РОССИЙСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ АРХИВ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
Б. В. Никольский
ДНЕВНИК
1896-1918
Издание подготовили Д. Н. Шилов и Ю. А. Кузьмин
ТОМ1
1896-1903
Jb
Санкт-Петербург
2015


^11 k
УДК 82-94 ББК 63.3(2)
H64
Никольский, Б. В.
Дневник. 1896-1918 / Б. В. Никольский; изд. подгот. Д. Н. Шилов, Н64 Ю. А. Кузьмин. Т. 1 1896-1903. — СПб.: ДМИТРИЙ БУЛАНИН, 2015. — 704 с.: ил.
ISBN 978-5-86007-793-5 ISBN 978-5-86007-794-2 (т. 1)
Борис Владимирович Никольский (1870-1919) — активный общественно-политический деятель и мыслитель консервативного направления. На страницах дневника, который он вел на протяжении 22 лет, предстают жизнь Петербургского университета и других учебных заведений столицы, деятельность различных общественных организаций, кружков и салонов, многочисленные государственные и церковные деятели, члены Императорской фамилии, профессора, ученые, поэты, студенты, библиофилы, издатели и многие другие. Кроме того, в дневнике можно найти историко-культурные и бытовые подробности жизни профессорско-преподавательской среды той эпохи, размышления автора на внутри- и внешнеполитические, научные, культурные, нравственно-этические темы. Особенно интересны записи за 1917-1918 гг., подробно отражающие повседневную жизнь послереволюционного Петрограда. Без сомнения, дневник Б. В. Никольского занимает выдающееся по информационной насыщенности место в ряду других мемуарных источников и будет интересен и полезен как историкам, юристам, социологам, ученым других гуманитарных специальностей, так и широкому кругу читателей, интересующихся этим сложным и многообразным периодом в жизни нашего Отечества.
УДК 82-94 ББК 63.3(2)
Рецензенты:
В. В. Антонов, Н. К. Леликова, Г. В. Михеева (Российская национальная библиотека);
J1. Ю. Гусман (Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения)
Подготовка издания частично осуществлялась в рамках исследовательского проекта Российского гуманитарного научного фонда № 05-01-01159а
Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект № 15-01-16022
Все права защищены. Никакая часть книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая фотокопирование, размещение в Интернете и запись на магнитный носитель, без письменного разрешения владельца. Цитирование без ссылки на источник запрещено. Нарушение прав будет преследоваться в судебном порядке согласно законодательству РФ.
ISBN 978-5-86007-794-2 (т. 1) О Российская национальная библиотека, 2015
ISBN 978-5-86007-793-5 © Д. Н. Шилов, Ю. А. Кузьмин, подготовка издания, 2015
© ООО «ДМИТРИЙ БУЛАНИН», 2015


NATIONAL LIBRARY OF RUSSIA RUSSIAN STATE HISTORICAL ARCHIVE STATE ARCHIVE OF RUSSIAN FEDERATION
В. V. NICOLSKY DIARY
1896-1918
Prepared by D. N. Shilov and U. A. Kuzmin
VOLUME 1 1896-1903
Saint Petersburg 2015


Nicolsky, В. V.
Dairy. 1896-1918 / В. V. Nicolsky ; text was prepared by D. N. Shilov, U. A. Kuzmin. — Vol. 1 1896-1903. — SPb. DMITRII BULANIN,
2015. —704 p.: il.
ISBN 978-5-86007-793-5 ISBN 978-5-86007-794-2 (vol. 1)
Boris Nikolsky (1870-1919) was an active social and political conservative activist and thinker. He kept his Diary during twenty-two years. The main themes in it are: academic and political life at the Saint-Petersburg University and other educational institutions of the capital, the activities of various public organizations, clubs and lounges, state and Church leaders, members of the Imperial family, professors, scientists, poets, students, book-lovers, publishers and many others. In addition, the Diary contains many historical, cultural and everyday details of life of the teaching environment of the era, the author’s reflections on internal and foreign policy, scientific, cultural, moral and ethical themes. Pages of the Diary devoting to 1917-1918 are especially interesting. They expose the everyday life of post-revolutionary Petrograd. Without a doubt, the Diary is an outstanding historical source on Russian history of the beginning of twentieth age. It will be interesting and useful to historians, jurists, sociologists, scholars of other humanities disciplines and to wide circle of readers too.
Reviewer.
V. V. Antonov, N. K. Lelikova, G. V. Mikheeva (National Library of Russia);
L. U. Gusman (Saint-Petersburg State University of Aerospace Instrumentation)
This book was partly prepared with financial support of the Russian humanitarian scientific foundation in a borders of researching project No. 05-01-01159a
The book is published with financial support of the Russian humanitarian scientific foundation in a borders of project No. 15-01-16022
All right reserved. Any part of the book is not allowed to be reproduced without written permission of the owner in any form and by any mean including photocopying, displaying in Internet or distributing on the magnet porters. Citing without mention of the source is prohibited. Anybody breaking the rules would be made responsible in due order according to the laws of Russian Federation.
ISBN 978-5-86007-794-2 (vol. 1) © National Library of Russia, 2015
ISBN 978-5-86007-79 3-5 © D. N. Shilov, U. A. Kuzmin,
the preparation of the text, 2015 © DMITRII BULANIN, LLC, 2015


СОДЕРЖАНИЕ 1-го ТОМА
Борис Владимирович Никольский и его дневник 9
Происхождение. Семья. Родственники 9
Научная, литературная, адвокатская деятельность 17
Общественно-политическая деятельность 31
Библиотека Б. В. Никольского 38
Расстрел и реабилитация 41
Дневник Б. В. Никольского: Археографический очерк 43
Дневник Б. В. Никольского 49
1896 год 51
1897 год 54
1898 год 133
1899 год 240
1900 год 338
1901 год 457
1902 год 541
1903 год 601
Комментарии 642


БОРИС ВЛАДИМИРОВИЧ НИКОЛЬСКИЙ И ЕГО ДНЕВНИК
Борис Владимирович Никольский — личность неоднозначная и очень нехарактерная для профессорско-преподавательского корпуса Российской империи начала XX столетия. Обладая от рождения резким, неуживчивым характером, высочайшим самомнением (основанным, правда, на широкой образованности и громадной эрудиции), мало восприимчивый к мнениям, суждениям и подходам, с которыми не был согласен, Никольский к тому же связал свою судьбу с партиями и движениями правого политического спектра. Все это вкупе со временем привело его, фактически, к положению изгоя в преобладавшей в Петербурге умереннолиберальной гуманитарной среде. Вынужденный оставить преподавание в Петербургском университете, страдающий от непризнанности и долгов, Никольский вступил на поприща адвокатской и политической деятельности, но не сумел преуспеть и там. Не удалась и государственная карьера — власть имущие явно не нуждались в заносчивом менторе, да еще и радикале, пусть и монархисте. Нереализованные стремления к признанию, славе, поклонению окружающих, богатству и т. д. отчасти восполнялись Никольским в его любимом детище — личной библиотеке, ставшей в результате одной из крупнейших частных библиотек в России того времени. И, наконец, все вышесказанное подробно выплескивалось Никольским на страницы его дневника, который он вел, с перерывами, иногда весьма длительными, в течение трех десятилетий, с училищной скамьи до самой своей трагической смерти. В настоящем очерке мы попытались лишь обозначить главные вехи судьбы Б. В. Никольского, не претендуя на создание полномасштабной биографии этого удивительно многогранного человека.
Происхождение. Семья. Родственники
Как безошибочно можно заключить из фамилии, Б. В. Никольский был выходцем из духовного сословия. Его отец, В. В. Никольский в своих воспоминания сообщает, что три поколения его предков были дьяконами1 Сам Борис Владимирович в одном из своих стихотворений упоминает, что его прапрадед погиб при Бородине2. Известно, что прадед Б. В. Никольского, Семен Иванович, был дьячком в селе Заболотье Новоладожского уезда Петербургской губернии. Дед, Василий Семенович, окончил семинарию и был учителем в Невском училище, а с 1835 г. — священником церкви св. апостола Павла при Александровской мануфактуре под Петербургом. 12 июля
1 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1489.
2 В другом своем стихотворении он пишет: «Мой род не знатен и не громок, / Ему безвестна глушь веков, / Но я моих отцов потомок /Ия люблю своих отцов» (Сборник стихотворений Б. В. Никольского. СПб., 1899. С. 54).


10
Борис Владимирович Никольский и его дневник
1845 г. он умер, по-видимому, еще молодым человеком, оставив после себя вдову (Любовь, урожденная Ракомская, дочь протоиерея из Стрельны, умерла после 1853 г.) и четырех малолетних детей: Владимира (будущий отец Б. В. Никольского), Наталью (родилась в 1840 или 1841 г.), Анну (родилась 7 мая 1843 г.) и Марию (родилась 19 июля 1845 г., через неделю после кончины отца).
Документы архива Б. В. Никольского раскрывают последовавшую за ранней кончиной его деда рядовую семейную драму священнической семьи, лишенной средств к существованию. Поскольку В. С. Никольский служил при церкви только 10 лет, то права на пенсию его вдова не имела. Для обеспечения ее и детей по распоряжению епархиальных властей заместивший покойного священник Павел Стрелинский «обязался платить означенной вдове 600 р[ублей] ассигнациями] ежегодно, без всяких ограничений и условий». В 1851 г. он был переведен на другое место, его преемник, Всеволод Разумовский, принял на себя его обязательства, но через несколько месяцев выплату прекратил3 Отчаявшись добиться от Разумовского возобновления пособия, Л. Никольская обратилась за помощью к епархиальным властям. «Вдова Никольская, — говорилось в ее прошении, — не имея у себя решительно никакого состояния, так как жила с мужем только 10 лет, не получая уже третий год ни от кого и никакого пособия, кроме скудных подаяний, выпрашиваемых у родных, по необходимости обременив себя в это время долгами, небольшими по количеству, но для ней тяжкими и неоплатными, доведенная ныне с дочерьми до последней степени бедности, желает удостоиться милостивого внимания сострадательного начальства и получить какое-нибудь верное и постоянное вспомоществование. [...] Для сына, воспитывающегося в семинарии, тоже нужны издержки от матери, по крайней мере в продолжение вакационного времени»4 Младшая дочь к тому времени уже умерла, старшая страдала «золотушной болезнью». В 1853 г. новое пособие было назначено, но в размере лишь 100 рублей.
Детство отца Б. В. Никольского, Владимира Васильевича (родился 9 июля 1836 г.5 в селе Александровском под Петербургом) было, таким образом, весьма тяжелым в материальном отношении. Это, однако, не помешало ему успешно закончить сначала семинарию (1855), а затем и Петербургскую духовную академию (1859) вторым магистром богословия, обратив на себя внимание профессоров курсовым сочинением «О лице Иисуса Христа по учению отцов церкви первых трех веков». Вследствие этого через два месяца после выпуска он был принят на службу в Петербургскую духовную семинарию преподавателем русской словесности, а с августа 1860 г. по декабрь 1861 г. нес также обязанности секретаря правления. Обладая от рождения слабым здоровьем (отчасти передавшимся и его старшему сыну), В. В. Никольский уже в апреле 1862 г. был вынужден ходатайствовать о заграничном отпуске для лечения с пособием, «поскольку иначе должен будет войти в долг»6. Разрешая отпуск на 28 дней «сверх каникул», обер-прокурор Синода А. П. Ахматов одновременно возложил на Никольского поручение: ознакомиться с постановкой учебно-воспитательного дела в средних учебных заведениях
3 ГАРФ, ф. 588, оп. 3, д. 1, л. 12.
4 Там же, л. 6-7.
5 На надгробии В. В. Никольского значится 9 июля 1837 г., однако эта дата, по-видимому ошибочна. См. например, запись в дневнике Б. В. Никольского от 9 июля 1897 г.: «Отцу было бы сегодня 61 год».
6 ГАРФ, ф. 588, оп. 3, д. 1, л. 9.


Происхождение. Семья. Родственники
11
и представить по возвращении подробный отчет, что и было исполнено. В феврале 1863 г. В. В. Никольский перешел на службу в Николаевский сиротский институт преподавателем русского языка, в мае поступил преподавателем русской словесности в Училище правоведения, а в сентябре того же года — еще и в петербургское Коммерческое училище преподавателем русского языка и словесности (служил в последнем до сентября 1875 г.). В декабре 1865 г. он оставил службу в институте, поскольку был приглашен в Александровский лицей. На устроенном конкурсе совет лицея единогласно отдал предпочтение В. В. Никольскому, который, кроме необходимых познаний в предмете, «обнаружил знание философии и психологии и дар одушевленного преподавателя». В январе 1866 г. Никольский был назначен преподавателем русской словесности, в феврале следующего года — исправляющим должность экстраординарного профессора лицея (поскольку для формального занятия должности не имел нужного чина статского советника; по достижении его был утвержден в должности в сентябре 1874 г.). В декабре 1868 г. он был привлечен в состав Комиссии по разбору дел Синодального архива и работал в ней вплоть до своей кончины, был одним из редакторов 1-й части 2-го тома «Описания документов и дел, хранящихся в архиве Синода». В январе 1869 г. В. В. Никольский вошел в состав совета Александровского лицея, в 1871-1879 гг. был его секретарем; летом 1871 г. командирован лицеем в Лондон для обозрения и описания проходившей там международной выставки, главным образом, ее педагогического отдела. В сентябре 1874 г. Никольский был приглашен преподавать русскую словесность в Петербургской духовной академии, в октябре 1877 г. был утвержден экстраординарным профессором академии; в июле 1877 г. стал инспектором классов и воспитанников в Александровском лицее (с одновременным сохранением всех прочих обязанностей). Оставив пост секретаря совета, он вскоре принял на себя в лицее преподавание логики. В конце 1879 г. В. В. Никольский был командирован за границу «по предмету составления словаря всех славянских наречий». В восхождении по иерархической лестнице достиг «генеральского» чина действительного статского советника (1877) и ордена св. Владимира 3-й степени (1880). В конце 1881 г. В. В. Никольский заболел, но трудов своих не оставлял и не сокращал; у него развился туберкулез. Осенью 1882 г. он был вынужден отправиться на лечение в заграничный отпуск, но было уже поздно: в ночь на 15 марта 1883 г. он скончался в Сан-Ремо. Как сказано в медицинском заключении, смертельный недуг развился «без сомнения, вследствие чрезмерных его занятий, которые продолжал до осени прошлого года, будучи уже трудно больным»7 21 апреля он был похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, недалеко от входа. Могила и надгробный памятник на ней сохранились до сего дня.
В. В. Никольский оставил по себе память как незаурядный педагог и лектор. «Это был наставник, — вспоминал один из его учеников по академии, — любивший свой предмет, выдающийся по блестящему дару красноречия и увлекавший студентов задушевностью своего преподавания. Язык его был образный, дикция — захватывающая душу»8. Литературная деятельность В. В. Никольского отразилась в целом ряде статей, заметок и некрологов, помещенных в столичных газетах и журналах («Санкт-Петербургские ведомости», «Голос», «Христианское чтение», «Дух христианина», «Церковно-общественный вестник», «Российская библиография», «Русская
7 Там же, л. 16.
8 Зеленецкий А. А. Воспоминания о С.-Петербургской духовной академии (1878— 1882 гг.) // Русская школа. 1902. № 12. С. 25-28.


12
Борис Владимирович Никольский и его дневник
старина» и др.). В частности, он опубликовал ряд работ о Пушкине, став, таким образом, в этой области предтечей своего сына. В. В. Никольский был одним из основателей Пушкинского музея и Пушкинской библиотеки в Александровском лицее, инициатором возникновения в 1877 г. Общества вспомоществования недостаточным студентам Петербургской духовной академии, планировал учредить в России Пушкинское общество9
Напряженная преподавательская деятельность В. В. Никольского была обусловлена, прежде всего, материальными обстоятельствами — многочисленной семьей и отсутствием какого-либо состояния у него и у его жены. Женой В. В. Никольского стала выпускница Николаевского сиротского института Мария Ивановна, урожденная Скроботова (родилась 7 февраля 1844 г., скончалась 25 сентября 1917 г.), дочь протоиерея церкви Кавалергардского полка Иоанна Николаевича Скроботова. В этой церкви 24 января 1862 г. и состоялось венчание. По-видимому, Мария Ивановна имела непростой характер: после кончины мужа у нее не складывались отношения с детьми, которые старалась при первой же возможности вырваться из-под ее опеки. Судя по дневнику, общение Б. В. Никольского с матерью не прерывалось, но не было частым, отношение к ней сына было весьма прохладным. М. И. Никольская на 35 лет пережила мужа и закончила свою жизнь во Вдовьем доме около Смольного института.
В семье В. В. и М. И. Никольских было семеро детей (пять дочерей и два сына), еще несколько умерли в младенчестве10 Первая дочь, Мария (родилась 28 января 1863 г.), скончалась в девичестве вскоре после смерти отца (7 августа 1884 г.). Вторая, Евгения (родилась 5 декабря 1864 г., скончалась 28 января 1916 г.), к 1885 г. была уже замужем, выйдя за Александра Петровича Саломона (1853-1908). Он был сыном члена Государственного совета П. И. Саломона, служил секретарем принцессы Е. М. Ольденбургской, затем занимал должности начальника Главного тюремного управления, директора Александровского лицея и, наконец, также был назначен в Государственный совет. Б. В. Никольский нередко бывал у Саломонов, при случае использовал связи своего зятя (в то же время нелестно отзываясь о нем в дневнике).
Третья дочь, Софья (родилась 2 февраля 1867 г., скончалась в декабре 1904 г.), была замужем за Николаем Матвеевичем Соколовым (1860-1908), поэтом, переводчиком, цензором Петербургского цензурного комитета. Сама Софья служила помощницей письмоводителя в Институте экспериментальной медицины. Этот брак был менее удачен: уже через год совместной жизни дело пошло к его расторжению, и в 1897 г. супруги развелись. Судя по семейной переписке, Софья была не совсем психически здорова: в 1897 г. она находилась в заграничной лечебнице для душевнобольных. Жена Б. В. Никольского Екатерина Сергеевна в письмах к мужу обвиняла в этом Н. М. Соколова: «она живет на свои скудные заработки», «очень тяжелый человек», «довел жену до умопомешательства» и т. д.11 В декабре
1904 	г. С. В. Соколова умерла, в 1908 г. покончил жизнь самоубийством и Николай
9 Русский биографический словарь. Николай I — Новиков. М., 1998. С. 175-176.
10 Три умерших в младенчестве дочери были похоронены на Смоленском кладбище, там же, где и С. В. Соколова, родители и брат М. И. Никольской: «налево от Главной церкви по Смоленской дорожке не доходя до дорожки Радомской по правой стороне» (ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1084).
11 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1185з.


Происхождение. Семья. Родственники
13
Матвеевич. У них остался сын Николай (родился в 1889 г.), опекуном которого был Б. В. Никольский. В 1908 г. он окончил гимназию с серебряной медалью, собирался поступать в Военно-медицинскую академию.
3 октября 1870 г. в Петербурге родился Борис Владимирович Никольский — старший сын В. В. и М. И. Никольских, автор настоящего дневника. 18-го числа он был крещен в церкви Кавалергардского полка (ул. Захарьевская, д. 22). Его восприемниками стали священник полка, будущий протопресвитер армии и флота
А. 	А. Желобовский и жена протоиерея Павловского собора в Гатчине В. А. Сла- винского Вера Александровна Славинская.
Четвертая дочь В. В. и М. И. Никольских Людмила (родилась 30 августа 1873 г.) вышла замуж за преподавателя Александровского лицея Людвига Антоновича Лассима (1839-1908), который был намного ее старше и был ранее женат. В ноябре
1895 	г. он сообщил М. И. Никольской, что развелся, и просил руки ее дочери. Мария Ивановна не дала своего согласия на брак. Тогда Людмила, стремившаяся, по-видимому, вырваться из-под опеки матери, сбежала из дома, укрывшись у брата Бориса. В конечном итоге брак состоялся. После смерти мужа Л. В. Лассим поступила на педагогическую службу, став надзирательницей женской гимназии в Астрахани, а затем — начальницей Александринского женского института в Тамбове. У нее была единственная дочь Людмила, вышедшая во время пребывания в Астрахани замуж за сотрудника персидского консульства.
Младшая из сестер Б. В. Никольского Ольга (родилась 19 мая 1878 г., умерла в 1952 г.) вышла замуж за его студента Рубена Абгаровича Орбели (1880-1943), старшего из знаменитых братьев Орбели. Закончив юридический факультет Петербургского университета, он служил в Сенате, а после 1917 г. увлекся подводной археологией и стал основоположником этого научного направления в СССР. О. В. Орбели стала педагогом, служила в различных учебных заведениях Петербурга, затем Ленинграда.
Единственный брат Бориса Игорь (родился 12 февраля 1882 г.), младший ребенок в семье, был избалован, доставлял много неприятностей своим родственникам. Он закончил гимназические классы Александровского лицея, служил в одном из расквартированных в столице полков, но был вынужден оставить военную службу, будучи уличен в воровстве. В 1901 г. поступил в Институт инженеров путей сообщения, но не смог его окончить. Затем жил на Дальнем Востоке и служил на КВЖД. Высказывания Б. В. Никольского о брате в дневнике носят, в основном, презрительный характер; значительная часть вины за неудачно складывающуюся жизнь Игоря он возлагал на неправильно воспитавшую его (по убеждению автора дневника) мать.
По заслугам В. В. Никольского 7 июня 1885 г. его вдова и дети (Борис, Игорь, Софья, Людмила и Ольга; Евгения к тому времени уже вышла замуж) были признаны в потомственном дворянстве, с правом на внесение в 3-ю часть родословной книги (дворянство по ордену)12
Фактически членом семьи Никольских была Людмила Ивановна Шестакова (1816-1906), младшая сестра композитора М. И. Глинки. В свое время В. В. Никольский был преподавателем ее дочери Ольги, умершей в возрасте 10 лет13 Шестакова
12 РГИА, ф. 1343, оп. 26, д. 2058.
13 В. В. Никольским был впоследствии записан рассказ Л. И. Шестаковой о последних днях ее дочери (см.: ОР РНБ, ф. 520, № 324).


14
Борис Владимирович Никольский и его дневник
стала крестной матерью Игоря Никольского, но особенно близкие отношения у нее были с Борисом. В детстве она часто приглашала его к себе в гости, давала деньги на карманные расходы. Повзрослев, Б. В. Никольский посещал ее салон, где знакомился и общался с учеными, военными и гражданскими чиновниками, представителями музыкального мира.
В конце 1893 г. Б. В. Никольский познакомился со своей будущей женой — Екатериной Сергеевной Шубинской (родилась 1 августа 1875 г., умерла в 1935 г.), дочерью генерал-майора Сергея Николаевича Шубинского, известного историка, библиофила, редактора журнала «Исторический вестник». Вскоре между молодыми людьми возник роман, началась переписка. «А я, кажется, скоро стану женихом: на то похоже, — писал Никольский 3 сентября 1894 г. своему другу Н. В. Остен- Дризену. — Но ты не болтай об этом, а то рассоримся»14 Сам Шубинский был против брака дочери с Никольским, в т. ч. и вследствие советов Н. М. Соколова. Е. С. Шубине кая писала жениху, что последний при встрече с ее отцом так характеризовал Никольского: «Сам лично не знаю, но слышал, что это очень умный, очень способный, но крайне бессердечный человек, от родных его слышал, что у него совсем сердца нет». «Папа со слезами умолял меня не губить себя и их, не выходить за тебя. “Бедная, бедная ты наша, — говорили они, — склюет тебя этот коршун, Катенька, родная, голубушка, он погубит тебя, ты не вынесешь этой грубости, ты умрешь, ты такая талантливая, изящная, хорошая девушка...”»15 Уговоры оказались напрасны: 7 июля 1895 г. свадьба состоялась.
Судя по дневнику, жена была одним из немногих людей, которых Б. В. Никольский по-настоящему любил на протяжении всей своей жизни. Львиная доля редких в его дневнике похвал человеческим качествам адресуется именно «Кате». Никольский был внимателен и нежен с детьми, их взросление и развитие были предметом его постоянных забот. Ученик Никольского, великий князь Гавриил Константинович, однажды летом живший в семье своего учителя, вспоминал: «У них было два сына и одна дочь, которых родители воспитывали в вере, благочестии и монархических принципах. Все семейство было очень дружное»16 Картину безоблачного детства рисуют и мемуарные очерки старшей дочери Никольских Анны, отмечающей, что авторитет отца в семье был «непререкаемым»17
Со временем в отношениях супругов накапливалось взаимное раздражение, вызванное старением, недостаточной материальной обеспеченностью растущей семьи. Никольский с присущей ему резкостью осуждал жену на страницах дневника. В 1917-1918 гг. семья жила раздельно: Екатерина Сергеевна с младшей детьми — в квартире своей престарелой матери, Борис Владимирович — в своей квартире или у знакомых, иногда вместе с одним из сыновей. Вся семья сходилась лишь за обедом, который также иногда становился причиной скандала. Тем не менее, насколько можно судить по дневнику, чувства к жене у Никольского оставались, и о разводе речь никогда не заходила.
Но в первое десятилетие совместной жизни супруги жили в счастливом согласии. Поневоле наладились отношения и с тестем: Шубинский принял Никольского в сотрудники «Исторического вестника», регулярно ссужал его деньгами. Сохранилась
14 ОР РНБ, ф. 263, № 222, л. 10 об.
15 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1185з, л. 53 об., 56.
16 Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном дворце. СПб., 1993. С. 94.
17 Никольская А. Б. Передай дальше!: Рассказы, повесть. Алма-Ата, 1989. С. 17.


Происхождение. Семья. Родственники
15
любопытная характеристика Бориса Владимировича, относящаяся к этому периоду и данная кем-то из редакции журнала (возможно, самим Шубинским), в которой утверждалось, что Никольский «имеет в сущности доброе сердце, честные стремления и нравственные правила; но, к сожалению, не получил того семейного воспитания, которое с малых лет прививает человеку мягкость, сдержанность, деликатность в обхождении с людьми, умение снисходить к их слабостям и недостаткам»18 Кроме того, в документе отмечалось, что Никольский обладает такими чертами характера, как настойчивость и упрямство. Сам Никольский, судя по дневнику, относился к Сергею Николаевичу без особого почтения, хотя и признавал за ним ряд важных достоинств. Однако большинство его отзывов и о тесте, и особенно о теще весьма критичны и нелицеприятны.
В семье Б. В. и Е. С. Никольских родилось пятеро детей (три сына и две дочери). Судьба большинства членов семьи оказалась трагичной.
Старший сын Владимир (24 июня 1896 г. — 9 марта 1967 г.), любимец и надежда отца, предмет его постоянных забот и рассуждений в дневнике, стал воспитанником Училища правоведения, но в октябре 1916 г. был призван на военную службу вольноопределяющимся в лейб-гвардии Семеновский полк. В начале 1917 г. он поступил на ускоренные курсы Пажеского корпуса, по окончании которых был произведен в прапорщики. В 1918 г. был арестован Петроградской Чрезвычайной комиссией, но отпущен и сумел выехать в Киев, где в составе офицерской дружины участвовал в обороне города от петлюровцев. После занятия последними Киева
В. 	Б. Никольский примкнул к Белому движению и в чине подпоручика служил сначала в Сводно-гвардейском полку, в конце 1919 г. стал обер-офицером для поручений при разведывательном отделении штаба главнокомандующего Вооруженными силами Юга России, затем служил на той же должности в армии П. Н. Врангеля вплоть до эвакуации Крыма в ноябре 1920 г. В эмиграции жил в Сербии, окончил юридический факультет Белградского университета, после чего служил в Министерстве внутренних дел, был членом полкового объединения в эмиграции. Весной 1941 г., после занятия немцами Югославии, Владимир Борисович попал в концлагерь, откуда был освобожден лишь через четыре года, весной 1945 г. С трудом избежав выдачи в СССР, он выехал в США, где, как сказано в издании Н. JI. Пашенного, «тяжелым трудом зарабатывал свой хлеб». В. Б. Никольский умер в Глен-Кове (штат Нью-Йорк) и был погребен на кладбище при Новодивеевском женском монастыре недалеко от Манхэттена19 Пытался ли он поддерживать связь с оставшимися в СССР родственниками — неизвестно. Его сестра Анна на следствии в 1933 г. заявила, что ее брат расстрелян в годы Гражданской войны20
Второй сын Сергей (2 августа 1898 г. — 1899 г.) умер в младенчестве.
Старшая дочь Анна (1 декабря 1899 г. — 21 ноября 1977 г.) росла талантливой и тонко чувствующей мир девушкой. Ее художественно-мемуарные рассказы, написанные на склоне лет, полны ярких впечатлений детских лет, которые не смогли заслонить выпавшие на ее долю чудовищные испытания. До 1917 г. ее врожденные способности гармонично развивались в интеллектуальной среде отцовского дома. А. Б. Никольская вспоминала: «Воспитанная в детстве — до гувернанток —
18 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1474, л. 76.
19 Пашенный Н. Л. Императорское Училище правоведения и правоведы в годы мира, войны и смуты. [Мадрид], 1967. С. 246-247, 400—401; Волков С. В. Офицеры российской гвардии: Опыт мартиролога. М., 2002. С. 345 (датой рождения ошибочно указано 4 июня).
20 Ашнин Ф. Д, Алпатов В. М. «Дело славистов»: 30-е годы. М., 1994. С. 35.


