» [ Свод 1991, с. 381].
Таким образом, если суммировать и кратко изложить сведения авторов VI
века о происхождении и расселении славян и антов, то получится следующая
картина:
-	у славян (<склавинов, склавов) и антов единый язык;
-	«внешностью они друг от друга ничем не отличаются»;
-	анты живут поблизости от склавинов;
-	у славян и антов «встарь» было одно имя, «и тех и других издревле
звали “спорами’*»;
-	они «одинаковы и по образу жизни, и по нравам»;
-	они многочисленны;
-	они заселяют «неимоверно обширную» территорию;
-	они заселяют «большую часть» левого берега Дуная;
-	славяне живут от города Новиетуна и Мурсианского озера «вплоть до
Данастра и на севере до Висклы»;
-	анты живут там, «где Понтийское море делает дугу» от Днестра до
Днепра;
-	анты живут к северу от кочевников-утигуров;
-	славяне и анты живут среди болот, озер, лесов и «многочисленных и
труднопроходимых» рек;
-	у них «множество разнообразного скота и злаков», в особенности, проса
и полбы;
-	живут они «в жалких хижинах», их поселения расположены вдоль рек
группами (т.е. по несколько деревень в непосредственной близости друг к
другу);
-	они «издревле живут в народовластии»;
-	у них ^ного вождей;
-	они язычники;
-	ценные вещи «они зарывают в тайнике», т.е. закапывают клады;
31

-	славяне и анты, вместе и порознь, совершали военные рейды вглубь
Византийской империи проходя, «стремительно через всю Элладу»;
-	славяне и анты иногда враждовали между собой.
Народ, осознавший себя как славяне (склавины, склавы), стал широко
известен европейским хронистам с VI в., когда началось его стремительное
проникновение, прежде всего, на Балканы. Начиная с этого времени, и все
последующие века славяне были и остаются одним из ярких и самобытных
народов Европы. Участники многих происходивших в Европе исторических
событий, они продолжали попадать в поле зрения средневековых историков
(причем, не только европейских) и в VII, и в VIII, и в IX, и в последующие века
[Свод 1995].
Народ, известный как анты, на исторической арене появился
одновременно со славянами, что и было отражено в записях европейских
хронистов. Однако, в отличие от славян, это «могущественное» и
«многочисленное» племя в источниках VII в. упоминается лишь считанное
число раз.
В частности, об антах говорит Феофилакт Симокатга (род. ок. 80-х гг.
VI в.), писавший свою «Историю» в конце 20-х годов VII в., о летней кампании
602 года сообщает: «... хакан, узнав о ромейском нападении, отправил Апсиха
с войсками, чтобы уничтожить племя антов, которое было союзником ромеев»
[Свод 1995, с. 43].
Более поздняя хроника Феофана Исповедника (760 - 818 гг.) практически
повторяет вышеназванный первоисточник: «... хакан отправил Апсиха с
полчищами, чтобы он погубил племя антов как союзное ромеям» [Свод 1995,
с. 271].
Наконец, самое последнее упоминание антов датировано 612 г., когда
эпитет «Антский» в последний раз встречается в титуле императора Ираклия
[Иванов 1995, с. 63].
Значимость письменных источников для реконструкции начальных
этапов истории ранних славян трудно переоценить. Вместе с тем, читатель,
взявшийся изучить не только собственно опубликованные хроники [Свод 1991;
Свод 1995], но и комментарии к ним, несомненно, заметит частоту апелляций
комментаторов этих текстов к источникам иного рода - к археологическим
материалам.
32

Действительно, археологическая наука сегодня накопила великое
множество материальных свидетельств, так или иначе связываемых с
раннеславянскими культурами.
Важно и интересно то, что ни в одной из европейских хроник эпохи
раннего средневековья нет упоминания о славянах, живших в III - VI вв. на
Средней Волге (хотя, скажем, этно-географический взор Иордана достигал и
весьма отдаленных от империи территорий и народов). Однако
археологические исследования, проведенные в районах Среднего Поволжья и
Нижнего Прикамья в последние десятилетия, однозначно свидетельствуют о
том, что в этот период здесь проживало славянское население, пришедшее сюда
из районов Поднепровья и Полесья.
АРХЕОЛОГИЯ О РАННИХ СЛАВЯНАХ
Археологические культуры и этносы: проблема соотношения
Археология - наука, с одной стороны, оперирующая чрезвычайно
конкретными материальными свидетельствами прошлой жизни, дошедшими до
нас чаще всего, увы, в виде следов, остатков или фрагментов. Керамика, орудия
труда, оружие, украшения, жилищные котлованы, хозяйственные ямы,
кострища, погребения и прочие артефакты (или комплексы артефактов) - даны
исследователю эмпирически как дискретные объекты. С другой - эта наука
базируется на целом ряде абстрактных понятий, таких как «культурный тип»,
«хронологический горизонт», «археологическая культура».
Археологическая культура - одно из базовых понятий археологии.
Конкретная археологическая культура подразумевает некую реальную
совокупность однотипных археологических памятников (поселений,
могильников, святилищ и т.п.), характеризующихся сходным комплексом
объектов (хозяйственных построек, погребений и т.п.) и предметов
материальной культуры (артефактов). В то же время, археологическая культура
это и абстрактное понятие - идеальный объект (набор абстрактных типов с
w
учетом связей между ними), отражающий существенные, с точки зрения
исследователя, свойства комплексов конкретной археологической культуры
[Колпаков 1991].
зз

В свою очередь, этнической культурой, в традиционном понимании
этнологической (этнографической) науки, принято считать -совокупность
культурных элементов и структур, обладающих этнической спецификой и
выполняющих этнодифференцирующую функцию [Садохин 2004, с. 350].
Другими словами, этническими признаками следует считать те зафикси¬
рованные свойства (язык, антропологию, религию, традиционные элементы
материальной и духовной культуры) того или иного этноса, которые отличают
оный от всех остальных.
Что касается археологии, изучающей главным образом материальную
культуру древних обществ, и где свойства-признаки культур распределены и в
пространстве, и во времени, то здесь к этнодиагностирующим признакам
следует относить те элементы той или иной археологической культуры,
которые выделяют ее в череде других синхронных культур.
До известной степени этномаркирующие и культуромаркирующие
признаки в археологических культурах совпадают. Вместе с тем, нередки
случаи, когда в разных археологических культурах, объединенных, тем не
менее, общими генетическими корнями, присутствуют общие элементы,
проявляющиеся как в особенностях погребального обряда, домостроительства и
других ритуальных и технологических стереотипах, так и в воспроизводстве
сходных форм орудий труда (оружия, керамики, украшений и т.д.).
Артефакты, специфичные для определенного этнокультурного круга
(и нетипичные для других этнокультурных образований), как раз и являются
этнодиагностирующими признаками. Значение их трудно переоценить в
изучении вопросов, связанных с происхождением культур, их миграций и
взаимовлиянияний. В отличие от хронологических индикаторов (в эпоху
раннего средневековья таковыми были, к примеру, пояса геральдического
типа), этнодиагностирующие маркеры (например, квадратный курганный
ровик) не были распространены повсеместно в материалах априори
неродственных (например, кочевнических степных и лесных оседлых) культур.
Иногда случается, что некая археологическая культура совпадает с тем
или иным, некогда реально существовавшим и упомянутым в письменных
источниках, народом. А бывает, что и не совпадает. Здесь нет какой-то заранее
заданной определенности. Для эпохи раннего средневековья полиэтничные
культуры, состоящие из двух и более этнических компонентов, не редкость.
Забегая вперед, скажем, что таковыми, к примеру, являются пшеворская
(германцы + славяне) и Черняховская (германцы + славяне + иранцы) культуры
34

Европы. Выделение различных этнических составляющих этих культур стало
возможным посредством анализа и четкого вычленения этнодиагностирующих
признаков.
Учитывая все сказанное выше, выделение этнодиагностирующих
элементов в той или иной культурной среде приобретает актуальность
самостоятельной исследовательской задачи.
Кроме того, этнодиагностирующие признаки можно расценивать как
своего рода звенья, сцепляющие в одно целое цепь развития (и, следовательно,
неизбежной трансформации) этноса во времени. «Хотя археологические
культуры не всегда и не обязательно должны соответствовать этносам, все же в
пределах существования одного этноса должна иметь место передача от
поколения к поколению неких общих традиций в материальной культуре.
А, следовательно, можно найти уходящую все дальше вглубь веков цепочку
или секвенцию культур, где такая традиция прослеживается, а тем самым найти
и пути развития этноса» [Щукин 1994, с. 27].
Археология о венедах
На рубеже XIX - XX вв. славянская археология находилась в стадии
своего становления. Источниковая база была еще слишком мала. Однако, как
отметил В.В. Седов, уже тогда возникла мысль о необходимости привлечения
археологических материалов для освещения начальной истории славянства.
К последним десятилетиям XIX в. относятся первые попытки использования
данных археологии для анализа этногенеза славян. Киевский археолог
И.А.Хойновский писал, что выводы по древнейшей истории славян,
опирающиеся только на письменные источники, иногда не обоснованы и не
имеют прочного фундамента. Многолетние занятия археологией убедили
исследователя в необходимости широко использовать для этих целей
вещественные источники [Седов 1994, с. 24].
С тех пор прошло уже более века и сегодня уже никого не приходится
убеждать в том, что именно археологические материалы могут пополнить и
скорректировать наши знания о древних славянах, полученные из письменных
источников. И подтверждение тому - обширнейшая археологическая
литература. Интересно то, что в результате интенсивных археологических
изысканий вещественные источнжш прирастают столь быстрыми темпами, что
35

исследователям порой приходится вносить срочные правки в уже сверстанные
тексты своих статей и монографий.
В этой связи, некогда сформулированные специалистами теории и
концепции объективно устаревают и становятся интересными уже в контексте
истории науки. Читателю, желающему постичь все тонкости и перипетии
трансформации взглядов исследователей на круг проблем, связанных с
археологией ранних славян, следует в первую очередь обратиться к
фундаментальным работам крупнейшего отечественного археолога-слависта
В.В. Седова [Седов 1979; 1982; 1994; 2002]. Мы же на страницах этой книги
остановимся лишь на тех трудах, которые задавали и продолжают задавать тон
в продолжающейся и по сей день дискуссии об археологической
идентификации венедов.
Д.А. Мачинский в своей известной статье, блестяще сопоставив между
собой все письменные источники о венедах, пришел к выводу о том, что
территория возможного доминирования венедов во второй половине I в. н.э.
ограничивалась средним течением Западного Буга, на юго-западе простиралась
на Подольскую возвышенность, не достигая течения Верхнего Днестра
(рис. 3,4), и задался в этой связи вопросом: «С какими археологическими
единствами можно связывать при таком решении вопроса венетов Тацита?»
[Мачинский 1976, с. 88, 94]. И сам дал на него нетривиальный ответ: «Пока что
единственным археологическим признаком этих венетов является отсутствие
археологических памятников в зоне их обитания. Если кратковременные, почти
лишенные культурного слоя поселения венетов, вероятно, просто еще не
уловлены, то полное отсутствие каких-либо погребений, которые в Полесье
обычно обнаруживаются быстрее и легче поселений, представляется странным.
В связи с этим отметим, что для культур железного века, расположенных
севернее и северо-восточнее Полесья (культура штрихованной керамики,
Днепро-Двинская, Юхновская, Дьяковская культура, группа «зарубиноидных»
памятников Подесенья I - II вв. н.э. и др.), вообще, по-видимому, не характерны
захоронения в земле на больших постоянно действующих могильниках.
Очевидно, в этой северной культурной зоне преобладали какие-то похоронные
обряды, не оставляющие для археологов почти никаких следов. Не являются ли
венеты Тацита пришельцами из южных областей этой зоны, принесшими с
собой и археологически неуловимый похоронный обряд?» [Мачинский 1976,
с.94-95].
36

Рис. 3. Карта-схема предо ап ага емых мест обитания и миграций
восточноевропейских венедов в конце П - середине Ш в.н.э. по данным
античных и ранневизантийских письменных источников по ДА. Мачинскому
[Мачинский 1976, рис. 2]
С момента выхода этой работы прошел немалый срок и за это время
количество археологических материалов возросло кратно. Выделены новые
культуры, хронологические горизонты, культурные типы. Связывают ли
исследователи эти новообразованные гносеологические конструкты с венедами
письменных источников первых веков нашей эры?
В середине 1970-х годов в результате археологических работ на
территории Западной Волыни и Западного Подолья была исследована группа
памятников I в. до н.э. - IV в. н.э., выделенных в особую зубрицкую группу.
Территория, а так же время бытования этих памятников, по мнению
Д.Н.Козака, совпадает с территорией (по Д.А. Мачинскому) и временем
существования венедов Тацита: «либо носители зарубинецкой культуры
Припятского Полесья продвинулись на Волынь и Верхнее Поднестровье,
покорив пшеворские племена, дали им название венедов, либо наоборот,
зарубинцы, растворившись в пшеворской среде, приняли их племенное
название. Как видим, два независимых источника (археологические материалы
37

и сообщения античных писателей) полностью сходятся, подтверждая и
дополняя друг друга. Они свидетельствуют, что начиная с позднелатенского
времени на территории Северо-Западной Украины проживали славянские
племена - носители памятников поморско-клешевой, зарубинецкой,
пшеворской культур, зубрицкой группы и памятников Черняховского типа,
которые как минимум, в крайнем случае со второй половины I в. н.э.
назывались венедами и составляли, возможно, западную часть большого
этнического массива Юго-Восточной Европы» [Козак 1992, с. 139 - 140].
М.Б. Щукин в своей обстоятельной монографии «На рубеже эр» писал:
«Весь ход рассуждений в данной работе привел нас в конечном итоге к тому же
решению, которое уже предложили Д.А. Мачинский и М.А. Тиханова, хотя мы
шли несколько иным путем и выводы наши в некоторых нюансах отличны»
[Щукин 1994, с. 239].
М.Б. Щукин, вслед за Д.А. Мачинским обращает внимание на то место
«Германии» Тацита, где он пишет, что «Германия отделена... от сарматов и
даков обоюдной боязнью и горами» [Тацит 1993, с. 353]. По мнению
Рис. 4. Карта-схема обитания венетов-славян в IV в.н.э. по данным
античных и ранневизантийских письменных источников по Д.А. Мачинекому
[Мачинский 1976, рис. 3]
38

исследователя, «зона взаимного страха соответствует зоне «археологической
трудноуловимое™», существовавшей и ранее между культурами пшеворской,
запад но-балтских курганов и зарубинецкой, а теперь расширившейся за счет
«воронки», образовавшейся в Полесье после зарубинецкого «взрыва».
И простирается эта зона действительно вплоть до занятых сарматами земель
Среднего Поднепровья (рис. 5). Окаймляют ее памятники горизонта Рахны-
Почеп. Не оставили ли их «бродящие ради грабежа» венеты? В описанной
выше ситуации более вероятным становится предположение, что венетами
Тацита были носители	культур штрихованной керамики	и
среднетушемлинской, а люди, оставившие памятники зарубинецко-
пшеворского горизонта Рахны-Почеп, были теми бастарнами, из нравов
которых венеды многое переняли» [Щукин 1994, с. 243].
(В скобках заметим, что именно М.Б. Щукин в 1980-х годах обосновал
горизонт Рахны-Почеп, существовавший как особое археологическое явление с
середины I в. до начала II в., основную часть населения которого составляли
носители зарубинецкой культуры. Круговорот бурных событий,
происходивших во второй половине I в., вызвал центробежные силы, которые
«могли выбросить какие-то группы зарубинецкого населения далеко на восток,
что и привело в дальнейшем к появлению памятников типа Лбище и
именьковской культуры» [Щукин 1986, с. 29, 32]).
В монографии, изданной в 2005 году, М.Б. Щукин, говоря о судьбе
наследников носителей зарубинецкой культуры, устремившихся на восток и на
север, писал: «они свое единство, самосознание и язык, вероятно, вскоре
утратили. Именно это «блуждающее» население уже для информаторов Тацита
было венетами» [Щукин 2005, с. 69].
В.В. Седов полагает, что античные письменные источники (Птолемей,
Тацит) позволяют локализовать в ареале пшеворской культуры и венедов-
славян и ряд германоязычных племен (рис. 6). Венеды, по его мнению, надежно
локализуются где-то в регионе Вислы «от побережья Балтийского моря и до
бастарнско-певкинского ареала (бастарнам принадлежит культура Поянешти-
Лукашовка, находящаяся между Днестром, Прутом и Серетом).
На Певтингеровой карте мира, восходящей к позднеримскому периоду
(П1 в. н.э.), венеды-сарматы помещены в том же регионе - южнее Балтийского
моря и северо-западнее бастарнов» [Седов 1994, с. 179]. Исследователь
уточняет, что письменные источники не дают оснований относить пшеворский
ареал ни целиком к венедам-славянам, ни полностью к германцам, поскольку
39

пшеворская культура объединила в себе элементы, связанные с различными
этническими единицами [Седов 1994, с. 180].
В одной из своих последних работ В.В. Седов о расселении славян-
венедов писал следующее. «В конце II в. н.э. носители пшеворской культуры
Повисленья, перейдя по перевалам Карпатские горы, расселились в северных
окраинных регионах Среднего Подунавья. Здесь складывается прешовская
культура, явно отпочковавшаяся от пшеворской. Еще раньше, во второй
половине I в. до н.э., пшеворское население распространилось на Верхнем
Днестре и в западной части Волыни. В результате смешения этого населения с
местным, зафиксированного липицкими и зарубинецкими древностями, здесь
ШШЮ — пшеворская культура; ЩЁ — культура западных балтов; EZ3 — культура штрихованной
керамики; —днепро-двинская и среднетушемлинская культуры;	—граница прежней («клас¬
сической») зарубинецкой культуры; ШЗ — распространение памятников постзарубинецкого го¬
ризонта Рахны-Почеп; Щ| — ранняя (любовидзская) стадия вельбаркской культуры; 4— — пере¬
селение сираков или их части на Тсндровскую косу
Рис. 5. Историческая ситуация середины I в.н.э., по данным
письменных источников и археологии по М.Б. Щукину [Щукин 2005, рис.
14]
40

формируется особая группа пшеворской культуры - волыно-подольская. Во II-
III вв. крупные массы пшеворского населения из Висло-Одерского региона
перемещаются в лесостепные районы междуречья Днестра и Днепра,
заселенные сарматскими и позднескифскими племенами, принадлежавшими к
иранской языковой группе» [Седов 2002, с. 594-605].
Говоря об этнической ситуации в междуречье Дуная и Днестра в период
составления Певтингеровой карты (П1 в.), В.В. Седов писал, что чересполосно с
готами, сарматами и гето-даками там жили и славяне, которых германцы и
римляне именовали венетами [Седов 1984, с. 277].
Академик Б.А. Рыбаков полагал, что «сведения Плиния относятся к
славянской пшеворской культуре, а Тацита - отчасти и к зарубинецкой.
Предельная краткость сведений этих двух римских авторов хорошо
объясняется отрезанностью тогдашних славян от греко-римского мира в
пшеворской области - германцами, а в зарубинецкой - сарматами» [Рыбаков
1982, с. 33].
В Буджакской степи между нижними течениями Дуная и Днестра
выявлена небольшая группа памятников (древности типа Этулии),
оставленных, по мнению А.В. Гудковой, группой славян-венедов, пришедшей
из областей, заселенных позднезарубинецко-раннекиевскими и волыно-
подольскими племенами [Гудкова 1982, с. 19-28].
В монографии 1991 года А.М. Обломский и Р.В. Терпиловский пишут:
«Если учесть, что теория бастарнской принадлежности зарубинецкой культуры
недостаточно обоснована, а сообщения Тацита о венедах соответствуют
(территориально, хронологически и по сути описанных событий) миграциям
племен позднезарубинецкого периода, то имеются все основания считать, что
позднезарубинецкие памятники оставлены венедами» [Обломский,
Терпиловский 1991, с. 108].
А.М. Обломский в одной из своих недавних работ, солидаризируясь с
предложениями Д.А. Мачинского, М.Б. Щукина, Р.В. Терпиловского
отождествить восточно-европейских венетов/венедов Тацита, Птолемея и
Иордана с населением позднезарубинецкого культурно-хронологического
горизонта и киевской культуры, предполагает, что весьма вероятно, что
обитатели Верхнего Подонья, оставившие памятники типа Каширки-Седелок,
«в позднеримский период, в составе которых преобладали генетически
связанные с киевскими племенами группировки, и были венетами Иордана,
против которых был направлен поход готов» [Обломский 20076, с. 88].
41

а — Висленский регион пшеворской культуры; б — Одсрский регион; в — юго-восточ¬
ная граница пшеворской культуры; г — ареал з&рубинецкой культуры
Рис.6.	Расселение различных племен по историческим данным в
первые века нашей эры по В.В. Седову [Седов 1993, рис. 55]
Заканчивая краткий историографический обзор некоторых наиболее
интересных, с нашей точки зрения, публикаций, в которых исследователями
были предприняты попытки отождествления венетов/венедов письменных
источников с конкретными археологическими материалами, приходится
констатировать достаточно большой разброс мнений, предположений и
гипотез.
Пожалуй, сегодня следует согласиться с М.Б. Щукиным, в 2005 году
написавшим, что «проблема венетов все еще остается загадкой» [Щукин 2005,
с. 70].
42

Археология о склавинах/склавенах и антах
Несмотря на то, что информация письменных источников о склавинах и
антах хронологически наиболее близка к нам, нежели сведения о венедах,
археологическая идентификация этих раннеславянских народов, тем не менее,
так же весьма неоднозначна.
Отправной в понимании обозначенной проблемы явилась, ставшая уже
классической, работа Д.А. Мачинского. Опираясь, прежде всего, на данные
Прокопия, он пришел к выводу о том, что «около 512 г. какая-то часть
склавенов населяла области, прилегающие с севера к западным Карпатам и,
возможно, восточным Судетам, т.е. занимала земли по верхнему течению
Вислы, а может быть и по верхнему течению Одера» [Мачинский 1976, с. 96].
Однако, на тот момент (статья увидела свет в 1976 г., но ее основные
положения были сформулированы Д.А. Мачинским в докладах в 1970 - 1971
гг.) он полагал, что «мы не можем выделить какой-то археологический пласт,
который на основании его собственных материалов мог бы быть датирован
концом V - первой половиной VI в. н.э. (т.е. временем около 512 г.)»
[Мачинский 1976, с. 96]. Археологические материалы (открытые поселения с
жилищами-полуземлянками, погребения-трупосожжения с бедным инвентарем)
склавенов и антов начинают проявляться с середины VI в.: «в Чехии, Моравии
и южной Польше (т.е. в чисто склавенской области) основным типом посуды
является горшок “пражского” типа, а в антской области восточнее Днестра -
отличные от “пражского” типа горшки “типа Пеньковки” двух вариантов, а на
нижнем Дунае и в Молдавии - как горшки “пражского типа”, так и близкие к
“пеньковским”, что, вероятно, объясняется тесным взаимодействием здесь в
предшествующее время антов и склавенов, а также включением отдельных
групп антов в склавенский союз племен» [Мачинский 1976, с. 97]. Ранние
памятники “типа Корчак”, занимающие лесное правобережье Днепра с центром
в бассейне Тетерева, по мнению Д.А. Мачинского, были оставлены либо какой-
то группой славян, о которой Иордану ничего не было известно, либо они
появились на Тетереве позднее середины VI в. [Мачинский 1976, с. 98].
В.В. Седов полагал, что группировка славян-антов первоначально
складывалась в междуречье Днепра и Днестра в Подольско-Днепровском
варианте Черняховской культуры в результате смешения славян со скифо¬
сарматским населением (славяно-иранский симбиоз). Спасаясь от гуннского
нашествия, значительные группы Черняховского населения были вынуждены
43

бежать на новые места. Однако «в лесостепных землях междуречья Днестра и
Днепра основные массы земледельцев-антов не покинули мест своего
обитания» [Седов 2002, с. 203]. Именно они и формируют новую культуру -
Пеньковскую. Таким образом, по мнению В.В. Седова, «создателями
Пеньковской культуры были в основном потомки местного Черняховского
населения - анты, в среду которых инфильтрировали переселенцы из более
северных земель Поднепровья - носители киевских древностей» [Седов 2002,
с. 205]. В дальнейшем «анты - выходцы из Пеньковского ареала заселили земли
преимущественно вдоль р. Прут и ее притоков, а также Добруджу. Славены -
носители пражско-корчакской керамики - расселились на территориях
восточнее Карпат и в долине Сирета и его бассейна. На Мунтенской равнине
наблюдается смешение потоков расселения антов и славинов» [Седов 2002,
с.226-227]. И, наконец, в контексте нашего исследования важно отметить, что в
своих последних работах В.В. Седов отождествлял население именьковской
культуры Среднего Поволжья с переместившейся сюда из Черняховского
ареала крупной культурно-племенной группировкой антов [Седов 2002; Седов
2003].
Памятники пеньковской культуры, выделенные в особую группу в 1960-е
годы, исследователи традиционно связывают с антами.
В работе 1981 года Е.А. Горюнов отмечал, что «ныне широкое
распространение памятников третьей четверти I тыс. в лесостепном
Левобережье совершенно очевидно. Выяснено также, что часть их по характеру
не отличается от памятников того же времени, известных к западу от Днепра,
связь которых с антами почти ни у кого не вызывает сомнений. Славянская
атрибуция пеньковской культуры находит подтверждение в хронологии и в
том, что ареал этой культуры, как неоднократно отмечалось в литературе,
в целом несомненно совпадает с локализацией антов письменными
источниками» [Горюнов 1981, с. 84-85.].
Выделенные в 1976 году В.Н. Даниленко «памятники киевского типа»
[Даниленко 1976] исследователями практически сразу же были встроены в
цепочку этногенеза антов. В частности, Р.В. Терпиловский в монографии,
посвященной славянским древностям III - V вв. Подесенья отметил, что
«участие киевского субстрата в сложении главных черт колочинской и
пеньковской культур, на наш взгляд, не позволяет разделять этнос их
носителей. Учитывая идентификацию племен пеньковской культуры с антами,
мы присоединяемся к точке зрения основоположников изучения памятников
44

второй четверти I тысячелетия н.э. северной части Среднего Поднепровья и
Полесья - В.Н. Даниленко и П.Н. Третьякова, рассматривавших эти древности,
а также памятники типа Колочина как славянские» [Терпиловский 1984, с. 85].
А.М. Обломский, систематизировавший памятники на водоразделе Днепра и
Дона, пишет о формировании там в конце II или начале III в. н.э. особого
(сейминско-донецкого) варианта киевской культуры, носители которой
«являются одним из вероятных претендентов на роль предков Пеньковского
(антского) населения Левобережья» [Обломский 1991, с. 148].
В недавней работе А.М. Обломский, исходя из новых материалов, делает
более обстоятельные выводы. «Сейминско-донецкий вариант киевской
культуры формируется на основе южных, а не северных позднезарубинецких
группировок (типа Картамышево и Терновки). При современном состоянии
источников можно утверждать, что население киевской культуры было
предками, скорее всего, не собственно славян (“склавинов”) раннего
Рис. 7. Карта-схема обитания венетов-славян и антов около рубежа IV
и V вв.н.э. по данным античных и ранневизантийских письменных
источников по Д А. Мачинскому [Мачинский 1976, рис. 4]
45

средневековья, а антов лесостепи и родственных им народов юга лесной
зоны. Археологическая структура, которая могла бы служить прямым
прототипом пражской культуры склавинов-славян, пока еще не открыта.
Не исключено, что по общему облику она также будет близка к киевским
древностям. Этническая история антов и родственных им групп населения
восходит к позднезарубинецкому периоду и прекращается во второй половине
- конце VII в., когда в результате военных действий, охвативших часть
Поднепровья, были сожжены некоторые городища лесной зоны (типа
Никодимого), а в лесостепи были сокрыты в земле клады ‘‘древностей антов*’
первой группы» [Обломский 2007а, с. 33].
Важно отметить, что авторы и составители вышепроцитированного
издания [Памятники 2007], собрав в книгу все сведения о киевской культуре,
сочли возможным поместить туда и материалы памятников III - V вв. бассейна
рек Большой Черемшан и Кондурча Самарского Поволжья. Исследователь этих
памятников Д.А. Сташенков в своей монографии 2005 года отметил, что они
«дали неоднородный материал, свидетельствующий о приходе в регион во II -
V вв. н.э. населения, истоки которого, вероятно, следует искать на территории
распространения киевской и граничащих с ней культур» [Сташенков 2005,
с.45].
В статье 2007 года нами было высказано предположение о том, что
племена именьковской культуры Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья
были этническими антами [Богачев 20076], однако к этому тезису нам еще
предстоит вернуться.
Заканчивая краткий обзор исследований, так или иначе, связанных с
проблемой этнической идентификации раннеславянских культур, повторюсь,
что задача полного анализа всех материалов и всех точек зрения по этой теме
изначально не ставилась. Рассматривался круг лишь тех культур (типов,
горизонтов), из которого в принципе (хотя бы с точки зрения хронологии)
могли выйти славяне, появившиеся во второй четверти I тыс. н.э. на Средней
Волге. Представляется, что таковыми своего рода потенциальными
культурами-«донорами» могли быть Черняховская, зарубинецкая
(позднезарубинецкая), пшеворская и киевская. О них и пойдет речь далее.
46

СРЕДНЕВОЛЖСКИЕ СЛАВЯНЕ: В ПОИСКАХ ПЕРВОИСТОКОВ
Каждая из вышеперечисленных культур в свое время обозначалась
исследователями (Г.И. Матвеева [Матвеева 1981; 1986; 2004], В.В. Седов
[Седов 1994; 2002], А.В. Богачев [Богачев 1991; 1998], Д.А. Сташенков
[Сташенков 2005]) в качестве возможного субстрата (или культурной
составляющей) именьковской культуры Среднего Поволжья. Однако наиболее
детальный сравнительный анализ целого ряда элементов (а не только керамики,
отдельных типов украшений или жилищных построек) материальной культуры
именьковского населения с комплексом материальной культуры зарубинецких
племен был сделан лишь Г.И. Матвеевой в статье 1981 года [Матвеева 1981].
Для того, чтобы дать читателю хотя бы самые общие представления о
вышеперечисленных культурах, мы сочли возможным поместить на страницах
настоящего издания максимально сжатые их характеристики, которые являются
своего рода сверхкраткими конспектами (компиляциями) основательных
монографических трудов ведущих специалистов в области изучения
зарубинецкой, пшеворской, Черняховской и киевской культур.
Зарубинецкая культура: краткая характеристика
Зарубинецкая культура (рис. 8) - археологическая культура Восточной
Европы эпохи раннего железного века (полное описание см. И.П. Русанова,
Е.В.Максимов [Зарубинецкая культура 1993]). Культура датируется II в. до н.э.
- II в. н.э. (узкая дата, не включающая позднезарубинецкие/постзарубинецкие
памятники II в. до н.э. - середины I в. н.э.). Она названа по могильнику,
исследованному в 1899 г. В.В. Хвойкой у с. Зарубинцы Киевской губернии
(теперь Переяслав-Хмельницкий район Киевской области). Наиболее
значительные работы в области исследования и обобщения материалов
культуры проведены П.Н. Третьяковым, Ю.В. Кухаренко, Л.Д. Поболем,
К.В.Каспаровой, Е.В. Максимовым. Основные районы распространения
зарубинецких памятников - Среднее и Верхнее Поднепровье, бассейны
Припяти и Десны. Известно более 500 поселений и могильников, на которых
исследовано более 150 жилищ и 1 тыс. погребений. Поселения двух типов.
Одни располагались на краю высокого плато, на речных и овражных мысах и
обычно были укреплены земляными валами и рвами. Другие находились в
низких местах, на останцах поймы или на невысоких надпойменных террасах.
47

Рис. 8. Сводная таблица основных элементов зарубинецкой культуры
48

На поселениях исследованы углубленные в землю подквадратные, в плане
небольшие, жилища с очагом, а также хозяйственные ямы различной
конструкции. Зарубинецкие могильники - «поля погребений» - размещались
недалеко от поселений. Обряд трупосожжения был главным ритуальным
обрядом. Покойник кремировался на стороне, т.е. вне пределов могильной ямы.
Погребения совершались в неглубоких ямах, дно которых находилось обычно в
верхней части материкового грунта. На всей территории культуры
господствуют безурновые трупосожжения, когда прах погребенного кучкой
ссыпался на дно могилы. Однако около 10% погребений были урновыми.
Ингумации на зарубинецких могильниках крайне редки. Зарубинецкая
керамика в массе своей лепная, слабообожженная, с примесями песка, шамота,
реже - мелкотолченого камня. По способу обработки наружной поверхности
она делится на лощеную (или тщательно выглаженную), встречающуюся
преимущественно на могильниках, и нелощеную, шершавую, обломки которой
найдены, главным образом, на поселениях. Иногда встречаются сосуды с
нарочито ошершавленной («хроповатой») поверхностью. Поверхность
лощеных сосудов обычно черная или темно-коричневая, а простых - светло-
коричневая. Посуда грубой выделки предназначалась для приготовления пищи,
хранения продуктов и воды, лощеная выполняла функции столовой посуды,
использовалась в ритуальных целях. Орнаментация керамики скромная. Чаще
всего это ямки, насечки или защипы по краю венчика. Зарубинецкая посуда
представлена различными типами горшков, корчаг, мисок, а также
коническими крышками, сковородками, кувшинами, кружками, стопками.
Найденные на памятниках орудия труда представлены железными ножами,
серпами, долотами, зубилами, топорами с вертикальной втулкой,
биконическими глиняными пряслицами, грузилами конической формы,
точильными брусками, каменными зернотерками. Изредка встречается оружие
(наконечники копий и стрел) и снаряжение всадника (удила, шпоры).
Из предметов личного убора чаще всего, главным образом в погребениях,
встречаются застежки-фибулы. Собственно зарубинецкой считается форма
фибулы, конец ножки которой расплющен в виде треугольной пластинки. Реже
встречаются сюльгамы, браслеты, разного рода кольца, бронзовые
пластинчатые привески трапециевидной формы, поясные скрепы-крючки. Судя
по находкам орудий земледельческого труда (серпам, косам, зернотеркам),
основу хозяйства оседлого населения зарубинецкой культуры составляло
земледелие. Животноводство было приселищным. Не последнее место
49

занимало рыболовство. Были развиты различные ремесла - железоделательное,
кузнечное, бронзообрабатывающее, керамическое и др. Зарубинецкая культура
сложилась в результате слияния местного (позднескифского) населения и
пришлых этносов, носителей позднепоморской, подклешевой, кельто¬
иллирийской, ясторфской и, возможно, других культур. Этнос зарубинецких
племен, по мнению многих исследователей, рассматривается как
праславянский. Схожесть многих элементов зарубинецкой и именьковской
археологических культур впервые была отмечена Г.И. Матвеевой.
Сравнительный анализ погребального обряда, поселенческого комплекса,
керамического материала и артефактов двух культур, как уже было сказано
выше, позволил Г.И. Матвеевой выдвинуть гипотезу о зарубинецких
(праславянских) корнях именьковской культуры [Матвеева 1981].
Познезарубинецкие древности: краткая характеристика
Симптоматично то, что в моногрфии, изданной в 1993 году в серии
«Археология СССР» [Славяне 1993], девять глав из десяти посвящены
описанию археологических культур и лишь одна глава, написанная
А.М.Обломским, описывает не культуру, а памятники. Заголовок
«Позднезарубинецкие памятники» в полной мере отражает срез сегодняшних
представлений исследователей о материалах, оставленных в последующее,
после распада в I в. зарубинецкой культуры, время. Представленная ниже
краткая характеристика позднезарубинецких древностей дана по материалам
названной монографии.
Группы позднезарубинецких памятников выявлены на обширной
территории от Южного Буга на западе до поречья Оскола на востоке. Это
группы в Южном Побужье, памятники типа Лютежа в Среднем Поднепровье,
типа Почепа в Подесенье, памятники типа Картамышева 2 - Терновки 2 на
востоке Днепровского левобережья и в бассейне Северского Донца, а также
типа Гриней в Поднепровье и на Днепровском левобережье.
Позднезарубинецкие памятники исследовались Ф.М. Заверняевым,
А.К.Амброзом, Е.В. Максимовым, Е.А. Горюновым, П.И. Хавлюком,
А.М.Обломским и др. Всего раскопками изучено около 40 поселений и один
могильник. А.М. Обломским отмечается слабая археологическая изученность
позднезарубинецких памятников, как следствие малочисленности найденных
на них материалов.
50

Рис. 9. Груболепные сосуды из позднезарубинецких памятников
[Славяне 1993, табл.ХШ]
51

Большинство этих памятников находится за пределами территории
классической зарубинецкой культуры, но их нижняя дата смыкается с верхней
датой зарубинецких материалов. То есть они возникают в конце позднего
латена или в самом начале раннеримского периода и существуют в течение
всего раннеримского времени.
На селищах исследованы жилища, четырехугольные полуземлянки
площадью 10 - 16 кв. м, с опорными столбами и без таковых, с открытыми
очагами. Известны и наземные дома. В целом, какой-то устойчивой
домостроительной традиции, характерной для всех групп позднезарубинецких
памятников, не прослеживается, хотя принципы построек имеют много общих
элементов.
Хозяйственные сооружения представлены ямами-хранилищами, летними
кухнями, овальными и круглыми полуземлянками хозяйственного назначения,
сыродутными горнами.
Керамика (рис. 9) по способу обработки поверхности делится на
груболепную (преймущественно горшки) и лощеную (миски). Горшки делятся
на округлобокие и со сглаженным ребром. Основные формы как ребристых, так
и округлобоких горшков с памятников всех групп схожи, хотя в комплексе
посуды каждого из регионов имеется своя специфика. Встречаются диски-
лепешечницы, конические воронкообразные крышки и миниатюрные сосудики.
А.М. Обломский полагает, что близость керамического комплекса и
принципов домостроительства локальных групп, позволяет предполагать, что в
их основе лежит единый культурный компонент, восходящий к древностям
среднеднепровского варианта зарубинецкой культуры [Обломский 1993, с. 51].
Орудия труда представлены железными серпами, ножами, зубилами.
Пряслица (биконические, конические, шаровидные, плоские) изготавливались
из глины и часто лощились. Предметы вооружения представлены только
плоскими двушипными стрелами, как черешковыми, так и втульчатыми.
Наиболее многочисленными категориями украшений являются фибулы и бусы.
Кроме того, найдены браслеты, сюльгамы, кольца, булавки (в виде посоха и с
кольцеобразным завершением).
Единственный могильник Рахны (Побужская группа) включал 12
захоронений. Это безурновые трупосожжения, совершенные на стороне.
Могильные ямы в плане овальные (одна - круглая) 1 х 1,5 - 2 м. Глубина 0,2 -
0,4 м от уровня современной поверхности. Кости, как правило, очищенные от
следов костра расположены в виде одного (иногда - двух, трех, четырех)
52

скоплений. Во многих захоронениях имелись сосуды (от одного до четырех),
располагавшиеся сверху на костях или около костей. Вещи (иногда
подверженные действию огня) находились среди костей. Анализ погребального
обряда этого могильника привел Е.В. Максимова к выводу о том, «что Рахны
показывают наличие здесь во II в. н.э. населения, культура которого
представляла собой определенное смешение зарубинецких и пшеворских
элементов» [Максимов 1982, с. 131].
Пшеворская культура: краткая характеристика
Пшеворская культура (рис. 10) - археологическая культура Средней
Европы II в. до н.э. - начала V в. н.э. (полное описание см. Д.Н. Козак [Козак
1993]). Свое название она получила от г. Пшеворск Подкарпатского воеводства
в Польше, близ которого в с. Гаць в 1904-1905 гг. был исследован первый
большой могильник этой культуры. Полную характеристику культуры в 30-х
гг. XX века дал Р. Ямка и предложил ей название. Сегодня на территории
центральной и южной Польши и в западных областях Украины исследовано
свыше 500 могильников и десятки поселений. Поселения располагались
группами («гнездами») на небольшом расстоянии друг от друга. Представлено
два типа жилищ - наземные и полуземлянки столбовой конструкции. Зачастую
они совстречаются на одних и тех же поселениях. Наземные жилища редки.
Они имеют прямоугольную форму и площадь не менее 30-35 кв. м. В центре
жилищ находились глиняные или каменные очаги. Прямоугольные (реже
овальные) полуземлянки имели площадь менее 20 кв. м, но точно такие же
очаги. На пространстве между жилищами находились хозяйственные ямы. Для
могильников выбирались возвышенные места, господствующие на данной
территории. Погребальный обряд отдельными своими чертами (трупосожжение
на стороне и захоронение остатков кремации в небольших ямках без урн или в
Урнах) восходит к культуре подклешевых погребений. Но выявлены и
кельтские традиции латенской культуры: обычай помещать в могилу
специально сломанное оружие (переломанные на части мечи, щиты, дротики и
проч.) и снаряжение всадника (шпоры). С кельтским же влиянием связывают
появление на могильниках трупоположений, а также отдельных типов
керамики (округлобоких мисок с утолщенными гранеными венчиками и др.).
53

Рис 10. Сводная таблица основных элементов пшеворской культуры
54

С германским влиянием связывают традицию вбивать в дно могилы оружие и
класть мясо птиц и зверей. Керамика пшеворской культуры видоизменялась с
течением времени. В первые века н.э. уменьшается количество как специально
ошершавленной керамики, так и доля лощеной посуды. Керамика
трансформируется в сторону огрубления - утолщаются стенки, исчезает
подграненность венчиков. Большее распространение получают горшки, и
уменьшается доля мисок и кружек. Появляются диски-сковороды.
Распространяются сосуды с отогнутыми венчиками и высоко поднятыми
округлыми плечиками, а также горшки с ребристым туловом. Венчики сосудов
украшаются пальцевыми вдавлениями и насечками. В целом поздняя посуда
близка керамике зарубинецкой и киевской культур. На поселениях часты
находки глиняных биконических и конических пряслиц, конусовидных
грузиков, катушек для ткачества, льячек и тиглей для ювелирного
производства. Из железных изделий, связанных с домашним обиходом и
ремеслами, имели распространение кресала, шилья, ножи с прямой и горбатой
спинкой, пружинные ножницы, топоры, тесла. Из украшений распространены
подвязные, арбалетообразные фибулы и фибулы с высоким приемником,
а также разного рода поясные пряжки, скрепы, крючки, оковки. Оружие и
предметы всадника (мечи, копья, стрелы, умбоны, шпоры) находят чаще всего в
погребальных комплексах и лишь изредка на поселениях. Судя по всему,
пшеворская культура складывалась в течение П в. до н.э. на основе
дальнейшего развития древностей местных культур - поморской и
подклешевой IV - П1 вв. до н.э. при сильном влиянии латенской культуры
кельтов. Исследователи, в частности, И.П. Русанова [Русанова 1993, с. 196],
признают в пшеворской культуре наличие славянского, кельтского и
германского компонентов. Причем разноэтничные комплексы часто
располагаются на одних и тех же памятниках, что обусловлено
передвижениями населения и его смешением. Пшеворские комплексы,
сохраняющие традиции предшествующей им подклешевой культуры и
имеющие продолжение в раннесредневековых славянских древностях,
связываются со славянским этносом. На территории Верхнего Поднестровья и
Западной Волыни в I в. н.э. протекали процессы смешения пшеворской и
зарубинецкой культур, в результате чего возникла особая волыно-подольская
группа памятников. В П1 в. н.э. территория культуры увеличивается почти
вдвое за счет освоения южных, юго-западных и юго-восточных земель.
55

Новообразовавшаяся Черняховская культура восточноевропейской лесостепи
испытывает на себе влияние пшеворской, что проявилось, в частности, и в
погребальном обряде, и в домостроительстве, и в некоторых традициях
гончарства, и в некоторых типах украшений и предметов быта. Согласно
Г.И.Матвеевой, существует значительная типологическая близость ряда
элементов материальной культуры и погребального обряда пшеворского
населения с одной стороны и именьковского населения Среднего Поволжья - с
другой [Матвеева 1986]. В этой связи вполне правомерна постановка вопроса
об участии носителей пшеворской культуры (славян) в формировании, в
качестве одного из компонентов, этнической основы именьковской культуры.
Черняховская культура: краткая характеристика
Черняховская культура (рис. 11) - крупное этнокультурное образование
второй четверти I тыс. н.э. (полное описание см. М.Б. Щукин [Щукин 2005]),
занимавшее территорию от Восточной Трансильвании до верховьев рек Псел и
Сейм в Курской области России. Выявленные памятники (свыше 4 тыс.)
занимают всю территорию Молдовы и Украины. Культура названа по
могильнику у с. Черняхов Кагарлыкского района Киевской области,
исследованному В.В. Хвойкой в 1901-1902 гг. Самые ранние материалы,
связываемые исследователями с Черняховской культурой, датируются 220-270
гг.; самые поздние - серединой V в. Культура в основе своей полиэтнична.
В процесс ее формирования были втянуты выходцы из Северной Европы
(германоязычные готы и герулы); поздние скифы нижнеднепровских городищ;
многочисленные сарматы Причерноморских степей; остатки «вольных даков» и
бастарнов Прикарпатского региона; рассеянные группы постзарубинецкого
населения, бывших бастарнов, ставших венедами и включивших в свой состав
балто-славянских выходцев из лесной зоны Восточной Европы. Катализатором
формирования новой культуры явились пришедшие в регион из районов
Польского Поморья германоязычные племена вельбаркской культуры. Как и
любая археологическая культура, Черняховская - результат творчества как
местного, так и пришлого населения. Исследователем Черняховских древностей
М.Б. Щукиным предложено три основных критерия для отнесения тех или
иных памятников к Черняховской культуре: присутствие на памятнике не менее
50% специфичной серой гончарной керамики; наличие в группе памятников
56

Рис. 11 Сводная таблица основных элементов Черняховской культуры

большого биритуального могильника с сожжениями и трупоположениями;
наличие на поселениях остатков длинных наземных домов. Поселения
Черняховской культуры это селища значительного размера (до 20-30 га),
расположенные на склонах берегов небольших рек и ручьев. Часто селища
группируются, образуя «гнезда». Кроме длинных домов, на поселениях
Черняховской культуры имеются и небольшие жилища-полуземлянки. Рядом с
жилыми помещениями располагаются хозяйственные постройки. Биритуальные
(кремации и ингумации) грунтовые могильники располагаются в
непосредственной близости от поселений. Трупосожжения (совершались на
стороне вне места погребения) представлены как урновыми, так и безурновыми
комплексами. Трупоположения совершены в обычных продолговатых ямах,
ямах с подбоями и уступами, а также в катакомбах. Умершие лежат вытянуто
на спине головой на север или на запад. Предметы материальной культуры
представлены керамической посудой, железными орудиями труда и оружием,
а также украшениями. Серая гончарная керамика поражает качеством
изготовления, разнообразием форм и изяществом пропорций мисок, кувшинов,
трехручных ваз и кубков. Характерными Черняховскими артефактами
считаются роговые и костяные гребни - наборные, составленные из ряда
подогнанных друг к другу пластинок; трехрогие подвески-лунницы;
ведерковидные подвески; арбалетовидные подвязные, а также двупластинчатые
застежки-фибулы. Обращает на себя внимание большое количество найденных
на Черняховских поселениях римских монет. Основная масса Черняховских
поселений и могильников прекращает функционировать в последней четверти
IV в., что явилось следствием нашествия гуннов. Отдельные группы
Черняховского населения продолжают оставаться в лесостепном Поднепровье
до середины V в. Согласно письменным источникам, значительная часть готов
(которые составляли этническое ядро Черняховской культуры) под натиском
гуннов отошла на восток. Однако не исключено, что отдельные разрозненные
группы готов в конце IV - в начале V в. переселились на Среднюю Волгу. Об
этом, в частности, свидетельствуют находки длинных домов на Старо-
Майнском городище в Ульяновской области [Богачев 1991; Матвеева 20001.
Киевская культура: краткая характеристика
Киевская культура - археологическая культура III - V вв., памятники
которой выявлены в трех регионах: на востоке Днепровского Левобережья и в
58

бассейне Северского Донца, в Верхнем Прихоперье и в Среднем Поволжье.
Предлагаемая ниже характеристика культуры дана по материалам
коллективной монографии, изданной под редакцией А.М. Обломского
[Памятники 2007]. Памятники киевской культуры в Поднепровье
исследовались А.Е. Алиховой, Э.А. Сымоновичем, Е.А. Горюновым,
А.М.Обломским, О.В. Петраускасом и др., в Прихоперье - А.А. Хрековым, на
Средней Волге - Д.А. Сташенковым. Материалы культуры обобщены в
сводной работе Р.В. Терпиловского и Н.С. Абашиной [Терпиловский, Абашина
1992], а также в названной монографии, главы которой написаны
А.М.Обломским, Г.Л. Земцовым, О.А. Радюшем [Памятники 2007].
Киевская культура представлена неукрепленными поселениями и
грунтовыми могильниками.
На территории России на 21 поселении выявлены остатки 74 построек.
Подавляющее их большинство (20 жилых углубленных построек, 32
хозяйственных объекта и 19 трудноопределимых сооружений) имело
углубленные в землю котлованы. Больше половины жилищ (61%) имели
подпрямоугольную в плане форму. Исследованы жилищные котлованы
подквадратной (17%), квадратной (11%) и прямоугольной формы (11%).
Анализ жилищ привел Г:Л. Земцова к выводу о значительном влиянии на
специфику домостроительных приемов сейминско-донецкого региона киевской
культуры Черняховских групп населения [Земцов 2007, с. 21].
В лесостепной зоне России изучено шесть могильников киевской
культуры (Песчаное-Кулига, Шмырево, Приоскольское-2, Шишино-5,
Сиделькино, Инясево), на которых исследовано 36 погребений с сожжениями
(из них 3 - урновые) и 3 трупоположения. Все кремации представлены
сожжениями за пределами могильников. Прах (незначительное число сильно
пережженных костей) ссыпался в круглые (овальные) в плане ямы небольших
размеров, глубиной до 0,5 м. Зафиксированы случаи компактного размещения
костей (в скоплениях) и в разбросе. Инвентарь в погребениях крайне редок.
М.Б. Щукин предложил считать такого рода комплексы не могильниками
(местами захоронения человеческих остатков), а поминальниками.
В погребениях Инясевского могильника на Хопре кальцинированные кости
залегали компактной линзой. То есть погребения в Инясево служили в качестве
«полных вместилищ» праха людей, а не сооружались как чисто мемориальные
объекты. По мнению А.М. Обломского, погребальный обряд Инясево является
59

Рис. 12. Посуда киевской культуры [Славяне 1993, табл.XIЛ]
60

результатом прямой эволюции зарубинецких традиций [Обломский 2007в,
с. 25].
Вся керамика киевской культуры лепная (рис. 12). Преобладает посуда с
шероховатой неровной (бугристой) поверхностью с примесью шамота в тесте.
Большинство сосудов не орнаментировано. На венчиках горшков иногда
имеются пальцевые вдавления или косые редкие насечки.
Большинство специалистов сходятся во мнении, что киевская культура
является ключевым звеном цепочки археологических общностей, началом
которой были зарубинецкая культура и позднезарубинецкие группировки,
образовавшиеся после ее распада.
А.М. Обломский склонен полагать, что население киевской культуры
являлось предками антов лесостепи (см. выше).
К МЕТОДОЛОГИИ НАУЧНОГО ПОИСКА
Археологичекие классификации
Любая познавательная деятельность человека предполагает
классификацию того, что он познает. «Познавая предметы, мы определенным
образом их расчленяем, выделяем в них и рассматриваем отдельно те или иные
их стороны, свойства, связи, то есть производим “анализ”. Мышление вообще
есть отражение посредством абстракций» [Мамардашвили 1992, с. 213]. Даже
обычная вербальная идентификация некоего объекта (т.е. простое называние
его) уже относит оный к определенной группе ему подобных объектов (стакан -
к абстрактным стаканам, диван - к абстрактным диванам и т.п.). То есть
человек классифицирует окружающий его мир даже вне практики научного
целеполагания. Такого рода простые бытовые классификации (которые мы и
«классификациями»-^ не называем), тем не менее, помогают нам этот мир
структурировать, видеть за некими частностями нечто общее, их
объединяющее.
Хорошая («работающая») научная классификация - это, образно говоря,
дверь в познаваемое.
Читателю, желающему досконально разобраться во всех тонкостях (а их
немало) теории археологической классификации, я бы посоветовал обратиться
к очень логичной и, в хорошем смысле, лаконичной, книге Е.М. Колпакова
61

[Колпаков 1991]. В контексте же настоящего исследования мне бы хотелось не
столько теоретизировать, сколько поговорить о классификациях конкретного
археологического материала. Но некая преамбула теоретического свойства, как
представляется, будет не лишней.
В археологии классификация источников - не самоцель, а лишь средство
установления неких возможных тенденций пространственно-временной
динамики комплекса элементов материальной культуры древних сообществ.
Классифицировать, вне всякого сомнения, возможно и «три черепка».
Но это, что называется, на любителя. Объективная и насущная потребность в
классификации археологических источников появляется там и тогда, когда
количество артефактов (комплексов) переваливает за некую критическую
массу, требующую уже определенной статистической обработки. Опыт
показывает, что практически невозможно сопоставить между собой
(определить сходства-различия каждого с каждым) тысячи артефактов
массового материала из одной коллекции, а потом сравнить их с таковыми же
из других коллекций. А вот предварительно разбив весь массив источников на
отдельные группы (типы и т.д.), найти соответствия этим немногочисленным
группам уже значительно легче. Однако дело здесь не столько в облегчении
задач. Дело в том, что сотни и тысячи лет назад изготовители этих, некогда
интегрированных в повседневную жизнь, вещей уже сами разделили их на
некие группы: древний гончар, скажем, лепил не некий абстрактный горшок,
а вполне конкретную миску, корчагу или крынку. То есть предметный мир
наших предков уже был структурирован («разложен по полочкам») ими
самими. И одна из задач исследователя, классифицирующего артефакты, -
попытаться свою группировку материала максимально наложить на некогда
уже реально «жившие» группы вещей. Проще говоря, наш «расклад»
(классификация) должен, по возможности, максимально совпасть с
«раскладом» древних.
Правда, и здесь есть масса нюансов. Скажем, у исследователя в
настоящее время есть возможность классифицировать не только “видимый”
(т.е. без усилий считываемый нашими органами чувств) мир вещей, но и тот,
что можно «разглядеть» исключительно при помощи современных приборов и
разного рода технических процедур (спектральный, металлографический
анализы, бинокулярная микроскопия, рентгенография и проч.). Полученные
при помощи этих методик данные позволяют идентифицировать трудовые
навыки людей прошлого, которые, в свою очередь, тоже поддаются
62

классификации. И эти данные могут, с одной стороны, дополнять
(корректировать) традиционные морфологические классификации, а могут
явиться основой самостоятельных классификаций. Группы артефактов,
выделенные по технологическим основаниям, не менее (а, возможно, даже
более) объективны.
Однако, естественнонаучные классификации, при всей их объективности,
решают далеко не все исследовательские задачи. Мир артефактов объективен и
субъективен одновременно, поскольку их создатели - люди. А человеку-
созидателю априори свойственно творческое (т.е. крайне
персонифицированное, субъективное) отношение к действительности.
Следовательно, исследователю, анализирующему коллекцию древних вещей,
необходимо делать определенные поправки и на этот счет.
Сравнительно недавно в археологию пришло понимание того, что
равноценных классификаций одного и того же материала может быть
несколько, выбор же одной из них обусловлен, в том числе, определенной
исследовательской задачей.
В.Б. Ковалевская в своей теоретической работе, посвященной
историческому и содержательному анализу понятия “археологическая
культура”, отметила, что «создавать бесчисленные несопоставимые между
собой классификации однотипных категорий вещей на различных территориях
бесполезно» [Ковалевская 19956, с. 59].
Действительно, в истории человечества были периоды, когда на
обширнейших пространствах Евразии у различных племен и народов бытовали
одни и те же вещи (оружие, украшения и проч.). Создавать отдельные
региональные классификации интеррегиональных типов вещей, по меньшей
мере, непродуктивно. По мнению В.Б. Ковалевской, «первостепенной важности
задачей является выработка единых кодов-дискрипторов и пользование ими
(после обсуждения) всем научным сообществом археологов. Именно в этом
может заключаться кооперация археологов различных центров при изучении
близкого (морфологически, хронологически или культурно) материала»
[Ковалевская 19956, с. 59].
В свое время я, будучи аспирантом В.Б. Ковалевской, тоже отдал дань
составлению аналитических кодов [Богачев 1990а; 1992в]. Я и сейчас убежден в
том, что с аналитическими признаками можно и должно работать, но только в
контексте определенных исследовательских задач, например, при анализе
хронологии отдельных типов артефактов. «Практика выявила случаи (курсив и
63

выделение наше - А.Б.), когда более эффективно рассмотрение не типов, а
отдельных признаков или их различных сочетаний» [Ковалевская 1995, с. 72].
Именно “случаи'’. Все дело в том, что мир наших предков был изначально
опредмечен. То есть они жили в мире конкретных вещей (и, соответственно,
в мире абстрактных представлений об этих вещах), а не в мире отдельно
существующих свойств-признаков этих вещей. По этой причине
исследователю, на предварительном этапе использующему сугубо служебные
группировки материала (аналитические коды), в конечном итоге все же
целесообразно выходить на типы вещей.
Ход рассуждений подводит нас к целесообразности изложения, хотя бы
очень кратко, взгляда на процедуру анализа археологических источников в
целом.
Анализ археологических источников как процедура
Создатель современной методологии изучения древнего гончарства
А.А.Бобринский отмечал, что «среди множества проблем современной
археологии одной из наиболее острых и сложных является проблема выработки
методов изучения по вещественным остаткам этнокультурной истории
древнего населения» [Бобринский 1999, с. 106].
Однако практика сегодняшнего дня такова, что многие археологи,
публикуя свои материалы и исследования, предпочитают оставлять «за бортом»
собственно методико-методологическую базу своих рассуждений, даже если
таковая у них имеется. В этом плане основоположники отечественной
археологии В.А. Городцов [Городцов 1927] и П.П. Ефименко [Ефименко 1926]
были более щепетильны и, уделяя процедурам анализа источников
первостепенное значение, на страницах своих работ оставляли место и для
исследовательской «кухни».
Процедура научного исследования - это «система правил-предписаний,
определяющих структуру познавательной деятельности и направляющих
применение в ней различных познавательных средств и действий для
получения содержательного знания о познаваемом предмете» [Борисов 1976,
с.9].
В работе 1982 года В.Ф. Генинг констатировал, что «до сих пор
большинство методов археологии остаются не описанными, не
унифицированными и фактически неразработанными» [Генинг 1982, с. 146].
64

Сегодня, по прошествии трех десятилетий, практически мало что изменилось.
Симптоматично, например, что в предметном указателе сравнительно недавно
изданной книги одного из ведущих археологов-методологов современности
JI.C. Клейна, слов “процедура” и “методика” нет вообще, а “археология как
метод” упоминается (именно упоминается!) лишь на 3-х из 469 страниц
монографии [Клейн 2004].
Конечно же, нельзя не отметить явные методические прорывы
исследовательских	групп, работающих на стыке археологии и
естественнонаучных дисциплин, а также в области эксперимента
(см., например: [Бобринский А.А. 1991; Актуальные проблемы 1999; Древнее
гончарство 2010]).
Специально процедурно-методическим аспектам археологического
датирования была посвящена моя монография, изданная в 1992 году [Богачев
1992в] (основные ее положения были защищены в качестве кандидатской
диссертации в Институте археологии АН СССР в 1994 г. [Богачев 1994]).
Процедуры, описанные в ней, были не просто продекларированы,
а апробированы на большом массиве источников - поясных украшениях из
раннесредневековых комплексов Среднего Поволжья. Время показало, что
выделенные при помощи процедурно мотивированных методик группы
артефактов отразили некие реальные процессы смены моды на поясные наборы
на территории Евразии в IV - VIII вв. Однако, время показало и то, что
большинство коллег, работая со своими материалами, как и прежде, не
обременяют свои работы процедурно-методическими вводными. Думается, что
игнорирование (или недооценка) аналитических методик работы с источниками
- плодороднейшая почва для бесконечной череды археологических дискуссий
по поводу интерпретации одних и тех же материалов [Богачев 20016].
В этой связи нам показалось актуальным вернуться к рассмотрению
процедуры анализа археологических источников как метода научного
познания.
На наш взгляд, она должна включать пять последовательных стадий
работы с материалом, на каждой из которых исследователь волен использовать
те или иные приемы и методы, могущие быть наиболее результативными в
каждом конкретном исследовательском контексте (рис. 13).
I. Стадия отбора материала. Для того, чтобы нечто исследовать,
необходимо, чтобы это нечто объективно существовало, или, по крайней мере,
65

гуманитарные
знания
естественнонаучные
знания
	1
	1
новое археологическое
А □	□
i °> ° D 1
о □ о АО 1
Рис. 13. Схема процедуры анализа археологических источников
бб

чтобы имелся хотя бы какой-то «намек» на существование оного. То есть
научное целеполагание предопределяется неким внешним раздражителем. Для
археолога этим внешним раздражителем в конечном итоге является
археологический источник. Именно он - реальная почва научного
исследования, его базовая предпосылка и генеральный мотиватор.
Четкая идентификация предмета исследования ограничивает направление
поиска и сбора источников информации. Цель и задачи конкретного
исследования объективно предопределяют географию, хронологию и группы
источников, способных осветить ту или иную проблему. При этом сама
формулировка темы нацеливает исследователя на сбор определенной
Источниковой информации и корректирует отбор материалов.
Образно говоря, исследователь подходит к археологической коллекции с
неким «ситом», ячейки которого уже имеют определенный размер и
конфигурацию. Другое дело, что и сам археологический материал нередко
заставляет исследователя корректировать путь своего научного поиска.
Желает того археолог или нет, но он априори работает с некой выборкой
из определенной генеральной совокупности еще не найденного (не открытого,
не раскопанного) материала. Такого рода выборка объективна по сути своей.
Однако исследователь, в силу вышеназванных причин, как правило, делает из
объективной выборки еще и свою - субъективную. И это в археологическом
исследовании (если это, конечно, научное исследование, а не описательный
отчет о раскопанном памятнике) скорее норма.
II. Стадия группировки материала по категориям является
неотъемлемым этапом процедуры анализа археологического материала. Вместе
с тем, она представляется и наименее сложной. Это именно та классификация,
которую мы и «классификацией»-то не называем (см. выше). В данном случае
не обязательна даже апелляция к общенаучным методам познания (анализ,
синтез, сравнение), поскольку сравнивать между собой можно лишь сравнимые
в принципе вещи. Однако, без этой несложной визуальной идентификации
объектов и разбивки их на априори различные группы (стакан - к стаканам,
диван - к диванам) дальнейшее исследование невозможно.
III. Стадия типологизации источников. Зачастую слово «анализ»
используется как синоним слова «исследование». Однако в настоящем
контексте мы рассматриваем анализ как метод научного исследования
(познания) явлений и процессов, в основе которого лежит изучение составных
частей, элементов изучаемой системы. М.К. Мамардашвили уточнял: «анализ
67

есть вычленение отличных друг от друга частей и изолированное фиксирование
их свойств в знании» [Мамардашвили 1992, с. 218].
Разделение на «изолированные» группы всегда должно происходить по
определенному основанию: по форме, по материалу, по функции, по
стилистике, по технологии и т.д. (В скобках заметим, что один и тот же
археологический материал может быть сгруппирован и по нескольким
основаниям, но такого рода усложненные задачи решаются на следующей
стадии исследовательской процедуры).
Именно на основе анализа вещей можно посредством последующего
синтеза их свойств-признаков в дальнейшем выделять типы вещей. «Например,
создавая составное орудие или строя жилище определенного типа (курсив и
выделение наше - А.Б.), человек фиксирует наличие определенных частей как
условие повторного воспроизведения предметов и удовлетворения той или
иной общественной потребности. Если не соединены предметы А, В, С, то нет
явления F, и наоборот, если соединить предметы А, В, С, то есть явление F.
На основе этой вещественной деятельности и происходит различение и
связывание чувственных образов предметов в плане практически создаваемой
связи: чтобы собрать предмет, нужно различить части, а чтобы разобрать
предмет, нужно связать чувственные образы частей» [Мамардашвили 1992, с.
215]. Выявленные и обозначенные археологом «составные части предмета» -
это и есть его признаки, на которые артефакт (комплекс) сначала
«разбирается», чтобы потом «связаться» в некий определенный тип.
Тип можно рассматривать как своего рода синтетический
(консолидированный) признак. Опыт показывает, что решая локальную
исследовательскую задачу, археолог может работать и с аналитическими
признаками [Богачев 1992в, с. 76-77]. Однако, именно синтез аналитических
признаков, в конечном итоге приводит к выделению типа предмета. «Лишь
соединяя мысленно (или экспериментально), исследователь осознает части как
части данного целого; лишь разлагая мысленно (или экспериментально),
исследователь осознает целое как состоящее из специфических частей и
обладающее вследствие этого специфическим свойством, отличающим его от
других предметов» [Мамардашвили 1992, с. 219].
Занимаясь (на основе анализа-синтеза групп источников) процедурами
типообразования, исследователь волен использовать на данной стадии целый
арсенал разного рода статистико-математических и естественнонаучных
методик. Методики статистико-математической обработки материала активно
68

практиковались в отечественной археологии в 1960-е - 1970-е годы (см. обзор
В.Б. Ковалевской [Ковалевская 1995]). Многие исследователи в то время
искренне видели в них методологическую парадигму археологической науки.
Однако, позже пришло понимание того, что все эти методики не более чем
подсобный инструмент, могущий оказаться как в опытных, так и в не очень
опытных руках. И поскольку первичная информация (параметры) «на входе»
задается не абстрактной математической формулой, а конкретным
исследователем (выделившим по одной ему понятной причине именно те, а не
иные признаки артефакта), постольку никакая «математика» не сделает
информацию «на выходе» более объективной.
IV. Стадия синтезирования типов. Синтез - метод научного
исследования какого-либо процесса или явления в познании его как единого
целого, в единстве и взаимосвязи его частей. Анализ без синтеза теряет смысл.
Материалы, полученные на стадии анализа - это, образно говоря, несколько
груд разрозненных фактов (типов, индексов, коэффициентов и проч.). Взятые
сами по себе, они, конечно же, несут определенную информацию (знания).
Однако, знания эти чрезвычайно локальны. И лишь взятые вместе,
соединенные неким единым «каркасом» связей они дают информацию
значительно более высокого порядка. Эти новые знания можно назвать
системными, поскольку они дают представление о развитии системы (а не
отдельных ее составляющих) в целом. Именно такого рода, структурированные
внутренними связями, знания позволяют исследователю выйти на уровень
научного прогнозирования. «Условием выделения какого-то знания отдельно
является определенное соединение имеющихся знаний и такая их переработка,
которая позволяет их расчленить и поставить разъединенные элементы нового
знания в соответствие с частями предмета. Знание о части, как специфическое
по своему содержанию, возникает именно в этом процессе. Анализ предмета
осуществляется, таким образом, посредством синтеза частей» [Мамардашвили
1992, с. 218].
На этой стадии исследователь может пользоваться любыми методами,
уместными в конкретном исследовательском контексте. Как правило, это
приемы и методики, так или иначе коррелирующие между собой выделенные
типы (и группы типов) артефактов (и комплексов): сериация
(взаимовстречаемость типов в комплексах), корреляция двух и более типов,
построение эволюционно-типологических рядов и проч. Результаты (новые
69