16
Борис Владимирович Никольский и его дневник
набожной нянюшкой, начитавшейся “божественных книг” и знавшей бесконечное количество житийных и других легенд (разумеется, под маминым строгим контролем в области нашей благовоспитанности), я легко разбиралась во всех тонкостях этой литературы, училась вникать, сопоставлять, делать выводы, а в конечном счете — и обобщать прочитанное и услышанное»21
В 1917 г. Анна с золотой медалью окончила Александровский институт благородных девиц в Петрограде, после чего поступила в Харьковский университет. В сентябре 1918 г. она оформила перевод на словесное отделение историко- филологического факультета Воронежского университета и в ноябре вернулась в Петроград. После расстрела отца и ухода из семьи братьев на ее долю выпала тяжелая доля заботы о беспомощной матери и бесконечных и бесплодных попыток выбраться из-под наложенной новой властью на ее семью печати отверженных. Много лет спустя она писала своему родственнику академику J1. А. Орбели: «Слишком тяжел был многолетний всей моей большой семьи груз, легший на одни мои слабые плечи, слишком много необратимых процессов осталось от него и в моем организме, и в моей психике»22
В годы Гражданской войны А. Б. Никольская некоторое время работала переводчицей (она владела французским, немецким, английским, итальянским, греческим и латинским языками) в военно-научном отделе при штабе военного комиссариата Петроградского военного округа, участвовала в коллективных работах по переводу исторических и военных трудов. В 1924 г. ей удалось окончить этнологолингвистическое отделение факультета общественных наук Ленинградского государственного университета (ее несколько раз исключали из университета за происхождение), а затем поступить в аспирантуру Института сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока при ЛГУ (исключена в 1930 г. как «чуждый элемент»). В 1928-1929 гг. А. Б. Никольская была научным сотрудником и преподавателем Института истории искусств, с мая 1932 по январь 1934 г. — библиотекарем (старшим палеографом) Библиотеки Академии наук, где занималась вопросами ранней славянской литературы и книжности, входила в ближайшее окружение академика В. Н. Перетца. 29 ноября 1933 г. была арестована в рамках ленинградской части «дела славистов». В материалах дела сохранилось заявление Никольской о применении к ней «всяческих незаконных методов ведения следствия, вплоть до избиения, от чего [...] получилось травматическое воспаление мозга». Постановлением Коллегии ОГПУ А. Б. Никольская была приговорена к трем годам ссылки, которую отбывала в Алма-Ате23. В ссылке она выучила казахский язык и занялась переводами казахской прозы и поэзии на русский язык; одновременно преподавала французский язык и вела курсы древнерусской литературы в Казахском педагогическом институте.
В ноябре 1937 г. последовали новый арест и приговор Особого совещания — 10 лет заключения. Более пяти лет Никольская находилась в лагере на севере
21 Никольская А. Б. Передай дальше!.. С. 26-27. — Биографические сведения о А. Б. Никольской см.: Леонов В. П. Судьба библиотеки в России: Роман-исследование. СПб., 2000. С. 285-287; Лепехин М. П. Никольская Анна Борисовна // Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги: Биобиблиографический словарь. Т. 2. М., 2005. С. 645-647; Биографический словарь сотрудников Библиотеки Российской Академии наук / Гл. ред. и сост.
В. 	П. Леонов. Кн. 1. СПб., 2014. С. 529.
22 Жовтис А. Л. Передано людям! Об Анне Борисовне Никольской // Никольская А. Б. Передай дальше!.. С. 265.
23 Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов»... С. 36.


Научная, литературная, адвокатская деятельность
17
Свердловской области. Вследствие массовой смертности от голода весной 1943 г. Никольская вместе с некоторыми другими заключенными была освобождена. Ей было разрешено поселиться в пригороде Алма-Аты, где она «снимала угол» в землянке. Результатом перенесенных мучений были тяжелая астма и постоянные головные боли (последствия избиений в тюрьме). В 1956 г. была реабилитирована по обоим делам.
В начале 1950-х годов Анна Борисовна стала женой Бориса Ивановича Ильина- Какуева (1886-1972), биохимика, профессора, потомственного москвича, с 1932 г. заведовавшего кафедрой биохимии в Казахском медицинском институте. Быт наладился, семья жила в одном из т. н. «косых домов» в Алма-Ате, специально построенных в 1930-е годы для приезжающих специалистов. Литературную работу Никольской поддерживал М. О. Ауэзов, она много переводила и печаталась в Казахстане, преподавала в Алма-Атинском университете. В 1963 г. был опубликован первый сборник ее собственной художественной прозы, в 1968 г. — второй24 Но главное произведение Анны Борисовны — повесть о лагерной жизни и лагерном театре «Передай дальше!» — впервые увидело свет лишь через девять лет после ее смерти, в 1986 г., несмотря на поддержку таких литературных корифеев как Вс. Иванов и К. Г Паустовский (с последним Никольская была дружна).
Младший сын Роман (7 апреля 1903 г. — конец 1938 г.) остался в Советской России, в 1918 г. служил писарем в школе стрелковых инструкторов. По свидетельству его репрессированной сестры Анны, после расстрела отца в 1919 г. ее младший брат «отрекся от своих близких, позднее стал работать в ЧК и погиб во время массовых репрессий»25 Из материалов следствия известно, что Р. Б. Никольский жил в Смоленске, в 1930 г. переехал в Москву, где работал бухгалтером во 2-й типографии «Мосполиграфа». 17 февраля 1938 г. он был арестован за «участие в антисоветской фашистской шпионско-диверсионной организации» и 4 октября того же года приговорен в расстрелу. Реабилитирован определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 11 мая 1957 г.26
Судьба младшей дочери Анастасии (родилась в сентябре 1908 г.) после 1918 г. нам неизвестна. Их мать Е. С. Никольская, оставшись после ареста Анны в одиночестве, больная и без средств к существованию, в 1935 г. покончила с собой, выбросившись из окна.
Научная, литературная, адвокатская деятельность
Б. В. Никольский, родившись в семье профессора русской словесности, развивался, по собственному его признанию «крайне медленно в одних и очень быстро в других отношениях. Читал я уже к четырем годам самоучкой, писал, копируя печатные буквы, самоучкой же, уже с пяти лет. Памятью отличался искони; мне еще не было трех лет, как я уже со слов матери знал наизусть всю песнь о вещем Олеге»27 Основательную филологическую подготовку Борис получил еще до
24 Никольская А. Б. Неписанные истории: Рассказы. Алма-Ата, 1963; она же. Пропавшие письма: Повести. Алма-Ата, 1968. Второй сборник был частично переиздан: Никольская А. Б. Пропавшие письма: Рассказы. Алма-Ата, 1976.
25 Жовтис А. Л. Передано людям!.. С. 258. — На следствии в 1933 г. Никольская заявила, что брат — агент ОГПУ (Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов»... С. 35).
26 АПРФ, ф. 3, оп. 24, д. 419, л. 225.
27 Цит. по: Стогов Д. И. Патриот земли Русской. Борис Владимирович Никольский (1870— 1919) // Воинство Святого Георгия: Жизнеописания русских монархистов начала XX века. СПб., 2006. С. 369-370.


18
Борис Владимирович Никольский и его дневник
поступления в гимназию, «в особенности по латинскому и двум новым языкам, а также с детства отдаваясь чтению в обширной библиотеке отца (свыше 7500 томов)», как он сам писал в автобиографии28
Осенью 1881 г. Никольский поступил в классическую гимназию при Историко- филологическом институте. В мае 1884 г. мать Бориса перевела его в 7-й класс Училища правоведения (порядок классов от младшего к старшему был обратный). В 1887/1888 учебном году юноша окончил общеобразовательный курс училища и в мае 1888 г. переведен в 3-й (1-й специальный) класс. В сентябре того же года последовало распоряжение попечителя Училища правоведения принца А. П. Ольденбургского о зачислении Бориса Никольского на казенную вакансию. В выданном по окончании общеобразовательного курса аттестате значились оценки «отлично» (Закон Божий, русский, французский и немецкий языки, физика), «весьма хорошо» (греческий язык, космография, математика, история, география) и только одна «хорошо» (латинский язык)
Осенью 1885 г. он впервые выступил в печати с переводами с английского языка, в том же году написал свое первое стихотворение. Его младший товарищ по училищу вспоминал, что Никольский «уже в 16 лет поражал своею начитанностью в области философии и словесности, [...] превосходно знал иностранные языки — немецкий и французский, понимал итальянский и, классик по духу, так хорошо изучил латинский и греческий, что, например, совершенно свободно говорил и писал по-латыни, вероятно лучше самих наших преподавателей»30. В конце жизни, весной 1918 г. сам Никольский так характеризовал свое знание иностранных языков: «Кроме русского и двух древних языков (по латыни я веду с иностранными и русскими учеными переписку и печатаю научные работы), я владею и литературным, и разговорным, и канцелярским знанием языков французского, немецкого и английского, на которых говорю, пишу и делаю доклады равно свободно, а кроме того читаю и понимаю по-итальянски, по-испански (по этим двум без помощи словарей), по-польски и по-новогречески, — всего, стало быть, не считая русского, девятью языками, из коих пятью как иностранец, а четырьмя — почти как природными»31 Уже в юности Никольский хотел быть интеллектуальным центром круга своего общения и умел этого добиться. А. В. Самойлович писал о нем: «Как теперь помню его «несущуюся на рысях» фигуру — невысоко-среднего роста, нескладно сложенный, с длинным туловищем на коротеньких ножках, он шагал размеренно, как маятник, с высоко поднятой головой, с несколько вздернутым носом, короткою верхнею губой, коротко, под гребенку выстриженный, с небольшими, но резко глядящими глазами [...]. Спутники его слушали, говорил он один; говорил непрерывным потоком, изредка прерывая речь громким и каким-то особенным смехом, напоминавшим Мефистофелевский [...]. Памятью Б. В. обладал поразительною: знал наизусть всего «Бориса Годунова», «Полтаву», «Демона», целые главы из «Онегина», во множестве стихотворения гр. Алексея Толстого, Майкова, Фета, Тютчева, Мея и др., а также в подлинниках лучших западно-европейских поэтов: немецких, французских, английских и, в переводе, польских. [...] А пафоса, неподдельного, горячего, молодого было у него много, и когда начнет бывало говорить,
28 РГИА, ф. 1006, оп. 1,д. 4, л. 1.
29 ЦГИА СПб., ф. 355, on. 1, д. 2187, л. 1-3, 5.
30 Самойлович А. В. Пушкинист Б. В. Никольский (по личным воспоминаниям) // «Парфенон». Сб. 1. СПб., 1922. С. 43.
31 РГИА, ф. 1006, on. 1, д. 2, л. 283.


Научная, литературная, адвокатская деятельность
19
то ничем его не остановишь, да и останавливать не хотелось, ибо говорил он плавно, образно и красиво, увлекаясь сам и увлекая других; к сожалению, тембр его голоса был не из приятных — резкий, без всякой мягкости, как бы трескучий и даже крикливый; иначе он мог бы стать в ряды замечательных ораторов»32
Неуживчивый, бескомпромиссный характер будущего профессора тоже проявлялся с самого детства. В дошедших до нас четырех его гимназических учебных дневниках за 1882-1884 гг.33 удалось обнаружить в существовавшей тогда графе «Неудовлетворительные баллы» лишь одну тройку с минусом. Зато записей дисциплинарного характера более чем достаточно: «Ведет себя дурно в гимназии» (октябрь 1882 г.), «Несмотря на бывшее замечание, ведет себя неодобрительно» (ноябрь), «Во вторник за шалости несколько раз стоял в углу. Сверх того преподавателем] русского языка оставлен был на 1 час» (декабрь) и т. д. Отметим, что большинство замечаний делалось Борису на уроках иностранных языков, которые он знал, как выше было сказано, отменно. Позднее, в Училище правоведения, «профессора очень хвалили успехи Б. В., но зато воспитательский персонал положительно невзлюбил его за «дерзостное поведение» и свободолюбие. Каламбуры и едкие рипосты34, коими он сыпал на них как из рога изобилия при каждом случае реприманда, восстановили их против него. Вдобавок он заметно оказался левым». В результате, несмотря на всяческое противодействие профессора римского права (предметом своих будущих научных работ Никольский заинтересовался на старшем курсе училища, в 1887 г.) JT. Б. Дорна, не желавшего отпускать от себя своего лучшего ученика, мать Никольского в мае 1889 г. была вынуждена забрать сына из Училища правоведения за полтора года до окончания им полного курса «по семейным обстоятельствам»35
В июне 1889 г. она обратилась в Министерство народного просвещения с ходатайством о принятии сына в Петербургский университет. 5 июля товарищ министра князь М. С. Волконский распорядился удовлетворить ходатайство. В августе Борис Никольский начал обучение на юридическом факультете университета. Его учителями были видные русские ученые — А. X. Гольмстен, Н. JI. Дювернуа,
В. 	В. Ефимов, Н. М. Коркунов, В. Н. Латкин, В. И. Сергеевич, И. Я. Фойницкий и др.36
Не успев начать учебу, Борис вновь совершил дисциплинарный поступок. Как сказано в удостоверении о благонадежности, он «участвовал в беспорядках, происходивших в стенах университета в марте 1890 года, за что от правления университета получил выговор с предупреждением, что в случае нового проступка он немедленно будет уволен из университета»37
32 Самойлович А. В. Пушкинист Б. В. Никольский... С. 42, 44-46. — Философ Ф. Э. Шперк в январе 1897 г. писал Никольскому: «В последнем письме Вашем, к моему крайнему огорчению, к той открытости и честности, которые так меня привлекли в Вашем первом послании, присоединяется одна чрезвычайно антипатичная, просто невыносимая для меня черта. Черта эта — апломб, невероятный апломб. Можно иметь большое мнение о себе, но нельзя высказывать свое высокое о себе мнение рядом с презрительным отношением к другому» (ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 888, л. 17).
33 ОР РНБ, ф. 520, №341.
34 Рипоста (от фр. и англ. riposte) — меткий, находчивый, быстрый ответ.
35 ЦГИА СПб., ф. 355, on. 1, д. 2187, л. 4; Самойлович А. В. Пушкинист Б. В. Никольский... С. 53-54.
36 ЦГИА СПб., ф. 14, оп. 3, д. 27259, л. 1, 10-29, 33.
37 Там же, л. 35.


20
Борис Владимирович Никольский и его дневник
В университете окончательно определилась профессиональная специализация Б. В. Никольского по истории и праву Рима архаического периода. В это же время он стал инициатором создания небольшого неформального сообщества студентов- интеллектуалов. Его члены собирались по средам для бесед на научные и философские темы и носили шуточные прозвища-псевдонимы: Б. В. Никольский — Бене, другой активный участник кружка и приятель Никольского, будущий известный историк средневековой Руси А. Е. Пресняков — Бим-Бам и т. д.38
По окончании в марте 1893 г. университета Никольский в октябре того же года поступил на службу в Хозяйственный департамент Министерства внутренних дел, в апреле 1894 г. был назначен помощником столоначальника 1-го стола 4-го отделения департамента, в августе — младшим ревизором страхового отдела департамента39 Бюрократическая карьера, однако, у него не заладилась, и в январе 1896 г. Борис Владимирович вышел в отставку. В то время он жил уже отдельно от матери в меблированных комнатах на Пушкинской улице. По свидетельству современника, «номер был свободен только наполовину, другая была занята горами не помещавшихся в переполненных шкапах и на стенных полках книг, впрочем сложенных в большом порядке, а любовь к домашнему порядку всегда была отличительной чертой Б. В. Книги были исключительно по беллетристике и по философии (а из научных только юридические) на всевозможных языках; обращался он с книгами бережно, не позволяя себе в них ни помарок, ни загибания страниц — сказывался будущий библиофил»40
Первые годы по окончании университета были всецело поглощены добыванием средств к жизни посредством службы и литературной деятельности. «Я назначен младшим ревизором [...] и завален домашней работой, — писал Никольский 10 августа 1894 г. своему другу Н. В. Остен-Дризену, — так что даже на литературу не остается времени, не только на удовольствия». В письме от 3 сентября он сетовал: «Суворин поручил мне написать о страховании для «Вся Россия» в 15- 20 дней. Положим, он за это заплатит рублей 200-300; но работа адски спешная и довольно трудная. Слишком 2 листа печатных и притом огромных. Возни столько, что я даже нанял себе переписчика, и мы работаем вдвоем. [...] Я оттого так краток и сух, что завален работой. Долги сами собой только растут, а не убывают; между тем литературу мне покуда подсекли домашней работой. Выходит черт знает что. Я всех надуваю и во всем опаздываю»41
Несмотря на занятость и материальные трудности, в Никольском не ослабевало стремление к активной умственной и общественной деятельности. По примеру многих интеллектуалов того времени, он завел у себя «вторники», по которым принимал гостей. Как вспоминал А. В. Самойлович, на вечеринках у Никольского «по заведенному порядку неизменно подавались к чаю московские калачи со сливочным маслом и сыром, да еще т. н. астраханский виноград. Ничего больше, но зато самовар приносился по нескольку раз, так как у него подолгу засиживались»42
38 Шуточный манифест кружка см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1346, л. 535.
39 РГИА, ф. 1284, оп. 51, 1893 г., д. 166 (об определении Б. В. Никольского на службу в Министерство внутренних дел).
40 Самойлович А. В. Пушкинист Б. В. Никольский... С. 54-55.
41 ОР РНБ, ф. 263, № 222, л. 9, 10, 10 об.
42 Самойлович А. В. Пушкинист Б. В. Никольский... С. 54.


Научная, литературная, адвокатская деятельность
21
Ближайшими друзьями Никольского в ту пору являлись будущий нарком иностранных дел СССР Г. В. Чичерин43, будущий член Государственной думы барон А. Ф. Мейендорф, будущий театральный деятель барон Н. В. Остен-Дризен. Они же были и постоянными посетителями его «вторников». «В «квартете» этом Б. В. неизменно «держал первую скрипку» и когда увлекался, то говорил неумолчно. Обыкновенно уже в передней, из которой в номер его мимо ряда других приходилось пройти по коридору шагов сто, слышался его громкий и резкий голос». «Отменный оратор, к тому же широкообразованный, умевший кстати приводить ссылки и цитаты из самых разнообразных источников [...], Б. В. говорил много и подолгу, всегда убежденно и убедительно; если с ним не соглашались, спорил, но никогда никого не перебивал и всякого выслушивал, даже если собеседник говорил не очень умно или выказывал малое знакомство с предметом или автором, о коем шла речь»44 С 1894 г. Никольский начал регулярно выступать в печати с критическими заметками и рецензиями по истории русской литературы, а также со стихами в журналах «Русское обозрение» и «Русский вестник». Тогда же началось его многолетнее сотрудничество в газете А. С. Суворина «Новое время». Одновременно он стремился к общественной деятельности, выступал в разных кружках и салонах, в частности, на популярных в Петербурге (и мельком упоминаемых в позднейших записях в дневнике) журфиксах журналиста и общественного деятеля К. К. Арсеньева, на которых, по словам современницы, «читались виднейшими представителями петербургской интеллигенции доклады и рефераты, сопровождавшиеся всегда оживленными и интересными прениями». Завсегдатаями этих собраний были П. Д. Боборыкин, А. Ф. Кони, В. С. Соловьев, В. Д. Спасович, П. Б. Струве и многие другие литераторы, адвокаты, профессора; «много собиралось и молодежи, с интересом и уважением прислушивавшейся к высказываниям именитых стариков»45 В салоне читались и обсуждались литературные и музыкальные произведения, отдельные политические события46 «Вчера был у Арсеньевых, — писал
А. 	Е. Пресняков матери 6 апреля 1894 г. — Некий Никольский, большая умница и человек очень даровитый и невероятно образованный, кончивший с нами по
43 Чичерин впоследствии писал о том влиянии, которое оказала на него философия Никольского: «Он [Чичерин] нашел отзвуки своим философски-пессимистическим настроениям в творчестве реакционера — Б. В. Никольского. [...] В творчестве Никольского Ч. нашел возведенное в абсолют презрение к жизни, к себе и ко всему сущему. [...] Ход развития основной мысли в творчестве Никольского в конце концов оказался доведением до абсурда его исходной точки и тем самым помог Ч. нащупать противоположный путь». Чичерин, анализируя ранние поэмы Никольского («О боярском сыне Туче», «Четыре брата»), о которых более ничего не известно, критиковал Никольского за «индивидуальный анархизм» и «доведение до абсурда принятия собственной личности за верховное начало», отмечая, что тот в первой из выше названных поэм воспевал поведение Тучи. «Туча заявляет, что ни Богу на небе, ни царю на земле никогда он не поклонится; его отец от него отрекается, и когда царь посылает его на самую лютую казнь, народ осыпает его проклятиями; но чем больше его проклинают, тем больше его лицо возгорается восторгом» (Чичерин Георгий Васильевич (авторизованная биография) // Деятели Союза Советских Социалистических Республик и Октябрьской революции: (Автобиографии и биографии). Ч. 3. [М., 1989]. С. 222).
44 Самойлович А. В. Пушкинист Б. В. Никольский... С. 57-59.
45 Синакевич О. В. «Жили-были»: Воспоминания // ОР РНБ, ф. 163, № 321, л. 121.
46 Стогов Д. И. Правомонархические салоны Петербурга-Петрограда (конец XIX — начало XX века). СПб., 2007. С. 294.


22
Борис Владимирович Никольский и его дневник
юридическому факультету, читал реферат о Пушкине, очень оригинальный и содержательный. Возражали столпы «Вестника Европы» Арсеньев и Утин и еще кое-кто [...]. Патентованные либералы говорили невозможно плоские вещи. Вот люди, думающие по стереотипу. Затхло, скучно, избито. Понять противника Утин не мог, а Арсеньев, кажется, не хотел»47
О. В. Синакевич вспоминает, как в феврале 1896 г. Никольский делал у Арсеньевых доклад о Н. Н. Страхове: «Никольский говорил очень спокойно, смело и свободно. Вообще, он говорит интересно, ярко и образно, и не отказывает себе в удовольствии оживлять доклад иногда самыми школьными остротами. О Страхове он говорил в несколько панегирическом тоне, иногда слишком увлекался своими собственными теориями. [...] Резко заявил, что не признаёт Щедрина, что у Гюго необыкновенно большое количество слов и образов, совершенно не соответствующее количеству выражаемых ими мыслей. Кони сидел на диване недалеко от меня и каждый раз, когда Никольский не находил нужного слова, топал ногой и тихонько подсказывал про себя. Несколько раз принимался перелистывать лежавший перед ним альбом, но слушал все время с большим интересом и вниманием, а по окончании реферата прибавил еще несколько известных ему фактов из жизни Страхова»48
Опровержение авторитетов прошлого и современности, общепризнанных в либеральном столичном гуманитарном сообществе, в конце 1890-х годов стало как бы визитной карточкой Никольского. Одним из главных интеллектуальных противников был избран В. С. Соловьев. «Из остальных разве лишь восходившее тогда на горизонте и как будто много обещавшее светило новейшего русского консерватизма [...], Борис Никольский, мог бы соперничать в своих ораторских качествах с Соловьевым, — вспоминал литературовед П. П. Перцов. — Никольский же, кстати, видел в себе какого-то своего рода “провиденциального” противника именно Владимира Соловьева»49 Борьба против идей Соловьева подробно отразилась и на страницах дневника Бориса Владимировича.
Отдельным и весьма важным в жизни Никольского этапом стало сотрудничество в редактируемом его тестем журнале «Исторический вестник». С 1895 г. в нем выходили первые оригинальные статьи Никольского — о творчестве Г. С. Сковороды, Н. Н. Страхова, К. П. Победоносцева. Кроме того, вскоре после свадьбы
С. 	Н. Шубинский поручил зятю вести в журнале раздел некрологов (до начала
1900 	г.) и раздел «Смесь», представлявший собой составлявшуюся по материалам периодической печати ежемесячную подборку кратких заметок и перепечаток об основных событиях научной и литературной жизни в стране.
Этот малозначительный, в сущности, эпизод биографии автора дневника оказался чуть ли не определяющим в истории его отношений с тестем и весьма показателен для характеристики личности Никольского в целом. Постоянно упоминаемая на страницах дневника, «Смесь» приносила Борису Владимировичу ощутимый доход (480 рублей в год), не отнимая в то же время много времени (день или два в месяц). Однако эта работа, несложная, но механическая, быстро приелась молодому ученому, стала его раздражать. «Эта “Смесь” мне жить мешает: ежемесячно несколько дней занято ей и перебит весь ход моих занятий», — записал Никольский
15 	февраля 1902 г. Причины не браться за надоевшую работу всегда находились:
47 Александр Евгеньевич Пресняков. Письма и дневники. 1889-1927. СПб., 2005. С. 137.
48 Синакевич О. В. «Жили-были»... J1. 126 об., 127.
49 Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890-1902 гг. М., 2002. С. 346-347.