знания), полученные на этой стадии, во многом определяются опытом и
уровнем профессионального мастерства того или иного исследователя.
Установление связей (типологических, хронологических, социальных,
культурных, этнических, поло-возрастных, технологических и проч.) - главная
задача исследователя на этой стадии анализа археологического материала. Эти
связи (значимость которых устанавливается разного рода статистическими
методиками) и есть новое знание.
V. Стадия интеграции новых знаний во внешнее информационно-
источниковое поле. Формирование продукта собственно археологической
мысли заканчивается на предыдущей стадии. Однако, взятый сам по себе, этот
продукт «работает» лишь в режиме ожидания и только для узкого круга
любителей классификаций в чистом виде. Практически любой археолог так или
иначе, пытается вывести свой материал на уровень исторических обобщений.
Это возможно сделать, лишь включив новое знание в уже существующее
информационное пространство. Данные археологии естественным образом
связываются с материалами этнографии, лингвистики, топонимики,
нумизматики и целого ряда других дисциплин гуманитарного свойства, а также
и с естественными науками - генетикой, физикой, биологией, археозоологией,
антропологией, климатологией и т.д.
Археология изучает историю древних обществ по материальным
остаткам. Однако, жизнь наших предков (собственно, как и наша сегодняшняя
жизнь) не ограничивалась сферой материальной культуры. Интегрированные в
пространство современных гуманитарных и естественнонаучных знаний,
знания археологов позволяют выйти на уровень реконструкции реальных
исторических событий и понимания закономерностей протекания разного рода
этнокультурных процессов. И тогда за условными названиями археологических
культур начинают проявляться этнонимы некогда реально живших племен и
народов, а безымянные могилы вождей обретают свои утраченные имена.
Методик, коррелирующих междисциплинарные знания, может быть
превеликое множество - от традиционного сопоставления археологических
карт с историческими до современных этногенетических исследований.
Однако, подробное описание этого рода процедур требует специального
исследовательского контекста.
Заканчивая этот небольшой методологический пассаж, предвижу вопрос
некоторых читателей и даже отдельных скептически настроенных коллег:
“нужны ли археологам-практикам эти разного рода методические процедуры и
70

тем более описания оных? Здесь ведь все настолько очевидно и просто: нашел
артефакт - подобрал ему аналогию - сделал вывод!”.
Думается, что они не нужны лишь двум категориям археологов. В число
первых входят опытнейшие исследователи, научная интуиция которых
настолько развита, а знания настолько энциклопедичны, что им достаточно
беглого взгляд на артефакт, чтобы дать ему однозначно верную
хронологическую и историко-культурную оценку. Это своего рода гении,
которые единично представлены в каждой науке. О людях такого плана
основатель Института мозга человека РАН, академик Н.П. Бехтерева писала,
что их «мозг устроен так, что правильное решение идет по минимуму внешней
информации, минимуму и количественному, и по уровню ее над шумом.
Гениальный человек обладает своей биохимией мозга, определяющей легкость
ассоциаций, и, вероятно, многим другим “своим”» [Бехтерева 1999, с. 66].
К числу вторых - ученые, которые не видят (или не хотят видеть)
очевидного в принципе. Они легко, и безо всяких на то оснований, могут
артефакты одной категории перекинуть в другую категориальную ячейку,
например, пряжку отнести в разряд наконечников (я об этом уже писал
[Богачев 20016; 2007а]). Такое небрежное отношение собственно к источнику
(о методиках там обычно не вспоминается) делает их выводы пустыми
декларациями, а потому научная дискуссия с ними превращается в пустую
бессмыслицу.
Но это, что называется, две крайности. Подавляющему большинству
археологов методические процедуры необходимы априори и, прежде всего, как
некое доказательное основание собственных выводов. Методика организует
материал в систему. А системе в научном споре можно противопоставить не
несколько надерганных разрозненных фактов, а лишь другую не менее
организованную и методически выверенную систему материалов и
доказательств.
Однако, пришло время, оттолкнувшись от теории, вновь обратиться к
конкретным материалам.
71

СОСТАВЛЯЮЩИЕ СЛАВЯНСКОГО МИРА СРЕДНЕГО
ПОВОЛЖЬЯ
Именьковская культура: общая характеристика
Прежде чем говорить о частностях (отдельных типах артефактов,
проблемах датировки и проч.), представляется целесообразным пойти
дедуктивным путем и сначала охарактеризовать именьковскую культуру в
целом.
Именьковская культура - самое крупное этнокультурное образование
середины I тысячелетия на Средней Волге (рис. 14). В настоящее время учтено
свыше 600 памятников (городища, селища, могильники) этой культуры. Они
занимают территорию от низовьев р. Камы (на севере) - до устья р. Самары
(на юге); от среднего течения р. Суры (на западе) - до среднего течения р.
Белой (на востоке).
Первые обследования памятников этой группы были произведены в
1940-х годах казанским археологом Н.Ф. Калининым, который выделил их в
особую восточно-буртасскую культуру [Калинин, Халиков 1954]. В 1959 г.
В.Ф. Генинг, согласившись с выделением культуры, предложил назвать ее
«именьковской», по названию одного из наиболее исследованных городищ
[Генинг 1959]. В 1967 году вышла сводная работа П.Н. Старостина, в которой
был обобщен весь материал многолетних раскопок памятников именьковской
культуры [Старостин 1967].
Именьковская культура представлена тремя типами памятников:
1) городища (поселения или убежища, укрепленные системой оборонительных
валов и рвов); 2) селища (неукрепленные поселения, расположенные, как
правило, по несколько вокруг городища); 3) могильники (грунтовые
безурновые трупосожжения - «поля погребений»).
Комплекс материальной культуры «именьковцев» весьма своеобразен
(рис. 15). На городищах и селищах были исследованы подквадратные и
подпрямоугольные жилища полуземляночного типа и разного рода
хозяйственные ямы. На городище Старая Майна в Ульяновской области были
раскопаны основания жилищ каркасно-столбовой конструкции - так
называемые «длинные дома» [Богачев 1991; Матвеева 1993].
72

Рис. 14. Карта-схема памятников именьковской культуры
73

Погребения именьковской культуры - грунтовые безурновые
трупосожжения - исследованы на Рождественском II, Богородицком,
Маклашеевском IV и др. могильниках на Нижней Каме, а также на
Кушнаренковском могильнике на р. Белой. В небольшие (до 1 м) ямы, как
правило, округлой формы, ссыпался прах кремированного где-то на стороне
человека. Затем очищенные от золы остатки кальцинированных костей и
оплавленные в огне вещи (украшения, детали костюма) ссыпались на дно
могилы, рядом ставились горшки с заупокойной пищей. Интересно, что на
периферии именьковского мира исследованы немногочисленные,
хронологически более поздние, могильники - Кушнаренковский [Генинг 1977]
и Коминтерновский [Казаков 1998] - с биритуальным обрядом захоронения
(кремации и ингумации) умерших.
На памятниках именьковской культуры собраны богатые коллекции
вещевого материала. Изделия из керамики представлены чаще всего
горшковидными (округлобокими с примесями крупного шамота) и
мискообразными (с мелкими примесями) сосудами, дисками-лепешечницами,
биконическими пряслицами и мелкой пластикой (фигурки животных). Изделия
из железа представлены разного рода орудиями труда (ножи, серпы,
наральники, мотыжки, топоры, ножницы, скобели, рыболовные крючки,
кузнечные молоты и клещи) и оружием (наконечники стрел и копий, боевые
топоры). Предметы цветной металлургии представлены украшениями (серьги,
антропоморфные амулеты, фибулы, подвески) и деталями поясов (пряжки,
накладки, наконечники).
Изучение всего комплекса материальной культуры именьковских племен
позволило исследователям сделать ряд принципиально важных выводов.
Главный из них сводился к тому, что уровень хозяйственно-экономической
жизни (наличие высокоразвитой черной и цветной металлургии, знание
пашенного земледелия), специфика материальной культуры (особая керамика и
украшения, традиции домостроительства) и погребальная обрядность (поля
погребений) именьковской культуры таковы, что ее носители не имеют
местных корней, что это население в районах Волго-Камья является пришлым.
Фактически именно этот тезис переменил долгое время бытовавшее
представление о том, что Среднее Поволжье на протяжении почти тысячелетия
(вплоть до прихода ранних болгар) являлось частью финно-угорского мира
ананьинско-пьяноборских племен и их потомков. Именно такой версии
74

"30В9Л& Я Of Ь
Рис. 15. Сводная таблица основных элементов материальной культуры
именьковских памятников
75

придерживался первый исследователь именьковских древностей Н.Ф.Калинин,
выводивший их из позднегородецкой культуры [Калинин, Халиков 1954], и ряд
других исследователей - А.П. Смирнов [Смирнов 1955], А.М. Ефимова
[Ефимова 1962], В.Ф. Генинг [Генинг 1959].
Однако, по мере накопления материала, предлагались новые версии
происхождения именьковской культуры: угро-мадьярская [Степанов 1964],
тюркская [Генинг 1961], славянская [Смирнов 1971]. В 1980-х годах
Г.И. Матвеевой была высказана гипотеза о зарубинецких истоках именьковской
культуры [Матвеева 1981]. Это предположение о переселении столь большого
этнического массива со Среднего Днепра на Среднюю Волгу вызвало очень
бурную дискуссию, и, прежде всего потому, что в те годы у медиевистов
существовал определенный стереотип: в эпоху раннего средневековья
движение племен шло с востока на запад, а не с запада на восток.
В 1985 году в Самаре (Куйбышеве) на базе Самарского (Куйбышевского)
государственного университета состоялись выездные заседания Ученого
Совета Института археологии АН СССР, в которых приняли участие как
исследователи культур I тысячелетия Среднего Поволжья (А.Х. Халиков,
Г.И. Матвеева, П.Н. Старостин, Е.П. Казаков и др.), так и специалисты
(К.В. Каспарова, М.Б. Щукин, А.М. Обломский и др.), занимающиеся
изучением культур Поднепровья: зарубинецкой, Черняховской, киевской,
пеньковской и др. Ознакомившись с коллекциями археологического материала
непосредственно, исследователи воочию убедились в очень большом сходстве
именьковских и зарубинецких комплексов, однако «камнем предкновения» стал
очень большой хронологический разрыв между этими культурами - около 400
лет. Как отметил тогда М.Б. Щукин, «сейчас основная задача для разрешения
проблемы днепровско-волжских связей заключается в поиске промежуточных
звеньев, хронологических и территориальных» [Щукин 1986, с. 32].
На тот момент наиболее ранние комплексы именьковского круга были
исследованы на памятниках лбищенского (городище Лбище [Матвеева 1998],
городище Переволоки [Богачев, Матвеева, Набоков 1989]) и славкинского
[Агапов, Пестрикова, Салугина 1981] типов. Городище Лбище датируется IV в.,
поселение Славкино - II - IV вв. Однако, в последние годы на территории
лесостепного Прихоперья, в пределах Саратовской и Тамбовской областей,
открыт ряд памятников постзарубинецкого облика, которые выделяются в
особый инясевский тип памятников и датируются П-Ш вв. [Хреков 1985].
76

То есть, хронологическая лакуна между сравниваемыми материалами
Поднепровья и Поволжья постепенно сокращается.
Новые материалы позволили исследователям корректировать
представления о характере миграции с Днепра на Волгу. В частности,
Г.И. Матвеева допустила, что в формировании именьковской культуры кроме
зарубинецких, приняли участие и племена пшеворской культуры [Матвеева
1986]. В.В. Седов предположил генетическую связь именьковской культуры с
Черняховской [Седов 1994, с. 315]. А.В. Богачев, анализируя конструктивные
особенности жилых построек городища Старая Майна, не исключил
возможность участия в миграции с запада каких-то культурных групп
германского круга [Богачев 1991, с. 164].
Но все это сегодня лишь уточнение деталей в рамках уже закрепившейся
в науке концепции Г.И. Матвеевой о западных корнях именьковской культуры.
Однако, вопрос об этносе носителей этой культуры еще остается открытым.
Г.И. Матвеева [Матвеева 20006, с. 123] и В.В. Седов [Седов 1994, с. 315]
считали ее славянской, А.Х. Халиков - балтской [Халиков 1988, с. 119-126].
М.Б. Щукин в своем выступлении на заседании Ученого совета, посвященном
защите докторской диссертации А.В. Богачева в Институте истории
материальной культуры РАН (г. Санкт-Петербург, 23 февраля 2000 г.) был
категорически против отождествления именьковской культуры со славянами,
поскольку, как он предполагал, их предки - племена зарубинецкой культуры -
были этническими бастарнами. «Бастарны были, очевидно, бастарнами, что не
помешало им позже считаться германцами, поскольку с последними у них были
общие корни... Бастарнская принадлежность не только поянешты-
лукашевской, но и всей или почти всей зарубинецкой культуры приобрела
большую очевидность» [Щукин 1993, с. 92,94].
В одной из своих последних книг В.В. Седов выдвинул гипотезу о том,
что именьковские племена были этническими антами [Седов 2002]. К такому
же выводу - об антском этносе «именьковцев», но по совершенно иным
основаниям, - пришел и автор настоящей работы [Богачев 20076].
Исследователи проблемы, и, прежде всего, Г.И. Матвеева справедливо
отмечают, что «наиболее мощная миграция населения в Среднее Поволжье
имела место в последней четверти IV века н.э. и, несомненно, была вызвана
вторжением гуннов в Европу. Следствием этой миграции явилось
возникновение в Среднем Поволжье именьковской культуры» [Матвеева 2004,
с- 70]. Принципиально важным, на наш взгляд, является то обстоятельство, что
77

дата вторжения гуннов в южнорусские степи (370-378 гг.) смыкается с датой
(последняя четверть IV в.) появления на Средней Волге славянских племен
именьковской культуры. Несомненно, что второе, в самом общем виде,
является следствием первого. Вместе с тем, такая грандиозная миграция,
вероятнее всего должна была быть предопределена какими-то конкретными
историческими (возможно трагическими) событиями.
У Иордана есть описание драматического эпизода, происшедшего со
славянским племенем антов в период до 378 года (т.е. до Адрианопольской
битвы). Речь идет о деяниях остготского вождя Винитария, который «двинул
войско в пределы антов. И когда подошел к ним, был побежден в первой
стычке, затем повел [себя] более храбро и короля их по имени Боз с сыновьями
его и 70 знатными людьми распял, чтобы трупы повешенных удваивали страх
покоренных» [Иордан 1991, с. 115]. Нам представляется, что эта жестокая
расправа могла переполнить чашу терпения покоренного народа и явиться
решающим аргументом, склонившим часть славян к решению о переселении на
Волгу.
Справедливости ради следует сказать, что у Иордана есть еще одно
упоминание о военных столкновениях славян и готов: «Херманарик также
двинул войско на венетов, которые хотя и достойные презрения из-за их
[плохого] вооружения, но могучие численностью, сперва пробовали
сопротивляться» [Иордан 1991, с. 111].
Однако, описанное Иорданом избиение антов по своим масштабам
достигает уровня «фольклорно-исторических преданий» [Анфертьев 1991,
с.159]. Впрочем, масштабы переселения славян на Среднюю Волгу в конце IV
века н.э. также были воистину грандиозными.
Не менее спорной является проблема дальнейших судеб племен
именьковской культуры. В.В. Седов полагал, что славяне-именьковцы
покинули Волго-Камье и переселились в левобережные районы Поднепровья,
где оставили памятники волынцевской культуры [Седов 1994, с. 315].
Г.И. Матвеева соглашалась с В.В. Седовым не полностью. По ее мнению, лишь
часть именьковцев ушла на запад, а другая - осталась в Поволжье и смешалась
с пришельцами-болгарами [Матвеева 20006, с. 124].
Однако, нам представляется, что все аргументы Г.И.Матвеевой (полное
совпадение ареалов именьковской и болгарской культур, одинаковый уклад
экономики, сходство типов хозяйственных ям и некоторых форм лепной
78

посуды и т.д.) являются не прямыми, а, скорее, косвенными. Фактический же
материал таков, что сегодня не известно ни одного археологического объекта
(за исключением, возможно, исследованного Ю.А. Семыкиным в Ульяновской
области «Чертова городка» [Семыкин 1996, с. 71]), закрытые комплексы
которого дали бы смешанный именьковско-болгарский материал. Только
такого рода комплексы можно было бы расценивать как аргумент в пользу
одновременного и совместного проживания именьковцев и болгар на Средней
Волге.
Специально проведенные исследования по хронологии
раннесредневековых памятников Среднего Поволжья [Богачев 1992в] подводят
к выводу о том, что болгары стали заселять районы Волго-Камья тогда, когда
основная масса именьковского населения их уже покинула. Об этом
свидетельствует как анализ серии именьковских украшений, так и данные
нумизматики [Богачев 19956].
Опубликованный нумизматический материал, связываемый с
именьковскими слоями, невелик. Это, прежде всего, две монеты - Пероза (457-
483 гг.) и Кавада (488-497 гг.) из хозяйственной ямы Троицко-Урайского
городища. А также монеты из клада Кармалинского городища (рис. 16): три
драхмы Кавада (488-497, 499-531 годов правления), отчеканенные в 519, 524,
527 годах и четыре драхмы Хосрова I (531-579 гг. правления), отчеканенные в
538, 541 и 545 годах [Матвеева, Морозов 1991]. В нашем исследовательском
контексте определяющую роль играют монеты Кармалинского клада -
наиболее поздние в серии. Самая поздняя монета из клада датирована 545
годом. С учетом того, что самая ранняя монета этого комплекса была
отчеканена 26 годами ранее, можно традиционным приемом (прибавив к 545
годам 26 лет) определить гипотетическую дату зарытия клада - 571 год. Но
поскольку точность такого рода дат (до одного года) в археологии всегда
Достаточно условна, мы, говоря о времени попадания Кармалинского клада в
землю, имеем в виду последнюю треть VI века. Таким образом, если при
определении верхней хронологической границы именьковской культуры
ориентироваться только на даты самых поздних монет, то ее следует
определять в пределах последней трети VI века. Однако, ориентироваться в
этом вопросе только на немногочисленные находки нумизматического
материала было бы не вполне корректно. В этой связи к решению проблемы
Нами были привлечены детали ременных украшений (и, прежде всего, пряжки),
хронология которых для региона разрабатывалась специально [Богачев 1992в].
79

7
Рис. 16. Вещи (серебряная гривна, серебряный наконечник пояса, железная
чешуйка от доспеха, керамические сосуды, серебряные монеты) из
хозяйственной ямы №1 Кармалинского городища на Самарской Луке
80

В результате проведенного анализа было установлено, что основная масса
пряжек из именьковских материалов относится к эпохе IV - первой половины
VI	века [Богачев 19956]. Вместе с тем, в именьковских материалах имеется
несколько находок пряжек, морфология которых маркирует новоселковский
этап (3-я четверть VI в.) развития поясной гарнитуры Среднего Поволжья.
Новый пласт именьковских памятников, исследованных Е.П.Казаковым, -
прежде всего Коминтерновский II могильник [Казаков 1998] - дал новые
находки	поясных украшений VI в.,	выполненных в	технике
предгеральдического стиля [Богачев 2010]. Собственно геральдических наборов
в материалах именьковской культуры до сего дня не известно. Все это
(с учетом монетных находок) позволяет говорить, что верхняя дата
именьковской культуры ограничивается последней третью VI века (возможно,
рубежом VI - VII вв.).
То есть, судя по всему, оседло-земледельческие племена именьковской
культуры предпочли массовое переселение крупномасштабной войне с
кочевниками и покинули Среднее Поволжье.
Слои пожарищ на именьковских поселениях в контексте данной версии
возможно расценивать как результат добровольного сожжения славянами своих
городищ и поселков.
В истории такого рода случаи известны. К примеру, Юлий Цезарь в своих
«Записках о галльской войне» пишет: “...гельветы тем не менее продолжали
заботиться о выполнении своего решения выселиться всем народом. Как
только они пришли к убеждению, что у них все для этой цели готово, они
сожгли все свои города числом до двенадцати, села числом около четырехсот
и сверх того все частные хутора, сожгпи и весь хлеб... с тем, чтобы не иметь
уже никаких надежд на возвращение домой и, таким образом, быть более
готовыми на какие угодно опасности ” [Цезарь 1993, с. 9].
Эта версия может быть подкреплена еще и тем, что между самыми
ранними праболгарскими материалами Среднего Поволжья (не ранее середины
VII	в.) и самыми поздними достоверно именьковскими комплексами (конец VI
века) существует хронологическая лакуна. Сегодня не известно ни одного
достоверно именьковского закрытого комплекса, материалы которого можно
было бы безоговорочно датировать серединой VII века. Лишь на периферии
именьковского мира был	исследован турбаслинско-именьковский
Кушнаренковский могильник	на р. Белой, который продолжал
81

функционировать в первой половине VII в. [Генинг 1977], что дает
возможность говорить о том, что отдельные именьковские коллективы
оставались на местах своего проживания вплоть до прихода в Волго-Камье
болгар.
Уход именьковских племен в конце VI в. (или на рубеже VI-VII вв.)
может быть объяснен усилившимся натиском на славян со стороны
тюркоязычных кочевников, контролировавших в это время степные районы
Среднего Поволжья. Однако не следует исключать возможности того, что
именно в это время начался захват именьковских территорий их ближайшими
восточными соседями - угорскими племенами (кушнаренковская, кара-
якуповская культуры).
Вместе с тем, мы неоднократно подчеркивали, что исчезновение на
определенной территории какой-либо археологической культуры никоим
образом не предопределяет исчезновение на этой территории всех ее носителей.
К примеру, Константин Багрянородный в своем рассказе о печенегах
упоминает о «печенегах отрезанных», которые, не захотев уйти вместе со
своими собратьями на новые земли, предпочли остаться на своих коренных
территориях в Заволжских степях [Константин Багрянородный 1989, с. 157].
Или, скажем, археологически зафиксировано (Танкеевский могильник), что
далеко не все мадьярские племена тысячу лет назад ушли из районов Волго-
Камья на свою новую родину в Подунавье.
Нам представляется, что нечто подобное на рубеже VI-VII вв. произошло
и на Средней Волге: основная масса именьковцев покинула этот регион. Это и
предопределило распад собственно именьковской культуры как некой
структурированной	духовно-социально-территориально-экономической
системы связей. Однако какие-то именьковские коллективы вполне могли и
остаться. В этой связи тезис Г.И. Матвеевой о том, что в формировании
этнической основы населения Волжской Болгарии приняли участие и славяне-
именьковцы, вполне актуален. Не исключено, что именно они обозначались
арабо-персидскими историками и географами (Ибн-Русте, Ал-Масуди и др.)
конца I тыс. н.э. этнонимом ас-сакалиба. По версии Ибн-Русте (1-я треть IX в.),
между ас-сакалиба и ал-хазар помещались волжские булгары. Кроме того, Ибн-
Русте считал реку Итиль пограничьем между хазарами и ас-сакалиба. По
данным Ибрахима ибн Йа’куба (X в.), сохраненным ал-Бакри, хазары, русы,
печенеги, мадьяры и немцы говорили по-славянски, поскольку они смешались с
народом ас-сакалиба [Калинина 2005]. Г.И. Матвеева высказывалась в пользу
82

отождествления славянского населения именьковской культуры с народом ас-
сакалиба [Матвеева 2004, с. 79]. Такой же точки зрения придерживается
С.Г. Кляшторный [Кляшторный, Савинов 2005, с. 68-72]. Эта позиция может
быть усилена в связи с воспроизведенным Т.М. Калининой рассказом ал-
Мас’уди о том, что находившиеся в стране хазар и их столице Итиле сакалиба и
русы предавали умерших огню [Калинина 2005]. Как известно, население
именьковской культуры, как и многие славянские племена I тыс. н.э., хоронили
своих умерших по обряду трупосожжения.
Памятники именьковской культуры являются наиболее изученными в
регионе, однако ими далеко не исчерпывается пласт древностей праславянского
анклава на Средней Волге. Как уже было отмечено, в лесостепном Поволжье
исследователями были выделены очень близкие именьковским памятники типа
Славкино (II—IV вв.) и типа Лбище (IV в.). В последние годы самарским
археологом Д.А. Сташенковым в бассейне рек Большой Черемшан и Кондурча
исследованы материалы III—V вв., которые автор раскопок склонен относить к
числу памятников киевского круга [Сташенков 2005; 2007].
Об этих и других памятниках Среднего Поволжья, так или иначе
связанных с именьковским населением, речь пойдет ниже.
Памятники периферии именьковской культуры
Слово «периферия» в настоящем контексте мы используем и в
традиционном территориальном понимании, и в хронологическом.
Как уже было отмечено, в последние годы археологами был исследован
ряд памятников, очевидно связанных с памятниками именьковской культуры,
но имеющих, тем не менее, свою собственную территориальную, культурную и
хронологическую специфику. К сожалению, их пока что немного. Но, как
представляется, именно эти материалы помогут исследователям прояснить
многие вопросы, связанные с формированием большого славянского анклава на
Средней Волге - с одной стороны, и прояснить картину взаимодействия
средневолжских славян с инокультурным окружением - с другой.
Хотелось бы сразу оговориться, что выделение исследователями
отдельных культурных типов нам представляется несколько преждевременным
по причине крайней малочисленности и фрагментарности материалов.
Вместе с тем, надо отдавать отчет и в том, что выделенные типы - это, прежде
83

Рис. 17. Находки из слоя Славкинского селища (пряслица, сосуды)
всего (и не более чем), гносеологические конструкты, целесообразность
обособления которых в дальнейшем подтвердят (или не подтвердят) новые
источники.
Ниже приводится суммарная характеристика славкинского, лбищенского
и др. типов памятников, оставленных, судя по всему, праславянским оседло¬
земледельческим населением, а также турбаслинской культуры Прикамья,
давшей целый пласт смешанных турбаслинско-именьковских памятников.
Славкинский тип памятников
Славкинский тип памятников выделен С.А. Агаповым, В.И. Пестриковой,
Н.П. Салугиной [Агапов, Пестрикова, Салугина 1981]. Назван по
исследованному ими в 1977-1978 гг. в Сергиевском районе Самарской области
поселению Славкино II. В настоящее время известно более десятка памятников
славкинского типа. Они располагаются в поймах или на краю невысоких и
пологих террас мелких речек, притоков р. Кондурчи (притока р. Сок) среди
заболоченных пойм и стариц. Все это неукрепленные селища с тонким и
бедным находками культурным слоем. Основная масса находок на
единственном, подвергшемся стационарным раскопкам памятнике Славкино И,
84

сконцентрирована в двух жилищах. Жилища прямоугольные, размерами 12x5,6
и 10x5,4 м. Рядом с жилыми постройками обнаружены три круглые в плане
хозяйственные ямы. Посуда формовалась из глины с примесью шамота и
органики. По форме это горшки, миски и диски-лепешечницы. Поверхность
трети сосудов тщательно заглажена, остальные - грубые бугристые. Имеются
сосуды с подлощенной поверхностью. Горшки плоскодонные, округлобокие с
невысоким прямым (или слегка отогнутым) утолщенным венчиком. Миски
имеют отогнутую наружу шейку и сглаженное ребро. Лишь малое (около 4%)
число фрагментов имело орнамент в виде насечек по венчику. Найденные на
памятнике пряслица имели биконическую, грушевидную и конусовидную
форму (рис. 17). Из предметов, связанных с металлургией, представлены
обломки глиняных сильно ошлакованных литейных форм, тиглей и сопел.
Материалы поселения, по мнению Г.И. Матвеевой, датируются II - III вв. и
имеют много общего с материалами пшеворской культуры районов Верхнего
Поднестровья [Матвеева 1986, с. 161]. В Среднем Поволжье керамика
славкинских поселений наиболее близка посуде из памятников именьковской
культуры. Это сходство, по мнению исследовательницы, свидетельствует об
участии славкинских племен в формировании именьковской культуры
Среднего Поволжья [Матвеева 2000а, с. 97-98]. Вместе с тем, достаточно
большой хронологический разрыв между ними не позволяет отнести памятники
славкинского типа к именьковской культуре, несмотря на возможную их
этническую близость. Видимо, уже в первые века нашей эры Среднее Поволжье
стало конечным районом миграции с запада зарубинецкого и пшеворского
населения.
Лбищенский тип памятников
Лбищенский тип памятников выделен Г.И. Матвеевой [Матвеева 1986].
Назван по исследованному Г.И. Матвеевой в 1981-1984 гг. на Самарской Луке
городищу Лбище. Еще одно городище этого типа в 1988 г. было исследовано
Г.И. Матвеевой, А.В. Богачёвым и А.В. Набоковым на Самарской Луке у села
Переволоки [Богачев, Матвеева, Набоков 1989; Матвеева, Богачев, Набоков
2010]. Кроме того, в непосредственной близости от этих городищ найдены
селища с аналогичным материалом. Все известные сегодня памятники
лбищенского типа сконцентрированы в пределах южной зоны Самарской Луки.
85

Рис. 18. План городища Лбище (по Г.И. Матвеевой)
86

Рис. 19. Н&кодки из слоя городища Лбище по (Г.И. Матвеевой)
87

Переволокское городище и городище Лбище имеют одинаковую топографию и
схожую систему оборонительных сооружений. Они занимают наиболее
высокие участки волжского берега, ограниченные с запада и востока глубокими
оврагами с крутыми склонами. С южной стороны площадки круто обрываются
к Волге и практически неприступны. С северной напольной стороны оба
городища защищены валами и рвами. Городище Лбище имеет два рва и вала
(рис. 18), Переволокское - один ров и вал (рис. 25). С наружной стороны валы
оформлены в виде выступов-бастионов (одиннадцати - на Лбище, девяти - на
Переволоках), выступающих за пределы вала на 10 - 15 м. Исследование валов
показало их одинаковое устройство. Внутренняя и наружная стороны
бастионов были сложены из глины. Внутри валов найдены выкладки из
обугленных бревен и веток, которые, вероятно, сжигали с целью обжига и
уплотнения глины. С внутренней стороны валы у основания были обложены
некрупным известняковым камнем. Оба городища заселялись неоднократно в
разные эпохи, но сложная система укреплений была создана в IV в.
В культурном слое раскопанных городища и селища Лбища, а также
Переволокского городища находок было мало, что говорит об их
непродолжительном функционировании. Однако, на городище Лбище было
выявлено свыше 100 углубленных в материк сооружений, в том числе более 30
очажных котлованов наземных жилищ. Именно в них была сосредоточена
основная масса находок (рис. 19). Кроме очажных котлованов, были выявлены
хозяйственные ямы и глинобитная печь. Жилые постройки, судя по
обугленным остаткам венцов бревен, были наземными срубными. Котлован
служил кухней, в нем приготовлялась пища, хранились продукты и посуда. Во
всех жилищных котлованах обнаружены целые сосуды (и их развалы),
украшения и предметы одежды (пряжки, фибула, браслеты). Основную массу
находок на памятниках лбищенского типа составляет керамика (рис. 20 - 24, 26
- 28). Она представлена горшками, мисками, дисками-лепешечницами,
воронкообразными крышками. Горшки различны по размерам - от огромных
зерновиков до миниатюрных сосудов с диаметром горла 3-4 см. Тулова
сосудов округлобокие или со сглаженным ребром. Днища плоские, изредка с
закраиной. Орнамент из насечек или вдавлений располагался на венчиках.
Миски делятся на острореберные и округлобокие. Поверхности их тщательно
заглажены, а иногда покрыты лощением. На Лбище найдены изделия из железа:
рыболовные крючки, наконечники стрел, кресало, долото, ножи. Особый
88

Рис. 20. Сосуды из культурного слоя городища Лбище: 1 -Лб-1982, Р. I,
Coop. 1_кв. 44-3; 2 - Лб-1982, Р. Ш, Coop.I, кв. 172;3 - Лб-1982, Р. Ill, Coop.
1, кв. 172; 4 - Лб-1983, Р. Ill,Coop. 58; 5-Лб-1983, Р. Ill, Coop. 50; 6-Лб-
1982, Р. Ill, Coop. 1; 7 - Лб-1983, Р. Ш, Coop. 50; 8 - Лб-1983, Р. Ill, Coop. 50;
9-Лб-1983, Р. Ill, Coop. 58; 10 - Лб-1983, Р. Ill, Coop. 58
89

Рис. 21. Сосуды из культурного слоя городища Лбище: 1 - Лб-1982, Р. Ш,
Coop. 18; 2 - Лб-1982, Р. 1П, Coop. 5; 3 - Лб-1982, Р. Ш, Coop.18; 4 - Лб-1984,
Coop. 5; 5 - ЛБ-1983, Р. ПТ, Coop. 66 (3); 6 - Лб-1983, Р. Ill, Coop. 66 (3); 7 -
Лб-1983, Р. Ш, Coop. 53; 8 - Лб-1983, Р. Ill, Coop. 53
90

Рис. 22. Сосуды из культурного слоя городища Лбище: 1 - ЛБ-1982, Р Ш, кв
188, шт. 2; 2 - ЛБ, Р. II, кв. 7, шт(п). 3 (под бровкой); 3 - ЛБ-1982, Р III, кв.
251; 4 - Л6-1982, Р. Ill, Coop. 8, кв. 46!, шт. 2, 5 - Лб-1982, Р. Ill, Coop. 23; 6 -
ЛБ-1983, Р. Ш, Coop. 42, кв. 55; 7 - Л6-1983, Р. Ill, Coop. 37
91

Рис. 23. Сосуды из культурного слоя городища Лбище 1 - Лб-198_, Р. ТО, кв.
236; 2 - Лб-1982, Р. ТО, Coop. 19; 3 - Лб-1984, Coop. 82; 4 - Лб-1983, Р. III,
Coop. 47, 5 - Лб-1982, Р. ТО, Coop. 18, Кв. 449, шт. 3; 6 - Лб-1982, Р. ТО, Coop.
14, кв. 142, шт. 2; 7 - Лб-1983, Р. Ill, Coop. 67
92

Рис. 24. Сосуды из культурного слоя городища Лбище: 1 - Лб-1982, Р III,
Coop. 7, кв. 416, шт. 2; 2 - Лб-1982, Р. Ш, Coop. 30; 3 - ЛБ, Сосуд 1; 4 - Лб-
1983, Р. Ill, Coop. 48; 5 - Лб-1982, Р. III, кв. 313, шт. 2; 6 - Лб-1983, Р. III,
Coop. 61
93

94

Рис. 26. Находки из слоя Переволокского городища
95

Рис. 27. Находки из слоя Переволокского городища
96

СШ GD <П>
л
j
Рис. 28. Находки из сдоя Перевод окского городища
интерес представляет клад кузнечных инструментов и продукции кузнеца:
клещи, молот и два топора. Бронзовые изделия представлены пряжками,
поясными наконечниками и накладками, гривной, фибулой. Судя по ним, этот
памятник можно датировать концом IV века [Матвеева 1998, с. 91]. Истоки
традиций материальной культуры лбищенского населения Г.И. Матвеева
предложила искать на западе, в древностях зарубинецкой (верхнеднепровский
вариант) и Черняховской культур. А сам этот тип памятников
97

исследовательница отнесла к раннему этапу именьковской культуры [Матвеева
2000а, с. 104]. Человеческие костяки, найденные на Переволокском и
Лбищенском городищах, принадлежат жертвам вражеского набега.
О внезапной гибели поселений говорят и, найденные в культурном слое,
железные наконечники стрел «гуннского типа». Не исключено, что именно
гунны в конце IV века уничтожили все эти поселения на Самарской Луке. Судя
по тому, что пребывание «лбищенцев» на Самарской Луке было достаточно
кратковременным, не стоит ожидать находок крупных оставленных ими
могильников.
Царевокурганский культурный тип
Царевокурганский культурный тип - группа материалов I - III вв. н.э.,
выявленных в Самарском Поволжье (Царев Курган, Березовское, Шигоны III,
Подгоры I, Новинки V), выделенных Д.А.Сташенковым в особый тип
[Сташенков 2005; 2007] на основании следующих признаков: преобладание в
керамическом материале крупных сосудов горшковидной формы с
раструбообразным расширением (рис. 29), орнаментированных по венчику
пальцевыми вдавлениями или штампом; наличие мисок острореберных форм;
наличие в формовочной массе значительной части сосудов примеси дробленой
кости или раковины; наличие пряслиц бочонковидной и уплощенно-
цилиндрической форм, а также неорнаментированных биконических пряслиц
высоких пропорций с очень маленьким отверстием. По мнению Д.А. Сташен-
кова, эти материалы «оставлены особой группой оседлого населения,
генетически не связанной с предшествующими поволжскими культурами и
родственной населению, оставившему памятники позднескифского круга в
Верхнем Подонье и Саратовском Поволжье» [Сташенков 2007, с. 10].
Сиделькино-Тимяшево культурный тип
Сиделькино-Тимяшево культурный тип - памятники III - V вв. н.э. в
бассейне рек Большой Черемшан и Кондурча, исследованные и выделенные в
особую группу Д.А. Сташенковым [Сташенков 2005;	2007]. Они
характеризуются рядом признаков: малой насыщенностью культурного слоя и
небольшой плотностью застройки; жилищами-полуземлянками квадратной
98

Рис. 29. Находки с городища Царев Курган (по Д А. Сташенкову)
формы с центральным опорным столбом; биритуальным (кремации и
ингумации) обрядом погребения; сосудами горшковидной формы (рис. 30);
биконическими и уплощенными пряслицами и глиняными «жетонами»»
изготовленными из стенок лепных сосудов. По мнению Д.А. Сташенкова» эти
памятники относятся к числу памятников киевского круга. Памятники типа
Сиделькино-Тимяшево были включены в сводную работу, посвященную
памятникам киевской культуры лесостепной зоны России [Памятники 2007].
99

Рис. 30. Находки из комплекса памятников у с Сиделькино
(по ДА. Сташенкову)
Турбаслинская культура
Турбаслинская культура - археологическая культура V - VII вв. среднего
течения р. Белой. Названа по исследованному Н.А. Мажитовым могильнику у
д. Ново-Турбаслы в Башкортостане [Мажитов 1959]. В настоящее время
известны десятки поселений с керамикой турбаслинского типа (Улукулевское,
Именьдяшевское и др.) [Матвеева 1969]. Керамика содержит примесь песка,
камешков, иногда измельченного шамота. Орнамент на посуде, как правило,
отсутствует. Формы сосудов разнообразны, однако собственно турбаслинскими
считаются округлобокие горшки с круглым, яйцевидным или слегка
юо

fy/J, /7-20
Рис 31 Находки из погребений турбаслинской культуры (по Н.А Мажитову)
уплощенным дном и прямой или слегка отогнутой шейкой (рис. 31).
Большинство захоронений совершено под простыми небольшими курганными
насыпями, хотя есть и грунтовые могильники. Могильные ямы прямоугольной
формы иногда имели подбои, ниши и заплечики. Костяки ориентированы
большей частью на север с отклонениями. В изголовье погребенных находятся
сосуды и кости животных. В большинстве погребений имелся погребальный
инвентарь: детали поясной гарнитуры, различные украшения, оружие и орудия
труда, детали конского снаряжения. Согласно исследованиям антропологов,
101

население турбаслинской культуры характеризуется ярко выраженной
европеоидностью. Некоторые черепа носят следы искусственной деформации.
Исследователи полагают, что «турбаслинцы» являются потомками
позднесарматских племен правобережья р. Белой, откуда в IV в. были
вытеснены первой волной гуннского нашествия и увлечены на Запад, будучи
включенными в гуннский военный союз. После распада «державы» Атгилы
многие кочевники были вынуждены вернуться на свои коренные территории.
По мнению Ф. А. Сунгатова, «одна из групп позднесарматского населения,
испытавшего на себе влияние гуннской этнокультурной среды, в виде нового
этнического образования отходит на восток - в Приуралье, где ими и были
оставлены памятники, известные как турбаслинские» [Сунгатов 1998, с. 114].
Вернувшись в Южное Приуралье, трансформированные гуннской средой
поздние сарматы смешались с местным оседлым населением (именьковская
культура, бахмутинская культура) и создали новую турбаслинскую культуру.
Не исключено, что выходцами из турбаслинской среды были оставлены
отдельные погребения в Среднем Поволжье.
Интересным представляется то, что турбаслинское (позднесарматское)
население вступило в достаточно тесные дружеские контакты со славянскими
племенами, заселившими среднее течение р. Белой (в свое время памятники
этой территории середины I тыс. выделялись исследователями в особый
романовский тип, но сегодня их рассматривают в контексте именьковских
древностей), о чем, в частности, свидетельствуют материалы биритуального
Кушнаренковского могильника [Генинг 1977, с. 90-136]. Кроме того,
количество укрепленных городищ на этой границе именьковского мира было
минимальным, чего нельзя сказать о районах северной периферии
именьковской культуры.
Это обстоятельство становится более понятным, если принять во
внимание возможную антскую этническую принадлежность именьковцев.
Антам, формирование которых проходило в зоне славяно-иранского симбиоза
[Седов 1994, с. 277], было проще договариваться (в буквальном смысле слова)
с их соседями сарматами, говорившими на одном из северо-иранских
диалектов.
102

ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ ИНДИКАТОРЫ «ИМЕНЬКОВЦЕВ»
Об этнокультурных индикаторах
Говоря о национальной одежде, украшениях, предметах туалета, мы часто
(и в научных текстах, и в обыденной жизни) употребляем следующую
вербальную конструкцию: «эта вещь (например, шляпа) типична для... - далее
следует некий этноним - ... для испанцев (для австрийцев, для чилийцев)».
Называние же конкретного этноса в нашем сознании моментально связывается
с каким-то определенным географическим районом: испанцы - Пиренеи,
австрийцы - Альпы, чилийцы - Анды.
То есть мы, без малейших на то усилий, автоматически связываем
определенный тип одежды (украшений и проч.) с определенным этносом и с
определенной территорией проживания этого этноса. И корреляция эта
достаточно однозначная и жесткая: согласитесь, трудно представить коренного
австрийца, разгуливающего по приальпийским лугам в среднеазиатском
стеганом халате и тюбетейке. Равным образом трудновообразим и узбек,
работающий на хлопковом поле в тирольских шортах на помочах и белых
гольфах.
Примерно такие же стереотипы были и в сознании наших предков.
Этнокультурные	индикаторы	(этнические	маркеры,
этнодиагностирующие признаки) в археологии суть некие артефакты
(комплексы, связи), характерные для материальной культуры определенной
этнокультурной группы и, соответственно, не характерные для иных
этнокультурных групп.
О них, в самом общем виде, речь на страницах этой книги уже велась.
Если же говорить о конкретных археологических материалах именьковской
культуры, то здесь таковые, несомненно, присутствуют (иначе ее бы не
выделяли в особую структуру).
Однако прежде чем обозначить этнокультурные индикаторы
«именьковцев», необходимо несколько слов сказать об артефактах, находимых
на памятниках именьковской культуры, которые эту культуру никак выделяют
(не маркируют) среди прочих синхронных ей археологических культур.
Такого рода материалы (отдельные типы оружия, украшений, орудий
тРУДа) археологи называют интеррегиональными (интернациональными)
типами вещей. Они стали таковыми в силу разных причин. К примеру, в эпоху
103

раннего средневековья некоторые украшения (отдельные разновидности серег,
изделия полихромного стиля) были модными (а потому желанными,
престижными) у разных народов на обширнейших пространствах Евразии.
(Возвращаясь к современным аналогиям, заметим в скобках, что и австрийцев,
и узбеков, и китайцев, и эфиопов, одетых в брючный костюм европейского
покроя, мы воспринимаем как правило без удивления, поскольку, согласно
нашим сегодняшним стереотипам, костюм этот интернационален).
А, например, поясные наборы в среде воинских структур кочевников и их
соседей были не просто модными, но в большей степени статусными,
знаковыми вещами, определяющими место воина в дружинной иерархии.
Что касается некоторых видов оружия и орудий труда, то их
интеррегиональность обуславливалась, прежде всего, необходимостью иметь
качественные изделия,	производимые в массовом порядке в
специализированных ремесленных центрах.
Хотя, конечно же, в каждой этнокультурной среде были и украшения, и
оружие, и орудия труда, производимые, что называется, “для внутреннего
пользования”. Такого рода вещи, равно как и овеществленные остатки
ритуалов, обрядовых действий (погребения) и культов, помогают археологам
обозначать этнокультурные ареалы обитания древних племен и народов. Эти
артефакты маркируют их передвижения, определяют направления культурных
и этнических связей.
Погребальный обряд (и отдельные его элементы), родо-племенные
культовые знаки-символы (амулеты, орнаменты), “домашняя” (т.е. произво¬
димая вне крупных гончарных центров) керамика, жилища, а также отдельные
типы украшений, оружия и орудий труда - эти артефакты (и их комплексы)
в большей или в меньшей степени являются носителями информации
этнокультурного порядка.
Итак, есть типы вещей (комплексов, связей), характерные (типичные)
для определенной этнокультурной группы, и, соответственно, не характерные
(не типичные) для всех остальных.
В археологии еще со времен О. Монтелиуса и В.А. Городцова под
археологическим типом понимали «собрание предметов, схожих по
назначению, веществу и форме» [Городцов 1923, с. 6]. Современное (с точки
зрения существующего ныне научно-методологического и понятийно¬
терминологического контекста) понятие типа сформулировал Л.С. Клейн.
В своей фундаментальной работе «Археологическая типология» он предложил
104

следующую дефиницию: «Тип - один из видов абстрактов: результат
идеализации (абстрагирования, суммирования и усреднения) целых артефактов
(вещей или сооружений) предположительно одного назначения, объединяемых
по их сходствам между собой и отличиям от других артефактов того же
назначения. По структуре это образ, сформированный на основе совокупности
объектов, не выходящих за пределы категорий» [Клейн 1991, с. 379].
В работе 1981 года Г.И. Матвеева рассмотрела ряд характерных для
именьковской культуры типов артефактов (комплексов), имеющих, с ее точки
зрения, ярко выраженную этническую составляющую. Помимо погребального
обряда и своеобразного керамического комплекса, ею также были рассмотрены
«основные украшения, имеющие этнический характер»: треугольные подвески
с орнаментом, нанесенным техникой чеканки с изнаночной стороны,
ведерковидные подвески, кольцевые подвески с выпуклинами, кольцевые
застежки-сюльгамы со свернутыми в трубочку концами, посоховидные
булавки, бронзовые спиральки из плоской проволоки, трубочки-пронизки из
тонкого бронзового листа, височные кольца, у которых один конец заострен,
а другой обрублен [Матвеева 1981, 67-70].
О некоторых типах артефактов - этнических маркерах именьковской
культуры - речь пойдет далее.
Кольцевые подвески с выпуклинами
Этому типу украшений была посвящена специальная статья, в которую
вошла полная сводка всех кольцевых подвесок с выпуклинами, известных нам
на тот период времени [Богачев 1998а, с. 151-166]. С тех пор коллекция
пополнилась еще несколькими опубликованными экземплярами изделий
[Казаков 1998; Ахмедов 2001], не изменившими, впрочем, общей картины
распространения этого типа артефактов в пространстве и во времени.
Однако, возвращение к этой теме нам представляется важным, прежде
всего, в связи с высказанной сравнительно недавно гипотезой об антском
этносе носителей именьковской культуры [Седов 2002; Богачев 20076].
Итак, картографированием было установлено, что подвески в массе своей
происходят из Восточной Европы, где локализуются в пределах трех больших
регионов: 1) юго-запад Восточной Европы и примыкающие районы
Центральной Европы; 2) бассейн Средней Волги и Камы; 3) Кавказ.
105

Рис. 32. Карта-схема распространения кольцевых подвесок с выпуклинами в
I-Увв.
106

В первом регионе кольцевые подвески с выпуклинами выявлены,
главным образом, в районах Поднепровья, Северного Причерноморья,
а единичные находки известны на территории Польши, Венгрии, Восточной
Германии и Словакии. Здесь эти украшения найдены в комплексах целого ряда
культур: позднескифской, позднесарматской, зарубинецкой и некоторых других
культур эпохи латена и римского времени. Авторами публикаций комплексы с
подвесками этого региона, за редким исключением, были датированы в
пределах III в. до н.э. - III в.н.э.
В Волго-Камском регионе кольцевые подвески с выпуклинами чаще
встречаются на памятниках именьковской культуры. Кроме того, они известны
в материалах бахмутинской, кушнаренковской, турбаслинской культур
Южного Приуралья, а также в ломоватовской и неволинской культурах
Прикамья. Единичные экземпляры подвесок происходят из раннеболгарских
комплексов. Все комплексы с подвесками из обозначенных памятников
датированы авторами публикаций V - IX вв.
Кавказский регион распространения подвесок интересен тем, что здесь
эти украшения встречены как в комплексах II в. до н.э. - II в. н.э., так и на
памятниках середины - второй половины I тыс.н.э. Культурная принадлежность
ранней группы комплексов с подвесками была определена как сарматская;
поздние, по всей видимости, были оставлены аланским населением.
Несмотря на определенную однородность, исследуемая группа предметов
имеет диапазон морфологических различий, позволяющий говорить о
разновидностях (подтипах) кольцевых подвесок с выпуклинами.
Подвески I подтипа имеют три выпуклины-шишечки в одной точке
сечения кольца: одну на внешней стороне окружности, две другие - по
сторонам. Количество групп выпуклин на изделиях подобного рода как правило
- 4-11, в редких случаях их число достигает 27-42. Подвески этого подтипа
распросгранены главным образом в юго-восточном регионе. Они встречены в
позднесарматских комплексах, в позднескифских могильниках Северного
Причерноморья, на памятниках зарубинецкой и лужицкой культур.
На Северном Кавказе подвески I подтипа происходят из сарматских
погребений. Все они происходят из памятников П в. до н.э. - Ш в. н.э. В более
поздних материалах подвески I подтипа не известны.
На изделиях II подтипа тройная выпуклина-шишечка как бы “заменена”
на кольце одним вздутием-утолщением. Количество такого рода выпуклин на
107

Рис. 33. Карта-схема распространения кольцевых подвесок с выпуклинами в
VI-IX вв.
108

изделиях II подтипа - от 4 до 18, но в большинстве случаев их число на
подвесках было нечетным - 7, 9, 11. Такие подвески найдены во всех трех
регионах. На юго-западе они известны в материалах зарубинецкой и
пшеворской культур, а также в позднесарматских погребениях. Самая западная
подвеска этого подтипа, опубликованная К. Годлевским, происходит из
материалов поздней стадии позднеримского времени Lubusz-Lusatian Group
Висло-Одерского водораздела [Godlowski 1970, pi. V, 31]. В целом диапазон
датировок этого подтипа подвесок в регионе - III в. до н.э. - III в. н.э.
На Кавказе подвески II подтипа происходят из памятников алан, главным
образом третьей четверти I тыс. н.э.
Что касается территории Волго-Камья, то в этом регионе известны
подвески только II подтипа (рис. 33). Причем, наиболее ранние экземпляры
найдены в Окско-Сурском междуречье: в Абрамовском1 (пп. 32, 206) и
Кошибеевском (п.29) могильниках в комплексах с вещами (обойма с кольцом,
удила, фибулы Черняховских типов) второй половины IV века [Спицин 1901,
табл. VII, 10, IX, 3,12; Ахмедов 2001, рис. 1, 1-7]. Наибольшее количество
подвесок в этом регионе найдено на памятниках именьковской культуры, где
они датируются IV - VI вв. Вероятно, несколько позднее (в V-VI вв.) кольцевые
подвески с выпуклинами попадают в районы Южного Приуралья
(бахмутинская культура). Во всяком случае, в материалах Бирского могильника
они встречены в комплексах с трехсоставными пряжками и двупластинчатыми
фибулами. С VI века эти подвески появляются в материалах неволинской
культуры. И лишь в конце VI - VII вв. эти вещи появляются на Верхней Каме в
материалах ломоватовской культуры, где они совстречаются с поясными
украшениями геральдического типа. В более позднее время - с VII до IX вв.
включительно - подвески единичными экземплярами представлены на
памятниках Прикамья (Маняк, Старо-Халилово, Канево, Больше-Висимский,
Танкеевка). Однако следует отметить, что их форма в этот период претерпевает
определенные изменения деградационного характера (выпуклины становятся
аморфными, наплывающими одна на другую). Изделия в данном случае как бы
балансируют на границе выхода из своего морфологического типа.
1 Отмечу, что публикуя прорисовки вещей из погребения 206 Абрамовского могильника, сделанные В.Н.
Шитовым, И.Р. Ахмедов ошибочно отнес кольцевую подвеску из этого комплекса к I подтипу изделий. Мне
Довелось работать с вещами из коллекции Абрамовского могильника непосредственно. Подвеска из погребения
206, равно как и подвеска из погребения 32, вне всякого сомнения, могут быть идентифицированы как
кольцевые подвески с выпуклинами II подтипа.
109

Если попытаться проследить динамику распространения в пространстве и
во времени II подтипа подвесок, то вырисовывается следующая катртина.
Появляются они в культурах латенского круга в последней трети I тыс. до н.э.
География их распространения с III в. до н.э. по III в. н.э. - от Одера до Днепра,
а также верховья Днестра и Прута. Говорить о какой-то одной изначальной
«точке» в пределах обозначенного региона пока что не приходится.
Исследователи уже обращали внимание на морфологическую близость этих
подвесок и галынтатских и латенских браслетов. Картографирование браслетов
«латенского стиля» [Нефедова 1992] и кольцевых подвесок с выпуклинами
(рис. 32) позволяет констатировать значительное их территориальное
совпадение.
В обозначенном ареале подвески происходят из памятников
зарубинецкой, пшеворской и позднесарматской культур, этническая
идентификация которых на сегодняшнем уровне знаний связывается с кругом
протославян, протогерманцев и сарматов. Помимо прочих народов, названных
античными и ранневизантийскими историками часть этого обширного региона
занимали и венеды (рис. 3, 5, 6). С III в., если верить Певтингеровой карте, -
венедо-сарматы (рис. 1, 2), а позднеё - анты (рис. 7).
Мы склонны полагать, что кольцевые подвески с выпуклинами, являясь
неким знаком-символом племенной принадлежности, маркируют
передвижения предков венедов, собственно венедов, венедо-сарматов и их
этнических преемников - антов.
В IV веке какие-то группы антов проникают в районы Окско-Сурского
междуречья; а в последней четверти IV века очень большая группировка антов
расселяется в Среднем Поволжье и Нижнем Прикамье. И этот процесс, помимо
прочих элементов материальной культуры, фиксируют кольцевые подвески с
выпуклинами II подтипа. Средневолжские анты, археологически
идентифицируемые как племена именьковской культуры, в V - VI веках
явились самым крупным в регионе этнокультурным образованием, занявшим
огромную территорию от Суры на западе до р. Белой - на востоке, от Камы - на
севере, до Самарской Луки - на юге.
Важно отметить то, что до появления в регионе именьковского населения,
подобные подвески не были известны в материалах волго-камских культур
(азелинской, мазунинской, раннебахмутинской, раннеломоватовской и др.).
На новых землях носители именьковской культуры вступили в контакты с
местным населением сопредельных территорий, в частности, с племенами
но

Южного Приуралья, о чем свидетельствуют такие памятники, как
Кушнаренковский могильник [Генинг, 1976], Уфимские курганы
[Г1шеничнюк,1968], могильник у д. Ново-Турбаслы [Мажитов,1959]. Новые
межэтнические и межкультурные отношения предопределили быстрое
распространение подвесок в Прикамье. Более того, в Прикамье подвески
продолжали существовать в VII-VIII вв., когда именьковская культура уже
перестала существовать как цельное этнокультурное образование. Однако
исчезновение комплекса культуры не всегда означает гибель всех ее элементов
- с одной стороны, и гибель всех ее носителей - с другой. Р.Д. Голдина говорит
о процессе прямого внедрения именьковского населения в древнеудмуртскую
среду. По ее мнению, славяне-именьковцы оказали большое воздействие на
пермян Приуралья, выразившееся в массовом появлении у последних кос,
серпов, мотыг, лесорубных топоров [Голдина, Бернц 2010, с. 155-156].
Лингвист В.В. Напольских нашел в пермских языках заимствования из
диалектов праславянского и соотносит их носителей с населением
именьковской культуры [Напольских 1996, с. 197-206].
Антская (славяно-сарматская) атрибуция именьковского населения
логично объясняет появление кольцевых подвескок с выпуклинами в третьей
четверти I тысячелетия на Кавказе в родственной (генетически и
идеологически) среде сармато-алан.
Что касается фактов отдельных находок подвесок в материалах джеты-
асарской культуры [Левина 1993, с. 181, рис. 84, 2], то они вполне соотносятся с
существующими ныне представлениями о сильных связях полиэтничного
населения Приаралья с племенами Среднего Поволжья и Южного Приуралья
[Богачев 1998а; Казаков 2004].
Нам представляется, что кольцевые подвески с выпуклинами, равно как и
другие этномаркирующие артефакты, отражают как масштабные процессы
переселения больших этнических массивов (в данном случае - славян-антов),
так и передвижения отдельных представителей этноса, вызванных личной
мотивацией индивида (межэтнические браки и т.п.).
И, несмотря на то, что именьковская культура перестала существовать на
рубеже VI - VII вв. как некое цельное этнокультурное образование, ее
этнические носители анты, вероятно, продолжали оставаться неким
идентифицируемым, в том числе и другими этносами, народом. Не исключено,
что арабы знали их как славяноговорящий народ «ас-сакалиба». «По данным
Ибрахима ибн Йа’куба (X в.), сохраненным ал-Бакри, хазары, русы, печенеги,
in

мадьяры и немцы говорили по-славянски, поскольку они смешались с народом
сакалиба» [Калинина 2005, с. 108].
Антропоморфные амулеты
На территории расселения именьковских племен и их ближайших
восточных соседей - турбаслинцев к настоящему времени найдено 8
антропоморфных литых бронзовых амулетов (рис. 34). Три из них происходят
из районов Самарской Луки. Это случайные находки близ селища Шелехметь
[Матвеева 2004, рис. 27, 1] и городища Лбище [Сташенков 2004, рис. 1, 2],
а также из комплекса жилища именьковского селища Ош-Пандо-Нерь II
[Матвеева 20006, табл. 9, 9]. Один амулет происходит из детского погребения-
ингумации №10 биритуального Коминтерновского II могильника [Казаков
1998, рис. 14, 11] на Нижней Каме. Еще один - из парного (мужчина и
подросток) погребения №27 биритуального Кушнаренковского могильника
[Генинг 1977, рис. 11, 1]. Один - из слоя Романовского селища именьковской
культуры [Матвеева 2004, рис. 27, 5]. Другой найден на территории Бирского
могильника [Мажитов 1968, табл. 30, 14]. Еще один - в женском погребении
кургана 14 Ново-Турбаслинского могильника турбаслинской культуры
[Сунгатов 1998, рис. 5, 20]. Четыре последние амулета происходят из
памятников среднего течения р. Белой на территории современного
Башкортостана.
Дата названных памятников укладывается в рамки V - первой половины
VII вв. [Богачев 1992а; 1992в]. Все они прямо или косвенно (территориально)
связаны с материалами именьковской культуры и, в той или иной мере,
синхронных ей культур (Бирск, Ново-Турбаслы).
Амулеты именьковской культуры достаточно полно описаны авторами
публикаций, а Г.И. Матвеевой была предложена их типология, что освобождает
нас от работы подобного рода.
Вместе с тем, необходимо отметить их возможные функционально¬
идеологические различия. Амулеты с петелькой (а большинство их найдено в
подростковых погребениях), судя по всему, фиксируют некие личностные
моменты жизни (и смерти) индивида, связанные с этапами социального
становления личности. Сама петелька как бы закрепляет амулет за конкретным
112

Рис. 34. Антропоморфные амулеты из памятников Среднего Поволжья и
Южного Приуралья: 1 - окрестности городища Лбище, 2 - территория с.
Шелехметь, 3 - селище Ош-Пандо-Нерь II, 4 - селище Романовка, 5 -
могильник Коминтерн II, 5 - могильник Бирск, 6 - могильник Кушнаренково,
7 - могильник Ново-Турбаслы
из

Рис 35. Антропоморфные амулеты из памятников Кавказа (1 - 4), Приаралья
(5 - 8), Крыма (9-11), Поднепровья (12 - 14) и Поднестровья (15)
114

человеком, «связывая» их неким конкретным механизмом. А вот плоские
амулеты без петелек, возможно, являются хранителями домашнего очага.
Во всяком случае, фигурка человечка из Ош-Пандо-Нерь II найдена в
приочаговой части жилища-полуземлянки.
«Мужское начало» большинства такого рода изображений очевидно
(рис.35), что и констатировали все изучавшие их исследователи.
В.Б. Ковалевская выделила «изображения мужские фаллические» с территории
Кавказа в 1-й тип антропоморфных амулетов, где они датируются не ранее VI -
VII вв. [Ковалевская 1995, рис. 3,1-4]. В частности, исследовательница пишет:
«находки подвесок 1-ого типа в катакомбах и грунтовых северокавказских
могильниках и их ареал свидетельствуют в пользу их алано-болгарской
принадлежности. Недаром О. Менчен-Хелфен называет указанные подвески
“фигурками сарматского типа”» [Ковалевская 1995а, с. 142].
Д.Б. Шелов, публикуя аналогичный антропоморфный фаллический
амулет из Танаиса, приводит достаточно большую сводку изделий такого рода
(20 экз.), найденных в районах Причерноморья, Приазовья и Подонья, и
датирует его последним периодом существования Танаиса, т.е. концом IV -
первой третью V в. [Шелов 1984, с.243]. Что касается их этнокультурной
атрибуции, то «высказанная В. Ф. Гайдукевичем мысль о сармато-аланской
принадлежности амулетов, разделяемая и некоторыми другими
исследователями, представляется более плодотворной, чем приписывание этих
памятников гуннам. В пользу такой этнической принадлежности амулетов
говорят и ареал, и многовековое развитие этого сюжета в аланских древностях
Северного Кавказа» [Шелов 1984, с.243].
И.П. Засецкая, анализируя материалы Боспорского некрополя, относит
антропоморфные фаллические амулеты ко второй хронологической группе
Древностей, которую датирует второй половиной V - первой половиной VI вв.
[Засецкая 2003, табл. 17,5-7].
В один ряд с вышеперечисленными артефактами можно поставить
находки из комплексов IV - VII вв. джетыасарской культуры Приаралья
[Левина, Чижова 1995, рис. 1]. Авторы публикации подчеркивают, что
антропоморфные фаллические амулеты «хотя и являются характерной
особенностью джетыасарской культуры, распространяются лишь на
определенных ее этапах и не имеют корней в данной культуре» [Левина,
Чижова 1995, с. 188]. Исследовательницы отмечают, что «в непотревоженных
115

Рис. 36, Карта-схема распространения антропоморфных амулетов 2-3-ей
четверти I тыс.н.э.
116

древними грабителями захоронениях такие изображения зафиксированы только
в погребениях девочек 4-7 лет (то есть добрачного возраста) в виде
фаллического типа пряжек или бляшек, пришитых к одежде» [Левина, Чижова
1995, с. 186].
Широко известные «пляшущие человечки» из Мартыновского клада
[Седов 1982, табл. VI-VII], хотя несколько и выбиваются по известному
признаку из ряда вышеперечисленных находок, могут, тем не менее,
рассматриваться в нашем исследовательском контексте, прежде всего, в силу
ряда важных обстоятельств. Во-первых, вещи из клада датируются VI - VII вв.
Во-вторых, он найден в ареале распространения Пеньковской культуры,
которую исследователи традиционно связывают с этническими антами.
И, наконец, ближайшая аналогия «пляшущей» позы человечков из
Мартыновки - поза (руки согнуты в локтях, ноги согнуты в коленях, стопы
выделены) человечка из Кушнаренковского могильника.
Металлический антропоморфный амулет, найденный в Поднестровье на
поселении Лукашевка [Славяне 1993, табл.ХХХ1, 23], также не несет ярко
выраженной половой нагрузки. Поза его (ноги сомкнуты калачиком, одна рука
на поясе, другая - в районе груди) не вписывается в контекст вышеописанных
амулетов. Однако сам факт наличия антропоморфного литого амулета в районе
взаимодействия целого ряда культур, так или иначе связанных с
формированием культур праславянского круга, значим сам по себе. И, как
будет показано ниже, этот факт коррелирует с некоторыми другими фактами
этнокультурного характера (рис. 36).
Керамика
(опыт формализованного подхода к типологизации посуды
именьковской культуры)
Работами, прежде всего, А.А. Бобринского, его учеников и
последователей в полной мере продемонстрированы возможности древней
керамики как источника исторической информации [Древнее гончарство 2010].
Действительно, разного рода методики анализа керамического материала
из археологических раскопок позволяют исследователям выходить на уровень
обобщений хронологического, этнического и историко-культурного характера.
Гончарство населения именьковской культуры Среднего Поволжья
изучалось Н.П. Салугиной. Технико-технологическому анализу было
117

подвергнуто 475 сосудов [Салугина 1988; 2000]. В результате проведенного
исследования, помимо всего прочего, было зафиксировано разнообразие в
способах конструирования посуды, которое косвенным образом указывает на
множественность ее производителей внутри именьковского населения, а также
бедность ассортимента и отсутствие четких стандартов воспроизведения форм
[Салугина 1988, с. 137].
Что касается собственно форм, то интуитивные морфологические
классификации керамической посуды именьковской культуры предлагались
В.Ф. Генингом [Генинг и др. 1962 ], П.Н. Старостиным [Старостин 1967],
Г.И. Матвеевой [Матвеева 2004].
И.П. Русановой в статье 1976 года была предложена процедура
формализованной классификации раннеславянской керамики [Русанова 1976].
Эта методика, с одной стороны, подвергалась достаточно жесткой критике
[Клейн 1991, с. 26-27], с другой, разработанные на ее основе (или по
производным принципам) типологии средневековой керамики [Хлебникова
1984; Гришаков 1988] оказались «работающими» и востребованными.
Исследованиями Г.И. Матвеевой было доказано славянство населения
именьковской культуры Среднего Поволжья [Матвеева 1981; 1986; 2004].
В этой связи нам показалось важным и интересным применить разработанную
И.П. Русановой методику классификации раннеславянской керамики
Поднепровья для фактически синхронной керамики именьковской культуры
Поволжья, оставленной этническими славянами, возможно, антами [Седов
2002; Богачев 20076].
Апробация метода проводилась на материалах II Рождественского
могильника. Выбор именно этого памятника был обусловлен целым рядом
обстоятельств.
Во-первых, этот могильник полностью исследован и его материалы в
полном объеме введены в научный оборот [Генинг 1960; Генинг и др. 1962].
Во-вторых, на могильнике найдено 127 целых сосудов, т.е. в наличии
имелся массовый материал, что весьма существенно для типологических
построений.
В-третьих, время функционирования могильника определяется
интервалом не менее чем полтора века, т.е. достаточно продолжительным
хронологическим отрезком, в течение которого гипотетически вполне могли
произойти некие изменения в морфологии керамики, которые в принципе
возможно отследить.
118

Рис. 37. Разделение горшковидных сосудов на типы и виды по методике
И.П.Русановой
119

В-четвертых, II Рождественский могильник - это классический некрополь
именьковской культуры (поля погребений), в отличие, например, от
биритуальных II Коминтерновского [Казаков 1998], Кушнаренковского [Генинг
1977] и Ташкирменьского [Старостин 1994] могильников, оставленных
смешанным населением. Таким образом, весьма велика вероятность того, что
основная масса керамики из комплексов этого памятника - это посуда
собственно «именьковцев».
Если говорить об абсолютной хронологии II Рождественского
могильника, то согласно нашим специальным исследованиям [Богачев 1992в]
его дата определяется в пределах V - VI вв. (возможно без последней четверти).
Практически этим же временем (конец IV - VI в.), на наш взгляд, датируется
вся классическая именьковская культура2. То обстоятельство, что дата
памятника практически совпадает с датой культуры - еще один немаловажный
аргумент в пользу выбора в качестве своего рода полигона для апробации
метода, материалов именно II Рождественского могильника: выводы,
полученные в результате анализа выборки, будет уместно экстраполировать на
всю генеральную совокупность материалов культуры в целом.
Первичное деление (по категориям) всего массива керамической посуды
из II Рождественского могильника было визуальным, прежде всего, по причине
явной очевидности наличия или отсутствия у сосудов отдельных
формообразующих признаков (горловина, плечико). В результате было
выделено пять групп изделий.
I	категория - горшки - сосуды вертикальных пропорций (когда высота
сосуда превышает диаметр горла) с явно выраженным горлом, плечиком и
плоским днищем.
II	категория - миски - сосуды низких пропорций (когда диаметр горла
превышает высоту сосуда) с явно (или неявно) выраженным горлом, плечиком
и плоским днищем [Генинг 1960, рис. 6, 6,8,9,13,14,18; Генинг и др. 1962, табл.
XVII, 1,5,11,13,16, XIX, 1,13, XX, 4,6, XXI, 4,11,15, XXII, 4,8,12,14].
III	категория - стопки - небольшие усеченно-конические сосуды без
горла и плечика [Генинг и др. 1962, табл. XVIII, 2, XIX, 10, XXI, 1].
2 Необходимо отметить, что выделенные славкинский [Агапов и др. 1981], лбищенский
[Матвеева 1998] типы памятников датируются более ранним временем. Однако факт и
степень участия оставившего их населения в формировании собственно именьковской
культуры еще продолжают обсуждаться.
120