Научная, литературная, адвокатская деятельность
23
«Вечером только что собрался докраивать “Смесь” — Чичерин. Говорили о моих стихах», — записал Никольский 7 апреля 1900 г.); «Хотел “Смесь” кроить и клеить, но так мысли хлынули, что еле успел за весь день в них разобраться и толком записать» (запись от 7 января 1901 г.). Не без основания уверенный в том, что Шубинский не решится уволить родственника («“Смесь” всегда за мною», — записал он
12 	декабря 1899 г.), Никольский постоянно нарушал установленные сроки: вместо 15-17-го числа «Смесь» нередко сдавалась в типографию 20-го, а то и позднее.
Шубинский, недовольный постоянными задержками, пытался увещевать зятя. «Я еще раз усердно прошу доставлять “Смесь”, которая не требует ни усидчивости, ни труда, не позже 16-17 числа. Не говоря уже о том, что в “Смеси” обходят молчанием такие события, как напр[имер] юбилей А. Н. Пыпина, торжественно отпразднованный Акад[емией] наук, постоянные запаздывания предоставляют большие неудобства в отношении сведения верстки журнала и его печатания»50 Никольский отвечал, что запаздывает только в виде исключения, что виноваты сотрудники типографии, где печатался «Исторический вестник» и т. д. В свою очередь, он укорял Шубинского отсутствием систематичности, без чего-де работа идти успешно никак не может: «Нужен какой-нибудь порядок: я уже много раз Вам объяснял, что иначе будет совершенно невозможно составлять “Смесь”». Отсюда проистекали и мнимые, по мнению Никольского, «пробелы»: «Вообще, при отсутствии общего принципа я не могу угадывать, как мне поступать в каждом отдельном случае», «всех юбилеев не отпразднуешь». Пыпин же и вовсе признавался им величиной недостаточно значительной51.
В 1905 г. отношения Никольского и Шубинского обострились на почве все той же «Смеси». «Эта печатная “Смесь” на изготовление которой требуется самое большое 3^1 часа времени, — писал Шубинский, — почти каждый месяц задерживает книжки и вынуждает прибегать к весьма убыточным ночным работам. Если по вашим делам и занятиям вам невозможно быть аккуратным, т. е. доставлять оригиналы самое позднее 18 числа, то лучше сказать о том откровенно»52. Никольский, захваченный своей новой политической ролью, в ответ сетовал на отсутствие сведений для раздела: «Я положительно не знаю, что делать со “Смесью” Этот отдел необходимо преобразовать. При войне, забастовках и предстоящей окончательной революции материал для него иссяк начисто»53
В начале 1906 г. произошел разрыв. Декабрьская и январская книжки «Исторического вестника» вышли вовсе без «Смеси». Рассерженный Шубинский послал зятю резкое письмо, в котором подчеркивал: «Журнал не может зависеть от посторонних занятий и дел сотрудников и его интересы не должны быть подчинены произволу и удобствам отдельных лиц. В последнее время вы относились ко взятой на себя работе по журналу с особенным и непонятным пренебрежением»54 Он предложил Никольскому освободить его от обязанностей по журналу. Тот в ответ подробно изложил все причины, по которым он виноватым в произошедшем себя не признавал, а в заключение письма, отказываясь от дальнейшего сотрудничества в «Историческом вестнике», заявил: «Вы догадываетесь, что у меня нет ни досуга, ни охоты заниматься такими пустяками как “Смесь”. Но я никогда этого не высказывал
50 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1195, л. 38 (письмо от 21 мая 1903 г.).
51 ОР РНБ, ф. 874, № 94, л. 17, 17 об., 21 (письма от 14 января и 21 мая 1903 г.).
52 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1195, л. 42 (письмо от 21 марта 1905 г.).
53 ОР РНБ, ф. 874, № 102, л. 8 (письмо от 20 сентября 1905 г.).
54 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1195, л. 49 (письмо от 23 февраля 1906 г.).


24
Борис Владимирович Никольский и его дневник
Вам ни словесно, ни письменно»55 После этого Шубинский прекратил с зятем всякие отношения. Даже библиотеку свою он завещал не дочери, а жене, и снедаемому библиофильской страстью Никольскому пришлось выкупать ее у последней после кончины тестя летом 1913г.
Главной причиной необязательности и неаккуратности Никольского-журналиста было его настойчивое желание сделать научную карьеру и одновременно преуспеть на общественно-политическом поприще. Темой магистерской диссертации он избрал памятник кодификации римского гражданского права — законы XII таблиц. В 1897 г. он публикует свое исследование в двух вариантах — полном и упрощенном56 Это была первая серьезная научная работа Никольского. 23 марта 1898 г. он сдал магистерский экзамен, а в мае 1899 г. успешно защитил диссертацию на степень магистра римского права.
Никольский был одним из первых русских ученых, обратившихся к данному юридическому памятнику. В связи с этим он указал, что «филологическая критика XII таблиц должна предшествовать их юридическому толкованию». Смешение двойных задач, по его мнению, привело бы к злоупотреблениям в толковании, с какими сталкиваются представители интерполяционного направления. С другой стороны, он отмечал, что критика текста, основанная только на палеографических данных, недостаточна, и необходимо учитывать литературный стиль и историю языка. На основе данных исторической традиции Никольский проанализировал издания текста законов, историю создания памятника и его систему. Он отнес появление памятника к древнейшему периоду истории Рима — всего вероятнее, к эпохе этрусской войны. Римский свод законов был создан по примеру кодификаций в южно-италийских городах, куда было отправлено специальное посольство. Никольский отвергал возможность наличия в таблицах греческих правовых заимствований как невероятную исторически, филологически и юридически. Он предложил и свой вариант системы законов XII таблиц, который совпадает с представлениями современных ученых. Вместе с тем, он излишне строго подошел к содержанию свода законов, ограничив его только правовыми нормами и оставив за его рамками римский календарь.
Неоднозначность выводов Никольского была отмечена всеми оппонентами. Один из них, В. В. Ефимов не согласился с двумя положениями диссертации, а именно, что римское посольство было отправлено после создания текста законов, а также с тем, что таблицы обнародовались в 12 приемов. По его мнению, это противоречило данным источников. Ефимов и второй оппонент, И. И. Холодняк, сосредоточили свое внимание на филологической стороне исследования и, несмотря на замеченные ими погрешности, в целом высоко оценили диссертацию как содержащую полное и ясное объяснение источников и построение новых гипотез. Профессор Д. Д. Гримм подчеркнул преобладание историко-филологического элемента над юридическим и сосредоточился на критике юридических рассуждений автора.
С современной точки зрения, слабыми сторонами диссертации являлись произвольность представлений Никольского о римских юридических реалиях, а также слишком критичное его отношение к источникам и предшественникам. Разбирая
55 ОР РНБ, ф. 874, № 106, л. 80 об. (письмо от 9 марта 1906 г.).
56 Никольский Б. В. Система и текст XII таблиц: Исследование по истории римского права. СПб., 1897; он же. XII таблиц: Сводный текст отрывков XII таблиц с свидетельствами древних и указателями. СПб., 1897.


Научная, литературная, адвокатская деятельность
25
мнения западноевропейских и отечественных ученых, он относился к ним очень строго и не всегда справедливо, а в некоторых случаях и оскорбительно. Это позволило анонимному рецензенту отметить высокое самомнение Никольского57
Уже во время работы над магистерской диссертацией Никольский выступал с многочисленными рецензиями и статьями, в том числе и по юридическим вопросам. В 1898 г. он опубликовал критический разбор магистерской диссертации И. А. Покровского «Право и факт в римском праве», посвященной вопросу классификации римских исков58 Никольский не только подробно разобрал основания рецензируемой работы, но и представил собственный взгляд на исследуемую тему. В целом Никольский дал низкую оценку диссертации, указывая на то, что автор по существу не достиг никаких объективно-ценных результатов и даже не собрал весь необходимый материал. Впрочем, в своем ответе на рецензию И. А. Покровский отметил, что критика Никольского далеко не всегда была обоснованна59 Не способствовало взаимопониманию и то, что последний выражал свои замечания в резкой форме.
Получив степень магистра, Никольский осенью 1899 г. приступил к чтению лекций в Петербургском университете по русскому семейному и наследственному праву, а с 1900 г. начал читать общий курс догмы римского права и вести практические занятия. Одновременно он читал лекции по вещному, семейному и наследственному праву в Александровской военно-юридической академии. Тогда же Никольский стал приват-доцентом историко-филологического факультета университета по кафедре русской словесности и прочел ряд специальных курсов — о политических идеалах в лирике Пушкина, о поэзии А. А. Фета, об основаниях лирической техники,
о 	современной лирике.
Пушкин и Фет были любимыми поэтами Никольского, а их творчество оставалось для него предметом исследования на протяжении всей жизни. Благодаря
Н. 	Н. Страхову, Никольский не только лично познакомился с Фетом, но и получил для разборки и издания часть архива поэта. В 1901 г. под редакцией и с предисловием Никольского вышло первое полное собрание стихотворений Фета60, а в апреле того же года состоялась устроенная Обществом Красного креста публичная лекция Никольского «О поэзии Фета». Страницы дневника в полной мере отражают громадную работу, проделанную Никольским по подготовке этого издания, в частности, по выявлению стихотворных текстов. Часть рукописей Фета хранилась в архиве Никольского и пропала после его гибели; издание 1901 г. остается единственным источником для этих текстов. В советское время композиционная и текстологическая работа Никольского критиковалась Б. Я. Бухштабом за «субъективизм» редакторских решений.
На почве интереса к Фету произошло знакомство и сближение Никольского с великим князем Константином Константиновичем (К. Р.). Впоследствии Борис Владимирович стал учителем его сыновей, князей Гавриила и Олега Константиновичей61
57 Русский вестник. 1898. Кн. 5. С. 277-281.
58 Журнал Министерства народного просвещения. 1898. Декабрь. С. 367-391.
59 Там же. 1899. Март. С. 190-201.
60 Полное собрание стихотворений А. А. Фета. Т. 1-3. СПб., 1901; 2-е изд. СПб., 1910.
61 Об Олеге, после его гибели на фронте, Никольский издал мемуарный очерк: Никольский Б. В. Его высочество князь Олег Константинович // Исторический вестник. 1914. Ноябрь. С. VII-XVII.


26
Борис Владимирович Никольский и его дневник
Статьи о поэзии Пушкина Никольский публиковал в основном в «Историческом вестнике»62. Одним из первых в отечественной науке Борис Владимирович обратился к проблемам критического (т. е. научного) издания сочинений поэта. Никольским был высказан целый ряд интересных филологических наблюдений над орфографией и пунктуацией Пушкина, впоследствии поддержанных другими пушкинистами.
Третьим поэтическим «избранником» Никольского стал Гай Валерий Катулл. Здесь в Борисе Владимировиче в полной мере проявился библиофил. По свидетельствам современников, принадлежащая Никольскому коллекция средневековых и новых изданий Катулла была самой полной в мире. Сделанные им переводы произведений этого древнеримского поэта до сих пор используются исследователями63
В 1899 г. вышел единственный сборник стихов самого Никольского64 Стихи он писал всю жизнь, они составляли важную ее часть. В оценке собственного поэтического творчества Борис Владимирович, пожалуй, более, нежели в каком- либо другом отношении, расходился со своими критиками. Близко знавший Никольского П. П. Перцов вспоминал: «Курьезно, что при своем типично юридическом складе ума Никольский воображал, что он обладает крупным поэтическим дарованием. Он усердно писал стихи и, написав их на целый большой сборник, изящно издал его, а затем представил в Академию наук на Пушкинскую премию. Он был вполне уверен в ее получении и очень негодовал, когда остался без премии»65 На представленный на конкурс сборник Никольского дал резко отрицательный отзыв граф А. А. Голенищев-Кутузов, назвавший рецензируемые стихи «сплошным, ненужным бредом». Нелицеприятен был и отзыв В. П. Буренина, писавшего Никольскому: «Охота Вам писать стихи, когда можете писать серьезную и толковую прозу»66 Критики единодушно упрекали стихи Никольского в антихудожественности, непоэтичности, прозаичности. Разумеется, автор категорически не был согласен с такими оценками, о чем свидетельствуют и многие страницы его дневника.
Стремясь к сближению с молодежью, Никольский стал инициатором основания университетских студенческих кружков — литературного и римского и гражданского прав. В занятиях литературного кружка принимали участие многие начинающие петербургские поэты, в т. ч. А. А. Блок, А. А. Кондратьев и С. В. Штейн. Последний вспоминал: «“Друзья чистой поэзии” из студенческой среды группировались тогда вокруг талантливого, но политически непримиримого монархиста — приват-доцента Петербургского университета Бориса Никольского [...]. Позднее, особенно же после бурного 1905 года, мы с ним разошлись принципиально и резко, но в описываемое время его гостеприимный кабинет на Екатерингофском проспекте по средам видел почти всю студенческую пишущую братию»67
62 Никольский Б. В. Суд на Пушкиным: Письмо к В. П. Буренину. СПб., 1897; он же. Поэт и читатель в лирике Пушкина // Исторический вестник. 1899. Май. С. 506-586 (то же: СПб., 1899); он же. Академический Пушкин //Там же. Июль. С. 178-218; он же. Последняя дуэль Пушкина// Там же. Ноябрь. С. 596-643; Декабрь. С. 1008-1042 (то же: СПб., 1901).
63 См., например: Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений / Изд. подгот. С. В. Шервинский, М. Л. Гаспаров. М., 1986. С. 122-123.
64 Сборник стихотворений Б. В. Никольского. СПб., 1899. 324 с.
65 Перцов П. П. Литературные воспоминания... С. 158-159.
66 Цит. по: Иванова Е. В., Шумилин С. В. Никольский Борис Владимирович // Русские писатели. 1800-1917: Биографический словарь. Т. 4. М., 1999. С. 322.
67 Штейн С. В. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 188.


Научная, литературная, адвокатская деятельность
21
В 1901-1902 гг. Никольский редактировал сборник стихотворений студентов университета (художественную часть издания редактировал И. Е. Репин)68 Большинство студенческих поэтических произведен™ подвергалось при этом существенной переработке как самим Никольским, так и авторами по его требованию. Как отметил Штейн, «его редакторская деспотичность и красный карандаш давали себя чувствовать слишком часто»69 В сборнике, в частности, были помещены три (из предложенных поэтом двенадцати) стихотворения А. А. Блока70, также не избежавшие общей участи. Блок впоследствии упомянул в автобиографии: «Никольский взял у меня стихотворения и исказил их, впрочем, с моего согласия»71 При первом появлении Блока на заседании кружка Никольский рекомендовал его присутствующим «как даровитого поэта в лестных для начинающего выражениях»72, но в дневнике весьма невысоко оценивал его поэтическое дарование («симпатичный, но сбившийся с толку юноша. Декадентствует совершенно зря» и т. п.)73
Кружок римского и гражданского прав был основан в октябре 1903 г. по инициативе студента О. В. Фридлиба. Никольский (через своих учеников) инспирировал обращение учредителей кружка к нему с просьбой принять на себя руководство им. Руководство это сразу же стало не формальным, а действительным: Борис Владимирович все время стремился как можно шире распространить свое влияние среди студенческой молодежи. «В четверг было прекрасное, замечательно удачное заседание нашего кружка, — записал он в дневнике, — читал Орбели. Затеял кружок Фридлиб, но держится дело мной и моими учениками. От меня Верховский, Орбели, Гурьев, Кусиков: а только они и работают и хотят работать. Но я привлеку и еще сочленов» (запись от 18 октября 1903 г.). Характер нового студенческого объединения был подчеркнуто академический, явно в противовес массовым политическим выступлениям студентов Петербургского университета в те же годы: «Учредители кружка, заботясь о серьезности и научности занятий, поставили своим правилом допускать открытые заседания только в виде исключения и возможно тесно ограничили число членов кружка и сторонних ему студентов, допускаемых на заседания в качестве гостей»74 Обоими кружками Никольский руководил до своего ухода из университета в 1905 г.
В эти же годы Б. В. Никольский создал курс лекций по семейному праву. Он отметил запутанность учения о юридической природе семьи, поскольку брачные
68 Художественно-литературный сборник: Стихотворения студентов Санкт-Петербург- ского университета. СПб., 1903.
69 Штейн С. В. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке... С. 189.
70 В сборнике были помещены стихотворения А. А. Блока «Ранний час. В пути незрима...», «Чем больней душе мятежной...» и «Тихо ясные дни подошли...».
71 Первые литературные шаги: Автобиографии современных русских писателей / Собрал Ф. Ф. Фидлер. М., 1911. С. 86.
72 Штейн С. В. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке... С. 189.
73 Подробно об участии А. А. Блока в сборнике и его взаимоотношениях с Никольским, а также публикацию трех писем Блока к Никольскому см.: Беззубое В. И., Исаков С. Г Блок — участник студенческого сборника // Блоковский сборник И: Труды Второй научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока. Тарту, 1972. С. 325-332.
74 Отчет о деятельности кружка римского и гражданского права студентов юридического факультета С.-Петербургского университета // Земитченский П. А. Отчет о состоянии и деятельности императорского С.-Петербургского университета за 1903 год. СПб., 1904. С. 152.


28
Борис Владимирович Никольский и его дневник
отношения, составляющие основу семьи, совмещают в себе несовместимые элементы — личную свободу и права на человека, как на вещь. Пытаясь решить этот вопрос, Никольский прибегнул к созданию искусственной юридической конструкции, которая состоит из двух типов семьи. Однокровная семья возникает среди лиц одного племени и существует на низших стадиях развития. Она основана на договорном начале и отношения супругов носят исключительно личный характер. Чужекровная же семья является полной противоположностью, в ней женщина как военная добыча предстает вещью своего мужа. На основе чужекровной семьи, но под влиянием однокровной, по его мнению, и складывается современная семья. В связи с этим, Никольский отметил, что в состав учения о семье должно войти учение
о 	семейной власти.
Разбирая учение о брачной санкции, Никольский полагал, что в чистом виде она не существует и имеет смешанный характер (семейно-религиозно-государственный). Смешанный характер ведет к столкновению санкционирующих авторитетов, но в России, как он полагал, гармония авторитетов является близкой к идеалу. Он разбирает институт гражданского брака, при котором государственная санкция считается достаточной для признания законности брака. По его мнению, в данном случае государство впадает в противоречие: его органы должны следить за выполнением таких обязанностей, вытекающих из брачного договора, которые не допускают контроля общественной власти.
В 1903 г. Б. В. Никольский вновь вернулся к римскому праву. Он подготовил и издал первый том своего нового исследования «Дарения между супругами»75, который представил в качестве докторской диссертации в Петербургский университет. Эта работа стала примечательным явлением в научной жизни России, поскольку была первым и до сих пор остается единственным самостоятельным исследованием по данной теме. Работа была написана на основе глубокого анализа всех известных источников и научной литературы.
Диспут по диссертации постоянно откладывался. Причиной тому было, главным образом, негативное отношение к Никольскому петербургского ученого сообщества. У Бориса Владимировича не сложились отношения с его коллегами-цивилистами — деканом юридического факультета Д. Д. Гриммом, профессором Н. J1. Дювернуа, со временем в стане врагов оказались ректор университета А. X. Гольмстен и в прошлом близкий друг Никольского J1. И. Петражицкий. Причиной такой обструкции являлись как радикальные политические взгляды Никольского, так и его неуживчивый, бескомпромиссный характер. В конце концов, диспут был вообще отменен вследствие неоднократных закрытий университета и растущей напряженности в обществе.
После неудачи с диссертацией Никольский решает временно приостановить научную работу и стать адвокатом. В январе 1904 г. он был внесен в список присяжных стряпчих при Петербургском коммерческом суде, в мае был назначен помощником присяжного поверенного, известного правого деятеля П. Ф. Булацеля76, а с января 1905 г. состоял частным поверенным при Петербургском окружном суде. Тогда же, в начале 1905 г. ученый окончательно покинул университет; ранее, в 1902 г. он прекратил преподавание в Военно-юридической академии. В то же время в 1904 г. он начал читать курсы русского государственного и административного права на открывшихся Статистических курсах при Министерстве внутренних дел.
75 Никольский Б. В. Дарения между супругами: Исследование по римскому праву. Т. 1. СПб., 1903.
76 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1474, л. 222.


Научная, литературная, адвокатская деятельность
29
Некоторый опыт адвокатской деятельности у Никольского уже был. В 1900 г. к нему обратились владельцы книгоиздательского «Товарищества М. О. Вольф» с предложением представлять их интересы в третейском суде с издателями журнала «Мир искусств» С. П. Дягилевым и А. Н. Бенуа. На складе издательства, где хранился нераспроданный тираж журнала, произошел пожар, а сгоревшие экземпляры журнала, в отличие от имущества самих Вольфов, не были застрахованы. Владельцы товарищества решили из страховой премии, причитающейся им одним, компенсировать некоторую сумму издателям «Мира искусств», но последние не согласились с ее размером. Дело было передано в третейский суд. Со стороны Дягилева и Бенуа выступал М. М. Винавер. Никольский успешно провел дело, зарекомендовав себя блестящим специалистом в области гражданского права и хорошим полемистом.
Научная специализация Никольского предопределила тот факт, что как адвокат он занимался в основном гражданскими делами. Близость его к издательским кругам способствовала появлению дел по защите авторских прав в области литературы. Так, в 1904 г. он вступил в тяжбу с известным книгоиздателем Н. С. Аскархановым. Последний под видом хрестоматий, которые можно было печатать без ведома автора, издавал фактически всех русских классиков. Для ведения дела Никольский получил доверенности от крупнейших издателей, обладавшими авторскими правами на произведения умерших писателей (Вольфы, А. Ф. Маркс, А. С. Суворин), а также от самих писателей и их вдов (Достоевская, Чехова, Толстая, великий князь Константин Константинович).
Клиентами Никольского-адвоката были многие известные издатели и предприниматели. Однако и этот род деятельности не приносил ему полного удовлетворения, как морального, так и материального. Гражданские дела, как правило, тянулись по нескольку лет, гонорары, сами по себе немалые, выплачивались столь же медленно и не всегда аккуратно.
В 1910 г. Б. В. Никольский возобновил научно-педагогическую деятельность. Он был назначен на должность профессора римского права в Училище правоведения, ас 1913 г. читал в нем еще и курс новейшей российской словесности. В декабре 1913 г. министр народного просвещения J1. А. Кассо дал согласие на назначение Никольского исправляющим должность ординарного профессора Юрьевском университета по кафедре римского права, принимая во внимание «его преподавательские способности и научные достоинства его ученых трудов»77 Никольский, однако, назначением был доволен не вполне: он рассчитывал на ординатуру в Петербургском университете. Теперь приходилось жить на два дома, путешествуя из Петербурга в Юрьев и обратно.
Во время работы в Юрьеве Никольский совмещал чтение лекций по римскому праву с филологическими исследованиями. Осенью 1914 г. он стал приват-доцентом по кафедре латинской словесности историко-филологического факультета университета, где читал курс, посвященный поэзии Катулла. Для получения докторской степени в 1915 г. Никольский выпустил книгу «К истории дарений между супругами»78 Но и на этот раз защита не состоялась.
В 1912 г. Никольский познакомился с поэтом Б. А. Садовским, с которым их объединял общий интерес к творчеству А. А. Фета. Между ними возникла переписка,
77 РГИА, ф. 740, оп. 8, д. 443, л. 50, 50 об.
78 Никольский Б. В. К истории дарений между супругами: Исследование по римскому праву. Юрьев, 1915.


30
Борис Владимирович Никольский и его дневник
не прерывавшаяся до смерти Никольского79 В 1913 г. Садовской несколько дней подряд приходил на квартиру к Никольскому для работы с принадлежащими последнему рукописями Фета. «Вчера и сегодня Садовский занимается у меня до 3 ч[асов] по рукописям Фета и очень доволен массою найденного материала», — записал Никольский в дневнике 15 сентября 1913 г. В записках Садовского осталось описание внешности последнего и его библиотеки: «Никольскому было в то время лет за сорок. Представительный, плотный, лысый, с монгольского склада лицом и длинными седеющими усами, он держался ровно. Но под наружной выдержкой кипел горячий характер. Смеялся Никольский громко, говорил много. Холодные глаза его всегда оставались неподвижными, точно незаведенные часы. Огромная квартира на Офицерской была запружена книгами. [...] Из магазинов прибывали ежедневно кипы новейших изданий. Библиотека занимала две огромные комнаты и кабинет; книги теснились в гостиной, в передней и в задних покоях. [...] Это был изумительный собеседник, обладавший способностью в совершенстве подражать голосу и манерам кого угодно. Изображая в лицах людей умерших, он словно воскрешал их. По точности, с которой он представлял живых, известных мне современников, я мог судить о сходстве в его передаче мертвых Майкова, Полонского, Страхова, Победоносцева и Вл. Соловьева»80
После Февральской революции 1917 г. по требованию министра народного просвещения Временного правительства А. А. Мануйлова Никольский подал в отставку и находился в положении заштатного профессора до осени, когда был избран сперва приват-доцентом, а затем и доцентом Юрьевского университета по кафедре классической филологии и древностей. В январе 1918 г. он был единогласно избран юридическим факультетом университета в приват-доценты по кафедре римского права и 7 февраля утвержден в избрании советом. В январе же прочел в университете две публичные лекции: «Пушкин и Андре Шенье» и «Ода “Вольность” Пушкина». Когда в конце февраля Юрьев был занят наступающими немецкими войсками, Никольский находился в Петрограде. Связь с университетом прервалась.
Никольский был вынужден искать заработка для пропитания семьи и поступил на советскую службу. Впрочем, как ни удивительно, но категорического неприятия по отношению к большевикам он не испытывал, считая их чем-то вроде «божьей кары» за грехи русского народа; во всяком случае, либеральные деятели Временного правительства вызывали в нем куда большее отвращение. 4 марта 1918 г. Борис Владимирович был назначен консультантом по юридической части при Управлении главного руководителя Инженерной обороны г. Петрограда и подступов к нему, а 2 апреля, при реорганизации штатов, зачислен на оклад корреспондента.
С мая 1918 г. Никольский печатал в издании Академии наук «Пушкин и его современники» особый том «Мелких заметок о Пушкине». В октябре того же года он побывал в Воронеже, куда был эвакуирован Юрьевский университет, но к преподаванию там так и не приступил. На момент ареста в мае 1919 г. Никольский служил нештатным постоянным сотрудником в военно-научной секции Всеобуча, где читал лекции по милиционной системе и связанным с нею вопросам.
79 См.: Монархист и Советы: Письма Б. В. Никольского к Б. А. Садовскому 1913-1918 / Публ.
С. 	В. Шумихина// Звенья. Вып. 2. М., 1992. С. 340-377.
80 Садовской Б. Л. Записки // Встречи с прошлым. Вып. 6. М., 1988. С. 129.


Общественно-политическая деятельность
31
Общественно-политическая деятельность
Будучи убежденным и последовательным монархистом, Никольский еще до событий 1905 г. принял непосредственное участие в консервативном движении. Преподавательская деятельность для него была одной из возможностей пропагандировать свои взгляды и убеждения среди сравнительно широких кругов молодежи. Особенно ярко это проявилось во время периодических студенческих волнений в Петербургском университете в первой половине 1900-х гг. Не без самодовольства Никольский отмечает в дневнике свое исключительное мужество в противостоянии «беспорядкам» и то значительное умиряющее влияние, которое он, по его убеждению, оказывает на студентов. В 1900 г. он писал про свою лекцию: «Я видел и чувствовал живой рост моего влияния и студенческих ко мне симпатий и доверия. Особенно радовался я доверию, встречая его даже в либерально-инородческих мозгах. Иной и спорит, и улыбается в знак несогласия, и головой покачивает, — а так и чувствуешь, как твои мысли в него неодолимо впиваются и он спорит только потому, что неуловимо им подчиняется, кристаллизируется умом в этих мыслях. Мне было приятно видеть и чувствовать, что они мне нравственно подчиняются и что это им самим и приятно, и ново: я чувствовал, что русское слово здесь новинка» (запись от 9 февраля). Столь же подробны записи о спорах со студентами, требующими прекращения лекций во время студенческих забастовок и отступающими в бессилии перед логическими построениями Никольского. Впрочем, факт значительного влияния Никольского на студенческую молодежь, несмотря на различие во взглядах с большинством ее представителей, подтверждается не только дневником, но и рядом других свидетельств81
В октябре 1903 г. Б. В. Никольский стал членом первой крупной монархической организации — Русского собрания. Главная цель нового объединения — «содействовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей русского народа»82 Никольский сразу же стал одним из активнейших членов Собрания, участвовал в его заседаниях, беседах, вечерах, заведовал в нем отделом переписки, в 1905—
1910 	гг. постоянно избирался в совет Собрания, а с декабря 1907 г. по апрель 1908 г. был товарищем председателя. Никольский и его жена были также избраны пожизненными членами Собрания за крупные взносы на его нужды.
Немалое значение в политической деятельности Никольского играло его настойчивое стремление «играть роль», стать, согласно своему историософскому мировоззрению, властителем дум, героем среди толпы. С неприязнью относившийся к нему член Русского собрания, историк и дипломат Ю. С. Карцов так описывал поведение Бориса Владимировича на одном из заседаний, посвященном итогам русско-японской войны: «На председательское кресло по правую руку лектора воссел член совета профессор Б. В. Никольский. Амбициозный и заносчивый, никак не мог он примириться с пассивностью роли председателя, постоянно срывался с места и занимал собою публику. [...] Словно задался он целью внимание аудитории отвлечь совершенно в иную сторону. Когда же
81 См.: Стогов Д. И. Патриот земли Русской... С. 375.
82 Устав Русского собрания // Известия Русского собрания. 1904. № 1. С. XVII-XX.