IV	категория - банки - «закрытые» сосуды с явно выраженным
плечиком, но без горловины. В этой группе керамики, опять же визуально,
выделяется два типа изделий. Первый составляют усеченно-конические сосуды,
венчик которых плавно загнут вовнутрь [Генинг и др. 1962, табл. XVII, /7, XX,
14, XXI, 6,16,17]. Второй тип - банки с биконическим туловом [Генинг 1960,
рис. 6, 2,4\ Генинг и др. 1962, табл. XVII, 4].
V	категория - чаши - сосуды низких пропорций со скругленным днищем
и едва заметным прогибом, отмечающим переход от шейки к тулову. Эта
группа представлена на могильнике единственным экземпляром [Генинг и др.
1962, табл. XXI, 5]. Вероятно, наличие такого необычного для именьковской
культуры изделия - это случай проявления неких инокультурных включений, с
которым, тем не менее, должно считаться, поскольку, скажем, на Богородицком
могильнике встречено два подобных круглодонных сосуда [Старостин 1983,
рис. 6, 6,9].
Первая категория керамики - горшки - является самой представительной
и количественно и качественно. Для разделения всего этого многочисленного и
разнообразного массива изделий на отдельные разновидности был применен
математический метод И.П. Русановой, в основу которого были положены
признаки формы горнцса и его пропорции.
Для выделения типов бралось соотношение высоты сосуда (Н) и высоты
его наибольшего расширения (Hi), которое показывает степень приподнятости
(опущенности) плечика сосуда; а также соотношение диаметра наибольшего
расширения тулова горшка (Дз) и диаметра его горла (Д2), показывающее
степень профилированности сосуда.
В результате нанесения на график данных всех сосудов первой категории,
выделилось три группы горшков (рис. 37,1). Нужно отметить, что проведенные
между этими группами границы в какой-то мере условны, т.к. между типами
горшков, и это оговаривалось И.П. Русановой [Русанова 1976, с. 34], есть
отдельные переходные формы. Наличие оных вполне объяснимо отсутствием
четких стандартов воспроизведения форм посуды в условиях доремесленного
гончарства племен именьковской культуры [Салугина 1988, с. 137].
Тип 1. Для сосудов этой группы характерны: наибольшее расширение
тулова в верхней части горшка (Hi:H=0,58-0,75) и наименее явная
профилировка (Дз:Д2= 1,00—1,25).
121

ЧАШИ (V)
ш
БАНКИ (IV)
сч
т
-
•
СТОПКИ (111)
т
МИСКИ (II)
£
КАТЕГ.
тип
US
ф
<
в
X
т
ГОРШКИ (1)
N
иа
!^:3
<
ш
КАТЕГ.
ТИП
ВИД
Рис. 38. Классификация керамической посуды П Рождественского
могильника именьковской культуры
122

Тип 2. Представлен сосудами, имеющими диаметр наибольшего
расширения, как правило, в их средней части (Hi:H=0,38-0,56) и самую
выраженную профилировку (Дз:Д2=0,55-0,91).
Тип 3. Горшки этого типа имеют наибольшее расширение или в средней
части высоты их тулова, или несколько выше (Hi:H=0,45-0,65), а также более
выраженную профилировку, нежели сосуды 1 типа, но менее выраженную по
сравнению с сосудами 2 типа (Дз:Дг=1,12-1,6).
В дальнейшем была предпринята попытка разделить каждый тип посуды
I категории на виды. В основе этого деления лежат пропорции других
параметров горшков, которые априори могут быть вытянутыми или
приземистыми, с широко открытой или с зауженной горловиной. Эти
возможные различия фиксирует соотношение диаметра дна (Д4) и диаметра
горла (Д2), а также соотношение наибольшего диаметра (Дз) и высоты
наибольшего расширения тулова (Hi).
Однако далеко не все типы горшков разделились на виды. Сосуды 1 типа
при нанесении соответствующих данных предстали на графике достаточно
монолитной группой с примерно одинаковым соотношением диаметров дна и
горла (Д4:Д2=0,54-0,?2) и при этом имели достаточно вытянутую форму тулова,
то есть наибольшую высоту наибольшего расширения тулова при наименьшем
диаметре наибольшего расширения (Дз:Н1=1,15-1,65) [Генинг 1960, рис. 6, 7,70;
Генинг и др. 1962, табл. XVII, 7,5,75, XIX, 4,5, XX, 75, XXI, 7,5,74, ХХП,
9,16,17].
Тип 2 по методике И.П. Русановой распался натри вида (2А, 2Б, 2В).
Горшки вида 2А имеют сравнительно большее соотношение диаметров
дна и горла (Д4:Д2=0,85-1,15), то есть при сравнительно большем диаметре дна
эти сосуды имеют сравнительно меньший диаметр горла. Этот вид обладает
наименьшим соотношением Дз и Hi, то есть наибольшую вытянутость тулова
(Дз:Н1=1,6-1,78) [Генинг и др. 1962, табл. XIX, 77, XX, 7, XXI, 2,12, XXII,
7,75].
Вид 2Б имеет наименьшее соотношение диаметров дна и горла
(Д4:Д2=0,74-0,82) и меньшую, по сравнению с видом 2А, вытянутость тулова
сосудов (Дз:Н1=1,9-2,15) [Генинг и др. 1962, табл. XVIII, 9,10,13, XIX, 5].
Горшки вида 2В имеют наибольший диаметр дна при наименьшем
Диаметре горла (Д4:Дг= 1,05-1,2) и большее соотношение диаметра наибольшего
расширения к высоте наибольшего диаметра (Дз:Н 1=2,27-2,42) [Генинг и др.
1962, табл. XIX, 79, XX, 10].
123

Рис. 39. Сосуды из могильников: 1 - Маклашеевский м-к, П. 82, С. 2; 2 -
Богородицкий м-к, Р. 6, П. 5, сосуд средний; 3 - ЕМ-1982,132,4 -
Рождественский II м-к - 1978, 23; 5 - Богородицкий м-к (1980), 44
124

Серия горшков 3 типа по методике И.П. Русановой не распалась на
группы, так как сосуды этого типа обладают примерно одинаковыми
пропорциями. Вместе с тем, при их визуальном сопоставлении нельзя не
заметить, что при одинаковом абрисе и равных пропорциях, они обладают
различными размерами. Именно это обстоятельство явилось безусловным
основанием для разделения горшков этого типа на две разновидности.
Вид ЗА - малые [Генинг 1960, рис. 5, 6; 6, 1,1,5,11,12,15,16,17; Генинг и
др. 1962, табл. XVII, 2,4,6,9,14,18, XVIII, 1,3,4,5,7,11,12,14, XIX,
6,7,9,11,12,15,16,18, XX, 2,3,5,7,9,12, XXI, 5, XXII, 2,3,5,7,10,11,15].
Вид ЗБ - большие (не менее 20 см высотой и не менее 20 см в диаметре
наибольшего расширения) [Генинг 1960, рис. 5, 1-5, 7-9; Генинг и др. 1962,
табл. XVII, 12,19, XVIII, 75, XIX, 2,4, XX, 8,11,15, XXI, 9,13, XXII, 7,6].
Таким образом, весь массив керамической посуды II Рождественского
могильника именьковской культуры по особенностям формы разделяется на
шесть категорий сосудов, две из которых (I и IV категории), в свою очередь,
можно разделить на типы и виды (рис. 38).
Говоря о типе (и его разновидностях), конечно же, не следует забывать о
том, что археологический тип - это результат идеализации (абстрагирования,
суммирования и усреднения) артефактов [Клейн 1991, с. 379].
Иными словами, пытаясь найти визуальное соответствие конкретного
горшка некоему типу, следует помнить, что это соответствие априори будет не
абсолютным. Более того, в нашем конкретном случае парадоксальность
ситуации состоит еще и в том, что ввиду своей асимметричности (вполне
объяснимой в условиях доремесленного гончарства) ни один сосуд из II
Рождественского могильника не будет идеально соответствовать типу,
выделенному на его же основе.
Вместе с тем, принимая во внимание все эти оговорки, имеет смысл
сопоставить выделенные на материалах II Рождественского могильника типы
посуды с сосудами, найденными на других могильниках именьковской
культуры: Богородицком [Старостин 1983] , IV Маклашеевском [Старостин
1986], II Коминтерновском [Казаков 1998], Кушнаренковском [Генинг 1977],
Ташкирменьском [Старостин 1994].
В результате визуального сопоставления форм конкретных сосудов из
названных памятников с выделенными типами керамики можно сделать вывод
об их значительном соответствии. Вместе с тем, некоторые типы посуды II
Рождественского могильника в материалах других могильников неизвестны.
125

Рис. 40. Типология лепной горшковидной керамики Черняховской культуры
Днестровско-Прутского междуречья по Э.А. Рикману [Рикман 1995, рис. 22]
Горшки
Миски
Кружки
Стопки
крышки
Амфоры
«1
!
о
D
о
о
о
I
О о
Л
!
>
1“
Л 1г,
А
9
Рис. 41. Типология керамики зарубинецкой культуры по Е.В. Максимову
[Максимов 1972, рис. 49]
126

Это слабопрофилированные горшки с высоким плечиком (1/1 тип), а также
биконические банки (IV/2 тип).
Такого рода типологические несоответствия внутри одной культуры
могут объясняться как хронологическими различиями	памятников
(Богородицкий, IV Маклашеевский, II Коминтерновский, Кушнаренковский
могильники датируются несколько более поздним временем [Богачев, 1992в]),
так и различными их этнокультурными составляющими (биритуальные II
Коминтерновский, Кушнаренковский и Ташкирменьский	могильники
оставлены смешанным населением). Однако это тема нашего дальнейшего
специального исследования.
Что касается вопросов сопоставления выделенных на материалах II
Рождественского могильника групп керамики с посудой, найденной на
поселениях именьковской культуры, то здесь следует иметь в виду, что
погребальный (ритуальный) набор посуды в каких-то составляющих,
несомненно, отличается от бытового (повседневного) набора. К примеру, ни в
одном из именьковских погребений не найдены диски-лепешечницы или
миниатюрные сосудики. И это обстоятельство, вне всякого сомнения, учтут
исследователи, которые возьмут на свои плечи нелегкий, но весьма актуальный
труд по составлению общей классификации всего комплекса керамической
посуды именьковской культуры.
Представляется, что опыт формализованного подхода к классификации
горшковидных сосудов именьковской культуры может быть востребован и в
дальнейшем, поскольку выделенные на его основе типы керамики в большей
степени объективны, нежели типы, выделенные интуитивно (а, значит,
субъективно), что называется, «на глазок». По крайней мере, в данном случае
мы получаем хоть какое-то основание для научной дискуссии.
Культурная составляющая именьковского гончарства и поиск его истоков
- тема большого самостоятельного исследования, выполнить которое в полном
объеме сегодня не представляется возможным, прежде всего, по причине
неопубликованности большого массива материала, найденного как на
могильниках, так и на поселениях (Старая Майна, Ош-Пандо-Нерь II и др.).
Вместе с тем, отдельные пути этого поиска уже намечены.
В частности, Н.П. Салугина, специально изучавшая технологию
изготовления керамики именьковской культуры, предположила, «что часть
населения именьковской и родственных ей археологических культур {типа
127

Славкино и Лбище - А.Б.) составили выходцы из западных районов, в частности
из районов распространения зарубинецкой культуры» [Салугина 2000, с. 238].
Г.И. Матвеева на основе анализа морфологии именьковской посуды
пришла «к выводу об участии в формировании развитой именьковской
культуры наряду с потомками лбищенских племен, пришедших в Среднее
Поволжье в IV или даже в III веке и пшеворского населения, появившегося в
регионе после гуннского нашествия в конце IV или в начале V века» [Матвеева
2004, с. 40].
Сравнивая наборы типов посуды зарубинецкой (рис. 41) и Черняховской
(рис. 40) культур [Максимов 1972, с. 124, рис. 49; Рикман 1975, рис. 22] -
с одной стороны, и предложенную нами типологию керамики (рис. 38)
именьковской культуры - с другой, нетрудно заметить значительное
морфологическое сходство именьковской керамики с набором лепной посуды
Черняховской культуры Днестровско-Прутского междуречья. Однако это не
более чем наблюдение, требующее дальнейшего специального изучения.
Погребальный обряд: кремации и ингумации
Погребальный обряд населения именьковской культуры изучен благодаря
целенаправленным полевым исследованиям, прежде всего, казанских
археологов: П.Н. Старостина, Е.П. Казакова и др. В настоящее время известно
полтора десятка могильников: Рождественский II, Богородицкий,
Маклашеевский IV и др. С учетом того, что количество поселений
именьковской культуры превышает 600 (по данным Л.А. Вязова - 674 [Вязов
2011, с. 5]), эта цифра невелика. Однако поиск их существенно затруднен,
поскольку «внешние признаки могильников именьковской культуры, как и
многих некрополей этого периода, не сохранились. Обнаружить их удалось в
результате осмотров обнажений надлуговых террас, проводившихся
периодически в течение многих полевых сезонов» [Старостин 1986, с. 95].
К этому можно добавить, что вышеназванные обнажения надлуговых террас
происходили (и происходят сегодня) в результате разрушительной
деятельности вод Куйбышевского водохранилища. В частности, на территории,
Самарской области основная масса именьковских поселений расположена на
высоком коренном неразмываемом водами берегу Волги. Это, вероятно, одна
из причин того, что на Самарской Луке именьковские могильники еще не
128

найдены, хотя и автор этих строк, и некоторые мои коллеги-самарцы
занимались их поисками в течение нескольких полевых сезонов.
Основные черты именьковского погребального обряда были описаны
В.Ф. Генингом по материалам раскопанного им II Рождественского
могильника: сжигание умерших в полном одеянии на стороне, помещение
остатков кремации в небольшие ямы, наличие в ямах глиняных сосудов, не
являвшихся погребальными урнами [Генинг 1960; Генинг и др. 1962].
В настоящее время исследовано свыше 400 кремаций именьковской
культуры, и все они соответствуют этим базовым признакам. Хотя
определенная вариабельность в пределах нормы все-таки имеется. В плане
могилы могут быть круглыми, овальными, подквадратными, треугольными; их
дно - плоским, чашевидным или ступенчатым. Размеры ям небольшие: от 60 до
100-120 см в длину, 60 - 80 см в ширину, 60 - 80 см в глубину. Ориентировка
ям различная. Остатки кремации могут быть сложены кучкой в центре ямы, у
одной из стенок или рассыпаны по дну (рис. 42). Более половины захоронений
содержат от одного до трех сосудов (встречается и более, но крайне редко). Ни
разу сосуд не ставился поверх кальцинированных, лежащих компактной
кучкой, костей. Вещи в могилах (как правило, украшения и принадлежности
костюма, реже - орудия труда: шилья, ножи, пряслица) имеют следы
воздействия огня. Оружия в погребениях не найдено. Отдельные погребения
сопровождались жертвенной мясной пищей, о чем свидетельствуют
необожженные кости животных [Старостин 1986].
Именно обряд кремации, столь необычный для районов Среднего
Поволжья, заставил исследователей первоначально искать его истоки далеко на
востоке (В.Ф. Генинг, А.Х. Халиков) в тюркской среде, или далеко на западе
(А.П. Смирнов) в среде племен волынцевской культуры.
Сопоставление Г.И. Матвеевой погребального обряда (а так же
некоторых категорий керамики и вещевого инвентаря) именьковской культуры
с комплексом зарубинецких древностей [Матвеева 1981] первоначально было
воспринято коллегами неоднозначно.
В частности, К.В. Каспарова, признавая совпадение основных (но далеко
не всех) норм погребального обряда, а также некоторых элементов в керамике и
дрругих категориях вещей, писала: «Непонятным пока остается, как и где
могли сохраниться погребальные традиции собственно зарубинецких племен,
которые не прослеживаются столь явно ни у прямых наследников, ни у далеких
129

Рис. 42. Планы погребений Рождественского П могильника по
П.Н. Старостину [Старостин 1967, табл. 11]
130

потомков зарубинцев (в мощинской культуре, в памятниках типа Шаньково-
Почепок, в наиболее удаленных от зарубинецкого ядра памятниках
Днепровского Левобережья)» [Каспарова 1986, с. 17].
М.Б. Щукин, анализируя круговорот бурных социальных и политических
событий, происходивших в Поднепровье в I в. н.э. полагал, что центробежные
силы этого круговорота могли выбросить какие-то группы зарубинецкого
населения далеко на восток, что и привело в дальнейшем к появлению
памятников типа Лбище и именьковской культуры» [Щукин 1986, с. 31-32].
Именно очевидная близость погребального обряда именьковцев к
культурам полей погребений склонила многих видных исследователей -
В.В. Седова, А.Х. Халикова и др. - в конце XX вв. к принятию западной версии
происхождения именьковской культуры.
Однако появление новых материалов - а именно открытие, исследование
и публикация биритуальных именьковских могильников (Коминтерн II,
Ташкирмень) инициировало процессы дальнейшего поиска истоков
именьковского населения.
На территории грунтовых именьковских могильников были исследованы
ингумации, которые, по мнению авторов раскопок, принадлежали
кочевническим этническим группам, вступившим во взаимодействие с
племенами именьковской культуры [Старостин 1994; Казаков 1996, 1998].
Большинство такого рода находок происходит из полуразрушенных
комплексов [Казаков 1986, 1996; Старостин 1986], датировка и культурная
идентификация которых существенно осложнена отсутствием погребального
инвентаря и разрушенностью (частичной или полной) костяков. Однако в
настоящее время опубликованы материалы [Казаков 1996, 1998; Старостин
1994], позволяющие однозначно говорить о наличии на именьковских
кладбищах ингумаций.
Наиболее интересные материалы были получены в результате раскопок
Е.П.Казакова на Коминтерновском II могильнике, а также исследования
П.Н.Старостиным комплекса на Ташкирменьском могильнике.
Последний представлял собой большую подпрямоугольную в плане
могилу (2,8 х 1,6 м), глубиной 1,9 м от уровня современной поверхности, с
отвесными стенками, сориентированную вдоль оси север-юг (рис.). В западной
части могилы находился человеческий костяк (без черепа), лежащий вытянуто
131

Рис. 43. Комплекс погребения 26 Коминтерновского II могильника по
Е.П. Казакову [Казаков 1998, рис. 24, 25]
132

на спине ногами на юг. В южной части могилы лежали череп и конечности
коня. Справа от костяка находилось три плоскодонных сосуда. Кроме того,
в погребении были найдены трехсоставные бронзовые пряжки,
морфологически сопоставимые, по мнению П.Н.Старостина, с поясными
гарнитурами новоселковского этапа (по системе А.В.Богачева), что позволило
достаточно определенно датировать комплекс третьей четвертью VI века
[Старостин 1994, с. 128]. Культурная принадлежность комплекса была
определена как именьковская: «в Предкамье это пока единственное погребение
именьковской культуры с обрядом трупоположения» [Старостин 1994, с. 128].
Исследование в Закамье в низовьях реки Актай (Спасский район
Татарстана) Е.П.Казаковым Коминтерновского II могильника [Казаков 1996,
1998] позволило значительно расширить представления о проникновении
кочевников в оседло-земледельческую среду носителей именьковской
культуры во второй половине VI века.
На Коминтерновском II могильнике с 1984 по 1994 гг. было исследовано
49 захоронений, которые достаточно полно были опубликованы автором
раскопок [Казаков 1996; 1998]. В том числе было раскопано 15 ингумаций
(пример комплекса см. рис.).
Е.П.Казаков обратил внимание на то, что хотя ингумации и
перемежаются на площади могильника с кремациями, они все же образуют
определенные ряды и группы, а удаленность этих могил друг от друга, по его
мнению, «предполагает возможность сооружения над ними небольших,
в настоящее время не сохранившихся, курганов» [Казаков 1996, с. 42].
Интересно, что ингумации на Коминтерновском II могильнике, как и на
Ташкирменьском, имели достаточно широкие могилы (отношение длины к
ширине 1:2, 1:3). Иногда они имели уступы-заплечики (1 погр.); иногда - ниши-
подбои в коротких стенках (2 погр.). По мнению Е.П.Казакова, древесный тлен,
выявленный в могилах этой группы, - остатки деревянных гробов [Казаков
1996, с. 43].
Ориентированы погребенные (и в Ташкирмене и на Коминтерновском II
могильнике) в северном направлении. И в Ташкирмене и в трех погребениях
Коминтерновского II могильника в ногах погребенных находились кости
лошади (череп и конечности); причем, череп всегда лежал сверху костей
конечностей, и был ориентирован резцами на запад (рис. 43,44).
133

Рис. 44. Комплекс погребения 1 Ташкирменьского могильника по
П.Н. Старостину [Старостин 1994]
134

В большинстве погребений этой группы (за исключением шести) были
найдены (в изголовье или у ног) плоскодонные сосуды, типичные для
именьковской культуры. Однако, в отличие от именьковских кремаций,
ингумации на Коминтерновском II и Ташкирменьском могильниках содержали
достаточно богатый и разнообразный вещевой инвентарь: украшения,
предметы одежды (в том числе разного рода поясные принадлежности),
оружие, амулеты, конскую упряжь.
Предметы быта представлены находками железных ножей (иногда в
ножнах), железными шильями-проколками, бронзовыми коробочками,
предметами для огнива, а также биконическими пряслицами, типичными для
памятников именьковской культуры.
Предметы конской упряжи - простые железные удила с кольчатыми
псалиями; серебряные обкладки передней луки седла, украшенные тиснением в
виде треугольников, чешуек и кружочков. Последние (но в золотом
исполнении) характерны для кочевнических древностей «гуннского круга» и в
данном контексте достаточно четко маркируют южную (степную)
составляющую культурного комплекса Коминтерновского II могильника.
Единичными находками представлены предметы вооружения: костяные
накладки на лук (погр. 42), четыре (два - железные и два - костяные)
наконечника стрел (погр. 7).
Наиболее распространенной категорией находок на памятнике являются
украшения и принадлежности костюма: браслеты, сюльгамы, серьги, подвески,
бусы, поясные принадлежности. Последние, по справедливому замечанию
Е.П.Казакова, в массе своей относятся к раннегеральдическому пласту поясных
украшений [Казаков 1996, с. 46], выделенному на средневолжских материалах
(новоселковский этап - 3-я четверть VI века) А.В.Богачевым [Богачев 1992а;
19926; 2010].
Новый материал, полученный в результате исследований Е.П.Казакова,
нуждается, как отмечает сам исследователь, в дальнейшей систематизации и
требует специального рассмотрения (бусы, керамика и т.д.). Однако, уже
первые публикации источников позволяют по-новому взглянуть на динамику
взаимодействия оседло-земледельческого именьковского населения и
кочевников. Культурные истоки последних, по мнению Е.П.Казакова, следует
искать в турбаслинских древностях Южного Урала и Нижнего Прикамья
[Казаков 1996, с. 47-48].
135

В своих последующих статьях Е.П. Казаков развил эту идею: «Материалы
II Коминтерновского могильника также свидетельствуют, что он оставлен
представителями турбаслинско-именьковской общности. Судя по детально
представленному костюму в именьковско-турбаслинских памятниках,
включающему парные плечевые фибулы, застежки и ряд нагрудных
(бутыльчатых в виде «медведок», пластинчатых и др.) подвесок на ремешках,
украшенных бронзовыми пронизками и др., данное население, скорее всего,
связано с поздними сарматами» [Казаков 2004, с. 283-284].
Г.И. Матвеева, полемизируя с Е.П. Казаковым, писала: «нет оснований
связывать появление обряда ингумации с проникновением в Среднее Поволжье
турбаслинских племен. Особенно много общих черт именьковская культура
имеет с Черняховской, для могильников которой характерен биритуализм.
В Черняховских погребениях, совершенных по обряду ингумации, можно найти
некоторые параллели обряду и инвентарю коминтерновских погребений. Так
наряду с простыми прямоугольными могилами встречаются могильные ямы с
заплечиками круговыми или в длинных стенках. В могилах иногда встречаются
следы дерева от каких-то внутримогильных конструкций, возможно, гробов.
Северная ориентировка, иногда с отклонением к западу, отмеченная в
Коминтерновском II могильнике, является типичной и для Черняховских
погребений» [Матвеева 1996, с. 62-63].
В более поздней своей работе Г.И. Матвеева не возвращалась к идее о
Черняховских истоках коминтерновских ингумаций и высказала несколько
иной взгляд на эту проблему: «Сложнее решить вопрос о происхождении
обряда трупоположения в Коминтерновском II могильнике. Скорее всего,
появление этого обряда у именьковского населения, оставившего этот
могильник, связано с притоком иноэтничных групп населения на территорию
именьковской культуры. Об исходном районе миграции иноэтничного
населения судить пока трудно, однако наличие в составе погребального
инвентаря некоторых вещей (пряжки, ленчики седел) позволяет видеть в
пришельцах племена степной полосы Восточной Европы гуннского времени»
[Матвеева 2004, с. 73].
Однако нам представляется, что в решении этого непростого вопроса есть
резон оттолкнуться от наблюдения Г.И. Матвеевой, высказанного вскользь в
контексте тюркской версии происхождения коминтерновских ингумаций:
«Обычай помещать в могилы ноги и голову коня отмечен и у поздних сарматов
в Поднестровье и на р. Дунай» [Матвеева 1996, с. 63].
136

Мы полагаем, что биритуальные могильники именьковской культуры
(Коминтерновский II, Ташкирменьский, Кушнаренковский) следует
рассматривать нак некое цельное явление. Конечно же, возможно искать
отдельные параллели некоторым элементам погребального обряда как для
кремаций, так и для ингумаций. Однако, все эти элементы (признаки), каждый
из которых рассматривавается сам по себе, можно найти на обширнейших
территориях от Подунавья до Приаралья.
Однако, для первой половины I тыс. н.э. выявлены этнокультурные
образования, в погребальном обряде которых биритуализм был скорее нормой.
Речь идет, прежде всего, о могильниках первых веков н.э., исследованных в
районах Поднестровья и прилегающего Подунавья, ингумации на которых
исследователи связывают, в первую очередь, с влиянием западных сарматов.
«Условия обитания западных сарматов - не цельным этническим
массивом, а вперемешку с поселениями других племен - благоприятствовали
тому, что западиосарматская культура оказывала глубокое влияние на культуру
соседей, которое особенно сильно проявилось в эпоху Великого переселения
народов» [Рикман 1975, с. 65].
Э.А. Рикман, в частности, отмечает, что в могильнике Поняешть карпские
трупосожжения и трупоположения оседлых сарматов расположены рядом и
датируются одинаково. Погребения детей с сарматским инвентарем в Габэра
служат свидетельством о браках между карпами и сарматами [Рикман 1975,
с.66].
Примерно такая же картина наблюдается, в частности, и на
Коминтерновском II могильнике именьковской культуры, с той лишь разницей,
что этот памятник оставлен не гето-сарматами (как, например, могильник
Поняешть в Поднестровье), а переселившимися в Поволжье антами -
потомками венедо-сарматов.
«Из-за смешанных браков их облик становится все безобразнее, и они
приобретают черты сарматов. Венеды переняли многое из их нравов» [Тацит
1993, с. 372].
137

ГОТСКИЕ ДРЕВНОСТИ В СИСТЕМЕ СЛАВЯНСКИХ
АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ МАТЕРИАЛОВ СРЕДНЕГО ПОВОЛЖЬЯ
«После того как король готов Геберих
отошел от дел человеческих, через некоторое время
наследовал	королевство	Германарих,
благороднейший из Амалов, который покорил
много весьма воинственных северных племен и
заставил их повиноваться своим законам. Покорил
же он племена гольтескифов, тиудов, инаунксов,
васинабронков, меренс, морденс, имнискаров,
рогов, тадзанс, атаул, навего, бубегенов, колдов»
Иордал
Как уже было отмечено, сегодня точка зрения Г.И. Матвеевой о западной
(пшеворско-зарубинецко-черняховской) доминанте в формировании
этнокультурной среды на Средней Волге в середине I тысячелетия поддержана
и развита крупнейшими современными исследователями. В частности,
Р.Д.Голдина в одной из своих сравнительно недавних работ пишет: «не столь
уж фантастичными представляются сведения Иордана о том, что готская
держава подчинила себе среди других народов финно-угорские. Разумеется,
вряд ли Прикамье входило в готскую державу, но в то же время это первое
упоминание в письменных источниках финно-угорских племен имело под
собой, видимо, реальную историческую основу - вооруженное вторжение гото-
славян в Поволжье и Прикамье» [Голдина, Бернц 2010, с. 150].
О ранних славянах, переселившихся с Днепра на Волгу, на страницах
настоящей книги сказано уже достаточно много. Однако и германоязычные
готы, несмотря на то, что их участие в этом переселении было менее
масштабным, несомненно, заслуживают полноценного представления.
В настоящее время монография М.Б. Щукина [Щукин 2005] по праву считается
самым полным историко-археологическим исследованием готской проблемы.
В этой связи нам показалось уместным дать краткое изложение истории
племени готов с опорой именно на этот энциклопедический труд.
К истории готов
Готы - германоязычный европейский народ, широко расселившийся по
Европе в I тыс. н.э. Наиболее достоверное описание ранней истории готов дано
138

у раннесредневекового историка Иордана в его труде «Getica». Согласно ему,
готы и гепиды происходят из Скандинавии. Первоначально они поселились в
дельте Вислы, откуда в течение нескольких поколений продвигались на юг.
В настоящее время с готами принято отождествлять население, оставившее
памятники вельбаркской культуры. В модифицированном виде черты этой
культуры прослеживаются в археологических памятниках Черняховской
культуры на территории между Днестром и Доном. По мере продвижения
готской культуры на юго-восток, в их этническую среду вливались сарматы,
карпы и другие племена. «Многолюдные готы» исторических источников III -
IV вв. были ничем иным, как конгломератом различных народов,
идентифицирующих себя на социальном и национальном уровне с
объединением, возглавляемым готскими родовыми кланами. Готы в течение IV
века поддерживали интенсивные контакты с Римской империей, имевшие как
военный, так и мирный характер. Гото-римские контакты были юридически
оформлены договором с императором Константином Великим в 332 г. Готы
обязывались не пропускать прочих северных варваров к берегам Черного моря
и Нижнего Дуная, к границам империи. Они брались поставлять до 40 тысяч
рекрутов в римскую армию и по призыву императора участвовать в военных
предприятиях империи. Взамен готы получали выплаты в серебре, поставки
продуктов и одежды. Именно эти контакты способствовали расцвету
Черняховской культуры. На IV в. приходится наибольшее число поселений и
могильников. Какая-то часть готов была христианами. Еще в 325 г. митрополит
Готии ставит свою подпись под документами Вселенского собора в Никее. В IV
веке среди готов проповедовал арианское христианство полугот Вульфила. Не
вполне ясен вопрос о том, как в готском обществе соотносились две
группировки, известные по письменным источникам: вестготы (визиготы) и
остготы (остроготы). Атанарих, управлявший западной частью готов -
везиготами, происходил из рода Балтов. Германарих же - из рода Аманов,
правителей остроготов. Атанарих и Германарих - современники, возможно,
соправители. Не исключено, что они представляли как бы «две ветви власти»:
Атанарих был представителем старой родовой аристократии вождей-жрецов,
а Германарих - вождей-военных. Неясной остается и граница двух готских
группировок - остготов-остроготов-гревтунгов (степных готов) и вестготов-
визиготов-тервингов (лесных готов). Разделение на визиготов и остроготов,
согласно Иордану, произошло «по каким-то своим причинам» не ранее
середины IV в. накануне нашествия гуннов. В то время термины «визиготы» и
139

«остроготы» еще не несли в себе понятие «восток-запад». Такая ассоциация с
готами восточными и западными возникла позже, когда и те и другие
находились уже в Испании и Италии. Все благополучие носителей
Черняховской культуры - этого конгломерата различных племен под эгидой
готских королей - рухнуло в 70-х гг. IV в., когда с востока обрушилось
страшное нашествие безжалостных кочевников - гуннов. Король остготов
Германарих погибает и они подчиняются власти завоевателей. Вестготы во
главе с Атанарихом пытались сопротивляться на Днестровском рубеже, но
были разбиты. Большая часть вестготов осенью 376 г. столпилась на берегах
Нижнего Дуная и просила императора Валента разрешения поселиться в
империи. Валент разрешил, но местные чиновники не смогли обустроить быт
беженцев. Те взбунтовались. Брошенная против них римская армия была
разбита вестготами в битве под Адрианополем в 378 г. Однако готы не сумели
воспользоваться плодами своей победы. Началось долгое блуждание готской
армии-народа по Европе вплоть до Италии, Галлии, Испании. Оставшиеся на
своих местах в Северном Причерноморье остготы еще какое-то время (вплоть
до середины V в.) продолжают быть носителями материальных традиций
Черняховской культуры. После ряда поражений гуннов в Европе (454 г. - битва
при Недао) против кочевников восстают некогда подчиненные ими народы и, в
частности, остготы. Гунны были вынуждены уйти из Среднего Подунавья
обратно в Причерноморье и далее на восток. Оставшиеся в Причерноморье
остготы, опасаясь мести гуннов, бежали на запад. Черняховская культура
прекратила свое существование. Ушедшие на запад племена создали
государства вестготов в Южной Франции и Северной Испании и остготов
Великого Теодориха в Италии. Остготское королевство пало под ударом
византийских войск Юстиниана, а вестготское государство было уничтожено
под натиском франков и арабов. Готы исчезли со страниц истории,
растворившись во вновь образованных этнических обществах.
Одним из этноопределяющих (готских) элементов Черняховской
культуры являются так называемые большие (длинные) дома столбовой
конструкции. На территории Ульяновской области при раскопках городища
Старая Майна были найдены точно такие же сооружения. Это позволило
предположить, что в большой миграции славянского населения с Днепра на
Волгу в IV в. приняли участие и отдельные малочисленные группы этнических
готов [Богачев 1991].
140

К археологии готов Среднего Поволжья
Р.Д. Голдина полагает, что сегодня «можно, предварительно, говорить о
нескольких волнах гото-славян: первая - середина 3 в. н.э., вторая - третья
четверть 4 в. (держава Германариха) и третья волна - четвертая четверть 4 в. -
гуннское время (появление именьковцев и Тураевских курганов)» [Голдина,
Бернц 2010, с. 149].
Поскольку первые две волны переселений остаются за рамками контекста
нашего сегодняшнего исследования (они, безусловно, заслуживают
специального рассмотрения), обратимся к анализу третьей волны миграций
гото-славян.
Говоря в целом о притоке в Прикамье в III - V вв. инородных групп
населения с запада (юго-запада), Р.Д. Голдина называет целый ряд типов
вещей, принесенных в регион мигрантами. Это, прежде всего, двупластинчатые
наконечники ремней с зауженной средней частью, украшения с эмалями,
шлемы, кольчуги, косы-бумеранги, халцедоновые диски-навершия и т.д.
[Голдина, Бернц 2010, с. 149-155].
В то же время, детальный анализ всех этих материалов позволил
исследовательнице говорить о том, что «халцедоновые диски в Прикамье -
предметы разного происхождения. Навершия, как и сами мечи, скорее всего,
были произведены в мастерских Средней Азии, или в близких к ней регионах,
а халцедоновые кружки, использованные для украшения поясов, гривен,
ожерелий Прикамья были сделаны в причерноморских мастерских. Пришлая
дружина, вероятно, не была однородной» [Голдина, Бернц 2010, с. 149-155].
Это наблюдение Р.Д. Голдиной кажется нам отправным для анализа
этнокультурных особенностей пришлых «варягов», и вполне согласуется с
высказанным нами [Богачев 20076] тезисом о том, что «тураевцы» вышли из
среды этнически близкой гунно-уграм, а принесенные ими в Прикамье вещи
(в частности, и поясные наборы) действительно имеют и среднеазиатские, и
причерноморские истоки (подробнее см. Раздел П).
Безусловно, многие из названных исследовательницей типов артефактов
маркируют передвижение каких-то этнических групп, в частности, западного
происхождения.
Несомненно и то, что наиболее информативными в этом плане являются
данные погребального обряда. К сожалению, на Средней Волге и Нижней Каме
в настоящее время неизвестны урновые трупосожжения, которые
141

исследователи традиционно связывают с готской погребальной традицией.
Однако здесь выявлены комплексы сооружений, так или иначе связанных с
германской (готской) строительной традицией. Это так называемые длинные
(большие) дома.
Большие дома Старо-Майнского городища
Старо-Майнское городище находится в 3 км к югу от деревни Волжское
(бывш. Грязнуха) и в 6 км к северу от районного центра Старая Майна
Ульяновской области. Оно расположено на узком мысу надпойменной террасы
р. Майна, недалеко от впадения ее в Волгу. Ныне мыс омывается Майнским
заливом Куйбышевского водохранилища, а до его образования был ограничен
поймой и остатками речных стариц. Площадка городища интенсивно
размывается водохранилищем. Вместе с примыкающим к нему селищем
городище имело площадь около 80000 кв.м. Городище защищено системой
укреплений, состоящей из 4 валов и рвов (рис. 45).
Многолетние работы на памятнике проводились археологическими
экспедициями Самарского государственного университета под общим
руководством Г.И. Матвеевой. В разные годы раскопами на городище
руководили А.В. Богачев, А.В. Набоков, Ю.А. Семыкин, Л.А. Вязов.
Наибольшее количество выявленных на городище сооружений
принадлежит к именьковской культуре, среди них 13 жилищ и 175 ям
различного назначения. Датирующие вещи из жилищ поволяют отнести их ко
времени с середины V до конца VI в. н.э. [Матвеева 1993, с. 158] или V -
первой половиной VI в. н.э. [Богачев 1991, с. 163].
Помимо квадратных в плане полуземлянок (3 жилища), типичных для
именьковской культуры, на городище Старая Майна были исследованы
прямоугольные в плане дома каркасно-столбовых конструкций со слабо
углубленным в материк основанием (10 построек).
Г.И. Матвеева отмечала, что жилища располагались более или менее
правильными рядами параллельно валам и берегу р. Майны. Ориентировка
большинства жилищ одинакова: с северо-востока на юго-запад (рис. 46).
Расстояния между жилищами от 2 до 14 м, обычно они плотно заполнены
многочисленными хозяйственными ямами [Матвеева 1993, с. 157].
142

143

с
к
Рис. 46. План I и ПТ раскопов Старо-Майнекого городища
(по Г.И. Матвеевой)
144

Площади прямоугольных жилищ (длинных домов) составляли от 41,52 до
100,76 квадратных метров. Все они имели столбовую конструкцию: каркас
состоял из вертикально стоящих круглых или затесанных четырехугольных
столбов, имевших продольные пазы, в которые впускались пазы затесанных,
горизонтально лежащих бревен. Вход в жилище обычно был в южной стене.
Возможно наличие окон. Пол жилищ ровный, утрамбованный, иногда
обмазанный глиной. Отапливались они открытыми кострищами - овальными
или круглыми в плане диамертом до 1,5 м. Оногда очаги выкладывались
мелкими камнями или имели бортик из камней. Почти всегда к очагам
примыкали приочажные ямы, куда ссыпалась зола. В 2 случаях встречены
печи-каменки. Общая черта всех жилищ - наличие ям-погребов для хранения
продуктов. Характерны ямы, располагавшиеся у стен жилища и частично
выходившие за его пределы. Некоторые жилища имели столбовые перегородки
(рис. 51), разделявшие большой дом на несколько помещений, некоторые -
нары или скамьи вдоль стен [Матвеева 1993; Богачев 1991].
Большинство материалов из раскопок Старо-Майнского городища еще не
опубликовано. Г.И. Матвеева успела ввести в научный оборот лишь сведения
об именьковских постройках, а также прорисовки отдельных целых форм
керамики и наиболее ярких (датирующих) вещей [Матвеева 1993; Матвеева
20006].
Комплексно (включая статистику массового материала) сегодня
опубликованы лишь материалы из сооружения 183, исследованного автором в
1987 году [Богачев 1991]. Сегодня нам представляется важным перепубликация
материалов из малотиражного сборника, увидевшего свет свыше двух
десятилетий назад и давно ставшего раритетным.
Контуры сооружения 183 стали различаться после вскрытия второго
горизонта на глубине 0,4 - 0,5 м от уровня современной поверхности (рис. 47).
На фоне желтой материковой глины четко прослеживались прямоугольные
очертания постройки размерами 12,6 на 5,5 м. Длинная ось ее была
сориентирована по линии ЮЗ-СВ; заполнение - гумусированная супесь темно¬
серого цвета. В юго-западном углу жилища на глубине 0,5 м от уровня
современной поверхности фиксировались следы обугленной плахи - остатки
деревянных конструкций.
После расчистки очевидной стала столбовая конструкция дома - 30 ям от
столбов были расположены по его периметру. Диаметр округлых в плане
столбовых ям - 0,3 - 0,4 м, в материк они были углублены на 0,3 - 0,65 м.
145

• * Столбобы* Ямы
Рис. 47. План и разрезы жилища № 183 Старо-Майнского городища

Стенки ям отвесные или слегка наклонные, дно - уплощенное. Большинство
столбов располагалось внутри линии-контура жилища.
Глубина жилищного котлована составляла 0,15 - 0,5 м от уровня
материка (значительная разность глубин в разных концах сооружения 183
объясняется неровностью материковой поверхности), пол - ровный, стенки -
отвесные.
В жилище и рядом с ним были выявлены сооружения (очаги, ямы),
некоторые из которых, вероятно, функционировали одновременно с большим
домом, составляя единый хозяйственно-бытовый комплекс.
Очаг 1 располагался в 2 м от юго-западной ив 1,5 м от северо-западной
стен жилища. Под 5-10 сантиметровым слоем золы были выявлены очертания
прокала желто-оранжевого цвета размерами 1,0 х 1,0 м, толщиной 0,1 - 0,15 м.
С северной стороны очаг был обложен известняковыми камнями, под одним из
которых лежали железные шарнирные ножницы.
Очаг 2 находился в северо-восточной половине дома - в 3,5 м от северо-
восточной и в 2 м от юго-восточной стен. Прокал розового цвета, овальной в
плане формы, размерами 1,0 х 0,8 м, длинной осью вытянут по линии восток -
запад, мощностью 20-25 см. В западной части очага выявлено скопление
керамики.
Очаг 3 прослежен в северо-восточном секторе жилища, в 1,4 м от северо-
восточной и в 2 м от северо-западной стен. Прокал розового цвета, округлый в
плане, диаметр около 0,8 м, толщина - 20-25 см. Южная часть его срезана
ямами Г и Н - более поздними по происхождению и, следовательно, не
связанными с хозяйственно-бытовым комплексом сооружения 183.
Равно нельзя считать одновременными большому дому ямы В и Ж,
а также сооружения 199 и 212, которые, прорезая линию стен, явно нарушают
конструктивные особенности жилища.
Некоторые ямы, расположенные внутри линии-контура жилища, по-
видимому, входили в комплекс постройки.
Яма А - округлая в плане (150 х 140 см), сегментовидная в сечении,
находилась в 0,15 м к югу от очага 1. На дне ямы, на глубине 27 см от уровня
пола, лежала железная пешня.
Яма В - круглая в плане (диаметр 1,2 м), стенки отвесные, дно ровное,
глубина 1,09 м от уровня пола - была расположена в 0,15 м к северо-западу от
очага 2.
147

Яма Е - круглая в плане (диаметр 1,5 м), стенки отвесные, дно ровное,
глубина 1,1 м от уровня пола - находилась в центральной части жилища.
С северо-западной стороны к яме примыкал выкид желтой материковой глины
мощностью до 0,2-0,25 м, лежащий на уровне пола. В плане выкид имел форму
неправильного овала, длинной осью вытянутого по линии восток - запад,
размерами 1,8 х 1,2 м.
Яма 3 - округлая в плане (диаметр 1,1 м), стенки отвесные, дно ровное,
глубина 1 м от уровня пола - располагалась у северо-западной стены жилища, в
0,1 м к северу от выкида.
Яма М находилась в 0,25 м к юго-западу от ямы 3; в плане представляла
собой овал неправильной формы, вытянутый по линии север - юг, размерами
1,1 х 0,9 м; стенки ямы отвесные, дно ровное, глубина 0,45 м от уровня пола.
Заполнение перечисленных ям - гумусированная супесь темно-серого
цвета, иногда с небольшими вкраплениями золы и углей. В каждой из ям было
найдено от 30 до 180 фрагментов керамики, по форме и фактуре характерных
для керамического комплекса «большого дома». Судя по размерам, форме,
характеру заполнения, эти ямы можно отнести к разряду хозяйственных ям-
кладовок.
Кроме того, в жилище выявлено несколько округлых в плане ям - И, К, Л,
П, Р - диаметром 0,4-0,6 м, с отвесными или слегка покатыми стенами,
уплощенным дном, глубиной 0,1-0,3 м от уровня пола. В ямах К и Л найдено
по 50-60 фрагментов керамики. Вероятно, некоторые из этих ям использовались
как составная часть приочажно-кухонного комплекса жилища.
Яма О - в плане подчетырехугольная с закругленными углами (1,0 х 0,35
м), глубина 0,24 м от уровня пола, стенки отвестные, дно ровное - расположена
в 0,1 м к юго-западу от ямы Е; назначение ее не ясно.
Особую группу составляют столбовые ямы, расположенные внутри
жилища (их размеры и форма аналогичны ямам от столбов, являвшихся
основой стен). Часть из этих столбов, вероятно, поддерживала кровлю. Линию
из трех столбов, расположенных в юго-западной части поперек жилищного
котлована, можно рассматривать как остатки перегородки, разделявшей дом на
две части. Ряд из пяти столбовых ям, идущий параллельно линии северо-
западной стены жилища, правомерно интерпретировать как пристенную
пристройку типа скамьи или нар. Подобные пристенные конструкции известны
в европейском домостроительстве I тыс. н.э.
148

Орнамент
насечки
по краю
»
CV
-00
»
см
ю
1
Толщина стенок
** 01^9
5 В
i
о со
СО ^
»
о 5
со
«
т i-q
S
Ср ео
a s
со£
Я S
4
IW f Otf
g
<£> ЬН
«»§
J
1
§
а!
а!
о *
р8
all
ш <х> а
3 т и
(ЯОО0П)
енешозгве
8 2
<оЯ
1
(16квМ
Ятпгея)
внегжшгавс
овчгъши
&
Ж S
у“**
и
см см
М»
,1
ижеш*1Ге<1з)
внехшгаве
8ЖГ8!ГЭ
\А
8S
о>§
со г-
м ^
ЙЙ
IS
vy
(хонвш
ipnraXffx)
нврШ
<р о
а5 ьч
М ЧУ
1
Цвет
#Hsosotf
§
со м
(?) Ч«/
у—ч
»
a tt
1
#нвйеь
CM
я!
1
in <£
о> об
CM W
§1
s
йВ
оехэеьшгон
si
ж §
я я
vy
у-*»
н§
со м
vy
в w й о ф
оь1
^ >>«
о 5?аз
ts
I
с:
загнут
во
внутрь
Таблица la. Характеристика керамики из сооружения 183 С таро-Май нс ко го
городища. Венчики 605 фрагментов (100%)
149

Впрочем, возможна и иная трактовка пристенного ряда ц поперечной
линии столбов, которые вместе со столбами, располагавшимися напротив,
могли составлять основу стен другого жилища меньших размеров,
несинхронного «большому дому». Во всяком случае, два угловых столба
вероятного «малого жилища» прорезаны хозяйственными ямами Б и 3 (яма Б
функционировала одновременно с «большим домом» - выкид из нее лежал на
полу жилища, а не на уровне древней поверхности). Кроме того, весьма мала
вероятность того, чтобы опорные столбы перегородки большого жилища
стояли бы на краю хозяйственных ям. В рамках гипотезы о существовании
«малого жилища» логично предположить, что очаг 2 был синхронен этому
сооружению.
Керамический материал (рис. 49 - 50) из сооружения 183 представлен
5197 фрагментами лепных плоскодонных неорнаментированных сосудов. Из
них 4315 - стенки, 605 - венчики, 244 - днища, 33 - диски-сковороды.
По характеру примесей и технике обработки поверхности посуду можно
разделить на группы: 1) с примесью крупного шамота и нарочито грубой
обработкой поверхности - около 10% от общего числа; 2) с примесью шамота
средней величины и заглаженной поверхностью - 67%; 3) с примесью мелкого
шамота и тщательно заглаженной поверхностью - 18%; 4) с примесью песка и
лощеной поверхностью - около 5%.
Основная масса керамики - серого цвета (до 83%), но встречается розовая
и черная.
Большая часть посуды представлена сильнопрофилированными сосудами
горшковидных форм. Диаметр наибольшего расширения приходится на
середину и верхнюю половину тулова горшков, горло, как правило, невысокое
- прямое или отогнутое наружу. Около половины (41,2%) фрагментов днищ
горшков имели закраину.
Порядка 15% от общего числа посуды составляли миски низких
пропорций с высоким плечиком, коротким, слегка отогнутым наружу горлом; а
также миски без горловин с венчиком, загнутым вовнутрь. Высота посуды этой
группы составляет, как правило, половину от диаметра горла. Поверхность всех
мисок тщательно заглажена или залощена, в тесте - примесь песка или мелкого
шамота.
Три четверти фрагментов дисков-сковородок имели невысокий (0,5-1 см)
бортик, края остальных были закруглены; на одном фрагменте имелись
сквозные отверстия диаметром до 2 мм.
150

Рис. 48. Находки из жилища № 183 Старо-Майнского городища
151

Рис 49. Находки из жилища № 183 Старо-Майнского городища
Кроме того, в жилище найден миниатюрный сосудик банковидной формы
(рис. 49, 6) и две керамические льячки (рис. 49, 7).
Помимо керамического материала, в комплексе большого дома были
орудия труда, украшения и предметы туалета (рис. 48 - 49).
Под одним из камней, которыми был обложен очаг 1, найдены железные
шарнирные ножницы длиной 20,5 см, с отогнутыми скобами (рис. 48,1).
152

В заполнении ямы А обнаружено железное орудие (пешня?) с короткой
втулкой (длина 5 см, диаметр 2,5 см) и удлиненно-подтреуголыюй рабочей
частью (длина 16,5 см, ширина 2,5 см, толщина 0,7 см) (рис. 48, 2).
В этой же яме находился железный стилетовидный предмет, круглый в
сечении, с заостренным концом и обломанным навершием (длина 12,5 см,
диаметр максимальный 0,5 см).
В слое жилища был найден железный серп (ширина максимальная 1,7 см,
расстояние между концами 17,5 см, высота дуги 3,5 см), рукоятка
заканчивается перпендикулярно загнутой пяточкой (рис. 48,3).
Железное шило (длина 9 см, длина рабочей части 5 см, диаметр 0,3 см) с
упором-перекрестием; сечение круглое, на конце переходящее в ромбическое
(рис. 48, 8).
Железное шило длиной 6 см, прямоугольное в сечении (рис. 48, 7).
Обломки от трех железных ножей (рис. 48,4-6).
Железная обойма, возможно от ножен, с остатками дерева на внутренней
стороне (рис. 48, 72).
Сильно коррозированное железное кольцо (браслет?), прямоугольное в
сечении, диаметром около 5 см (рис. 49,11).
Бронзовая калачиковидная серьга в виде несомкнутого овального кольца,
утолщенного посередине (рис. 48, 9).
Серьга, вырезанная из листа бронзы 0,1 см толщиной, представляющая
собой лунницу со сходящимися концами; ширина украшения в нижней части
0,4 см (рис. 48,10).
Бронзовый круглый в сечении язычок (диаметр 0,4 см), приостренный и
прогнутый на конце, с бугорком у основания (рис. 48,11).
Бусина бочонковидной формы (длина 1,8 см, диаметр 0,9 см, диаметр
отверстия 0,4 см), изготовленная из известняка (рис. 48,14).
Трехгранный черешковый наконечник стрелы (длина 6,5 см, ширина
грани 1,0 см), изготовленный из кости (рис. 48,13).
Амулеты, сделанные из костей птиц (рис. 48,15-16).
Глиняный предмет в форме цилиндра с отходящими от него в средней
части шестью выступами и сквозным отверстием вдоль главной оси; возможно,
грузик, употреблявшийся в ткацком деле (рис. 49, 5).
В жилище было найдено более 10 биконических пряслиц, изготовленных
из хорошо отмученной глины, а также обломок стекла(рис. 49, 9, 12).
153

Рис. 50. Находки из жилища № 183 Старо-Майнского городища
Публикуя в 1991 году комплекс большого дома (сооружение № 183)
Старо-Майнского городища, мы привели в качестве аналогий ему несколько
опубликованных на тот момент подобных построек (рис. 54). Все они
происходят с поселений III - IV вв. (рис. 54), исследованных на юго-западе
Восточной Европы [Богачев 1991; Матвеева 1993].
Наиболее близкими по форме, размерам и конструктивным особенностям
явились дома, исследованные на поселении Великая Слободка на Среднем
Днестре. Авторы публикации отметили, что техника сооружения подобных
жилищ тяготеет к пшеворскому домостроению Верхнего Поднестровья и
Польши, а истоки этой техники следует искать в германском домостроении
Ютландии и Поморья [Козак, Журко 19831. В монографии 1993 года жилища из
Великой Слободки рассмотрены в главе, посвященной материалам вельбарской
культуры [Славяне 1993]. Заключая ее, И.П. Русанова делает вывод о том, что
«две последовательные волны переселения вельбарских племен по Висле и
Бугу на Волынь и в Припятское полесье хронологически соответствуют
движению готов и гепидов к Черному морю. О смешанном составе пришедшего
154

Рис. 51. План и разрез жилища № 18 Старо-Майнского городища и керамика
из него (по Г.И. Матвеевой)
155

Рис. 52. Сосуды из культурного слоя городища Старая Майна: 1 - крышка; 2
- СМ-1991, Р. Ш, Coop. 90; 3 - СМ-1991, Р. Ш, Coop. 90; 4 - СМ-1984, Р. I,
Coop. 2; 5 - СМ-1987, Р. I, кв. 204, шт. 3
156

Рис. 53. Сосуд из жилища № 18 Старо-Майнского городища
157

Рис. 54. Карта-схема распространения «больших домов»
158

на Волынь населения свидетельствует присутствие в его культуре не только
вельбарских, но и пшеворских черт. В свою очередь, среди пшеворского
населения могли быть также разноэтничные группы - германцы и славяне, хотя
археологически последних, среди массы вельбарских древностей выделить не
удается» [Русанова 1993а, с. 191].
Представляется, что материалы Старо-Майнского городища на Средней
Волге, где наряду с большими домами готов исследованы и подквадратные
полуземлянки славян, в полной мере проявляют следы совместного
существования в середине I тыс. н.э. двух этих этносов.
ВЗГЛЯД НА ПАМЯТНИКИ ОСЕДЛОГО НАСЕЛЕНИЯ
СРЕДНЕГО ПОВОЛЖЬЯ Ш - VI ВВ.
В настоящее время в Среднем Поволжье выявлен мощный пласт
памятников оседлоземледельческого населения, который в самом общем виде
можно относить к именьковской культуре. В ее рамках исследователи, по
разного рода основаниям, помимо собственно именьковских, выделяют типы
памятников: Лбище, Славкино, Царев Курган, Сиделькино-Тимяшево [Агапов,
Пестрикова, Салугина 1981; Матвеева 2004; Сташенков 2005].
Каким образом все они связаны и связаны ли они в принципе?
Прежде всего, несомненно их территориальное единство. Все
выделенные культурные типы, безотносительно их хронологической позиции,
находятся в пределах территории классической именьковской культуры. В то
же время, нельзя не отметить их окраинное положение: памятники типа Лбище
и Царев Курган занимают южное пограничье именьковского мира, памятники
типа Сиделькино-Тимяшево - юго-восточное пограничье. Фактически это
самая кромка - граница лесостепи и степи.
Возможно, именно по этой причине в материальном комплексе
территориально периферийных памятников ощутима, отмечаемая их
исследователями, «южная» составляющая: «мы сейчас можем предполагать
определенное воздействие на обитателей поселения (Славкино - А.Б.) степной,
скорее всего, сарматской культуры» [Агапов, Пестрикова, Салугина 1981,
с. 119]. Д.А. Сташенков отмечает, что «по результатам раскопок у с.
Сиделькино можно сделать вывод, что, по крайней мере, уже со II - III вв. н.э.
на территории Самарского Поволжья происходило взаимодействие оседлого
159

населения с представителями кочевых сарматских групп» [Сташенков 1995в,
с.45].
Что касается оценки хронологии названных типов памятников» то
большинство исследователей сходятся в том, что относительно классической
именьковской культуры (конец IV - VI в.), они датируются более ранним
временем.
Наиболее дискуссионна датировка славкинского типа, основанная
исключительно на наличии в культурном слое поселения Славкино I пряслиц
грушевидной формы, характерных для позднесарматских памятников.
Н.П.Салугина считает «возможным датировать славкинский тип III - IV вв.
н.э.» [Агапов, Пестрикова, Салугина 1981, с. 119]. Г.И. Матвеева несколько
удревнила эту дату: «учитывая сходство с пшеворскими древностями I - III вв.,
можно с известной долей вероятности датировать памятники славкинского типа
II - III вв.» [Матвеева 20006, с. 97].
Не меньшую сложность представляет и вопрос о дате материалов
коллекции Царева Кургана. Д.А. Сташенков, предложивший датировать их
второй половиной I - первой половиной III в. н.э., основывался исключительно
на сходстве керамического комплекса городища с посудой и пряслицами из
памятников Воронежской, Саратовской областей и Нижнего Подонья.
Аргументация столь ранней датировки городища Царев Курган нам
представляется малоубедительной. Как отмечает известный специалист по
изучению древнего гончарства Н.П. Салугина, «самый массовый материал -
керамика - плохой помощник для датировки поселения» [Агапов, Пестрикова,
Салугина 1981, с. 119]. Д.А. Сташенков, обосновывая нижнюю дату памятника,
пишет: «Близкие к царевокурганским миски типа II4 .. .в киевской культуре, по
мнению Р.В. Терпиловского и Н.С. Абашиной, восходят непосредственно к
зарубинецким прототипам. По их мнению, подобные изделия наиболее
типичны для памятников I - П вв. н.э.» [Сташенков 1995в, с. 21]. Но если
следовать исключительно этой, ошибочной на наш взгяд, логике датирования
археологического материала, то тогда имеет смысл и нижнюю дату
классической именьковской культуры опустить до I в. н.э., поскольку многие
формы посуды этой культуры тоже «восходят непосредственно к зарубинецким
прототипам»!
Гораздо увереннее можно говорить о датировке городища Лбище, в
культурном слое которого найдено достаточное количество датирующих
артефактов: фибула, поясные пряжки и накладка, зеркало, подвеска-лунница,
160

бусы (рис. 19). Наиболее узкую дату в серии вещей III - IV вв. имеет прогнутая
подвязная фибула конца IV в. Г.И. Матвеева полагает, что «именно к этому
времени относится гибель городища» [Матвеева 20006, с. 103]. В этом вопросе
мы полностью солидарны с Г.И. Матвеевой и полагаем, что дата гибели
городища практически совпадает с датой его «жизни». Представляется, что
промежуток между датой постройки всех сооружений городища и датой его
гибели достаточно невелик, поскольку культурный слой вне жилищ
практически отсутствует, а основная масса керамики сосредоточена в
непосредственной близости от приочажных котлованов.
Дата комплекса памятников у с. Сиделькино определяется Д.А. Ста-
шенковым в пределах второй половины III - IV в. Веским основанием для
датировки послужили, найденные на поселении Сиделькино-2 фибула с
ромбическим щитком, бронзовая подвеска-лунница и серебряный статер
боспорского царя Рескупорида V (242/3 - 276/7 гг.) [Сташенков 2007, с. 110].
Наши представления о хронологии памятников классической
именьковской культуры (последняя четверть IV - рубеж VI-VII вв.) были
изложены в ряде работ [Богачев 1992а; 1992в; 19956; 20076; Багаутдинов,
Богачев, Зубов 1998].
Как соотносятся памятники типа Лбище, Славкино, Царев Курган,
Сиделькино-Тимяшево с классической именьковской культурой? Или они в
этнокультурном плане несопоставимы вовсе? На этот счет у исследователей нет
единого устоявшегося мнения.
Г.И. Матвеева, отмечая близость материалов славкинских поселений к
материалам именьковской культуры, тем не менее, называла целый ряд
различий (типы жилищ, пряслиц, формы венчиков и шеек горшковидных
сосудов), которые «не позволяют отнести памятники славкинского типа к
именьковской культуре. Совершенно очевидно, что славкинские материалы
датируются более ранним временем, чем именьковские. Однако отмеченные
черты сходства позволяют предполагать этническую близость племен,
оставивших славкинские и именьковские памятники. Славкинские племена
были “первопроходцами” в Среднем Поволжье, вслед за ними начали
проникать новые волны переселенцев с запада» [Матвеева 2000а, с. 98].
Что касается памятников лбищенского типа, то Г.И. Матвеева
подчеркивала их близость к именьковским и относила их к раннему этапу
именьковской культуры: «Жилища самых ранних именьковских поселений
(Бахиловское селище) имеют много общего с котлованами городища Лбище.
161

В именьковской культуре продолжают бытовать многие типы округлобоких
горшков, известных на городище Лбище. Одинаковы глиняные диски и
миниатюрные сосуды. Есть сходство в технологии изготовления лбищенской и
именьковской керамики» [Матвеева 20006, с. 98].
Н.П. Салугина на основании технико-технологического анализа керамики
с поселения Славкино I пришла к выводу о совпадении основных деталей
технологии производства именьковской и славкинской керамики: «Вероятно,
часть славкинского населения послужила основой для сложения культурного
облика населения именьковской культуры» [Салугина 2000, с. 237].
Сопоставив гончарство населения именьковской культуры и городища
Лбище, исследовательница пишет «о преемственности многих технологических
традиций, и что особенно важно, - на стадии конструирования. Это позволяет
говорить об участии определенной части населения городища Лбище в
формировании именьковской культуры и, вероятно, об общих корнях этих двух
групп населения» [Салугина 2000, с. 237].
В.В. Седов в монографии, изданной в 1994 году, писал, что «первые
переселенцы из районов Волыни и Верхнего Поднестровья появились в
Самарском Поволжье во II - П1 вв. н.э. Их памятниками являются поселения
славкинского типа. В III - IV вв. в Самарском Поволжье получают
распространение памятники лбищенского типа. Вполне очевидно, что
появление населения лбищенского типа в Самарском Поволжье было
обусловлено новой волной миграции населения из Черняховского региона.
Определить, из какой конкретно местности шло это переселение, не
представляется возможным. Весь облик лбищенских древностей кажется,
свидетельствует о культурной неоднородности переселенцев. По всей
вероятности, миграция осуществлялась из одного или даже нескольких
регионов, в которых имело место смешение Черняховского населения с
пшеворским. Третья, наиболее мощная волна миграции охватила не только
Самарский регион, а распространилась широко от Самарской Луки на юге до
нижнего течения Камы на севере и от среднего течения Суры на западе до реки
Ик на востоке. Результатом этой миграции и стало становление именьковской
культуры» [Седов 1994, с. 309-311].
В 1990-е гг. Д.А. Сташенковым были произведены раскопки памятников
в бассейне рек Большой Черемшан и Кондурча. «Новые памятники дали
неоднородный материал, свидетельствующий о приходе в регион во II - V вв.
н.э. населения, истоки которого, вероятно, следует искать на территории
162

распространения киевской и граничащей с ней культур» [Сташенков 2005,
с.45]. Эти памятники были выделены автором раскопок в отдельный
сиделькино-тимяшевский культурный тип, население которого «не могло
послужить в качестве основного компонента сложения классической
именьковской культуры в Среднем Поволжье и Прикамье. Вместе с тем нельзя
отрицать, что потомки этого населения могли принять участие в этом процессе
как один из многих компонентов» [Сташенков 2005, с. 46].
Точка зрения Д.А. Сташенкова о принадлежности памятников типа
Сиделькино-Тимяшево к киевской культуре Среднего Поднепровья была
поддержана, в частности, А.М. Обломским: «памятники лесостепного
Поволжья пока могут быть продатированы только в рамках киевской культуры
в целом (т.е. в пределах III - начала V в)» [Памятники 2007, с. 44].
Таким образом, все исследователи сходятся в том, что племена,
оставившие памятники типа Славкино, Лбище, Сиделькино-Тимяшево и
именьковской культуры, в большей или меньшей степени, но связаны между
собой единством своего (западного) происхождения, которое проявляется,
прежде всего, в сходстве отдельных типов керамики и в технологии ее
производства. Кроме того, верхняя дата некоторых пипов памятников (Лбище,
Сиделькино-Тимяшево) смыкается, а возможно и пересекается с нижней датой
(последняя четверть IV в.) именьковской культуры (это, в частности, было
отмечено в недавней работе Д.А. Сташенкова [Сташенков 2010, с. 116]). А с
учетом их территориального единства, есть все основания говорить, по
меньшей мере, о родстве всех названных типов и именьковской культуры.
Другой вопрос - какова степень этого родства?
На сегодняшнем уровне качества и количества имеющихся материалов,
их обработки и публикцации (коллекции Старой Майны и Лбища
опубликованы лишь выборочно) говорить о каких-то количественных
показателях не представляется возможным. И в этой связи приходится
согласиться с А.М. Обломским, констатирующим факт того, что «наборы
груболепной посуды памятников Хопра и Среднего Поволжья пока слишком
малы для того, чтобы можно было работать с данными статистики. Сами же
сосуды, особенно на волжских памятниках, слишком измельчены для
полноценной реконструкции формы. Все наблюдения... сугубо
предварительны» [Памятники 2007, с. 29].
Представляется, что полная публикация коллекций должна несколько
скорректировать некоторые предложенные ранее исследователями выводы.
163

В качестве примера можно привести нашу недавнюю публикацию материалов
из раскопок Переволокского городища на Самарской Луке [Матвеева, Богачев,
Набоков 2010], которое долгие годы атрибутировалось как памятник
лбищенского типа [Богачев, Матвеева, Набоков 1989; Матвеева 2004].
Даже беглый взгляд на целые керамические формы со Лбища (рис. 20 -
24)	и с Переволок (рис. 26 - 27) дает возможность убедиться в качественном
отличии двух керамических коллекций. Прежде всего, очевидно отсутствие в
Переволокских материалах острореберных мисок, столь типичных для Лбища.
Отсутствуют на Переволоках также горшки с вертикальной горловиной,
горшки с узким горлом, горшки высоких пропорций, воронкообразные крышки.
Вместе с тем, есть и нечто объединяющее эти памятники. Это, в
частности, округлобокие горшки с S-образным профилем, диски-лепешечницы,
миниатюрные сосудики. Объединяет коллекции также сам факт наличия двух
количественно неравных групп керамической посуды: 1) груболепные горшки с
неровной поверхностью из-за примеси шамота в формовочной массе (88 - 97%)
и 2) сосуды с гладкой тщательно заглаженной (иногда подлощеной)
поверхностью с примесями тщательно измельченного шамота (3 - 12%).
Однако этот показатель характерен для поселенческих памятников всех
вышеназванных этнокультурных образований Среднего Поволжья в целом.
Пожалуй, самым значительным основанием, объединяющим
Переволокское и Лбищенское городища, является своеобразная система
фортификационных сооружений в виде вала с выступами-бастионами (рис. 18,
25)	, которая, кроме как на этих двух памятниках, не известна для этого периода
ни на Средней Волге, ни где бы то ни было в Восточной Европе в целом.
Все это лишний раз говорит о том, что живая реальность прошлого
зачастую не укладывается в «прокрустово ложе» наших гносеологических
конструктов - типов, горизонтов и культур.
Тем не менее, накопленные за последнее время материалы позволяют
подойти к решению отдельных вопросов этнокультурного взаимодействия
оседлоземледельческого населения Среднего Поволжья во 2-ой - 3-ей
червертях I тыс. н.э.
Прежде всего следует сказать, что тезис Г.И. Матвеевой о формировании
именьковской культуры на базе культур «полей погребений» уже не вызывает
споров.
Сравнительно недавно откытые памятники типа Славкино, Лбище, Царев
Курган, Сиделькино-Тимяшево не противоречат концепции «западного
164