32
Борис Владимирович Никольский и его дневник
Беклемишев83 кончил, Никольский овладел кафедрою и не сходил с нее до самого конца. Он громил революцию, принимал с аффектациею позы и модулировал голосом. Красноречие его, напыщенное и трескучее, поражало слух, но по бедности мысли не оставляло следа в памяти. Разговоры о причинах войны с Япониею и деятелях, ее вызвавших, находил неуместными или излишними, не допустил никаких прений»84
1905 	год сделал общественно-политическую известность Б. В. Никольского значительно более широкой. Он стал личным секретарем генерала Е. В. Богдановича, члена Совета министра внутренних дел, старосты Исаакиевского собора и известного издателя правых брошюр. В первой записи в дневнике за этот год (за 27 февраля) Никольский восклицает: «События позвали — и я выдвинулся. Теперь я — сила; я влиятельный человек; я знаком с министрами, с членами Государственного совета, с архиереями и митрополитами, с предводителями и губернаторами, придворными и знатью; ко мне ездят депутации условливаться
о 	способе действий; меня знакомят с министрами, чтобы повлиять на них; царь указывает на меня Глазову, требуя, чтобы мне было оказано перед всеми видное отличие; царю передают мои письма, ему докладывают о моих докладах; и все это со мною — приват-доцентом, частным поверенным и присяжным стряпчим, не знающим, чем заплатить за квартиру. Хорошо это или худо? Не знаю; но знаю, что это должно было рано или поздно наступить. Мне придется играть ту роль, которой я ожидал, но которой я не хотел, ибо знал, что только горькие события выдвинут меня. Горькие события настали, я впереди — вперед». Апогеем политического взлета стал личный прием 2 апреля 1905 г. у императора Николая И, организованный Никольскому министром народного просвещения В. Г Глазовым и подробно описанный в дневнике.
Вскоре Никольский стал участвовать в составлении Богдановичем писем к Николаю II, так называемых «записок» в защиту самодержавия, пытаясь через него инспирировать собственные политические идеи. Подводя итог своим отношениям с патроном, скончавшимся в августе 1914 г., Никольский отмечал: «Это большое событие, а для меня огромное. Через него я мог сильно влиять на политику и проводить мои взгляды в жизнь. Теперь я лишен орудия, — капризного, но при случае могущественного. Ведь водку-то мы запретили до окончания войны85 Распутина-то мы одолели. Иоанна Кронштадтского прославили. Кривошеина осадили. Вот Щегловитова не провели в премьеры» (запись от 31 августа 1914 г.). Кроме того, Богданович был для вечно нуждавшегося в средствах Никольского источником постоянного и не очень трудоемкого заработка.
В ноябре 1905 г. Русское собрание разослало «Обращение к избирателям в Государственную думу», которое было по сути проектом политической программы организации. В нем заявлялось, что «царское самодержавие не отменено Манифестом 17 октября, продолжает существовать на Руси и при новых порядках». В декабре
83 Член «Русского собрания», отставной генерал-майор, публицист Н. Н. Беклемишев выступал с докладом о причинах войны.
84 Карцов Ю. С. Хроника распада // Библиотека-фонд «Русское зарубежье», ф. 2, on. М, д. 76, л. 151.
85 В августе 1914 г. Никольский участвовал в подготовке «сухого закона» и даже составил так называемый «трезвый манифест», который, однако, к глубокому сожалению его автора, «не прошел».


Общественно-политическая деятельность
33
в развитие этого положения появляется другой, более обстоятельный документ — «Обращение Русского собрания к единомышленным партиям, союзам и Русскому народу». Суть позиции Собрания сводилась к следующему: манифест «выражает лишь недоверие государя императора к прежним его советникам, которые, находясь далеко от народа и не зная его нужд, подносили к утверждению государя такие законы, которые не только не отвечали народным желаниям, но иногда были направлены вразрез народным интересам, почему его величеству благоугодно ныне управлять страною при широком содействии народных представителей». Судя по всему, одним из основных авторов этих текстов был Никольский, который несколько позднее принял участие и в подготовке программы Русского собрания — одного из наиболее ярких документов монархического движения.
Сознание собственной силы и высокое понимание собственной роли в происходящих событиях отразились в одном из писем Никольского этого времени, адресованных архиепископу Антонию (Храповицкому): «Моя работа идет так, что едва успеваю спать. В чем она состоит? Когда я смотрю на нее, то нахожу, что она пустая трата сил; когда вижу ту ненависть ко мне, чисто инстинктивную, которую она вызывает, начинаю думать, что в ней есть какой-то смысл. Мое мнение таково. Помочь делу может только катастрофа. Мой дом становится некоторым центром, к которому собираются разрозненные силы. В прошлом году мои понедельники еще далеко не были тем, что стали ноне. Мои речи в Русском собрании, на съезде Союза землевладельцев в Москве, в Семеновском полку, в Михайловском манеже на собрании Союза русского народа — все это лишь далеко меньшая часть моей работы. Часть более видная, и потому окружаемая неистово ненавистью красных флагов; но часть бесконечно менее важная. Самая же важная — обучение сановников. Без преувеличения могу сказать, что в Государственном совете и даже в совещаниях у царя ни один вопрос не решался без моего невидимого участия, и многие неудачи Витте создались у меня в кабинете. Я становлюсь постепенно юрисконсультом правой [...]. Причем эта служба ничем не вознаграждается материально и мешающая работать ради средств к существованию»86
31 декабря 1905 г. Николай II принял депутацию Русского собрания. В ее составе был и Никольский, который произнес всеподданнейшую речь. В ней он дал жесткую оценку современной ситуации: «Карающая десница Божья тяготеет над нами. Война не дала нам побед, мир не принес успокоения. Происки международных врагов законности и порядка, сплотившихся в еврейско-масонский всемирный заговор, ведут отчаянную борьбу в лице нашей родины с христианством, просвещением и культурою. Во главе русского правительства поставлен человек, которому никто в мире не доверяет, которого вся Россия презирает и ненавидит, которого каждый шаг встречается всенародным негодованием, которого убийственное бездействие влечет нашу родину в бездну погибели. Мятеж отторгает окраины, измена растлевает исконные русские земли. Насильством и угрозами изгоняются с окраин русские люди, паникой охвачено коренное население. Взаимное недоверие и прямая ненависть раздирают области, племена, города и села, учреждения и союзы, церковь и семью, школу и войско [...]. Убийство, грабеж и разбой царят во всем отечестве нашем. Адом становится Россия и пыткою существование». Никольский заявил, что русский народ ждет от власти решительных действий по наведению порядка в стране, и обратился к царю с призывом: «Воспряньте же
86 	ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 16 (черновик письма от 25 декабря 1905 г.).
3 Зак. 3719


34
Борис Владимирович Никольский и его дневник
карающим самодержавием, всемилостивейший государь, да возродится и обновится единение Ваше с Отечеством! Дайте народу русскому стать совместно с Вашим императорским величеством на страже свободы, порядка и законности! Военною властью, мощною военною властью, да будет истреблена, сокрушена и сметена безумная крамола, восстановлено спокойствие, оправдана присяга, спасено Отечество [...]. В противном случае мы не видим спасения ни Вашему царствующему дому, ни нашему русскому строю и ждем только небывалых в истории потрясений, доколе русскою кровью не смоется начисто с лица земли русской чумная смута и ценою неисчислимых жертв не искупится та несомненная окончательная победа, которая и теперь еще может быть достигнута жертвами несравненно меньшими». От лица всех монархистов Никольский заверил императора в верности престолу истинно русских людей, которые готовы до конца вести «непреклонную борьбу за православную веру, за русский народ и за Ваше царское самодержавие» 7 Речь Никольского имела широкий резонанс и неоднократно затем переиздавалась.
Нравственную силу устных и печатных выступлений Никольского признавали и те, кто отнюдь не сочувствовал идеям, которые он отстаивал. Поэт Михаил Кузмин (в публикуемом дневнике без церемоний дважды названный «гадиной») записал в своем дневнике осенью 1905 г.: «Речи ораторов, гуляющие, глазеющие дамы, пошлость и общедоступность либерализма делают то, что с тоской и какой-то противоестественной жаждой думаешь о Никольском, Русском собрании, именно теперь, когда они со своею, м[ожет] б[ыть], не меньшею пошлостью (но меньшею популярностью), затоплены торжествующей болтовней» (18 октября). «Никольский уже вернулся из Москвы и говорил на юбилее Семеновского полка; он молодец и не боится ни кастетов, ни тявканья газетных мосек» (22 ноября)88
В феврале 1906 г. Никольский стал организатором всероссийского съезда русских людей в Петербурге (изначально был созван как Всероссийский съезд Русского собрания), был избран делопроизводителем съезда и совместно с председателем совета Собрания кн. Д. П. Голицыным открывал съезд. В приветственном слове он заявил: «Мы присягали царю, но не правительству. Мы составляем верноподданническую оппозицию его величества. Пусть убийство и клевета ополчаются на нас, пусть нас предают и преследуют! Нам служит защитой золотой щит святой хоругви, с начертанными столь дорогими нам, историей освященными словами: “Самодержавие, православие и русская народность!”». Принимал он участие и в работах II Всероссийского съезда русских людей в Москве в апреле
1906 	г., на котором выступал с докладом «Побеждены ли мы?» Особенно активен Никольский был на III Всероссийском съезде русских людей в Киеве в октябре того же года, на котором был избран в комиссию для выработки решения по вопросу об объединении всех монархических организаций. Главным противником создания единой монархической партии выступила делегация Русского собрания, в т. ч. и Никольский, который призывал не торопиться с объединением, хотя и называл полное слияние конечным идеалом. В одном из своих выступлений он говорил: «Путем объединения создается власть и умение подчиняться ей. Дисциплина необходима, а подчиняться, не зная друг друга, трудно: намечая своих
87 Всеподданнейшая речь профессора Б. В. Никольского, произнесенная им в высочайшем присутствии, при приеме депутации «Русского собрания» 31 декабря 1905 года. Харьков, 1906.
88 Цит. по: Монархист и Советы... С. 343.


Общественно-политическая деятельность
35
авторитетов, мы легче будем подчиняться. Вопрос о сближении местных организаций решается путем учреждения окружных правлений; в основу надо положить децентрализацию и очень осторожное объединение всех местных организаций [...]. Во всяком случае, конечным идеалом я считаю полное слияние во главе с излюбленными людьми». В конце концов, съезд принял решение о создании руководящего органа с неопределенными полномочиями — Главной управы Объединенного русского народа, куда вошли представители трех самых крупных правых организаций Русского собрания (кн. М. JI. Шаховской), Союза русского народа (А. И. Дубровин) и Русского монархического союза (протоиерей И. И. Восторгов)89
Летом 1906 г. Никольским была составлена докладная записка для совета Русского собрания о необходимости проведения подготовки к предстоящему разгону Государственной думы и оказанию денежной помощи провинциальным монархическим организациям. Предполагалось осуществить полуторамесячную поездку членов Собрания по 25-30 населенным пунктам и посетить 40-50 местных монархических организаций, прежде всего, местных отделов Русского собрания. Возглавил группу сам Никольский. Посещение различных городов сопровождалось встречами и переговорами с руководителями местных организаций, передачей им денежных сумм90
Главным делом Никольского как организатора монархического движения в стране стала его инициатива по проведению областных съездов русских людей, сыгравших важную роль в объединении монархистов на местах. Он был и одним из самых активных докладчиков на заседаниях Русского собрания. Наиболее важные из его докладов: «О неограниченном самодержавии согласно действующим основным законам» (ноябрь 1907 г.), «Мозырское дело: о кощунственной охоте на лис в православной церкви Мозырского уезда Минской губернии»91 (май 1910 г.), «Самодержавие как основа и источник гражданской свободы» (февраль 1911 г., по случаю 50-летия отмены крепостного права), «К характеристике К. Н. Леонтьева»92 (ноябрь
1911 	г.). В 1910 г. Никольский выступил в суде защитником известного своими монархическими убеждениями и решительными выступлениями против студенческих беспорядков академика А. И. Соболевского, обвинявшегося в клевете либеральными профессорами Петербургского университета (о ходе этого показательного процесса он сделал доклад в декабре 1910 г.)93
Неторопливость и даже некоторая пассивность Русского собрания не удовлетворяла жаждавшего действий Никольского. Он вступил в члены Союза русского народа, был одним из главных разработчиков тактики монархистов на выборах
89 См.: Правые партии: Документы и материалы. 1905-1917. Т. 1. М., 1998. С. 212, 213, 215; Кирьянов Ю. И. Никольский Борис Владимирович // Политические партии России. Конец XIX — первая треть XX века: Энциклопедия. М., 1996. С. 397; Степанов А. Д., Стогов Д. И. Никольский Борис Владимирович // Черная сотня: Историческая энциклопедия 1900-1917. М., 2008. С. 345-346.
90 Кирьянов Ю. И. Русское собрание. 1900-1917. М., 2003. С. 40-41.
91 См.: Кощунственная охота католиков на лисиц в православном храме. Вильна, 1910. 16с.; То же. Почаев, 1911. 8 с. Никольский выступал гражданским истцом по делу об осквернении православной церкви в лесу близ д. Новоселки Мозырского уезда Минской губернии. В 1905 г. шляхтич Кнобельсдорф, местный арендатор, со своими друзьями (несколько поляков-католиков и один православный) организовал охоту на лисиц, обитавших на территории храма. Лисицы были застрелены прямо в храме, у алтаря.
92 См.: Никольский Б. В. К характеристике К. Н. Леонтьева. СПб., 1911. 17 с.
93 Степанов А. Д., Стогов Д. И. Никольский Борис Владимирович... С. 346.


36
Борис Владимирович Никольский и его дневник
в Государственную думу. Так, перед выборами в I Думу он предложил, ввиду того, что союз с конституционалистами (октябристами) невозможен для патриотов по идейным соображениям, а самостоятельно пройти в Думу у монархистов шансов нет, голосовать за кадетов (иными словами, чем хуже, тем лучше). Перед выборами во II Думу на соединенном заседании советов Русского собрания и Союза русского народа 14 ноября 1906 г. Никольский вновь категорически возражал против блока с конституционными партиями (в первую очередь, с октябристами), заявляя, что единственная уступка, на которую могут согласиться монархисты, это поддержать тех кандидатов, о которых известно, что они не входят ни в какую партию. Никольский напомнил коллегам «о решении первого монархического съезда не входить в соглашения с партиями, которые не признают неограниченное самодержавие»94 В своей телеграмме жене из Киева от 30 сентября 1906 г., перед началом Третьего монархического съезда, Никольский писал о «подлых интригах Дубровина, Волконского, Энгельгардта», но надеялся на «общую поддержку» своей позиции95 Неудача на выборах, полагал он, не принесет позора, «позор явится тогда, когда Собрание и Союз войдут в какое-либо соглашение с конституционными партиями». На его взгляд, отличие монархистов от остальных партий состоит в том, что «от неудачи дело Собрания и Союза в противоположность делу других партий не гибнет, а, напротив, растет и крепнет, и рост монархических организаций зависит вовсе не от выборной борьбы». Никольский утверждал, что «вступление в блок влечет за собою потерю того обаяния, которое до сих пор имеют монархические партии». Он также выступил против предложения Дубровина использовать тактику, предложенную им самим при выборах в I Думу (голосовать за левых), полагая, что теперь такая тактика не годится, и «участвовать в выборной борьбе монархисты обязаны, обязаны они также выставлять своих кандидатов, обязаны они не допускать никаких соглашений и если допустят остановку на нейтральных лицах, то лишь после тщательной их фильтрации»96
После раскола в Союзе русского народа Никольский принял сторону Дубровина, резко критиковал его противников В. М. Пуришкевича и Н. Е. Маркова. В результате, в марте 1910 г. Никольский не был переизбран в состав совета Русского собрания (его руководство симпатизировало Маркову). Кульминацией внутренней борьбы в монархическом движении стало столкновение Никольского с Марковым 18 ноября 1911г. Никольский читал в тот день в стенах Русского собрания доклад «Четвертый новый курс политики и наши убеждения», который, как и прочие его доклады, был встречен рукоплесканиями слушателей. Критикуя покойного председателя Совета министров П. А. Столыпина за то, что тот проводил политику, направленную на дискредитацию правых партий, докладчик коснулся вопроса о т. н. «темных деньгах». Он обвинил сторонников Маркова в том, что их «раскольническая деятельность» оплачивается из неких секретных фондов. Самого Маркова в тот момент на заседании не было, он подъехал позже. В перерыве между ними возникла перепалка, закончившаяся потасовкой. Для того времени это было из ряда вон выходящее событие97 Ю. С. Карцов вспоминал: «Не успел сойти с кафедры
94 Степанов С. А. Черная сотня в России (1905-1914 гг.). М., 1992. С. 136.
95 РГИА, ф. 1006, on. 1, д. 31, л. 267.
96 Степанов А. Д., Стогов Д. И. Никольский Борис Владимирович... С. 346.
97 Никольский вызвал Маркова на дуэль, но последний от дуэли отказался. Составленный секундантами Никольского П. М. Евреиновым и А. А. Цур-Миленом подробный протокол
об 	этом событии см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1323, л. 1-2.


Общественно-политическая деятельность
37
Никольский, как Марков, подойдя, нанес ему оскорбление, — только негодяй, воскликнул он, может говорить подобные вещи. — Никольский не сдержал себя, бросился на Маркова и ударил его. Произошла схватка. Стоявшие возле члены Собрания, большею частью единомышленники Маркова, их растащили»98. Потасовка едва не переросла во всеобщее побоище, когда сторонники Никольского накинулись на последователей Маркова и обновленческого Главного совета Союза русского народа с криками: «Долой столыпинцев, долой обновленцев»99
Через день совет Русского собрания постановил исключить Никольского из членов Собрания как главного виновника случившегося, ибо он позволил себе «неуместные намеки против родственных Собранию монархических организаций» и первым ударил Маркова, которому, в свою очередь, было выражено неодобрение за бранные слова в адрес Никольского100 Однако состоявшееся через две недели общее собрание, куда явилось немало сторонников Никольского, не поддержало совет по вопросу об исключении. На следующем заседании сторонники Никольского также получили поддержку. На общем собрании 18 декабря Никольский ворвался в зал со своими сторонниками (50-60 человек), самовольно влез на стул и произнес речь, после чего стал фактически руководить заседанием Русского собрания101
Это привело к кризису в Русском собрании, отставке совета и председателя кн. А. Н. Лобанова-Ростовского. В январе 1912 г. появилось открытое письмо большой группы членов Русского собрания против действий Никольского и его сторонников, в котором они обвинялись в раскольнической деятельности. В апреле того же года Никольский был все-таки исключен из состава Собрания, хотя и являлся его пожизненным членом.
В ноябре 1911 г. Никольский принимал участие в работе V Всероссийского съезда Союза русского народа в Москве (т. н. «Дубровинский» съезд), на котором был избран членом главного совета Союза102 14 сентября 1912 г. он присутствовал на учредительном собрании Дубровинского союза, где был избран первым товарищем председателя, но уступил этот пост Е. А. Полубояриновой и стал вторым. В 1912 г. по просьбе сторонников Дубровина Никольский согласился вести судебное дело против членов обновленного («марковского») совета. Однако, разочаровавшись в действиях последователей Дубровина, активного участия в работе Всероссийского Дубровинского союза русского народа Б. В. Никольский не принимал. Постепенно он вообще отошел от политической деятельности.
Отход от политики совпал с началом общественной работы Никольского в структурах петербургского городского самоуправления. В 1912-1913 гг. он был членом Комиссии по народному образованию Петербургской городской думы. Комиссия занималась обустройством городских начальных училищ. Никольский активно
98 Карцов Ю. С. Хроника распада... JI. 247. — По мнению Карпова, неприязнь Никольского к Маркову имела и личную подкладку: «Маркову не прощал он того, что роль посредника между правительством и крайне правыми выхватил у него Марков, что не его, а Маркова снабдило правительство деньгами с целью устройства самостоятельной организации и основания газеты и, таким образом, занял Марков положение, на которое претендовал он сам» (Там же).
99 Степанов С. А. Черная сотня в России... С. 191.
100 Правые партии... Т. 2. М., 1998. С. 54.
101 Там же. С. 102.
102 Степанов С. А. Черная сотня в России... С. 191.


38
Борис Владимирович Никольский и его дневник
участвовал в организации школьного дела в Казанской части города, в частности, в создании нового мужского четырехклассного училища. Кроме того, он привлекался к работе в юбилейной комиссии по празднованию столетия Отечественной войны 1812 г., готовил, в частности, музыкальную часть торжеств.
Библиотека Б. В. Никольского
Библиофильство Б. В. Никольского, его огромная библиотека — едва ли не самая значительная страница его бурной и многосторонней биографии. Страсть к поиску, собиранию и приобретению книг зародилась в нем еще в юношестве и сопутствовала на протяжении всей жизни. «Книги — это моя дурная страсть, — записал Никольский в дневнике 10 декабря 1899 г. — Ия сам, и всякий другой понимает, что книги мне необходимы; но меня всегда грызет червяк, что я покупаю слишком щедро, отнимая эти деньги у семьи. Это мое мученье».
Библиотека Б. В. Никольского была плодом многолетней кропотливой деятельности библиофилов нескольких поколений103 Ее основание было положено
A. Д. Мишиным (1816-1859), инспектором Петербургской духовной семинарии, любимым учеником которого стал отец Никольского Владимир Васильевич. Сам
B. В. Никольский собирал книги с 1850-х гг. Его библиотека содержала книги по русской истории и словесности, языкознанию, всеобщей литературе, истории церкви, богословию, педагогике104 К концу жизни В. В. Никольского его собрание насчитывало приблизительно 7500 томов.
Библиотеки Мишина и отца, перейдя в собственность Б. В. Никольского105, начали регулярно им пополняться с 1886 г. Помимо книг по русской словесности и русской истории, Никольский широко приобретал книги по истории Рима и римского права, римской и греческой словесности, истории, философии, праву. «Римский раздел» содержал наиболее полное не только в России, но и в мире собрание сочинений по римскому праву, которое могло соперничать по богатству и разнообразию изданий с крупнейшими публичными собраниями Англии, Франции, других стран. Здесь были представлены капитальные работы, собрания сочинений юристов, брошюры, словари, издания памятников римского права, коллекция изданий Corpus juris civilis, воссоздающая всю историю его публикации, начиная с первопечатных изданий, зарубежная и русская литература по римскому праву и истории его преподавания. В состав этого раздела библиотеки Никольского вошли приобретенные им справочные библиотеки немецких юристов М. Фойгта и А. Бехмана, часть библиотеки профессора римской словесности и известного собирателя редкостей И. В. Помяловского. Столь же полно в собрании Никольского была отражена история Рима — древнейшие сочинения и современные труды, а также издания «вещественных» памятников римской древности (хронология, предметы археологии, нумизматики и т. д.). «Какое сокровище моя библиотека! —
103 См. о ней: Грин Ц. Я, Третьяк А. М. Б. В. Никольский (1870-1919). Судьба ученого, книжника на изломе истории // Публичная библиотека: люди, книги, жизнь: Сборник статей. СПб, 1998. С. 46-57.
104 Ее рукописные каталоги, относящиеся к 1870-м и 1880-м гг, см.: ОР РНБ, ф. 520, № 126, 127, 129.
105 Вторым претендентом на книжное наследство был брат Б. В. Никольского Игорь. По достижении им совершеннолетия между братьями был составлен договор, согласно которому вся библиотека отца оставалась во владении старшего, а младшему им возмещалась половина ее стоимости (ГАРФ, ф. 588, оп. 3, д. 1, л. 15).


Библиотека Б. В. Никольского
39
восклицал Никольский в дневнике (запись от 22 июля 1917 г.) — Что бы я без нее делал? Ведь мне для Катулла ни разу не понадобилась Публичная библиотека».
Лучшими после «римского отдела» в библиотеке Никольского были библиографический раздел и история науки. Библиографии, как видно из описания библиотеки, он придавал особое значение. Библиографический раздел, охватывающий как русскую, так и иностранную библиографию, состоял из богатейшей коллекции печатных каталогов библиотек, частных книжных собраний, справочников, антикварных и книготорговых каталогов, трудов библиографов.
Никольский продолжал приобретение книг по русской и всеобщей словесности. У него в библиотеке была представлена поэзия русская и мировая в оригиналах и переводах, книги по истории литературы, русский фольклор, «Пушкиниана». Имелось также собрание книг (по утверждению Никольского, первое в своем роде), посвященных воспитанию наследника престола и «вообще идеалу монарха».
В деле собирания книг Никольский не избегал, по его выражению, «самых погибельных крайностей этого спорта» — любви к первым изданиям, необрезан- ным экземплярам, роскошным переплетам, красоте и богатству бумаги, поиску абсолютно полных и безупречных экземпляров. Характерным являлось также его стремление к достижению полноты серийных и периодических изданий. С книгами он обращался бережно, не позволяя себе помарок, загибания страниц. В то же время он позволял посторонним лицам работать в своей библиотеке. Библиофильские пристрастия Никольского не шли вразрез с его постоянным интересом собирать книги, обладающие «внутренней научной ценностью».
После кончины в 1913 г. тестя Никольского С. Н. Шубинского его значительная библиотека после долгих переговоров с вдовой была куплена Никольским. Постепенная переноска книг Шубинского, судя по дневнику, осуществлялась вплоть до лета 1918 г, когда она была, наконец, завершена. К 1917 г. библиотека Никольского, по его подсчетам, состояла из 33-35 тыс. томов, сверх того — около 10 тыс. брошюр, вырезок, оттисков, диссертаций. Особую коллекцию составляли более 20 тыс. антикварных каталогов русских и иностранных книготорговых фирм106 Библиотека не помещалась в одну многокомнатную квартиру на улице Офицерской, где жил Никольский с семьей; для части книг приходилось содержать вторую квартиру на улице Средней Подьяческой.
Уволенный из университета после Февральской революции, Никольский в поиске средств к существованию к осени 1917 г. пришел к решению продать свою библиотеку государству. «Помолился Богу и решил идти к Вернадскому (Владимир Иванович, товарищ министра народного просвещения в тот момент — Д. Ш.) предлагать правительству свои услуги и свою библиотеку для Саратова», — записал он в дневнике 3 сентября 1917 г. В ходе переговоров им была составлена записка об истории и составе библиотеки, черновик которой сохранился в книге с дневниковыми записями и проектами писем за 1917-1918 гг. На основании этой записки
В. 	И. Вернадский 20 сентября обратился с письмом к председателю совета Книжной палаты С. Ф. Ольденбургу с предложением о содействии в приобретении для Государственного книжного фонда библиотек Никольского и директора Публичной библиотеки Д. Ф. Кобеко. «Полагая необходимым сохранить, если возможно, эти библиотеки в России ввиду крайнего недостатка нашего книжного запаса, —
106 	Подробнее о библиотеке см. в особой записке о ней, публикуемой в т. 2 настоящего издания (с. 518-522).


40
Борис Владимирович Никольский и его дневник
писал Вернадский, — я в то же время считаю, что вопрос этот должен быть двинут и обсужден Книжной палатой, которая имеет для этого необходимые денежные и научные силы. [...] При организации новых высших школ или их факультетов — в Перми, Тифлисе, Саратове, Иркутске, Ташкенте — Министерство народного просвещения постоянно сталкивается с недостатком книг и невозможностью их приобретения для организующихся новых библиотек высших учебных заведений»107 В ответе Ольденбурга от 19 октября сообщалось, что совет Книжной палаты высказался за приобретение библиотек Никольского и Кобеко, но, поскольку Книжный фонд «пока не располагает никакими средствами, совет палаты постановил в спешном порядке изготовить соответствующее законодательное предположение как о приобретении средствами казны упомянутых выше библиотек, так и вообще всех тех частных библиотек и собраний, которые продаются, и которые, по мнению совета палаты, было бы желательным сохранить для русской науки»108
Никольский, ставивший условиями продажи своего книжного собрания сохранение целостности библиотеки и возложение на него функций ее хранителя, был готов переехать для этого куда угодно. «Господи, хоть бы купили у меня библиотеку и назначили в Иркутск! — записал он в дневнике 14 сентября 1917 г. — Все хвалят город. Далеко и тихо. Беда, что и там отчаянный квартирный кризис. А во всем остальном — Бог с ними со всеми, уеду в Иркутск и буду работать на пользу науки в глуши и тишине. По крайней мере хоть не бесплодно и не бесследно жизнь проживу».
Однако переговоры о продаже библиотеки были прерваны Октябрьским переворотом. Не переставая размышлять о передаче своего собрания в более надежное место (в 1918 г. возник вариант с Академией наук), Никольский развернул по- истине лихорадочную деятельность по его комплектованию. Всеобщее обнищание разного рода «бывших» деятелей в Петрограде выразилось в 1918 г. в массовой продаже библиотек ради средств к существованию. За сравнительно небольшие деньги стала возможна покупка множества книжных сокровищ. Голодный, постоянно занятый поиском продуктов для себя и семьи, приближающийся к своему 50-летию ученый без устали колесил по городу, выискивая, покупая, выпрашивая и перенося книги109. Сообщениями и восклицаниями на эту тему наполнен весь дневник за 1918 г.: «Утром у Сергеевичей, где за 40 р. купил 383 брошюры и 10 томов переплетенных сборников брошюр» (запись от 25 февраля /10 марта); «Хлопочу, собираю, коплю, создаю дивную, бесподобную библиотеку — а в какое время!» (запись от 27 июня /10 июля); «За последнее время моя библиотека баснословно обогатилась» (запись от 24 августа / 6 сентября).
Книжное собрание Б. В. Никольского после расстрела его владельца было передано в Публичную библиотеку, но, как и другие частные библиотеки, поступившие в первое послереволюционное десятилетие, не было сохранено как особая коллекция. Книги на русском языке поступили в русский фонд, на иностранных — разошлись по разным отделениям иностранного фонда. Всего, по подсчетам
107 ОР РНБ, ф. 316, № 166, л. 2-2 об.
108 Там же, л. 1.
109 29 августа 1918 г. Никольский писал В. Э. Грабарю: «До войны я в одном белье весил
7 	п[удов] 8 ф[унтов], а на днях, одетый, в больших сапогах, с набитыми карманами, вытянул всего 3 п[уда] 35 ф[унтов]» (РГИА, ф. 1006, on. 1, д. 2, л. 323). — Т. е. со 118 до
65 	килограмм!


Расстрел и реабилитация
41
сотрудников Государственного книжного фонда, Публичная библиотека получила 50-60 тыс. томов из библиотеки Б. В. Никольского. Наличие на книгах владельческих знаков семьи Никольских позволяет в настоящее время производить их выявление и изучение110
Расстрел и реабилитация
17 мая 1919 г. Б. В. Никольский был арестован «в связи с фильтровкой служащих и сотрудников Комитета по военным делам» (вместе со швейцарской подданной, машинисткой комитета Э. Э. Коллен)111 До ареста они проживали в одном доме (ул. Знаменская, д. 12/28). При аресте у Никольского изъяли переписку, документы, 55 рублей, нож в чехле, две связки ключей112 На время следствия арестованные были помещены в Дом предварительного заключениялз На допросе Никольский заявил, что «оставался на службе по Военному комиссариату единственно в силу приказов РВС № 260, 833 и др, лишавших его до конца военных действий возможности вернуться к его прямым обязанностям по Воронежскому университету»114 Как сказано в Заключении по делу, датированному 28 мая, «произведенным следствием, допросом арестованного и обыском, произведенным у него на квартире, связи с контрреволюционными организациями не установлено». 31 мая Э. Э. Коллен была освобождена «за недоказанностью обвинения», дело по ее обвинению было прекращено. Дело по обвинению Б. В. Никольского следствием было продолжено115, 12 июня по нему вышло постановление ПетроЧК, гласившее: «Рассмотрев дело по обвинению гр. Никольского Б. В., проникшего в военную организацию с целью шпионажа, постановила: гр. Никольского как убежденного организатора Союза русского народа, проникшего в военную организацию с целью шпионажа — расстрелять, дело следствием прекратить и сдать в архив. Председатель Леонов»116 Какие бы то ни было доказательства якобы имевших место фактов шпионажа в следственном деле отсутствуют. Нет в нем и документов, связанных со временем и обстоятельствами расстрела Бориса Владимировича (дата приведения приговора в исполнение, место захоронения1 7). Кроме постановления о расстреле, сохранилась еще резолюция на «Заключение по делу № 9471 об Эмилии Эмильевне Коллен и о Борисе Владимировиче Никольском». Она датируется 7 июня и гласит: «Как убежденного организатора Союза русского народа, проникшего в военную организацию с целью шпионажа, расстрелять»118. Последний документ дал основание
16 	февраля 2002 г. зарегистрировать смерть Б. В. Никольского в отделе ЗАГС
110 Подробнее об этом см.: Грин Ц. И., Третьяк А. М. Б. В. Никольский... С. 50-57.
111 Архив ГУ ФСБ по СПб и ЛО, архивно-следственное дело П-92726, л. 2. — См. также: Стогов Д. И. «Ничто мне в этом мире не забава, и жизнь мне ряд трудов, а не утех» // Знаменитые универсанты: Очерки о питомцах Санкт-Петербургского университета. Т. 3. СПб, 2005. С. 258-260.
112 Архив ГУ ФСБ по СПб и ЛО, архивно-следственное дело П-92726, л. 8.
113 Там же, л. 13.
114 Там же, л. 10.
115 Там же, л. 14.
116 Там же, л. 15.
117 В дневнике 3. Н. Гиппиус записан слух, вряд ли достоверный, что тело Б. В. Никольского после расстрела в Петропавловской крепости было скормлено зверям Зоологического сада (Гиппиус 3. Н. Дневники. Т. 2. М, 1999. С. 221).
118 Архив ГУ ФСБ по СПб и ЛО, архивно-следственное дело П-92726, л. 13.


42
Борис Владимирович Никольский и его дневник
Департамента Санкт-Петербурга119 Сообщение об уже состоявшемся расстреле было опубликовано в печати 21 июня. Таким образом, точная дата гибели Б. В. Никольского остается из дела неизвестна. В уже упоминавшемся издании Училища правоведения 1967 г. в кратком очерке о Владимире Никольском содержатся сведения и о его отце, в т. ч. следующие строки: «11 Июня 1919 г. Б. В. Никольский мужественно приял смерть от руки большевистских палачей, предварительно, как истинный христианин, напутствовав всех осужденных вместе с ним»120 Очевидно, что дата смерти отца была сообщена составителям издания его сыном, который, судя по тексту, знал и какие-то подробности совершения казни.
Сообщившая о расстреле газета «Известия» охарактеризовала Никольского как «видного деятеля монархических организаций — неисправимого черносотенца»121 В некрологе, посвященном Никольскому, говорилось, что, судя по официальному сообщению, у него «при обыске оказались оружие и документы, указывавшие на его причастность к заговору против Советской власти»122 Однако, как справедливо отмечает С. В. Шумихин, «психологическая откровенность писем Никольского убедительна; все, что нам известно о его характере, позволяет скорее предположить презрение к тайной заговорщической деятельности и “эзопову языку”»123 И сам Никольский на страницах дневника пренебрежительно высказывался о возможности монархического заговора, подчеркивая, что «по существу все эти разговоры сейчас не политика, не деятельность, а просто беспокойство голодающих буржуев, которым есть нечего и которые воображают, что нужно только посадить начальство покруче, и мигом явится и хлеб, и млеко, и мед, и железнодорожное движение, и курс рубля и все прочее, чего нам так долго не видать наяву. Нет, голубчики, полно вам на шармачка уходить, — вы поголодайте, проклятые, поголодайте, лодыри, свиньи, неряхи, дармоеды, поучитесь, подлое племя, стоять на своих ногах и работать, попомните, немецкие колотушки!» (запись от 17/30 апреля 1918 г.).
В июле 2002 г. военная прокуратура Северного флота пересмотрела следственное дело Б. В. Никольского. В Заключении о реабилитации указывалось, что «достаточных и достоверных доказательств виновности Никольского в совершении инкриминируемого ему деяния в деле не имеется», не имеется и «каких-либо свидетельских показаний или документов, которые указывали бы на совершение Никольским государственного преступления, а именно шпионажа»124 Б. В. Никольский был полностью реабилитирован, 19 августа 2002 г. военной прокуратурой Северного флота была выдана соответствующая справка125 Однако в обоих документах была явно ошибочно, без ссылки на источник, указана дата его расстрела — почему-то 7 июля (а не июня) 1919г.; неверно указан в них и год его рождения (1869 вместо 1870).
119 Там же, л. 18, 20.
120 Пашенный Н. J1. Императорское Училище правоведения... С. 401. — 11 июня как дату гибели также указывают Иванова и Шумихин (см.: Иванова Е. В., Шумихин С. В. Никольский Борис Владимирович... С. 321) и М. П. Лепехин (Лепехин М. П. Никольский Борис Владимирович // Русская литература XX века... Т. 2. С. 647).
121 Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 1919.
21 	июня, № 137.
122 Вестник литературы. 1919. № 6. С. 12-13.
123 Монархист и Советы... С. 347.
124 Архив ГУ ФСБ по СПб и ЛО, архивно-следственное дело П-92726, л. 19.
125 Там же, л. 21.


Дневник Б. В. Никольского: Археографический очерк
43
Дневник Б. В. Никольского: Археографический очерк
Архив Б. В. Никольского после его расстрела был передан его дочерью Анной на хранение в Рукописное отделение Библиотеки Академии наук, откуда впоследствии поступил в государственные архивы (современные Российский государственный исторический архив в Петербурге и Государственный архив Российской Федерации в Москве). Кроме того, часть семейного архива была передана в Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. Дневники Бориса Владимировича оказались рассредоточены по всем этим трем архивохранилищам.
Никольский начал делать дневниковые записи еще в первой половине 1880-х годов, во время учебы в гимназии. В 1889 г. им была сделана попытка вести упорядоченный дневник с ежедневными или, по крайней мере, регулярными записями126 Начало было весьма торжественным: «Я снова начинаю свой дневник — по двум причинам. Одна — и самая уважительная — это безделье училищной жизни [...]. Вторая причина вот какая. Возникновение моего дневника должно совпасть с возникновением моей литературной карьеры» (запись от 27 февраля). Но уже через месяц автор выражает недовольство собой: «Я чувствую, что измарал целую страницу исключительно из страсти к борзописанию, не сказав на ней ни одной дельной мысли. Это непростительно и стыдно перед самим собой. Нельзя делать такой непроизводительной траты бумаги» (запись от 7 апреля). Дневник велся Никольским в течение всего года, однако постепенно записи о событиях уступили место пространным рассуждениям на всевозможные отвлеченные темы. По-видимому, продолжения в 1890 г. дневник не имел. Однако именно 1889 г. Никольский впоследствии считал датой начала своего дневника: «Вы меня знаете вот уже 14 лет по моим дневникам: что же, падал я духом, опускал руки, скулил и унывал, роптал в несчастиях?» (запись от 25 июня 1903 г.).
Следующий сохранившийся дневник Б. В. Никольского начинается с 6 августа
1896 	г.12 Однако в записях за 1897 г. он упоминает о чтении своего дневника за 1895 г.: «Читал [...] свой старый дневник. [...] Легко может он сбить с толку. Поспешность и небрежность очень мешают пониманию. Нередко пропуски знаков затрудняют понимание, особенно при сложных оборотах мысли и изысканных периодах; нередко самые мысли недосказаны до смешного; бездна мнимых противоречий, где мысли согласны, а слова несогласны. Наконец я сам очень забавен: дурное — наивно замаскировано, хорошее и чистое выражено так, что кажется корыстным, мелочным и низменным. Непостоянство слога, впечатлений, настроений должно сбивать всякого непроницательного читателя. Во многих местах, написанных шутя, для смеху, едва ли многие догадаются, что это шутка в стиле Кузьмы Пруткова, а не серьезная мысль. Я-то понимаю, но читатели не поймут. Особенно досадно показалось мне, что н[а]пр[имер], дневник за служебное время производит впечатление какого-то пошлейшего карьеризма в иных местах, чего вовсе не было на самом деле. Но, с другой стороны, не все ли равно, какое что
126 ОР РНБ, ф. 520, № 340. Начало того же дневника (записи за февраль — апрель) см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1475. Первая рукопись, по-видимому, представляет собой исходный вариант (записи сделаны в небольшой ученической тетради, не всегда аккуратно), а вторая — незаконченный беловик (записи более аккуратны и сделаны на листах in folio).
127 РГИА, ф. 1006, оп. 1,д. 1.


44
Борис Владимирович Никольский и его дневник
впечатление производит? Я здесь не занимаюсь выставкой, а пишу, как живу, со всею неустойчивостью минуты, со всею прямотою мысли» (запись от 30 августа
1897 	г.). Вскоре, однако, Никольский изменил свой взгляд на прошлое и «старые дневники» сжег, вскоре же об этом пожалев: «Мне жаль, что я сжег мои старые дневники и черновики. У меня бы сохранились драгоценные воспоминания. Но — прошлого не воротишь» (запись от 2 января 1900 г.).
6 августа 1896 г. автор вновь взялся за перо: «Вот когда приходится возобновить заброшенный дневник! Он у меня всегда отстает от событий, и чем они важнее, тем дольше перерыв. Не знаю, когда-то найдется у меня время и охота записать хотя бы вкратце происшествия этого времени». Сделав затем еще две записи с полуторамесячным разрывом между ними, автор замечает: «Странный дневник я вел за этот год: нельзя было иначе, работа не давала вздохнуть; да и когда-то еще даст снова!» (запись за 20 ноября 1896 г.). Еще через полтора месяца: «Когда-то это был дневник; теперь это черт знает что. Некогда писать. Тысячи помех загромождают мое время» (запись за 10 января 1897 г.). Позднее длительным перерывам в записях было найдено рациональное объяснение: «Дневник мой начался от потребности высказываться и невозможности высказаться. Теперь есть и то, и другое — дневник становится старою привычкою» (запись от 26 ноября 1898 г.).
Записи за 1897-1903 гг. в дневнике достаточно подробны и составляют более половины всего публикуемого объема текста. После записи за 1 ноября 1903 г. последовал полугодовой перерыв, вновь сравнительно регулярные записи в апреле — августе 1904 г, вновь перерыв на полгода, несколько десятков пространных записей за февраль — июнь 1905 г. В 1906 г. Никольский дневник не вел, в 1907 г. сделал несколько записей в июле и августе, в 1908 г. — только одну (2 апреля). Затем последовал длительный перерыв до 29 июня 1912 г. («Неожиданно берусь за перо и начинаю новую тетрадь моего дневника»). С июля 1912 г. записи в дневнике вновь становятся пространными и регулярными. Давалось это автору, правда, нелегко. «Удивительно, что я все-таки веду дневник: такая неимоверная масса работы, что у меня буквально минуты не остается», — сетовал он 10 февраля 1913 г.
Весь текст дневника с 1896 по 1916 г. писался Никольским сразу набело, почти без помарок и исправлений на двойных листах желтоватой бумаги in folio, которые затем сшивались в тетради. Всего таких тетрадей 43: первые четыре — по 12 листов (листы дела 1-12, 13-24, 25-36, 37^18), пятая — 10 (листы 49-58), с шестой по восьмую — по 12 (листы 59-70, 71-82, 83-94), девятая и десятая — по 8 (листы 95-102, 103-110), одиннадцатая — 10 (листы 111-120), с двенадцатой по четырнадцатую — по 12 (листы 121-132, 133-144, 145-156; листы 154—156 не заполнены), пятнадцатая — 10 (листы 157-166), с шестнадцатой по двадцать первую — по 12 (листы 167-178, 179-190, 191-202, 203-214, 215-226, 227-238; листы 179 и 190 17-й тетради оторваны друг от друга), двадцать вторая — 8 (листы 239-243 и три незаполненных и ненумерованных листа), двадцать третья — 6 (листы 247-252), с двадцать четвертой по двадцать шестую — по 12 (листы 253-264,265-276,277-288; оборот листа 288, завершающего 1912 г, не заполнен), с двадцать седьмой по тридцать четвертую — по 6 (листы 289-294, 295-300, 301-306, 307-312, 313-318, 319-324, 325-330, 331-336), тридцать пятая — 12 (листы 337-348), с тридцать шестой по сорок третью — по 6 (листы 349-354, 355-360, 261-366, 367-372? 373-378, 379-384, 385-390, 391-396; листы 391 и 396 43-й тетради оторваны друг от друга). Листы линованные, в тетрадях с 1 по 22 строка мелкая, а начиная с 23-й тетради — крупная, в два раза шире, вследствие чего почерк тоже делается крупнее. Весь текст дневника написан черными чернилами, за отдельными исключениями, которые


Происхождение. Семья. Родственники
45
оговорены в постраничных примечаниях. Поля размером 2-3 см оставлялись автором и сверху, и снизу листа, верхнее поле обычно немного шире нижнего. С 1912 г. для обозначения даты автор применял штамп с фиолетовыми чернилами.
Летом 1916 г. дефицит хорошей бумаги128 побудил Никольского приобрести для дневника в фирме «Отто Кирхнер» (фабрика конторских книг) обычную бухгалтерскую книгу. Причем с этого момента дневниковые записи у Никольского стали перемежаться с черновиками писем разным лицам и организациям. Такого порядка он решил придерживаться намеренно: «Хочу в новой книге вместе писать и письма, и дневник. Мои мальчики по моему совету давно так делают. Это гораздо удобнее» (запись от 11 июля 1916 г.). В этой книге Никольским делались дневниковые записи с 4 августа 1916 г. по 16 июля 1917 г.129 Вследствие перемежения дневниковых записей с черновиками писем в первых стали иногда возникать содержательные повторы.
По заполнении первой книги была приобретена вторая, аналогичная130. Первая дневниковая запись в ней была сделана 18 июля 1917 г.: «Вот эта самая книга, юже зде пред тобою видиши, читателю боголюбивый, куплена мною за 35 рублей 50 коп. Рекомендую просвещенному потомству оценить условия, в которых мы живем». Последняя — 1/14 сентября 1918 г. К этому моменту книга была заполнена. В записи от 7/20 августа 1918 г. Никольский отметил, что «купил у Кирхнера переемницу сей книги за 80 р. 35 к. — и все говорят, что очень дешево».
Листы книги, хранящейся в РГИА, имеют размер 22,5x34,5 см, обрез цветной, разграфлены для соответствующих целей и с чередующимися надписями наверху страниц: «Деб1», «Кред1», с типографской нумерацией по разворотам — 1 Деб1,
1 	Кред1 и т. д. В начале и конце книги находится по одному нелинованному листу аналогичной бумаги. Переплет полукруглый, из бежевой материи, с такими же наугольниками. Крышки переплета размером 36x25 см, обклеены темно-бордовым дерматином. На верхней крышке переплета по центру наклеен квадратный, неровно оборванный с двух сторон листок желтоватой бумаги с надписями: «78.2.5. ф. Никольский Б. Дневник. 1917-1918 гг.», а в левом нижнем углу — ярлык РГИА с современным шифром. На форзацах даны фирменные иллюстрации, реклама, художественное оформление в красно-коричневых тонах. Книга, сохранившаяся в ГАРФ, аналогична описанной.
Третья книга, содержавшая дневниковые записи за последний год жизни Никольского, пока не обнаружена. Существование ее, однако, доказывается процитированной выше записью. 1/14 сентября 1918 г. Никольский снова упоминает о ней: «Позвольте, да это последняя страница! Господи, благослови в новой книге записать что-нибудь, если не более утешительное, то хоть менее ужасное, чем в этой!» Высказать сколько-нибудь обоснованное предположение о судьбе этой книги пока не представляется возможным. А. Л. Жовтис, со слов А. Б. Никольской рассказывает, что после расстрела Бориса Владимировича его дочь Анна отправилась за помощью в Москву к Г. В. Чичерину, вместе с которым поехала на
128 О дефиците бумаги Никольский сообщал еще в конце 1916г.: «По обстоятельствам военного времени, сберегая почтовую бумагу, пишу письма на старых циркулярах» (Письмо А. И. Тинякову, 8 декабря 1916 г. // ОР РНБ, ф. 774, № 32, л. 4-4 об.).
129 ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 11336. Название дела по описи — «Письма разным лицам», вследствие чего эта часть дневника оказалась гораздо менее знакомой исследователям. За указание на нее благодарим М. Н. Лукьянова (Пермь).
130 РГИА, ф. 1006, on. 1, д. 2.


46
Борис Владимирович Никольский и его дневник
прием «к одному из руководителей Советского государства131, который расспросил ее об отце, о делах в семье и намерениях. Он грустно покачал головой, когда девушка сказала, что не учится, хотя и мечтает об ученье. [...] Собеседник сказал между прочим, что в настоящее время у него находится часть дневников моего отца, которые его захватывают своим интересом...»132 Надо полагать, что упомянутая «часть» — дневник за 1916-1917 гг., в итоге оказавшийся в ГАРФ.
Никольский не только предполагал, что его дневник может быть напечатан, но и очевидно рассчитывал на это. По всему тексту встречаются обращения к читателю, разного рода сентенции, указания будущему публикатору. Еще будучи молодым человеком, на рубеже XIX-XX вв. Никольский составил завещание, в котором дал соответствующие указания будущим поколениям: «Мои рукописи прошу по мере возможности издать. При издании запрещаю что бы то ни было, кроме корректурных и тому подобных исправлений, изменять без оговорок»133 Есть такого рода замечания и в тексте дневника: «Кстати: кто бы, когда бы ни печатал мои дневники, он будет прохвостом, подлецом и сукиным сыном, если цитируемые стихи будет печатать прозою, в строку, как я их сюда пишу: их необходимо печатать стихами, а не прозою, более мелким шрифтом, каждый стих с новой строки, словом, так, как я сам печатаю цитаты стихами» (запись от 21 января 1916 г.).
Так получилось, что одна из последних записей в дневнике (от 16/29 августа 1918г.) содержит пространное рассуждение автора, полемизирующего с будущим Читателем, о том, что следует и что не следует записывать. Можно сказать, что эта запись представляет собой своеобразный манифест Никольского-мемуариста:
«Через много лет, читая мои дневники, потомки мысленно обратятся ко мне с ропотом и вопросами. Они упрекнут меня с негодованием, во всяком случае, с удивлением и раздражением. “Как, — воскликнут они, — Вы пишете о таком вздоре, о такой чепухе, о таких мелочах и ничего не пишете о том, как Вы жили, как Вы существовали средь окружавших Вас событий тысячелетнего значения? Кроме огульных фраз и лирических вздохов Вы ничего о них не говорите, не записываете? Ни одной картины, ни одного эпизода, ничего характерного, яркого? Да как же Вы жили, как Вы существовали среди всемирно-громадных событий? Как эти события отражались на Вашей жизни — как могли они не отражаться?”
Увы, г. г. потомки, — я пишу все, что стоит записывать, а придумывать — не для того дневники существуют. Что переживаемые нами события, не Вам меня учить; я, может быть, лучше и яснее Вас это понимаю; но вот Вы наивны, как дети, воображая, будто события чем-то особенным отражаются на нашей жизни. Ничем они особенным не отражаются. Их отражения совершаются самым будничным, самым банальным порядком, ежедневными бытовыми мелочами. Вообразите, что внезапно Вы лишились средств, прислуги, прервался телефон, перестали выходить газеты, ходить почта, исчезли извозчики и моторы, почти погасло освещение улиц, закрылись почти все лавки, а в прочих остался только случайный и ни к чему не годный товар, и что это случилось не только с Вами, но и со всеми кругом: вот Вы нас и поймете. Будете ходить грязными, обношенными, в нечищеных сапогах, нечищеном платье, пешком, жить впроголодь, есть с жадностью черт знает что, ходить
131 М. П. Лепехин утверждает, что Никольская встречалась с И. В. Сталиным (Лепехин М П. Никольская Анна Борисовна... С. 645).
132 Жовтис А. Л. Передано людям!.. С. 258.
133 РГИА, ф. 1006, оп. 1,д. 4, л. 1.