импульса» происхождения именьковской культуры, а, напротив, подтверждают
ее.
Переселение племен из районов Поднепровья в Поволжье по мнению
В.В. Седова шло тремя «волнами» (Славкино - Лбище - Именьково). Разделяя
взгляд В.В. Седова на эти миграционные процессы по существу, нам
представляется, что возможно имеет смысл первые эпизодические переселения
(И - IV вв.) обозначить терминами «инфильтрация» или «проникновение»
населения, а за масштабной миграцией конца VI в. - оставить термин «волна».
Это, на первый взгляд, несущественная терминологическая поправка, тем не
менее, отражает некое действительное положение вещей: слишком уж
несопоставимы в количественном плане единичные поселения Славкино,
Лбище, Царев Курган и многие сотни памятников именьковской культуры.
При всех отмеченных исследователями типологических различиях
материалов типа Славкино, Лбище, Царев Курган, Сиделькино-Тимяшево и
именьковской культуры, имеются источники (прежде всего, керамика),
позволяющие «отнести их к кругу родственных, возможно, имеющих общие
истоки происхождения» [Салугина 2000, с. 237].
В настоящий момент нет единого мнения по поводу участия-неучастия
населения названных культурных типов в сложении этнической основы
собственно именьковской культуры. Нам представляется, что сегодня
отсутствуют сколько-нибудь убедительные аргументы, подтверждающие
«типологическое перерастание», скажем, лбищенского типа памятников в
именьковские. А несомненная близость отдельных культурных элементов
объясняется их общими приднепровскими корнями. В этом плане прав
В.В.Седов, считавший, что переселение с Днепра на Волгу осуществлялось
действительно в несколько этапов.
Именьковская культура появилась на Средней Волге в последней
четверти IV в. уже «в готовом виде» как цельное сложившееся этнокультурное
образование.
Если говорить об исходном районе миграции, то с точки зрения
Г.И.Матвеевой он «пока не поддается определению, однако ясно, что его
следует искать в области распространения культур “полей погребений”»
[Матвеева 2004, с. 70]. И если в своих работах начала 1980-х гг.
исследовательница писала о зарубинецких истоках именьковской культуры
[Матвеева 1981], то в своей последней обобщающей монографии она
склонилась к мысли о том, что «сходство многих элементов культуры
165

пшеворских и именьковских племен может быть объяснено только их
генетическими связями» [Матвеева 2004, с. 74].
В.В. Седов, говоря о трудностях определения прародины именьковских
племен, отмечал: «Можно только полагать, что вышли они из той части
Черняховской территории, где существенная роль принадлежала пшеворским и
отчасти постзарубинецким культурным элементам. Этот регион почти не был
затронут сарматским влиянием. Таким условиям отвечает Верхнее
Поднестровье с прилегающими землями Волыни и Подолии» [Седов 1994,
с.315].
Нам представляется, что многие из вышеперечисленных проблем можно
решить в рамках гипотезы [Седов 2002; Богачев 20076] о том, что
«именьковцы» были потомками венедо-сарматов - этническими антами, или
одной из ветвей этого многочисленного народа. Оснований полагать именно
так достаточно много.
1.	Согласно письменным источникам (см. выше), анты были активными
участниками исторических событий, происходивших в интервале от 378 г.
(согласно Иордану, вождь готов Винитарий разгромил антов до
Адрианопольской битвы) до 612 г. (последнее упоминание этнонима в
титуларии византийских императоров). Время существования именьковской
культуры Среднего Поволжья - последняя четверть IV - рубеж VI-VII вв.
2.	Племена антов многочисленные («Стратегикон») и даже -
бессчетные (Прокопий). Согласно археологическим источникам, население
именьковской культуры также было весьма многочисленным: Л.А. Вязов в
своей диссертации приводит сведения о 674 памятниках [Вязов 2011, с. 5].
3.	Анты письменных источников, живут к северу от утигуров
(Прокопий). Южная граница именьковской культуры соприкасалась с миром
кочевников-степняков постгуннского времени (рис. 65). В их среде были и
праболгарские племена утигуров [Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998].
4.	В «Стратегиконе», написанном предположительно Маврикием (582 -
602 гг. правления) упомянуто, что у антов «множество разнообразного скота
и злаков... в особенности проса и полбы». Общепризнана точка зрения о том,
что именьковские племена первыми принесли в Среднее Поволжье традиции
пашенного земледелия. «Состав злаков с именьковских поселений
свидетельствует о преобладании проса, ячменя и полбы в наборе
выращиваемых культурных растений. Наряду с земледелием, видную роль в
хозяйстве именьковского населения играло животноводство. Основными
166

видами разводимых животных являлись крупный и мелкий рогатый скот,
лошадь и свинья» [Вязов 2011, с. 14J.
5.	Анты и склавы «живут среди лесов, рек, болот и труднопреодолимых
озер» («Стратегикон»). «Анализ пространственно-территориального
положения именьковских поселений показывает, что они могли быть
привязаны к четырем типам водоемов: рекам (64%), ручьям (22%), озерам или
старицам (14%). Важным условием расположения именьковских поселений
было наличие лесного массива, открытые остепненные участки оставались
практически незаселенными» [Вязов 2011, с. 11 - 12].
6.	Все ценное из своих вегцей анты «зарывают в тайнике, не держа
открыто ничего лишнего». Этот фрагмент из «Стратегикона», с одной стороны,
можно сопоставить с фактом наличия очень большого числа хозяйственных ям-
хранилищ, характерных для любого именьковского поселения [Матвеева 2004,
с. 27 - 28], другой - с находками на именьковских городищах кладов монет и
украшений [Матвеева, Морозов, 1991].
7.	Хории (поселения, деревни) «склавов и антов расположены поочередно
вдоль рек и соприкасаются друг с другом, так что между ними нет достойных
упоминания промежутков» («Стратегикон»). Городища и селища
именьковской культуры располагаются группами, образуя гнезда из одного-
двух городищ и находящихся под их защитой нескольких селищ или только из
нескольких селищ, отстоящих друг от друга на расстояние от нескольких сотен
метров до 3-5 километров [Матвеева 2004, с. 22].
Разумеется, вышепроцитированные византийские авторы писали об
антах, которые «обретаются на большей части другого берега Истра»
(Прокопий), реки которых «впадают в Данувий» («Стратегикон»), а также об
антах, живущих «там, где Понтийское море делает дугу, простираются от
Данастра до Данапра» (Иордан).
Однако сопоставление исторических источников с археологическими
данными дает нам возможность убедиться, что анты, переселившиеся в конце
IV в. на Среднюю Волгу, сохранили свои жизненные стереотипы, трудовые
навыки и даже сумели подобрать себе, фактически аналогичную покинутой,
природно-географическую среду обитания.
Более того, они сохранили свой язык, свою духовную и материальную
культуру.
167

Рис. 55. Миграция антов Поднестровья на Среднюю Волгу
# - кольцевые подвески с выпуклинами; ф - «большие дома»;
А-антропоморфные амулеты; О- кремации на стороне:
О- биритуальные могильники; ■ - лепная керамика
168

8.	Лингвист В.В. Напольских выявил в пермских языках ряд славянских
заимствований первой половины и середины I тыс. н.э., что дало ему основание
полагать, что именно в это время в Среднем Поволжье и Нижнем Прикамье
проживало население, говорившее на диалектах праславянского языка
[Напольских 1996, с. 197 - 206].
9.	В.В. Седов, опираясь на данные лингвистов Ф.П. Филина и
О.Н.Трубачева, выводящих слово «анты» из иранского и индийского языков
(в которых оно означает «конец», «край»), пришел к выводу, «что антами, по
видимому, первоначально называлось славяно-скифо-сарматское население
междуречья Днестра и Днепра, а позднее его потомки - славяне,
сформировавшиеся в условиях славяно-иранского симбиоза» [Седов 1994,
с.278].
10.	Картографирование отдельных этномаркирующих типов артефактов,
характерных для именьковской культуры (рис. 32; 36) показывает, что они
были распространены на памятниках, оставленных как протославянским, так и
сармато-аланским населением Восточной Европы.
И. Керамический комплекс «именьковцев» в целом сопоставим с
материалами культур «полей погребений». Однако, наиболее близкие аналогии
происходят из памятников Черняховской культуры Днестровско-Прутского
междуречья (рис. 40), Т.е. с территории, входившей, по мнению В.В. Седова,
в зону формирования антов.
12.	Истоки биритуального обряда (кремации+ингумации), изученного на
некоторых именьковских могильниках, на наш взгляд, следует искать в
материалах могильников первых веков н.э. районов Поднестровья и
прилегающего Подунавья, ингумации на которых исследователи связывают,
прежде всего, с влиянием западных сарматов.
13.	Высокий уровень металлообработки железа именьковских племен, не
характерный для средеволжских культур середины I тыс. н.э. [Старостин,
Хомутова 1981, с. 215], сопоставим с уровнем технических достижений
Черняховских кузнецов [Терехова, Розанова, Завьялов, Толмачева 1997, с. 154-
155, рис. 6-7].
14.	Большие дома, исследованные в Среднем Поволжье на Старо-
Майнском городище находят ближайшие аналогии в Поднестровье в
материалах Черняховской и соседней с ней вельбарской культуры (рис. 54).
169

Таким образом, суммировав ряд вышеизложенных фактов (каждый из
которых, взятый сам по себе, ровным счетом, ничего не значит) можно с
определенной долей уверенности предположить, что «исходной точкой»
миграции именьковского населения явилась территория Черняховской
культуры.
Черняховская культура во второй четверти I тыс. н.э. занимала огромную
территорию от левобережья Днепра до Нижнего Подунавья. В ее сложении
приняли участие поздние скифы, сарматы, «вольные даки», бастарны,
протославянские и германские племена [Щукин 1994, с. 280 --290].
«Черняховская культура, как и любая иная археологическая культура,
есть результат творчества как местного, так и пришлого населения» [Щукин
2005, с. 159].
«Культура - это взаимодействие людей в процессе труда и творчества,
совершения ритуалов, военных действий, социальных контактов и, главное,
обучения, социализации детей. Единственным инструментом коммуникации в
обществе является единый язык, передаваемый следующему поколению»
[Кузьмина 2008, с. 127].
«Мы не знаем, на каких языках говорили люди, жившие в разных частях
Черняховского пространства, какой язык служил языком межнационального
общения» - готский, греческий, бастарнский, славянский или какой-либо еще»
[Щукин 2005, с. 159].
Как было установлено лингвистом В.В. Напольских, пришедшие в
середине I тыс. н.э. на Среднюю Волгу племена говорили на одном из
славянских диалектов.
Черняховский регион, из которого вышли предки «именьковцев»,
как было отмечено, чрезвычайно обширен. Здесь смешались различные
традиции, «что проявилось в распространении различных типов построек, форм
посуды, и в то же время происходила широкая унификация погребальных
обрядов, особенностей костюма - все это создало весьма своеобразную, с
трудом поддающуюся осмыслению картину» [Гей 1993, с. 170].
И все же, в этой этнокультурной пестроте можно попытаться вычленить
пространство, на котором накануне массовой миграции в районы Волго-Камья
проживали предки поволжских славяноязычных антов - «именьковцев».
Таковым, на наш взгляд, является Среднее и Нижнее Поднестровье с
прилегающими к нему территориями. Именно там, в материалах второй
четверти I тыс. н.э. локализованы ритуально-обрядовые, производственно-
170

технологические и культурно-эстетические традиции, сопоставимые с
традициями населения именьковской культуры Среднего Поволжья и Нижнего
Прикамья середины I тысячелетия (рис. 55).
Значительную степень ' «цивилизованности», владение «высокими
технологиями» своего времени (грамотность, гончарное производство,
жернова, изготовление стекла, гребней и проч.) исследователи объясняют
близостью Черняховской культуры к провинциально-римскому миру [Щукин
2005, с. 195].
Нашествие гуннов разрушило этот мир как нечто целое и отдельные его
составляющие (ремесленные мастерские и проч.).
Именно по этой причине комплекс материальной культуры
«именьковцев» априори несопоставим с комплексом материальной культуры
«черняховцев» до их разгрома гуннами. Серая гончарная Черняховская
керамика, «поражающая высоким качеством изготовления, разнообразием
форм и изяществом пропорций», являющаяся «изделием мастеров высочайшей
квалификации» [Щукин 2005, с. 164] перестала существовать (равно как и ее
изготовители) в Северном Причерноморье и, соответственно, не стала
воспроизводиться на Средней Волге. Многочисленных находок классической
Черняховской гончарной керамики в Поволжье нет и не будет.
Е.Е. Кузьмина, много лет посвятившая изучению проблем миграций
населения эпохи бронзы, пишет: «мало надежды найти археологическое
отражение факта миграции, поскольку скотоводы с севера принесли с собой
индоарийскую речь, но не горшки» [Кузьмина 2008, с. 129].
Переселенцы с юго-запада принесли в районы Волго-Камья славянскую
речь, прогрессивные трудовые навыки, а также свою консервативную
идеологию, проявившуюся, в частности, в архаичном (восходящем к
классическому зарубинецкому) погребальном обряде и антропоморфных и
солярных амулетах-символах.
Анты Поволжья и анты Поднепровья (пеньковская культура), но всей
видимости, находились в процессе постоянного взаимодействия, как между
собой, так и с другими родственными народами, говорящими на понятных им
(славянских и иранских) наречиях и исповедующих близкие им культы (рис. 33;
36).
Именьковская археологическая культура достаточно монолитна. В то же
время имеющиеся факты - наличие биритуальных (наряду с моноритуальными)
могильников, различные (полуземлянки и большие дома) домостроительные
171

традиции, неоднородные керамические комплексы - позволяют говорить о том,
что «именьковцы»-анты были единым народом, включившим в себя разные
этнические группы.
«То, что древние воспринимали как народ, этнос, было скорее всего
неким конгломератом различных родственных или даже неродственных
группировок населения. По всей вероятности, именно эти конгломераты и
улавливаются археологами под явлениями, которые они называют
археологическими культурами» [Щукин 2005, с. 13-14].
Соседями поволжских антов были кочевые племена гуннов, ранних
тюрок и болгар. О них пойдет речь во II разделе книги.
172

РАЗДЕЛ И. КОЧЕВЫЕ ПЛЕМЕНА: ГУННЫ И БОЛГАРЫ
«Далее за ними гянугся над Понтийским
морем места расселения булгар, которых весьма
прославили несчастья, [совершившиеся] но грехам
нашим. А там и гунны как плодовитейшая поросль
из всех самых сильных племен, закишели надвое
разветвившейся свирепостью к народам. Ибо одни
из них зовутся альциагирами, другие - савирами, но
места их поселений разделены»
Иордан
В эпоху средневековья именно кочевники были той действенной силой,
которая неоднократно меняла политическую и этнокультурную доминанту не
только на обширнейших пространствах Евразийских степей, но и на
сопредельных территориях. Имена этих народов навсегда остались в истории
человечества: гунны, аланы, авары, болгары, хазары, печенеги, торки, половцы,
татаро-монголы. Некоторые из названных племен являлись активными
участниками событий, происходивших на Средней Волге в середине I тыс. н.э.
О них речь пойдет ниже.
ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ КОЧЕВНИКОВ
ЛЕСОСТЕПНОГО ПОВОЛЖЬЯ
Изучение кочевнических древностей лесостепного Поволжья имеет более
чем столетнюю историю. В 1898 г. А.А. Спицын при обследовании
Кокрятского городища (ныне Старомайнский район Ульяновской области)
«на песчаных возвышенностях» выявил 10 погребений с северной
ориентировкой костяков и датировал их VIII-X вв. [Спицын 1916, с.79].
Е.П. Казаков сообщает, что ряд украшений (в том числе IX в.) из этого
могильника (ныне хранящиеся в Эрмитаже) были собраны Ф. Ставропольским
и переданы А.А. Спицыну [Казаков 1982, с.29].
В 1914 г. В.Н. Поливанов примерно в 5 км от пос. Старая Майна (в 1 км
от Старо-Майнского городища) у края высокой надпойменной террасы
обнаружил «истлевшие человеческие кости», «остатки гробов», «глиняный
кувшин» и другие вещи, ныне хранящиеся в Ульяновском областном
173

краеведческом музее. Опубликовавший эти находки Г.М. Буров датирует их в
пределах VIII-X вв. и считает, что «Старо-Майнский могильник, очевидно, был
близок к могильникам типа Танкеевского» [Буров 1981, с.53].
В 20-е годы XX столетия археологическая деятельность в регионе
активизировалась. В 1917 г. в Казани был открыт Северо-Восточный
археологический и этнографический институт, а в Самаре в 1919 г. -
университет, при котором было организовано Общество археологии, истории,
этнографии и естествознания.
Археологическими исследованиями в Самарской губернии с 1920 по 1929
годы руководила профессор В.В. Гольмстен. На базе материалов, полученных,
главным образом, в результате собственных раскопок, она разработала
периодизацию памятников Самарского Поволжья. Культуры раннего железного
века - средневековья - она разделила на две группы: культуры оседлого
населения лесных и горных частей края и культуры степных районов.
К последним В.В. Гольмстен отнесла ряд погребений (позднесарматских, как
представляется сегодня) Березняковского могильника (раскопки В.В.Гольмстен
1923-1924 гг.), материалы которых она выделила в березняковскую культуру
Нв. до н.э. - Ив. н.э. [Гольмстен 1928, с.134]. Весной 1927г. близ села
Федоровка Бузулукского уезда было найдено размытое вешними водами
погребение, отнесенное В.В. Гольмстен к периоду великого переселения
народов и датированное V веком [Гольмстен 1928, с. 134-135]. Кроме того, в
1923 г. в кургане близ с. Александровка на р. Вязовка В.В. Гольмстен было
исследовано частично разрушенное позднекочевническое захоронение. Год
спустя, в 1924 г., ею же были собраны материалы из разрушенного
подкурганного погребения кочевника у с. Воскресенка [Васильева 1979; 2000].
В Самарском областном историко-краеведческом музее им. П.В. Алабина
хранятся оставшиеся неопубликованными материалы из раскопок 1920-х годов.
Г.И. Матвеева (по материалам дневника А.А. Марущенко) пишет, что 14 мая
1922 г. группа слушателей высших этнолого-археологических курсов при
Самарском университете обследовала курганный могильник близ села
Рождествено на Самарской Луке (впоследствии III Рождественский), открытый
в 1920 г. профессором Самарского университета П.А. Преображенским
[Матвеева 19976, с. 5-6]. Ими же, вдоль дороги с. Рождествено - с. Новинки,
было найдено и исследовано еще два могильника: раскопано два кургана II
Новинковского и три кургана I Новинковского могильника. Было вскрыто 5
174

захоронений, скудный материал из которых (поясная накладка и трехлопастной
наконечник стрелы) позволил датировать их VIII-IX вв. [Матвеева 19976, с.6].
В 1929 г. П.С. Рыков опубликовал кочевническое захоронение,
впущенное в курган близ с. Зиновьевка Лопатинского района Саратовской
области, которое он датировал VII-VIII вв. и связал с поздними аланами [Рыков,
1929]. В более поздней работе И.С. Рыков зиновьевский комплекс (вместе с
еще одним погребением, исследованным близ Саратова) объединил в группу,
«следующую за группой сарматских подбойных погребений. Эта небольшая
группа при дальнейших находках не только может оказаться более поздней,
чем сарматская, но и относящаяся к другой группе, что вполне будет
приемлемо, раз мы признаем хазарское царство конгломератом разных племен»
[Рыков 1936, с.112]. В статье 1956 г. Е.К. Максимов включил зиновьевское
захоронение (как самое северное) в круг нижневолжских подкурганных
захоронений V-VIII вв., интерпретируя их как позднейшие сармато-аланские,
малое количество которых «скорее надо объяснить тем, что гуннское
нашествие увлекло за собою основную массу сармато-аланских племен,
а оставшееся население сармато-аланов было редко...» [Максимов, 1956,
с.84-85].
Обобщающая статья Е.К. Максимова (равно как и ряд других работ, см.
ниже) была обусловлена появлением большого количества археологического
материала, полученного в результате «тотальных» раскопок в зонах затопления
каскада Волжских гидроэлектростанций в 50-60-х годах.
В 1949-1950 гг. Татарским отрядом Куйбышевской археологической
экспедиции были выявлены Тетюшский и I Болыиетарханский могильники, на
которых были проведены небольшие раскопки [Калинин, Халиков 1954]. Отряд
этой же экспедиции под руководством Н.Я. Мерперта в кургане бронзового
века близ с. Хрящевка Ставропольского района Куйбышевской области
исследовал погребение УШ-IX вв. с инвентарем, характерным для памятников
салтовского круга [Мерперт 1954, с. 126-129]. В 1953 г. им же были
исследованы кочевнические раннеболгарские захоронения (20 могил) близ села
Кайбелы в Ульяновской области [Мерперт 1957]. Часть погребений была
впущена в курганы бронзового века, часть - находилась под небольшими
плоскими насыпями. Костяки лежали в прямоугольных узких, перекрытых
деревом, ямах с заплечиками. Датированный VIII-IX веками «памятник
окончательно доказывает приход болгар из Приазовья на Среднюю Волгу в
виде большой и компактной группы племен» [Смирнов, Мерперт 1954].
175

В 1957 и 1960 гг. А.Х. Халиков и В.Ф.Генинг проводили
широкомасштабные исследования I Больше-Тарханского могильника: изучено
358 раннеболгарских погребений. На II Больше-Тарханском могильнике ими же
в 1960 г. вскрыто три захоронения. Все материалы были обобщены в
монографии «Ранние болгары на Волге» [Генинг, Халиков 1964]. Авторы
пришли к выводу, что второй половиной VIII - первой половиной IX в. следует
датировать «основную массу погребений Больше-Тарханского могильника»,
который был «оставлен группой болгарского населения, откочевавшего из
Подонья или Приазовья где-то в конце VII - начале VIII в.» [Генинг, Халиков
1964, с. 65, 66]. Раннеболгарские могильники Среднего Поволжья были
подразделены на две группы: «одна из них включает памятники (II Больше-
Тарханский, Кайбельский), близкие к Больше-Тарханскому могильнику и
хронологически, и в культурном отношении; другая состоит из памятников так
называемого танкеевского типа (Танкеевский, Хрящевский, Кокрятьский и
Тетюшский могильники), хронологически близких Больше-Тарханскому, но
отличающихся по культуре» [Генинг, Халиков 1964, с. 99]. Представляется
интересным еще один вывод, сделанный авторами монографии: «погребальная
керамика болгарских могильников VIII-IX вв. в Среднем Поволжье дает
возможность выделить в составе болгар по происхождению две крупные
этнические группы: наиболее многочисленную болгарско-тюркскую и менее
значительную угорскую» [Генинг, Халиков, 1964, с. 142]. То есть, по их
мнению, население именьковской культуры не участвовало в формировании
этнической основы волжских болгар, т.к. именьковская плоскодонная посуда
«резко отличается от тарханской» [Генинг, Халиков 1964, с. 140]. Впоследствии
этот вывод будет оспариваться [Матвеева, 19976], но и поддерживаться
[Богачев 1995; Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998].
В 1961 г. под руководством А.Х. Халикова и Е.П. Казакова начались
раскопки Танкеевского могильника. С перерывами этот памятник исследовался
А.Х. Халиковым, Е.А. Халиковой, Е.П. Казаковым вплоть до 1979 г. Общее
число выявленных там захоронений достигло 1114. По мнению Е.П. Казакова,
именно Танкеевский могильник дает наиболее яркие материалы, отражающие
процесс «прихода на Среднюю Волгу более восточного прикамско-чепецкого
(ломоватовско-поломского) населения и активного его контакта с собственно
раннеболгарскими племенами» во второй половине IX - начале X вв. [Казаков
1982, с.37].
176

В 1967, 1969, 1970, 1980 гг. казанскими археологами были открыты и
исследованы отдельные захоронения раннеболгарского времени (Лебяжское,
Турчаново), а также продолжалось исследование Тетюшского могильника
[Казаков 1982, с. 31]. Однако наибольший интерес представляют материалы
исследованного в 1974-1975 гг. Е.А. Халиковой и А.X. Халиковым I Болыпе-
Тиганского могильника конца VIII - первой половины IX вв., расположенного в
Алексеевском районе Татарстана [Халикова, 1976а]. Уже первые раскопки дали
возможность сопоставить памятник с кушнаренковскими материалами
Приуралья и отнести его к культуре протовенгров, которая «имеет глубокие
истоки в культурах лесостепного Прииртышья, и Южного Зауралья эпохи
раннего железа и, видимо, более раннего времени» [Халикова 19766, с. 155].
Работы на памятнике в 1978-1981 гг. были продолжены А.Х. Халиковым, и по
их итогам опубликована монография [Chalikowa, Chalikow 1981].
Параллельно с исследованием раннеболгарских могильников, в 1959-
1960, 1969 гг. на территории Татарстана (Елабужский район) исследовался
Тураевский курганный могильник, оставленный в V веке кочевническим
населением, вовлеченным гуннами в движение на Запад [Генинг 1976, с. 108].
С 1969 г. кочевнические памятники лесостепного Поволжья исследуются
Средневолжской археологической экспедицией Куйбышевского (ныне
Самарского) государственного университета.
В 1969 г. на 116 км г. Куйбышева было обследовано разрушенное
строительными работами захоронение с вещами (сабля, наконечники стрел,
предметы конской упряжи, поясные накладки), позволившими Г.И. Матвеевой
датировать комплекс второй половиной VIII-IX вв. и отметить «близость его к
кругу раннеболгарских памятников типа Больше-Тарханского могильника»
[Матвеева 1976, с. 38].
В 1970 г. отрядом Куйбышевского госуниверситета под руководством
Г.И. Матвеевой были раскопаны три кургана с каменными набросками III
Рождественского могильника на Самарской Луке. Опубликовавшая материалы
раскопок Н.Г. Рутто датировала памятник XIII-XIV вв. (как выяснилось
впоследствии, ошибочно) и связала его с «периодом обитания печенежско-
торческого и черно-клобуцкого населения в Поволжье» [Рутто 1975, с. 127].
Тогда же был раскопан один курган Новинковского I могильника [Матвеева
1975а]. Эти раскопки положили начало исследованию памятников, которые
впоследствии будут выделены в особый новинковский тип раннеболгарских
могильников.
177

В 1970 г. был получен первый материал о грунтовых могильниках
новинковского типа - отряд экспедиции ИЯЛИ Казанского филиала АН СССР
под руководством М.Г. Косменко у д. Малая Рязань (Самарская Лука) под
наброской из камней расчистил ориентированный в восточном направлении
костяк, лежащий вытянуто на спине. Сопровождающий инвентарь (серьга,
стилетообразная булавка) и характер погребального обряда позволил
Г.И.Матвеевой поставить комплекс в один ряд с исследованными позднее
грунтовыми захоронениями Шелехметского II могильника (раскопки
Г.И.Матвеевой 1980-1981 гг.) и захоронениями с городища Лбище (раскопки
Г.И.Матвеевой 1994 г.) и интерпретировать все эти комплексы как болгарские
новинковского типа [Матвеева 19956].
В 1971 г. отрядом САЭ под руководством И.Б. Васильева в кургане
бронзового века близ с. Васильевка Кошкинского района был исследован
разрушенный кочевнический комплекс. Опубликовавшая его И.Н. Васильева
при идентификации материалов погребения опиралась лишь на находку ножа с
волютообразным навершием и отнесла его к эпохе VIII-X вв. [Васильева 1979,
с. 213-214]. В этой же работе И.Н. Васильева идентифицировала материалы из
ряда комплексов, исследованных САЭ на территории Самарского Поволжья до
1979 г.: погребения 1 и 2 из одиночного кургана Золотая Нива, курган 1
Абашевского могильника, погребение 2 кургана 6 Преполовенковского
курганного могильника, курган 4 Кировского I курганного могильника. Все
они, на основании анализа погребального обряда и вещественного материала,
были включены И.Н. Васильевой в первую и вторую группу кочевнических
древностей Самарского Поволжья. В первую (Кировский, Преполовенка)
«вошли памятники раннесредневековых кочевников IV-VII вв. Вторую
(Золотая Нива, Абашево, Васильевка) составляют памятники второй половины
VIII-X вв., отразившие процесс продвижения раннеболгарских и других
этнических групп на территорию Волго-Камья» [Васильева 1979, с. 204-216].
В степях южнее р. Самары в 1972-1974 гг. И.Б. Васильевым у сел Утевка
и Покровка было исследовано несколько погребений поздних кочевников X-XI
веков. Особенности погребального обряда и специфика инвентаря позволили
И.Н. Васильевой отнести их к печенежско-торческому кругу памятников
средневековых кочевников Евразии [Васильева 1979, с. 216-222].
Типологически и хронологически близкие комплексы на территории
Самарского Поволжья впоследствии были найдены в курганах у поселка
Кировский (раскопки 1977 г. Р.С. Багаутдинова), сел Волчанка (раскопки 1979
178

года Л.В. Кузнецовой), Гвардейцы (раскопки 1994 г. В.Н. Мышкина), Красный
Октябрь (раскопки 1995 г. Р.С. Багаутдинова, А.В. Богачева, А.И. Крамарева)
[Багаутдинов, Богачев, Крамарев 2004, с. 224-225; Богачев 2001а, с. 49-52;
Богачев 2006, с. 397-400; Васильева, 1985, с.173-177; Васильева 2000, с. 268-
273; Крамарев, Багаутдинов, Богачев 1996].
В 1974 г. в Хворостянском районе Куйбышевской области в насыпи
кургана №4 Владимировского курганного могильника эпохи бронзы (раскопки
И.Б. Васильева) было обнаружено впускное погребение (№2) с характерным
набором украшений «гуннского круга», которое автор публикации
В.А.Скарбовенко синхронизировала с «северо-кавказскими памятниками
времени Галайтинского клада», подчеркнув, что комплекс «предшествует
появлению в Поволжье погребений с геральдическими поясами» [Скарбовенко
1979, с. 173].
В 1975 г. на песчаной дюне близ разъезда Немчанка Борского района
Самарской области местными жителями были собраны вещи, происходившие
из двух разрушенных погребений. Опубликовавшая материалы Г.И. Матвеева
датировала комплекс находок VIII-IX вв., отметив, что возможно «эти
погребения были оставлены одной из групп населения, впоследствии
вошедших в состав Волжской Болгарии» [Матвеева 1977, с. 56].
В конце 1970-х - начале 1980-х годов археологическими экспедициями
Самарского государственного университета под руководством Г.И. Матвеевой
на Самарской Луке были исследованы III Рождественский [Матвеева 1995а] и II
Новинковский курганные могильники, характерной особенностью которых
являются каменно-земляные насыпи. Уже первоначальный анализ материалов
позволил Г.И. Матвеевой выделить их в особый новинковский тип памятников
и связать их с ранними болгарами, подчеркнув общие черты погребального
обряда и инвентаря этих могильников с болгарскими могильниками Подонья,
Подунавья и Среднего Поволжья [Матвеева 1985; Васильев, Матвеева 1986].
При этом автор опиралась и на антропологический анализ черепов из
Новинковского II могильника, произведенный Н.М.Рудь и отметившей, что
население оставившее памятник «входило в круг распространения кочевых
болгарских племен Поволжья и Подонья и было смешанным по своему
антропологическому типу» [Рудь 1987].
В 1988 г. на Самарской Луке в Ставропольском районе Самарской
области А.В. Богачевым и С.Э. Зубовым были начаты раскопки II Брусянского
курганного могильника. Под 9 насыпями было исследовано 13 захоронений.
179

В 1989 г. исследование памятника было продолжено: под четырьмя
насыпями было расчищено 19 погребений.
Уже первые полученные материалы позволили А.В. Богачеву и
С.Э.Зубову отнести этот памятник в разряд раннеболгарских могильников
новинковского типа и датировать его второй половиной VII - первой
половиной VIII в. [Богачев, Зубов 1989; 1993].
В 1990 г. А.В. Богачевым были произведены раскопки пяти курганов
(20 погребений) Мало-Рязанского могильника в Ставропольском районе
Самарской области, материалы которого позволили идентифицировать его с
памятниками новинковского типа и датировать его в пределах конца VII -
первой половины VIII в. [Богачев, Зубов 1990; 1991]. В 1996 г. С.Э. Зубов
продолжил исследование памятника (раскопаны два погребения в кургане № 6).
В связи с тем, что курган остался недоисследованным (каменная кладка
«уходила» за видимые очертания насыпи), в 1997 г. С.Э. Зубовым,
А.В. Богачевым и Р.С.Багаутдиновым были продолжены раскопки этого и еще
одного кургана Мало-Рязанского могильника. Под насыпью кургана № 6
выявлено еще шесть захоронений, и два погребения было в другом кургане.
В 1996 г. С.Э. Зубов исследовал один курган (одно погребение) на соседнем П
Мало-Рязанском могильнике.
В 1991г. стационарные раскопки на II Брусянском могильнике были
возобновлены А.В. Богачевым, Р.С. Багаутдиновым и С.Э. Зубовым - было
исследовано 11 курганов (30 погребений).
Параллельно в 1991 г. этими же исследователями велись работы на III
Брусянском могильнике. На памятнике было раскопано два кургана (из шести).
Материалы одного из них (с камнями в насыпи), вероятно, следует
рассматривать как новинковские. Конструкция другого, включающая, в
частности, наличие подпрямоугольного ровика, далеко выходящего за насыпь
кургана, дает основания для сопоставления его с аналогичными курганами,
исследованными в Ульяновском Поволжье (см. ниже).
В 1992-1994 гг. экспедицией Самарского историко-краеведческого музея
под руководством Д.А. Сташенкова проводятся исследования I Новинковского
курган но-грунтового могильника. Было раскопано пять курганов
(16 погребений) и два грунтовых захоронения, которые автор датировал концом
VII-VIII вв. [Сташенков 1995а, 19956].
В 1993 г. отрядом Самарского госуниверситета под руководством
М.С.Седовой было исследовано 8 захоронений на Шелехметском II грунтовом
180

могильнике, идентифицированных как раннеболгарские второй половины VIII
века. [Седова 1995].
В этом же 1993 г. экспедиция Самарского пединститута (руководитель
В.Н. Мышкин) исследовала один курган на Осиновском III курганном
могильнике на Самарской Луке. Особенностью комплекса явилось наличие
половины туши лошади на ступени могильной ямы. Захоронение было
датировано второй половиной VII - третьей четвертью VIII в., в обряде отмечен
алтайско-тюркский компонент [Богачев, Мышкин 1995].
В 1994 г. А.В. Богачевым и С.Ф. Ермаковым было исследовано два
кургана (7 погребений) на ИБрусянском могильнике, материалы из которых
подтвердили ранее сделанный вывод о хронологии и культурной
принадлежности памятника [Богачев, Ермаков 1995].
В этом же 1994 г. Р.С. Багаутдиновым был раскопан курган с земляной
насыпью на V Новинковском курганном могильнике, где было исследовано два
захоронения, связываемые автором с болгарами [Багаутдинов 1995, с. 88-89].
В 1996 г. работы на II Брусянском могильнике были продолжены
A.	В.Богачевым, Р.С. Багаутдиновым и С.Э. Зубовым - исследовано пять
курганов (13 погребений из 14 - новинковского типа). Параллельно
Р.С. Багаутдиновым и С.Э. Зубовым велись раскопки IV Брусянского (два
кургана - по одному погребению в каждом) могильника и II Брусянского
одиночного кургана (два погребения).
С 1986 г. самарскими археологами исследовались курганные могильники
на территории Ульяновской области.
В 1986 г. отрядом Самарского госуниверситета под руководством
B.	А.Скарбовенко проводились раскопки П Уреньского могильника, в одном из
курганов которого было выявлено раннеболгарское захоронение с салтовской
керамикой.
В 1988,	1991,	1992 годах работы на этом памятнике велись
Р.С.Багаутдиновым - в четырех курганах исследовано 10 захоронений
раннеболгарского времени.
В 1988 г. Р.С. Багаутдиновым был раскопан Старо-Майнский одиночный
курган и выявлено два раннеболгарских захоронения.
Материалы исследований II Уреньского и Старо-Майнского курганных
могильников частично опубликованы и датированы VII - началом IX в.
[Багаутдинов, Набоков, 1993].
181

В 1992 г. Р.С. Багаутдиновым были раскопаны два кургана (3 болгарских
погребения) Шиловского курганного могильника.
Итогом исследования раннеболгарских могильников в лесостепном
Поволжье стали монографии Е.П. Казакова [Казаков 1992], Г.И. Матвеевой
[Матвеева 19976] и Р.С. Багаутдинова, А.В. Богачева, С.Э. Зубова [Багаутдинов,
Богачев, Зубов 1998].
Помимо обозначенных выше кочевнических материалов, связываемых
исследователями с гуннами, сармато-аланами, болгарами, в Поволжской
лесостепи на именьковских могильниках (поля погребений) выявлены
захоронения, совершенные по обряду трупоположения. Таковые известны на
Ташкирменьском могильнике [Старостин 1994], а также на Коминтерновском
II, Бураковском, Маклашеевских IV, V и других могильниках, исследованных
главным образом на территории современного Татарстана [Казаков 1996; 1998].
Подобный памятник с биритуальным обрядом захоронения умерших был
исследован в конце 50-х годов у с. Кушнаренково на р. Белой (современный
Башкортостан) и опубликован В.Ф. Генингом, который датировал могильник
второй половиной VI- первой половиной VII вв. [Генинг 1977, с. 136].
Сопоставив турбаслинские древности Южного Приуралья (в частности,
Кушнаренковского могильника) с материалами собственных раскопок,
Е.П.Казаков пришел к выводу, что эти памятники «оставлены населением,
тесно связанным с евразийскими кочевниками» [Казаков 1996, с. 46], замечая,
что «было бы соблазнительно связывать... дальнейшие судьбы турбаслинского
населения с буртасами» [Казаков 1996, с. 49].
Результатом давления с юга, по всей видимости, стало появление в
лесостепном Поволжье и подкурганных кочевнических захоронений
(Кировский I, Преполовенка, Владимирова - см. выше). В 1985 г. на юге
Татарстана отрядом Самарского госуниверситета под руководством
В.А.Скарбовенко близ с. Новоселки было исследовано кочевническое
захоронение второй половины VI в., впущенное в курган эпохи бронзы
[Богачев 1990]. Автор публикации А.В. Богачев идентифицировал этот
комплекс как турбаслинский [Богачев 1990, с. 17], с чем согласился
Е.П. Казаков [Казаков 1996, с. 40] и не согласилась Г.И. Матвеева (Матвеева
1996, с. 59). Действительно, в настоящий момент, когда кочевнических
материалов второй половины VI в. на территории Евразии еще достаточно
мало, любая их этническая и культурная атрибуция будет достаточно условной.
182

Вместе с тем, предпринятая нами попытка выделить материальный
комплекс культуры кочевников VI в. Волго-Уралья [Богачев, 1996а; 2010а]
позволяет сегодня наметить определенные перспективы более однозначной их
хронологической идентификации. В частности, помимо названных выше
погребений (Владимировка, Новоселки, Преполовенка, Кировский I), в эту
хронологическую группу, вероятно, следует включить и погребение 2 кургана 4
Новинковского II курганного могильника, которое ранее воспринималось
исследователями [Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998; Матвеева 19976, рис. 18-
19], как одно из наиболее ранних погребений новинковского типа, а также
сравнительно недавно раскопанное впускное погребение 2 кургана 1
.Пузановского IV могильника [Лебедева 2008, с. 191-192].
Таким образом, сегодня можно утверждать, что в V-XII вв. территория
лесостепного Поволжья входила в зону влияния разнокультурных
кочевнических групп. Причем в разные периоды степень этого влияния была
различной.
До рубежа IV-V вв. южное пограничье лесостепного Поволжья
контролировалось позднесарматскими племенами (Березняки, Андреевка,
Лопатино, Гвардейцы), северные районы региона с IV в. до конца VI в. были
заселены оседлоземледельческими племенами именьковской культуры (ранние
памятники типа Лбище, Славкино и собственно именьковские).
На рубеже IV-V вв. происходят коренные перемены в Евразийских степях
(сармато-аланские племена вытесняются гуннами), которые находят отражение
в археологических материалах лесостепного Поволжья: на позднесарматских
могильниках перестают хоронить, появляются отдельные гуннские комплексы
(Федоровка).
На протяжении V-VI вв. практически все лесостепное Поволжье
находится в сфере влияния оседлоземледельческого славянского населения
именьковской культуры, однако со второй половины VI в., судя по
археологическим материалам (Владимировка, Новопавловка, Кировский,
Новинки к.4 п.2, Лузановка IV), из степных районов усиливается давление
кочевников, причем отдельные комплексы (Новоселки) маркируют факты
кочевнических рейдов вглубь именьковских территорий. Особый интерес
представляют грунтовые могильники на левобережье Волги с биритуальным
обрядом захоронений (Коминтерновский, Ташкирменьский, Маклашеевские IV,
V и др.), где представлены типично именьковские трупосожжения и
кочевнические ингумации в сопровождении коня.
183

Со времени открытия на Средней Волге раннеболгарских могильников
(типа Больше-Тарханского и Кайбельского) и вплоть до 1980-х годов
считалось, что миграция болгар-кочевников в регион произошла во второй
половине VIII в., однако исследованиями самарских археологов были выявлены
курганные могильники (Новинки, Брусяны, Малая Рязань, Шиловка, Урень и
др.), материалы которых позволяют удревнить эту дату до середины VII в.
Новый массив археологических источников сделал возможным и необходимым
целенаправленное изучение досалтовской эпохи как в регионе, так и на
достаточно широком культурно-географическом фоне (поскольку появилась
возможность сопоставления синхронных, но разрозненных кочевнических
древностей Евразийских степей).
В конце VIII - первой половине IX в. мир ранних болгар Среднего
Поволжья и мир венгров Прикамья территориально практически сомкнулись.
А позднее ранние болгары и часть оставшихся в регионе венгров приняли
«участие в сложении населения и культуры Волжской Булгарии, о чем
достаточно красноречиво свидетельствуют материалы Танкеевского и
Тетюшского могильников второй половины IX- X в.» [Халикова 19766, с. 155].
По мнению Е.А. Халиковой, верхняя дата Болыие-Тиганского могильника
маркирует эпоху, когда «значительная часть протовенгерских племен покидает
Южное Приуралье и Нижнее Прикамье и уходит на запад» [Халикова 19766, с.
155].
Говоря об урало-поволжской части мадьярского пути на запад, «по
южной границе волго-уральской лесостепи, вдоль левого берега Волги»
[Иванов 1996, с. 196], В.А. Иванов опирается на ряд погребений
(Ромашкинское, 116 км г. Куйбышева, Немчанское, Луговское). Причем первые
«три из перечисленных погребений исследователями трактуются как
караякуповские (Г.И. Матвеевой - кушнаренковские)» [Иванов 1996, с. 195].
Однако, если быть более точным, говоря об этнокультурной принадлежности
погребения у 116 км в г. Куйбышеве как о кушнаренковской, Г.И. Матвеева
оговорилась словом «возможно», заметив, что «к сожалению, в этих
погребениях не найдена керамика кушнаренковского типа, что позволило бы
безоговорочно определить их культурную принадлежность» [Васильев,
Матвеева 1986, с. 165].
Это замечание Г.И. Матвеевой представляется весьма ценным.
Действительно, ни в четырех названных, ни во вновь открытых погребениях
(Палимовское [Перепелкин, Сташенков 1996, с. 199-207], ЛeбяжинкaV, погр.4
184

[Сташенков, Турецкий 1999, с. 289-301], Просвет I [Багаутдинов, Богачев,
Зубов 2006, с. 400-410]) керамика кушнаренковско-караякуповского типа не
обнаружена.
Вместе с тем о том, что Самарское Поволжье в VIII веке было зоной
взаимодействия праболгар и протовенгров, говорит находка в одном из
комплексов (к. 37, п.1) Брусянского II могильника на Самарской Луке
классической кара-якуповской посуды [Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998, табл.
LVI, 5,7].
К сожалению, большинство названных погребений (Ромашкинское,
116 км г. Куйбышева, Немчанское, Палимовское) являются разрушенными и
многие выводы приходится делать не столько на основании анализа деталей
погребального обряда, сколько на материалах погребального инвентаря.
И зачастую, как в случае с Немчанским комплексом, «все найденные в
погребении вещи имели в VIII—IX вв. весьма широкий ареал» [Матвеева 1977,
с.56].
Иными словами, этнокультурная интерпретация названных погребений
остается неоднозначной. Аргументы есть и в пользу раннеболгарской, и в
пользу ранневенгерской их трактовки.
На рубеже I—II тысячелетий степные просторы Самарского Поволжья, по
всей видимости, контролировались печенежско-торческими племенами
кочевников. Не исключено, что это были упомянутые Константином
Багрянородным печенеги, отрезанные от своих соплеменников [Богачев, 2006].
Однако, с конца I тысячелетия и вплоть до татаро-монгольского
нашествия все Среднее Поволжье входило в зону политического и
экономического доминирования Волжской Болгарии.
Таким образом, новые археологические материалы, полученные в
результате исследований последней четверти XX - начала XXI в., позволяют в
значительной степени скорректировать наши представления об освоении
лесостепного Поволжья кочевниками в V-XII веках.
КОЧЕВНИКИ ГУННСКОГО И ПОСТГУННСКОГО ВРЕМЕНИ
V-	VI ВЕКОВ
Начиная с конца IV века, в степях Восточной Европы начинается смена
этнической доминанты: индоиранцы-сарматы под натиском кочевых орд,
пришедших из-за Урала, уступают им гегемонию и фактически попадают под
185

их влияние. Именно кочевники в тот период стали главной движущей силой
(“мотором”) эпохи “Великого переселения народов”, которая по оценке многих
отечественных и зарубежных медиевистов “несомненно была смутным
временем. Смута порождалась прежде всего столкновениями завоевателей. На
своем пути племена и народы вступали в борьбу, подчиняли друг друга,
перемешивались” [Ле Гофф 1992, с. 20].
Специфика археологического изучения этого периода состоит в крайней
узости Источниковой базы. Положение отягощается иногда и тем, что
исследователи, порой пользуясь публикациями более чем полувековой
давности (нередко крайне неполными, с низким качеством иллюстраций и без
подробного описания источника), не утруждают себя знакомством
непосредственно с коллекциями, что в конечном итоге нередко отражается на
качестве выводов. Как пример можно вспомнить Федоровский комплекс
“гуннского круга”, опубликованный В.В.Гольмстен в 1928 году, один абзац
описания которого и один рисунок (далеко не всех вещей) продолжают и
сегодня использоваться некоторыми исследователями как весомые основания
для разработки хронологии кочевнических древностей V - VI вв.
Во избежание такого рода казусов и осознавая самодостаточную ценность
отдельных комплексов “гуннского круга”, равно как и раннетюркских
комплексов, автор счел необходимым более подробно (до деталей)
остановиться на их описании (все коллекции изучались непосредственно
автором). Памятники же, публикация которых сделана на современном
научном уровне (Тураево, Коминтерн II и др.), будут описаны в настоящей
главе обобщенно.
Древности кочевников “гуннского круга”
Первые века I тысячелетия н. э. и в Европе и в Азии были ознаменованы
значительными передвижениями масс населения. Античные авторы сообщают
об участившихся в тот период вторжениях в пределы Римской империи
варварских племен готов, квадов, франков, маркоманов, аллеманов и других.
Археологически прослежены массовые миграции II—IV вв. в Восточной
Европе славянских этнических групп [Матвеева 1986].
Однако, в общепринятой историографии начало эпохи великого
переселения народов традиционно связывается с именем гуннов, которые в 370-
186

х годах вторгаются в пределы Северного Причерноморья и, подчинив сармато-
аланов и вестготов, а также разгромив оседло-земледельческое население
Черняховской культуры и Боспорское царство — проникают в Центральную
Европу, предвещая скорый развал некогда могучей Римской империи. Пиком
господства гуннов в Европе явилось завоевание ими Паннонии и создание
“державы” Аттилы. Битва на Каталаунских полях (451 г.) и смерть Аттилы
(453г.) предопределили в середине V в. распад этой эфемерной “державы”,
которая “представляла собой союз разноэтничных и разноязычных племен и
народов германского, иранского и тюркского происхождения” [Засецкая 1994,
с. 147].
Следы пребывания гуннов в Европе удалось проследить археологически,
хотя они немногочисленны. В степной и лесостепной зонах Восточной Европы
зафиксировано лишь 54 погребальных комплекса (не считая находок отдельных
предметов), так или иначе связываемых исследователями с гуннами. Из них в
Самарской области найдено два. Такое малое количество материалов гуннского
круга объясняется тем, что целенаправленный поиск их практически
невозможен: “погребения единичны, не образуют кладбищ. Чаще они впущены
в насыпи более древних курганов, реже имеют свою насыпь или вообще не
имеют внешних признаков” [Амброз 1981, с. 11]. В этой связи значительную
часть имеющихся в настоящее время “гуннских древностей” составляют вещи,
происходящие из разрушенных погребений, обнаруженных строителями или
местными жителями.
Одним из таковых является Федоровское погребение, размытое вешней
водой в 1927 г. на территории бывшего Бузулукского уезда Самарской области.
Какие-либо сведения о характере захоронения отсутствуют. Однако,
сохранился комплекс вещевого инвентаря, опубликованный в 1928 г.
[Гольмстен 1928] и хранящийся в настоящее время в фондах Самарского
областного краеведческого музея (Инв. № 54).
Из разрушенного погребения у с. Федоровка происходят следующие
предметы:
1.	Меч железный короткий (длина клинка — 51,5 см, длина рукояти —
10,5 см) прямой с параллельными лезвиями (ширина клинка 4,0 см, толщина
0,7 см) и плавно заостренным концом. Сечение клинка линзовидное — без
выраженного ребра. Черенок подпрямоугольный в плане и в сечении (10,5 х 2,0
х 0,8 см) с округлым сквозным отверстием (диаметр 0,4 см) у основания.
187

г
1
3
Рис, 56. Вещи из погребения у с. Федоровка.
1 — железный меч; 2 — бронзовый котел; 3 — увеличенный фрагмент
края котла; 4—9 — железные наконечники стрел.
188

В месте соединения клинка с рукоятью имеется утолщение, образовавшееся,
вероятно, в результате проковки (рис. 56, У).
2.	Кольчуга, состоящая из железных плоских клепаных колец, каждое из
которых соединено (переплетено) с четырьмя соседними. Диаметр колец 1,5—
1,8 см (лицевая часть),	1,0—1,2 см (спинная часть). Все кольца
подпрямоугольные в сечении. В настоящее время кольчуга сохранилась в виде
отдельных фрагментов, некоторые из которых скипелись ржавчиной в комки.
Судя по самому большому фрагменту, ширина кольчуги в нижней части
(подол) — 40 см, в районе грудной клетки — 54 см, длина переда — от плеча
до подола — 88 см. Длина рукава — 23 см, ширина — 18 см (рис. 57, 2).
3.	Котел медный тонкий (толщина листа 0,1—0,15 см) круглодонный.
В настоящее время изделие находится в сильно окислившемся состоянии.
Полусферический корпус его сильно помят, имеется целый ряд разрывов.
Диаметр котла — 43 см, высота — 26 см. Верхняя часть котла декорирована
уступчиком. Шейка его (1,8—2 см) вертикальная, край отогнут наружу. Судя
по описи, котел имел плоскую массивную железную дужку (длина 62 см,
ширина 2 см), которая в настоящее время не сохранилась (рис. 56, 2,3).
4.	Удила железные составные в виде двух прямых стержней с загнутыми
в петли концами. Железная часть удил в настоящее время не сохранилась.
В коллекции СОИКМ остались лишь серебряные кольчатые псалии в виде
небольших колец диаметром 3,0—3,2 см, слегка утолщенных с одной стороны,
которые продевались сквозь петли удил. Каждое из колец имело по два
серебряных зажима, один из которых крепился на кожаный ремень повода,
другой соединялся с ремнем оголовья. Причем ремни упряжи вставлялись
между пластинами зажима и скреплялись при помощи заклепок-гвоздиков
длиной 3,8—4,5, шириной— 1,0—1,2 см. Три зажима из четырех были
изготовлены из массивных серебряных пластин, первоначальное сечение
которых было полукругло-подтреугольным. Таковым осталось сечение кольца
зажима, а вот края были прикованы в прямоугольные пластины так, что
верхняя (лицевая) пластина была более толстой (1,5 мм), чем задняя (0,7 мм).
В пластинах было по два отверстия (диаметр 2,0—2,5 мм) для клепки.
Четвертый зажим отличался от трех первых. Он был изготовлен из тонкой
серебряной (?) пластины подпрямоугольной формы, которая согнутая пополам
охватывала кольцо псалия. В нем было лишь одно отверстие для закрепления
ремня. Вероятно, четвертый зажим — результат замены старого, сломанного
(рис. 58, 8).
189

о
Рис. 57. Вещи из погребения у с. Федоровка.
1 — фрагменты диадемы из электронового сплава со вставками из
гранатов; 2 — контур железной кольчуги.
190

5.	Железные черешковые трехлопастные наконечники стрел. Из 19
экземпляров, собранных в 1927 г., сегодня в фондах СОИКМ сохранилось
шесть. Боевые головки наконечников — ромбовидные. У одного верхняя часть
боевой головки значительно короче нижней (тип 1/2 в по И. П. Засецкой
[Засецкая 1983]) у четырех— верхняя часть боевой головки длиннее нижней
(тип 1/3 в). У шестого ровные края лопастей в верхней части головки и
вогнутые в нижней (тип 1/1 Б в). Длина наконечников 5,3—7,5 см, при длине
черешков 2,1—3,5 см (рис. 56, 4—9).
6.	Наконечник ремня серебряный массивный — не сохранился. Судя по
музейной описи № 211, он был склепан из двух пластин (длина 3,0 см, ширина
2,5 см), загнутых с одной стороны в виде рубчатого валика. На наружной
поверхности его имеются перегородки, образующие три кружка и четыре
прямоугольника (рис. 58, 6).
7.	Четырехугольная бляшка с перегородчатой инкрустацией— не
сохранилась. Судя по описи №211, она представляла собой серебряную
прямоугольную пластину с бортиком, разделенную рядом полушариков,
имитирующих зернь. Середина пластины занята перегородками в виде кружка с
вписанным ромбом из вогнутых линий. По четырем углам пластины были
штифтики для прикрепления бляшки к ремню. Длина бляшки — 2,5 см,
ширина — 2,0 см (рис. 4, 5).
8.	Серебряное колечко диаметром 1,5 см, утолщенное в средней части с
висящей на нем бронзовой скобой (сечение— круглое, скобы —
прямоугольные (рис. 58, 4).
9.	Обломки тонкой электроновой (сплав золота и серебра) пластины (от
диадемы?). Судя по описи, в 16 гнездах для вставки камней было девять
красных гранатов различной формы: три — бобовидной, два — круглой, два —
подпрямоугольной, один — подтреугольной, один — грушевидной. Сегодня на
пластинах имеется 12 гнезд и три камня-граната. Все гнезда имеют ободок из
крупной зерни (рис. 57, 7).
10.	Обломки тонких серебряных пластин подпрямоугольной (7 экз.) и
полуовальной формы (1 экз.). На шести пластинах имеется 1—2 отверстия
круглой формы.
11.	Поясные серебряные накладки (40 экз.) в виде узких прямоугольников
(от 2,5 х 0,6 см до 3,0 х 0,6 см) с бортиками-закраинами (высота до 0,3 см).
Причем, иногда бортик почти перпендикулярен плоскости накладки, иногда
191

1
6
10
11
Рис.58. Вещи из погребения у с. Федоровка.
1—3,7,9 — серебряные пряжки; 4 — серебряное кольцо со скобой; 5 —
серебряная поясная накладка; 6 — серебряный наконечник пояса; 7 —
железные удила с серебряными скобами; 10—11 — серебряные поясные
накладки; 12 — серебряное кольцо.
192

расположен под углом 45 градусов. У двух концов прямоугольной накладки
были сквозные отверстия, в которые продевались гвоздики с полыми шляпками
(диаметр шляпки 0,6 см, высота — 0,4 см). Другая сторона гвоздика, проткнув
ремень, расплющивалась на его обратной стороне (фонд драгметаллов СОИКМ
№ 130) (рис. 58,10—11).
12.	Плоское серебряное кольцо, которое, судя по охватывающей его скобе
(между пластинами которой сохранились остатки ремня) и поясной накладке
(аналогичной вышеописанным), укрепленной на скобе, — первоначально было
частью поясной гарнитуры. Изделие представляет собой плоское кольцо-основу
с напаянными на нее тремя рядами проволоки (диаметр 3,5 мм), причем, если
срединная проволока была гладкой и овальной в сечении, то два боковых ряда
были сделаны из гофрированной проволоки, круглой в сечении. Внешний
диаметр кольца 8 см, ширина кольца— 1,0 см (рис. 58, 72).
13.	Поясная пряжка серебряная массивная. Кольцо рамки было овальное
(4,5 х 2,5 см). Язычок хоботовидный, едва выступающий за рамку и плотно к
ней прилегающий. В основании язычка - уступ. Для скрепления с ремнем
служила полукруглая (бобовидная) двойная пластина (ширина 2 см),
склепанная двумя штифтиками. По краю поверхности пластины вырезан
«орнамент» в виде зубчатой линии (рис. 58, 7). Поле внутри «орнамента»
зашкурено, очевидно, для того, чтобы на подготовленную таким образом
поверхность приклеить, по всей вероятности, инкрустированные камнями
гнезда.
14.	Две серебряные парные пряжки. Кольцо рамки в плане представляет
собой подрезанный (в месте соединения с обоймой) полуовал (1,9 х 2,2 см).
Сечение рамки — круглое. Рамка сильно утолщена в передней части. Щиток
представляет собой подпрямоугольную в плане пластину, охватывающую
рамку сзади на манер обоймы. Следует отметить, что лицевая часть щитка в 2,5
раза толще задней пластины и отделана с большей тщательностью. К ремню
пряжки крепились при помощи двух заклепок-гвоздиков, расположенных по
срединной оси щитка. Язычок хоботовидный, далеко выступает за рамку,
круглый в сечении с уступчиком у-основания (рис. 58, 7, 3).
15.	Серебряная округлорамчатая трехсоставная пряжка, близкая по форме
вышеописанным. Однако, округлая рамка (2,0 х 1,8) заметно менее утолщена в
передней части, а подпрямоугольная пластина-обойма (2,5 х 1,1 см)
изготовлена из жести одинаковой толщины (лицевая и задняя) и с большей
небрежностью, нежели у вышеописанных пряжек. Язычок хоботовидный,
193

сильно выступает за рамку, округлый в сечении, с уступчиком у основания
(рис. 58, 9).
16.	Серебряная трехсоставная пряжка с В-образной в плане и
восьмигранной в сечении рамкой. Трапециевидная в плане пластина
обхватывает рамку сзади на манер обоймы. Конец ремня вставлялся между
пластинами обоймы и закреплялся при помощи двух заклепок-гвоздиков.
Задняя и лицевая часть обоймы идентичны. Хоботовидный язычок плотно
ложится на переднюю часть рамки. У основания язычка имеется выступающая
площадочка. Сечение язычка в средней части пятигранное (рис. 58, 2).
В. В. Гольмстен отнесла Федоровское погребение к периоду Великого
переселения народов и датировала V в. [Гольмстен 1928, с. 134—135].
И сегодня, по прошествии более чем 80 лет с момента публикации
В. В. Гольмстен, многие аспекты интерпретации Федоровского комплекса
остаются не вполне решенными. В частности, его дата так и осталась одним из
пунктов разногласий в известной дискуссии А. К. Амброза и И. П. Засецкой,
предметом которой явилась хронология древностей эпохи Великого
переселения народов.
В периодизации раннесредневековых кочевнических древностей
А. К. Амброза Федоровский комплекс был отнесен к памятникам 2
хронологической группы (ХГА—II), датированной автором с рядом оговорок
VI—VII вв. [Амброз 1981, с. 14—16], а в более поздней работе VI— серединой
VII вв. [Амброз 1989, с. 78). Если дата материалов ХГА—1 (V в.) ни у кого из
специалистов не вызывает сомнений, то спорность хронологии ХГА—II
признавал сам А. К. Амброз [Амброз 1981, с. 21]. Вместе с тем, если бы автор
перенес Федоровское погребение в ХГА—1 (а возможность этого была
заложена в самой типологии вещей (мечи, удила, поясные наборы),
разработанной А. К. Амброзом [Амброз 1981], то целый ряд противоречий
хронологического плана удалось бы снять. На отдельные моменты
несоответствия типологии и хронологии А. К. Амброза, в частности, в оценке
удил из Федоровского комплекса обратила внимание И. П. Засецкая [Засецкая
1986], которая в своей хронологической системе древностей гуннского круга
помещает Федоровское захоронение в хронологическую группу 16 (ХГЗ 16) и
рассматривает его как местный вариант данной группы, в отличие от
северопричерноморских находок этой группы, принадлежащих к иной
этнокультурной традиции [Засецкая 1994, с. 115]. Географическое положение,
по мнению исследовательницы (лесостепь Самарского Заволжья, близость
194

Прикамья), “объясняет общность некоторых материалов Федоровского
комплекса с прикамскими древностями IV—V вв.” [Засецкая 1994, с. 115].
Уточняя дату Федоровского погребения, И. П. Засецкая пишет, что оно “могло
иметь место и в середине и в конце V в.” [Засецкая 1994, с. 116]. Такая дата
несколько выбивается из общего контекста монографии— группа ХГЗ 1а
синхронна группе ХГЗ 16 и датируется в пределах последней четверти IV —
первой половины V в. [Засецкая 1994, с. 116], хотя, вероятно, и может быть
оправдана его периферийным характером.
Датировка Федоровского комплекса, предложенная И. П. Засецкой
представляется нам наиболее обоснованной, но нуждающейся в дальнейшем
уточнении. Возможности такового видятся на пути более тщательного анализа
вещевого инвентаря, в частности, пряжек этого погребения.
Сегодня, когда в свете новых материалов и методик проблема создания
единой хронологии раннесредневековых древностей Евразии приобретает
первостепенное значение, вопрос об уточнении даты Федоровского комплекса
(равно как и всех памятников гуннского круга) вновь актуален. А изучение
деталей эволюции пряжек (в частности и из этого комплекса), позволило
сделать их надежным датирующим материалом для эпохи “Великого
переселения народов’’ [Ковалевская 1979; Богачев 1992].
В настоящее время в фонде драгметаллов СОИКМ хранятся четыре
трехсоставные серебряные пряжки из Федоровки. Интересно, что одна из
них — В-образная (рис. 58, 2) - по своим морфологическим особенностям
близка пряжкам тезиковского этапа (III—IV вв.) эволюции средневолжских
поясов [Богачев 1992в]. Две парные овальнорамчатые пряжки— типичны для
материалов тураевского этапа (V — первая половина VI в.) [Богачев 1992в].
А одна округлорамчатая пряжка несет на себе черты как той, так и другой
группы изделий. Такое сочетание морфологических особенностей характерно
для материалов федоровского этапа (первая четверть V в.) типологического
развития поясной гарнитуры Среднего Поволжья [Богачев 1992в, с. 149].
Пряжки федоровского (переходного) этапа в целом сохраняют
морфологические традиции изделий предшествующего времени. Однако, у них
появляются новые язычки— хоботовидные, нависающие над рамкой, не
прогнутые в средней части и с уступчиком, а не с площадочкой у основания.
Такие язычки являются неотъемлемой частью пряжек тураевского этапа.
А поскольку нижние хронологические границы переходного и следующего за
ним этапа совпадают, постольку фактически это означает то, что пряжки
195

тураевского этапа появляются тогда, когда пряжки тезиковского этапа еще
остаются в быту. Самая тонкая деталь трехсоставных пряжек— язычок —
ломалась быстрее и подлежала замене. Но, поскольку в это время мастера
отливали детали пряжек уже нового типа, постольку и сношенные язычки на
старых пряжках заменялись новыми— хоботковыми. Таким образом
складывалась особая морфология пряжек переходного федоровского этапа
эволюции пряжек.
Определение даты Федоровского комплекса по пряжкам в пределах
первой четверти V в. не противоречит более широким датировкам других
вещей из этого погребения.
Еще одно погребение “гуннского круга” было исследовано отрядом
Средневолжской археологической экспедиции под руководством
И. Б. Васильева в 1974 г. во время раскопок Владимировского курганного
могильника эпохи бронзы в Хворостянском районе Самарской области на
правом берегу р. Чагры. Все материалы комплекса были опубликованы
В. А. Скарбовенко в 1979 г. [Скарбовенко 1979].
Погребение 2 было впускным в самом большом кургане (№	4)
могильника. На глубине 1,0 м от уровня современной поверхности был
расчищен костяк ребенка 3—5 лет, лежавший на спине головой на СЗС. Ноги
его были согнуты в коленях так, что образовывали в плане ромб. Лучевая кость
правой руки находилась на тазовых костях. Погребальный инвентарь был
расположен в 0,6 м к югу от костяка и находился по правую сторону и
несколько выше уровня скелета, то есть, вероятно, на краю могильной ямы,
контуры которой не прослеживались. Все предметы спеклись в один комок и
носили явные следы воздействия огня — между ними попадались отдельные
угольки и вкрапления золы. Судя по отсутствию следов кострища, вещи были
обожжены на стороне, а затем положены в могилу. Как отметила автор
публикации, “мы имеем здесь редкое сочетание обряда трупоположения с
частичным обожжением вещей на стороне и последующим помещением их
рядом с захороненным” [Скарбовенко 1979, с. 165].
В состав погребального инвентаря входили следующие предметы:
1.	Звено удил, изготовленное из толстого бронзового прута с
заостренными концами (рис. 59,10). Сечение прута в средней части квадратное,
на концах — овальное. Концы прута загнуты в кольца во
взаимоперпендикулярных плоскостях.
196

Рис. 59. Вещи из погребения у с. Владимирова
1—6 — железные стрелы; 10 — бронзовое звено удил; 7—9, 11—13 —
изделия из тисненой золотой фольги.
197

2.	Смятые и изорванные фрагменты двух треугольных в плане обкладок
луки седла, изготовленных из золотой фольги (рис. 59, 13). Одна из обкладок
восстанавливается почти полностью. Длина ее основания— 13 см, высота —
4,8 см. Края обкладок окаймлены штампованным орнаментом в виде волют со
слабо закрученными концами, центральная часть покрыта чешуйчатым
орнаментом, выполненным в технике мелкого зубчатого штампа.
3.	Два фрагмента ленты, изготовленной из тонкой золотой фольги,
шириной 3 см (рис. 59, 12). Лента украшена чешуйчатым орнаментом, но более
крупным, нежели на обкладках луки седла. Назначение ленты неясно.
4.	Двенадцать накладок прямоугольной формы, изготовленных из
бронзовой пластины, обтянутой сверху золотой фольгой (рис. 59, 7—8).
Накладки украшены тисненым орнаментом. Длинные стороны накладок
окаймлены ложной веревочкой, короткие — рубчиком; внутреннее поле
накладок украшено рядами зерновидных оттисков. В углах накладок имеются
круглые сквозные отверстия (для крепления?). Полагают, что подобные
накладки служили украшением уздечных ремней.
5.	Три круглые бляхи, на каждой из которых изображено человеческое
лицо, окаймленное рубчатым валиком (рис. 59, 9). Одна из них целая, две
другие— в обломках. Бляхи изготовлены из бронзовой пластины, обтянутой
сверху золотой фольгой. Диаметр изделий — 6 см, каждое имеет по четыре
сквозных отверстия для прикрепления к предмету-основе. Изображения лиц
выполнены тиснением. Волосы, брови и узкая борода переданы рубчиками.
Считается, что такого рода бляхи являлись украшениями конской сбруи.
6.	Железные наконечники стрел — семь экземпляров (рис. 59,1—6). Один
из них — плоский, ромбический с уступчиком у основания головки, имеющий
хорошо выраженное ребро на одной стороне головки, и неглубокий желобок —
на другой. Длина головки наконечника — 4,6 см. Остальные наконечники были
трехлопастными, черешковыми с ромбическими головками. Три наконечника
из шести имеют уступ при переходе от черешка к основанию головки.
Наконечники крупные, длина головки колеблется от 4,8 до 6 см, и лишь один
наконечник имеет длину головки 3,5 см.
Одни наконечники — приземистые с широкими лопастями, ромбический
излом пера приходится примерно на середину длины головки; другие — более
узкие, удлиненных пропорций, излом пера смещен к верхней части головки.
У двух наконечников края лопастей были вогнутыми. В классификации
198

И. П. Засецкой наконечники из Владимировского комплекса были отнесены к
следующим типам: 1/1,А,а; 1/1,А,б; 1/1,Б,а; 1/2, а; 1/3,в [Засецкая 1983, с. 74].
7.	Десять накладок прямоугольной формы (рис. 59, 11) из тонкой золотой
фольги. Орнаментированы они тиснением. Орнамент имеет вид косой
ромбической сетки. Края накладок загнуты для крепления на твердой основе.
По своему назначению эта группа накладок, вероятно, являлась украшением
уздечных ремней.
Определить время совершения Владимировского погребения, исходя из
материалов самого комплекса, в настоящее время не представляется
возможным из-за отсутствия в нем узко датирующих вещей. Вместе с тем,
можно попытаться найти его место в типологической системе древностей
“гуннского круга”.
И. П. Засецкая поместила Владимировское погребение в ХГЗ 2 (вместе с
материалами из курганов 17, 18 у г. Покровска, кургана 3 у станции Шипово и
колхоза “Восток”), отличительными особенностями которой являются бляхи с
изображением “личины” и прямоугольные пластины, украшенные рядами
зерновидных и катушечновидных фи1ур, а также почти полное отсутствие
вещей полихромного стиля [Засецкая 1994, с. 126].
Интересно, что в последней монографии А. К. Амброза ХГА — П по
составу комплексов почти совпадает с ХГЗ 2 (лишь могила 3 кургана 4 у
с. Верхнепогромное не входит в ХГЗ 2, а комплекс из “Восхода” отсутствует в
ХГА— П). Как отмечает автор, “степные погребения группы П отличаются
прежде всего металлическими накладками, обтянутыми, как в 1уннское время,
золотой или тисненой фольгой, но с иным, пока не найденным в комплексах
V в. выпуклым узором” [Амброз 1989, с. 74].
Однако, абсолютные даты этой группы степных древностей а,
следовательно, и Владимировского комплекса у И. П. Засецкой и А. К. Амброза
далеко не совпадают: ХГЗ 2— вторая половина V в. [Засецкая 1994, с. 128],
ХГА-И— VI— середина VII вв. [Амброз 1989, с. 81-82]. Показательно, что в
качестве основного хронологического индикатора авторы использовали
пряжки, хотя привлекались и другие вещи.
Действительно, цельнолитые пряжки из Шипово (курган 3) и
Верхнепогромного занимают особое место в дискуссии о верхней
хронологической границе гуннских древностей (табл. I, часть 5,
рис. 124, 135, 136).
199

Дело обстоит таким образом, что если, вслед за А. К. Амброзом [Амброз
1989, с. 76], поместить эти пряжки в разряд “геральдических”, то поздняя дата
гуннских комплексов автоматически поднимется до второй половины VI —
VII вв. (эта датировка вещей геральдического стиля является общепризнанной).
Если же мы, как и И. П. Засецкая, не согласимся с такого рода определением
пряжек из Шипово и Верхнепогромного, то будем вынуждены признать, что во
второй половине VI в. в южнорусских степях гуннских вещей уже не было.
(И. П. Засецкая ограничивает эту дату началом VI в.).
Поскольку вопрос о типологической идентификации названных пряжек
является принципиальным в плане определения поздней даты гуннских
комплексов, обратимся к аргументации авторов.
Говоря о пряжках из Шипово и Верхнепогромного как о геральдических,
А. К. Амброз пишет: “все признаки украшений этого рода налицо: предметы
сделаны из листа металла, рамка и щиток— из одного куска, имитирует
массивные тяжелые вещи с толстыми широкими рамками” [Амброз 1989, с. 76].
И. П. Засецкая считает, что “можно говорить с уверенностью о том, что
данные пряжки не являются репликами геральдических пряжек VI—VII вв.”
[Засецкая 1994, с. 91]. По ее мнению, для изделий геральдического типа не
характерны “такие признаки как рубчатый орнамент, рифленые рамки,
применение золотого покрытия”, и напротив — “характерно наличие
скошенных граней по краям рамки и щитка” [Засецкая 1994, с. 91]. Кроме того,
различны и способы крепления к ремню шиповских (при помощи сквозных
заклепок-гвоздиков) и геральдических (при помощи внутренних шпеньков,
отлитых вместе со щитком) пряжек [Засецкая 1994, с. 91].
Точка зрения И. П. Засецкой по этому вопросу нам кажется наиболее
аргументированной [Богачев 1992, с. 70]. Но мы не вполне разделяем вывод о
том, что шиповские пряжки относятся к V в. и “продолжают традиции сармато¬
гуннской эпохи” [Засецкая 1994, с. 91], поскольку в Восточной Европе в
комплексах достоверно V в. пряжки с выпукло-вогнутыми рамками
неизвестны. В качестве примера можно привести материалы из достоверно
непереотложенных закрытых комплексов раннесредневековых могильников
Прикамья и Северного Кавказа, хронология которых изучалась
целенаправленно. На Верхней Каме в погребениях ломоватовской культуры
первые образцы (2 экз.) пряжек с выпукло-вогнутыми рамками появляются
лишь в материалах VI в. (поздняя фаза харинского этапа) [Генинг, Голдина
1973, табл. 4 — 24, 25]. В погребениях (№№ 374, 259, 410) могильника Дюрсо
200

близ г. Новороссийска самые ранние пряжки с выпукло-вогнутым сечением
рамки по фибулам датированы временем не ранее второй трети VI в. [Дмитриев
1982, рис. 11—17]. Причем, пряжки из погребений 259 и 410 были
цельнолитными, а из погребения 373 — трехсоставными с гофрированной
рамкой, но и те и другие крепились к ремню при помощи заклепок-гвоздиков.
Совокупность всех признаков названных пряжек из Дюрсо не позволяет
безоговорочно отнести их к разряду геральдических. Не случайно в матрице
взаимовстречаемости предметов в комплексах с фибулами [Дмитриев 1982,
с.96] они заняли место за трехсоставными округлорамчатыми пряжками (II этап
периодизации Дюрсо — первая треть VI в.) и перед геральдическими пряжками
(IV этап — последняя треть VI — VII в.). По всей видимости, лишь
малочисленность такого рода пряжек на могильнике не позволила
А. В. Дмитриеву, отнесшему их к разряду геральдических, выделить эти
пряжки в особую группу переходного характера.
В нашей недавней статье мы снова обратились к проблеме выделения
поясной гарнитуры предгеральдических форм [Богачев 2010а]. Широкая дата
комплексов Шипово и Вернепогромного - VI в., узкая - середина VI в.
(см. ниже).
Поскольку эти погребения являются наиболее поздними (судя по
пряжкам) в серии древностей “гуннского круга’’, постольку верхнюю
хронологическую границу всех этих материалов, на сегодняшнем уровне
знаний следует определить в пределах VI в.
Однако, могущество гуннов заканчивается в последней трети V в. — они
сходят с политической арены и, как следствие, перестают упоминаться в
хрониках. Насколько же корректен термин “гуннские’* в отношении древностей
кочевников VI в.?
Действительно, византийские источники VI в. сообщают, что в это время
восточноевропейские степи заняли кочевые племена сарагуров, урогов,
оногуров, болгар, сибир, утигуров, кутригуров и др. Вместе с тем, следует
отметить, что утигуры и кутригуры, упомянутые Прокопием Кесарийским и
Агафием Миринейским, рассматриваются в качестве потомков гуннов
[Засецкая 1994, с. 149]. Важно и то, что много лет племена болгар и сабир носят
приставку — “гунно”..., то есть “причислять себя к гуннам в VI в. было гордо”
[Гумилев 19936, с. 124].
В этой связи логично допустить, что “гуннский стиль” еще какое-то
время сохранился в манере одеваться, носить оружие, украшать упряжь боевого
201

коня у тюркской родовой знати (все комплексы “гуннского круга” VI в.
содержат достаточно богатый инвентарь).
Появление новой моды в степи (в частности на наборные боевые пояса
геральдического типа) связано, вероятно, с усилением могущества I Тюркского
каганата во второй половине VI — первой половине VII вв.
Таким образом, начиная с рубежа IV—V вв. лесостепные районы
Самарского Заволжья входят в зону влияния “гуннского мира”, являясь его
периферией (Федоровка). Погребение у с. Владимировка хронологически
относится к постгуннской эпохе. Но поскольку комплексы, аналогичные
Владимировскому, по-прежнему остаются именно в контексте гуннской
проблематики, мы сочли возможным не нарушать историографическую
традицию и рассмотреть Владимировские материалы в настоящем параграфе
главы.
Подкурганные захоронения Тураевского могильника
Исследованные в конце 1950-х - 1960-х годах курганы близ д. Тураево
Менделеевского района Республики Татарстан и находки, сделанные в
результате их раскопок, продолжают привлекать внимание археологов,
поскольку вплоть до настоящего времени комплекс его материалов не имеет
аналогов (хотя целый ряд вещей имеет широкое распространение). В.Ф.Генинг,
исследовавший памятник, датировал его концом IV - второй четвертью V в. и
рассматривал в контексте гуннского нашествия [Генинг 1976, с. 108]. Тот факт,
что подкурганные захоронения Тураевского могильника оставлены пришлым
кочевническим населением признается практически всеми исследователями.
В этой связи, мы сочли возможным и необходимым дать в настоящем разделе
книги краткую характеристику подкурганных захоронений Тураевского
могильника, поскольку без этих материалов динамика этнокультурных
процессов, происходивших в регионе в тот период, будет не вполне ясна.
В.Ф.Генингом было раскопано 9 из 11 курганов Тураевского могильника,
в которых исследовано 16 погребений (к северо-востоку от курганной группы
было найдено еще 8 грунтовых погребений, которые, по оценке автора
раскопок, в древности не имели насыпей). Курганы занимали небольшую
площадь размером 40 х 80 м. Выделялась северная (курганы 9-11) и южная
202

Рис. 60. Тураевский могильник. Вещи из кургана 7, погребения 16 (3, 8.
10, 12) и погребения 1 а (остальное). По В.Ф.Генингу.
203

(курганы 1-7) группы насыпей. Между ними находился самый большой курган
(№ 8).
Высота курганов была от 0,5 до 1,5 м при диаметре от 5 до 15 м. На
вершинах насыпей фиксировались глубокие впадины от грабительских вкопов.
Вокруг насыпей прослежены ровики, из которых брался грунт для возведения
насыпей. Отмечено, что у большинства ровиков внутренние стенки более
крутые, чем внешние.
Под курганные площадки внутри кольцевых канавок-ровиков имели
округлую форму диаметром от 7 до 12 м. В.Ф. Генинг, анализируя
подкурганные остатки, разделил все курганы на на две группы [Генинг 1976,
с.83]. В первой (№№ 3, 5, 8, 9), вокруг центральной площадки с нетронутой
древней поверхностью, устраивался косой кольцевой срез грунта, который
подсыпался в центр, образуя приподнятую округлую площадку с плоской
поверхностью. С уровня этой (судя по найденным там костям животных и
обломкам посуды) ритуальной площадки и выкапывалась могила.
В другой группе (№№ 1,2,4) на подкурганной площадке совершался, по
мнению В.Ф. Генинга, очистительный ритуал, от которого сохранились следы
небольших кострищ. Курганы 6 и 7 были выделены в промежуточную группу.
Интересно, что В.Ф. Генинг достаточно определенно скоррелировал
разные типы курганов с формой могильных ям: простые ямы с отвесными
стенками, как правило, находились под насыпями с подкурганными остатками I
типа; а могилы с уступами в верхней части - под насыпями II типа. При этом,
ориентировка могильных ям достаточно устойчивая - ЗЮЗ-ВСВ. Умершие
(там, где возможно было проследить их положение) лежали вытянуто на спине
головой на ЗЮЗ.
У некоторых могил II группы (курган II №№ 1, 3) в средней части
заполнения отмечалась выкладка из камней; у других (1/1 и V) в юго-западной
стороне могильной ямы (в верхней ее части) - находились небольшие приколы,
в одном из которых (1/1) располагался человеческий череп, а в другом (V) -
несколько вещей [Генинг 1976, с. 85]. Исследованные на памятнике погребения
без черепов автор раскопок расценивает как одно из неизбежных следствий
военного времени [Генинг 1976, с. 85].
В непотревоженных грабителями могилах были зафиксированы остатки
гробов - крупных (длина 2,0-2,3 м, ширина 0,55-0,7 м) деревянных колод.
Неограбленные подкурганные захоронения (6 из 15) содержали
достаточно богатый погребальный инвентарь (рис. 60). Это предметы
204

вооружения (мечи, кинжалы, наконечники копий, наконечники стрел, доспехи),
орудия труда (косы, топоры, серп, точильные бруски), предметы поясной
гарнитуры (пряжки, накладки, наконечники, бусы-подвески, кольца), предметы
конской упряжи (удила с трензелями). Сосуды (деревянные, стеклянный,
глиняные) представлены фрагментарно или единичными экземплярами.
Показательно, что при достаточном количестве предметов вооружения,
украшения совершенно отсутствовали (пряжки и наконечники ремней
относились к портупеям).	Все находки из Ту раевского могильника
опубликованы в достаточно хороших прорисовках и подробно описаны [Генинг
1976]. В этой связи, ниже будут упомянуты и кратко охарактеризованы
артефакты (главным образом предметы вооружения и орудия труда),
отражающие	культурную	специфику	именно этого	памятника
(интеррегиональные вещи, например, предметы поясной гарнитуры, будут
упомянуты в связи с вопросами хронологической идентификации комплексов).
Мечи (4 - целых, 4 - в обломках) - прямые двулезвийные, линзовидные в
сечении, зауживающиеся к концу. Исходя из длины рукоятей, В.Ф.Генинг
отнес мечи к типу двуручных. Многочисленные пряжки портупей и бусы-
подвески составляли с мечами единый комплекс.
Наконечники копий (7 - целых, 3 - в обломках) - втульчатые с
листовидным пером.
Наконечники стрел (7 экз.) представлены двумя типами: черешковые с
подтреугольным (ромбическим в сечении) пером; втульчатые с пером
ромбической и «башенной» (терминология В.Ф. Генинга) формы.
Доспехи - два полусферических шлема с кольчужной бармицей; остатки
трех кольчуг и одного пластинчатого панциря.
Топоры (5 экз.) с массивным клиновидным корпусом и округлым обухом.
Косы (5 - целых и 2 - в обломках) представляют собой ладьевидные
обоюдоострые полосы с черешками для деревянной рукояти.
Каждый из вышеописанных типов вещей достаточно оригинален; а все
вместе в комплексе с элементами погребального обряда - не имеют аналогов.
Не случайно, определяя хронологию памятника в пределах конца IV - второй
четверти V в., В.Ф. Генинг опирался, прежде всего, на интеррегиональные для
той эпохи детали поясов, а не на предметы вооружения или орудия труда.
Позднейшие исследования подтвердили эту датировку [Богачев 1992а, 19926].
Что касается вопросов этнокультурной идентификации могильника, то и
сегодня они не имеют однозначных ответов. Сам автор раскопок связывал
205

появление этого памятника с движением гуннов, «и тураевская группа была
одной из тех, которых гунны вовлекли в движение на запад» [Генинг 1976,
с. 108]. Вообще же, касаясь вопросов происхождения и этнической
принадлежности средневолжских культурных групп с плоскодонной
керамикой, В.Ф.Генинг считал, что «часть этого населения несомненно
принадлежала к древнетюркским племенам» [Генинг 1972, с. 288], и более того,
«носители именьковского, романовского, тураевского, ош-пандинского и ножа-
варского археолого-этнических типов и были теми, кого на востоке называли
буртасами» [Генинг 1972, с. 292]. Вместе с тем, было отмечено, что «только
накопление новых материалов позволит решить, насколько действительно
районы Западной Сибири были исходными для расселения на запад племен
именьковского, романовского, тураевского... типов» [Генинг 1972, с. 294].
Пришлый характер тураевского населения признается, вслед за
В.Ф.Генингом, практически всеми исследователями [Халиков 1971, 1986;
Голдина 1996; Старостин 1971; Матвеева 1986 и др.], однако, мнения по поводу
этнических и культурных корней населения, оставившего могильник, различны.
В частности, А.Х. Халиков отмечает, что «в погребальном обряде могильника
(курганные насыпи с кольцевидными канавками, глубокие ямы с каменными
закладками, стены ям со ступеньками или боковыми подбоями, следы
ритуальных кострищ) явственно ощущаются параллели с кочевническими
курганами Южной Сибири и севера Средней Азии» [Халиков 1971, с. 12].
А.Х.Халиков рассматривал этот памятник в контексте гуннского нашествия:
«гунны и связанные с ними группы проникали и в более северные районы
Приуралья и Поволжья. Одной из пришлых групп, проникших далеко на север,
в среду местных финно-угорских племен, был оставлен Тураевский курганный
могильник» [Халиков 1986, с. 77]. П.Н. Старостин материалами Тураевского
могильника иллюстрировал факт проникновения в середине I тысячелетия в
Нижнее Прикамье тюркоязычных групп: «по обряду и вещевому комплексу
Тураевские курганы отличаются от материалов пьяноборских и других финно-
угорских памятников. Этот могильник наглядно иллюстрирует враждебные
отношения между пришельцами и аборигенами края» [Старостин 1971, с. 52].
Совершенно иной точки зрения придерживалась Г.И. Матвеева,
рассматривающая эти материалы в контексте миграции славянского населения
именьковской культуры и полагающая, что «погребальный обряд Тураевского
могильника, как и его инвентарь, находит аналогии на западе» и что по
погребальному обряду он сопоставим «с княжескими погребениями
206

пшеворской культуры» [Матвеева 1986, с. 165, 166; 2004, с. 73]. Обобщая
материалы, Г.И.Матвеева подчеркивает, что «никаких восточных влияний и тем
более свидетельств о перемещении в Среднее Поволжье в первой половине I
тыс. н.э. племен из Зауралья в археологических материалах нет. Лишь со
второй половины VI века в Приуралье, а затем и в Поволжье начинают
появляться группы сибирского населения» [Матвеева 1986, с. 168]. Р.Д.Голдина
поддержала тезис Г.И. Матвеевой о западном происхождении памятников типа
Тураево, обратив внимание на «некоторые традиции изготовления шлемов,
топоров, напоминающих топоры-франциски, именьковский сосуд...», однако
при этом отметила: «что касается этнической принадлежности пришлого
населения на Каме и Вятке, то она могла быть связана как с именьковцами, так
и с поздними сарматами Поволжья» [Голдина 1996, с. 77].
В недавней фундаментальной монографии, посвященной полной
публикации материалов бескурганной части Тураевского I могильника,
Р.Д.Голдина и В.А. Бернц пишут, что памятник «отражает одну из волн
проникновения в лесное Прикамье на рубеже 4-5 вв. н.э., скорее всего гото-
славян, которое осуществилось одновременно с заселением Нижнего Прикамья
и Среднего Поволжья носителями именьковской культуры» [Голдина, Бернц
2010, с. 160].
В книге, изданной в 1998 году, в разделе об этнокультурной
идентификации подкурганных захоронений Тураевского могильника, было
написано, что этот памятник оставлен несомненно пришлым населением, что
население это было скорее кочевым, нежели оседлым. Что же касается наличия
в погребениях некоторых типов вещей возможно западного происхождения, то
не исключено, что они были взяты в качестве военных трофеев после
разграбления кочевниками {гуннами и их союзниками) центров Северного
Причерноморья в конце IV века [Богачев 19986].
В статье, опубликованной десятью годами позже, мы попытались дать
этому тезису более развернутое обоснование [Богачев 20076], предлагаемое
вниманию читателя в следующем параграфе.
207

Гуннские этномаркеры и проблема миграций в Волго-Камье на
рубеже IV - V вв.
Известная работа А.К. Амброза явилась первой попыткой системной
хронологизации огромного массива разрозненных раннесредневековых
материалов Восточной Европы [Амброз 1971а;	19716]. Именно эта,
опубликованная на страницах «Советской археологии», статья явилась
отправной точкой многолетней дискуссии о периодизации евразийских
древностей эпохи великого переселения народов. Заметным событием на этом
пути стал выход в 1979 году сборника «Проблемы хронологии памятников
Евразии в эпоху раннего средневековья», на страницах которого свои точки
зрения на проблему высказали ведущие советские археологи-медиевисты
[КСИА, 1979].
В последующие годы был опубликован целый ряд работ, в которых
целенаправленно разрабатывались вопросы раннесредневековой хронологии
как отдельных типов памятников (и типов артефактов), так и целых регионов:
Прикамья, Среднего Поволжья, Северного Кавказа, Поднепровья,
Причерноморья. Это, прежде всего, исследования И.П. Засецкой [Засецкая
1994], В.Б. Ковалевской [Ковалевская 1979; 1981; 1995а], Р.Д. Голдиной
[Голдина 1979;	1985;	1999], А.И. Айбабина [Айбабин 1982; 2003],
А.В.Дмитриева [Дмитриев 2003], И.О. Гавритухина и др. [Гавритухин,
Малашев 1998; Гавритухин, Обломский 1996], А.В. Богачева [Богачев 1992в].
При всем разнообразии подходов к анализу археологических источников, при
различии взглядов на абсолютную хронологию материалов, все эти
исследователи значительно сблизили свои позиции по вопросам относительной
хронологии восточноевропейских раннесредневековых древностей.
Важнейшим инструментом синхронизации, разработанных для отдельных
регионов колонок относительной хронологии, стали металлические украшения
и, в частности, детали (пряжки, накладки, наконечники) поясных наборов.
В эпоху раннего средневековья у многих народов Евразии наборные
пояса были вещью статусной, модной и желанной. Люди состоятельные (вожди
племен, дружинники) могли позволить себе купить (или заказать)
приглянувшееся изделие в профессиональных мастерских крупных
ремесленных центров. Небогатые были вынуждены ограничиваться топорным
ширпотребом местных кустарей. Именно поэтому находимые при раскопках
208

я s?
it ШШ ait таи-Я* *
!d-b bHd-J	^ »
20
1
Рис. 61 Двукружковые поясные накладки из районов Волго-Камья (1-15), Восточною Приаралья (16-
20) и Евразийских степей (21 -27). Масштаб различный.
1-2 Тарасовский мог. п. 8! 1 (Голдина 2003. Табл. 354): 3-4 Тарасовсклй мог п. 4 (Голдина 2003. Табл 2); 5
Сайгвтский мог. (Геиинг 1979 Рис В9); 6 Суворовский мог (Генннг 1979. Рис. Д15): 7 Азелинскии мог.
ренинг 1979. Рис. Г7); 8-9 Покровский мог. л. 20 (Останина 1992. Рнс. 4, 3, /2); 10 Тураевский груш, мог
(Голдина 1999. Рис. 131. J); 11 Худяковский мог. (Голдина 1999. Рис 129, 2); 12 Ижевский мог. п. 11 (Геиинг
1967 Табл. Ш. 9); 13 Ижевский мог. п. 24 (Гешшг 1967. Табл. III, 12), 14-15 Покровский мог. п. 109В (Останина
1992. Рис. 17.4,5); 16,19 Косасар-2 мог. п. 365 (Левина 1996. Рис. 129, 9.//); 17 Томпакасар мог. п. 16 (Левина
1996. Рис. 129, 14): 18 Косасар-2 мог и 100 (Левина 1996. Рис. 129, 15,16)\ Томпакасар мог н. 365 (Левина
1996 Рис. 129, 7-8): 21 Байрамгулово мог. к 2, п. 2 (Боталов. Полушкин 1996. Рис. 2, 31): 22 Лбище гор.
(Матвеева2004. Рис. 23.#); 23-24 Федоровка(Бо1ачев 1998. Рис. 4, Я /2); 25 СалихояскиЙ мог. к. 22 (Васипкян
1986.Рис.6,22);26 Кубсйпогр.(Зассакая 1994.Табл.46,5);27 Канатгастю1р.(Кадырбасв 1959 Рис.25)
209

украшения одного и того же типа зачастую разительно отличаются друг от
друга как по материалу изготовления (золото, серебро, бронза), так и по
качеству исполнения. А с учетом того, что местный мастер нередко
«срисовывал» модную вещь что называется «на глазок» (так бывает и сегодня,
когда, например, в Индокитае начинают копировать швейцарские часы или
«белую» технику), то порой о прототипе изделия современному исследователю
приходится только догадываться.
С подобной ситуацией автор в очередной раз столкнулся, когда работал с
археологическими коллекциями Самарского областного историко¬
краеведческого музея и Самарского государственного университета.
В частности, удивили сходства-различия поясных накладок из Федоровского
погребения [Гольмстен 1928; Богачев 19986], с одной стороны, и из слоя
городища Лбище - с другой [Матвеева 2000].
В свое время нами был предложен код для описания поясных накладок
эпохи	средневековья [Богачев 1992в].	Лбищенская	накладка	аналогична
Федоровским по ряду признаков и, в том числе, по первому - «форма контура».
Действительно, если бы мы описывали те и другие накладки при помощи
предложенного кода, то значение названного признака в том и в другом случае
было бы одно и то же - 49 [Богачев 1992в, рис. 10].
Вместе с тем, при ближайшем рассмотрении лбищенская и федоровские
накладки имеют целый ряд отличий. Прежде всего, невооруженным взглядом
видно,	что первая (грубо вырезанная	из листовой	бронзы)	изготовлена
ремесленником-кустарем, в отличие от последних (изящных), по матрицам из
серебра отлитых в специализированной мастерской.
Действительно, вероятнее всего 40 накладок из Федоровского комплекса
были частью изготовленного на заказ богатого поясного набора, в который
также входили пряжки, накладка с кольцом и, возможно, другие детали
[Богачев 1998, с. 9-17].
Основа накладок - узкие прямоугольные (от 2,5x0,6 см до 3,0x0,6 см)
литые полые пластины с бортиками-закраинами (высота до 0,3 см). Причем,
иногда	бортик почти перпендикулярен плоскости	накладки,	а иногда
расположен под углом 45 градусов. У двух концов прямоугольной пластины
были	сквозные отверстия, в которые	продевались	гвоздики	с полыми
полусферическими шляпками (диаметр шляпки 0,6 см, высота - 0,4 см). Другой
конец гвоздика протыкался через ремень и расплющивался на его обратной
стороне [Богачев 19986, рис. 4,10-12].
210

Дата Федоровского комплекса была определена в пределах первой
четверти V века [Богачев 19986, с. 17]. Примерно этим же временем (рубежом
IV-V вв.), по мнению Г.И. Матвеевой, датируются все поздние вещи (включая
названную поясную накладку) из слоя городища Лбище [Матвеева 20006,
с. 103]. То есть весьма велика вероятность того, что люди, оставившие эти
артефакты, были современниками.
В свое время нами было высказано предположение, что прекращение
жизни на городище Лбище на рубеже IV - V веков связано с движением из
Причерноморья (после разгромов его центров гуннским племенным союзом) на
северо-восток (в лесостепное Поволжье и Приуралье) кочевнических отрядов,
оставивших памятники Федоровка, Тураево и ранние погребения
турбаслинской культуры [Богачев 19986, с.83].
Сейчас, когда в научный оборот введен ряд новых эталонных памятников
того времени - могильники джетыасарской культуры в Восточном Приаралье
[Левина 1994; 1996], Тарасовский могильник в Прикамье [Голдина, 2003; 2004]
- представляется важным и интересным вернуться к вопросам хронологии и
этнокультурного взаимодействия в эпоху доминирования гуннов.
И в этом плане накладки, о которых зашла речь, могут пролить свет на
некоторые из этих проблем.
Строго говоря, если заниматься детальным сравнительным анализом
лбищенской и федоровских накладок, различий в них больше, нежели сходства.
В отличие от вышеописанных объемных поясных накладок из Федоровского
комплекса, лбищенская накладка абсолютно плоская, кружки на ней не
являются шляпками гвоздиков. Кроме того, она имеет заднюю пластину,
плотно закрепляющую ее на ремне. Однако, в данном конкретном случае,
признак «форма контура накладки» перевешивает все остальные и является
типообразующим: на ремне и та и другие накладки смотрелись практически
одинаково. Лбищенская накладка была грубой, но имитацией федоровских.
Причем, древний мастер-кустарь попытался воспроизвести не просто форму
накладки в плане, но, украсив длинные стороны лбищенской накладки
фасетками, он постарался придать ей объем (приподнятость над ремнем),
подобный федоровским накладкам. И в данном случае можно говорить о том,
что федоровские изделия были прототипом (моделью, шаблоном, лекалом)
лбищенского. В определенном смысле и лбищенская и федоровские накладки,
являются разновидностью одного и того же типа изделий.
211

Этот тезис представляется нам важным в связи с дальнейшими
рассуждениями о распространении в пространстве и во времени двукружковых
поясных накладок. Предлагаемый нами термин («двукружковые») для
обозначения tпапа накладок (рис. 61), аналогичных вышеописанным,
лбищенской и федоровским, достаточно условен и вводится для удобства и
краткости их обозначения.
Территориально двукружковые поясные накладки известны в трех
природно-географических зонах Евразии: лесной, степной и пустынной.
В лесной зоне обозначенные накладки в массе своей локализуются
исключительно в районах Волго-Вятско-Камского междуречья. Найдены они,
главным образом, в комплексах азелинской (Азелинский, Суворовский, Мари-
Луговской, Худяковский могильники) и мазунинской (Ижевский, Сайгатский,
Старо-Кабановский, Тарасовский, Покровский могильники) культур.
В.Ф.Генинг, по материалам могильников Прикамья специально изучавший
хронологию поясной гарнитуры I тыс. н.э., привел в сводной таблице, в
частности, и тип двукружковых накладок и отметил, что именно «азелинское
население впервые в Прикамье в массе носит пояса с пряжками, накладками и
наконечниками» [Генинг 1979, с. 98]. Что касается хронологии этих поясов, то,
сопоставляя эти пояса с аналогичными венгерскими, он пришел к выводу, что
стоит «принять IV век как одну из надежных дат» [Генинг 1979, с. 99].
Со времени выхода, более четверти века назад, этой работы В.Ф. Генинга
был исследован еще ряд могильников позднепьяноборской эпохи (Тарасовский,
Покровский и др.). Материалы мазунинской культуры были обобщены
монографически [Останина 1997]. Интересующие нас детали поясной
гарнитуры в классификации Т.И. Останиной были описаны как «накладки,
состоящие из двух слабовыпуклых овалов, приближающихся к кругу,
прямоугольной площадкой» (тип 4), а также как «накладки прямоугольной и
фигурной формы... крепились с помощью двух штырей или заклепок,
имеющих с одной стороны длинный жалообразный конец, загибающийся под
углом, с другой - шляпку-горошину» (тип 8) [Останина, 1997, с. 59-60, рис. 11,
30-32, 37]. Даже по описанию нетрудно определить, что 4 тип накладок
(по Т.И.Останиной) морфологически близок лбищенской накладке, а 8 тип
(по Т.И.Останиной) - дериват федоровских накладок.
Небезынтересно и то, что произведенный Т.И. Отстаниной
хронологический анализ артефактов мазунинской культуры показал, что
212

дву кружковые поясные накладки впервые появляются в комплексах конца IV -
начала V века [Останина 1997, с. 108].
На Тарасовском могильнике было исследовано 24 захоронения,
содержащие интересующий нас тип накладок. Полное исследование и
публикация Р.Д. Голдиной этого эталонного памятника помогут
исследователям сделать хронологию прикамских древностей I - V вв.
максимально дробной [Голдина 2003; 2004]. И одним из важнейших
инструментов анализа, несомненно, станет планиграфия могильника. Уже
сегодня можно сделать небезынтересные наблюдения. В частности, комплексы
с двукружковыми накладками локализуются во вполне определенной зоне
памятника. А именно: основная их масса (19 из 24-х) расположена на линии
север-юг в достаточно узкой полосе (9 -12 м) между вертикалями,
поименованными литерами «М» - «П». Протяженность этой полосы составляет
не более 90 метров. Оставшиеся 5 погребений с накладками (№№ 4, 6, 269, 301,
453) расположены чуть западнее, но также в средней части могильника,
и территориально примыкают к основной группе комплексов, содержащих
обозначенный тип украшений пояса. Если предлагаемая нами датировка (рубеж
IV - V вв.) двукружковых накладок верна, то обозначенная на Тарасовском
могильнике полоса погребений (№№ 1681, 765, 241, 168, 171, 199, 381, 359, 513,
143, 779, 759, 811, 817, 860, 863, 1010) явится своеобразной линией,
отделяющей комплексы IV века от погребений V века. Для нас представляется
важным, что эта линия могил не «рвет» и не заканчивает вытянутые в
широтном направлении ряды захоронений Тарасовского могильника,
а органично «встраивается» в них. Но к этому тезису нам еще предстоит
вернуться.
В степной зоне Евразии двукружковые накладки в массе своей найдены в
кочевнических захоронениях, так или иначе связываемых исследователями с
материалами гуннского круга (рис. 62). Помимо находок из Федоровского
комплекса, это пояс из урочища Кубей (Одесская область Украины) [Засецкая
1994, табл. 46, 5], пояс из Канатгаса (Прибалхашье, Казахстан) [Кадырбаев
1959, с. 179-182, 197, рис. 25], пояс из Байрамгулово II (Челябинская область)
[Боталов, Полушкин 1996, с. 188-190, рис. 2]. Кроме того, накладки этого типа
обнаружены в одном из погребений (курган 22) Салиховского могильника
(Башкортостан) [Васюткин 1986, с. 188, рис. 6, 22]. Описанная выше,
лбищенская накладка территориально-географически также находится в
контексте артефактов этой «степной» группы. Широкая дата названных
213

комплексов, предлагаемая авторами публикаций - IV-V вв. И.П. Засецкая
небезосновательно сужает дату обозначенных гуннских древностей (Канаттас,
Кубей, Федоровка) - конец IV - V вв. [Засецкая 1994, с. 123-130]. Общая дата
Салиховского могильника, по мнению С.М. Васюткина, «может быть
определена как конец IV - V в. н.э.» [Васюткин, 1986, с. 194].
В зоне пустынь исследуемый тип артефактов локализуется в Восточном
Приаралье - в Джетыасарском оазисе. Здесь пояса с дву кружковыми
накладками найдены в могильниках Косасар 2, Томпакасар, Алтынасар 4о,
Алтынасар 4л, Бедикасар [Левина 1996, рис. 129, 7-77, 14-16; 133]. Многие
вопросы интерпретации этого, безусловно, уникального массива памятников
еще предстоит осмыслить. Однако, если говорить о наборных поясах с
двукружковыми накладками, то они и типологически, и хронологически
несомненно укладываются в контекст обозначенной проблемы. Более того,
именно в Джетыасарском урочище наибольшее число изделий сделано
профессионально, что не исключает возможности того, что самые первые
образцы двукружковых накладок были изготовлены именно в ремесленных
центрах Джетыасарского оазиса.
Помимо предложенного широтного природно-географического (лес,
степь, пустыня) принципа локализации поясных наборов с двукружковыми
накладками, находки этих артефактов территориально можно разделить и
иначе. Основанием такого деления является традиционная и далеко не условная
граница - по Уралу. Кроме того, в данном случае мы полностью соблюдем
принцип историзма.
Общеизвестно, что гунны пришли в Европу из Азии, то есть из-за Урала.
Соответственно продвигались они с востока на запад, а не наоборот. В этой
связи логично допустить, что целый ряд артефактов, ассоциируемых с
культурой гуннов, имеет зауральское происхождение. И это достаточно
определенно продемонстрировала И.П. Засецкая на материалах котлов и
наконечников стрел [Засецкая 1983; Боковенко, Засецкая 1993].
Нам представляется, что наборные пояса с двукружковыми накладками
также имеют зауральское происхождение. Более того, распространение
наборных поясов в Сибири, Казахстане, на Южном Урале некоторые
исследователи связывают именно «с началом движения на запад северных
хуннов в конце I в. до н.э.» [Любчанский 2004, с. 205].
214

215
>
Рис. 62. Карга-схема распространения дву кружковых ноястлх накладок и передвижение минских племен на рубеже IV-V вя.
1 - Кубсй. 2 - Лбище, 3 - Фсдоровка: 4 - Салихово; 5 - Мари-Луговской: б - Худяки, 7 - Суворово; 8 - Аэелино; 9 - Турасво; 10 - Покровский; 11 - Ижевск,
12 - СаЙгапса: 13- Гарасово. 14 -Старокябаново, 15 - БаПрамгулово: 16-'1омпякасар, 17-JKocacap: 1К - Алтынасар: 19 - Ьсдикасар, 20 - Канатгас.

Если очертить места находок двукружковых поясных накладок за Уралом
(Южное Зауралье, Прибалхашье, низовья Сырдарьи), то мы получим
территорию, входящую в так называемую «третью» империю хуннов, которая
до 375 г. н.э. контролировала территории от Яика до Тарбагатая и полностью
регламентировала жизнь входивших в ее состав народов» [Любчанский 2004,
с.215]. Именно эти территории явились плацдармом для вторжения гуннов в
Европу.
Историю европейских гуннов И.П. Засецкая разделяет на четыре этапа
[Засецкая 1994, с. 132]. Нам представляется, что бытование наборных поясов с
двукружковыми накладками хронологически совпадает с двумя первыми
этапами: I - нашествие гуннов в южнорусские степи (370 - 378 гг.); II -
образование и господство гуннского племенного союза в Северном
Причерноморье (378 - 445 гг.). Во всяком случае, комплекс артефактов из
урочища Кубей Одесской области «типичен для первой половины V века»
[Засецкая 1994, с. 123]. А находки у с. Федоровка, проанализированные в
системе средневолжских раннесредневековых древностей [Богачев 1992в,
с.	159], ограничивают верхнюю дату бытования этих поясов первой
четвертью Ув.
Таким образом, с учетом всех приведенных выше данных нам
представляется, что в Европейской степи дата наборных поясов с
двукружковыми накладками ограничивается рамками последней четверти ГУ -
первой четверти V века. Что касается датировки этих изделий в лесных районах
Прикамья, то в соответствии с хронологией Т.И. Останиной, появившись на
рубеже IV - V веков, эти накладки продолжают встречаться и в комплексах
V века [Останина 1997, рис. 51, 2, 84]. Однако, вероятней всего, не следует
растягивать время их бытования в Прикамье на весь V век. Судя по
планиграфии Тарасовского могильника, подавляющее большинство погребений
с исследуемым типом поясов расположено одной совсем неширокой полосой,
т.	е. все они совершены примерно в одно и то же время.
И если говорить об узкой дате бытования в Восточной Европе (включая и
степные и лесные районы) наборных поясов с двукружковыми накладками, то
ее следует ограничить последней четвертью IV - первой четвертью V века.
Иначе говоря, это рубеж IV - V веков.
Именно в это время в Волго-Камье фиксируются значительные
этнокультурные изменения. Г.И. Матвеева справедливо отмечает, что
«наиболее мощная миграция населения в Среднее Поволжье имела место в
216

последней четверти IV века н.э. и, несомненно, была вызвана вторжением
гуннов в Европу. Следствием этой миграции явилось возникновение в Среднем
Поволжье именьковской культуры» [Матвеева 2004, с. 70]. Точка зрения
Г.И.Матвеевой о славянских (пшеворско-позднезарубинецких) корнях
именьковской культуры сегодня поддержана большинством исследователей.
Принципиально важным является то обстоятельство, что дата вторжения
гуннов в южнорусские степи (370 - 378 гг.) смыкается с датой (последняя
четверть IV в.) появления на Средней Волге славянских племен именьковской
культуры (см. выше).
Но славяне (именьковская культура, лбищенский тип) были далеко не
единственными племенами, пришедшими в Волго-Камье из юго-западных
районов Восточной Европы в конце IV - начале V века н.э.
В частности, именно в это время в Южном Приуралье начинает
формироваться турбаслинская культура. По мнению Ф. А. Сунгатова, «одна из
групп позднесарматского населения, испытавшего на себе влияние гуннской
этнокультурной среды, в виде нового этнического образования отходит на
восток - в Приуралье, где ими и были оставлены памятники, известные как
турбаслинские» [Сунгатов 1998, с. 114].
То есть степные и лесостепные просторы Южного Приуралья на рубеже
IV - V вв. заселили гунны-сарматы, пришедшие на эти территории после
участия в составе гуннских отрядов в разграблении центров Северного
Причерноморья. О последнем, в частности, свидетельствует захваченная там
военная добыча: уникальное изделие античной торевтики с изображением
римских воинов [Гарустович, Иванов 1994, рис. 1, 4], а также ряд ювелирных
украшений и предметы из драгоценных металлов [Сунгатов 1998, рис. 3,
6, 7, 9].
Заметим, что в комплексах турбаслинской культуры, т. е. у гуннов-
сарматов, не встречены двукружковые поясные накладки.
В Южном Приуралье таковые известны лишь в материалах Салиховского
курганного могильника, оставленного, по мнению С.М. Васюткина, сильно
смешанным населением, состоящим из трех этнических компонентов:
позднесарматского, финно-угорского (именьдяшевского) и тюркоязычного. Под
последним автор подразумевал гуннское население: «есть все основания
связывать новые черты погребального обряда населения Южного Приуралья
середины I тыс. н.э. с гуннами или другими пришлыми вместе с ними
племенами восточного происхождения» [Васюткин 1986, с. 195-196].
217

Интересным представляется то, что турбаслинское (позднесарматское)
население вступило в достаточно тесные дружеские контакты со славянскими
племенами, заселившими среднее течение р. Белой, о чем, в частности,
свидетельствуют материалы биритуального Кушнаренковского могильника
[Генинг 1977]. Кроме того, количество укрепленных городищ на этой границе
именьковского мира было минимальным, чего нельзя сказать о северной
периферии именьковской культуры.
Именно на севере, на правом берегу Нижней Камы славяне буквально
«ощетинились» цепью городищ-крепостей [Старостин 1967. Табл. I]. Это не
удивительно: если с поздними сарматами славяне (и их предки) на протяжении
нескольких веков выстраивали отношения еще в лесостепном Поднепровье, то
мир лесных финно-угорских племен был для них далеким, незнакомым и
чужим. В свою очередь, население Волго-Камья, вероятнее всего,
воспринимало славян-именьковцев не иначе, как непрошеных гостей,
отношение к которым было соответствующим.
Однако славяне были далеко не единственными, кто в конце IV века,
придя с юго-запада, нарушил спокойную размеренную жизнь лесных охотников
Прикамья. Факт присутствия новых этнических групп документирован
«появлением значительного числа захоронений, сопровождающихся оружием и
защитным снаряжением, не характерным для финно-угорских народов
Приуралья (Тюм-Тюм, Первомайск, Худяки, Суворово на р. Вятке и Нивы,
Тарасово - на Средней Каме). Иногда воинские захоронения отличались еще и
курганным обрядом захоронения (Тураево, Кудашево)» [Голдина 1996, с. 77].
Р.Д. Голдина считает, что, несмотря на временной интервал, разделяющий
азелинско-суворовские и тураевско-кудашевские древности, они, тем не менее,
связаны общностью происхождения: «возможно эти группы имели гото-
славянский облик» [Голдина, 1999. С. 266]. Аргументом в пользу этого вывода
явились «вещи, не характерные для Прикамья»: «косы», халцедоновые диски -
навершия мечей, железные проушные топорики-гривны и др. [Голдина 1999,
с.274 - 275].
С последним трудно не согласиться. Все эти вещи, а также целый ряд
украшений и предметов вооружения из названных могильников Прикамья,
действительно имеют западное (юго-западное) происхождение. Бесспорно и то,
что в конце IV века на Вятку и Каму пришла какая-то новая этническая группа
хорошо вооруженных воинов.
218

Однако нам представляется, что они пришли из среды, культурно и
этнически близкой гуннам. Если быть более точным - гуннам-уграм, которых,
на наш взгляд можно идентифицировать с хунугурами Иордана: «Хунугуры же
известны оттого, что от них идет торговля пушниной» [Иордан 1991, с. 109,
§37]. Движение гуннов из-за Урала в Северное Причерноморье (Кубей), а затем
и в Прикамье (Азелино, Мазунино, Сайгатка, Мари-Луговской, Покровка,
Тураево, Худяки, Тарасово, Старо-Кабаново, Ижевский) маркируют наборные
пояса с двукружковыми накладками.
Рассматривая обозначенные комплексы как гунно-угорские, мы
разрешаем еще одно, казалось бы, противоречие, состоящее в том, что
пришедшие на рубеже IV-V вв. люди были похоронены на позднепьяноборских
могильниках Прикамья по местным обычаям. Вопрос этот снимается, если
принять во внимание то, что к прикамским фитю-уграм пришли хоть и
дальние, но все же схожие с ними по языку и по ментальности родственники -
зауральские угры. Заметим, что примерно в это же время из-за Урала в
Кунгурскую лесостепь уже шла инфильтрация угорского населения саргатской
культуры [Голдина 1996, с. 76].
В данном случае уместно вспомнить точку зрения Л.Н. Гумилева,
высказанную им более полувека назад: «Именно с угорских территорий начали
хунны свой новый поход на запад, причем угорский элемент составлял их
основную боевую силу, и нет оснований сомневаться в том, что оба народа
смешались и слились в один новый народ - гуннов» [Гумилев 1993, с. 201].
Резюмируя все вышесказанное, можно выделить следующие
принципиальные моменты.
Наборные пояса с двукружковыми накладками датируются последней
четвертью IV - первой четвертью V в. н.э. (рубежом IV-V вв.).
Найдены эти пояса на позднепьяноборских могильниках Прикамья, в
комплексах «гуннского круга» Евразийских степей и в джетыасарских
материалах Восточного Приаралья (рис. 62).
Появляются пояса с двукружковыми накладками за Уралом, на
территории, входящей в зону влияния «третьей» (по И.Э. Любчанскому)
империи хуннов.
Именно с гуннами эти изделия попадают в районы Северного
Причерноморья.
В дальнейшем, в результате оттока части гуннов из Причерноморья
накладки попадают как в Южное Приуралье (Салиховский гунно-сармато-
219

финно-угорский могильник), так и в Волго-Вятско-Камское междуречье
(финно-угорские могильники поздней стадии пьяноборской общности).
Люди, принесшие пояса с двукружковыми накладками в районы
Прикамья, являются этническими гунно-уграми (хунугурами Иордана).
Вещи западного происхождения, найденные на финно-угорских
могильниках Прикамья, следует рассматривать как военные трофеи,
принесенные на эти территории гунно-уграми.
В материалах именьковской культуры Среднего Поволжья двукружковые
поясные накладки практически отсутствуют. Картография показывает, что
места находок этих накладок буквально окаймляют именьковский мир, не
проникая в него, что лишний раз подчеркивает, что пришедшие сюда славяне
(возможно анты Иордана) оказались во враждебном этнокультурном
окружении. В этой связи, говорить об общих корнях именьковских племен -
с одной стороны, и отдельных групп прикамского населения IV-V вв.
(азелинского, тураевского) - с другой, на наш взгляд, несколько
преждевременно.
Помимо описанных выше двукружковых накладок, гуннскими
традиционно считаются котлы так называемого гуннского (хунно-гуннского)
типа, трехлопастные железные ромбовидные черешковые наконечники стрел,
отдельные элементы конской упряжи и своеобразные золотые украшения
полихромного стиля с гранатовыми вставками. Их типология и хронология
достаточно хорошо разработана, прежде всего, И.П. Засецкой [Засецкая 1983;
Боковенко, Засецкая 1993]. И в этой связи сегодня нет необходимости
специально останавливаться на их описании. Заметим лишь, что число такого
рода находок год от года прирастает. В частности, сравнительно недавно у
116 км г. Самары при строительных работах были найдены фрагменты
гуннского бронзового котла [Сташенков 2007],
Подкурганные кочевнические захоронения постгуннского времени
Послегуннское время в раннесредневековой археологии остается
наименее изученным периодом и прежде всего, по причине узости
Источниковой базы: кочевнические комплексы второй половины VI — первой
половины VII вв. в Восточноевропейских степях крайне редки и неоднородны.
220

Последнее обстоятельство можно объяснить, с одной стороны, оттоком
значительной части кочевнического населения на запад вместе с гуннами и
аланами, с другой — усилением в 70-х годах VI в. власти Тюркского каганата и
распространением его влияния вплоть до Северного Кавказа и Северного
Причерноморья, что и изменило демографию региона.
Так или иначе, но с середины VI в. (конец гуннской эпохи) и до второй
половины VII в. (начало раннеболгарского времени) в Поволжских степях не
было сколь-нибудь крупного этнокультурного образования, выявленного
археологически. Известны лишь отдельные разнообрядовые подкурганные
захоронения, объединенные только принадлежностью к одному
хронологическому горизонту.
Самое северное кочевническое захоронение этого времени в регионе
было исследовано в 1985 г. отрядом Самарского госуниверситета под
руководством В. А. Скарбовенко около д. Новоселки Буинского района
Татарстана. Погребение было впущено в курган эпохи бронзы и было
зафиксировано на глубине 0,9 м от 0 в северо-восточном секторе насыпи.
Контуры могильной ямы не прослеживались (рис. 63,1-4).
Погребенный лежал вытянуто на спине головой на север-северо-восток
(рис. 63, 1). Левая рука была вытянута вдоль тела, предплечье правой
помещалось на тазовых костях. Под костями скелета местами сохранились
следы подстилки из дерева. В ногах обнаружены кости барана.
Сопровождающий инвентарь состоял из металлических предметов и
остатков кожаных ремней, входивших первоначально в поясной набор.
Бронзовый прямоугольный с закругленным концом, полый внутри и
прямоугольный в сечении наконечник ремня находился под плечевой костью
левой руки (рис. 63, 4). Найдена также бронзовая пряжка с подвижным
язычком, полукруглым щитком-обоймой и выпукло-вогнутой трапециевидной
рамкой (рис. 63,2). Другая железная пряжка имела овальную в плане и круглую
в сечении рамку, утолщенную в передней части, а также хоботовидный язычок,
выступающий за рамку (рис. 63, 3)
Дата Новоселковского погребения (вторая половина VI в.) была
определена по бронзовой пряжке пред геральдического стиля (рис. 63,2).
Погребение 2 из кургана 6 Преполовенковского курганного могильника
также было впущено в насыпь, сооруженную в эпоху бронзы (рис. 63, 5-7).
Памятник находился в 3 км к северо-западу от с. Преполовенка Безенчукского
221

Рис. 63. Погребальные комплексы, найденные у сел Новоселки (i—4),
Преполовенка (5—7), Кирово I (8—14).
222

района Самарской области. Кочевническое захоронение прорезало основное
погребение эпохи бронзы, находившееся в центре кургана (диаметр 8,8; высота
0,25 м). Могильная яма имела овальную форму (3,2 х 1,5 м), глубину - 1,05 м и
была ориентирована по линии север-юг. В заполнении встречались
кальцинированные кости и раковины. На глубине 0,9 м от уровня материка
вдоль восточной стенки могильной ямы шел уступ, на котором в его южной
части находились череп и кости ног крупного рогатого животного (быка?),
покрытые берестой. В северной части уступа найден череп козы и другие кости
животного. Кости крупного животного были обнаружены и в небольшом
подбое в южной стенке могилы. Скелет погребенного лежал на дне могилы
вытянуто на спине, головой на север, руки вытянуты вдоль тела (рис. 63, 6).
К востоку от скелета лежали в анатомическом порядке части конечностей
собаки (волка?). Здесь же отмечено скопление кусочков мела и угля. В 15 см
слева от черепа находился фрагмент зеркала из белого металла диаметром 5—
5,5 см с ячеистым орнаментом на обратной стороне (рис. 63, 7). Справа от
костяка, в непосредственной близости от таза были найдены сильно
окислившиеся обломки железного ножа с деревянной рукояткой.
По мнению автора публикации комплекса И. Н. Васильевой, погребение
датируется концом IV — VII вв. [Васильева 1979]. Определяя эти широкие
хронологические рамки, автор, прежде всего, опиралась на датировки
аналогичных зеркал юга Восточной Европы из сармато-аланских комплексов.
Ввиду того, что датировка последних в настоящее время была несколько
уточнена, сейчас представляется возможность сузить дату Преполовенковского
комплекса. В частности, во вновь разработанной В. Б. Ковалевской хронологии
могильника Мокрая Балка, весь материал был сгруппирован в 13 фаз на
основании распределения типов и вариантов керамики [Ковалевская 1995а,
табл. 13]. В таблице зеркала, аналогичные преполовенковскому, оказались
помещенными в 1 и 7 фазы могильника, где они взаимовстречаются с пряжками
предгеральдического стиля [Ковалевская 1995а, табл. 13, рис. 41, 42] второй
половины VI в. [Богачев 1992в] и геральдическими поясами [Ковалевская
1995а, табл. 13, рис. 34, 94], верхняя дата которых определяется в пределах
второй половины VI — конца VII вв.
Поскольку идентифицировать погребальный обряд Преполовенковского
комплекса в настоящее время не представляется возможным (хотя отдельные
Детали его известны у многих кочевых культур), датировка зеркала пока
223

остается единственным основанием для включения погребения в группу
постгуннских (раннетюркских) захоронений.
Третье захоронение послегуннского времени в Самарском Заволжье было
исследовано в кургане 4 Кировского I курганного могильника. Памятник
расположен в 1,5 км к северо-западу от центральной усадьбы совхоза
им. С. М. Кирова Красноармейского района Самарской области, на высокой
коренной террасе. Большинство курганов могильника относятся к эпохе бронзы
и раннего железного века. Курган 4 имел диаметр 12 м при высоте 0,2 м. На
уровне древней поверхности было зафиксировано сооружение из березовых
жердей диаметром 5—7 см, расположенных радиально в виде кольца шириной
1,5—2,5 см. В центре кургана деревянных плашек не зафиксировано. В центре
кургана находилась могильная яма подпрямоугольной в плане формы (2,1 х
0,7 м), глубиной 2,2 м, ориентированная по линии север-северо-восток — юг-
юго-запад. У восточного края могилы был выявлен глиняный, фасолевидный в
плане, выкид мощностью 0,15 м. В глине встречались кусочки древесного угля.
Погребение полностью разрушено. В северной части могилы на дне найдены
фаланги пальцев и верхняя часть человеческого черепа очень вытянутой формы
(искусственно деформированного?). Вещей в могиле не было, однако, в разных
местах сооружения на жердях и под ними найдено восемь накладок из белого
сплава, слегка покрытых окисью меди (рис. 63, 9—13) и одна пастовая голубая
сферическая бусина с круглыми белыми глазками и расходящимися от центра
глазка сферическими лучами (рис. 8,14).
И. Н. Васильева, опубликовавшая комплекс, отнесла его к концу IV —
VII вв. [Васильева 1979, с. 206]. Основанием для датировки явились ременные
металлические украшения, аналогичные пластинам из погребения конца IV —
первой половины V в. у бывшего г. Карлмарксштадт. Действительно,
морфологическая близость одного типа накладок очевидна. Вместе с тем,
Кировское погребение нельзя включать в “гуннскую серию” памятников.
С одной стороны — в комплексе отсутствуют вещи полихромного стиля и
вещи, обтянутые золотой фольгой с тиснением; с другой— в гуннских
древностях отсутствуют глазчатые пастовые бусы, которые скорее характерны
для народов юга Восточной Европы, с которыми гунны воевали. Кроме того,
погребальный обряд, зафиксированный в кургане, не находит аналогий у
гуннов. Ближайшие аналогии подкурганному сооружению из жердей мы
находим в Шиловском курганном могильнике VII в. в Ульяновской области
(раскопки Р. С. Багаутдинова).
224

Наиболее вероятная дата Кировского комплекса — VI в., так как с одной
стороны, металлические части ременной гарнитуры выполнены в традициях
догеральдических поясов (форма, способ крепления и т. д.), с другой — именно
в этот период начинают распространяться глазчатые бусы: глазчатых бус в
памятниках VI—VII вв. меньше и встречаются они в погребениях реже, чем в
VIII—IX вв. [Деопик 1961, с. 231].
В одной из своих статей, посвященных периодизации ременных гарнитур
позднесарматского времени, В.Ю. Малашев включил Кировское погребение в
выделенную им типологическую группу Иб, которую предложил датировать
второй половиной III - IV в. [Малашев 2000, с. 201, 207]. Мы не исключаем
тенденцию возможного омоложения этого комплекса. Вместе с тем, аналогии
найденным в нем артефактам столь малочисленны, а их даты еще настолько
зыбки, что мы предлагаем, до появления новых находок, оставить широкую
датировку Кировского погребения - IV - VI вв., т.е. синхронизировать его в
рамках гуннско-постгуннской эпохи.
Сравнительно недавно Н.В. Лебедевой в кургане 1 Лузановского IV
могильника (рис. 64, 1-4) Самарской области было исследовано впускное
погребение (№2), которое автор публикации, на наш взгляд, совершенно
справедливо рассматривает в контексте кочевнических древностей середины
I тысячелетия [Лебедева 2008, с. 191-192]. Захоронение находилось в 3 м к СВ
от центра кургана на глубине - 0,95 м от 0 отметки. Контуры могильной ямы
фиксировались плохо. Она имела вытянутую подпрямоугольную в плане форму
со скругленными углами (1,76 х 0,47 м, глубина 0,14 м), стенки отвесные.
Скелет женщины лежал вытянуто на спине головой на север. Руки вытянуты
вдоль туловища. Череп лежал на правом боку. В области колен и бедер отмечен
желтый органический тлен мощностью 0,5 см. Под черепом была найдена
бронзовая серьга, около черепа - бронзовая скобка, в области поясничного
отдела обнаружен округлый сильно коррозированный железный предмет
(размеры 3x3 см), похожий на пряжку. Бронзовая скоба представляет собой
Узкую, плоскую пластину с загнутыми зауженными концами. Ширина
пластины - 4 мм, толщина - 1 мм, длина - 2 см. Серьга изготовлена из
бронзового полого прута с заостренными загнутыми концами и шишечкой в
Центре изделия. В профиле имеет ромбовидную форму. Размеры серьги 1,5 х
см [Лебедева 2008, с. 191-192]. Основанием для датировки комплекса,
помимо особенностей обряда, послужила калачиковидная серьга - достаточно
225

//ими
Рис. 64. материалы из кочевнических комплексов
Лузановского IV (1-4) и Иовинковского II (5-11) могильников
226
ОО 1

показательный хронологический индикатор для памятников VI века [Богачев
19966; 20106].
Вероятно, этим же временем следует датировать и погребение 2 кургана 4
Новинковского II курганного могильника, которое ранее воспринималось
исследователями [Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998; Матвеева 19976, рис. 18-
19] как одно из наиболее ранних погребений новинковского типа. По всей
видимости, возвышенность близ современного с. Новинки издревле
(в Новинковском могильнике исследовано несколько захоронений срубной
культуры) время от времени использовалась кочевниками для погребения своих
усопших.
Курган 4 располагался в центре Новинковского II могильника.
Погребение 2 (рис. 64, 5-11) находилось в северо-восточном секторе кургана
непосредственно под погребением 1 на глубине 2,06 м. Женский костяк лежал
головой на запад в вытянутом на спине положении. Руки вытянуты вдоль тела.
Погребение частично разрушено: ребра, верхняя половина позвоночника, кисти
рук и стопы отсутствовали. На запястья обеих рук были надеты бронзовые
браслеты из круглого в сечении дрота. Около висков с обеих сторон лежало по
серьге. Под черепом находилась еще одна серьга с многогранником на конце.
У правой руки лежал железный предмет, сильно коррозированный, а потому
неопределимый. В области груди находилась железная пряжка овальной
формы. У ног лежали угли. Мелкие угольки встречались по всему дну могилы
[Матвеева 19976, с. 16].
В Волго-Камье верхняя хронологическая граница такого рода серег
ограничивается VI веком [Богачев 19966], на Кавказе “данный тип серег
оказывается характерным для VI—VII вв.” [Ковалевская 1995а, с. 150].
Хронологический диапазон серьги в виде несомкнутого колечка с
многогранником на конце — шире; в частности, специально изучавшая их
В. Б. Ковалевская приводит примеры их нахождения в комплексах VI—
IX вв. [Ковалезская 1995а, с. 155—156]. Показательно, что
совстречаемость двух этих типов серег в одном комплексе - устойчивая
традиция именно для погребений VI века [Богачев 20106, табл. I].
Таким образом, сегодня в лесостепном Поволжье известно шесть,
впущенных в курганы более ранних эпох, захоронений VI века. С одной
стороны, их действительно немного. Но с учетом того, что в настоящее время
количество опубликованных захоронений кочевников гуннского и
227

постгуннского времени в Евразийских степях не превышает одной сотни, эта
выборка составляет немногим менее 10%.
Трудно сказать, чем вызвано появление в VI в. в Среднем Поволжье
различных по погребальному обряду и инвентарю отдельных кочевнических
подкурганных захоронений (рис. 65). Не исключено, что это были умершие
представители малочисленных родов, не пожелавших подчиниться власти
правителей I Тюркского каганата и ушедших на север в районы, не
контролируемые ими. Если это действительно так, то нижняя хронологическая
граница всех этих комплексов ограничивается последней третью VI в.,
поскольку именно в 70-е годы VI в. власть Тюркского каганата
распространяется далеко на запад, в том числе и в Поволжские степи.
К хронологии древностей VI века
Исследование морфологии поясных принадлежностей середины I тыс.
н.э., привело автора к убеждению в необходимости выделения особой
предгеральдической группы пряжек [Богачев 19926;	1992в;	1996а].
Принципиально важным представляется то, что обособление этой группы
артефактов явилось не плодом досужих умозрительных размышлений, а неким
статистически зафиксированным явлением. Заметим, что для этого
понадобилась достаточно большая (свыше 500 экземпляров) выборка
материала.
В свое время, благодаря благорасположению коллег из археологических
центров Поволжья и Приуралья, автор был допущен к работе с их коллекциями.
Именно непосредственное изучение всех деталей артефактов (которые в
рисунках-публикациях, как правило, не «читаются») позволило в дальнейшем
предложить модель эволюции поясных наборов III-VTII вв. Среднего Поволжья
[Богачев 1992а].
В последние годы в Поволжье были исследованы и опубликованы
материалы ряда новых могильников (Коминтерн [Казаков 1998], Ташкирмень
[Старостин 1994], Заречье [Ахмедов 1997; Ахмедов и др. 2007]), в комплексах
которых найдены пряжки предгеральдических форм. Кроме того, ряд
сравнительно недавно вышедших монографий и каталогов [Голдина, Водолаго
1990; Засецкая 1994; Левина 1996; Ковалевская 2000; Крым... 2003; Эпоха
Меровингов... 2007], посвященных проблемам археологии раннего
228

средневековья Поволжья, Прикамья, Приаралья и Юга Восточной Европы и
Европы в целом, дают возможность увидеть место предгеральдических
гарнитур Среднего Поволжья и Приуралья в системе синхронных древностей
Евразии.
Результативность использования поясных принадлежностей Евразии IV-
IX вв. в разного рода хронологических реконструкциях очевидна и
неоднократно продемонстрирована в классических работах А.К. Амброза,
В.Б.Ковалевской, И.П. Засецкой, Р.Д. Голдиной и других исследователей. Что
касается материалов Волго-Камья, то до сих пор не потеряла своей
актуальности работа В.Ф. Генинга «Хронология поясной гарнитуры I
тысячелетия н.э.». Предложенная им схема развития поясных принадлежностей
из могильников Прикамья остается востребованной и сегодня. Великолепное
знание особенностей материала позволило автору выделить пять периодов в
развитии поясных гарнитур III - IX вв. региона. Однако особенно удивляет то,
как точно автором были намечены перспективы обособления отдельных серий
артефактов внутри каждого из периодов. «Отметим еще одну группу
своеобразных изделий, найденных лишь в могильниках Центральной
Башкирии. Это пряжки и наконечники, покрытые золотой фольгой целиком или
лишь на задней пластине. Кольца пряжек обычно овальные, сделанные из
медных пластин, скошенных к наружной стороне кольца; язычки широкие,
также пластинчатые. Пряжки этого типа, судя по находкам в погребениях
стадии В Бирского могильника, относятся к первой половине VI в.» [Генинг
1979, с. 100].
Если В.Ф. Генинг на ничтожно малом в количественном отношении
материале скорее виртуозно «угадал» существование особой «группы
своеобразных изделий», то на материалах соседнего Средневолжского региона
подобную группу пряжек (предгеральдических форм) удалось выявить, как уже
было отмечено, при помощи статистико-комбинаторных методик. Разница в
авторских датировках при этом оказалась практически несущественной: первая
половина VI в. - у В.Ф. Генинга, третья четверть VI в. - у А.В. Богачева.
Выделение предгеральдического пласта в развитии ременных гарнитур
Евразии середины I тыс. н.э., как некой объективной реальности, было
п°ДДержано (иногда с оговорками) многими специалистами в области
Раннесредневековой археологии: И.П. Засецкой, В.Б. Ковалевской,
Е-Д.Голдиной, А.В. Гадло, Г.И. Матвеевой, В.А. Могильниковым,
П-Н.Старостиным, И.О. Гавритухиным.
229

Заметим, что автор намеренно не упоминает иногда используемый
коллегами термин «ранние геральдические гарнитуры». Это связано с тем, что,
несмотря на отдельные элементы морфологии предгеральдических пряжек,
действительно схожие с элементами собственно геральдических гарнитур
(выпукло-вогнутое сечение рамки и т.д.), у «предгеральдики» отсутствует
группообразующий признак, по которому геральдическая группа изделий
собственно и была определена: «геральдическими названы пряжки и накладки
ремней, имеющие элемент в форме гербового щитка» [Амброз 1981, с. 16].
А наиболее адекватная вербальная идентификация объекта исследования, на
наш взгляд, указывает на более точное его место в системе типологически
близких артефактов.
Чтобы не отсылать читателя к ранее опубликованным работам,
напомним, что вещи предгеральдических форм имеют свое признаковое
пространство. Пряжки новоселковского этапа развития ременных гарнитур
Среднего Поволжья имели В-образные, овальные и трапециевидные (в плане)
и выпукло-вогнутые (в сечении) рамки. Форма щитка - прямоугольная,
полуовальная, подтреугольная. Щиток большинства пряжек соединялся с
рамкой старым способом - на манер обоймы. Однако, более трети пряжек этой
группы были цельнолитыми. Щитки некоторых пряжек прикреплялись к рамке
при помощи прямоугольных выступов, накинутых «внахлест» на ее заднюю
сторону. К ремню-основе четверть всех пряжек крепилась по новому - при
помощи шпеньков, припаянных к внутренней стороне щитка (или отлитых
вместе со щитком как единое целое). Однако, основная масса пряжек
прикреплялась к ремню старым способом - при помощи заклепок-гвоздиков,
насквозь пробивающих щиток и выступающих на его поверхность. Наряду со
старыми	хоботовидными язычками, на	новоселковской стадии
распространяются полые язычки, нередко - с выступом-фиксатором у
основания. Кроме того, в моду входят язычки, стилизованные в виде звериных
головок [Богачев 1992, с. 122-124].
Некоторые из описываемых пряжек входили в состав поясных гарнитур,
другие, вероятно, служили застежками для обуви, а какие-то украшали конскую
сбрую. Однако нельзя не заметить, что форма и конструкция всех этих вещей
имеет много общего. Они изготавливались по одинаковым морфологическим
«лекалам» и в соответствии с едиными технологическими нормами. То есть все
эти пряжки типологически близки.
230

Подобные пряжки также происходят из комплексов Среднего Прикамья,
Южного Приуралья, Северного Кавказа, Приаралья и Южнорусских степей.
3 таблицу (табл. I, части 1-6) были сведены 28 самых информативных
комплексов из 14 могильников Поволжья, Приуралья, Прикамья, Приаралья,
Кавказа: Бирск (5), Коминтерн II (3), Ташкирмень (1), Армиево (1), Заречье 4
(1), Поболотье (1), Новоселки (1), Шипово (1), Верхнепогромное (1),
Верхсаинский (1), Алтынасар-4о (6), Дюрсо (4), Лермонтовская скала (1),
Тырнауз-1 (1).
Отметим, что в таблицу были включены далеко не все известные
комплексы с пряжками предгеральдических форм. Однако, представленная в
ней выборка, на наш взгляд, достаточна для того, чтобы попытаться
проанализировать состав этих комплексов и скорректировать их хронологию.
Принцип составления таблицы для такого рода задач достаточно
традиционен - соседние колонки (комплексы) содержат максимальное число
аналогичных (или морфологически очень сходных) артефактов. В таблицу
помимо ременных принадлежностей (пряжек, накладок, наконечников) были
включены некоторые другие (но не все) украшения и принадлежности костюма,
перспективные с точки зрения их возможного датировочного потенциала.
Фактически, это та же таблица взаимовстречаемости типов вещей в
комплексах, в которой, однако, материалы представлены не типами вещей, а
собственно самими вещами, воспроизведенными в прорисовках авторов
публикаций. Очевидным достоинством такого подхода, на наш взгляд, является
безусловная наглядность, которая позволяет избежать дискуссий о
«правомерности или неправомерности объединения нескольких артефактов в
один тип». Существенным недостатком оного могут быть некачественные
прорисовки вещей, взятые из уже опубликованных авторами работ.
Результативность такого рода сравнительных таблиц артефактов в научном
поиске была продемонстрирована уже не раз [Генинг 1979; Засецкая 1986J.
Первым в таблице (табл. I, часть 1) размещен комплекс (Бирск, п. 18), не
содержащий пряжек предгеральдических форм. Однако, его наличие в таблице
оправдано и чрезвычайно важно в связи с находящимся рядом комплексом
(Коминтерн-Н, п. 43), содержащим «предгеральдику». Внимательный читатель
может не заметить удивительную типологическую близость входящих в эти
комплексы вещей. Нам представляется, что эта ситуация как нельзя нагляднее
Показывает (фиксирует) начальный момент перемены моды на поясные
Украшения в Волго-Уралье.
231