Дневник Б. В. Никольского: Археографический очерк
47
пешком, все делать сами, ни в чем не быть уверены, во всем себе отказывать. Улицы будут пусты, грязны, запущены; дома погрязнеют, облупятся, будут похожи на развалины; ни лошадей, ни экипажей, ни собак, ни кошек не будет видно; явятся печальные, бледные, изможденные тени вместо людей, прислуга исчезнет, господа станут голодною прислугою, пропадут костюмы, притихнут речи, забудется смех. Вы окажетесь как бы попавшим в дорогу, дорогу долгую, полную лишений, дорогу в неизвестность, неведомо куда, неведомо на какой срок — ясно, что не навеки, но и только. А затем все останется по-старому, и Вам нечего будет ни сказать, ни записать. События? Но события текут непрерывно, как светила небесные. Чем пустее наши дни, тем, может быть, неотразимее назревают катастрофы вселенной. И наоборот. Живем буднями, сплетнями, глупостями, мелочами, окружены полною неизвестностью и неуверенностью ни в чем. День ползет за днем. Хроника — хроника так же мало нас занимает, как Вас хроника Вашей жизни. Чудовищная преступность, анархия ничуть не отражаются на портрете жизни. Ведь и у Вас ежедневно грабят, убивают, поджигают — Вы знаете, что для этого есть отдел происшествий, и его не читаете. Там и мы. Все становится будничным и бытовым. А занимающие Вас “деятели” наших дней так ничтожны, так случайны, так никому не интересны и так бессильны, что мы их и не знаем, и плохо различаем. Они дикари, невежды, случайная рвань, и все понимают, что не в этой тле ни наше прошлое, ни наше будущее, ни наше настоящее. Кто они такие? Где они? Что они делают? — А черт их знает. Никто этим не интересуется. Все ждут только стихийных переворотов. И ждут тоскливо, мучительно, беспомощно — мычат, как заблудившая корова ночью в лесу, и все тут. А другие, как я, не мычат, а молча идут, куда надо и куда можно, делают со скукою свое дело, тянут старую лямку, понимая, что все сие пройдет и что задача в одном: дотянуть. Чего же Вы хотите? События громадны, говорите Вы. Дети Вы, дети! А Ваши-то не громадны? Что же Вы не записываете? А с нас чего-то хотите! — Нет, история сама по себе, а будничная жизнь сама по себе. И трудно записывать мелочи, мудрено их замечать. Ну, как запомнить, когда в последний раз мы ели крупу, яйца, телятину, мясо? Но помню. Запишу, когда снова их получу — это другое дело.
Мой дневник — наилучший показатель. Сравните его с другими дневниками. Посмотрите, на какое жалкое прозябание обречены другие, сравните, как я горю, как я живу всею жизнью духа! Возьмите мои стихи, мои письма, мои мысли — вообразите, как меня везде и все заслушиваются, точно райской птички, когда я рассказываю, — и вообразите, какое сплошное нытье, какая беспросветная, ноющая тоска вся жизнь других вокруг меня! Воет ветер в трубе — вот так и их жизнь: стонущие завыванья голодного тела и пустой души. Сидим колодниками в полном бездействии, голодаем, холодаем, ничего не делаем, всем тяготимся, влачим прозябание самоедов под тенями полярной ночи, едим селедки вместо хлеба... Кто умрет, кто заболеет, кто уедет, кто жалуется — жалуются, впрочем, все, — воющая стая волков... Вот и все. А Вы спрашиваете, как на нас отражаются великие события! Да мы есть хотим, вот Вам и все отражение. Тоска, тюрьма, пустыня, гибель культуры — каждый из нас на голом голодном острове и не знает, когда и как с него сойдет, где заснет, что поест, кого увидит. И у меня все это еще яснее, сознательнее, чем у других».
Два небольших фрагмента из дневника Никольского, связанных с его общественно- политической деятельностью в 1905-1907 гг. и знакомством с Г Е. Распутиным в 1912 г., были помещены в 1934-1935 гг. на страницах журнала «Красный


48
Борис Владимирович Никольский и его дневник
архив»134 По-видимому, именно публикаторам 1930-х гг. принадлежат карандашные отметки, сделанные на листах рукописи. Пространные выдержки из дневниковых записей за 1897-1905 и 1912-1918 гг. опубликованы Д. И. Стоговым в сборнике избранных произведений Б. В. Никольского135
В настоящем издании текст дневника Б. В. Никольского публикуется полностью, без каких-либо изъятий и сокращений. Публикация осуществляется в соответствии с действующими правилами издания исторических документов136 Немногочисленные описки автора исправлены без оговорок. Унифицировано написание дат дневниковых записей. Зачеркнутые слова и фразы, а также вставки в текст отмечены в подстрочных примечаниях (за исключением частей слов, когда неясно, что хотел написать автор). Подчеркивания переданы курсивом. Сохраняются характерные для времени создания дневника особенности авторского написания ряда слов: гексаметр, горчишники, инфлуэнца, магистранд, масляница, сантиментальничать, эксплоатировать и т. д. Пунктуация рукописи приведена к современным нормам. Вставлены в необходимых местах обычно отсутствующие у Никольского знаки прямой речи.
Полагаем, что полная, бесцензурная, без всяких купюр публикация этого интереснейшего исторического документа послужит ценным подспорьем исследователям, изучающим как биографию Б. В. Никольского, так и исторические процессы и события, страстным участником и свидетелем которых он был.
Подготовка к изданию дневника Б. В. Никольского стала возможна благодаря сотрудничеству широкого круга специалистов из разных областей научного знания. Большую помощь в подготовке предисловия и комментариев к изданию оказал историк Д. И. Стогов. Специально-юридические комментарии составлены правоведами А. В. Ерёминым, А. Д. Рудоквасом и А. Я. Тыжовым. В работе над текстом дневника на разных этапах участвовали сотрудники Российской национальной библиотеки Ц. И. Грин, А. А. Кононов, А. И. Раздорский и А. М. Третьяк. Компьютерный набор большей части текста сделан машинисткой РНБ JI. Ф. Столбовской. Переводы иностранных текстов выполнены М. П. Дубянской и Е. А. Стрельниковой (обе РНБ), а также уже упомянутыми А. В. Ерёминым и А. Д. Рудоквасом. Организационное обеспечение проекта осуществляли Г. М. Липсон, Н. В. Колосенкова (Российский государственный исторический архив) и Е. Л. Луначарский (Государственный архив Российской Федерации). Всем им приносим нашу глубокую благодарность.
Составители с признательностью примут любые замечания и предложения, касающиеся издания, по электронной почте: shildn@mail.ru.
Д. Н. Шилов
134 Дневник Бориса Никольского (1905-1907) / [Подгот. к печати А. А. Шилов; предисл. Д. О. Заславского] // Красный архив. 1934. Т. 2. С. 55-97; Выдержки из дневника. (Борис Никольский и Григорий Распутин) / Предисл. Д. О. 3[аславского] // Там же. 1935. Т. 1.
С. 	157-161.
135 Никольский Б. В. Сокрушить крамолу. М., 2009. С. 47-128.
136 Правила издания исторических документов в СССР. 2-е изд. М., 1990.


ДНЕВНИК Б. В. НИКОЛЬСКОГО


1896 год
б августа, вторник. Вот когда приходится возобновить заброшенный дневник! Он у меня всегда отстает от событий, и чем они важнее, тем дольше перерыв. Не знаю, когда-то найдется у меня время и охота записать хотя бы вкратце происшествия этого времени. Записать есть что, да и надо бы записать, чтобы сохранилась правда об этом переломе моей жизни; иначе Саломоны и их присные такую разведут мифологию, в которой ни Кауер, ни Амброш, ни Преллер не разберутся; но теперь не до того. — Вот, я ждал перелома, — думал, что «сделаю карьеру». А вместо того сделал глупость, хотя это была самая счастливая глупость моей жизни1. Я сам себя столкнул на свой настоящий путь. Зато в полгода обратил на себя внимание в литературе; стал нечто, и нечто с голосом; а кроме того подвинулся к профессуре. Странно, меня на службу не тянуло; а добиваться университета я не находил в себе решимости при ждановских условиях2; теперь, окунувшись в этот Стикс, выхожу закаленным. Надежно ли? Не знаю. — Сегодня сдал Сергею Николаевичу статью о Победоносцеве3 Эта будет еще посенсационнее фельетона о «Московском сборнике»4. Хотя ее следовало бы еще пошире написать; ну, да это уж до издания сборника моих критических статей. — Теперь пойдет спешное окончание моих «XII таблиц»5, а потом — зубристика. — Сегодня, кончив все, что было надо, я стал читать Катулла, потом просмотрел Patin, Etudes sur la poesie latine6, — и меня охватило странное чувство. Я в первый раз еще в жизни изнутри, из самого себя, почувствовал себя на действительной высоте знания; я сознал каким-то отвлеченным чувством логической уверенности ширину моего кругозора, ощутил себя Поликратом7 духовного мира. И это чувство, бодрое и веселое, как-то странно побуждало меня к узкой, частной деятельности, в ущелья знания. Так бывает, мне кажется, с заблудившимся, взлезшим на дерево и увидавшим дорогу. Я почувствовал в себе добровольную готовность снизойти до какого-нибудь призвания. Ни одному я не могу отдаться всецело; во мне живет одно только призвание: жить; но миролюбивое, уравновешенное согласие на некоторую специализацию работы спокойно проникло меня. Повторяю, что чувство было для меня удивительно и ново. Я думаю, что в нем — действительное наступление зрелости и мужества. И в связи с ним мне захотелось кончить мое затевавшееся, но не вышедшее стихотворение «Ослепший дух мой долго изнывал»8
27 сентября, пятница. Опять огромный пропуск; но за это время ничего не случилось. Моя работа подвигается к концу; моя статья о Победоносцеве, хотя и прошла очень глухо, но свое дело сделала. Теперь я могу быть спокоен, что вся журнальная сволочь меня караулит, ждет неловкости или промаха с моей стороны, чтобы на меня обрушиться. Они все во мне видят лютого врага и если покуда молчат, то все же показали уже когти, напустившись на мою статью о Фете9
— 	Теперь появится некролог Лобанова-Ростовского — этот, впрочем, без подписи и очень неудачный, так как С. Н. не дал мне корректуры, и там прошло много неловкостей и неточностей10. — Но одно событие назрело. Савич как будто намекает на предложение мне места. Само собою разумеется, что я откажусь. Однажды я ошибся. Люди дела — необходимы; но я не сообразил, что плохо гожусь в их ряды. Во мне нет необходимой выдержки, необходимой дисциплины. Я — вольный


52
Дневник Б. В. Никольского
казак. Я этого не понял — и не удержался на службе. Никто не говорит, я уж не вовсе непригодный человек; но было бы глупостью вновь покидать свой путь ради выгод и ненадежного будущего. Я все еще себя чувствую ничем и это мне начинает надоедать. Хочется найти себя самого, в себе самом загореться фонариком в темноте жизни.
29 	сентября, воскресенье. Сегодня приехал Мейендорф и провел у нас день. Впечатления и настроения менялись, но больше всего мы хохотали. Свели его в Сельцо по дальней дороге, напились молока у Фиона, вернулись по трубниковской дороге11. Я ему читал отрывки из «Праздников Господних»12 и мой фельетон
о 	«Московском сборнике». Он смешил нас бесконечными рассказами о заграничных впечатлениях Чичерина13 Вообще, день проведен удивительно хорошо. Да и — день-то вышел чудный. В 10 часов вечера на воздухе тепло как летом, без пальто жарко от ходьбы, несмотря на ветер. Такой осени, такого лета я просто не запомню.
— Завтра вплотную засаживаюсь кончать мою работу. Эти дни я мало делал, потому что от упорного писанья у меня устали глаза: налились кровью, опухли, стали с трудом ворочаться и т. д. Необходимо было дать им отдохнуть, потому что в 26 лет я не могу рисковать глазами. — Я удивительно люблю Мейендорфа. Это истинно хороший и благородный человек; в лучшем смысле слова возвышенный характер.
— Цари путешествуют14 очень мило; особенно симпатично держит себя и ведет Государь. В нем нравится его порядочность и скромность, смирение в его самой симпатичной форме.
20 ноября. «В страданье веры мне мой гений не послал». То, что у других становится страданьем, жалобами, стонами, упадком духа и т. п., то у меня не подымается выше раздражения, брезгливой горячности и в крайней случае болезненного гнева. Не могу я понять страдания и уныния, потому что нет у меня в них веры.
— Вообще моя спокойная бодрость во всяких обстоятельствах жизни дана мне, кажется, для того, чтобы быть искупительной жертвой за будущее. Даром быть ненавистным я располагаю в высокой степени, причем он проявляется совершенно бессознательно. За то, что прощают тысячам, меня ненавидят. Это, разумеется, не беда; я сам чувствую, что играю роль тех лошадей, которых загоняют в воду к электрическим угрям, чтобы те истощили в ударах свое электричество и потом безопасно были вынуты и съедены. Вот и меня характер и история загнали в лужу с угрями: удары отовсюду, — удары без ран и ушибов, но с постоянной острой судорожной болью. На мне утомятся — другие выловят и съедят. В конце концов, разумеется, судьбы каждого сердца предначертываются его собственным биением, так что роптать нечего; да и внутреннего счастья мне дано (было и есть) довольно; но я не могу не сознавать, что существуют роли более завидные, чем моя. Быть может и классическое образование, в котором я вырос, настроило мой ум к отвлеченной гимнастике и не приучило его к практичной и подвижной быстроте — не знаю. Но я чувствую, что моя мысль дерзка и смела только бессознательно; к предприятиям я как-то мало способен. А впрочем, конечно, все это только рассуждения. — Странный дневник я вел за этот год: нельзя было иначе, работа не давала вздохнуть; да и когда-то еще даст снова! — «Но в час, как общность их, столкнувшись, сознаю — как сын Империи Небесной на роковой стене задумчиво стою, с тоскою глядя в мир безвестный»15. Я это вспомнил, бывши в прошлый четверг у Ефимова. Одно могу сказать: такой мертвечины, такой затхлой и допотопной безжизненности, как в профессорской среде, у нас уже нигде, кажется, невозможно


1896 год
53
встретить. Вот, воистину, темное царство, которое ждет в себя хоть луча жизни. Все это старо, пошло, ни с чем вокруг не связано, питается верою в какие-то чужие воспоминания о «шестидесятых годах», причем не различаются Писарев от Александра II, Зарудный от Валуева, Милютин от Чернышевского, Тургенев от Замят- нина. Все это комкается вместе: шестидесятые, мол, года. «В ужасное время мы живем», «печальное нынче время», «никакой свободы мысли», «невозможно работать», «мрачная эпоха»... Кто, вы думаете, льет эти пули? Да лодыри и шалопаи, которые ничего не знают, ничего не делают, с действительностью не соприкасаются и благодушествуют, сытые и никому не известные. А те, кто работает, волнуется, учится, сталкивается с тысячами людей, интересов и мнений, страдает от начальства, страдает от редакций, от доносов, от упадка дарований и царства пошлости, кто идет, встречается, пробивает лед, расталкивает толпу — эти-то как раз и не жалуются, и не осуждают нашего времени. Я, конечно, этих вопленников и не обвиняю: что с них взять? Но я живу и чувствую со всех сторон эту затхлую тину, этот духовный паралич. Я вижу как те, кто своих мнений не имеет и потому пробавляется модным духом, — как они подхватывают знакомые пошлости. Ах, эти заунывные трутни! — Все жалуются, все тоскуют, все страдают от какого-то неуловимо совершающегося кризиса в истории человечества — и на все, на все умы, на все сердца, налег страшный кошмар вооруженного мира. Ну, что же делать; будем работать. Да только уж очень это скучная работа. Чувствуешь, что дарования никому вокруг не нужны и что нечего рассчитывать на подталкивающий, окрыляющий и руководящий успех. Я понимаю, что вокруг процветает спорт. Мы все ждем чего-то, копим опыт; но ведь ждать, всемирно играть в молчанку — нестерпимо; вот велосипедисты и действуют.


1897 год
10 января. Когда-то это был дневник; теперь это черт знает что. Некогда писать. Тысячи помех загромождают мое время. Нельзя сказать, чтобы оно протекало бесплодно; кое-что мною сделано; но, разумеется, трудно начинать с начала, вновь подыматься в гору, слетев на виду у всех с тумбы в лужу. И нужда, и долги, и невольная досада, и надолго загороженная помехами дорога, — неприятно. Я не унываю и не жалуюсь, но не могу сказать, чтобы у меня было на душе спокойно. Впрочем, что же тут писать — одна пустая болтовня. Я буду писать тогда, когда отвоюю себе для этого досуг; а покамест каждому и без меня ясно, что на душе у меня не легко.
24 марта. Иногда мне как во сне приходят в голову свободные, не рабочие мысли, — но как сон они и проплывают в уме без следа. В моих мозгах как на фабрике: непрерывный трудовой стук или мертвый сон. Это в общем хорошо; мне именно такая школа и нужна была. Я все же имею некоторое право просить судьбу: пошли мне неудач, а уж удач я сам добуду. И вот на моей теперешней опытности во мне выработалось сознание моего некоторого легкомыслия, — не крайности моих впечатлений и настроений, а именно легкомыслия. Мне все так легко и свободно давалось, что я как пробка на поверхность воды всплывал над каждым давлением, ускользал из каждой школы, оставляя ей все свои ризы и нагишом удирая от ее приманок. Как способный ученик, я в виде величайшего исключения учил уроки: я просматривал, запоминал, соображал, отвечал — и забывал, как сбривал с памяти все, что выучил. Так и везде. Наскоро, кое-как, довольствуясь насущно необходимым, перемешивая единицы и пятерки, но тройки получая только нечаянно, я отбивался от всякой работы, от всякой школы. И при этом, увы, и от самого себя. Воля-то у меня упорная, да ум — Протей16 И вот теперь я моего Протея поймал и пришпилил: отвечай-ка. И держу я его крепко, и отвечать он, оказывается, прекрасно умеет, лентяй-оборотень. И вот я в этой опытности и начинаю, строго говоря, впервые в жизни учиться, впервые в жизни духовно жить не порывами и капризами, а «долгими вздохами» — longue haleine1. Выбиваться я всегда умел, высиживать и караулить — тоже, но в упряжи ходить не мог. А теперь вот и научился, хотя немного еще. Второй искус впереди — экзамен. Боюсь я только вот чего: что, коли такая выдержка прямо противна моей природе и, подчиняясь ей, я быть может лишь безрассудно уродую силы на прокрустовом ложе? Разумею силы физические. Что, коли я надорвусь на том, что другим, рожденным с даром выдержки, даже полезно и легко, а мне — погибельно? — Ну, да посмотрим; я ведь и скор, да и осторожен. Покамест моя книга меня утешает. В ней много промахов, видны пробелы моих знаний, много лишь намеченного, неоконченного (d’inacheve)11, но в целом я за нее М017 быть спокоен. Я в ней развернул свои силы вполне, хотя еще и в узкой сфере. В ней и моя дерзость, и моя самобытность, и моя живость, и мое упорство, и безоглядчивая мысль, и трезвая практичность. Лучшие мои способности в ней налицо: логика, фантазия, критика и творчество. Словом, показать есть что.
I Долгими вздохами, в переносном смысле — с дальним прицелом (фр.).
II Незавершённое (фр.).


1897 год
55
А недостатки в ней угнетены теснотою темы. Я не мог разбросаться в пределе моих задач и по совету Шиллера сосредоточил im kleinsten Punkt die hftchste Kraft17 — Вот посмотрим еще, что будет с моим Катуллом. Он еще далеко не готов к печати, хотя для филологического бессмертия мною в нем сделано более, чем достаточно: дело в том, что отдельные частности не равны. В ином я добился полной достоверности; в ином я вижу языком, а говорю глазами; знаю что, но не знаю как. И это я говорю не в том отношении, что иное — н[а]пр[имер], fuerat dies auspex или orbis ultimi optima — найдено мгновенным вдохновением, а иное — н[а]пр[имер], Et lumen vario — выстроено долгим и медленным сомнением: так и должно быть, ибо различны задачи; нет, я имею в виду н[а]пр[имер], фатальный стих Cum diva, т. е. по-моему несомненно Cum cliva, которого содержание мне прекрасно известно, ибо cliva и obstinatis не допускают дальнейших сомнений, но которого форму я не могу уловить. Cum cliva nititur dolis conscendere obstinatis, Cum cliva turben astibus ascendit obstinatis, Cum cliva nimbis obruens offendit oscitantes, — все это возможно и все не то. Нет того, чтобы говорило: это — я18
26 марта, среда. Из этого вы видите, что моя книга если не кончена, то близка к концу; и так оно и есть. Мне остались только Vi библиографического указателя источников и указатель предметов. Последний ужасно труден, просто хоть не берись. Как еж. — Здесь — весна. Чудное время, которого я почти не вижу, ибо даже гуляю не каждый день; но зато когда выйду — блаженствую. Воздух влажный, слоистый — теплые и холодные неразмешанные струи — густой и шумный. Птицы орут, собаки лают, ручейки воркочут; пахнет теплою землей и мягкою свежестью. Лужи сверкают точно на параде. Словом, поэзия полная. Не хватает только денег и времени всем этим любоваться. — Ах, деньги, деньги! Чудом их не получишь, а зарабатывать их — увы, собою торговать. Ради денег работаешь не так, как хотел бы, как внушает мысль. И так тесно без них, столько книг недоступно, столько справок закрыто и так кажется все далеко и неисполнимо, что в сущности доступно и просто! — Ну, посмотрим. Я ведь к этому привык; а отвыкать от этого всегда легко. Главное то, что мне надеяться не на что. Никто ничего мне не завещает, никто ничего не подарит, выиграть 200 ООО — вот одно только и остается. А до тех пор — ползи. — Одно могу сказать: все это — вздор и пустяки при том изумительном счастьи, которое нашел я в своей женитьбе. Такого самоотречения, такой твердой веры в меня, несмотря ни на что, какую я вижу в Кате — я и во сне не видал. Это — истинный идеал духовной женской красоты. Все сбылось, о чем я мечтал: полная взаимная искренность, полное согласие в идеалах, полное доверие, возбуждающее меня к работе, как волшебная сила, глубокая и чистая кротость, — кротость не приниженная и трусливая, а кротость вдохновенная — именно вдохновенная, другого слова мне и не подобрать, — и в то же время зоркий ум и тонкий вкус. Чего же больше? — Она смеется, что я умею хвалить и восхищаться; но когда же я хвалил даром или зря? И притом я вовсе не скуп на осуждение. Но там, где я вижу красоту или совершенство, там я хвалю до конца, хвалю именно в меру моего впечатления, так, что уж больше хвалить было бы пересол. Катя меня упрекает, что я все всегда стремлюсь исчерпать до самого конца, всякое чувство, впечатление, настроение, мысль, — исчерпать и стряхнуть с души. И это верно. Это и есть: жизни вольным впечатленьям душу вольную отдай19 Нет покоя душе моей в неполноте, в неопределенности. Дай мне темную ночь — я буду спать; ночника не надо; дай мне день — я буду работать, подняв все шторы. Дай мне утро или сумерки — я зажгу лампу.


56
Дневник Б. В. Никольского
Но никакого полусвета, ничего серого и неясного мой ум не выносит. А между тем большинство людей живет именно полутонами, и потому меня не понимает, не может со мной ужиться, говорит, что я невоспитан. — В конце-то концов все это вздор: «пусть жизнь будет призваньем твоим».
29 марта, суббота. Сегодня я кончил последний указатель, т. е. вполне кончил свою книгу. Давно пора. А в печатании опять задержка — шрифта не хватает.
— 	Завтра диспут Грибовского. Очень бы хотелось быть, да уж не поеду. Это
2 	р[убля] 25 к[опеек] стоит, не считая извозчиков и завтрака, а у нас денег очень мало. Спасибо Кате. Я с нею работаю так же свободно, как если бы жил один в Пале Рояле20, и даже с неизмеримо большими удобствами. Это оценит каждый женатый человек. — А здесь-то хорошо... Река разлилась, лед еще не прошел, снег не весь стаял; далеко вокруг затопленные кусты. Ночь тиха, небо ясно, звезды ярки, серп луны сверкает и во все стороны из окон блестит вода. Все тени черны, как уголь; воздух пьян весной; журчат струйки тающей воды «и бессознательная сила свое ликует торжество»21
30 марта, воскресенье. Занят корреспонденцией, хотя на радостях досуга только два письма изготовил — Мейендорфу и Петру Шубинскому. — А вокруг нет-нет, да и умрет кто-нибудь. Теперь Д. Н. Шубинский умер. Смерть около моего сердца ходит. Над[ежда] Ник[олаевна], Страхов, Ив[ан] Егорович22; а кроме того Майков. Это покойный царь начал. Круг редеет и хотя жизнь моя не пустеет, но все же порою грустно. Понадоблюсь ли я в жизни? Пока я все еще в тени, хотя в тени заметных и сам замеченный; но в тени. Моя очередь еще не наступила. Как видно я из тех, кто должен медленно крепнуть. Таково мое новое убеждение. Есть люди, которым должно быть девизом «хватай удачу»; а таким, как я, — один девиз: жди судьбу. Я из таких, которые в мире живут сами по себе; жизнь должна их найти; они слишком тяжелы, чтобы порхать по верхам, и потому, равнодушные к событиям, должны уйти в свою работу, строить свое здание, ожидая, когда жизнь завернет к их воротам. Я не в жизни, я сам жизнь, я сам по себе. И вот это надо было выяснить. Таков я и был вначале; но потом отбился от своего пути в университете, и только теперь вновь отыскал свою звезду. «Не лучезарнейшую всех своею назови»23 Помните мое «Идти? Я не пойду. Зачем, куда идти?» и пр.? Тогда я думал то, что сознаю теперь. В «борьбе из гнева иль для хлеба» я действительно оказался смешон. Теперь я на своем пути. Книга кончена; остается сдать экзамен; издать Катулла; а там видно будет, потребуют ли от меня новой диссертации. Если нет, то буду писать на доктора, хотя затрудняюсь в выборе темы. Писать ли о случайности в праве, или о XII таблицах, или о займе и процентах в Риме, или еще какую- нибудь тему избрать — н[а]пр[имер] понятие собственности (очень меня привлекающая тема)? Все это вопросы мне лично весьма интересные. На Катулла я рассчитываю за границею; он должен с запада сделать меня дома авторитетным. А там видно будет. Мои оттиски текста XII таблиц сделают меня вообще очень известным среди учащихся; а за успех моих лекций я более, чем спокоен. Ну, да и книга должна помочь.
31 марта, понедельник. Исправив отрывок Свейя о персиках, я вышел погулять. Сперва копал канавки и отводил воду из луж в реку — помогал весне; потом устал. Спустился к реке, сел на скамейку под пятью елками и долго отдыхал. Река была у меня под ногами, быстрая, полноводная, загроможденная длинными цельными


1897 год
57
льдинами. Со всех сторон земля шуршала, журчала, шептала — отовсюду сползали, сбегали и тайно сочились ручейки и струйки. Надо мною стучал дятел в своем пестром капельдинерском фраке. На островке шумели птицы. Все голоса были мне знакомы, но многие ноты, интонации, целые колена совершенно новы. Орали петухи, лаял Бобка, стучали и перекликались плотники, а внизу судачили и шумели белем[?] две бабы. Болотовский лес24 и откосы холмов, цвета темной бронзы с пятнами прозелени, казались теплыми. Было солнце, но и много облаков, даже не нарядно белых, а дымно-серых, и страшно тепло. Справа виднелся завод, сторожка и две избы. И вот сидел я и думал: как по-видимому далеко все это от строчек Свейя
о 	персиках, — и как все это им1 близко и п_с ними-11 дружно! Конечно, здесь, вокруг, весна и «торжество бессознательной силы»25; там — упрямая мысль среди разрозненных букв случайно уцелевшего клочка утраченной поэмы неведомого поэта пытается уловить темный смысл увечного слова. Это мысль, развитая ночью, при свете лампы, среди книг, под шум бессонной городской жизни, ютящаяся, как сова или летучая мышь, в развалинах давней культуры, давно исчезнувшей, чуждой и нашей жизни, и нашему быту, и нашей природе. Она так же, по-видимому, неуместна здесь, как моль на цветущей розе, как сова в цветнике в жаркий полдень. Но как обманчива эта видимость! Моя мысль — законное дыхание свободной силы среди природы. Напрасно человек воображает себя царем или властелином мира: это заблуждение, порожденное тем, что он вообразил себя рабом природы. А он не царь, не раб; он человек, он живое существо; у него свой голод, свой голос; его постройки так же принадлежат природе, как птичьи гнезда, как медвежьи берлоги, как муравейники и постройки бобров. Можно ли сказать, что наши здания с их прямыми линиями и углами чужды природе? А кристаллы? Наши прямые линии порождены природою. Мы строим дома, ибо наш климат холоден, суров и влажен; мы во всем близки природе, мы во всем стремимся примирить с ее условиями наши потребности. Наши мосты, наши дороги, наши локомотивы и фабрики — как все это естественно и просто! Я не могу признать пение птицы более близким к природе, чем моя мысль или мое слово. Правда, человек тем обособляет себя из жизни природы, что у нее — нет истории; в природе только жизнь, текущая широкими волнами, не различающая дней и тысячелетий; но, с другой стороны, не иллюзия ли наша история? История — только в области духа; наша жизнь ничего с историей общего не имеет. Тысячи лет тому назад люди так же радовались весне, так же работали, должали, гуляли, спали, обедали, женились, хворали, умирали; история ничего не внесла в эти явления. История только дает и указывает каждому я его место в области духа, как инстинкт указывает воде, растению, птице, зверю и человеку место его жилища, время его песни, приемы его труда. Так и я чувствовал себя совершенно дома под пятью елками. Дятел долбил дерево, плотники тесали бревна, вода тысячами ручьев сочилась по откосу, осторожная мысль разрозненными усилиями подвигалась к недалекому и уже ощущаемому каким-то темным ожиданием выводу, — каждый делал свое дело, и каждый чувствовал вокруг себя присутствие чуждой весенней жизни, и каждый был сам по себе, необходимым
1 	Вставлено над строкой. 11-11 Вставлено над строкой.