Последними в таблице (табл. I, часть 6) находятся комплексы
(Алтынасар, п. 394, Армиево, п. 191, Подболотье, п. 186), которые, вероятнее
всего, в представленной серии являются наиболее поздними. И в этом автор
солидарен с И.О. Гавритухиным с той только разницей, что коллега отнес вещи
из двух обозначенных комплексов (Алтынасар, п. 394, Армиево, п. 191)
к «кругу наиболее ранних геральдических гарнитур» [Гавритухин, Обломский
1998, с. 57], а мы предпочитаем рассматривать их как вершину
предгеральдической стилистики и одновременно конец развития этой линии
моды, за которой начинается уже собственно «геральдика».
Остальные приведенные в таблице комплексы занимают промежуточную
(между обозначенными самыми ранними и самыми поздними комплексами)
хронологическую позицию. Представляется логичным допущение, что к
ранним комплексам должны примыкать погребения, содержащие
трехсоставные хоботковые пряжки, которые типологически предшествуют
предгеральдическим. Вместе с тем, надо быть готовым и к тому, что
трехсоставные пряжки могут находиться и в более поздних комплексах
(Новоселки, к. 5, п. 6), поскольку, как справедливо отмечал М.Б. Щукин,
«Каждое археологическое явление всегда обладает двумя датировками -
«узкой» и «широкой», будучи асинхронными в пиках дат «узких», в пределах
«широких» они обязательно пересекаются с явлениями предшествующими и
последующими, - мы имеем дело не с «квадратами», а с «ромбами». И это
естественно, поскольку и смена поколений текуча. Мы имеем дело с процессом,
резко обозначенных границ здесь быть не может, и даже при чрезвычайных
обстоятельствах - войнах, революциях и т.п. - они более или менее размыты»
[Щукин 2005, с. 161].
Нетрудно заметить, что состав комплексов, содержащих элементы
конской упряжи, несколько иной (и, прежде всего, именно за счет этих самых
элементов). В этой же группе есть сугубо конские захоронения (Дюрсо,
погребения лошадей 5, 9). Однако, находящиеся в них пряжки со щитками
подтреугольной формы с круглыми выступами в углах, достаточно
определенно позволяют соотносить эти комплексы с другими из нашей
выборки (табл. I, 95, 97).
Обращают на себя внимание комплексы, содержащие вещи, модные и
востребованные лишь в определенных регионах и в конкретной этнической
среде. К примеру, подвески-лошадки (табл. I, 52,62,72), происходят только из
Прикамско-Приуральских памятников (Верх-Саинский, Бирский могильники),
232

сюльгама (Подболотье), как форма застежки, характерна для костюма
поволжских финнов (табл. I, 178).
Вместе с тем, многие представленные в комплексах украшения были
модными и востребованными практически во всех регионах. Прежде всего это
касается серег-калачиков, которые были найдены в 8-ми представленных в
выборке погребениях (табл. I, 44, 50, 100, 102, 128, 129, 137, 140, 141, 145).
Круглодротовые браслеты с декорированными концами найдены в 8-ми
комплексах (табл. I, 51, 56, 61, 71, 87, 92, 104, 127); серьги с многогранником на
конце - в 4-х (табл. I, 17, 87, 92, 103); пластинчатые (двухпластинчатые)
фибулы - в 7-ми (в таблице отсутствует рисунок, еще не опубликованной
автором раскопок И.Б. Белоцерковской, большой крестовидной фибулы из
могильника Заречье-4 [Ахмедов 1997, с. 263]); накладки-лунницы - в 4-х;
кольцевые подвески с выпуклинами - в 2-х.
В 6-ти комплексах была найдена фольга от обкладки седел (табл. I, 26, 35,
96, 98, 121, 132).
Что касается ременных гарнитур, то почти половина (13) комплексов,
наряду с предгеральдическими, содержала и трехсоставные хоботковые пряжки
(табл. I, 1, 9, 27-29, 36, 39, 58, 74, 81, 82, 89, 94, 123, 143, 149). В 6-ти
погребениях были найдены наконечники поясов в виде полой коробочки со
скругленным концом (табл. I, 6, 15, 33, 151, 153, 161). В 5-ти комплексах
найдены накладки в виде штампованных розеток со скошенными краями и
внутренним шпеньком (табл. I, 15, 23, 24, 34, 163, 169, 175).
Таким образом, можно констатировать, что, несмотря на определенную
региональную специфику, все сведенные в таблицу I комплексы достаточно
близки по составу находящихся в них вещей. Эти артефакты, вместе с
ременными гарнитурами предгеральдического стиля, подчеркивают
относительную синхронность всех этих комплексов.
Если вернуться к разговору об относительной хронологии пряжек
предгеральдических форм [Богачев 19926; 1992в; 19966], то, типологически (и
хронологически) они занимают позицию за трехсоставными пряжками и перед
геральдическими пряжками (что, как уже отмечалось выше, не исключает
периоды их событования как с первыми, так и со вторыми).
Если говорить об абсолютных датах комплексов с предгеральдикой, то в
самом общем виде они укладываются в рамки VI века. Все авторы, в свое время
233

Таблица 1, часть 1

Таблица I, часть 2
235

Таблица I, часть 3
Украшения, предметы одемщы, туалета и конского снаряжения
Пряжки
<предгералвдичесхие:
Пряжки «хоботковые
трехсоставные»
62
ЁВ Ш
S ю
««0
Бирск, п. 138
(Мажитов, 1968)
и
9
68
Бирск, п. 156
(Мажитов, 1968)
<гФ
72
73
II
8 Б
а
08
“1
list
«Ф! *40't
® 0“*
Заречье 4, гг 55
(Ахмедов, 1997)
8 ё==~—8«е*>«ввя»0
8Н§!
■-s—*e=s
-СЛ
ш GH
Га^
Дюрсо, п.410
(Дмитриев 1982)
^Э)
»Й1
8^
ш

fr<u3eh'|0»>u3Bi

238

239

опубликовавшие комплексы из нашей выборки, так или иначе указывали на VI
век. Так, Н.А. Мажитов погребения 138, 156, 130, 77 из Бирского могильника
относил к поздним погребениям группы «Г» и датировал VI-VII вв. [Мажитов
1968, с. 42-43]. Эти же материалы из Бирска В.Ф. Генинг соотнес с
аналогичными вещами первой половины VI в. [Генинг 1979, с. 100].
Р.Д.Голдина вещи из погребения 1 кургана 21 Верхсаинского могильника
поместила в один ряд с комплексами верхсаинской стадии (VI в.) неволинской
культуры [Голдина, Водолаго 1990, табл.	LXVI]. ЕЛ.	Казаков
Коминтерновский II могильник датировал второй половиной VI в. [Казаков
1998, с. 110]. И.Р. Ахмедов 55 погребение из могильника Заречье 4 датировал
«VI веком, может быть его второй половиной» [Ахмедов 1997, с. 264].
Интересующие нас комплексы из Дюрсо А.В. Дмитриев отнес к III этапу
функционирования могильника и датировал второй третью VI в. [Дмитриев
1982, с. 106]. Комплексы из Шипово и Верхнепогромного рассматривались
нами специально и были синхронизированы с материалами третьей четверти
VIb. [Богачев 19966]. Поясные гарнитуры из Новоселок (к.5, п.6), Подболотья
(п. 186), Армиево (п. 191) наряду с другими артефактами составили
новоселковскую группу (третья четверть VI в.) развития ременных гарнитур
Среднего Поволжья [Богачев 1992в, с. 150-151].
Если говорить не только о пряжках, но и о других артефактах, входящих
в нашу выборку (фибулы, серьги, подвески, браслеты, зеркала, лунницы
накладки и наконечники ремней, детали конского снаряжения и проч.), то и и>
датировки (как правило, более широкие) обязательно включают VI век (егс
начало, середину или конец) [Амброз 1982; Ахмедов 1997; Богачев 1996; 1998
Каргопольцев, Бажан 1993; Гавритухин, Иванов 1999; Генинг 1979; Засецка;
1994; Ковалевская 1995а; 2000; Левина, Равич 1995].
Кроме того, в представленных в таблице I комплексах нет ни одной вещ!
V в., которая бы не продолжала бытовать в VI в., и нет ни одной вещи, котора
бы безоговорочно появилась только в VII в.
Таким образом, в качестве «широкой» даты для предгеральдически
гарнитур можно принять VI век.
Вместе с тем, если говорить об их «узкой» дате, то она, вероятнее всеп
будет определяться второй - третьей четвертями VI века. На эту дат
указывают, прежде всего, материалы эталонного могильника Дюрсо. Верхню1
хронологическую границу существования «предгеральдики» косвенны
образом определяет факт отсутствия в комплексах (см. табл. I) издели
классической геральдической гарнитуры, дата появления которой, i
сегодняшнем уровне знаний, определяется в пределах второй половины VI в.
240

Резюмируя все вышесказанное, можно выделить следующие
принципиальные моменты.
1.	Новые материалы подтвердили вывод о том, что пряжки
предгеральдической группы имеют свою собственную морфологию (свое
признаковое пространство), отличную от морфологии пряжек как
предшествующего, так и последующего периодов развития поясной гарнитуры.
2.	Пряжки предгеральдических форм не являются местным подражанием
(локальным дериватом) поясным наборам классической геральдики. Об этом
свидетельствуют их находки во многих регионах: в Поволжье, Прикамье,
Приуралье, на Кавказе, в Приаралье и в Крыму.
3.	Состав комплексов с предгеральдическими пряжками, несмотря на
местные особенности каждого из регионов, во многом сходен.
4.	Наиболее обоснованной «широкой» датой всех этих комплексов
является VI век.
5.	Вместе с тем, есть основания сузить эту дату до второй - третьей
четвертей VI века.
6.	В этих хронологических рамках есть более ранние и более поздние
комплексы.
7.	Поясная гарнитура из наиболее поздних комплексов типологически
заканчивает линию развития предгеральдических поясов, которая, в свою
очередь, заложила морфологические основы собственно геральдических
поясов.
Судя по всему, пряжки с выпукло-вогнутыми рамками середины VI в.
отражают процесс поиска ремесленниками нового оригинального стиля
ременных украшений. Эти поиски увенчались успехом лишь во второй
половине VI в., когда кто-то из мастеров начал использовать в оформлении
Щитка пряжки форму, которую сегодня мы называем «геральдической». Таким
образом, есть все основания полагать, что изящный геральдический стиль в
своем окончательном виде не оформился в одночасье (одномоментно).
Наблюдения показывают, что, как правило, инновационные формы и новые
конструкции первоначально появляются лишь в виде отдельных «узлов»
(элементов) и уж затем творческая мысль художника (изобретателя) доводит их
До определенного, принимаемого всеми, эстетического совершенства.
Вероятно, так произошло и во второй половине VI в., когда новый
(геральдический) мотив придал изделиям прикладного художественного
творчества стилистически законченный вид.
241

Рис. 65. Карта-схема памятников V-VI вв. Среднего Поволжья.
1 - Федоровка; 2 - Кирово I; 3 - Владимирова; 4 - 116 км г. Самары;
5 - Преполовенка; 6 - Новинки; 7 - Лузановка; 8 - Новоселки.
242

БОЛГАРСКИЕ (ПРАБОЛГАРСКИЕ) ДРЕВНОСТИ
VII - VIII ВЕКОВ
В 1970-1990-е годы усилиями самарских археологов был выявлен новый
пласт кочевнических древностей VII - VIII вв. Материал был опубликован в
ряде статей [Богачев, Зубов 1989, 1990, 1993; Богачев, Мышкин 1995; Богачев
1995а; Богачев, Багаутдинов, Зубов 1996; Багаутдинов, Набоков 1993; Матвеева
1995а, 19956], где авторы публикаций идентифицировали новые материалы как
раннеболгарские (праболгарские). В 1997 году по итогам раскопок, главным
образом, Новинковского II могильника Г.И.Матвеевой была опубликована
монография «Могильники ранних болгар на Самарской Луке» [Матвеева
19976]. Годом позже увидела свет книга «Праболгары на Средней Волге
(у истоков истории татар Волго-Камья)», в которой авторы систематизировали
материалы практически всех раннеболгарских памятников, исследованных в
Самарской и Ульяновской областях [Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998].
В этой связи, в настоящем издании автором будет предложен не весь
материал из праболгарских могильников и его классификационные схемы (они
опубликованы), но лишь те, которые в контексте всей работы помогут уточнить
моменты, связанные с хронологической и этнокультурной идентификацией
комплексов, то есть то, что в дальнейшем поможет разглядеть специфику этих
материалов на более широком культурно-географическом фоне.
Погребальный обряд
В настоящее время в Среднем Поволжье выявлено две группы
раннеболгарских подкурганных захоронений. Характерной особенностью
первых, выделенных Г.И.Матвеевой в особый “новинковский” тип памятников,
является наличие каменных обкладок курганов и камней в их насыпях
[Матвеева 19976]. Курганы второй группы камней в насыпях не имели.
И поскольку различия погребального обряда этих раннеболгарских
захоронений далеко не исчерпываются названными характеристиками,
представляется целесообразным рассматривать две обозначенные обрядовые
гРУппы раздельно.
Кроме того, необходимо отметить, что помимо подкурганных, на
Средней Волге выявлены грунтовые захоронения конца VII - VIII в., по обряду
и инвентарю идентифицируемые с раннеболгарскими захоронениями
243

“новинковского” типа [^Матвеева 19956]. Нам такая трактовка обозначенных
бескурганных захоронений представляется вполне оправданной, и, в этой связи,
грунтовые погребения ниже будут рассматриваться вместе с комплексами из
курганов с камнями.
Курганы с земляными насыпями и ровиками
Курганы с земляными насыпями (рис. 66) выявлены в Старомайнском и
Сенгилеевском районах Ульяновской области (Урень И, Старомайнский I,
Шиловка), а также на Самарской Луке в Ставропольском районе Самарской
области (Брусяны III). Поскольку погребальный обряд этих курганов был
достаточно полно описан Р.С. Багаутдиновым [Багаутдинов, Богачев, Зубов
1998], в настоящем издании мы остановимся лишь на отдельных наиболее
специфических его моментах.
В отличие от праболгарских курганов новинковского типа, в курганных
насыпях этой группы не было камней. Диаметр курганов был от 20 до 40 м, при
высоте 0,25-0,3 м (принимая во внимание то, что некоторые из них регулярно
распахивались). Практически под всеми насыпями (за исключением Шиловка
к.2) были исследованы ровики. Причем, лишь единожды (Урень II к. 2) ровик
имел в плане форму разомкнутого кольца; в остальных случаях ровик имел
подквадратную (или подпрямоугольную) в плане форму. Чаще всего ровик
находился в пределах курганной насыпи. В одном случае небольшой ровик
окружал могилу, находившуюся за пределами курганной насыпи (Урень II к. 4);
единожды подрямоугольный ровик одной своей половиной далеко выходил за
пределы насыпи (Брусяны Ш к. 2). Интересно, что все подпрямоугольные
ровики были сориентированы вдоль оси СЗ-ЮВ. Во всех случаях рвы
прорезают материк. В них, как правило, найдены отдельные кости животных
(овцы, лошади), иногда - остатки конских черепов, фрагменты керамики.
В одном кургане конские черепа находились вне рва на уровне погребенной
почвы (Урень II к. 2); в одном - на уровне погребенной почвы рядом с могилой
найден целый скелет лошади (Брусяны III к. 2). Во всех рвах обнаружены следы
горения - сажа, угольки, прокалы. В кургане 1 у с. Шиловка в ров была
вставлена бревенчатая ограда, которая частично сгорела. Кроме того, а
Шиловском 1 кургане в насыпи прослежены остатки деревянных конструкций.
244

Рис. 66. Планы курганов и погребений могильников Урень II и Старомайнский I
1 — план к.2. могильника Урень II {а - черепа животных); 2 — профиль к.2 (б - пахотный слой, в -
насыпь, г' могильный выкид, д • погребальная почва); 3 — Урень II (2/2); 4—Урень II (2/1); 5 — план
к.4 могильника Урень II; 6 — профиль к.4 (а - пахотный слой, б - могильный выкид, в - насыпь, г -
грабительский вкоп); 7 — Урень II (4/1); 8 — Урень II (4/2); 9 — план и профиль к.З могильника
Урень II (а - пахотный слой, о • могильный выкид, в - насыпь, г - грабительский вкоп. д - погребенная
почва, е • материк); 10 — план к.1 Старомайнского I могильника; 11 — Старомайнский 1 (1/2).
245

Под насыпями курганов этой группы находилось не более дву?
захоронений. Могилы имели овальную или подпрямоугольную в плане форму
по размерам они соизмеримы с физическими параметрами погребенных. Линн
погребение в кургане 1 Брусянского III могильника имело круглую в плане
форму диаметром 5 м. Длинные оси подпрямоугольных и овальных могил был*
вытянуты вдоль оси СЗ-ЮВ с отклонениями. Как правило, могильные ямь
имели отвесные стенки и плоское дно. Однако, известны могилы с подбоям*
(Урень II 4/2, Шиловка 2/2), катакомба (Шиловка 1/2), а также яма, по дну
которой проложена кольцевая канавка (Брусяны III).
Большинство погребений было полностью или частично разрушено
Вероятно, их ограбили в древности, но мы не исключаем возможност]
ритуального повреждения костяков. Там, где были зафиксирован*
непотревоженные (хотя бы частично) кости человеческого скелета
погребенные лежали вытянуто на спине. Ориентировка погребенных н
могильниках Урень II и Старая Майна I - северо-запад; в Шиловке - восто*
Различия в ориентировках на памятниках обуславливается разной хронологие
(см. ниже).
В группе погребений с ровиками выделяется несколько комплексе
(Шиловка к. 1, Урень II к. 3, Брусяны III к. 1), характер обряда и инвента{
которых позволяют, по мнению Р.С. Багаутдинова, предполагать налич]
особого социального статуса захороненных здесь людей.
Именно эти захоронения позволяют провести параллель с поминальны»
храмами и оградками с территории Восточнотюркского каганата [Амбр
1982а, с. 210-215]. Такой же - поминальный - характер, по мнен*
А.К.Амброза, имели комплексы из Перещепины, Глодос и Вознесенки, котор]
были «попыткой создать государственный культ из культа царских предке
[Амброз 1982а, с. 220]. Однако, находки курганов со рвами на Средней Волн
в междуречье Сала и Маныча [Власкин, Ильюков 1990], говорят о доволь
устойчивой поминально-погребальной традиции раннесредневеков(
тюркского населения [Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998].
Могильники новинковского типа
Все исследованные на сегодняшний день памятники новинковского ti
локализуются на правобережье Волги в пределах полуострова Самарская Л
(Волжский и Ставропольский районы Самарской области). Это, прежде вс<
246

следующие курганные могильники: Новинковский II [Матвеева 19976],
Брусянский II [Богачев, Зубов 1993], Малорязанский [Богачев, Зубов 1990],
Брусянский IV (раскопки С.Э.Зубова), Осиновский III [Богачев, Мышкин 1995],
одиночный Брусянский II курган (раскопки С.Э.Зубова), Брусянский III
(раскопки А. В. Богачева), Малорязанский И (раскопки С. Э. Зубова),
рождественский III [Рутто 1975; Матвеева 19956], Выиолзовский I [Богачев,
Ермаков, Хохлов 1996], Новинковский I [Сташенков 19956]; а также грунтовые
захоронения у пристани Лбище [Матвеева 1995а], деревни Малая Рязань
[Матвеева 19956] и грунтовый могильник у села Шелехметь [Матвеева 1995а;
Седова 1995]. В монографии 1998 года проанализирован материал из 71
кургана (199 комплексов) и из 16 грунтовых погребений новинковского типа
[Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998].
Курганы этой обрядовой группы занимают южную и центральную
(безлесную) часть Самарской Луки. Как правило, они располагаются на
коренных надпойменных террасах— на господствующей местности, откуда
хорошо просматривается Волга.
Какой-то системы в расположении курганных насыпей друг относительно
друга на могильниках не прослеживается— они «разбросаны» достаточно
хаотично. Лишь иногда на могильнике можно наблюдать, что какая-то часть
насыпей вытянута в цепочку (курганы 1—6 на Выползовском могильнике), что,
вероятнее всего, обусловлено конкретной топографией данной местности
(наличие старицы).
Количество насыпей на разных могильниках различно — от двух
(Брусяны IV) до более чем 30 (Выползово I, Брусяны II). Известны и одиночные
курганы.
Насыпи абсолютного большинства курганов имеют круглую (округлую) в
плане форму. Их диаметр составляет 3—15 м при высоте от 0,14 до 1,3 м.
Известны насыпи, имеющие в плане форму вытянутого овала длиной от 7 до 15
м при ширине от 6 до Юм (Малая Рязань курганы 1,4; Брусяны II курган 7). Не
исключено, что такую форму курганы приобретали в результате досыпок
камней и земли над новыми могилами (рис. 67). Факты таких досыпок
зафиксированы стратиграфически, в частности, на материалах кургана 22
Брусянского П могильника, где выкид из погребения 2 перекрывал слой
каменной наброски — насыпи, возведенной над погребением 4 (основным).
247

Рис. 67, Планы курганов новинковского типа
(Брусянский II курганный могильник)
J - курган 2; 2 - курган 5; 3 - курган 8; 4 - курган 15; 5 - курган 21; 6 - курган 22; 7 - кур¬
ган 28; В - курган 1; 9 - курган 3; 10 - курган 6; 11 - курган 7; 12 - курган 9; 13 -
курган 4
Мощность насыпей исследованных курганов достигала 0,3—0,8 м.
По структуре это, как правило, рыхлые черноземы или гумусированная супесь,
перемешанные с известняковыми камнями. Погребенная почва 0,1—0,7 м
мощностью— плотная гумусированная супесь (или суглинок) без содержания
камней. Материк — светло-желтый песок или оранжево-желтая глина
(в зависимости от характера почв на той или иной территории). На некоторых
могильниках (Новинковский, Рождественский III, Брусянский И) под слоем
насыпи на уровне древней поверхности были зафиксированы следы больших
кострищ. Известны случаи “прорезания” насыпи курганов грабительскими
вкопами. Как правило, грабители попадали точно в могилу (67,5% погребений
нарушено), но иногда круглая в плане грабительская воронка фиксировалась в
непосредственной близости от погребения (Брусяны II, курган 22)
248

Рис. 68. Планы погребений
1-3, 5,6- Брусянский Д могильник Ц - к. 9, ц. 4; 2 - к. 21. il 1; 3 - к. 21, л. 2; 5 - к. 28,
п, 4; 6 - к. 15, п. 2); 4,7 - Новинковский П могильник (4 - к 13, п. 5; 7 - к. 14, п. 5)
Сравнительно высокий процент попадания грабителей в могилу дает основания
предполагать, что первоначально над могилами устанавливались какие-то
^маркирующие знаки-обелиски.
Как уже отмечалось, известняковые камни в насыпях являются
ХаРактерной особенностью курганов новинковского типа. Причем, размеры
КаМней достаточно различны— от мелких (0,1x0,1x0,1 м) до очень крупных
5x1,5 м).
249

Характер каменных обкладок курганов не одинаков, даже в пределах
одного памятника. В настоящее время можно выделить следующие
разновидности каменных набросок: 1) в виде сплошного округлого в плане
щита-панциря, покрывающего практически весь курган вне зависимости от
числа находящихся там захоронений; 2) мощная наброска, но непосредственно
над погребениями (не сплошная); 3) “символическая”, из нескольких камней,
располагающаяся как над погребением, так и безотносительно могилы;
4) оградки — когда камни вокруг погребения выложены в виде
подпрямоугольной в плане фигуры, в центре которой под слоем земли
располагается костяк.
Каменные конструкции в виде оградки исследованы лишь на
БрусянскомП могильнике. В первом случае (курган 13 погребение 1) оградка
имела подпрямоугольно-трапециевидную в плане форму размерами 2,75x2,0 м
(по внутреннему контуру), длинной осью сориентированная по линии ССВ—
ЮЮЗ. У северо-восточной стенки оградки находился горшок, в
непосредственной близости от которого лежали, собранные в кучу, кости
человеческого скелета. Во втором случае (курган 17 погребение 2)
подпрямоугольная в плане (2,5x1,5 м) оградка была сориентирована по линии
ССЗ—ЮЮВ, а находившийся в ней погребенный лежал в прямоугольной яме
вытянуто на спине. Но если в первом случае каменный контур оградки был
практически замкнут, то во втором — восточная стенка оградки отсутствовала,
что может объясняться как конструктивными особенностями последней, так и
позднейшими разрушениями. В третьем случае четыре погребения в кургане 12
были вытянуты в ряд (вдоль линии СВ—ЮЗ), а камни находились не над
костяками, но были выложены таким образом, что отделяли одну могилу от
другой (по принципу отсеков); все же остальные, вытянутые вдоль линии СВ—
ЮЗ камни находились к северу от захоронений. Интересно, что во всех шести
случаях погребения были сориентированы в северном (с отклонениями)
направлении.
Говоря о каменных набросках над погребениями, следует отметить, что
они прослежены и над грунтовыми захоронениями (в частности, над пятью
могилами Шелехметского могильника и над одиночным погребением у
д. Малая Рязань).
В Новинковском II могильнике некоторые курганы были окружены
кольцевыми ровиками глубиной 0,15—0,2 м [Матвеева 19976].
250

В насыпях большинства курганов или на уровне древней поверхности
встречены зубы лошади. Известны находки конских черепов, реже —
конечностей. В курганных насыпях (или на уровне древней поверхности)
найдены горшки, кувшины, миски, или же фрагменты керамики. В тех случаях,
где все эти находки сопровождаются зафиксированными прокалами и
кострищами, вероятно, можно говорить об остатках поминальных тризн.
Следует сказать, что некоторые из описываемых курганов были
сооружены еще в эпоху бронзы, и по этой причине под их насыпями встречены
захоронения по обряду и инвентарю однозначно идентифицируемые с
памятниками бронзового века (Рождественский III курган 6, Новинковский II
курган 19). Вместе с тем, на некоторых могильниках есть безинвентарные
захоронения, по обряду резко выбивающиеся как из контекста конкретного
могильника, так и из контекста памятников этого типа в целом. В частности,
погребение 2 кургана 23 Брусянского II могильника находилось не под
каменной наброской; в нем был скорченный на правом боку скелет без
инвентаря или каких-либо ритуальных веществ (охра, кора и проч.). Все
перечисленные обстоятельства в настоящее время не позволяют
идентифицировать комплекс ни с эпохой функционирования могильника (VII -
VIII вв.), ни с культурой всех других погребений могильника. По этой же
причине не удается установить хронологию и культурную принадлежность
погребения 6 Шелехметского П могильника (скелет лежал на груди, одна нога
согнута в колене, другая — отсутствовала), совершенного по обряду,
отличному от других захоронений этого могильника [Седова 1995]. В силу
обозначенных обстоятельств указанные погребения не станут объектами
дальнейшего анализа, хотя в перспективе могут появиться факты, которые
дадут основания для того, чтобы рассматривать их в культурном и
хронологическом контексте памятников новинковского типа.
В курганах было выявлено от 1 до 12 погребений (рис. 68). Однако,
следует отметить, что были исследованы и курганные насыпи, не содержащие
могил (Брусяны II курганы 3, 5; Выползово I курган 9; Новинки П курган 12).
Характерно, что по всем прочим параметрам (размеры, структура насыпи,
Наличие камней) насыпи без погребений соответствовали всем остальным
Органам новинковского типа.
Какой-то строгой закономерности в расположении погребений под
Органными насыпями нет: как правило, захоронения группируются вокруг и в
1,епосредственной близости от основного захоронения, которое находится,
251

чаще всего в центре кургана. Вместе с тем, следует упомянуть несколько
случаев, когда могилы были расположены в один или два ряда (Брусяны II
курганы 15, 21, 12, 34; Малая Рязань курган 1). В этой ситуации достаточно
сложно говорить о том, какое же погребение в кургане было основным.
Ввиду того, что более половины (51,5%) захоронений было совершено в
погребенной почве (или на уровне материка), установить форму и конструкцию
этих могил не представлялось возможным. Около 14% погребений имели
овальную в плане форму; 14,5% погребений были совершены в
подпрямоугольных (или трапециевидных) ямах; 20% могил имели в плане
форму прямоугольника со скругленными углами.
Длина и ширина погребальной камеры обуславливались, вероятнее всего,
ростом и телосложением погребенного и не превышали 2,62x1,24 м.
Исключение составляют более широкие парные захоронения. Глубина могил
составляла не более 2,24 м от уровня материковой поверхности. Интересно, что
глубина могил коррелируется с их ориентировкой — более глубокие
погребения всегда ориентированы в восточном секторе. Именно эти
захоронения, по всей видимости, на могильниках являются наиболее ранними.
Не исключено, что параметр “глубина” находится в зависимости от поло¬
возрастных особенностей погребенных— практически все детские могилы
неглубокие.
Большинство могильных ям (72% от числа погребений с
зафиксированными конструктивными особенностями погребальных камер)
имели простую форму — отвесные стенки и ровное горизонтальное дно; у 20%
могил одна из длинных стенок была наклонена (т. е. яма заужалась ко дну);
у 8% могил обе длинные стенки были наклонные. Известны могилы (2,3% от
общего числа) с нишами в коротких стенках; с небольшим подбоем в длинной
стенке (около 6%); со ступенью (реже двумя) вдоль длинной стенки (10,7%).
Характерно, что могилы с подбоем имели или ступень в противоположной
стене, или вторая стена была покатой. В ряде случаев (6%) в оформлении могил
использовалось дерево. Точная идентификация деревянных плашек затруднена,
но, вероятнее всего, это остатки деревянных надмогильных перекрытий.
Большинство могильных ям своей длинной осью были сориентированы
по линии запад—восток (40%); около 22%— по линии СВ—ЮЗ; 16%— по
линии СЗ—ЮВ; 10%— по линии север—юг. Проследить ориентировку 12%
могил не представлялось возможным.
252

Около 6% могил не содержали человеческих костей. Все они, за
исключением кенотафа (Брусяны II курган 15, погребение 2) имели
стандартные (не выходящие за норму для этого типа памятников) размеры.
Небольшое количество могил (2,8%) содержали парные захоронения.
В абсолютном большинстве погребений (91,2%) находилось не более
одного человеческого скелета (разной степени сохранности).
При исследовании комплексов было установлено, что почти две трети
костяков имели различную степень потревоженности: в 7% погребений кости
были сложены в кучу на дне могилы; в 17%— разбросаны по дну; в 14%
погребений потревоженными оказались кости грудной клетки. В одной трети
потревоженных погребений (35,5%) часть костей лежала in situ, что в
некоторых случаях позволяло определить первоначальное положение и
ориентировку погребенного. У 17,8% взрослых костяков (от 151) отсутствовали
кости одной или двух кистей рук. Лишь 32,2% костяков были не потревожены.
Говоря о потревоженных костяках, трудно однозначно судить —
результат ли это ограбления могил, следы ли это каких-то ритуальных
разрушений, или это итог многовековой деятельности грызунов. В данном
случае возможно и то, и другое, и третье. В настоящий же момент можно лишь
констатировать наличие зафиксированных грабительских вкопов, как
“попавших” в могилу (Выползово курган 1 погребение 1), так и “прошедших” в
непосредственной близости от погребения (Брусяны П курган 22). Достаточно
редкие промахи грабителей могил, как уже отмечалось, возможно объяснить
наличием в прошлом каких-то памятных знаков над погребениями.
Вышеобозначенные обстоятельства в 38,6% случаев не позволили
определить положение костяка в могиле. Абсолютное большинство (91%)
костяков, положение которых удалось идентифицировать, лежали вытянуто на
спине; 6,8%— вытянуто на спине с небольшим поворотом на бок. И лишь в
тРех случаях (2,2%) на памятниках новинковского типа исследованы
'Фупосожжения (Брусяны II курган 10; курган 23, погребение 6; Шелехметь
погребение 4).
Положение костей рук было прослежено в 84 случаях. Из них, у
половины (49%) костяков они были вытянуты вдоль тела; у 42,8% — одна рука
(кисть) покоилась на костях таза, а вторая — вытянута вдоль тела; у 3,6% —
°бе руКИ находились на костях таза; в двух случаях (2,3%) обе руки были
вожены на груди; столько же раз (2,3%) — одна рука находилась на груди, в то
вРемя как другая была вытянута вдоль тела.
253

В 19 случаях (8,8%) кости ног были столь тесно прижаты друг к другу,
что авторы сделали вывод о намеренном их связывании. Дважды (0,9%)
характер положения скелета позволял сделать предположение о пеленании
покойников. В шести случаях (2,8%) кости скелета носили следы сильного
воздействия огня, при этом положение костей было типичным для основной
массы ингумаций на могильниках. Не исключено, что отмеченные случаи
связывания и обожжения костяков можно объяснить ритуалом обезвреживания
покойников.
Ориентировку скелетов не удалось проследить в 48 случаях (28,6%).
Ориентировка в остальных 167 случаях (100%) была следующей. Около
половины (44,3%) погребенных лежали головами на восток (с небольшими
отклонениями); 22,1%— на северо-восток; 20,3%— на север; 7,1%— на
северо-запад; 3,5%— на запад; дважды (1,5%)— на юго-восток; единожды
(0,6%)— на юг; и единожды (0,6%)— на юго-запад. То есть абсолютное
большинство захоронений (86,4%) было сориентировано в северо-восточном
секторе.
Порядка 19% погребений содержали уголь или золу. В 5,1% захоронений
были найдены кусочки мела. В одном погребении (0,5%) обнаружены следы
коры.
Около пятой части (19%) погребений содержали кости животных. Это
были позвонки, ребра, альчики, черепа мелкого рогатого скота. Как правило,
они находились у головы или у ног погребенного. В 7% могил находились
кости коня (как правило, жеребячий череп или череп и конечности).
В погребении у с. Осиновка была найдена задняя часть скелета лошади,
лежащая в анатомически правильном порядке на ступеньке могилы. В
разграбленном погребении из кургана 2 Брусянского IV могильника были
найдены черепа и конечности двух коней.
Около 70% погребений содержали тот или иной инвентарь. Керамика
(в виде целых форм или отдельных фрагментов) содержалась в трети (35,8%)
захоронений. Сосуды находились в ногах или у головы погребенного.
Не исключено, что иногда их ставили на край могилы (положение кувшина из
погребения 1 кургана 20 Брусянского II могильника было таковым (дном
вверх), что, вероятнее всего, первоначально он стоял на краю могилы или на
деревянном перекрытии и впоследствии упал в могилу после разрушения
оного).
254

Более трети захоронений (38,6%) содержали украшения— браслеты,
серьги, бусы, подвески, пронизки и проч. В четверти (22,3%) погребений были
найдены орудия труда и предметы быта — мотыжки, ножи, сошник, игольники,
пряслица, зеркала. В менее чем десятую часть могил (9,3%) было положено
оружие— луки, наконечники стрел, сабли, палаши. Конскую упряжь
содержали 4,1% погребальных комплексов.
Обрядовые группы
Из предложенного выше суммарного описания становится очевидным,
что погребения новинковского типа делятся на три количественно неравные
группы. В первую входят три погребения, совершенные по обряду кремации.
Вторая представлена одним захоронением-кенотафом. Третью составляют 211
ингумаций, которые, в свою очередь, делят группу на ряд подгрупп, имеющих
свои обрядовые особенности (подробнее см. [Багаутдинов, Богачев, Зубов
1998]).
Анализ взаимовстречаемости признаков погребального обряда группы
ингумации индивидуальные взрослые (около 100 захоронений) позволил
выявить ряд коррелируемых данных (рис. 78-79), которые дают возможность
вычленить минимум три группы комплексов с различающимся признаковым
пространством, при том, что большое число общих значений признаков
однозначно свидетельствует о единой культурной (погребальной) традиции
населения, оставившего все эти памятники.
Признаковая взаимопреемственность этих групп позволяет говорить об
эволюции погребального обряда на памятниках новинковского типа, поскольку
погребения на всех могильниках, в большей или меньшей степени, “растянуты”
по всем этим группам. То есть последние не являются локальными, а отражают
процесс развития обряда (от сложного - к простому) во времени. А, принимая
во внимание то, что эти группы выделены не по признаку пола (в каждой из
них есть и мужские и женские захоронения) и не по признаку социального
Матуса погребенных (в каждой группе есть воинские захоронения), — есть все
основания полагать, что выделенные группы погребений являются
фонологическими и отражают процесс развития обряда во времени.
Наиболее ранними являются погребения в глубоких могилах с восточной
и северо-восточной ориентировкой; самыми поздними— захоронения
совершенные в погребенной почве и ориентированные в западном и северо-
западном направлениях; погребения с ориентировкой в северном секторе
Снимают промежуточное (с точки зрения хронологии) положение (рис. 80).
255

Рис. 69. Поясные украшения
1-6 - Брусяны П, к. 22, н. 4: 7-10 - Новинки II, к. 14, п. 3; 11-15 - Малая Рязань, к. 5, п. 3;
16-20 - Новинки И, к. 13, п. 2: 21—26 - Новинки II, к. 8, п. 5; 27-29 - Новинки II. к. 8, п. 6;
30 - Брусяны И, к. 13, п. I; 31 - Брусяны II, к. 6, п. 1; 32-33 - Брусяны И, к. 14. п. 5; 34
Новинки И, к. 11, п. 2; 35-37 - Брусяны II. к. 34, п. 2; 38 - Новинки И, к L, п. 1;
39 - Брусяны И, к. 22, п. 1; 40-43 - Брусяны II, к. 2, п. 1
256

Погребальный инвентарь
Поясные наборы (рис. 69) представлены, главным образом, в мужских
погребениях. Пояс кочевника в эпоху раннего средневековья являлся частью
военной амуниции. К нему при помощи разного рода ремешков крепились
мечи, сабли, кинжалы, колчаны, входившие в своеобразный определенный
комплект воина-дружинника. Помимо пряжки и наконечника, поясной набор
украшался разного рода бляшками-накладками, количество которых
определяло статус воина в социальной структуре кочевнических армий: “моя
гордая доблесть, мой пояс с сорока двумя (чиновными) пряжками-
украшениями” [Малов 1952]. Поясная гарнитура праболгар Среднего Поволжья
представлена пряжками, накладками и наконечниками.
Пряжки (по способу крепления рамки со щитком) были цельнолитыми и
шарнирными. Рамки имели форму овала, утолщенного спереди и как бы
срезанного сзади, или подпрямоугольно-трапециевидные формы. Передняя
лицевая часть рамок имела ложе (“губы”) для устойчивой фиксации язычка.
Железные рамчатые пряжки (в отличие от бронзовых и серебряных) имели
подпрямоугольную или округлую в плане форму. В щитке цельнолитых пряжек
в месте их соединения с рамкой и параллельно задней стороне рамки делалось
внутреннее сквозное отверстие, в которое просовывался тонкий железный
стерженек. На этом стерженьке (в месте выреза в щитке) крепился свободно
вращавшийся язычок. На таком же стержне крепились все элементы (рамка,
язычок, щиток) шарнирных пряжек. В материалах Малорязанского и
Брусянского II могильников имеются псевдошарнирные (когда шарниры
обозначены только как элемент художественного оформления декора изделия)
цельнолитые пряжки. Рамки пряжек иногда украшал литой спиралевидный
орнамент. Единожды встречена гофрированная рамка. Щитки пряжек в плане
имели форму вытянутого прямоугольника со скругленным концом или форму
полуовала (полукруга). В углах и на конце щитков имелись сквозные отверстия,
в которых закреплялись металлические шпеньки. Другой конец этих шпеньков
пробивал кожаную основу пояса и загибался. Таким же образом к ремням
крепилась значительная часть раннеболгарских наконечников и накладок.
& основании всех сохранившихся язычков имелось отверстие, которое
позволяло им держаться на стерженьке. Все язычки нависали над рамкой и
имели массивный вид. Они отливались как самостоятельная деталь пряжки,
257

Рис. 70. Предметы вооружения
1 - кистень (Брусяны III, к. I, n. 1); 2-5 - стрелы железные (Новинки П. к. 14, л. 3); 6-Л -
стрелы костяные (Ьрусяны И, к. 16. н. 6V, У - наконечник копья (Брусяны III, к. 1, и. 1);
10 -сабля (Новинки И, к. 14. п. 3); II - палаш (Новинки II, к. 13. н. 2); 12-13 - костяные
накладки на лук (Брусяны II, к. 16, п. 6); 14 - колчаный крючек. (Брусяны II. к. 16. п 6)
258

но известен случай изготовления язычка посредством отливки и дальнейшего
соединения двух симметричных его половинок. Причем, в этом случае обе
половинки язычка были украшены литым спиралевидным орнаментом.
9 основании одного язычка имелось “гнездо” — ячейка для вставки
драгоценного камня. Таким образом, литой орнамент мог украшать язычок,,
рамку и щиток пряжек того времени. Помимо спиралевидного и растительного
орнамента (очень распространенных в ту эпоху), на щитке одной пряжки из
Новинковского могильника была отлита сюжетная композиция — кошачий
хишник, преследующий оленя (передний план), дерево (задний план).
На праболгарских могильниках Среднего Поволжья изучено две
разновидности поясных наконечников: наконечник-окончание основного пояса,
проходивший через рамку пряжки (в данном случае рамка пряжки всегда
соотносима	с	шириной	наконечника); наконечники	подвязных
(вспомогательных) ремешков, свисавших с пояса-основы. Первые представляли
собой толстую подпрямоугольную скругленную на одном конце литую
пластину, украшенную литым же растительным (в виде причудливо
переплетенных веток и листьев), прорезным или выгравированным
орнаментом. Нередко на тыльную сторону ремня крепилась еще одна пластина,
повторяющая по форме лицевую, в результате чего ремень оказывался зажатым
между двух склепанных пластин. Вторая группа наконечников (малых)
представлена двумя экземплярами из погребения 1 кургана 2 Брусянского II
могильника. Их морфология восходит к формам поясных украшений
геральдического типа, т. к. они имеют сердечковидные (гербовидные)
окончания. Наконечники эти, в отличие от первых, не массивные, так как
изготовлены методом штамповки. На их лицевой поверхности отштампован
орнамент в виде двух цветочных розеток. К ремню они крепились при помощи
петелек, что более характерно для ряда изделий геральдического типа.
Поясные накладки представлены различными в плане формами:
квадратные, полуовальные, подковообразные и т. д. Некоторые из них были
штампованные, но большинство — литые; многие имели бортик-закраину.
Более половины накладок имели прорези, сквозь которые должна была
просматриваться яркая основа пояса, а отверстия в нижней части накладок
СлУжили для продевания в них подвязных ремешков. К ремню накладки
крепились разными способами: 1) при помощи шпеньков, закрепленных в
°тверстиях накладок; 2) при помощи шпеньков, напаянных на внутреннюю
259

Рис. 71. Предметы конской упряжи
7 - бляха-решма (Брусяны III, к. I, п. 1); 2-3 - пряжки (Брусяны II, к. 18, насыпь); 4 - уди¬
ла (Брусяны И, к. 14, насыпь); 5 - удила (Брусяны II, к. 18); 6 - костяные путовые
пряжки (Осиновка III, к. 7„ п. 1)
260

поверхность накладок; 3) при помощи внутренних шпеньков задней и лицевой
пластин, между которыми закреплялся сам ремень. Практически все
праболгарские накладки в регионе относятся к разновидности “прорезных”
(в Прикамье они обозначаются как “неволинские”), имеющих геометрические
формы. Однако, в этих же материалах встречены единичные экземпляры
накладок геральдического типа. В частности, в погребении кургана 7
Новинковского П могильника была найдена архаичная мечевидная накладка,
криволинейные очертания которой в совокупности с характером ее крепления и
другими особенностями ее морфологии позволяют отнести ее к разряду
геральдических. Анализ морфологии поясных украшений является
определяющим в плане датировки праболгарских памятников Среднего
Поволжья.
Оружие (рис. 70). Мужские захоронения ранних болгар содержали
оружие. Поскольку в эпоху раннего средневековья предметы вооружения
представляли большую ценность, постольку при ограблении могил
современниками праболгар мечи, сабли и проч. изымались из захоронений с
неменьшим желанием, чем изделия из драгоценных металлов. В этой связи
наши знания о комплексе раннеболгарского вооружения не полны. Вместе с
тем, имеющиеся на сегодняшний день материалы позволяют думать, что набор
вооружения болгарского дружинника был достаточно разнообразным.
Рубяще-колющее оружие представлено двумя саблями из Новинковского
II могильника. Одна сабля имела слабо изогнутый клинок, слегка скошенную в
сторону лезвия рукоять и перекрестие с ромбовидным расширением в середине.
Другая (палаш) имела прямой однолезвийный клинок, прямую рукоять и
брусковидное перекрестие (рис. 70, 10, 11). Наконечники копий с узким
ромбическим в сечении пером и широкой втулкой, по длине примерно равной
перу. Все наконечники копий, происходящие из разных могильников
(Брусянских II и 1П, Новинковского И), достаточно однотипны. Набор воина-
лучника представлен костяными накладками (серединными и концевыми) на
сложносоставной “гуннский” лук, железными колчанными крючками и
наконечникам и стрел. Последние представлены железными черешковыми
(средних и крупных размеров) и плоскими двурогими (срезнями)
экземплярами, а также костяными черешковыми (трехгранными и
Уплощенными в сечении) наконечниками. Двумя экземплярами (курган 1
^РУсянского III могильника (рис. 70, 7) и курган 10 Малорязанского
Могильника) представлены кистени. Первый имел шарообразную бронзовую
261

оболочку, изнутри залитую свинцом, что придавало оружию значительный вес
при достаточно малых размерах (диаметр 36 мм, высота 34 мм). Сквозное
отверстие диаметром 5 мм на входе и на выходе было украшено
восьмилепестковыми розетками. Внутри отверстия находился кожаный
фрагмент плетеного ремня, соединявшего кистень с рукоятью. Второй
железный кистень имел форму многогранника.
Конское снаряжение (рис. 71-72). Удила были найдены как в насыпях
курганов, так и в погребениях. В настоящее время известно несколько
разновидностей удил: 1) простые без псалиев; 2) со стержневидными псалиями;
3) с кольцевыми псалиями; 4) с S-образными псалиями.
Стремена праболгар имели арочную форму. По характеру оформления
верхней части, стремена подразделяются на две группы: 1) с петлей, когда
отверстие для крепления ремней изготавливается путем проковки верхней
части стремени в незамкнутый петлеобразный прогиб; 2) с ушком, когда
верхняя часть стремени прокована в плоскую площадку, средняя часть которой
прорезана подпрямоугольным горизонтальным отверстием для ремня.
Путовые пряжки, изготовленные из кости, были найдены лишь в
погребении 1 кургана Осиновского I могильника в непосредственной близости
от конского костяка (рис. 71,6). Они были плоскими трапециевидной формы с
подпрямоугольным щелевым отверстием, параллельным длинным сторонам
упряжи. Украшения конской сбруи были найдены в кургане 1 Брусянского III
могильника. Бляха-решма (рис. 71, 1) состояла из двух склепанных между
собой по окружности пластин округло-листообразной формы — железной
(задней) и золотой (лицевой). Последняя была прорезной — прорези
подчеркивали орнамент в виде листьев и веток. У основания бляхи (в месте,
противоположном приостренному концу) была петля для крепежного ремешка.
К ремешку, судя по расположению рядом с бляхой, крепилась небольшая
цельнолитая пряжка и вытянуто-приостренный наконечник ремешка с
“ушками*’ для крепления. Серебряные бляшки округлой, подпрямоугольной и
подтреугольной формы, большие позолоченные сложнофигурные прорезные
бляхи, а также прямоугольные рамчатые пряжки входили в набор упряжи коня
из кургана 1 Брусянского П1 могильника, но были сложены отдельно от
конского костяка (рис. 72, 6-14).
Орудия труда (рис. 73). Целый ряд орудий труда на праболгарских
могильниках Среднего Поволжья представлен единичными экземплярами
262

Рис. 72. Предметы конской упряжи
/, 2 - стремена (Новинки И. к. 13, п. 2); 3 - стремя (Брусяны II, к. 4, насыпь); 4. 5 - стре¬
мена (Брусяны II, к. 12, п. 3); 6-14 - пряжки, накладки от конском сбруи (Брусяны III.
- к 1, п. 1)
263

Рис. 73. Орудия труда
I - кузнечные клещи (Брусяны II, к. 14, п. 3); 2 - топор (Новинки И, к. 8, п. 5); 3 ~ нож
(Брусяны II. к. 15, п. 2); 4 - игольник. (Брусяны II, к. 7. п. 2); 5 - мотыжка (тесло)
(Новинки II, к. 8, п. 5); 6 - пряслице (Брусяны II, к. 14, и. Г)
264

вешей: железные кузнечные клещи, топор, мотыжка, плужный резак.
Значительно чаще встречаются железные однолезвийные черешковые ножи,
яселезные шилья, железные коробочки-игольники, квадратные и
прямоугольные в сечении. Раннеболгарские плоские либо реповидные
пряслица изготавливались из хорошо отмученной глины или из стенок
гончарных толстостенных сосудов, в частности, амфор.
Предметы быта (рис. 74). Зеркала, представленные двумя экземплярами,
были	найдены лежащими под черепами в женских погребениях
Малорязанского и Брусянского II могильника. Оба зеркала имели круглую
форму. Рукояти зеркал, украшенные циркульным орнаментом, оканчивались
округлым в плане утолщением. Фрагмент круглого зеркальца найден в одном
из	погребений Шелехметского курганно-грунтового	могильника.
Стилетовидные булавки с волютообразными навершиями в женских
погребениях находились в районе левого предплечья костяка (рис. 74, 5).
Пинцет был найден в районе кисти правой руки скелета (рис. 74, 5). Сунаки —
изделия из трубчатой кости, - как правило, происходят из детских захоронений
(рис. 74, 4). Железный подсвечник-шандал на трех ножках — атрибут
кочевнической знати — был найден в комплексе инвентаря кургана 1
Брусянского III могильника (рис. 74, б). Игральная кость найдена в этом же
погребении (рис. 74, 2).
Украшения и предметы одежды (рис. 76). Серьги (золотые, серебряные,
бронзовые) — распространенный тип украшений ранних болгар. Наиболее
многочисленны находки серег “салтовского” типа, имеющих вид незамкнутого
кольца овальной или округлой формы, в нижней части которого припаяны (или
нанизаны на стерженьке) разного рода привески (полые и цельнолитые шарики,
трубочки, бусины и т. д.). Браслеты изготовлены из бронзового дрота круглого
или полукруглого сечения. Круглые в сечении браслеты иногда имеют
Расширяющиеся концы. Встречаются подвески: полые бубенчики (с прорезью и
без прорези), кольца с петелькой, подвески-ложечки и др. Бусы довольно
разнообразны: глазчатые, рубленые, полосатые, с выпуклыми глазками,
Мозаичные, синие стеклянные, посеребренные. К предметам одежды относятся
пуговицы и застежки. В материалах Рождественского III могильника
представлены плоские литые золотые пуговицы. В погребении 1 кургана 2
брусянского 1П могильника найдены полусферические пуговицы с
°тШтампованным орнаментом в виде розетки. Застежки бронзовые в виде
265

I - бронзовое зеркало (Брусяны II, к. 34, п. 2); 2 - игральная кость (Брусяны III, к. 1,». I);
3 - железная булавка (Шелехметь II, п. 3); 3 - сунак (кость) (Брусяны И, к. 16, п. I); 5 -
пинцет бронзовый (Брусяны II, к. 34, п. 2); 6 - шандал железный (Брусяны III, к, 2,
п. I)
266

сТерженька с кольцевым углублением в середине и коническими навершиями
на концах.
Посуда (рис. 75, 77). Данные раннеболгарских могильников позволяют
говорить, что материалом для изготовления посуды кочевников служили
дерево, кожа, металл (бронза) и глина. Формы деревянных сосудов не
сохранились, однако об их существовании можно судить по двум бронзовым
обоймочкам (с остатками дерева), закреплявшимся на венчиках этих сосудов.
Обоймочки происходят из Уреньковского II и Малорязанского могильников
(рис. 77, б). Костяное горлышко от бурдюка из Осиновского могильника —
неотъемлемая деталь этой разновидности кожаной посуды (рис. 75, 7).
Металлическая посуда представлена единственным экземпляром — бронзовым
стаканообразным сосудом из Осиновского могильника (рис. 75, 2).
Керамическая посуда делится на гончарную и лепную. Первая обычно
встречается в погребениях взрослых, вторая преимущественно сопутствует
детским захоронениям.
Гончарная посуда представлена амфорами и кувшинами (рис. 77).
Амфоры происходят из материалов Уреньского II (2 экз.) и Брусянского III
могильника (1 экз.). Все они имеют яйцевидное тулово. Цвет поверхности —
желто-коричневый или кирпичный. В формовочной - массе примесь песка.
На внешней поверхности одной из амфор имеется П-образная тамга, на другой
— процарапана композиция из двух рисунков, в одном из которых угадывается
силуэт оленя [Богачев 1995а]. Фрагменты ручек амфор найдены в насыпи
кургана 9 Брусянского II могильника и в ровике кургана 1 Брусянского III
могильника.
Гончарные кувшины так называемого “салтовского” типа (рис. 77, 7,72)
найдены как в курганах с каменными кладками (Малая Рязань, Брусяны II,
Осиновка), так и в курганах с земляными насыпями (Урень И). Все они имели
раздутое приземистое (как бы срезанное в нижней части) тулово, переходящее
в узкое горло, имевшее четко обозначенный носик-слив, располагавшийся
строго напротив ручки кувшина. Поверхность сосудов, как правило, серых
°ттенков, тщательно залощена. Кувшины украшены горизонтальными
каннелюрообразными бороздками близ горизонтали наибольшего расширения
тулова и на переходе от тулова к горловине; пространство между этими
Полосами украшено сеткой неглубокого косого лощения. В формовочной массе
Этих сосудов были мелкие примеси (растительные, песок).
267

Рис. 75. Посуда.
] - костяное горлышко бурдюка (Осиповна III, к. 7, п. Г); 2 бронзовый стаканчик (Оси-
новка III, к. 7, п. I); .?-# - керамика из Брусянского II могильника (.? - к. 21, а. 4; 4 -
к. 6, п. 1; 5 — к 22. насыпь; 6 - к. 17, п. 1; 7 - к. 33, n. 1; Я - к. 12, п. 4)
268

Рис. 76. Украшения.
1,	2,4-8,17-23, 75-24,40-45,49.50 - Брусяиы II (7, 2, 20 - к. 15, п 2; 4,5, /9,21,22 - к. 21,
Ц. 1; 6, 18, 47 - к. 21, п. 3: Я - к 21, п. 2; /5, 2.?. 40, 42, 43 - к. 7, п. 2; 7, 25,
26-к 2, п. 1; 77, 27-34 - к 15, п 1; 44,45 - к. 9, п. 1; 49-50 - к. 34, п. 4).
2,	9-12,14-16,24, 35-39, 46-48 - Новинки П (2 - к. 8, п. 8; 9-11 - к. 4, п. 2; 12 - к. 8, п. 1;
14 - к. 14, п. 3; 75 - к. 8, п. 6; 16 - к. 4, насыпь; 24 - к. 14, п. 3; 35-39 - к. 8, п. 8;
46-48 - к. 8, п. 4); 57 - Шелехметь II (п. 3)
269

Вторая группа гончарных кувшинов имела несколько иные пропорции:
диаметр наибольшего расширения тулова приходился на его верхнюю
половину. На их поверхностях лощение отсутствовало. Кувшины сформованы
без применения гончарного круга и представлены двумя типами: 1) без ручек;
2) с ручками. Первые имели округлое тулово (диаметр наибольшего
расширения приходился на его середину), невысокое горло, заканчивавшееся
отогнутым наружу венчиком без носика-слива. Цвет поверхности — оттенки
коричневого. В тесте — примесь песка и мелкого шамота. Орнамент
отсутствует. Кувшины с ручками практически все подправлялись на гончарном
круге. Поверхность их тщетельно заглажена, но не залощена и имела цвет от
серого до красного. В тесте — примесь мелкого шамота и песка. Тулово —
округлобокое, горло широкое, иногда оформлено в виде трилистника. Лишь на
одном кувшине этого типа был нанесен орнамент в виде спиралей. Один
кувшин группы негончарных (курган 4 Брусяны II) стоит несколько особняком
— его форма (округлобокий с невысоким горлом и отогнутым венчиком),
низкие пропорции, крупные примеси (шамот), грубая обработка поверхности
скорее напоминают раннеболгарские горшковидные сосуды. Однако, наличие
ручки и носика-слива позволяют рассматривать его в качестве особой
разновидности кувшинов.
Миски (3 экз.) очень низких пропорций были найдены под насыпью
кургана 8 Брусянского курганного могильника (рис. 77, 3-5). Одна из них, серо¬
коричневого цвета, имела высокое плечико и загнутый вовнутрь венчик,
тщательно залощенную поверхность, примесь мелкого шамота и мелкой белой
крошки в тесте. Две другие миски, черного и коричневого цвета, имели четко
выраженное ребро-плечико, прямую шейку и утолщенно-приостренный,
скошенный наружу венчик, тщательно залощенную поверхность, в
формовочной массе — мелкие примеси (песок?).
Банковидный сосуд представлен единственным экземпляром из
погребения 1 кургана 3 Малорязанского могильника. Он имел низкие
пропорции и при отсутствии шейки и горловины, плавно загибающийся
вовнутрь венчик. Цвет сосуда — серый, в тесте примесь шамота.
Горшковидные сосуды (рис. 75, 3-8) сформованы без применения
гончарного круга. Это плоскодонная посуда вертикальных пропорций с
округлым туловом, четко выделенной шейкой и прямой или отогнутой наружу
горловиной. Диаметр наибольшего расширения тулова приходится на середину
270

Рис. 77 Керамика.
Л 2, 6-#- Урень И (/. 10- к. 4, и. 2; 2,6, Н- к. 4. п. 1; 7- к. 2. и. 2): .1-5, У. П~!4 - Бруся-
ны II (J-5 - к. 8, насыпь; У - к. 6, насыпь; II - к 12. п. 2; /2 - к. 15. п, 1; Li к. 4,
насыпь; 14 - к. 9, п. 2)
271

или его верхнюю треть. Поверхность горшков не залощена, но лишь заглажена
с разной степенью аккуратности. В формовочной массе присутствует шамот.
Цвет керамики — различные оттенки серого или коричневого. Около половины
горшков украшено защипами по краю венчика.
Хронология праболгарских древностей
В эпоху раннего средневековья в миграционные процессы было
вовлечено такое значительное число больших и малых народов, а события
развивались столь стремительно, что малейшие неточности в определении дат
могут коренным образом повлиять на трактовку тех или иных исторических
фактов. Именно поэтому вопросы хронологии древностей Среднего Поволжья
эпохи великого переселения были темой специального монографического
исследования автора [Богачев 1992в], а также отражались в целом ряде статей
[Богачев 1989; 1990а; 1990в; 1992а; 19926; 19956; 1996а; и др.].
Полученные в результате раскопок последних лет материалы
(в частности, из праболгарских могильников Поволжья [Багаутдинов, Богачев,
Зубов 1998]) закрыли определенные лакуны в хронологической системе
[Богачев 1992], придав ей законченный вид.
Именно материалы новинковского типа (Новинковский, II Брусянский,
Малорязанский могильники) явились основой выделенного брусянского
хронологического этапа в развитии ременной гарнитуры региона. Брусянские
пояса в конце VII века сменили в Поволжье геральдические ременные наборы
зиновьевского этапа (вторая половина VI—VII в.).
Датируя отдельные новинковские могильники (П Брусянский [Богачев,
Зубов 1993], Малорязанский [Богачев, Зубов 1990], III Осиновский [Богачев.
Мышкин 1995]), а также праболгарские памятники Среднего Поволжья в целом
[Богачев, Багаутдинов, Зубов 1996] эпохой в рамках второй половины VII—
VIII веков — мы ориентировались именно на хронологию ременных гарнитур
региона и сопредельных территорий.
Исследование новых могильников на Самарской Луке и в Ульяновском
Поволжье позволило не просто уточнить хронологию праболгарских
памятников, но и выделить особый хронологический горизонт кочевнических
древностей Евразии второй половины VII века, названный горизонтом
Перещепина-Шиловка [Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998].
272

Рис. 78. Корреляция комплексов новинковского типа по признакам
«глубина могилы» и «ориентировка скелета» (каждый знак - один комплекс)
Ориентировка скелета
В{1)
СВ (2)
С(3)
С3(4)
3(5)
2
cf
<D
а
3
ш
о
а
ООООООО
ООО
поспал
ополол
о
•
♦
*
о
Ф
ооооооо
о
ооооо
ОО
оо
00
ААА
•
2
УГ)
□□□□
А
Ф
o'
♦♦
■
§
<►
б
5
ОО
ооооооо
ОООООО
оооо
£
■
оо
■
пооо
ААААА
й
2
♦
D
а
Условные обозначения:
О - Брусяны II
▲ -
Малая Рязань
<1 - Брусяны IV
О -
одиночный курган 2 у с.Брусяны
• - Новинки I
* -
Осиновка III
♦ - Рождествено III
□ - Новинки II
■ - Выполэово I
ъ -
Брусяны III

Рис. 79. Взаимовсгречаемосгъ признаков погребального обряда.
Сплошной чертой отделены обрядовые группы; пунктирной - намечены
возмозные переходные группы погребений (*, **, *** - глубина могилы,
соответственно: более 0,5 м от уровня материка, менее 0,5 м - выше материка)
274

275
и 15/6
ТГТТп
В-1 1/1
Б-2 9/1
'Щ- А
В-1 21/1
Шг
Б - 2 9/3
Б-2 14/1
ПН.
Б-2 2з/Э
Шг
0 КБ-2/1
Б:
Б-2 14/2
	Шг
Б-2 12/4
Б-2 12/2
Б-2 17/2
Б-2 15/1
Б-2 13/2
Б-2 14/4
М Р 1/5
М Р 2/2
МР 3/3
Н-1 9/2
Р-3 1/1
МР 3/5
Б-2 1/1
Б-2 14/5
Б-2 12/1
Б-2 12/Э
Б-2 32/1
М Р 1/1
МР 1/2
МР 1/6
М Р 5/3
Б-2 20/1
Б-2 14/3
Б-2 16/5
1
Б-2 4/1
Б-2 23/1
В-1 1/2
Б-2 28/2
Б-2 28/5
Б-2 28/1
Н 24/8
Н 4/2
i
Н 8/7
Б-2 2S/4
Б-2 28/8
Б-2 28/6
Б- 2 28 /7
Н 4/1

| Ориентировка скелета
^—S
W
со
Брус.» (28/4;22/6;28/
7;28/8)
Нов.» (4/1;4/2;8/7;28/
8)
СЗ (4)
Брус.II (14/1; 23/3)
Нов.1 (9/2)
fepyc.ll (28/1 ;28/2;28/
5;16/5;4/1;23/1)
Выползово 1(1/2)
С(3)
Брус.II (13/2; 15/1; 17/
2; 14/2; 14/4)
Мая.Рязань (1/5;2/2;
3/3)
ОК Брус. II (1)
^
О СМ *-
<М Г. <N 1
зх ?: ;
ГМ СМ Т- 1
;
a. TL Т7 ir “1 р ,
из t- см 5 to OL 1
СВ (2)
Брус.II (9/4)
Bpyc.IV (2/1)
Брус.И (9/2)
Нов.И (15/6; 15/7)
Мал. Рязань (3/2)
Брус,III (2/1)
Выползово 1(1/1)
р 1
1
« СМ (
91- 1
5-S «
21 о |
— | '
*
О. 2 |
	 	 ^
■SV.
Ю ЧГ г- •*
71 7L 77'^'
▼- ■sf ю<М.
Ю CM N.P)
-см со»-СО
о.Т.'Ч оГ.г.6.ооо
Брус.» (7/1; 7/2; 8/1;
21/2; 21/3; 24/2; 24/3;
G4/3; 34/4)
Нов.» (6/2; 8/2; 14/6;
Ц7/1)
^ожд.Ш (7/1; 7/2)
и с‘о этнаэ
то
wg'ootf ю
BXHdsiBW эптна
(юшбэхвк BHaodA ю) wmiow BHHgAirj
Рис. 80. Распределение комплексов «новинковского типа» подгруппы
«ингумации индивидуальные взрослые» (З.Б.2) по секциям.
Границы проведены с учетом анализа взаимовстречаемости признаков
276

М. Б. Щукин отмечал, что “памятники горизонтов рассыпаны на большой
территории и располагаются не столь компактно, как в археологических
культурах, иногда вклиниваются в инокультурную среду, число
интегрирующих типов не столь велико и охватывают они сравнительно узкие
хронологические интервалы” [Щукин 1986, с. 26].
Территориально памятники горизонта Перещепина-Шиловка
рассредоточены от Поднепровья до Алтая и от Северного Причерноморья до
Средней Волги (рис. 89 - 92).
Для выделения горизонта базовыми комплексами явились: Шиловский
курганный могильник (кк. 1/2, 2/2), комплекс Малая Перещепина (вещи,
относимые к эпохе зарытия сокровища), IV Брусянский курганный могильник
(к. 2), Узунтальский курганный могильник (к. 3), могильник Катанда II (к. 5),
Верхнечирюртовский курганный могильник (к. 17), погребение у с. Ясиново.
К этой группе по ряду признаков (см. ниже) примыкают погребение 5
могильника Директорская Горка, подкурганное захоронение у с. Портовое
(к. 12 п. 5), погребение 1 кургана 2 Брусянского II курганного могильника,
захоронение в Новых Сенжарах и некоторые другие комплексы (число которых
очень невелико).
Интегрирующими типами вещей (и интегрирующими признаками)
горизонта Перещепина-Шиловка явились нижеследующие.
Костяные обкладки передней луки седла (или фольга, покрывавшая эти
накладки), украшенные резным растительным (реже— зооморфным или
антропоморфным) орнаментом, содержали все базовые комплексы
(за исключением Ясиново) горизонта. Причем, растительный орнамент в виде
трехлепестковой пальметты на обкладках из разных памятников (IV Брусяны,
II Катанда, Узунтал, Перещепина) практически идентичен. Трехлепестковая же
стилизованная пальметта украшала отштампованные детали поясного набора из
Ясиново [Айбабин 1985, рис. 3]. По стилистике очень близок к описанному
орнамент одной обкладки из Верхнечирюртовского могильника [Магомедов
1975, рис. 1 -14]. Накладки с зооморфным и антропоморфным орнаментом из
Шиловского и Верхнечирюртовского погребений выполнены с большим
Мастерством в реалистическом стиле. Наличие обкладок передней луки седла
описанных разновидностей является основным диагностирующим признаком
горизонта Перещепина-Шиловка.
277