58
Дневник Б. В. Никольского
участником весеннего дня. Природа и религия — родня. Они не знают истории. Они1 встречают человека и принимают его на свою широкую грудь; одна — тело и голод, другая — дух и слово. Не все ли равно, чей ты сын, когда ты живешь, к чему стремишься, чего ищешь, за что борешься? В какую бы смуту знаний и тревог ни уносилась твоя мысль, ты всегда можешь вырваться из этой церкви сомнений и борьбы и вдруг почувствовать себя самим собою, самодовлеющим миром, свободным, как ребенок, вдруг увидать всю жизнь где-то впереди, перед собою, точно выйдя на воздух из подземелья, выйти в мир из человечества и в этом мире сознать себя дома, у себя, среди родного воздуха: человеком — в природе и сыном божьим — в области духа.
14 апреля, понедельник. Женившись, я снова начал испытывать всю прелесть праздников. Никогда еще, кажется, не видал я такой веселой и чудесной пасхи. Чудная весна, широкое, необозримо уходящее в будущее, счастье, нежные семейные впечатления, — все это как-то глубоко смягчает и растворяет мою душу. Все темно еще в моем будущем, но мне хорошо до равнодушия к этому будущему. Книга страшно затянулась, не могу взяться за11 экзамены. Ну, да посмотрим, теперь уже скоро конец. Если так посчитать, то у меня есть несколько больших впечатлений, за мной уже есть несколько кусков биографии: служба и газеты, женитьба, литература, теперь «XII таблиц» и Любань. Что-то дальше? Надо думать, что теперь начнется наиболее широкий значением период моей жизни.
10 	мая, суббота. Теперь у меня все кончено: книга брошюруется, Володьке вчера привили оспу, с 1-го числа мы на малой даче и я уже начал почитывать догму Дорна26 параллельно с Виндшейдом27. — Чудная нынче весна. Ясно, тепло, нарядно; все цветет и расцветает; все знакомые жуки, все главные бабочки, дневные и ночные, налицо; отцвели анемоны, черемуха, большие лютики, 111 елки, лиственница, береза, дуб111; куриная слепота, одуванчики, болотные розы, рябина, боярышник, волчьи ягоды, ландыши, сирень, красные колокольчики — в полном цвету. Все это так весело и хорошо; у меня в памяти так и встают мои прежние наблюдения над всей этой растущей, цветущей, жужжащей и летающей тварью. Что ни расцветет, что ни прожужжит, — все давно знакомое, с восторгом когда-то встреченное при его первом расцвете, первом полете. И ведь как бессознательно живут в уме знания: казалось, начисто забылись все эти привычки насекомых, вся постепенность их вылета, расцвета цветов; а вот, попал в деревню, — и всю весну наизусть вперед рассказываю, как фокусник веду в незнакомом месте прямо к тем цветам, которых ищут; не подняв доски, говорю, что оттуда выну, — и что назначил, вынимаю; весна у меня точно мой письменный стол, точно моя библиотека. Мы с Катей уж представляем себе, как Володька будет всем этим увлекаться и восхищаться. — Выйду случайно в поле — все птичьи голоса знакомы, все цветы знакомы, все мошки даже по именам известны; стою — дышу пестрым запахом поля — и так и помню, как лет 15 тому назад дышал им с замиранием сердца, ждал новых, еще невиданных растений для гербария, ждал новых, редких бабочек, мух, жуков. Часто и не ловил —
I Далее в рукописи зачеркнуто: берут.
II Далее в рукописи зачеркнуто: нее.
1,1-111 Вставлено над строкой.


1897 год
59
нечего ловить, все уже есть, расправлено, — а только следил новинки дня, узнавал и бессознательно запоминал привычки и нравы насекомых,1 растений и птиц. У меня глаз приучен: я с одного взгляда различаю сезию28 от шмеля, красного усача от хлебника и~и царского стафилина-11, июньского жука (его еще нет, конечно, но я его помню) от пчелы, шмеля и сезии, капустницу от брюквенницы, брюквенницу от репницы; через целую лужайку замечаю аврору; на лету ловлю рукой бабочек, не помяв им крыльев; словом, ничего не забыл, не только к чужому, но даже к своему удивлению. Деревня ни зимой, ни весной не дала мне ни одного нового впечатления. Я был неблагодарен своему детству, когда встречал ее с этими ожиданиями.
— 	Ужасно обрадовался, когда увидал около церкви цветущие вязы и ясень: так вспомнился Лицей с его ясенями, вязами, тополями, лиственницами, кленами, яблоней, жасминами, сиренью, черемухой, серебристыми тополями и ивами, осинками, березами, ш-дубами, 111 липами и множеством всевозможных кустарников. Теперь этот чудный сад погиб, да и деревья многие пропали; уж о дальних лужках, прудках и большой канаве и не говорю: пруды засыпаны, сад весь разрезан заборами, настроены дома, даже какой-то завод на месте старого огорода. Вот точка зрения, с которой я страшно сочувствую дворянству: жаль его, как всякой традиции, как всякого воспоминания. Жаль его широкой, просторной жизни, со столетними садами, от которых лишь отдельные липы уцелели среди заводов, дач, мелочных лавочек, пыли и жидов-дачников. Жаль его и политически: жаль первобытной нашей дисциплинированной крепости, стойкости и цельности, нашей крепостной организованности, часто жестокой, но всегда могучей. Был лес, остались дрова, да и те в Сибирь сплывают. Но, жалея дворянство, я не могу его спасать. Дворянство кончено и нужно искать нового, не-поместного, но близкого народу сословия. Таково — духовенство. Оно одно способно заменить России и царю дворянство при правильной постановке его быта. Имений нет, господа все вышли; но церкви целы и попы остались. Дайте попам средства, уничтожьте сборы за требы, да наложите на духовенство побольше обязанностей, побольше ответственности и повысьте образовательный ценз; а кроме того сделайте и духовенство повлиятельнее в жизни. Чем поп не сенатор? Больше многих генералов. Отчего нет попов в Государственном совете? Отчего ученому духовенству затруднены университетские кафедры? Отчего не поощряется занятие юридическими науками, историей, филологией, математикой, естествознанием в черном духовенстве? Отчего нет богословских факультетов или хоть курсов на наших университетах? А между тем духовенство — сословие, по преимуществу культурное, неизмеримо более культурное, чем дворянство. У него нет только наследственной привычки к власти; все остальное в нем богаче, чем во дворянстве. А кроме того, духовенство гораздо более сплоченное сословие, чем дворянство, с необыкновенно сильным сословным чувством и сословным достоинством; наконец, его неподсудность общим судам и святость сана делают его еще более цельным и ценным сословием, чем дворянство, чем даже военное дворянство. — Наконец, духовенство — чрезвычайно гордо (политически)
1 	Далее в рукописи зачеркнуто: и.
I,-11 Вставлено над строкой.
II,-111 Вставлено над строкой.


60
Дневник Б. В. Никольского
и в целом, и в частностях; насильное нищенство его мучит, как болезнь; дайте духовенству содержание, т. е. дайте ему независимость, — тогда смело поручайте ему народ. Это будет более высокая политическая жизнь, чем наша прежняя история.
И во всяком случае, это будет культурная политическая жизнь. Духовные интересы станут зиждущим центром России. Это я давно подумываю. Да некогда все это записывать — облаками все проплывает.
Вот о политике. Я верю, что государь преисполнен самыми корректными намерениями, но его отношение к Греции мне вовсе не нравится. Родственные чувства29 тут совершенно не у места. Еще на этих родственных чувствах наши добрые друзья англичане прекрасную симфонию разыграют по окончании войны30 Дело в том, что Англия — страна активной, искательной политики; Россия — страна пассивной, охранительной политики. Англия выдумывает события; Россия на события смотрит, как на докуку или бедствие и вообще в событиях не нуждается. В этом есть выгода, но неудобств — гораздо больше. И наша активная политика, когда начнется, будет недолга, но зато знаменательна: народы будут преобразованы и история пойдет своим путем. Так случилось при Петре. Екатерина и Александр уже помыкали Россией с западной точки зрения. Да и где им всем научиться другой точке зрения, когда в них ни капли русской крови и никаких русских традиций, кроме самых немногих, созданных Александром III? Да и эти традиции в сущности являются лишь системой политического упрямства. Спасибо, конечно, и за это; но нужно дело, нужно творчество. А где его взять? Иноземная династия много зла принесла России и до сих пор еще с Россией не породнилась. Это прививной род, и еще не скоро он сольется с кровной русской знатью. Но когда сольется — пусть скорее вымирают чужеродные ветви. В общем, повторяю, все темно. Новое царствование — слепое охранение. А что, как явится ему на смену слепое брожение? Что, как начнут охранять букву Александровских традиций, отступая от них делом? Я уж и теперь вижу такие явления. И будущего, будущего нет и не видно. Какая-то беспредельная историческая рассрочка, начинающаяся превращаться в текущее положение дел. Печально это. И всего мне печальнее — мое одиночество. Дух века дует не туда, куда я гляжу. Для меня — безразлично; я не то, что с веком, а и с тысячелетиями-то считаться не желаю; но для толпы, для массы — не то. Одно скажу, как последний мой вывод: будущее для России неизмеримо опасней и страшнее настоящего. Теперь действуют огарки александровского (Н-го) царствования; а те, кто после — брр... На моих ровесников надежды не больше; хотя их я предпочитаю старшим. Они еще более слепы, но зато хоть осязание в них начинает пробуждаться. А это все-таки лучше.
11 	мая, воскресенье. Читаю все статьи о дворянстве — удивительно все это слепо. Одни недоговаривают по одним соображениям, другие по другим. Всех яснее смотрит на дело, бесспорно, Мещерский31; но и в его взглядах много путаницы. Основа его мыслей такова: поместное дворянство являлось организующею силою деревни, т. е. России; тело России дробилось на множество ячеек, центром которых являлось земельное дворянство. С крепостным правом была уничтожена эта стихийная, бессознательная для всех, организация (в этом пункте Мещерский уже морочит читателей, представляя дело так, будто крепостная организованность являлась сознательным сословным трудом и подвигом дворянства: так не было; доказательство:


1897 год
61
будь так, против отмены крепостного права выдвигались бы предсказания теперешнего порядка вещей; между тем, об этом и помину не было) России. Крестьянство слилось в полицейски расчлененную массу, где каждый стоял один против всех (а не против барина, как прежде) и которая из кристаллов прямо растаяла в грязь и тину. Эта стихийная дезорганизация, породив стадный индивидуализм, убивший всякую индивидуальность, пошатнула отчасти и авторитет власти вообще, верховной власти — в частности. Это все верно! Но выводы отсюда — превратны: ergo1, заключает Мещерский, упадок дворянства есть упадок монархической власти. Разумеется, это вздор и ложь. Все попытки пошатнуть монархическую власть всегда исходили из дворянской среды: нигилизм был антимонархичен лишь между прочим, по необходимости считаться с толпою; он был атеистичен и антимонархичен потому, что против него прежде всего выдвигали царя и бога; но и царь, и бог, в сущности, были почти безразличными пустяками для нигилизма; он шел на другое, к анархизму или социализму; но им пользовались, преуспевая на чужой счет, именно «благородные» конституционалисты. «Вестник Европы» — самый помещичий журнал, именно теперь: а это журнал неизлечимо конституционный32 Это раз. А во вторых, монархизм держится вовсе не дворянством, а народом, который и теперь ни на йоту не изменил своей монархичности. В третьих, наконец, дурно, как полемическая ахиллесова пята, делать из дворянского вопроса какой-то шкурный вопрос монархизма. Этот аргумент никого не убедит, но всем противникам пригодится для их целей, что тем прискорбнее, чем этот аргумент превратнее. А в той ничтожной степени, в какой этот аргумент в своем прямом смысле справедлив, т. е. поскольку монархизм действительно упал вместе с упадком дворянства, то этот упадок касается не духа, но формы монархизма: старый монархизм, личный, бывший политическою верою, предшествовавшей всякому знанию и опыту, построенный на любви и преданности, — исчезает, уступая место неизмеримо более твердому политическому убеждению, построенному на знании, на личном и историческом опыте. Новая монархичность держится не присягой, т. е. честью — этим редким даром (не смею назвать добродетелью: добродетель доступна каждому), — и не любовью, которой так легко превратиться в другие чувства, но на не зависящем от всего личном сознании. И эта монархичность — сильнее прежней. Ту — можно было смутить; эту — немыслимо. Я имею смелость думать, что моя монархичность надежнее монархичности Мещерского. Вот одна сторона дела, — его анализ с принципиальной точки зрения, дающий вполне ясные положения. Монархизм видоизменяется идейно, но укрепляется; дворянство — умирающая политическая традиция; духовенство — призвано ему на смену. — Но практически дело сразу путается. Прежде всего, по какому праву дворянский вопрос называется дворянским вопросом? Поместное дворянство лишь сегмент дворянства вообще. А с другой стороны, поместного сословия у нас давно уже не существует. Существует два поместных экономических класса: помещики (т. е. крупные землевладельцы) — промышленники, и крестьяне — производители. Помещики не составляют сословия, дворянство не составляет экономического класса.
1 Следовательно (лат.).


62
Дневник Б. В. Никольского
Нуждаясь в политической силе, правительство не может дать политических прав экономическому классу и не в состоянии политическое сословие сделать экономическим классом. К этому, наконец, присоединяется еще и то, что сословие никогда не было признаком политических воззрений, а теперь и подавно. Дворянин — не значит монархист и обратно. JI. Толстой, Крапоткин, Бакунин, Огарев, Чадаев, Салтыков — неужели это монархисты? — Получается страшная путаница. «Дворянский вопрос» безразличен для множества дворян, «помещичий вопрос» — безразличен для массы помещиков. Представители сословия отказываются от льгот сословию, экономический класс одаряется льготами в своей ничтожной части. Образуется какой-то групповый (ни сословный, ни классовый) паразитизм, и быстроногий Ахиллес — ссуды — все, оказывается, не перегоняют черепаху — взносы33 Прежде это называлось софизмом, а теперь — рассрочкою или конверсиею. Шутники! — На этой путанице и строят газеты свои хитросплетения. «Гражданин»34 не говорит, чего именно он хочет, а только орет, что надо многое сделать; в сущности, вероятно, рассрочить проценты. «Новое время»35 желает помочь дворянству «совокупностью» мер, направленных к выгоде класса «сельских хозяев»; словом, ведет к эксплоатации сословно-политического вопроса в пользу промышленного землевладения. Чего хотят «Московские ведомости»36 — понять мудрено. «Русские ведомости»37 оказывают пассивное сопротивление. В целом — слепая путаница, причем массу мыслящего общества упорно держат в полном недоумении. Дворяне не понимают, о чем хотят совещаться, помещики — еще менее, «интеллигенция» злобно бормочет что-то о крепостном праве, а наверху — кто-то о чем-то шепчется. Смешное дело — точно консилиум по латыни. Действительно, «пришли в дебри», по выражению Мещерского. Факт один: никакие совещания, ни под каким секретом, не выдумают как сделать дворянство политическою силою в деревне. Если же его цель удержать в деревне дворян помещиков, т. е. отсрочить ликвидацию поместного дворянства, то мы все и без совещаний и без секретов знаем, что


1897 год
63
это может быть достигнуто новыми рассрочками и льготами. Любопытно бы мне было знать, чего хочет и чего ждет государь? Я думаю, что он — решительно ничего не понимает в этом деле и просто хочет спросить других, что, собственно, нужно, кому нужно и зачем нужно?
Новое назначение духовенства, разумеется, требует больших реформ и внимательного обсуждения. Прежде всего, каковы могут быть обязанности священника? Прежде всего, бесплатного учителя. Всякий поп должен учить детей, под строжайшим надзором посторонних чиновников (инспекторов) и с величайшей ответственностью. Поэтому вся школа должна стать церковно-приходскою. Во-вторых, поп должен быть представителем своего прихода. Он глава и первое лицо прихода, как в старину барин. В-третьих, поп — судья: вот вам идеал мирового судьи. И опять-таки, все это должно быть бесплатно, т. е. обеспечиваться общим содержанием попа. Он будет не полицейский, не судебный чин, а именно глава прихода. И не говорите, что времени не хватит: хватит, поверьте; а где не хватит, увеличьте число приходов; но и без того приходов много. — Спрашивается зато, не повредит ли это церковным обязанностям духовенства? Опять-таки, не думаю. Треб не так уж много. Но, разумеется, отмена платы за требы может страшно повысить число треб: это весьма возможно, и, при ее отмене, пришлось бы обдумать этот вопрос даже без наложения новых обязанностей на духовенство. Мне кажется, что многие требы порождены именно возможностью платить и потому неравенством платы. Дайте волю — всякого попа заедят. Потому исполнение требы вне известных условий должно предоставить доброй воле и личному усердию духовенства; н[а]пр[имер], такой случай: какая-нибудь радостная наследница желает сорок дней подряд служить заупокойные обедни. По моему, это безобразие; это в том же роде безобразие, как сбор грошей во время херувимской, как торговля просвирами, свечами в храме. Пусть просвирки пекутся и продаются кем угодно и где угодно, также и свечи; пусть остаются нищие (черт бы их драл), кружки, пожертвования на храмы, на монастыри, если угодно; но чтобы не было мелочной торговли благодатью, чтобы не звякали пятаки во время богослужения, чтобы рука, раздающая благословения, не собирала полтинники. Затем, представьте льготы (увеличение содержания и т. п.) духовным, способным (выдержавшим особые для того экзамены) к медицинской, хотя бы элементарной, и юридической практике; но, увеличив содержание, строго запретите, под страшной ответственностью, какие бы то ни было сборы. Обяжите присягой, пострижением, расстрижением с лишением места и волчьим паспортом, но добейтесь неземного бескорыстия. Мне скажут: много! Верно; но разве духовное звание не подвижничество? Еще скажут: вы делаете из нашего духовенства нечто католическое. Никогда. Ничего политического нет и не должно быть в роли духовенства. Нет, пусть оно станет культурною силою, пусть оно объединит собою прихожан, пусть разовьет оно проповедничество, учительство, всякую помощь всем, кто в ней нуждается. Не всякий может быть светильником веры, примером праведности; но один пусть лечит больных, другой судит и мирит враждующих, третий вступается и учит законам обиженных и угнетенных. Иоанны Сергиевы38, слава богу, не перевелись и при требных сборах; что же будет тогда? Создайте пенсии слабым, старым, заслуженным, обязав их делить за пенсию часть трудов


64
Дневник Б. В. Никольского
церковного причта своего прихода, устройте лествицу духовной власти и внутренней администрации, чтобы назначение в священники не лишало никого видов на дальнейшее, на более широкую сферу деятельности. Теперь быть благочинным — пустяки; а тогда было бы иное дело. Устройте переводы священников с места на место, уничтожьте колоссальные доходы иных попов, обяжите монастыри держать амбулаторные лечебницы, школы, преподавать бесплатно закон божий каждому желающему; устройте курсы закона божьего по праздникам (воскресеньям) в каждом приходе для каждого желающего, предоставьте попам право публичных чтений на любые темы — политические, научные, юридические; сумейте воспользоваться глубоким народным доверием к духовенству. Скажите, верил народ «барину»? Уважал его? А к духовенству он не так относится. Сделайте церковь просветительницей народа! — Были когда-то церковные димы39: народ восстал — и духовенство погибло; но димы остались в виде сборов на «народное образование». Вот эти димы, ставшие чуть не сенкантъемами40, сберегите народу, чтобы он не восстал против школы... Хотя против нее мудрено восстать: люди хитры стали! Оттого и грабят народ на пропитание «интеллигенции» в виде уродливых девиц и несчастных учителей, в несколько мозгов читающих разные «Русские мысли», «Северные вестники», «Русские богатства»41 и т. п. — Нет, преобразования — возможны, и их значение — колоссально. Возьмемте переселения: пусть каждый священник является агентом переселенческого отдела — и сколько тогда сбережений, сколько выгод и удобств! Вместо ходатаев — письмо с запросом и вполне авторитетным разъяснением условий выселения и за семь коп[еек] на марку — вполне удовлетворительный ответ.
12 мая, понедельник. Война кончилась и теперь ясен ее смысл — я его узнал сегодня из «Московских ведомостей»: корреспондент «Journal des debats»42 нашел на дороге в Лариссу43, куда улепетывала греческая армия, экземпляр «Теории стратегии»44 Жаль, что эта находка сделана не в Фермопилах, при Марафоне или другой подобной рекламированной предками Вассосов дыре: тогда было бы эффектнее; но и теперь комбинация так хороша, что ради нее стоило повоевать45 Когда-то у нас поймут, что турки — наш естественный союзник? Теперь они сами с дружбой лезут — а у нас их просвещенно и гуманно отталкивают. Глупо.
13 мая, вторник. Читаю; просматриваю, запоминаю клочками. Ничего, sa ira1. Хотя, правда, теперь холода (майские), так что вообще о вероятном ходе занятий судить нельзя: посмотрим, что скажут жары. — Газеты высохли: нечего читать; все день ото дня глупее. Все полно «дворянским вопросом» — и все сплошь нестерпимый вздор, бессовестная ложь, предназначенная к обморочиванию читателей. Хотя признаться, я не решаюсь видеть во всем этот недобросовестность. Очень может быть, что большинство из них совершенно искренно не понимает, в чем тут дело. Это общая ошибка: ясно что-нибудь понимая, не допускать возможности для других не понимать этого столь же ясно и всякое непонимание считать недобросовестностью, тем более наглой, чем ярче и стройнее мысль, — т. е. стало быть, чем она недоступнее толпе и массе.
1 	Это пойдет (фр.).


1897 год
65
В
Вчера я, после долгих размышлений, построил эту схему, очень наглядно показывающую нелепость (коренную) современных учений о владении.
и ДАВ: и ВД = (экономическое] господство): (экономическое] госп[одство] — потребление)
и АДВ: и ВА = право: факту и АВД: и АД = ?
Иными словами: владение юридическое и естественное не имеют в себе никакой положительной общности, которую можно бы было противопоставить собственности; общего между ними только отрицательное свойство: и то, и другое — не-собственность. В свою очередь собственность, противопоставляемая владению, не обнаруживает никакого существенного отличия, которое бы одновременно отличало ее от естественного и юридического владения; особенность ее в том, что она совмещает полноту признаков вещного права: она — формальное право и включает в себя право потребления. Какой отсюда вывод? Что владение естественное нельзя обобщать в одном понятии с владением юридическим, ибо они между собою не имеют ни одного общего признака. Стало быть, прямые вещные права не двойственны, а тройственны. Это не владение и собственность, а владение (possess[io] natur[alis]46), собственность и обладание (possess[io] civ[ilis]47).
15 	мая, четверг. Сегодня юбилей — 12 лет тому назад я написал в этот день свое первое стихотворение. — То, что я написал о владении, вздор и путаница.


66
Дневник Б. В. Никольского
Я все имел в виду владение вообще, упуская из виду римское владение, отличающееся от собственности защитой, т. е. интердиктами48 Ужасная путаница — никак не разберешься. Моих умственных сил не хватает на то, чтобы уяснить себе, что собственно должно понимать под словом владение. Мне порою кажется, что и юристы сами этого хорошенько не понимали, а довольствовались операциями над каким-то зеркальным зайчиком. Факт один: владение — страшная загадка, несделанное обобщение. Владение включает в себя, по-моему, и право залога и вообще все вещные права, кроме собственности, т. е. узуфрукты49 Сервитуты же, а в их числе экспроприация, и права соседства относятся, конечно, к собственности, ибо сервитут, действительно, не имеет ничего общего с владением. — Владением же должно признать и всякое вообще обладание вещью на правовом основании — н[а]пр[имер], залогом, ссудой, наймом и т. д., а с другой стороны и незаконное обладание, анти-правовое. Все еще книга не готова — это несносно. Послезавтра еду в город.
Одни говорят: дворянский вопрос есть вопрос о земледелии; другие говорят: дворянский вопрос есть вопрос политический. Ни то, ни другое. Политический вопрос о благоустройстве деревни исторически1 связан с вопросом о дворянстве; а дворянство неразрывно связано с вопросом о землевладении, ибо дворянство, как дворянство, есть группа промышленных землевладельцев. Называть этот вид промышленной деятельности «службой» и чуть не подвигом можно только с бессовестной точки зрения. Вообще, аграрный вопрос у нас должен кончиться революцией, всего лучше — сверху. При всем беспристрастии моем я твердо убежден, что землю должно вернуть народу, но вернуть из рук и по усмотрению правительства. Как ни вертись, а с крупным землевладением, т. е. промышленным, не может быть ни мира, ни перемирия. Земля не для промышленников, а промышленники для земли. Как только земля начинает служить городам, начинается болезнь. И я не могу изменить своему идеалу — самодержавная, православная, простонародная Россия. Россия с ответственным единоличным чиновничеством, крепким духовенством, незыблемым самодержавием, земельным крестьянством, приходскою школой, политическими (т. е. образующими граждан обучением правам и порядкам) гимназиями и университетами, вольными академиями с энциклопедическими коллегиями, с наукой и искусством по призванию (т. е. без авторского права), с превращением тюрем в фабрики и вообще государственные промышленные заведения, с границами от устьев Эльбы до устьев Амура, с экономическим оборотом на потребительно-взаимных началах — вот это идеал, для которого стоит поработать. В нем гармонично слиты начала сельской жизни с высшими удобствами культуры. В нем — противоположный полюс затормозившейся патриархальности Китая с одной и разнузданному атомизму Америки с другой стороны. И притом это идеал, рассчитанный на величайшую подвижность. Он не связан ни с нацией, ни с территорией. Он невозможен без революции; но формы ее бесконечно разнообразны, от террора до освобождения крестьян. И революция творческая возможна в самодержавном государстве, но немыслима в республике. У республики одно будущее: хронические смуты звереющей и нищающей черни.
1 	Вставлено над строкой.