Золотые (или серебряные, покрытые золотом) вещи содержались во всех
комплексах (за исключением II Катан да к. 5) горизонта, что отражает
достаточно высокий статус их владельцев.
Ременные бляшки (кроме Верхнечирюртовского и II Катандинского
комплексов) были изготовлены в технике штамповки и имели тисненый (чаще
растительный) орнамент. Как было отмечено выше, такая технология
изготовления поясных бляшек характерна для достаточно небольшого
хронологического отрезка— второй половины VII в. [Амброз 1971а, с. 120—
122; Балинт 1995, с. 43—44]. Форма накладок чаще всего имела геральдические
очертания (Шиловка 1/2, Перещепина, II Брусяны (2/1), IV Брусяны, Ясиново,
Портовое, Директорская Горка). На ременной основе бляшки всегда
закреплялись при помощи штифтиков (или петелек), напаянных на
внутреннюю поверхность изделия; иногда (Шиловка 2/2, Директорская Горка)
крепежный шпенек закреплялся в пасте. Редко (Перещепина, Шиловка 1/2,
Портовое) детали ременных гарнитур инкрустировались вставками из стекла и
хрусталя, что продолжалось также достаточно недолго и связано с модой на
“роскошные” пояса с псевдопряжками, пик которой в Европе приходится на
середину VII века [Гавршухин, Обломский 1996, с. 93].
Серьги из комплексов горизонта Перещепина-Шиловка (за исключением
единственной из Катанды II) изготовлены из золота. Их кольца имеют форму
несильно вытянутого овала или круга, что принципиально отличает их от серег
салтовского типа (с кольцом в виде сильно вытянутого вертикального овала),
но сближает с серьгами раннеаварского и среднеаварского времени [Балинт
1995, табл. I, 2, И, 1—5; Амброз 1971а, рис. 8-7, 2]. Кольцо серег отлито
вместе со стерженьком, на который надет камень (сапфир, аметист)
полуовальной формы (Шиловка 1/2, Перещепина, Ясиново). Иногда вместо
камня в нижней части кольца серьги напаивалась гроздь-пирамидка из золотых
шариков (II Брусяны 2/1), что также сближает серьги горизонта с аварскими
второй половины VII в. Отдельные серьги на стерженьке между бусиной и
кольцом имели пронизку-трубочку (Шиловка 1/2).
Плоскодонные кувшины с округлобоким (яйцевидным) туловом,
отогнутой наружу горловиной и круглой ручкой, закрепленной в средней части
тулова, представлены двумя глиняными (Шиловка 1/2, Ясиново) и одним
деревянным (Перещепина), обложенным серебряными пластинами, сосудами.
А. И. Айбабин и другие авторы полагают, что такая форма посуды восходит к
тюркским образцам [Айбабин 1985, с. 196; Маршак, Скалой 1972, с. 15].
278

для нас же важно, что все известные сегодня образцы подобных кувшинов
найдены в комплексах обозначенного горизонта, и, в силу своей малой
распространенности в пространстве и во времени, они могут стать надежным
хронологическим маркером для этого времени. Считается, что такие глиняные
сосуды (судя по глине и технологии) производились в гончарном центре
Канцерка: один из канцерских кувшинов по форме близок ясиновскому
[Айбабин 1985, с. 196; Смшенко 1975, рис. 56 - 5] и шиловскому.
Но заказчиками такого рода посуды, судя по характеру ее распространения,
были кочевые племена.
Орнамент в виде пальметты перещепинского сосуда — усиливает связь
вещи с обозначенными выше комплексами горизонта.
Отметим (не останавливаясь специально на их рассмотрении) еще ряд
признаков, коррелирующих выделенные комплексы. В 10 из 11 погребениях
(Перещепинский комплекс— не погребение) найдены кости коня; в 9 из 12 —
предметы конской упряжи (стремена, удила, седла, части конской сбруи); во
всех 7 мужских захоронениях (и в Перещепине) было найдено оружие (копья,
сабли, стрелы, палаши).
Однако, последние признаки, усиливая основания для выделения
горизонта, все же являются хронологическими маркерами второго уровня.
Основными типами интегрирующих вещей (признаками), определяющими
горизонт Перещепина-Шиловка как некий хронологический срез, являются
следующие: костяные орнаментированные особым образом обкладки передней
луки седла; округлобокие плоскодонные сосуды с боковой округлой ручкой;
орнамент в виде пальметты; отштампованные из тонкого листа цветного
металла ременные бляхи-накладки и наконечники, украшенные тисненым
орнаментом; а также серьги с округлым (или слегка овальным) кольцом,
имеющим в нижней части привеску в виде насаженной на стерженек большой
каменной бусины овальной формы или в виде пирамидки из напаянных шариков.
Все приведенные выше аналогии указывают на то, что диапазон
горизонта следует определять в пределах второй половины VII века.
Эту дату не опровергают монеты из Верхнечирюртовского могильника.
& кургане 17 (комплекс с седельными накладками) был найден византийский
солид Маврикия Тиберия (586—601 гг.); в кургане 14 найдена опорная для даты
Могильника, по мнению И. О. Гавритухина [Гавритухин, Обломский 1996,
с-79], монета-подвеска— подражание солиду Константа II и Константина
(654—659 гг.).
279

Не противоречит предлагаемой хронологии находка в Шиловском
могильнике (1/2) монеты Ираклия— Ираклия-Константина (610—641 гг.);
а также весь комплекс поздних византийских монет Перещепинского клада
[Вернер 1988, прилож. 17—18].
Поздняя дата горизонта подтверждается находками в ряде комплексов
пряжек шиловского этапа их эволюции (конец VII века); а также находка
поясного набора катандинского облика в могиле с костяной обкладкой луки
седла (Катанда II). Поскольку А. А. Гаврилова считает это погребение самой
ранней могилой катандинского типа с элементами кудыргинской эпохи
[Гаврилова 1965, с. 61], мы, соглашаясь с ней, относим этот комплекс к концу
VII века.
Таким образом, дата горизонта Перещепина-Шиловка определяется
рамками второй половины VII века.
Этим же временем следует определять дату всех вышеперечисленных
праболгарских погребений с ременной гарнитурой зиновьевского и шиловского
облика.
Что касается определения верхней хронологической границы
праболгарских комплексов с инвентарем, то, пожалуй, самой поздней в серии
ременных накладок является коньковидная накладка салтовского облика
[Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998, рис. 16, 29], происходящая из насыпи
кургана 14 Брусянского П могильника. Такого рода накладки на Каме известны
в материалах конца VIII — IX в. сухоложской стадии неволинской культуры
[Голдина, Водолаго 1990, табл. LXIX, 25], урьинской стадии ломоватовской
культуры [Голдина 1979, рис. 1 - 298], мыдланыиайской стадии поломской
культуры [Голдина 1995, рис. 6 - 46]. В Крыму ранняя дата такого рода
накладок определяется второй половиной VIII в. [Айбабин 1982, с. 174].
В болгаро-аланских материалах Северного Кавказа подобная накладка
датируется эпохой второй половины VIII — первой половины IX в. [Каминский
1987, рис. 10 - 64].
По всей видимости, определяя верхнюю хронологическую границу
праболгарских памятников Среднего Поволжья, следует ориентироваться на
дату коньковых накладок, время появления которых в Прикамье — конец VIII
века. А поскольку в серии праболгарских средневолжских материалов находка
вещи “салтовской” эпохи представлена единственным экземпляром, определяя
позднюю дату наших памятников, вероятно, имеет смысл говорить о самом
конце VIII века. При этом следует иметь в виду то, что речь в данном случае
280

идет о дате погребений с узкодатирующим инвентарем. Не исключено, что
безинвентарные погребения с западной ориентировкой, совершенные в
неглубоких ямах, будут датироваться более поздним временем.
Таким образом, праболгарские памятники Среднего Поволжья
датируются второй половиной VII — VIII вв.
Предлагаемой дате (определенной, главным образом, по материалам
ременных наборов, хронология которых на сегодняшний день является
наиболее разработанной) не противоречит датировка других предметов
материальной культуры, найденных в праболгарских комплексах. Причем,
датировка одних предметов (конская упряжь, предметы вооружения, орудия
труда) — более широкая; дата других (зеркала, серьги, бусы) — укладывается в
предложенный хронологический диапазон.
Сегодня в раннесредневековой археологии не существует сколь-нибудь
определенных оснований для хронологического членения материалов конца
VII — VIII вв. (неволинские, катандинские, деменковские, брусянские
комплексы).
Вместе с тем, интересным представляется проследить возможную
корреляцию вещевого инвентаря и одной из обрядовых групп комплексов
новинковского типа (ингумации индивидуальные взрослые), которая по
деталям погребального обряда разделилась на погребения, условно
обозначенные (по ориентированности костяка) как “восточные”, “северные” и
“западные”.
Погребения новинковского типа с восточной ориентировкой скелета
содержали более архаичный вещевой материал: поясную гарнитуру
геральдического типа, а также вещи горизонта Перещепина — Шиловка.
В этих же комплексах были найдены вещи, датирующиеся временем не
позднее VH века. В частности, зеркала пелопонесского типа, содержащиеся в
комплексах II Брусянского (34/2) и Малорязанского (3/2) могильников в
склепах джетыасарской культуры взаимовстречаются с поясной гарнитурой
геральдического типа [Левина 1993, рис. 49, 2]. Перстни с кастом из рубленой
бронзовой проволоки, подобные найденному во II Брусянском могильнике
(24/3), в материалах Верхнечирюртовского могильника найдены в комплексе с
Подражанием монете 613—625 гг. [Магомедов 1983, рис. 26 - 10, 27 - 76;
Гавритухин, Обломский 1996, рис. 81 - Я], а в древностях неволинской
Культуры являются характерной находкой в погребениях бартымской стадии
(конец VI — VII в.) [Голдина Водолаго 1990, табл. LXVII, 72].
281

Кроме того, как уже было отмечено выше, целый ряд деталей поясной
гарнитуры из комплексов с восточной ориентировкой скелета был изготовлен
по старым технологическим стереотипам, когда крепежные шпеньки
напаивались на внутреннюю сторону изделий.
В комплексах с северной ориентировкой погребенных напротив— вся
ременная гарнитура изготовлена по технологическим канонам VIII века
(брусянская, неволинская, деменковская, катандинская). Приведенные же выше
аналогии псевдошарнирным цельнолитым пряжкам варианта Па позволяют
датировать их временем не ранее второй половины VIII века. Небезынтересно
отметить и то, что высокие узкогорлые кувшины с округлым, как бы срезанным
снизу туловом (так называемого “салтовского” типа), на могильниках
новинковского типа встречены только в погребениях с северной ориентировкой
скелета и в двух подкурганных кремациях. Следует упомянуть и то, что
коньковая накладка из насыпи кургана 14 Брусянского П могильника была
найдена вместе с “салтовским” кувшином среди погребений с северной и
северо-западной ориентировкой. Заметим, что все погребения в каменных
оградках имели северную ориентировку. Не исключено, что появление в
могилах с северной ориентировкой новых типов вещей (кувшины
“салтовского” типа высоких пропорций) и новых элементов погребального
обряда (оградки, северная ориентировка костяков) маркирует приток из степи
на Среднюю Волгу новых групп населения (союзных или родственных
праболгарам племен).
Все эти наблюдения позволяют предполагать, что погребения
новинковского типа с ориентировкой костяков в северном секторе были
совершены позднее “восточных”. Условной (поскольку оснований еще
недостаточно) нижней датой для “северных” могил пока (в свете немногих
аналогий) возможно считать середину VIII века.
Что касается третьей группы индивидуальных взрослых ингумаций
новинковского типа (с западной ориентировкой костяков), то относительное ее
место на хронологической шкале достаточно четко определяется
взаимовстречаемостью признаков погребального обряда. Однако, абсолютную
дату этой самой поздней группы праболгарских погребений новинковского
типа установить достаточно сложно, поскольку многие из них не содержат
погребального инвентаря. Отдельные немногочисленные находки Ю
погребений этой группы (наконечник копья, трензеля, железные пряжки,
керамика, пряслица) не являются узкодатирующими.
282

Существующие обстоятельства (в частности, отсутствие в погребениях с
западной ориентировкой узкодатирующего инвентаря) не позволяют
обоснованно очертить хронологические рамки этой группы погребений. В этой
связи, до появления новых материалов представляется целесообразным
опираться на данные вышеописанных датирующих вещей (в частности,
ременных украшений) и определять верхнюю дату праболгарских памятников
Среднего Поволжья (а, соответственно, и дату комплексов с западной
ориентировкой костяков) концом VIII в. или рубежом VIII—IX вв.
О времени прихода болгар на Среднюю Волгу
Вышедшие в свет монографии самарских исследователей [Багаутдинов,
Богачев, Зубов 1998; Матвеева 19976] ввели в научный оборот принципиально
новый массив источников, связываемых авторами с праболгарами VII - VIII вв.
Опубликованные материалы вызвали живейший интерес колпег-археологов,
медиевистов, искусствоведов и инициировали дискуссию по их интерпретации.
Особый интерес исследователей вызвали вопросы этнокультурной атрибуции
памятников, их хронологическая позиция, а также моменты, связанные с
истолкованием изображений на пластинах из Шиловского могильника.
В настоящей работе мы вернемся к вопросу о нижней хронологической
границе праболгарских памятников Среднего Поволжья. Это обусловлено
двумя обстоятельствами. Во-первых, за истекший, после выхода монографий,
период появились новые материалы, позволяющие уточнить некоторые
датировки. Во-вторых, затихшая было интереснейшая дискуссия о хронологии
раннесредневековых древностей (участниками которой в разные годы были
A.	К. Амброз, Р.Д. Голдина, И.П. Засецкая, В.Б. Ковалевская, Г.Е. Афанасьев,
М.Б. Щукин, А.И. Айбабин, И.О. Гавритухин, А.В. Богачев и др.)
возобновилась с новой силой. В эпицентре ее оказались кочевнические
материалы третьей четверти VII века и, в частности праболгарские древности
Среднего Поволжья.
Ряд исследователей (А.В. Гадло, Р.Д. Голдина, И.П. Засецкая,
B.	Б.Ковалевская, В.А. Могильников) в отзывах на монографии и докторскую
Диссертацию А.В. Богачева согласились с нашим определением
хронологической позиции памятников, оставленных праболгарами на Средней
Волге. Другие - приняли ее с разного рода оговорками. К примеру,
283

С.А. Плетнева писала: «Археологи, открывшие и опубликовавшие их, считают
их праболгарскими и датируют концом VII - VIII вв. В целом, можно
согласиться с этой датой» [Плетнева 1999, с. 201]. В.Е. Флерова, не соглашаясь
с выделением горизонта Перещепина-Шиловка, тем не менее, признает
синхронность Перещепины и Шиловского могильника [Флерова 2001].
И.О.Гавритухин также категорически против выделения этого горизонта
[Гавритухин 2000, с. 28-31], однако, давая хронологическую оценку материала,
он пишет: «Шиловский комплекс справедливо относится А.В. Богачевым к
показательным для начала нового этапа истории Поволжья, связанного с
эпохой войн и миграций, прокатившихся в 3-ей трети VII века» [Гавритухин
2000, с. 30]. А самые ранние погребения из Брусян (синхронизированных нами
с комплексами Ясиново, Директорская горка и др.) И.О. Гавритухин отнес к
«хронологическому горизонту «Вознесенка-Озора», датируемому около конца
VII - начала VIII вв. (после 670/680 гг.) [Гавритухин 2000, с. 29].
Однако, если отвлечься от гносеологических конструктов
(хронологических горизонтов), то дата самых ранних праболгарских
комплексов Среднего Поволжья (Шиловка, Брусяны IV к. 2 п. 2, Брусяны II к.2
п.1, Новинки к.7 п.1), у А.В. Богачева (в пределах второй половины VII в.)
и И.О. Гавритухина (последняя треть VII в.) практически совпадает.
Из современных исследователей раннесредневековых кочевнических
древностей лишь А.В. Комар приподнял нижнюю хронологическую границу
праболгарских древностей Среднего Поволжья до 705-725 гг., категорически
исключив VII век. Аргументируя свою позицию, автор пишет: «факт полного
отсутствия таких наборов (геральдические поясные наборы - А.Б.) в комплексах
«новинковского» типа свидетельствует о появлении данного населения на
Волге не ранее горизонта Вознесенки» [Комар 2001, с. 30]. Это не есть факт.
И в этой связи, возвращаясь к вопросу о времени прихода болгар на
Волгу, мы подойдем к проблеме посредством полемики с А.В. Комаром -
молодым и, несомненно, одаренным украинским исследователем.
В скобках заметим, что жанр научной полемики всегда обостряет
проблему и, бывает, не обходится без колких выпадов, острых словечек,
эмоциональных выплесков и перехлестов (см. дискуссию [Богачев 20016;
Гавритухин 2001а]). И, в высшей степени замечательно, если научный спор не
мешает его участникам (как, например, мне и И.О. Гавритухину) оставаться
добрыми друзьями и отзывчивыми коллегами.
284

В одной из своих сравнительно недавних статей А.В. Комар предложил
свое видение датировки и этнокультурной принадлежности Шиловских
курганов [Комар 2001]. В ней автор предложил весьма оригинальную трактовку
погребального обряда, материальной культуры и идеологических
представлений кочевников региона Средней Волги. Чтобы понять принципы
методологии исследователя, мы позволим себе процитировать один пассаж из
этой, на наш взгляд, весьма спорной работы.
«Самарская Лука представляет собой вытянуто-овальную зону,
напоминающую монгольские куруки... Курган 1 могильника Брусяны III пока
единственный курган с ровиком внутри природного Самарского курука... Для
остальных погребений новинковского типа роль сакрального защитного рва
выполнял изгиб Волги, поэтому данное население следует считать
идеологически родственным группе хазар...» [Комар 2001, с.37]. Из текста
понятно, что единственным основанием для такого нетривиального
умозаключения явилась форма излучины Волги в плане. Именно такого рода
логика легко позволяет назвать арбуз футбольным мячом (тем более, что
оснований на это в данном случае будет даже больше, поскольку здесь
одинакова не только форма, но и размеры объектов!). И если для А.В. Комара
Самарская Лука - это «курук - территория мертвых» [Комар 2001, с.37], то,
к примеру, для К. Цукермана это зона обитания живых барсилов: «Положение
Самарской Луки, убежища баслов, указывает на истинное местонахождение
Барсилии» [Цукерман 2001, с. 328]. И основанием для такого вывода
послужили в последнем случае не умозрительные представления о форме,
а анализ содержания армянских и арабских письменных источников.
Но самое досадное то, что А.В. Комар позволил себе банальную
фактологическую неточность - к. 1 Брусянского Ш могильника не является
единственным курганом с ровиком на Самарской Луке. В монографии
Г.И.Матвеевой, на которую неоднократно ссылается А.В. Комар, и в тексте, и в
рисунках представлены материалы о 3-х курганах с ровиками Новинковского
могильника [Матвеева 19976, с. 22, 24, 27, рис. 52, 57, 65]. К слову сказать,
неточность эта в упомянутой работе А.В. Комара - далеко не единственная.
Но об этом ниже.
Пассаж А.В. Комара в данном случае приведен как яркая иллюстрация
цНтуитивного подхода к решению проблемы. Однако, основаниями и
Инструментами научного подхода в археологии всегда были особые методы и
285

Рис. 81. Ременные принадлежности из самых ранних (вт. пол. VII в.) комплексов
праболгар Среднего Поволжья (классическая геральдика выделена пунктиром)
286

процедуры анализа источников (классификация, типология, корреляция,
сериация и др.). Ведь только при таком подходе (когда одной классификации
Противопоставляется другая, более детальная, когда сериация одного
исследователя оспаривается иной сериацией, построенной на других признаках)
научный спор имеет смысл. И об этом мы писали [Богачев 20016].
Исходной точкой в археологии является археологический источник -
конкретный факт материальной культуры - артефакт. Нередко какая-нибудь
находка может одномоментно поколебать и даже разрушить сложные
гипотетические конструкции того или иного автора. И как зачастую горько
расставаться с собственными выводами, очевидно, знает каждый ученый. Но
это не повод, чтобы не считаться с новыми материалами. Просто такова
специфика науки, где приходится работать с ничтожной выборкой из массива
источников, находящихся в земле.
Академик Н.П. Бехтерева отмечала: «правдивость в науке - в том, чтобы
не умолчать и о тенденциях, и об отклонениях. А в науке о человеке «изымать»
- ну ладно, не принимать во внимание - и не умно, и просто опасно» [Бехтерева
1999, с. 141].
Хоть археология и не медицина, но и здесь такое «изымание» случается.
Впрочем, в нашей науке есть и более тонкие приемы подмены основания.
Например, если артефакт невозможно умолчать, его всегда можно назвать,
например, имитацией или дериватом.
Немного о «дериватах» А.В. Комара и их хронологии.
«В восточнотюркской манере выполнена имитация геральдического
наконечника из п. 1 к. 7 Новинковского могильника - это лишь дериват» [Комар
2001, с. 31]. Начнем с того, что дериват - это производное от чего-либо, ранее
существовавшего и, чтобы назвать ту или иную вещь дериватом, нужно иметь
определенные на то основания. При этом необходимо не просто обозначить это
производное, а, по меньшей мере, выстроить некий обоснованный
типологический ряд, в самом конце которого и должна находиться вещь-
Дериват. А.В. Комар, назвавший дериватом типичный геральдический
наконечник с боковыми выступами и приостренным (кормовидным)
окончанием, этого не сделал. И, следовательно, этот его тезис - не научно
обоснованная гипотеза, а просто его личное мнение, которое можно принять во
внимание (а можно и не принимать). Но нельзя не принять во внимание
Тотально разработанную, статистически обоснованную Р.Д. Голдиной и ее
Аниками шкалу раннесредневековых древностей Прикамья, где, в частности,
287

в погребениях бартымской стадии (конец VI - VII в.) неволинской культуры
идентичные наконечники пояса (подчеркиваю, не просто схожие, а точно такие
же) были найдены неоднократно [Голдина, Водолаго 1990, табл. LXVII, 22,23].
И это есть факт.
Другой факт, а точнее игнорирование оного, мы наблюдаем, когда
А.В.Комар рассуждает о том, что «штампованные бляшки-розетки из п. 1 к. 2
Брусянского IV могильника - имитация характерных бляшек горизонта
Вознесенки», и что они не являются геральдическими [Комар 2001, с. 30]. На
какое-то время, опустив дискуссию о типологии бляшек, обратим внимание
А.В. Комара на то, что именно в этом комплексе была найдена цельнолитая
пряжка с типичным геральдическим щитком, хоботовидным язычком и
шпеньками, напаянными на внутреннюю поверхность рамки. Другими словами,
этот тип пряжек является одной из ярких разновидностей геральдических
изделий Евразии (агафоновские на Каме, зиновьевские на Волге и т.д.).
Хронология и типология этих вещей обсуждалась неоднократно (А.К. Амброз,
Р.Д. Голдина, И.О. Гавритухин, А.В. Богачев и др.). В монографии
«Праболгары на Средней Волге», помимо вербального описания [Багаутдинов,
Богачев, Зубов 1998, с. 90], ее прорисовка давалась дважды
(в классификационной таблице пряжек и в приложении), была сделана ее
типологическая и хронологическая оценка [Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998,
с. 152]. Не заметить всего этого А.В. Комар не мог. Почему же в тексте его
статьи нет даже намека на существование этой пряжки? Причина проста -
наличие оной просто-напросто перечеркивает все построения автора. А ведь
мог бы и ее назвать дериватом. Во всяком случае, это выглядело бы более
наукообразно, нежели простое замалчивание факта.
Впрочем, в отсутствии чувства меры упрекнуть А.В. Комара нельзя - он
все же признал факт того, что существует два «настоящих геральдических
наконечника данного типа в п. 1 к.2 Березовского I могильника, но погребение,
как уже отмечалось выше, уверенно относится к горизонту Вознесенки», т. е. к
705 -725 гг. [Комар 2001, с. 31].
А на наш взгляд, авторы, опубликовавшие данный комплекс, приведя
обширный круг аналогий, весьма убедительно и не менее уверенно датировали
его третьей четвертью VII века [Скарбовенко, Сташенков 2000, с. 178].
Подводя итог нашей краткой полемике с А.В. Комаром, процитируем
очень, на наш взгляд, верное замечание И.О. Гавритухина: «Передатировки
А.В.Комара основаны на ряде явно неоднозначных этнокультурных атрибуций,
288

палеосоциологических и исторических интерпретаций, но прискорбной
краткости, даже эскизности, в анализе собственно археологических
материалов» [Гавритухин 20016, с.41].
Возвращаясь к собственно археологическому материалу, в частности, к
определению типологии штампованных бляшек-накладок, найденных в
погребениях II Брусянского (к. 2 п. 1), IV Брусянского (к. 2 п. 1) и I
Березовского могильника (рис. 81), следует сказать следующее. Да,
действительно, ременные бляшки-накладки с продавленным на них рисунком
отличаются от геральдической классики. Но ведь и пред геральдическая
гарнитура новоселковского этапа эволюции поясных украшений на Средней
Волге [Богачев 1992в] тоже отличается от классической геральдики. В свое
время И.О. Гавритухин написал: «А.В. Богачев выделил ряд пряжек,
позволяющих считать некоторые геральдические наборы в рамках указанного
периода более архаичными... Оценка этой перспективы и привела нас к
выделению трех горизонтов геральдической гарнитуры Поволжья»
[Гавритухин, Обломский 1996, с.86]. Ключевым в этой цитате является то, что у
геральдической гарнитуры есть горизонты. Сколько их - вопрос другой, но они
есть.
Еще в 1971 году в своей известной работе А.К. Амброз предложил
выделить этапы эволюции геральдических наборных поясов VI - VII вв.
«Выделяются четыре группы: I - второй половины VI века...., П - VII век...,
Ш- тисненые и вычурные из аварских могил и из Среднего Поднепровья...»
[Амброз 1971а, с. 118].
Солидная подборка этой самой тисненой а вычурной геральдики из
Карпатской котловины переопубликована И.О. Гавритухиным. Симптоматично
то, что в подрисуночной подписи автором обозначено: «Комплексы,
содержащие элементы ременной гарнитуры	геральдического стиля»
[Гавритухин, Обломский 1996, с. 257, рис. 75]. Да - элементы, но все-таки
геральдики.
Другими словами, и в Прикарпатье, и в Поднепровье, а теперь уже на
Средней Волге выявлена группа материалов последней фазы существования
Геральдических гарнитур. Вслед за А.К. Амброзом, эти вещи можно назвать
въ1чурной геральдикой, или поздней геральдикой, или постгеральдикой - это
сУти не меняет.
Для оценки хронологической позиции	этих изделий важным
представляется то, что в комплексах с постгеральдическими вещами имеется и
289

классическая геральдика. Например, в Вознесенском комплексе присутствует
геральдическая цельнолитая пряжка с характерным якорьковидным щитком
[Приходнюк 2001, рис. 38 - 4]. В Березовском (к. 2 п. 1) и IV Брусянском
(к. 2 п.1) погребениях, как уже отмечено выше, были найдены соответственно
классические геральдические накладки и геральдическая же пряжка.
Но не менее принципиально и то, что во всех этих комплексах
отсутствует классическая предсалтовская (неволинская - на Каме, брусянская -
на Волге) гарнитура. А с учетом того, что время появления в Волго-Камье
неволинских и брусянских поясов определено достаточно точно (конец VII
века), следовательно, верхняя хронологическая граница комплексов с
постгеральдикой должна упираться именно в эту дату. На наш взгляд, такая же
(или примерно такая) хронологическая ситуация должна быть и на Днепре.
Именно поэтому датировка горизонта Вознесенки в рамках последних
десятилетий VII века, предложенная И.О. Гавритухиным [Гавритухин 2000,
с. 29; Гавритухин 20016, с. 46], устраивает нас в большей степени, нежели,
скажем, датировка этого горизонта 705 - 725 гг., предложенная А.В. Комаром
[Комар 1999, с. 131 - 132].
Таким образом, самые древние на сегодняшний день погребения
праболгар на Средней Волге относятся ко времени второй половины VII века
(рис. 81). Вероятно, одни из них (Шиловка, Березовка к. 2 п. 1) являются более
ранними, другие (II Брусяны к. 2 п. 1, IV Брусяны к. 2 п. 1, Новинки к.7) - более
поздними. Но рассуждать сегодня об их точной хронологической позиции в
пределах указанного периода, на наш взгляд, было бы преждевременным.
Совсем недавно вышла новая большая статья А.В. Комара, в которой
автор самым подробным образом осветил ход дискуссии о хронологии
раннесредневековых кочевнических древностей Среднего Поволжья [Комар
2010]. Историографическая ценность статьи безусловна. Но вот что касается
методики группировки материала по группам, показанной на рисунке 5,
названным автором «корреляцией деталей ремней», то она на наш взгляд,
далеко не безупречна. Начнем с того, что в предлагаемой схеме есть явные
ошибки. К примеру, перепутаны комплексы из разных могильников
(вертикальные колонки №№ 19 и 20); в вертикальной колонке № 8 прорисовки
оборотных сторон поясных накладок (Брусяны II к. 34 п. 2) даны как некие
отдельные артефакты. Как мы показали выше, такого рода небрежное
отношение к источнику характерно для А.В. Комара. Однако, возражение
вызывает и сама авторская трактовка метода: как, скажем, возможно
290

коррелировать между собой поставленные А.В. Комаром в одну горизонталь
(строка I) шарнирные пряжки с длинными щитками (колонки №№ 14 и 17)
и цельнолитые пряжки с короткими полукруглыми щитками?! Нам
представляется, что названные два признака перевешивают один
единственный признак «форма рамки». Быть может, если бы А.В. Комар,
объяснил все тонкости своей методической кухни, такого и других подобных
вопросов не возникло бы, но автор и в этой своей работе, увы, этого не сделал.
В этой связи выводы автора статьи о значительном омоложении праболгарских
памятников Поволжья, даже с учетом поправки на археологизацию [Комар
2010, рис. 6], нам представляются не вполне убедительными.
В свое время, говоря об относительной хронологии раннесредневековых
материалов Среднего Поволжья [Богачев 1992в], мы «привязали» нашу
периодизацию к хронологической схеме Р.Д. Голдиной, разработанной для
ломоватовской культуры Прикамья. И сегодня, спустя 20 лет, этот шаг нам
представляется верным. «Да, схема Р.Д. Голдиной разработана давно, но разве
кто-то доказал, что неволинский тип датируется IX в., а, может быть, кто-то
выяснил, что агафоновский тип появился в V в.? А раз этого не произошло,
очевидно, следует считаться даже со старыми схемами» [Голдина 2010, с. 49].
Об этнокультурной компоненте праболгар Среднего Поволжья
В одной из наших недавних работ мы попытались подойти к вопросу об
этнокультурной компоненте праболгар Среднего Поволжья VII—VIII вв.
[Богачев, Зубов, 2008].
Было произведено типологическое сопоставление материалов по 26
признакам (рис. 82 - 84), которые, на наш взгляд, несут определенную
этническую нагрузку. Сравнение (рис. 85 - 86) проводилось с материалами из
могильников, которые традиционно связываются с сибирскими тюрками
(регионы Сибири, Алтая и Казахстана), донскими болгарами (донской вариант
салтово-маяцкой культуры), приазовскими хазарами (междуречье Сала и
Маныча), сармато-аланами Северного Кавказа и аварами Юго-Восточной
Европы. Нам показалось уместным сопоставить отдельные признаки,
^фиксированные в материальной культуре праболгар Среднего Поволжья,
с археологическими материалами именьковской и кушнаренковской культур,
к°торые заселяли регион до прихода на эти территории болгарских племен или
291

Рис 82. Графическое изображение этнокультурных индикаторов элементов
погребального обряда («признаки» к рис. 85, 86).	1	- ровики
подпрямоугольные, 2 - оградки каменные; 3 наброска каменная; 4 -
катакомба; 5 - ступень, подбой; 6 - сопогребение с конем.
292

Рис. 83. Графическое изображение этнокультурных индикаторов вещевого
инвентаря («признаки» к рис. 85, 86) - обкладки седла; 8 - кинжалы
уйбатского типа; 9 - кистени; 10 - мотыжки; 11 - топор-чекан; 12 - серьги
«аварские»; 13 - путовые пряжки; 14 - игральная кость; 15 - S-видные
псалии; 16 - серьги «салтовские». Масштаб не соблюден.
293

Рис. 84 Графическое изображение этнокультурных индикаторов вещевого
инвентаря («признаки» к рис. 85, 86) -«брусянские» пояса; 18 - детали
«салтовских» поясов; 19 - сибирские пояса, 20 - амфоры яйцевидные; 21 -
сосуды кушнаренковские; 22 горлышко бурдюка; 23 - кувшин типа
«Канцерка»; 24 - кувшины салговские; 25 - округлобокие горшки; 26 -
миски сармато-аланские. Масштаб не соблюден
294

были ближайшими соседями. Кроме того, представляется важным увидеть
влияние материальной культуры праболгар Средней Волги второй половины
VII-VIII вв. на культуру ранних болгар конца VIII-IX вв. (Больше-Тарханский,
Танкеевский и др. могильники).
Наибольшее количество признаков (14) совпало с признаками
погребального обряда (5 случаев - подкурганные захоронения, каменные
наброски, каменные оградки, наличие у могилы ступени или подбоя,
сопогребения с конем) и элементами материальной культуры (10 случаев -
«салтовские» пояса и серьги, «брусянские» (катандинские) и «сибирские»
пояса, мотыжки, коленчатый кинжал, S-образные псалии, путовые пряжки,
костяные обкладки седла и сосуд типа «Балка Канцерка») сибирских тюрок.
По числу признаковых совпадений на втором месте находятся хазары
Приазовья. Погребальный обряд (4 случая) схож с погребальной обрядностью
праболгар Среднего Поволжья по следующим параметрам: «подкурганные
захоронения, «ступень, подбой», «подпрямоугольный ровик», «сопогребение с
конем». Вещевой инвентарь совпадает по следующим признакам (8 случаев):
«салтовские» пояса и серьги, «округлобокие горшки» и «салтовские» кувшины,
яйцевидные амфоры, мотыжки, костяные горловины бурдюков и игральные
кости.
Сравнение с донскими болгарами (салтово-маяцкая культура) дало два
совпадения в погребальном обряде («ступень, подбой» и «катакомба») и семь
совпадений вещевого инвентаря («салтовские» пояса и серьги, «округлобокие
горшки» и «салтовские» кувшины, яйцевидные амфоры, кистени и топоры-
чеканы).
Сравнение с сармато-аланами дало два совпадения признаков
погребального обряда («подкурганные захоронения» и «катакомба») и четыре
совпадения по категориям инвентаря (кувшины типа «Балка Канцерка», миски
сармато-аланские, топоры-чеканы, костяные обкладки седла).
Связи праболгар Среднего Поволжья с аварами южно-русских степей,
вероятнее всего, были крайне эпизодическими, что и проявилось лишь в одном
признаковом совпадении по погребальному обряду - «сопогребение с конем»,
что является в целом общетюркской традицией и совпадение по признаку
вещевого инвентаря - «аварские» серьги.
Сравнение с материалами местных поволжско-приуральских культур
Сказало слабые связи их с праболгарами Средней Волги. Кушнаренково -
295

Компонент
Признак
Восточный
компонент
(Сибирь, Алтай,
Казахстан)
Юго-западный
компонент
(Подонье,
Приазовье,
Северный
Кавказ)
Местный
компонент
(имекьково,
кушнаренково)
Подкурганные захоронения
"Vх* VV-* 'v - г
^ 4 -Й/ ’У/
У У ' :Хр \
«Салтовскне» пояса
Сопогребение с конем
Обкладки седла
*> ■ » •i /V \r't < vJ. ’
•v> A ‘ v '
?«A
Серьга «салтовскне»
4
Мопгыжкн
Ьжтгг
Кувшин типа «Канцерка»
ЖЖ-Уч
1 “V >ч' * *v
Оградки каменные
«Брусянскне» пояса
Сибирские пояса
£7?; ГЧ 'У 1Ь'' v V
Ik,' ' '< A,,-s /: A, £<V
Наброска каменная
щ&фщФ
S-видные лсалии
Путовые пряжки
Кинжалы уибатского типа
тшш
Ступень, подбой
,гч»
Ровики подпрямоугольн.
74 !& ?>:~ ,jy
Катакомба
Кистени
« ч -л ->*: -
Топор-чекан
I ”0 -^У>>
Игральная кость
Миски сармато-аланские
}/ S^tv:SI'£-rJ -/?'л
Кувшины салтовские
А'% кРу'ж
Амфоры яйцевидные
- у- •' «Я
Горлышко бурдюка
fa Л»:--"’-'..;-.!"’'.
Серьги аварские
'Аъу-
Округлобокие горшки
.л ГУ\"
% vr. ; у <.<* Л 4* -ч $
\ ' ; v >* »? v
Сосуды кушнаренковскпе
yV-jr ty л’
Рис. 85. Территориальное распределение этнодиагностирующих элементов
обряда и инвентаря праболгар Среднего Поволжья
296

3 признака («подкурганные захоронения», «салтовские» пояса, сосуды
1сушнаренковские), именьково - одно совпадение по признаку «округлобокие
горшки».
Наконец, весьма интересны результаты сопоставления праболгар с их
наиболее вероятными потомками - ранними волжскими болгарами.
В погребальном обряде осталась традиция сооружения ступени, подбоя в
могиле. Общими также являются «салтовские» пояса и серьги, «округлобокие
горшки», кувшины «салтовского» типа и кистени.
Характерным отмеченным явлением стало значительное поле
признаковых совпадений между культурами донских болгар (салтово-маяцкая
культура) и волжских болгар (памятники типа Болыие-Тарханского
могильника), что говорит об их общих этнокультурных корнях.
Приведенные признаки и их сочетания не обозначают, что праболгары
Среднего Поволжья являются наследниками в большей степени одной и в
меньшей степени другой культурной традиции. Культура праболгар на Средней
Волге является синтетической, вобравшей в себя многие традиции
кочевнических культур Евразии и, в то же время, в целом не похожа ни на одну
из этих культур.
Памятники ранних болгар типа Болыие-Тарханского могильника (конец
VIII—IX вв.) на Средней Волге изучаются с середины XX века. Они
опубликованы монографически [Генинг, Халиков 1964], а также представлены
в разного рода сводных энциклопедических изданиях по археологии
[Археология СССР 1981; История татар 2006]. И это обстоятельство избавляет
нас от подробного описания материальной культуры этих племен. Подчеркнем
лишь ряд, на наш взгляд, важных обстоятельств. Прежде всего,
раннеболгарские могильники больше-тарханского типа хронологически
смыкаются с праболгарскими памятниками новинковского типа. Истоки
материальной культуры «больше-тарханцев» (салтовские кувшины, салтовские
серьги, западная ориентировка погребенных и проч.) в полной мере проявились
в поздних новинковских комплексах. Различия же двух этих, несомненно
Родственных, групп памятников обусловлены, с одной стороны, хронологией
материалов, а с другой - проникновением в тюркский раннеболгарский этнос,
110 мере его продвижения на север, различных групп местного прикамско-
пРиуральского населения.
297

Этнокультурные индикаторы
(знаки) элементов погребального
обряда и инвентаря
Рис. 86. Совстречаемость элементов погребального обряда и инвентаря
праболгарских могильников Поволжья
298

В дальнейшем на Средней Волге процесс метисации различных групп
кочевников-тюрков между собой, а также с прикамско-приуральскими
этническими группами, продолжился. В процессе оседания болгар на землю и
создания государственности эта тенденция развивалась, что в конечном итоге
привело к формированию в Волго-Камье единого болгарского народа.
Комплекс костяных пластин из Шкловского могильника
Шиловские	костяные	пластины - украшенные	искусной
высокохудожественной сюжетной резьбой обкладки передней луки седла
раннесредневекового всадника (рис. 87). Они найдены в Ульяновской области в
1992 г. экспедицией Самарского государственного университета под
руководством Р.С. Багаутдинова во время исследования Шиловского
курганного могильника, оставленного праболгарами во второй половине VII в.
[Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998]. Они являются одним из самых ярких и
значительных открытий в археологии болгар, да и во всей раннесредневековой
археологии. Их репродукции украсили многие современные издания,
посвященные вопросам археологии и истории раннесредневековых кочевников
Восточной Европы.
Все рисунки на костяных пластинах выполнены резцом мастера. На них
можно проследить три сюжетные линии. Первая - противостояние двух
космических начал, выраженное в борьбе двух крылатых драконов, под лапами
которых сидят зайцы. Вторая показывает схватку человека и медведя,
задравшего антилопу или лань. Третья - сражение людей-степняков (в легкой
облегающей одежде и с луками) и тяжеловооруженных пеших и конных воинов
(в кольчугах, шлемах, с копьями). На одном из обломков изображена осада
крепости, за стенами которой засели тяжеловооруженные воины. Пластины
представляют собой образец высокого искусства, ранее не встречавшегося и,
вероятно, не местного происхождения. Даже беглый перечень сюжетов
позволяет ученым предполагать присутствие в этом удивительном комплексе
нескольких изобразительных традиций, восходящих к различным культурам
отдаленных областей Евразии.
По мнению Р.С. Багаутдинова, нашедшего и опубликовавшего пластины
из Шиловского курганного могильника, истоки этих изобразительных традиций
следует искать в Иране, Китае и в среде раннетюркских этносов Евразии.
Прежде всего, бросается в глаза связь с художественным наследием
Сасанидского Ирана. В иконографии иранцев встречаются фантастические
крьтатые существа с туловищем льва - сэнмурвы. Крыльями они очень
доминают североевропейских драконов, но самих драконов иранцы
299

Рис. 87. Костяные пластины из Шиловского могильника
300

изображали в виде трехголовых змеев, совершенно не похожих на драконов из
щиловской коллекции. Однако в китайском искусстве драконы выглядят
именно так. Согласно китайской мифологии, дракон соединяет в себе атрибуты
не менее девяти существ: голова верблюда, шея змеи, когти орла, чешуя карпа,
брюхо моллюска, лапы тигра, уши коровы, рога оленя, глаза демона...
На шиловских пластинах образы драконов тоже собирательны, но в отличие от
них китайские драконы не двуногие, а четырехногие. Еще одна деталь,
позволяющая обращаться к китайскому наследию - изображение зайцев.
Наряду с драконом, связующим небесные и земные миры, заяц у китайцев
символизирует Луну. Его обычно и изображали сидящим на Луне и готовящим
эликсир бессмертия. Видимо, подобный заяц и показан на костяной пластине из
Шиловских курганов. Для тюрок (а болгары были тюрками) дракон является
обитателем воздушной сферы. На земле, по представлениям алтайцев и
тувинцев, он связан с личными драгоценностями (эртине) и олицетворяет их.
Согласно тувинским поверьям, драгоценности, которых должно быть девять
(как и атрибутов китайского дракона), придают силу и приносят счастье в этом
мире. У алтайцев драгоценности, связанные с драконом, должны помещаться
вместе с ними в могилу. Шкура зайца у алтайцев символизировала удачу на
охоте и использовалась как изображение посредника между людьми и
светлыми духами. У якутов и алтайцев заячья шкура приносилась в дар хозяину
тайги. Одного из героев мансийской мифологии Эква-Пырища, который
выступал как посредник между высшими духами и людьми, изображали в виде
зайца. Таким образом, заяц в китайской, тюркской и угорской традициях
мыслится как существо, с помощью которого можно получить эликсир
бессмертия, удачу на охоте и связаться с высшими духами. Все это позволяет
приблизиться к пониманию сцены схватки драконов на средневолжских
пластинах.
Другой сюжет - охота на медведя, терзающего лань. Любую сцену
терзания травоядного животного хищником заманчиво связать с так
называемым звериным стилем, широко распространенным в искусстве народов
иранского корня - скифов, савромат, сармат. Не исключено, что и в данном
случае художник отобразил древний иранский миф, переосмысленный
сибирскими племенами. Вероятнее всего, изображение медведя исходит из
среды тюркских и угорских народов. Сама сцена охоты доносит до нас
распространенный в героическом эпосе различных по происхождению народов
сюжет об охотничьих подвигах богатырей. Какой же народ мог создать
произведение искусства, вобравшее в себя иранские, китайские, тюркские и
Угорские традиции? Очевидно тот, который объединил в силу условий своего
%Ществования все эти культуры. Таким народом могли быть только древние
Шорки, а к ним принадлежат и болгары.
Ш	301

РОЛЬ КОЧЕВНИКОВ В ФОРМИРОВАНИИ ЭТНОКУЛЬТУРНОЙ
СРЕДЫ В ЛЕСОСТЕПНОМ ПОВОЛЖЬЕ В V - VIII ВЕКАХ
(ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)
Вплоть до последней трети IV века территория лесостепного Поволжья
была зоной взаимодействия традиционно европейских этнокультурных групп:
иранских, финских, балтских, славянских. Однако в последней трети IV века
гунны “на быстрых конях, все наполняя резней и ужасом” (Евсевий Иероним)
вторгаются в пределы Восточной Европы, полностью изменяя этническую
доминанту в южнорусских степях и на сопредельных территориях.
Исследователи не без основания полагают, что отдельные косвенные
археологические свидетельства проникновения гуннов на Нижнюю Волгу в
сарматскую среду фиксируются в материалах I в. н.э. (погребение с восточным
инвентарем в кургане 51 Сусловского могильника [Минаева 1927, с. 116]).
В частности, И.П. Засецкая считает, “что здесь мы напали на след затерявшихся
в евразийских степях первых переселенцев хунну, впоследствии птолемеевских
“хунов” [Засецкая 1994, с. 138].
Сравнительно недавно на территории Южного Зауралья исследовано
более сотни кочевнических комплексов II - V вв., которые были
идентифицированы как гунно-сарматские [Боталов, Полушкин 1996, с.178-193].
Сегодня, когда все эти материалы еще не систематизированы, достаточно
трудно однозначно говорить об этнических составляющих этих зауральских и
казахстанских памятников. Однако вполне вероятно, что именно эти
этнокультурные группы вынудили часть саргатского населения покинуть
западносибирскую лесостепь, перейти Уральские горы и в конце IV века
начать осваивать Прикамье. Именно с этим угорским населением Р.Д. Голдина
связывает материалы таких могильников как Броды, Курманаево, Верх-Сая,
Качка, Бурково и др. [Голдина 1996, с. 76].
И.П. Засецкая справедливо отмечает, что “период вторжения и движения
гуннов на запад на первом этапе их истории в Восточной Европе пока очень
слабо отражен в археологических источниках” [Засецкая 1994, с. 142]
Гуннские памятники “появляются” только после завоевания кочевниками
Северного Причерноморья. И главным идентифицирующим элементом
гуннских комплексов становятся специфические золотые украшения с
вставками из камней. Проблема происхождения полихромного стиля гуннской
эпохи и сегодня остается дискуссионной: “однозначного решения ни по
302

вопросам центра производства, ни по определению этнокультурной
принадлежности украшений полихромного стиля не может быть. Совершенно
очевидно, что в создании этих изделий принимали участие разные народы и
изготовлялись они в разных мастерских...” [Засецкая 1992, с. 26]. И все же факт,
что ни в гунно-сарматских памятниках степного Зауралья II - IV вв. [Боталов,
Полушкин 1996], ни на других “восточных” территориях (откуда могло
начаться стремительное продвижение гуннов на запад) не найдено вещей
“гуннского полихромного стиля” (или их прототипов), датированных временем
ранее последней трети IV в.,	- позволяет предполагать западные
(причерноморские) истоки этого стиля. М.Б. Щукин, не раз обращавшийся к
вопросам происхождения техники клуазоне и гранатово-золотого стиля, в своей
последней монографии констатировал факт нерешенности этой проблемы:
«вещи гранатово-золотого стиля не могут служить признаком их
принадлежности какому-нибудь одному этносу - ни гуннам, ни готам, ни
гепидам, ни аланам, ни прочим. Это интернациональная мода варварской знати
самого разного происхождения» [Щукин 2005, с. 356].
Показательно то, что и на Средней Волге (Тураево, Федоровка), и в
Приуралье (Уфа), и в Прикамье (харинская стадия ломоватовской культуры)
полихромные украшения появляются в комплексах (в том числе
идентифицированных как гуннские, например, Федоровка), датированных
временем не ранее V века. И это обстоятельство делает менее актуальным тезис
о том, “что именно с территории Среднего Поволжья и Приуралья началось
одно из этапных движений гуннов на Запад” [Боковенко, Засецкая 1993, с. 85].
Скорее наоборот: какие-то группы кочевников, вовлеченные гуннами в
движение на запад, после ограбления Северного Причерноморья отошли в
поволжские и приуральские лесостепи. В частности, Ф.А. Сунгатов примерно
так объясняет появление в Приуралье турбаслинских памятников [Сунгатов
1995, с.21]. Однако это событие, на наш взгляд, произошло не в конце V века
[Сунгатов 1995, с.21], а в начале V века, поскольку именно этим временем
Датируются самые ранние турбаслинские погребения [Генинг 1979, рис. Л9;
Богачев 1992в, с. 120-122]. Началом V века мы датируем гуннские древности,
собранные близ с. Федоровка и ранние могилы Тураевского могильника
[Богачев 1992в, с. 120-121].
Письменные источники (Зосим, Созомен) сообщают, что гуннская орда в
Причерноморье была неоднородна ни этнически, ни политически: “в 400-е годы
Црритория левого берега Дуная была занята гуннами, которые представляли
м.	303

собой, оторванные от общей массы группу... не вошедшую в политическое
объединение гуннского племенного союза Северного Причерноморья”
[Засецкая 1994, с. 144-145]. Есть в источниках (Евсевий Иероним) и
упоминание о походе гуннов на Восток (в Мелитину), который исследователи
склонны относить к 398 году [Засецкая 1994, с. 143-144]. В этой связи логично
предположить, что география гуннских походов не ограничивалась Востоком.
Что же касается неупоминания, скажем, “северного” направления гуннской
экспансии в письменных источниках, то следует иметь в виду, что римские и
византийские авторы традиционно комментировали исторические события, так
или иначе связанные с интересами империи (заметим, что о болгарском
переселении в Волго-Камье не было упомянуто ни в одном источнике).
Таким образом, появление в лесостепном Поволжье и Приуралье в начале
V века отдельных комплексов с вещами полихромного стиля (Федоровка),
подкурганных воинских захоронений (Тураево), а также ранних погребений
турбаслинской культуры (и те, и другие, и третьи не имели в регионе
культурных корней), возможно связывать с оттоком из Причерноморья
отдельных этнических групп гуннского племенного союза. Этнокультурная
разнопорядковость означенных памятников в данном случае лишь
подчеркивает полиэтничность “державы” гуннов.
При этом следует отметить, что если исследователи турбаслинской
культуры (Р.Б.Ахмеров,	А.П.Смирнов,	Г.И.Матвеева, Н.А.Мажитов,
Ф.А.Сунгатов и др.) не без основания говорят о сарматских корнях ее, то
культура воинских захоронений Тураевского могильника и Федоровского
комплекса не имеет европейских корней.
В.Ф. Генинг считает, что тураевская группа была одной из вовлеченных
гуннами в движение на Запад, но перед нашествием гуннов на
причерноморские степи, оторвавшаяся и ушедшая на север в Нижнее Прикамье
[Генинг 1976, с. 108]. Принимая во внимание то, что основная масса тураевских
материалов датируется V веком [Богачев 19926; 1992в], а также высказанный
ранее тезис о том, что вещи, выполненные в технике полихромного стиля,
появляются в кочевнических материалах только после разграбления гуннами
причерноморских центров - следует полагать, что тураевская группа
оторвалась от гуннской орды не до нападения на Причерноморье, а после этого
события. Нам представляется, что решение проблемы об этнокультурной
идентификации подкурганных захоронений ту раевского могильника следуй
искать в гуннском (гунно-угров/хунугуров) контексте.
304

Прекращение жизни на городище Лбище на Самарской Луке на рубеже
IV - V веков связано именно с движением из Причерноморья (после разгрома
его центров гуннским племенным союзом) на северо-восток (в лесостепное
Поволжье и Приуралье) кочевнических отрядов, оставивших памятники
федоровка, Тураево и ранние погребения турбаслинской культуры. О том, что
это продвижение было достаточно стремительным и однонаправленным,
свидетельствует факт того, что спустя некоторое время жизнь славянского
оседло-земледельческого населения (именьковская культура) на Самарской
Луке возобновляется.
Показательно то, что «памятники гуннского круга» представлены в массе
своей одиночными погребениями [Засецкая 1994]. Это объясняется, прежде
всего, мобильным образом жизни «стремительных» гуннов. Вместе с тем,
исследователь этого народа Эдвард Томпсон пишет, что «мы можем уверенно
констатировать, что грандиозные захваты гуннов совершались “смехотворно
малыми группами всадников”» [Томпсон 2010, с. 69]. Не исключено, что
подкурганные захоронения Тураевского могильника были оставлены остатками
одной из таковых малых групп, обескровленной дальними военными походами.
На территории Самарского Поволжья близ с. Владимировка исследовано
еще одно захоронение, традиционно интерпретируемое как гуннское.
И.П.Засецкая относит Владимировский комплекс к позднему
хронологическому горизонту памятников гуннского круга [Засецкая 1994, с.
126]. А.К. Амброз также включает этот комплекс в позднюю группу
материалов [Амброз 1989, с. 74]. Определяя верхнюю дату ХГЗ 2 и ХГА-И
(куда авторы отнесли и Владимировский комплекс) и И.И.Засецкая и
А.К.Амброз ориентировались на хронологию пряжек из Шипово (к. 3) и
Верхнепогромного. Анализ этих изделий в контексте эволюции
раннесредневековых ременных гарнитур позволил определить, что они
изготовлены в стилистике предгеральдических украшений поясов и должны
быть датированы 3 четвертью VI века [Богачев 1992а; Богачев 1996].
Соответственно, этим же временем должен быть датирован и Владимировский
комплекс. Следовательно, это погребение, равно как и другие материалы из
ХГЗ 2 и ХГА-П, можно считать гуннскими лишь условно, следуя принятой
сегодня терминологии. Однако, по сути таковыми (т.е. собственно гуннскими)
°ни не могут быть уже хотя бы потому, что гунны сходят с политической арены
(к, соответственно, перестают упоминаться в хрониках) уже в конце V века.
305

Рис. 88. Карта-схема памятников VII-IX вв. Среднего Поволжья.
1 - Малая Рязань 2 - Малая Рязань I; 3 - Брусяны И; 4 - Брусяны IV; 5
- Одиночный курган Брусяны II; 6 - Брусяны Ш; 7 - Осиновка Ш; 8 -
Шелехметъ II; 9 - Новинки Ш; 10 - Новинки I; 11 - Новинки П; 12 -
Рождествено Ш; 13 - Выползово I; 14 - Шиловка; 15 - Урень П; 16 Старая
Майна I; 17 - Ромашинское погребение; 18 - Палимовское погребение; 19 -
Немчанка; 20 - Просвет I; 21 - 116 км; 22 - Лебяжинка; 23- «Золотая нива»;
24 - Хрящевка; 25 - Кайбелы; 26 - Автозаводской; 27 Большетарханский I;
28 - Большетарханский II; 29 - Кокрятьский; 30 - Танкеевский; 31 -
Балымерский; 32 - Теттошский; 33 - Девичий городок II; 34 -
Большетиганский; 35 - Алексеевский; 36 - Лебяжский.
306

3 это и более позднее время обширные пространства евроазиатских степей
захватывают кочевники-тюрки, некоторые из которых, впрочем, не отказывают
себе в удовольствии называться	гунно-саб ирами,	гунно-болгарами:
“причислять себя к гуннам в VI веке было гордо” [Гумилев 1993, с. 124].
Однако, исчезновение того или иного народа совсем не предопределяет
исчезновение моды (на одежду, украшения), которую этот народ
культивировал. В этой связи мы высказали предположение, что “гуннский
стиль” еще какое-то время (до 3-ей четверти VI века) поддерживался
представителями тюркской знати [Богачев 1998], чего не скажешь о простых
кочевнических захоронениях раннетюркской эпохи.
Любопытно то, что какие-то группы кочевнической знати VI - VIII вв., по
всей видимости, действительно возводили свою родословную к легендарным
гуннам. Косвенным подтверждением этому может служить прорисованная на
праболгарской амфоре (курган 2 Брусянского III могильника) сюжетная
композиция с легендарным оленем, указавшим гуннам безопасный путь
завоевания Крымского полуострова [Богачев 1995а, с. 152 - 156]. Гунны и
болгары - народы одного (тюркского) корня. А, как известно, этносы
говорящие на близкородственных языках, зачастую имеют общие (или
пересекающиеся) эпические и мифологические сюжеты.
На территории Среднего Поволжья погребения кочевников второй
половины VI века достаточно редки и, прежде всего, потому, что вплоть до
рубежа VI - VII вв. территории поволжской лесостепи к северу от Самарской
Луки были заняты оседло-земледельческим населением именьковской
культуры. Однако угроза нападения кочевников с сопредельных южных
территорий по всей видимости была перманентной. В этой связи, весьма
показательно впускное кочевническое погребение VI века, исследованное на
юге Татарстана близ с. Новоселки [Богачев 1990а], т.е. на территории, которая в
тот период была далеко не периферией именьковского мира. Вероятно, этот
комплекс - одно из свидетельств рейдов кочевников вглубь именьковских
территорий.
Сами же кочевья, вероятно, располагались на границе лесостепи и степи
(рис. 88).
По нескольким комплексам VI века, исследованным в могильниках у сел
Новоселки, Кирово, Преполовенка, Лузановка, Владимировка, Новинки, в
^стоящий момент трудно делать какие-либо обобщения, прежде всего потому,
Л'
307

Рис. 89. Вещи из комплексов горизонта Перещепина-Шиловка.
10, 15 — Шиловка (2/2), 1—9, 11—14, 16 — Шиловка (1/2). Масштаб
различный.
308

Рис . 90. Вещи из комплексов горизонта Перещепина-Шиловка.
1—7—Катанда II (5/1), 8—15 — Брусяны II (2/1), 16—17—узунтал (3) по
А.А.Гавриловой, Д.Г.Савинову. Масштаб различный.
309

1
4
шашзаи
Рис. 91. Вещи из комплексовгоризонтаПерещ Директорская горка (п.5);
1-5 - В1рх»ет«Р»рт‘>“1““	55—57 — Брусямы П (2/
ЛВ"
Масштаб различный.
am

Рис. 92. Вещи из комплексов горизонта Перещепина—Шиловка
1 — 5 — Малая Перещепина; 6 —13 — Ясиново (по А.И.Айбабину,
Й.Вернеру). Масштаб различный.
311

что погребальный обряд их не унифицирован. Подобная ситуация является
отражением процессов, происходящих в тот период в степях Евразии. Именно в
последней трети VI века происходит усиление I Тюркского каганата, и его
влияние распространяется вплоть до Северного Кавказа и Северного
Причерноморья. Не исключено, что выявленные в Среднем Поволжье
(на северных окраинах каганата) отдельные кочевнические захоронения
оставлены представителями разрозненных тюркских родов, не пожелавших
подчиниться власти кагана и ушедших на север, в районы, не контролируемые
центральной властью.
Не исключено, что есть какая-то взаимосвязь между появлением в
поволжской лесостепи названных кочевнических захоронений VI в. и тем, что
именно в VI веке (рубеж VI - VII вв.) прекращает свое существование
именьковская культура.
В.В. Седов полагает, что славяне покинули Волго-Камье и переселились в
левобережные районы Поднепровья, где оставили памятники волынцевской
культуры [Седов 1994, с. 315].
Ю.А. Семыкин, исследовавший поселение “Чертов городок” в
Старомайнском районе Ульяновской области пришел к выводу о том, что
какие-то отдельные славянские группы “вступили в контакт с пришедшими
раннеболгарскими племенами... эти контакты носили характер мирного
симбиоза” [Семыкин 1996, с.73].
Г.И. Матвеева считала, что “основная масса (именьковского населения
после прихода болгар - А.Б.) осталась в Поволжье” [Матвеева 19976, с. 98].
Нам представляется, что, вероятнее всего, на Средней Волге остались
(или были оставлены) отдельные славянские коллективы, в то время как
большинство именьковцев покинуло регион (подробнее см. раздел I).
Сегодня есть все основания полагать, что болгары в массе своей начали
переселяться в Среднее Поволжье тогда, когда эти территории уже были
покинуты славянами.
Слои пожарищ на именьковских поселениях возможно расценивать как
результат добровольного сожжения славянами своих городищ и поселков.
В истории такого рода случаи известны (см. приведенный в I разделе фрагмент
из Юлия Цезаря о выселении гельветов всем народом).
А принимая во внимание исторический контекст той эпохи (усиление в
70-е годы VI века I Тюркского каганата), вполне логично предположить, чТ°
демографические потрясения, происходившие тогда в степи, начинав
312

отражаться и на этнополитической ситуации в сопредельных лесостепных
районах. И, возможно, именно эта нарастающая нестабильность вынудила
оседло-земледельческие славянские племена (а земледелие, как известно,
предусматривает стабильное соблюдение определенного цикла
сельскохозяйственных работ) покинуть обжитые районы Волго-Камья в конце
VI века.
Не исключено, что уход антов из районов Среднего Поволжья - следстие
каких-то, нередких в то время, политических договоренностей. Вспомним,
например, как король Альбоин заключил соглашение с аварами, согласно
которому лангобарды оставили аварам свои земли в Паннонии 2 апреля 568
года. Хотя возможны и иные причины. Интересно то, что на рубеже VI - VII вв.
перестает существовать именьковская культура поволжских антов; и в это же
время анты - участники славянской экспансии на Балканах - перестают
упоминаться в византийских хрониках.
Именно в VII веке в лесостепном Поволжье окончательно произошла
смена оседлого населения кочевническим. Болгары - народ тюркского корня -
начав осваивать регион именно в этот период, впоследствии создали здесь одно
из крупнейших раннефеодальных государств Восточной Европы.
До недавнего времени считалось, что эта миграция праболгар (болгарских
и союзных им племен) произошла во второй половине VIII в. (именно этим
временем датируются самые ранние находки из могильников типа Больше-
Тарханского). Новые исследования самарских археологов позволили
значительно расширить представления о характере и времени проникновения
болгар в районы лесостепного Поволжья [Матвеева 19976; Багаутдинов,
Богачев, Зубов 1998].
Интересно то, что выделенные на Средней Волге две группы
праболгарских подкурганных захоронений - 1) под земляными насыпями и 2)
под каменно-земляными насыпями - не являются разновременными.
Одновременность их появления в регионе достаточно четко фиксируется
Наличием в самых ранних захоронениях той и другой групп вещей
фонологического горизонта Перещепина-Шиловка. Более того, само
выделение горизонта стало возможным в контексте анализа самых ранних
в^болгарских комплексов Среднего Поволжья и их сопоставления с целым
Влплексом кочевнических древностей Евразии.
В Дата горизонта Перещепина-Шиловка определяется рамками второй
Вдовины VII века.
313

Этим же временем следует определять дату всех вышеперечисленных
праболгарских погребений с ременной гарнитурой зиновьевского и шиловского
облика.
Кроме того, важным представляется то, что анализируя весь массив
комплексов новинковского типа (215 погребений), удалось определить
обрядовые группы, которые отражают изменения погребального обряда во
времени, т.е. по сути являющиеся хронологическими [Багаутдинов, Богачев,
Зубов 1998 с. 48-71]. Выявить это удалось посредством изучения
взаимовстречаемости обрядовых признаков погребений “ингумации
индивидуальные взрослые” (подгруппа З.Б.2 комплексов новинковского типа),
которая в результате разделилась на три.
Признаковая взаимопреемственность трех этих групп [Багаутдинов,
Богачев, Зубов 1998, табл. 1] позволяет говорить об эволюции погребального
обряда праболгар лесостепного Поволжья (от подгруппы З.Б.2.а через
подгруппу З.Б.2.6 к подгруппе З.Б.2.в) на памятниках новинковского типа,
поскольку погребения на всех могильниках, в большей или меньшей степени,
“растянуты” по этим группам. То есть последние не являются локальными
образованиями, а отражают процесс развития обряда (от сложного к простому)
во времени. А, принимая во внимание то, что эти группы выделены не по
гендерному признаку (в каждой из них есть и мужские, и женские
захоронения), и не по признаку социального статуса погребенных (в каждой
группе есть воинские захоронения), - есть все основания полагать, что
выделенные группы погребений являются хронологическими и отражают
процесс развития обряда во времени.
Как было показано выше: наиболее ранними являются погребения в
глубоких могилах с восточной и северо-восточной ориентировкой (вторая
половина VII - первая половина VIII вв.); самыми поздними - захоронения,
совершенные в погребенной почве и ориентированные в западном и северо-
западном направлениях (нижняя дата - конец VIII в. или рубеж VIII - IX вв.):
погребения с ориентировкой в северном секторе занимают промежуточное
(с точки зрения хронологии) положение (вторая половина VIII в.).
Таким образом, судя по имеющимся сегодня материалам, болгарские и
союзные им тюркские племена начали активно осваивать Среднее Поволжье
лишь во второй половине VII века.
Интересно то, что, судя по самым ранним праболгарским комплексам, на
Среднюю Волгу одновременно пришли различные племенные группировки
314

тюрок. Это достаточно четко фиксируется как на археологических материалах
(выделено как минимум два типа праболгарских могильников), так и на данных
антропологии. Причем, антропологи отмечали расовые различия
краниологического материала и в пределах одного типа памятников, и даже в
пределах одного могильника [Газимзянов 1995; Богачев, Ермаков, Хохлов
1996].
Например, А.А.Хохлов, анализируя черепа из Выползовского I
курганного могильника, пришел к выводу о “резком полиморфизме черепов на
уровне больших рас”, поскольку череп из кургана 21 - максимально
монголоидный, а черепа из кургана 1	- европеоидные [Богачев, Ермаков,
Хохлов 1996, с. 89]. И.Р. Газимзянов, сопоставляя серии черепов из Мало-
Рязанского и Брусянских могильников - с одной стороны, и из Новинковских
могильников - другой, констатировал вероятность “различных генетических
истоков данных групп населения” [Газимзянов 1995, с. 99]. Если черепа из
Новинковских могильников, по мнению И.Р.Газимзянова, наиболее близки с
сериям венгров “эпохи завоевания родины”, Болыпе-Тарханского и Болыие-
Тиганского могильников, то объединенная серия из Мало-Рязанского и
Брусянских могильников обнаруживает большую близость к мужским черепам
из раннеболгарских могильников, таких, прежде всего, как Кайбелы, Болыне-
Тарханский, Зливки [Газимзянов 1995, с. 99].
Все эти материалы позволяют говорить о том, что, начавшаяся где-то в
исходном районе миграции, метисация праболгарского населения
продолжалась и на Средней Волге в рамках единого культурного типа (на всех
новинковских памятниках фиксируются единые погребальные традиции).
Для того, чтобы говорить о каком-то исходном районе миграции,
необходимо провести сравнительный анализ комплекса памятников
новинковского типа с хронологически более ранним (или синхронным)
комплексом памятников какой-то иной территории. При этом необходимо,
чтобы сравниваемые материалы были сопоставимы количественно
(однопорядковы). Однако, приходится констатировать, что сегодня в степных
районах Евразии еще не выявлено сколь-нибудь крупного пласта
кочевнических древностей VII века. Вместе с тем, в Северном Причерноморье
и Приазовье исследованы отдельные кочевнические захоронения VII века
[Амброз 1982а; Айбабин 1985; Атавин 1996; Орлов, Смиленко 1986]. Но
сравнивать целое (в данном случае - памятники новинковского типа) и часть
315

какого-то целого (в данном случае - ряд разрозненных погребений) - не вполне
корректно. Тем не менее, и такого рода материалы не следует игнорировать.
Г.И. Матвеева достаточно убедительно показала, что существует
определенная связь между погребальными комплексами Северного
Причерноморья (Христофоровка, Новая Одесса, Черноморское, Костогрызово,
Портовое, Сивашевка, Сивашское) и памятниками новинковского типа
Самарского Поволжья [Матвеева 19976].
Исследователи этих памятников связывают новинковские погребения с
болгарским этносом [Матвеева 19976; Богачев, Багаутдинов, Зубов 1996].
Письменные источники, в частности Феофан и Никифор, локализуют Великую
Болгарию в Восточном Приазовье до р. Кубань: “...от этого озера [Меотиды]
до реки называемой Куфис, где ловится булгарская рыба ксистон, находятся
старая Великая Булгария и так называемые котраги, являющиеся также их
единоплеменниками” [Феофан 1995, с. 275]. В этой связи особый интерес
представляют опубликованные А.Г. Атавиным погребения VII - начала VIII
века из Восточного Приазовья, которые “по своему географическому
положению идеально соответствуют местоположению Великой Болгарии”, по
Феофану и Никифору [Атавин 1996, с. 231]. Для нас особый интерес в выборке
А.Г.Атавина представляют погребения начала второй трети VII в. (из-под
хуторов Крупской и Чапаевской) и последней трети VII в. (два - из-под станицы
Калининской и одно - из-под хутора Малаи). Инвентарь из этих комплексов
(поясные наборы геральдического типа) типологически предшествует
новинковскому, где геральдическая гарнитура представлена единичными
экземплярами (но все же представлена!). Но не менее важно то, что в
приазовских материалах положение костяков (вытянуто на спине) и их
ориентировка (восток, северо-восток) соответствует положению костяков и
ориентировке ранней группы новинковских погребений. В большинстве
приазовских комплексов кости коня находились в непосредственной близости
от человеческого костяка; а в новинковских - кости лошади присутствуют, как
правило, под курганом на уровне древней поверхности (хотя известны и
погребения с конем - Осиновка, Брусяны IV, Малая Рязань 1/1). Однако, в
данном случае, необходимо принимать во внимание то, что в Приазовье
погребения были впущены в насыпи других более ранних курганов
(и, естественно, все обрядовые акценты делались на самой могиле);
в новинковских же комплексах обрядовые моменты можно было
рассредоточить, поскольку в данном случае самодостаточной единицей была
316

уже не могила, а курган в целом. И, принимая во внимание изложенные выше
оговорки, Восточное Приазовье, на наш взгляд, следует рассматривать как один
из возможных исходных районов миграции праболгар на Среднюю Волгу.
Вместе с тем, один из главных группообразующих признаков памятников
новинковского типа - курганные насыпи с каменными набросками. Такого рода
погребальные сооружения характерны, прежде всего, для тюрок Алтая
[Могильников 1981, Савинов 1982, Гаврилова 1965]. Именно с экспансией
алтайских тюрок связано появление подобных курганов в Туве, в Казахстане и
Средней Азии. Именно участием алтайских тюрок в миграции праболгар на
Среднюю Волгу мы объясняем появление на Самарской Луке могильников
новинковского типа.
Это предположение помогает объяснить наличие на средневолжских
памятниках каменных оградок, погребений с конем (и курганов с конскими
черепами и конечностями), специфических элементов конской упряжи
(S-образных псалиев и костяных путовых пряжек), типично тюркских пряжек и
целых поясных наборов (II Брусяны 34/2), железных “мотыжек” и
своеобразного комплекса вооружения (стрелы, луки).
Алтайские тюрки явились этническим ядром I Тюркского каганата (552 -
630 гг.), распространившего свою власть вплоть до Северного Кавказа и
Северного Причерноморья. Исследователи отмечают “многокомпонентность
древнетюркского этногенеза, участие в этом процессе... в различное время
тюркоязычной, ираноязычной, а на севере Саяно-Алтая самодийской
этнической компоненты” [Могильников 1996, с. 24]. И это во многом объясняет
вышеназванные антропологические различия населения, оставившего
памятники новинковского типа.
Многодесятилетнее господство тюрок в Евразийских степях не могло не
сказаться на материальной и духовной культуре их обитателей. Но в то же
время, сами тюрки попали под культурное влияние коренных обитателей
Северного Предкавказья и Причерноморья. В частности, гончарная посуда,
Найденная в праболгарских комплексах Среднего Поволжья (лощеные миски,
сосудик с зооморфной ручкой, амфоры) изготовлена, вероятнее всего,
аланскими гончарами.
I Не исключено, что хан Кубрат объединил под знаменами Великой
Болгарии целый ряд кочевых народов, потерявших политические ориентиры
Шасле развала I Тюркского каганата и, возможно, бежавших далеко на запад,
Шасаясь преследований (именно этим можно объяснить сильную алтайскую

доминанту в археологическом материале). Не успев растерять свой культурный
потенциал, эти племена алтайских тюрок после участия в ряде военных
компаний Кубрата, переселились на Среднюю Волгу в составе одной из
болгарских орд сразу после смерти хана (Кубрат умер между 641 и 650 гг.
[Вернер 1988]). Вероятно, что комплексы горизонта Перещепина-Шиловка
маркируют все эти передвижения.
Однако, переселившиеся в лесостепное Поволжье праболгары не теряли
связи со степью. И, вероятнее всего, на Среднюю Волгу (к родственникам)
продолжали переселяться родственные группы населения, желавшие избежать
последствий смуты после развала в 744 году II Тюркского каганата.
Не исключено, что появление на новинковских памятниках погребений с
северной ориентировкой (которые мы датируем серединой - второй половиной
VIII века) есть следствие притока из степи новой волны тюрок. Именно с
комплексами с северной ориентировкой коррелируются каменные оградки и
кувшины “салтовского” типа. Заметим, что памятники типа Больше-
Тарханского могильника возникают в Волго-Камье в это же время.
Курганы новинковского типа на Средней Волге синхронны
праболгарским курганам с земляными насыпями и ровиками. Иногда они
составляют один могильник (III Брусянский). Как отмечает А.А.Гаврилова, для
алтайских тюрок “феодализация общества должна вести к выделению
сословий, что также нашло отражение в обряде погребения. Вожди и
дружинники хоронились в алтайских курганах VII - VIII вв., как отмечено,
зачастую по разному погребальному обряду, что могло быть обусловлено и
этническими различиями, т.к. дружинники, как отмечает Б.Я. Владимирцов,
были выходцами из разных родов” [Гаврилова 1965]. Два обряда погребения
праболгар на Средней Волге - еще одно подтверждение этого тезиса.
В дальнейшем на Средней Волге процесс ассимиляции различных групп
тюркского кочевого населения, а также прикамско-приуральских этнических
групп продолжился. В ходе оседания болгар на землю и создания
государственности эта тенденция развивалась, что в конечном итоге привело к
формированию в Волго-Камье единого болгарского народа.
318

ЛИТЕРАТУРА
Абрамова 1982 - Абрамова М. П. Новые материалы раннесредневековых
могильников Северного Кавказа // СА. № 2. 1982.
Агапов, Пестрикова, Салугина 1981 - Агапов С.А., Пестрикова В.И.,
Салугина Н.П. Памятники славкинского типа в Куйбышевской области //
Древние и средневековые культуры Поволжья. Куйбышев. 1981.
Айбабин 1982 - Айбабим А.И. Погребения конца VII — первой половины
VIII вв. в Крыму // Древности эпохи великого переселения народов V—VIII вв.
М. 1982.
Айбабин 1985 - Айбабин А.И. Погребение хазарского воина // СА. № 3.
1985.
Айбабин 2003 - Айбабин А.И. Степь и Юго-Западный Крым // Крым,
Северо-Восточное Причерноморье и Закавказье в эпоху средневековья: IV -
ХШ века. М. 2003.
Актуальные проблемы 1999 - Актуальные проблемы изучения древнего
гончарства. 1999. Самара.
Алексеев 2009 -Алексеев С.В.Славянская Европа V - VIII веков. М. 2009.
Амброз 1966 - Амброз А. К. Фибулы юга европейской части СССР //
САН. Вып. Д1-30. М. 1966.
Амброз 1971а - Амброз А. К. Проблемы средневековой хронологии
Восточной Европы // СА. № 2. 1971.
Амброз 19716 - Амброз А. К. Проблемы средневековой хронологии
Восточной Европы // СА. № 3. 1971.
Амброз 1973 - Амброз А. К. Рец. на: Erdelyi I., Ojtozi Е., Gening W. Das
graberfeld von Nevolino. Budapest, 1969 // CA. №2. 1973.
Амброз 1981 - Амброз А. К. Восточноевропейские и среднеазиатские
степи V — первой половины VIII вв. // Степи Евразии в эпоху средневековья.
М. 1981.
Амброз 1982а - Амброз А. К. О Вознесенском комплексе VIII века на
Днепре - вопрос интерпретации // Древности эпохи переселения народов V—
VIII веков. М. 1982.
Амброз 19826 -Амброз А. К. О двупластинчатых фибулах с накладками -
аналогии к статье А.В. Дмитриева // Древности эпохи великого переселения
народов V—VIII вв. М. 1982.
Амброз 1989 - Амброз А. К. Хронология древностей Северного Кавказа
V—VII вв. М. 1989.
Анфертьев 1991 - Анфертьев А.Н. Иордан // Свод древнейших
Письменных известий о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991.
% Археология СССР 1981 - Степи Евразии в эпоху средневековья,
археология СССР. М. 1981.
Атавин 1996 - Атавин А. Г. Погребения VII — начала VIII вв. из
Восточного Приазовья // Культуры Евразийских степей второй половины
■[тысячелетия н.э. Самара. 1996.
319

Афанасьева и др. 1979 - Афанасьева Т.В., Василенко В.И., Терешина Т.В.,
Шеремет Б.В. Почвы СССР. М. 1979.
Ахмедов 1997 - Ахмедов И.Р. Уздечный набор из могильника Заречье 4 //
Древности Евразии. М. 1997.
Ахмедов 2001 - Ахмедов И.Р. Псалии в начале Великого переселения
народов // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э.
(из истории костюма). Т. 2. Самара. 2001.
Ахмедов и др. 2007 - Ахмедов И.Р., Фурасъев А.Г., Щукин М.Б.,
Белоцерковская И.В. Лесная зона Восточной Европы в эпоху Великого
переселения народов и в раннем средневековье // Эпоха Меровингов - Европа
без границ. Археология и история V-VIII вв. Каталог выставки. Мюнхен. 2007.
Багаутдинов 1995 - Багаутдинов Р. С. Новые раннеболгарские курганы
Самарской Луки // Средневековые памятники Поволжья. Самара. 1995.
Багаутдинов, Богачев, Зубов 1998 - Багаутдинов Р.С., Богачев А.В., Зубов
С.Э. Праболгары на Средней Волге (у истоков истории татар Волго-Камья).
Самара. 1998.
Багаутдинов, Богачев, Зубов 2006 - Багаутдинов Р.С., Богачев А.В., Зубов
С.Э. Средневековые комплексы могильника Просвет I // Вопросы археологии
Поволжья. Вып. 4. Самара. 2006.
Багаутдинов, Богачев, Крамарев 2004 - Багаутдинов Р.С., Богачев А.В.,
Крамарев А.И. Краснооктябрьский I одиночный курган // Вопросы археологии
Урала и Поволжья. Вып. 2. Самара. 2004.
Багаутдинов, Набоков 1993 - Багаутдинов Р. С., Набоков А. В. Новые
материалы о погребальном обряде ранних болгар на Волге // Новое в
средневековой археологии Евразии. Самара. 1993.
Балинт 1995 - Балинт Ч. Введение в археологию авар // Типология и
датировка археологических материалов Восточной Европы. Ижевск. 1995.
Баранов 1990 - Баранов И. Р. Население Крымской Хазарии // Ранние
болгары и финно-угры в Восточной Европе. Казань. 1990.
Берг 1952 - Берг Л.С. Географические зоны Советского Союза. Т. III. М.
1952.
Бехтерева 1999 - Бехтерева FIJI. Магия мозга и лабиринты жизни. СПб.
1999.
Бобринский 1914 - Бобринский А.А. Перещепинский клад // МАР. 34
1914.
Бобринский 1991	- Бобринский А.А. Современное состояние и
перспективы исследований керамики как исторического источника // Керамика
как исторический источник. Куйбышев. 1991.
Бобринский 1999 - Бобринский А.А. Гончарная технология как объект
историко-культурного изучения // Актуальные проблемы изучения древнего
гончарства. Самара. 1999.
Богачев 1990а	- Богачев А.В. Опыт эволюционно-типологической
группировки раннесредневековых пряжек лесостепного Поволжья. Препринт.
Свердловск. 1990.
320

Богачев 19906 - Богачев А.В. Погребение VI века на юго-западе Татарии
Ц Ранние болгары и финно-угры в Восточной Европе. Казань. 1990.
Богачев 1990в - Богачев А.В. Хронология раннесредневековых культур
Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья // Congressus septimus intemationalis
Fenno-Ugristarum. 2B. Debrecen. 1990.
Богачев 1991 - Богачев А.В. Большой дом Старо-Майнского городища //
Археологические исследования в лесостепном Поволжье. Самара. 1991.
Богачев 1992а - Богачев А.В. К хронологии погребальных комплексов
Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья IV—VIII вв. // Средневековые
древности Волго-Камья. Йошкар-Ола. 1992.
Богачев 19926 - Богачев А.В. Об одной переходной группе поясных
пряжек Среднего Поволжья середины I тыс. н.э. // Вопросы этнической истории
Волго-Донья. Пенза. 1992.
Богачев 1992в - Богачев А.В. Процедурно-методические аспекты
археологического датирования (на материалах поясных наборов Среднего
Поволжья V - VIII вв.). Самара. 1992.
Богачев 1994 - Богачев А.В. Хронология поясных украшений IV - VIII вв.
Среднего Поволжья (к процедуре археологического датирования): автореф. дис.
канд. ист. наук. М. 1994.
Богачев 1995а - Богачев А.В. Об одном рисунке на раннеболгарской
амфоре // Средневековые памятники Поволжья. Самара. 1995.
Богачев 19956 - Богачев А.В. О верхней хронологической границе
именьковской культуры // Средневековые памятники Поволжья. Самара. 1995.
Богачев 1996а - Богачев А.В. К вопросу о поздней дате древностей
“гуннского круга” // РА. № 3. 1996.
Богачев 19966 - Богачев А.В. К эволюции калачиковидных серег IV - VII
вв. в Волго-Камье // Культуры Евразийских степей второй половины I
тысячелетия н.э. Самара. 1996.
Богачев 1998а - Богачев А.В. Кольцевые подвески с выпуклинами I тыс.
н.э. // Культуры Евразийских степей I тыс. н.э. (вопросы хронологии). Самара.
1998.
Богачев 19986 - Богачев А.В. Кочевники лесостепного Поволжья V - VIII
вв. Самара. 1998.
Богачев 2000 - Богачев А.В. Украшения в системе хронологии
Праболгарских древностей новинковского типа // Культуры степей Евразии
второй половины I тысячелетия н.э. Тезисы докладов. Самара. 2000
Богачев 2001а - Богачев А.В. Краснооктябрьский-1 одиночный курган //
Диалог культур Евразии. Казань. 2001.
Богачев 20016 - Богачев А.В. О некоторых аспектах ведения научного
Поиска и научной дискуссии в раннесредневековой археологии // Культуры
Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. (из истории костюма).
1- 2. Самара. 2001.
Ш Богачев 2001в - Богачев А.В. Проблемы этнокультурного взаимодействия
§£едлых и кочевых племен Среднего Поволжья в середине I тысячелетия //
321

Russian History/Histoire Russe 28, в -1-4 [Festschrift for Th.S. Noonan, Vol. I, ed.
by R.K. Kovalev & H.M. Sherman] (2001).
Богачев 2006 - Богачев А.В. Печенеги «отрезанные» Самарского
Заволжья // Вопросы археологии Поволжья. Вып. 4. Самара. 2006.
Богачев 2007а - Богачев А.В. О времени прихода болгар на Среднюю
Волгу (в свете новых находок и публикаций) // Проблеми на прабългарската
история и культура. Вып. 4-1. София. 2007.
Богачев 20076 - Богачев А.В. Хронология двукружковых поясных
накладок и проблема миграций в Волго-Камье на рубеже IV-V веков //
Археологические памятники Оренбуржья. Вып.VII. Оренбург. 2007.
Богачев 2008а - Богачев А.В. Самарское краеведение: археологические
эпохи. Самара. 2008.
Богачев 20086	- Богачев А. В. К символике блях-«личин» из
раннесредневековых комплексов Восточной Европы // Актуальные проблемы
археологии Урала и Поволжья. Самара. 2008.
Богачев 2010а - Богачев А.В. В поисках стиля: состав и хронология
комплексов с пряжками предгеральдических форм // Культуры Евразийских
степей второй половины I тысячелетия нашей эры (проблемы межэтнических
контактов и межкультурного взаимодействия). Самара. 2010.
Богачев 20106 - Богачев А.В. Результаты и перспективы изучения
истории средневековых кочевников лесостепного Поволжья // Краеведческие
записки. Вып. XV. 40 лет Средневолжской археологической экспедиции.
Самара. 2010.
Богачев, Багаутдинов, Зубов 1996 - Богачев А.В., Багаутдинов Р.С., Зу¬
бов СЗ. Праболгары на Средней Волге // Гуманитарная наука в России:
соросовские лауреаты. М. 1996.
Богачев, Ермаков 1995 - Богачев А. В., Ермаков С. Ф. Работы на II
Брусянском могильнике // Археологические открытия 1994 года. М. 1995.
Богачев, Ермаков, Хохлов 1996 - Богачев А. В., Ермаков С. Ф., Хох¬
лов А. А. Выползовский I курганный могильник ранних болгар на Самарской
Луке // Культуры евразийских степей второй половины I тысячелетия н. э.
Самара. 1996.
Богачев, Зубов 1989 - Богачев А. В., Зубов С. Э. Раскопки Брусянского II
могильника на Самарской Луке // Археологические открытия Урала и
Поволжья. Сыктывкар. 1989.
Богачев, Зубов 1990 - Богачев А. В., Зубов С. Э. Новый могильник эпохи
переселения народов на Средней Волге // Congressus Septimus International
Fenno-Ugristamm. Sessiones sectionum dissertationes historica, archaeologica ct
antropologica. Debrecen. 1990.
Богачев, Зубов 1991	- Богачев А. В., Зубов С. Э. Раскопки
раннеболгарских могильников на Самарской Луке // Археологические открытия
Урала и Поволжья. Ижевск. 1991.
322

Богачев, Зубов 1993 - Богачев А. В., Зубов С. Э. Брусянский II курганный
могильник ранних болгар (раскопки 1988—1989 гг.) // Новое в средневековой
археологии Евразии. Самара. 1993.
Богачев, Зубов 2003 - Богачев А.В., Зубов С.Э. Конь в погребальной
практике праболгар Среднего Поволжья // Краеведческие записки. Вып. XI.
Самара. 2003.
Богачев, Зубов 2008 - Богачев А.В., Зубов С.Э. К вопросу об
этнокультурной компоненте праболгар Среднего Поволжья VII - VIII вв. //
Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья. Самара. 2008.
Богачев, Матвеева, Набоков 1989 - Богачев А.В., Матвеева Г.И., Набоков
А.В. Раскопки городища Переволоки на Самарской Луке // Археологические
открытия Урала и Поволжья. Сыктывкар. 1989.
Богачев, Мышкин 1995 - Богачев А. В., Мышкин В. Н. Раннеболгарский
курган у с. Осиновка // Средневековые памятники Поволжья. Самара. 1995.
Боковенко, Засецкая 1993	- Боковенко Н.А., Завещая И.П.
Происхождение котлов “гуннского типа” Восточной Европы в свете хунно-
гуннских связей // ПАВ. №3. 1993.
Большая Российская 2004 - Большая Российская энциклопедия.: В 30 т. /
Председатель науч.-ред. совета Ю.С. Осипов. Отв. ред. С.Л. Кравец. Том
«Россия». М. 2004.
Борисов 1976 - Борисов В.Н. О специфике методологического анализа
научного познания // Методологические проблемы развития науки и культуры.
Куйбышев. 1976.
Боталов, Полушкин 1996 - Боталов С.Г., Полушкин НА. Гунно¬
сарматские памятники Южного Зауралья III-V вв. // Новое в археологии
Южного Урала. Челябинск. 1996.
Буров 1981 - Буров Г.М. Раннебулгарские памятники Ульяновского
Поволжья // Из истории ранних булгар. Казань. 1981.
Васильев, Матвеева 1986 - Васильев И.Б., Матвеева Г.И. У истоков
истории Самарского Поволжья. Куйбышев. 1986.
Васильев, Скарбовенко 1982 - Васильев И.Б., Скарбовенко В. А.
Позднесарматские погребения могильника у с. Андреевка в Заволжье //
Приуралье в эпоху бронзы и раннего железа. Уфа. 1982.
Васильева 1975 - Васильева И.Н. Новые погребения средневековых
Хочевников в Куйбышевской области // Древности Среднего Поволжья.
Куйбышев. 1975.
L Васильева 1979 - Васильева И.Н. Погребения средневековых кочевников
жа территории Куйбышевского Поволжья // Древняя история Поволжья.
Шаучные труды. Том 230. Куйбышев. 1979.
|| Васильева 2000 - Васильева И.Н. Памятники тюркских кочевников
■©монгольского периода в Самарском Заволжье // История Самарского
Коволжья с древнейших времен до наших дней (Ранний железный век и
Яредневековье). М. 2000.
323

Васкул 1985 - Васкул К. О. О датировке пряжки с поселения Шойнаты III
// Археологические памятники Северного Приуралья. Сыктывкар. 1985.
Васюткин 1986 - Васюткин С.М. Сапиховский курганный могильник
конца IV - V в. в Башкирии // СА. № 2. 1986.
Веймарн, Айбабин 1993 - Веймарн Е. В., Айбабин А. К. Скалистинский
могильник. Киев. 1993.
Вернер 1988 - Вернер К. Погребалната находка от Малая Перешчепина и
Кубрат — хан на Българите. София. 1988.
Власкин, И льюков 1990	- Власкин М. В., Ильюков Л. С.
Раннесредневековые курганы с ровиками в междуречье Сала и Маныча // СА.
№ 1. 1990.
Вязов 2011 - Вязов Л.А. Социально-экономическое развитие населения
среднего Поволжья в середине I тысячелетия н.э. (по материалам именьковской
культуры). Автореф. дисс... канд. ист. наук. Казань. 2011.
Гаврилова 1965 - Гаврилова А.А. Могильник Кудыргэ как источник по
истории алтайских племен. М.-Л. 1965.
Гавритухин 1996 - Гавритухин КО. К изучению ременных гарнитур
Поволжья // КЕС. Самара. 1996.
Гавритухин 2000 - Гавритухин КО. К дискуссии о хронологии
раннесредневековых древностей Поволжья // Культуры степей Евразии второй
половины I тысячелетия н.э. (из истории костюма). Тезисы докладов. Самара.
2000.
Гавритухин 2001а - Гавритухин КО. Об основаниях и основном в
дискуссии // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э.
(из истории костюма). Т. 2. Самара. 2001.
Гавритухин 20016 - Гавритухин КО. Периодизация раннесредневековых
древностей Кисловодской котловины на основе керамики в свете изучения
изделий из металла // Малашев В.Ю. Керамика раннесредневекового
могильника Мокрая Балка. М. 2001.
Гавритухин, Иванов 1999 - Гавритухин КО., Кванов А.Г. Погребение 552
Варнинского могильника и некоторые вопросы изучения раннесредневековых
культур Поволжья // Пермский мир в раннем средневековье. Ижевск. 1999.
Гавритухин, Малашев 1998 - Гавритухин КО., Малашев В.Ю.
Перспективы изучения хронологии раннесредневековых древностей
Кисловодской котловины // КЕС. Самара. 1998.
Гавритухин, Обломский 1996 - Гавритухин КО., Обломский А.М-
Гапоновский клад и его культурно-исторический контекст. М. 1996.
Газимзянов 1995 - Газимзянов КР. Новые данные по антропологии
населения Самарского Поволжья в эпоху раннего средневековья И
Средневековые памятники Поволжья. Самара. 1995.
Гарустович, Иванов 1994 - Гарустович Г.Н., Кванов В.А. Уникальное
произведение позднеантичной торевтики с изображением воинов // Вооружение
и военное дело древних племен Южного Урала. Уфа. 1994.
324

Гей 1993 - Гей О.А. Происхождение и этнический состав // Славяне и их
соседи в конце I тысячелетия до н.э. - первой половине I тысячелетия н.э. М.
1993.
Генинг 1959 - Генинг В.Ф. Очерк этнических культур Прикамья в эпоху
железа // Труды Казанского филиала Академии Наук. Казань. 1959.
Генинг 1960 - Генинг В.Ф. Селище и могильник с обрядом
трупосожжения у с. Рождествено Татарской АССР // МИА. № 80. 1960.
Генинг 1961 - Генинг В.Ф. К вопросу о продвижении сибирского
населения в Западное Приуралье И Вопросы истории Сибири и Дальнего
Востока. Новосибирск. 1961.
Генинг 1967 - Генинг В.Ф. Ижевский могильник // ВАУ. Вып. 7. 1967.
Генинг 1972 - Генинг В.Ф. Южное Приуралье в Ш-VII вв. н.э. // ПАДИУ.
М. 1972.
Генинг 1976 - Генинг В.Ф. Тураевский могильник V в. н.э. // Из
археологии Волго-Камья. Казань. 1976.
Генинг 1977 - Генинг В.Ф. Памятники у с. Кушнаренково на р. Белой (VI-
VII вв. н. э.) // Исследования по археологии Южного Урала. Уфа. 1977.
Генинг 1979 - Генинг В.Ф. Хронология поясной гарнитуры I тысячелетия
н. э. (по материалам могильников Прикамья) //КСИА. Вып. 158. 1979.
Генинг 1982 - Генинг В.Ф. Очерки по истории советской археологии (у
истоков формирования теоретических основ советской археологии 20-е -
первая половина 30-х годов). Киев. 1982.
Генинг и др. 1962 - Генинг В.Ф., Стоянов В.Е., Хлебникова Т.А., Вайнер
И.С., Казаков Е.П., Валеев Р.К. Археологические памятники у с. Рождествено.
Казань. 1962.
Генинг, Голдина 1973 - Генинг В.Ф., Голдина Р.Д. Курганные могильники
харинского типа в Верхнем Прикамье // ВАУ. Вып. 12. 1973.
Генинг, Халиков 1964 - Генинг В. Ф., Халиков А. X. Ранние болгары на
Волге. М. 1964.
f Гиндин, Иванчик 1991 - Гиндин Л.А., Иванчик А.Б. Приск // Свод
Древнейших письменных источников о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991.
Голдина 1970 - Голдина Р.Д. Могильники VII-IX вв. на Верхней Каме И
ВАУ. Вып. 9. 1970.
f Голдина 1979 - Голдина Р. Д. Хронология погребальных комплексов
|дннего средневековья в Верхнем Прикамье // КСИА. Вып. 158. 1979.
Ц Голдина 1985 - Голдина Р. Д. Ломоватовская культура в Верхнем
Врикамье. Иркутск. 1985.
1 Голдина 1995 - Голдина Р. Д. О датировке поломской культуры //
Штология и датировка археологических материалов Восточной Европы.
Щжевск. 1995.
Щ Голдина 1996 - Голдина Р.Д. Взгляд на памятники «великого переселения
■родов» в Прикамье // XIII Уральское археологическое совещание. Тез. докл.
ЖП. Уфа. 1996.
325

Голдина 1999 - Голдина Р.Д. Древняя и средневековая история
удмуртского народа. Ижевск. 1999.
Голдина 2003 - Голдина РД. Тарасовский могильник на Средней Каме. Т.
II.	Ижевск. 2003.
Голдина 2004 - Голдина Р.Д. Тарасовский могильник на Средней Каме. Т.
1. Ижевск. 2004.
Голдина 2010 - Голдина РД. Комментарии // Голдина Е.В. Бусы
могильников неволинской культуры (конец IV - IX вв.). Ижевск. 2010.
Г олдина, Бернц 2010 - Голдина РД., Бернц В. А. Тураевский I могильник -
уникальный памятник эпохи великого переселения народов в Среднем
Прикамье. Ижевск. 2010.
Голдина, Водолаго 1990 - Голдина Р. Д., Водолаго Н. В. Могильники
неволинской культуры в Приуралье. Иркутск. 1990.
Голдина, Королева, Макаров 1980 - Голдина Р. Д., Королева О. П„ Мака¬
ров Л. Д. Агафоновский I могильник — памятник ломоватовской культуры на
севере Пермской области // Памятники эпохи средневековья в Верхнем
Прикамье. Ижевск. 1980.
Гольм стен 1928	- Гольмстен В.В. Археологические памятники
Самарской губернии // Труды секции археологии Российской ассоциации
научно-исследовательских институтов общественных наук. Том. IV. М. 1928.
Городцов 1923 - Городцов В.А. Археология. Т. 1. Каменный период. М.;
Пг.1923.
Городцов 1927 - Городцов В.А. Типологический метод в археологии.
Рязань. 1927.
Горюнов 1981	- Горюнов Е.А. Ранние этапы истории славян
Днепровского Левобережья. Л. 1981.
Гришаков 1988 - Гришанов В.В. Керамика Абрамовского могильника //
Вопросы этнической истории мордовского народа в I - начале II тысячелетия
н.э. Саранск. 1988.
Гришаков 2003 - Гришаков В.В. Два головных убора с верхнеокскими
элементами из Абрамовского могильника // Поволжские финны и их соседи в
эпоху раннего средневековья (проблемы хронологии и этнической истории).
Саранск. 2003.
Гришаков, Зубов 2007 - Гришаков В.В., Зубов С.Э. Андреевский курган в
системе археологических культур Восточной Европы. Казань. 2007.
Гудкова 1982 - Гудкова А.В. Группа венедов в низовьях Дуная И
Славянская археология (Материалы по археологии России. Вып. 1). М. 1982.
Гумилев 1990 - Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Л. 1990.
Гумилев 1993а - Гумилев Л.Н. Древние тюрки. М. 1993.
Гумилев 19936 - Гумилев Л.Н. Тысячелетие вокруг Каспия. М. 1993.
Гумилев 1993в - Гумилев Л.Н. Хунну. Степная трилогия. СПб. 1993.
Даль 1994 - Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка
Т.Н. М. 1994.
326

Даниленко 1976 - Даниленко В.М. ГПзньозарубинецыа пам’ятки кшвского
типу // Археолопя. Вип. 19. 1976.
Деопик 1961 - Деопик В. Б. Классификация бус Юго-Восточной Европы
VI—IX вв. // С А. № 3. 1961.
Дмитриев 1982 - Дмитриев А.В. Раннесредневековые фибулы из
могильника на р. Дюрсо // Древности эпохи Великого переселения народов:
V—VIII вв. М. 1982.
Дмитриев 2003 - Дмитриев А.В. Могильник Дюрсо - эталонный
памятник древностей V - IX веков // Крым, Северо-Восточное Причерноморье
и Закавказье в эпоху средневековья IV - XIII века. М. 2003.
Долуханов 1979 - Долуханов П.М. География каменного века. М. 1979.
Древнее гончарство 2010 - Древнее гончарство: итоги и перспективы
изучения. М. 2010.
Евтюхова 1952 - Евтюхова Л. А. Каменные изваяния Южной Сибири и
Монголии // МИА. № 24. 1952.
Емельянов 1974 - Емельянов А.Ф. Предложения по классификации и
номенклатуре ареалов // Энтомологическое обозрение. Том LIII. Вып. 3. 1974.
Ефименко 1926 - Ефименко ПЛ. Рязанские могильники. Опыт
культурно-стратиграфического анализа могильников массового типа //
Материалы по этнографии. Т. III. Вып. I. Л. 1926.
Ефимова 1962 - Ефимова А.М. Городецкое селище и болгарское
городище у с. Балымеры Татарской АССР // МИА. № 111. М. 1962.
Зарубинецкая культура 1993 - Зарубинецкая культура И Славяне и их
соседи в конце I тысячелетия до н.э. - первой половине I тысячелетия н.э. М.
1993.
Засецкая 1975 - Засецкая И. П. Золотые украшения гуннской эпохи. Л.
1975.
Засецкая 1983 - Засецкая И. П. Классификация наконечников стрел
гуннской эпохи (конец IV — V вв. н. э.) // История и культура сарматов.
Саратов. 1983.
Засецкая 1986 - Засецкая И. П. Некоторые итоги изучения хронологии
памятников гуннской эпохи в южнорусских степях // АСГЭ. Вып. 27. 1986.
Засецкая 1992 - Засецкая КП. Классификация полихромных изделий
гуннской эпохи по стилистическим данным // Древности эпохи Великого
переселения народов V-VIII веков. М. 1992.
Засецкая 1994 - Засецкая И.П. Культура кочевников Южнорусских
степей в гуннскую эпоху (конец IV-V вв.). СПб. 1994.
Засецкая 2003 - Засецкая И.П. Боспорский некрополь как эталонный
Памятник древностей IV - начала VII века // Крым, Северо-Восточное
Причерноморье и Закавказье в эпоху средневековья: IV - XIII века. М. 2003.
Засецкая, Маршак, Щукин 1979 - Засецкая И.П, Маршак Б.И, Щукин М.Б.
Рбзор дискуссии на симпозиуме // КСИА. Вып. 158. 1979.
327

Земцов 2007 - Земцов Г.Л. Жилые и хозяйственные сооружения //
Памятники киевской культуры в лесостепной зоне России (III - начало V в. н.э.)
(Раннеславянский мир. Вып. 10). М. 2007.
Зозулин 1973 - Зозулин ГМ. Исторические свиты растительности
европейской части СССР // Ботанический журнал. Т. 58. Вып. 8. 1973.
Иванов 1996 - Иванов В. А. Урало-поволжская часть мадьярского пути на
Запад // Культуры Евразийских степей второй половины 1тыс. н.э. Самара.
1996.
Иванов 1991а - Иванов С.А. Анты в титулатуре византийских
императоров // Свод древнейших письменных известий о славянах. Том I (I - VI
вв.). М. 1991.
Иванов 19916 - Иванов С.А. Мартин Бракарский // Свод древнейших
письменных известий о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991.
Иванов 1991 в - Иванов С.А. Псевдо-Кесарий // Свод древнейших
письменных известий о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991.
Иванов 1995 - Иванов С.А. Феофилакт Симокатта И Свод древнейших
письменных источников о славянах. Том II (VII - IX вв.). М. 1995.
Иванов, Гиндин, Цымбурский 1991 - Иванов С.А., Гиндин Л.А.,
Цымбурский В.Л. Прокопий Кесарийский // Свод древнейших письменных
известий о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991.
Ильина, Симонова 1996 - Ильина Н.С., Симонова Н.И. Динамика
растительного покрова лесостепи Заволжья под влиянием антропогенных
факторов // Взаимодействие человека и природы на границе Европы и Азии.
Самара. 1996.
Иордан 1991 - Иордан. Свод древнейших письменных известий о
славянах. Том I (I-VI вв.). М. 1991.
Иордан 2000 - Иордан. О происхождении и деяниях гетов (Getica)/ Вступ.
статья, пер., коммент. Е.Ч. Скржинской. СПб. 2000.
История татар 2006 - История татар с древнейших времен. Т. П. Казань.
2006.
Кадырбаев 1959 - Кадырбаев М.К. Памятники ранних кочевников
Центрального Казахстана // ТИИАЭ АН КазССР. Т. 7. Археология. 1959.
Казаков 1982 - Казаков Е.П. Об археологическом изучении
раннебулгарского периода // Новое в археологии и этнографии Татарии. Казань.
1982.
Казаков 1986 - Казаков Е.П. Новые материалы II - III четверти 1
тысячелетия новой эры в Закамье //	Культуры Восточной Европы I
тысячелетия. Куйбышев. 1986.
Казаков 1992 - Казаков Е.П. Культура ранней Волжской Болгарии. М
1992.
Казаков 1996 - Казаков Е. П. К вопросу о турбаслинско-именьковских
памятниках Закамья // Культуры Евразийских степей второй половины I тыс. н.
э. Самара. 1996.
328

Казаков 1998 - Казаков E.II. Коминтерновский II могильник в системе
древностей эпохи тюркских каганатов // Культуры Евразийских степей второй
половины I тысячелетия н. э. (вопросы хронологии). Самара. 1998.
Казаков 2004 - Казаков ЕЛ. Новые материалы к проблеме интерпретации
именьковских древностей // Вопросы археологии Урала и Поволжья. Вып. 2.
Самара. 2004.
Калинин, Халиков 1954 - Калинин Н.Ф., Халиков А.Х. Итоги
археологических работ за 1945-1952 гг. // Труды КФАН СССР. Серия
исторических наук. Казань. 1954.
Калинина 2005 - Калинина Т.М. Ал-хазар и ас-сакалиба: контакты.
Конфликты? // Хазары. Евреи и славяне. Т. 16. Иерусалим-Москва. 2005.
Калтахчан 1989 - Калтахчан С.Т. Советский народ // Философский
энциклопедический словарь. М. 1989.
Каминский 1987 - Каминский В. Н. Алано-болгарский могильник близ
станицы Старокорсунской на Кубани // СА. № 4. 1987.
Каргопольцев, Бажан 1993 - Каргопольцев С.Ю., Бажан И.А. К вопросу
об эволюции трехрогих пельтовидных лунниц в Европе (III - VI вв.) //
Петербургский археологический вестник. Вып. 7. 1993.
Каспарова 1986 - Каспарова КВ. Поздняя фаза зарубинецких
могильников // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев. 1986.
Клейн 1991 - Клейн Л.С. Археологическая типология. Л. 1991.
Клейн 2004 - Клейн Л.С. Введение в теоретическую археологию. СПб.
2004.
Кляшторный, Савинов 2005 - Кчяшторный С.Г., Савинов Д.Г. Степные
империи древней Евразии. СПб. 2005.
Ковалевская 1979 - Ковалевская В. Б. Поясные наборы Евразии IV—IX
вв. Пряжки // САН. Вып. Е1-2. 1979.
Ковалевская 1981 - Ковалевская В. Б. Северокавказские древности //
Степи Евразии в эпоху средневековья. М. 1981.
Ковалевская 1995а - Ковалевская В. Б. Хронология древностей
северокавказских алан // Аланы: история и культура. Владикавказ. 1995.
Ковалевская 19956 - Ковалевская В. Б. Археологическая культура —
практика, теория, компьютер. М. 1995.
Ковалевская 2000 - Ковалевская В. Б. Компьютерная обработка массового
археологического материала из раннесредневековых памятников Евразии. М.
2000.
Ковалевский 1979 - Ковалевский А.П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его
путешествии на Волгу в 921-922 гг. Харьков. 1956.
Козак, Журко 1983 - Козак Д.Н., Журко O.I. Поселения поблизу с. Велика
Слобщка шзныцримського часу в Средньому ПодшстровЧ // Археолопя. 43.
1983.
Козак 1992 - Козак Д.Н. Етнокультурна 1стор1я Волиш (I ст. до н.э. - IV
ст. н.э.). Кшв. 1992.
329

Козак 1993 - Козак Д.Н. Пшеворская культура // Славяне и их соседи в
конце I тысячелетия до н.э. - первой половине I тысячелетия н.э. М. 1993.
Колпаков 1991 - Колпаков ЕМ. Теория археологической классификации.
СПб. 1991.
Комар 1999 - Комар А.В. Предсалтовские и раннесалтовский горизонт
Восточной Европы (вопросы хронологии) // Vita Antiqua. № 2. 1999.
Комар 2001 - Комар А.В. К. вопросу о дате и культурной принадлежности
Шиловских курганов // Степи Европы в эпоху средневековья. Т.2. Хазарское
время. Донецк. 2001.
Комар 2010 - Комар А.В. К дискуссии о хронологии раннесредневековых
кочевнических памятников Среднего Поволжья И И Культуры Евразийских
степей второй половины I тысячелетия н.э. (проблемы межэтнических
контактов и межкультурного взаимодействия). Самара. 2010.
Константин Багрянородный 1989 - Константин Багрянородный. Об
управлении империей: Текст, перевод, комментарий. М. 1989.
Крамарев, Багаутдинов, Богачев 1996 - Крамарев А.И., Багаутдинов Р.С.,
Богачев А.В. Охранные раскопки одиночного кургана Красный Октябрь I // АО
1995 года. М. 1996.
Краснов 1980 - Краснов Ю. А. Безводнинский могильник. М. 1980.
Круглов 1992 - Круглов Е. В. К проблеме формирования хазарской
этносоциальной общности // Вопросы этнической истории Волго-Донья. Пенза.
1992.
Крым 2003 - Крым, Северо-Восточное Причерноморье и Закавказье в
эпоху средневековья IV - ХП1 века. М. 2003.
КСИА 1979 - КСИА. Вып. 158. 1979.
Кузнецов 1962 - Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа //
МИА. № 106. 1962.
Кузьмина 2008 - Кузьмина Е.Е. Арии - путь на юг. М. 2008.
Кучма 1991 - Кучма В.В. «Стратегикон» Маврикия // Свод древнейших
письменных источников о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991.
Ле Гофф 1992 - Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового запада. М.
1992.
Лебедева 2008 - Лебедева Н.В. Новые археологические исследования у
села Лузановка // Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья.
Самара. 2008.
Левашова 1952 - Левашова В. П. Два могильника кыргыз-хакасов // МИА.
№24. 1952.
Левина 1993 - Левина Л.М. Раскопки могильников в окрестностях
городищ Бедик-асар, Кос-асар и Томпак-асар // Джетыасарская культура. Часть
2. Могильники Томпакасар и Косасар. М. 1993.
Левина 1994 - Левина Л.М. Джетыасарская культура. М. 1994.
Левина 1996 - Левина ЛМ. Этнокультурная история Восточного
Приаралья. I тыс. до н.э. -1 тыс. н.э. М. 1996.
330

Левина, Равич 1995 - Левина Л.М., Равич И. Г. Бронзовые зеркала из
джетыасарских памятников //Джетыасарская культура. Часть 5. М. 1995.
Левина, Чижова 1995 - Левина Л.М\ Чижова Л.В. О некоторых
зооморфных и антропоморфных изображениях в джетыасарской культуре //
Джетыасарская культура. Часть 5. М. 1995.
Левинская, Тохтасьев 1991 - Левинская И.А., Тохтасъев С.Р. Менандр
Протектор // Свод древнейших письменных источников о славянах. Том I (I -
VI вв.). М. 1991.
Лещинская 1995 - Лещинская Н. А. Хронология и периодизация
могильников в бассейне р. Вятки // Типология и датировка археологических
материалов Восточной Европы. Ижевск. 1995.
Любчанский 2004 - Любчанский И.Э. Восточные элементы материальной
^культуры в памятниках кочевников II - VI вв. н.э. южноуральского региона //
Уфимский археологический вестник. Вып. 5. Уфа. 2004.
Магомедов 1975	- Магомедов М. Г. Костяные накладки из
5ерхнечирюртовского могильника// СА. № 1. 1975.
Магомедов 1983 - Магомедов М. Г. Образование Хазарского каганата. М.
£983.
Магомедов 1989 - Магомедов М. Г. Дагестан и страна Берсилия // Ранние
олгары в Восточной Европе. Казань. 1989.
Мажитов 1959 - Мажитов Н.А. Ново-Турбаслинский курганный
эгильник // Башкирский археологический сборник. Уфа. 1959.
Мажитов 1968 -Мажитов Н.А. Бахмутинская культура. М. 1968.
Максимов 1972 - Максимов Е.В. Среднее Поднепровье на рубеже нашей
ры. Киев. 1972.
Максимов 1982 - Максимов Е.В. Зарубинецкая культура на территории
ХР. Киев. 1982.
Максимов 1956 - Максимов Е.К. Позднейшие сармато-аланские
Ьгребения V-VIII вв. на территории Нижнего Поволжья // Археологический
орник. Саратов. 1956.
Малашев 2000 - Малашев В. Ю. Периодизация ременных гарнитур
Ьзднесарматского времени // Сарматы и их соседи на Дону. Ростов-на-Дону.
Малашев 2001	- Малашев В.Ю. Керамика раннесредневекового
тильника Мокрая Балка. М. 2001.
Малов 1952 - Малое С.Е. Енисейская письменность тюрков. М.-Л. 1952.
Мамардашвили 1992 - Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию.
1992.
Маршак, Скалой 1972 - Маршак Б. И., Скалой К. М. Перещепинский
, Л. 1972.
Матвеева 1969 — Матвеева Г.И. Население лесной и лесостепной
Дикирии в III - VIII вв. н.э. Автореф. дисс... канд. ист. наук. М. 1969.
331

Матвеева 1975а - Матвеева Г.И. Памятники именьковской культуры на
Самарской Луке // Самарская Лука в древности. Краеведческие записки.
Вып. III. Куйбышев. 1975.
Матвеева 19756 - Матвеева Г.И. Изучение болгарских памятников
домонгольского периода на Самарской Луке // Самарская Лука в древности.
Краеведческие записки. Вып.Ш. Куйбышев. 1975.
Матвеева 1976 - Матвеева Г.И. Погребения VIII-IX вв. в окрестностях г.
Куйбышева// Очерки истории и культуры Поволжья. Куйбышев. 1976.
Матвеева 1977 - Матвеева Г.И. Погребения VIII-IX вв. у разъезда
Немчанка//Древности Волго-Камья. Казань. 1977.
Матвеева 1981 - Матвеева Г.И. О происхождении именьковской
культуры // Древние и средневековые культуры Поволжья. Куйбышев. 1981.
Матвеева 1985 - Матвеева Г.И. Итоги исследования могильников
новинковского типа в Среднем Поволжье // Всесоюзная археологическая
конференция. Баку. 1985.
Матвеева 1986 - Матвеева Г.И. Этнокультурные процессы в Среднем
Поволжье в середине I тысячелетия н.э. // Культуры Восточной Европы 1
тысячелетия. Куйбышев. 1986.
Матвеева 1993 - Матвеева Г.И. Жилые и хозяйственные постройки
Старо-Майнского городища // Археологические исследования в Поволжье.
Самара. 1993.
Матвеева 1995а - Матвеева Г.И. Результаты новых исследований
Рождественского Ш курганного могильника // Средневековые памятники
Поволжья. Самара. 1995.
Матвеева 19956 - Матвеева Г.И. Грунтовые погребения новинковского
типа на Самарской Луке // Краеведческие записки. Вып. VII. Самара. 1995.
Матвеева 1996 - Матвеева Г.И. К вопросу о происхождении погребений
с трупоположениями на территории именьковской культуры // Культуры
Евразийских степей второй половины I тыс. н.э. Самара. 1996.
Матвеева 1997а - Матвеева Г.И. О происхождении и культурной
принадлежности памятников лбищенского типа // Культуры степей Евразии
второй половины I тыс. н.э. Самара. 1997.
Матвеева 19976 - Матвеева Г.И. Могильники ранних болгар на
Самарской Луке. Самара. 1997.
Матвеева 1998 - Матвеева Г.И. Памятники лбищенского типа - ранний
этап именьковской культуры // Культуры Евразийских степей второй половины
1 тысячелетия н.э. (вопросы хронологии). Самара. 1998.
Матвеева 2000а - Матвеева Г.И. Памятники начала эпохи великого
переселения народов (И - IV вв. н.э.) // История Самарского Поволжья о
древнейших времен до наших дней. Ранний железный век и средневековье. М
2000.
Матвеева 20006 - Матвеева Г.И. Памятники именьковской культуры V-
VII века н.э. // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших
дней. Ранний железный век и средневековье. М. 2000.
332

Матвеева 2004 - Матвеева Г.И. Среднее Поволжье в IV - VII вв.:
именьковская культура. Самара. 2004.
Матвеева, Богачев 2000 - Матвеева Г.И., Богачев А.В. Памятники
раннеболгарского времени // История Самарского Поволжья с древнейших
времен до наших дней. Ранний железный век и средневековье. М. 2000.
Матвеева, Богачев, Набоков 2010 - Матвеева Г.И., Богачев А.В., Набоков
А.В. Переволокское городище // Краеведческие записки. Вып. XV. 40 лет
Средневолжской археологической экспедиции. Самара. 2010.
Матвеева, Морозов 1991 - Матвеева Г.И., Морозов В.Ю. Кармалинское
городище // Археологические исследования в лесостепном Поволжье. Самара.
1991.
Материалы 1971 - Материалы XXIV съезда КПСС. М. 1971.
Мачинский 1976 - Мачинский Д.А. К вопросу о территории обитания
славян в I - VI веках // АСГЭ. Вып. 17. 1976.
Мерперт 1954 - Мерперт Н.Я. Материалы по археологии Среднего
Поволжья // МИ А. № 42. 1954.
Мерперт 1957 - Мерперт Н.Я. К вопросу о древнейших болгарских
племенах. Казань. 1957.
Мильков 1950 - Мильков Ф.Н. Лесостепь Русской равнины. М. 1950.
Минаева 1927 - Минаева Т.М. Погребения с сожжением близ г.
Покровска// УЗСГУ. С.4. Вып.З. Саратов. 1927.
Миронов 1976 - Миронов В.Г. Памятники Городецкой культуры и
проблема ее локальных вариантов. Автореф. дисс... канд. ист. наук. М. 1976.
Могильников 1981 - Могильников В. А. Тюрки // Степи Евразии в эпоху
средневековья. М. 1981.
Могильников 1996	- Могильников В. А. Об истоках генезиса
древнетюркской культуры // Культура Евразийских степей второй половины I
тысячелетия н. э. Самара. 1996.
Могильников, Кызласов 1981 - Могильников В. А., Кызласов Л. Р.
Сибирские древности VI—X вв. // Степи Евразии в эпоху средневековья. М.
1981.
Мол один, Савинов, Елагин 1981 - Молодин В. И., Савинов Д. Г.,
Елагин В.С. Погребения тюркского времени из могильника Преображенка-3
(Центральная Бараба) // Проблемы западносибирской археологии. Эпоха
железа. Новосибирск. 1981.
Мышкин, Скарбовенко 2000 - Мышкин В.Н., Скарбовенко В.А. Кочевники
Самарского Поволжья в раннем железном веке // История Самарского
Поволжья с древнейших времен до наших дней. Ранний железный век и
средневековье. М. 2000.
Напольских 1996 - Напольских В.В. Протославяне в Нижнем Прикамье в
середине I тыс. н.э.: данные пермских языков // Христианизация Коми края и ее
роль в развитии государственности и культуры. Сыктывкар. 1996.
Народы 1999 - Народы и религии мира: Энциклопедия / Гл. ред. В.А.
Тишков. М. 1999.
ззз

Нефедова 1992 - Нефедова Е.С. К вопросу о браслетах “латенского
стиля” // Проблемы хронологии эпохи латена и римского времени. Л. 1992.
Никитина 2002 - Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья.
Йошкар-Ола. 2002.
Обломский 1991 - Обломский AM. Этнические процессы на водоразделе
Днепра и Дона в I - V вв. н.э. М.-Сумы. 1991.
Обломский 1993 - Обломский AM. Позднезарубинецкие памятники //
Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н.э. - первой половине I
тысячелетия н.э. М. 1993.
Обломский 2007а - Обломский AM. Киевская культура на фоне
этнокультурных процессов в лесостепной зоне в III - V вв. // Памятники
киевской культуры в лесостепной зоне России (1П - начало V в. н.э.)
(Раннеславянский мир. Выпуск 10). М. 2007.
Обломский 20076 - Обломский AM. Лесостепное Подонье // Восточная
Европа в середине I тысячелетия н.э. (Раннеславянский мир. Вып. 9). М. 2007.
Обломский 2007в - Обломский AM. Могильники и погребальный обряд //
Памятники киевской культуры в лесостепной зоне России (П1 - начало V в. н.э.)
(Раннеславянский мир. Выпуск 10). М. 2007.
Обломский, Терпиловский 1991 - Обломский А.М., Терпиловский Р.В.
Среднее Поднепровье и Днепровское Левобережье в первые века нашей эры. М.
1991.
Орлов, Смиленко 1986 - Орлов Р. С., Смиленко А. Т. Погребения
кочевников и клады эпохи раннего средневековья // Археология Украинской
ССР. Т. 3. 1986.
Останина 1992 - Останина Т.И. Покровский могильник IV - V вв.
Ижевск. 1992.
Останина 1997 - Останина Т.И. Население Среднего Прикамья в III - V
вв. Ижевск. 1997.
Памятники 2007 - Памятники киевской культуры в лесостепной зоне
России (III - начало V в. н.э.) (Раннеславянский мир. Вып. 10). М. 2007.
Перепелкин, Сташенков 1996 - Перепелкин С.Б.У Стагиенков Д.А.
Палимовское погребение // Культуры Евразийских степей второй половины I
тыс. н.э. Самара. 1996.
Плетнева 1981 - Плетнева С. А. Салтово-маяцкая культура // Степи
Евразии в эпоху средневековья. М. 1981.
Плетнева 1982 - Плетнева С. А. Кочевники средневековья. М. 1982.
Плетнева 1999 - Плетнева С. А. Очерки истории хазарской археологии
М. 1999.
Погребова, Раевский 1992 - Погребова М. //., Раевский Д. С. Ранние
скифы и Древний Восток. К истории становления скифской культуры. М. 1992.
Подосинов 1991 - Под осиное А. В. Певтингерова карта // Свод
древнейших письменных источников о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991 -
Приходнюк 2001 - Приходнюк ОМ. Степове населения Украши та сх1ди1
слов’яни (друга половина I тис. н. е.). Кшв-Чершвщ. 2001.
334

Прокопий 2000 - Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с
вандалами. Тайная история / Пер. с греч., вступ. статья, коммент. А. А.
Чекаловой. СПб. 2000.
Пшеничнюк 1968 - Пгиеничнюк А.Х. Уфимский курганный могильник //
АЭБ. Уфа. 1968.
Распопова 1969 - Распопова В. И'. Бронзовые серьги Пенджикента //
КСИА. Вып. 120. 1969.
Распопова 1979 - Распопова В. И. Основания для датировки
металлических изделий из Пенджикента // КСИА. Вып. 158. 1979.
Рикман 1975 - Рикман Э.А. Этническая история населения Поднестровья
и прилегающего Подунавья в первых веках нашей эры. М. 1975.
Рудь 1987 - Рудь II. М. Антропологические исследования средневекового
населения из Новинковского курганного могильника // Археологические
исследования в Среднем Поволжье. Самара. 1987.
Русанова 1976 - Русанова И.П. Один из методов классификации
раннеславянской керамики//КСИА. Вып. 148. 1976.
Русанова 1993а - Русанова И.П. Вельбарская культура // Славяне и их
соседи в конце I тысячелетия до н.э. - первой половине I тысячелетия н.э. М.
1993.
Русанова 19936 - Русанова И.П. Заключение // Славяне и их соседи в
конце I тысячелетия до н.э. - первой половине I тысячелетия н.э. М. 1993.
[ Рутто 1975 - Рутто II. Г. Рождественский III курганный могильник //
^Самарская Лука в древности. Краеведческие записки. Вып. III. Куйбышев. 1975.
\ Рыбаков 1982 - Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества ХП -
|ХШ вв. М. 1982.
f Рыков 1929 - Рыков II.С. Позднесарматское погребение в кургане близ с.
'Зиновьевки. Саратов. 1929.
I Рыков 1936 - Рыков П.С. Очерки по истории Нижнего Поволжья.
|раратов. 1936.
I Савинов 1982 - Савинов Д.Г. Древнетюркские курганы Узунтала И
|Археология Северной Азии. Новосибирск. 1982.
I Садохин 2004 - Садохин А.П. Этнология. М. 2004.
Салугина 1988	- Салугина Н.П. Некоторые вопросы истории
рменьковских племен в свете данных технико-технологического анализа
керамики // Проблемы изучения археологической керамики. Куйбышев. 1988.
Салугина 2000 - Салугина Н.П. Результаты технологического анализа
|ерамики оседлых племен Самарского Поволжья в раннем железном веке и
днем средневековье // История Самарского Поволжья с древнейших времен
> наших дней. Ранний железный век и средневековье. М. 2000.
Свод 1991 - Свод древнейших письменных источников о славянах. Том I
Р- VI вв.). М. 1991.
335

Свод 1995 - Свод древнейших письменных источников о славянах. Том II
(VII - IX вв.). М. 1995.
Седов 1979 - Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян. М.
1979.
Седов 1982 - Седов В.В. Восточные славяне в VI - XIII вв. // Археология
СССР. М. 1982.
Седов 1994 - Седое В.В. Славяне в древности. М. 1994.
Седов 2002	- Седое В.В. Славяне. Историко-археологическое
исследование. М. 2002.
Седов 2003 - Седое В.В. Этногенез ранних славян // Вестник Российской
академии наук. Т. 73. № 7. 2003.
Седова 1995 - Седова М. С. Исследование Шелехметского II курганно¬
грунтового могильника// Средневековые памятники Поволжья. Самара. 1995.
Семенов 1987	- Семенов А. И. К культурной атрибуции
раннесредневекового погребения из Учтепе // КСИА. Вып. 192. 1987.
Семенов 1991 - Семенов А. И. Монеты Келегейского комплекса // АСГЭ.
Вып. 31. 1991.
Семенов 1993 - Семенов А. И. О датирующих способностях византийских
солидов VII—VIII вв. И Вторая Кубанская археологическая конференция.
Краснодар. 1993.
Семыкин 1996 - Семыкин Ю.А. К вопросу о поселениях ранних болгар в
Среднем Поволжье // Культуры Евразийских степей второй половины I
тысячелетия н.э. Самара. 1996.
Синюк 1996	- Синюк А.Т. Природно-географическая среда,
этногенетические процессы и основы экономики в бронзовом веке Донской
лесостепи // Взаимодействие человека и природы на границе Европы и Азии.
Самара. 1996.
Скарбовенко 1979 - Скарбовенко В.А. Погребение раннесредневекового
времени в Куйбышевском Заволжье // Древняя история Поволжья. Куйбышев.
1979.
Скарбовенко, Сташенков 2000 - Скарбовенко В.А., Сташенков Д.А.
Березовский курган и его место в системе раннесредневековых древностей
Самарского Поволжья // Краеведческие записки. Вып. IX. Самара. 2000.
Скрипкин 1984 - Скрипкин А. С. Нижнее Поволжье в первые века нашей
эры. Саратов. 1984.
Славяне 1993 - Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н.э.
первой половине I тысячелетия н.э. М. 1993.
Смшенко 1975 - Смшенко А. Т. Слов’яни та ix сусщи в степновому
ПодншроЧ (П—Х1П ст.). Кшв. 1975.
Смирнов 1955 - Смирнов А.П. Древняя и средневековая история
Ульяновского края в свете новых археологических открытий. Ульяновск. 1955.
Смирнов 1971 - Смирнов А.П. Из этнической истории западной
Приуралья в I тыс. н.э. // Археология и этнография Башкирии. Том IV. УФа
1971.
336

Смирнов, Мерперт 1954 - Смирнов А.П., Мерперт Н.Я. Из далекого
прошлого народов Среднего Поволжья // По следам древних культур. М. 1954.
Спицин 1901 - Спицин А.А. Кошибеевский могильник // Древности
бассейнов рек Оки и Камы. МАР. № 25. Вып. I. СПб. 1901.
Спицин 1916 - Спицин А.А. Заметки из поездки на р. Утку в 1898 г. //
ИАК. Вып. 60. 1916.
Старостин 1967 - Старостин П.Н. Памятники именьковской культуры //
САИ. Вып. Д 1-32. 1967.
Старостин 1971	- Старостин П.Н. Этнокультурные общности
предбулгарского времени в Нижнем Прикамье // Археология и этнография
Татарии. Вып. 1. Казань. 1971,
Старостин 1983 - Старостин П.Н. Богородицкий могильник // СА. №1.
1983.
Старостин 1986 - Старостин П.Н. Именьковские могильники //
Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев 1986.
Старостин 1994 - Старостин П.Н. Ташкирменьский могильник //
Памятники древней истории Волго-Камья. Казань. 1994.
Старостин, Хомутова 1981 - Старостин П.Н., Хомутова Л.С.
Железообработка у племен именьковской культуры // СА. №3. 1981.
Сташенков 1995а - Сташенков Д.А. Археологические исследования у с.
Йовинки в 1992 г. // Краеведческие записки. Вып.VII. Самара. 1995.
Сташенков 19956 - Сташенков Д.А. Новые детали погребального обряда
Памятников	раннеболгарского времени в Самарском Поволжье. //
!редневековые памятники Поволжья. Самара. 1995.
Сташенков 2004 - Сташенков Д.А. Металлические антропоморфные
мулеты раннесредневекового времени в Среднем Поволжье // Вопросы
рхеологии Урала и Поволжья. Вып. 2. Самара. 2004.
Сташенков 2005 - Сташенков Д.А. Оседлое население Самарского
есостепного Поволжья в I-V вв. н.э. (Раннеславянский мир. Выпуск 7). М.
005.
Сташенков 2007 - Сташенков Д.А. Население Самарского лесостепного
оволжья в I-V вв. н.э. Автореф. дисс... канд. ист. наук. Казань. 2007.
Сташенков 2010 - Сташенков Д.А. О ранней дате именьковской культуры
40 лет Средневолжской археологической экспедиции. Самара. 2010.
Сташенков, Турецкий 1999 - Сташенков Д.А., Турецкий М.А. Погребение
гохи раннего средневековья у хутора Лебяжинка (к вопросу об
нокультурной ситуации в Самарском Поволжье в IX в.) // Вопросы
реологии Поволжья. Вып.1. Самара. 1999.
Степанов 1964 - Степанов П.Д. Памятники угро-мадьярских (венгерских)
Ёмен в Среднем Поволжье // Археология и этнография Башкирии. Том II.
>а. 1964.
' Сунгатов 1995 - Сунгатов Ф.А. Население среднего течения реки Белой в
VIII вв. (турбаслинская культура). Автореф. дисс... канд. ист. наук. Уфа.
>5.
337

Сунгатов 1998 - Сунгатов Ф.А. Турбаслинская культура. Уфа. 1998.
Тацит 1993 - Тацит Корнелий. Сочинения в двух томах. Т. I. М. 1993.
Терехова, Розанова, Завьялов, Толмачева 1997 - Терехова Н.Н., Розанова
Л.Ф., Завьялов В.И., Толмачева М.М. Очерки по истории древней
железообработки в Восточной Европе. М. 1997.
Терпиловский 1984 - Терпиловский Р.В. Ранние славяне Подесенья П1 - V
вв. Киев. 1984.
Терпиловский, Абашина 1992 - Терпиловский Р.В., Абашина Н.С.
Памятники киевской культуры (свод археологических источников). Киев.
Томпсон 2010 - Томпсон Эдвард А. Гунны. Грозные воины степей / Пер. с
англ. Л.А. Игоревского. М. 2010.
Трубачев 1991 - Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян.
Лингвистические исследования. М. 1991.
Уманский, Неверов 1982 - Уманский А. II., Неверов С. В. Находки из
погребений IX—X вв. в долине реки Алея на Алтае // СА. № 2. 1982.
Феофан 1995 - Феофан Исповедник. Свод древнейших письменных
источников о славянах. Том II (VII - IX вв.). М. 1995.
Физико-географическое районирование 1964 - Физико-географическое
районирование Среднего Поволжья / Под ред. А.В. Ступишина. Казань. 1964.
Флерова 2001	- Флерова Е.В. Подкурганные погребения
восточноевропейских степей и пути сложения культуры Хазарии // Степи
Европы в эпоху средневековья. Т.2. Хазарское время. Донецк. 2001.
Халиков 1971 - Халиков А.Х. Истоки формирования тюркоязычных
народов Поволжья и Приуралья // Археология и этнография Татарии. Вып. 1.
Казань. 1971.
Халиков 1977 - Халиков А.Х. Волго-Камье в начале эпохи раннего железа
(VIII—VI вв. до н.э.). М. 1977.
Халиков 1986 - Халиков А.Х Об этнокультурной ситуации в Среднем
Поволжье и Приуралье в I тысячелетии нашей эры // Культуры Восточной
Европы I тысячелетия. Куйбышев. 1986.
Халиков 1988 - Халиков А.Х. К вопросу об этносе именьковских племен //
Памятники первобытной эпохи Волго-Камья. Казань. 1988.
Халикова 1976а -Халикова Е.А. Болыие-Тиганский могильник // СА. №2.
1976.
Халикова 19766 - Халикова Е.А. Ранневенгерские памятники Нижнего
Прикамья и Приуралья // СА. №3. 1976.
Хлебникова 1984 - Хлебникова Т.А. Керамика памятников Волжской
Болгарии. М. 1984.
Хреков 1985 - Хреков А.А. Раннесредневековое поселение Шапкино II в
лесостепном Прихоперье// Средневековые памятники Поволжья. Самара. 1985.
Цезарь 1993 - Записки Юлия Цезаря и его продолжателей // Пер. и
коммент. М.М. Покровского. М. 1993.
Цукерман 2001 - Цукерман К. Хазары и Византия: первые контакты //
Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. Симферополь. 2001
338

Шелов 1978 - Шелов Д.Б. Волго-Донские степи в гуннское время //
Вопросы древней и средневековой археологии Восточной Европы. М. 1978.
Шелов 1972 - Шелов Д.Б. Танаис и Нижний Дон в первые века н.э. М.
1972.
Шелов 1984 - Шелов Д.Б. Антропоморфный амулет из Танаиса //
Древности Евразии в скифо-сарматское время. М. 1984.
Шелов-Коведяев 1991а - Шелов-Коведяев Ф.В. Плиний // Свод
древнейших письменных источников о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991.
Шелов-Коведяев 19916 - Шелов-Коведяев Ф.В. Тацит // Свод древнейших
письменных источников о славянах. Том I (I - VI вв.). М. 1991.
Щапова 1991 - Щапова Ю.Л. Археология и морфология // СА. № 2. 1991.
Щукин 1986 - Щукин М.Б. Горизонт Рахны-Почеп: причины и условия
образования // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев. 1986.
Щукин 1993 - Щукин М.Б. Проблема бастарнов и этнического
определения поянешты-лукашевской и зарубинецкой культур // Петербургский
археологический вестник. № 6. СПб. 1993.
Щукин 1994 - Щукин М.Б. На рубеже эр. СПб. 1994.
Щукин 2005 - Щукин М.Б. Готский путь. СПб. 2005.
Эпоха Меровингов 2007 - Эпоха Меровингов - Европа без границ.
Археология и история V-VIII вв. Каталог выставки. Мюнхен. 2007.
Bogachev 1999 - Bogachev A.V. The northern border of the Khazar Khaganat
in the Eighth Century // The Khazars. International colloqium. Jerusalem. 1999.
Bogachev 2002 - Bogachev A. V. The horse of the Pre-bulgarians of the Middle
Volga region // 8th EAA Annual Meeting. Abstracts Book. Thessaloniki, 2002.
Chalikowa, Chalikow 1981 - Chalikowa E.A., Chalikow A.H. Altungam an der
Kama und im Ural // Regeszeti fuzetek ser. 11. № 21. Budapest. 1981.
Godlowski 1970 - Godlowski K. The chronology of the Late Roman and Early
Migration Periods in Central Europe. Krakow, 1970.
Dekan 1983 - Dekan G. Velka Morava. Bratislava. 1983.
339

СОКРАЩЕНИЯ
АН СССР - Академия наук Союза Советских Социалистических Республик
АО - Археологические открытия
АСГЭ - Археологический сборник Государственного Эрмитажа
АЭБ - Археология и этнография Башкирии
БГУ - Башкирский государственный университет
ВАУ - Вопросы археологии Урала
ГИМ - Государственный Исторический музей
ИАК - Известия Археологической комиссии
ИИЯЛ УНЦ РАН - институт истории языка и литературы Уфимского научного
центра РАН
ИЯЛИ - Институт языка, литературы и истории
КазГУ - Казанский государственный университет
КЕС - Культуры европейских степей
КГПИ - Куйбышевский государственный педагогический университет
КГУ - Куйбышевский государственный университет
КОМК - Куйбышевский областной краеведческий музей
КСИА - Краткие сообщения Института археологии
КСИИМК - Краткие сообщения Института истории материальной культуры
КФАН - Казанский филиал Академии наук СССР
МАР - Материалы по археологии России
МИА - Материалы и исследования по археологии СССР
ОАИЭЕ - Общество археологии, истории, этнографии и естествознания
ОГГГУ - Оренбургский государственный педагогический университет
ПАВ - Петербургский археологический вестник. Санкт-Петербург
ПАДИУ - Проблемы археологии и древней истории угров
РАН - Российская академия наук
РА - Российская археология
РБ - Республика Башкортостан
СА - Советская археология
САИ - Свод археологических источников
СамГУ - Самарский государственный университет
САО - Самарское археологическое общество
САЭ - Самарская археологическая экспедиция
СГПУ - Самарский государственный педагогический университет
СОИКМ - Самарский областной историко-краеведческий музей им.
ILB. Алабина
ТИИАЭ - Труды Института истории, археологии и этнографии
ТСА PAHHOJH - Труды секции археологии Российской ассоциации научно-
исследовательских институтов общественных наук
УГПУ - Ульяновский государственный педагогический университет
УЗСГУ - Ученые записки Саративского государственного университета
УдГУ - Удмуртский государственный университет
УрО РАН - Уральское отделение РАН
УССР - Украинская советская социалистческая республика
ХГА - хронологическая группа А.К. Амброза
ХГЗ - хронологическая группа И.П. Засецкой
340

В эпоху раннего средневековья с IV по IX век активными
участниками происходивших на Средней Волге событий были
ираноязычные, славянские, германские, финские, тюркские и
угорские племена. Некоторые из них пришли в этот регион с
запада, другие - с востока. Одни обрели в Поволжье новую
родину, другие, огненным вихрем промчавшись через эти земли,
оставили после себя лишь пепелища сожженных поселков, да
могилы своих убитых в битвах сородичей. Новые
археологические материалы позволяют по-новому взглянуть на
процессы взаимодействия оседлого (анты, готы) и
кочевнического (гунны, болгары) населения лесостепного
Поволжья в эпоху Великого переселения народов.
Алексей Богачев
Алексей Богачев Археолог, доктор
исторических наук, профессор. Область
научных интересов - археология эпохи
Великого переселения народов, методология
археологии. Автор книг «Процедурно¬
методические аспекты археологического
датирования» (1992), «Кочевники лесостепного
Поволжья» (1998) и других.
978-3-8443-5477-5