1897 год
67
16 	мая, пятница. Сегодня получил письмо от Грота и ответил. Катя говорит, что он бездарен и глуп; но это неверно. Ума он, конечно, не бог весть какого; но он человек мыслящий, хотя и наивный. Во всяком случае мне он очень симпатичен и кажется истинно хорошим человеком. Дарованьице-то его, натурально, с наперсток.
— Сегодня же написал Петру Шубинскому. — Суворин по-прежнему плутует на тему о дворянском вопросе. Наполовину притворяется, наполовину кляузничает, фискалит публике на «Московские ведомости». — Дело в том, что избалованное самодержавным правлением помещика мужичье предоставлено было себе самому, оставлено жариться в собственном соку. От безапелляционной власти оно перешло к сходам, старшинам и писарям, т. е. прежнее судаченье у колодца и в кабаке стало правящей силой, все права, совмещавшиеся в барине, вернулись в беспомощные руки, и его деспотизм, недоступный подкупу и неспособный к вымогательствам, сменился мироедством и господством писарей. Вот в этом и беда. Нужен суррогат представительной и сильной власти в деревне. Это и называется «дворянским вопросом». — Что же касается до «Московских ведомостей» с их сословностью, то они несносны. У Леонтьева его поклонение сословности было частью кровною традицией, частью — идеалом художника; это было личное дело, неотделимое от него самого, один из контрастов, составлявших этого удивительного человека. У Мещерского его сословность опять-таки личное дело, это программа его прошлого политического влияния, которой он изменить не в силах. Но что такое сословность в «Московских ведомостях»? Исполнительность и усердие, больше ничего. Я же со своей стороны скажу: сословность создана в Москве, организована Петром, иллюминована Екатериной и лопнула в 1861 году. Сословия были придуманы, были, но все вышли. Странное сословие, которое надо «поддерживать»! Сословия тогда имеют смысл (дурной или хороший), когда они выросли из недр истории; если же они выдуманы, как наше дворянство, то никакое покровительство их не спасет. Дворянство было неслужащее служилое сословие; теперь его убирают. Дворянский вопрос во вкусе Мещерского — это ропот недорослей, которых уже не указы, а история гонит на службу, за дело. Пускай ропщут. Дворянская организация и выборы были выдуманы для недорослей, и потому с ними вместе вымирают. Ведь кто такие «дворяне»? Отставные и неслужащие: в этом смысле я и зову их недорослями, хотя скорей они были отраслями, эти отрасли «буародного» дворянства50!
— Теперь земство. Земство было придумано для дворянства, вернее, для правительства, не знавшего, как ему организовать миллионы новорожденных граждан. Получилось «переложение» обязанностей власти на население, т. е. самоуправление, как политическое testimonium paupertatis1 государственной власти, каким оно всегда и везде является. Дворянство увильнуло от обязанностей, нахлынули все «просветители» и пр., живущие на счет земства. Беда и дело слились в один хаос, в который влилась и жидкая, но зловонная струя нигилизма. Теперь эта струя растворилась, но... пахнет, сильно пахнет это почтенное земство! Среди хаоса кое-что организовывалось, возникала протоплазма, которую теперь требуется слить воедино с государственным организмом. Есть школы, есть больницы; нет порядка, но это ничего. Есть хоть что-нибудь. Еще работы впереди бездна. Государь старается, но, конечно, глупо; не вгонять земства в новые расходы на школы надо, а вводить порядок
1 	Доказательство ничтожности (лат.).


68
Дневник Б. В. Никольского
в старые, разнообразить расходы. Впрочем, это пункт, по-видимому, безнадежный. Факт тот, что земство просится в чиновники; да так оно и быть должно. Оставьте, пожалуй, земство, как черновую организацию и отбирайте у него все, где оно даст опыт и начатки. Все новое поручайте земству, а все, им созданное прочно, вводите в государственный организм. Отберите у земства школы и народное здравие — оно сделает себе коньков из страхования, из народного продовольствия, из дорожного дела. И так будет идти, пока земство не сорганизует начатки и умрет своею смертью, как теперь умирает дворянская организация. Самоуправление — зародыш управления, его протамеба. Ну, зовут спать, а завтра надо в город. До другого раза.
17 мая, суббота. В первый раз за всю любанскую жизнь опоздал на поезд и теперь сижу в нерешительности: кажется, впрочем, что все-таки поеду с пассажирским. Но ужасно не хочется. У меня что не удается сразу, то я наверное доделаю; но что сорвется, — сразу ли, под самый ли конец, — бросаю и начинаю снова. И это какая-то странная обидчивость энергии, которую в сущности не трудно и всегда можно преодолеть, но которую часто лень преодолевать. Это своеобразная эластичность ума, неспособного на работу рудокопа и среди самого упрямого труда сохраняющего потребность видеть вокруг себя всю жизнь. Начинать с начала я могу сотни раз, не жалея бросать. Это меня иногда самого поражало: «Я встретил жизнь» etc, особенно конец последней октавы.
Пошел на почту отправлять письма и наткнулся на Круглова. Этот меня поймал и прилип. А так как я сам способен заболтаться, то он от меня выудил в конце концов целую двухчасовую лекцию о «дворянском вопросе». Он ничего; дурак — нестерпимый, как и все вологодские; но очень добродушен и несомненно обладает какою-то странною, неуловимою даровитостью. Черт его знает, в чем она состоит; но что-то в нем есть. Это не Стасовско-Аксаковская (не удивляйтесь, я не случайно сближаю эти имена: это типичные фразеры-правоведы, удивительно хорошие люди, пылкие, самоотверженные и вдохновенно-бестолковые; но насколько знания и образование Стасова глубже и обширнее, чем у Аксакова, настолько он бестолковее) стремительная бестолковость, а какая-то медвежья зоркость, совершенно от него не ожидаемая наблюдательность.
18 мая, воскресенье. Соловьев опять начинает собою занимать читателей журналов. С рекламной точки зрения оно понятно: он много книг напечатал; но не успел пролезть сквозь цензуру и теперь подготовляет себе почву для каких-нибудь ходов в сторону. Так оно с рекламной точки зрения; но с практической — сомнительно: а что, коли ему при теперешних условиях удастся прошмыгнуть? Для меня — безразлично; но объективно это было бы печально: пусти козла в огород. — Письмо же его Кирееву, разумеется, мазурническая увертка. Я, говорит, хочу «единения» всех на религиозной почве: прекрасно, но ведь этого хочет и Киреев; вопрос вовсе не в том; признает ли Соловьев возможным соединение церквей без отречения католиков от непогрешимости папы, от filioque51, от непорочного зачатия, или нет — вот о чем думает Киреев; может быть даже он ставит вопрос так: всякое единение церквей без такого отречения будет только унией; в этом смысле, признаете Вы в церковном смысле желательной или позволительной унию, или нет? Соловьев на такие вопросы, вообще говоря, не отвечает, увертываясь не хуже Суворина52
23 	мая, пятница. По моим наблюдениям я сужу, что наилучшею наградою мыслителю за его жизнь должно считать похвалу чужого поколения, столь же горячую,


1897 год
69
независимую 1_и бескорыстную"1, как высказывавшиеся им самим порицания. Я это вижу по тому, как действуют мои резкие похвалы на стариков, — на Страхова, Кускова, Мюллера. С этим я познакомился в среду, когда развозил свою книгу. Сперва Кедрову — там радушны, приветливы, ласковы. От них к Люциану53 Оказалось, я его в лицо давно знаю, — еще когда я ходил в университет, а он на лекции в институт, он поражал мое воображение всею своею фигурою, лицом, манерами, палкою, ироническою улыбкою, седыми кудрями, бритым лицом. Раз видеть его на улице — запомнить навсегда. Только я считал его старым коммерсантом из диккенсовских старых холостяков54 Говорили по-немецки. Он был очень доволен моим подношением. Под конец начал рыться у себя в комнате, выбрал свое издание од и эпод с русскими примечаниями55 и подарил мне, причем я не догадался попросить его сделать надпись. Во время разговора он все разглядывал в index bibliographicus и убедился, что Ноний, Люцилий и Гораций цитируются по его изданиям56 Удивительно типичный немецкий ученый: немногосложный, простодушный, всею душою опочивающий в самих простых формулах и догматах; к чему он однажды пришел, на том он стоит, и дальше, чем собирался, не идет. Благоговейный ругатель, страшно чтущий в себе свое призвание, педант и формалист не по злому умыслу, а по святой простоте. Трогательно и смешно, как он важно и торжественно, с обдуманной и солидною твердостью говорит самые простые вещи, точно все, что он говорит, имеет значение. В этом много расового тупоумия, в конце- то концов; но в общем, как личность, он мне нравится. Старик — а бодр и тверд на загляденье; работает, точно и не слыхал, что люди умирают; теперь издает Горация, потом будет переделывать его биографию, а тогда возьмется за Люцилия. Прелестен его покровительственный тон, перемежающийся с поминутною готовностью обругаться или прийти в восторг. Вообще это душа, которая как в мундире сидит в своей индивидуальности, неспособная усомниться в своих началах, но и неспособная перерасти себя самое. Жесткий, пеший ум, деловой и упорный. Любопытно, как он ругается: русский человек потому так виртуозно ругается, что совершенно не верит в свои ругательства и часто даже в сердцах забавляется очевидным пересолом своей ругани; ругается, но за свои ругательства не ручается; не то немец: он за каждое свое ругательство стоит, как за научный тезис; он каждое слово обдумает, пригонит к индивидуальному случаю, вживется во все изъяны своего противника. Так ругались Лютер, Шопенгауер. Так и Мюллер. Но в общем — цельный человек. Кристалл. Он завтра не удивит того, кто его узнал сегодня. — Другой тип Петра- жицкий. Этот умнее и шире; но это вышколенный a l’allemande11 ум. Я его себе представлял высоким, черным, с твердым (южным) польским выговором и когда прислуга доложила ему, то смотрел навстречу так высоко, что не сразу и разглядел узенького, беленького, чиренького человечка, который вышел под моим взглядом. Он принял меня очень любезно, очень деликатно. В то же время это не польская увивающаяся любезность. Холодный, замкнутый и очень дипломатичный в разговоре, но совершенно бессильный перед смелым и открытым доверием: он по- видимому очень сердечный и вообще глубокий сердцем человек, только ничего не выпускающий за границы решительной вежливости. Любит, и с волнением любит
I 1 Вставлено над строкой.
II На немецкий манер (фр.).


70
Дневник Б. В. Никольского
широкие взгляды, обобщения; но в нем много немецкой исключительности. Он рассказал, что когда сдавал экзамен на магистра, то на какой-то вопрос по литературе ответил: «Я такого вздора не читаю». Понравилось мне в нем страшно затаенное честолюбие и гордость. Если бы эти чувства в нем были слабы, они бы не были им так удивительно и тактично скрыты, вынуты из речей. Понравилась и его вежливость, его любезность, так резко не похожая на немецкую черствость Мюллера. Вообще у него много общего с Мейендорфом: такой же положительный и серьезный ум, широкий, мягкий и осторожный. В них влилась струйка русской крови, вдохнула жизнь немного русского духа. Еще что в Петражицком привлекательно — дух товарищества, любовь к новым людям ради общей идеи. Они — ветвь, перегнувшаяся через ручей и бессильно чувствующая, что ее тянет, что ее собственная тяжесть пригибает к земле того берега; ветвь, которая не вверх уже тянется от корней, но постепенно опускается к новой земле. Оттого в них столько неопределенности, столько остановок на полпути. Но в Петражицком я как-то почувствовал больше родственного. Он понимает слово «так!», понимает шутку; он строже Мейендорфа к людям; он любит быть против большинства. Но с другой стороны он мне показался человеком, который не знает своего будущего, который ждет его, а не идет ему навстречу: это его сходство с Мейендорфом и несходство со мною. Упрям; спорщик, как только хохлы и поляки; но из-за спора не ссорится. Из его взглядов трудно разгадать его душу, — и это мне тоже очень понятно и симпатично.
— 	Затем развез книги Ефимову, Дювернуа, Гольмстену, Гримму. Тут ничего не случилось особенного, разговоров ни с кем не было. — Эти дни у Кати болело ухо; в среду она собралась со мною в город; Чельцов — если не смазурничал — сильно ее напугал; оказалось, к счастью, что пустяки и операция не нужна. Но меня она очень взволновала своим страхом.
24 	мая, суббота. С Петражицким я говорил между прочим о личном найме, как теме для моей будущей работы. Он очень увлекся этой темой и заинтересовался моими рассуждениями. А я невольно все больше думаю сам об этом же предмете. Мало разработанный, животрепещущий и широкий вопрос. Я склонен видеть в договоре найма великое организационное начало. Он организовал когда-то крепостные государства; теперь ему предстоит организовать государства артельные, т. е. сплотить нанимающихся в группы, все равно, страховые или артельные, но во всяком случае потребительно-взаимные. Рабочий вопрос строго говоря есть вопрос
о 	пролетариате: как заставить повиноваться, работать и соблюдать законы того, кому нечего терять? Для этого два средства, вернее — одно: устроить так, чтобы у всякого было что-нибудь, чтобы1 всякий остерегался, как бы не лишиться того, что у него есть или что он должен получить. Первое — наделенное землею крестьянство, второе — надеющиеся на пенсию или страховое вознаграждение застрахованные рабочие. — Дело в том, что дисциплинарную власть, иначе — свободу, мы не можем сделать предметом частных сделок; а между тем при найме необходима некоторая обеспечивающая выполнение обязательства принудительная сила. В других сделках она обусловлена тысячами причин; но в найме мы имеем так или иначе торговлю людьми, т. е. имеем дело с необходимостью пролетариата. Возьмите чиновничество, «интеллигенцию» — все это жалкий пролетариат,
1 Далее зачеркнуто: он.


1897 год
71
ненадежный и легкодвижный, как всякий пролетариат. Стало быть, вопрос таков: личный наем есть торговля свободой, 1_в противн[ом] случ[ае]-1 — беспорядок и неустройство. Современному государству остается или выбирать между наймом и свободой, или устранить из найма его дисциплинарную стихию. Достигнуть этого возможно 1, устранив нанимателей, т. е. развив артельное начало; 2, уничтожив пролетариат, т. е. наделив народ землей и организовав рабочих во взаимно- потребительно-страховые группы; 3, уничтожив условия, порождающие колоссальное в наше время развитие наемного труда. Все это тесно связанные явления. К цели можно прийти 1, развитием страхования до предела насыщения экономической атмосферы; 2, наделением народа землей и государственной организацией переселений, что стоит в связи с отменою промышленного землевладения; 3, для облегчения кризиса преобразованием всей армии преступления в армию государственной промышленности. — Вот одна сторона дела. А теперь другая. Смотрите, какие огромные сферы жизни обнимает наем: 1, наем со стороны государства; 2, наем со стороны хозяйств промышленных; 3, наем со стороны хозяйств потребительных; 4, наем со стороны общественных организаций. Начиная от кухарки, прислуги комнатной, выездной, рассыльной, дворников, фабричных, мастеров, конторщиков, управляющих, подрядчиков, врачей, техников, преподавателей и воспитателей, до столоначальников, директоров департамента и министров — какая лествица! — Наконец интересна масса вопросов — н[а]пр[имер], члены11 правления акционерного] общ[ества] — всегда сами акционеры, но всегда нанимаемые обществом; или н[а]пр[имер], вопрос об исполнителях на сцене — наем здесь или подряд? Вообще, тема — бездонная. — Затем возьмите весьма характерную разницу — наем рабочей силы и наем специалиста; или с другой стороны наем лица поднадзорного и наем лица доверенного. Далее, возьмите уголовную сторону найма, т. е. злоупотребление доверием: приказчик, надувающий покупателя на счет репутации фирмы. Соприкосновение найма с мандатом, представительством; слияние найма с займом — аванс и вытекающие из него последствия. Еще далее: срочный наем для определенных целей при невозможности обеспечить себя ни залогом, ни неустойкой, — н[а]пр[имер], сельские рабочие: пропущено время — все пропало. А с другой стороны — рабочий вопрос: отношение найма и задельной платы, соблюдение воскресного отдыха, праздники, рабочее время и пр. — Обо всем этом мне с Петра- жицким не пришлось говорить; я говорил приблизительно то, что писал Мейен- дорфу.
25 	мая, воскресенье. Одним словом: 1, устранить из найма дисциплинарный элемент нельзя; 2, сделать свободу объектом частных сделок нельзя. Остается обусловить добросовестность нанимающихся невыгодными и притом реально невыгодными последствиями ее нарушений, а с другой стороны, обеспечить их организацией от злоупотреблений нанимателей. — Организация рабочих немедленно возбуждает вопрос о стачках. И я полагаю в конце концов, что против стачек, поскольку они не являются групповым нарушением договоров, ничего нельзя возразить. Всякий волен ставить свои условия найма. Стачка со стороны тех, кто еще не заключал договора, не может встретить никакого возражения. Другое дело забастовка;
I 1 Вставлено над строкой.
II Вставлено над строкой.


72
Дневник Б. В. Никольского
но ведь забастовки возможны только при отсутствии организации рабочих, не могущих бороться с злоупотреблениями нанимателей иначе, как пассивным протестом. — Организация рабочих, конечно, более всего опасна в полицейском отношении, ввиду доступности этой армии всякой антигосударственной пропаганде. Но в конце концов мне кажется, что эта опасность уж не так страшна. Индивидуальные анархические озорства не могут иметь значения; а массовые беспорядки едва ли возможны при разумной организации рабочих. Обставьте биографическим цензом вступление в отдельные артели, обставьте печальными последствиями исключение из артели, — вот и достаточно для полного порядка. А исключенных из артелей принимать только в тюрьмы по вольному найму, где другая дисциплина. Разумеется, необходим правительственный надзор за этими рабочими организациями, — что и говорить; но ведь надо же делать что-нибудь. Вообще надо заметить, что политика современных государств еще безрассудно слепа. Единственное, что по моему было, н[а]пр[имер], в финансах хорошо — это накопление золотого фонда.
У 	нас действуют займами вместо накоплений. Оно легче и проще, да ненадежней. Впрочем, я уж об этом давно писал. Пока важен вопрос: в какой мере выполним переход от долговой финансовой политики к сберегательной? Здесь нужно гасить долги и копить запасы, т. е. нужны двойные запасы, двойная тяжесть. В конце концов дело тут не в скорости — какие-нибудь 150-200 лет не большой срок, если можно помочь делу. Главный вопрос практически сводится именно к слепоте нашей политики, к отсутствию в ней долгосрочных замыслов, в ее, так сказать, газетной подвижности или, напротив, стихийной косности. Если у нас теперь вводятся дифференциальные тарифы, если свободные полисы еще не стали всеобщим убеждением, если покровительственный таможенный тариф стоит вне всякой связи с развитием потребительных предприятий, то о чем же и говорить!
Относительно владения. Владение, собственно говоря, есть вещное право, как таковое, и собственность есть не что иное, как одна из разновидностей владения. Ввиду этого владение составляет содержание всякой сделки, всякого обязательства. Возьмемте наем имущества: это чрезвычайно сложный юридический факт, в котором должно различать 1, договор найма с его последствиями и особенностями и 2, возникающее из этого договора владение (вещное право) с его последствиями и особенностями. — Оттого и надо различать владение как владение, владение на праве собственности, на праве залога, на праве ссуды, найма и т. д. Сюда же должно отнести все сервитуты, эмфитевзисы, узуфрукты и т. п. — Вообще, чем ближе я присматриваюсь к юридическим понятиям, тем яснее вижу, что они — случайны и произвольны. Наука права нуждается в разложении созданных римлянами формальных понятий на их бесформенные правовые элементы, нуждается в обобщающих понятиях, в создании систематической классификации юридических понятий. Ведь разве не абсурд в смысле классификации н[а]прГимер], деление вещных прав на владение, собственность, сервитуты, emphyteusis , superficies58 и залог? Разве не абсурд — подведение личных и вещных сервитутов под одно понятие? Словом, римское право, римские юристы установили как доселе непоколебленный метод кристаллографическое изучение права; между тем теперь требуется его химическое изучение. Нам теперь недостаточно деления права на вещное, обязательственное, семейное, наследственное, общую часть и опеку; мы ищем объединяющих эти отделы внутренних элементов. — Возьмите, далее, понятие обязательства: оно до сих пор находится под влиянием римской формулы, изуродованной у Савиньи. Между тем римляне хотели выделить понятие обязательства из понятия сделки


1897 год
73
(obligationum natura non in eo consistit etc1). Их определение строго отличает понятие обязательства н[а]пр[имер] от традиции59; но они не оттенили того, что обязательства суть способы установления прав (а не права), и потому совершенно не выяснили, как особого явления, ближайших последствий обязательств. Obligationum natura non in eo consistit, quod... aliquod corpus nostrum fit, sed ut nos adstringat11 Психологически это верно: сущность долга в уплате; но ведь для долга не безразлична же и самая ссуда? Между тем немцы по стопам римлян рассматривают долг именно лишь как основание к требованию уплаты. — Вглядитесь в обязательства: разве вы не видите, как отличается личный наем от всех остальных обязательств? Это — заклад свободы. — С другой стороны римляне многое наметили, чего новейшие не разобрали. Н[а]пр[имер], у них есть зародыш анализа всех вещных прав: пользование вещью, доходами вещи и потребление. Но только зародыши. Дело новой юриспруденции развить их до полной точности. Н[а]пр[имер], пользование и потребление часто совпадают; потребление часто является случайностью пользования; всегда является его постепенным результатом. Далее, пользование вещью всегда может быть превращено в доходную статью (и заслуга Петражицкого в том, что он наметил нечто близкое к этой мысли), хотя не всегда обратно. Наконец должно еще точно установить значение производства как способа пользования вещным правом. Н[а]пр[имер], превратить лес в писчую бумагу — что это такое? В юридическом смысле слова — потребление; в экономическом — производство; но является ли оно пользованием или извлечением дохода? Пользованием лесом оно является, когда лес вырубается по правилам лесного хозяйства; извлечением дохода в том же случае, если смотреть на барыши. — Теперь возмемте, н[а]пр[имер], книгу. Пользоваться ею — читать; извлекать доход — давать читать за деньги; потребить — уничтожить. Но что такое — изрезать на клочки для наборщиков? Что такое вырвать или сжечь несколько страниц? Вообще, отношение порчи к потреблению — не выясненный ни экономией, ни правом вопрос. Пала корова: она не потреблена; уничтожена ее доходность, но111 возможность пользования — осталась. Строение на слом: нет ни доходности, ни пользования, ни потребления, а есть превращение ценности. Все это чрезвычайно существенно; а, между тем, найдете ли вы хоть намек на это в современной романистической кристаллографии права?
27мая, вторник. Вчера наконец вернулась Катя, и я ожил. Просто удивительно, до какой степени я без нее скучаю. Она привезла несколько новостей. Во-первых, С. Н. познакомился с Победоносцевым и очень остался им доволен. Вот отрицайте после этого пользу моего сотрудничества! — Затем Катя не расспросила, а С. Н. рассказал только, что Победоносцев нашел очень интересным и оригинальным мой перевод XII таблиц. Понимаю. Ведь перевод для того и сделан, чтобы заинтересовать, наглядно поразить воображение. Но больше ничего не известно. Жаль; мне было бы весьма любопытно знать точное впечатление. Боюсь я только, не вздумал бы С. Н. эксплуатировать в мою пользу это знакомство: это мне было бы нож острый в сердце. А если он заберет себе в голову что-нибудь подобное, то он не уймется, пока не увидит, что и правда мне напортил, желая помочь и облагодетельствовать. Это трагически (sic!IV) упрямый человек. Я его очень люблю, но
I Природа обязательств состоит не в том и т. д. (лат.).
II Природа обязательств состоит не в том, чтобы... некая вещь стала нашей, но чтобы нас принудить (к известному действию) (лат.).
Вставлено над строкой.
,у Так! (лат.).


74
Дневник Б. В. Никольского
вполне понимаю, почему он несчастлив и как им заслужено это несчастье. — И ведь удержать его нет ни малейшей возможности. — Я все жду эхо на мои «XII т[аблиц]». Покамест нет ничего; а мне уж не терпится. Заметку в «Нов[ое] вр[емя]» я сам пишу — eine Selbstanzeige1; что напишет Глинский — мне все равно, ибо я же ему программу дал; а вот если даже осел Гусаков что-нибудь напишет, это уж будет нечто, хотя, разумеется, не эхо. Эхо получится не раньше второго издания, коли мне до него придется дожить.
Я все хочу записать. Государь, конечно, очень мил, и мне в нем это нравится; но он, прости ему, господи, непроходимо глуп и потому не различает, когда он мил на свой счет, а когда на счет государства. Так, например, родственные чувства, вообще говоря, симпатичные, можно бы в политике оставить и действовать заодно с Германией, не раздражая напрасно турок. А он все блистает благородством и традициями. Nie oumno60, как говорит М. И. Шестакова. Александр I тоже своим благородством блистал, да России непоправимого зла натворил. Николай II вообще повторяет отчасти царствование Александра I без либерального начала и, конечно, mutatis mutandis11
28 мая, среда. Особенно округленно слышится легкая, нежная плавность унылой сафической строфы при таком ее строении: — и — и — ии — и — и, — и — и — ии — и — и, — и — и — ии — и, — и — ии — и. При обычной же постройке получается что-то квадратное, прямолинейное, рубленое. «В легкой, нежной плавности строф унылых Слышен Сафо61 женственно страстный гений: Горьких жалоб стоны сменяя, Льются жаркие слезы». Фам;тт jioi Kf|voq 'icoq Gsoioiv 'E|i^ev cbvr|<;, оатц evaviioc; ioi T^dv(;i каг Hxaalov abb Ocovelaaq гшакотЗа. Такова же и вторая строфа.
29 мая, четверг. Англичане пишут две последние строки в одну большую; но это уродство. Начало должно быть широкое, четное; затем усталая, замирающая третья строка и стройно-падающая четвертая. Третью строку можно даже варьировать, обрывать всхлипывающими паузами: — и — и — ии — и — и, — и — и — ии — и — и, — и — и | — ии —, и — и — ии — и. Третью строку можно обрывать: — о — | и — и | и —, или: — | и — и| — и \ и \ — (это очень болезненное построение: «День усталый меркнул и час, Пророча бурю ночную»). Очень красиво сливаются строки при таком расположении слов: «День ненастный в пышном закате Сжег багряные тучи». Оно напоминает заключение Алкеевой строфы62: и — и — и — и — и, — ии — и и — и — и. Вообще древние размеры полны удивительной красоты. Они выделяют каждое слово именно как жемчужину: наши стихи поглощают слова потоками речи; а у древних каждое слово полно своей гармонией, плывет, как лебедь, сильное, точное, веское. Возьмите-ка наших, начните-ка их медленно, внятно и беспристрастно скандировать, — многие ли поэты уцелеют? «Удар мазка», в котором столько же искусства и творчества, сколько в свежей лепешке коровьего кала!
За последние годы — не решу определенно, за сколько, но примерно лет за шесть, за семь — меня всего как-то проникает потребность в медленности, плавности, равномерности. Мне как-то ничего не хочется сокращать, ускорять, торопить. Мне становится несносной111 наше знание, которое «сокращает нам опыты быстротекущей
I Самореклама (нем.).
II С внесением необходимых изменений (лат.).
III Так в рукописи.


1897 год
75
жизни»63, наша политическая жизнь, полная репортерскими преобразованиями и событиями, наша книжная и журнальная каша, которая подобно протамебе день за днем переваривает в себе все живое и цельное, что случайно в нее попало, весь неугомонный зуд нашей праздной черни полупросвещения, которая так же превращает науку и знание, как полусвет изящество и красоту родовитой жизни — все это мне противно и несносно. Мне хочется равновесия, медленности, широкой и величественной жизни, совершенно простой и колоссальной. Не умею передать иначе своей потребности. Мне хочется, чтобы в жизни было побольше трудностей, побольше препятствий и трудолюбия, но спокойного трудолюбия, мирного и неспешного, эластичного до бесконечности, равно способного выдерживать целые тысячелетия ежедневных уколов, и вдруг сосредоточиваться не неодолимое орудие отпора1, в горами ворочающий катапульт. Теперь у меня эта потребность стала особенно сознательной и живой среди моих любанских впечатлений. В городе она казалась мне то ленью, то усталостью; но здесь я понял, что она ни то, ни другое.
Я недоволен, что Мейендорф так долго не отвечает. Или тут какая-нибудь случайность?
31 мая, суббота. Мне кажется, что я понял сущность разницы между солидарным и корреальным обязательствами64, — ту знаменитую разницу, которой я вот уже 7 лет с лишком не могу понять. Мне, впрочем, кажется, что ее и никто никогда не понимал; если бы понимали, так не о чем было бы ни писать, ни спорить. Разгадка по-моему заключается в том, что мы застаем в классическом римском праве растопляющийся сложный кристалл. Очертания двух типов сливаются и переходят одно в другое, и притом нет никаких признаков, по которым можно бы было предположить, что эти два типа когда-нибудь были раздельны и обоюдно самостоятельны. Перед нами разлагающийся близнецовый11 выкидыш римского правоведения. История же его, вероятно, была такова: солидарное обязательство возникло из многосубъектной обязанности относительно индивидуального и неделимого объекта, вроде н[а]пр[имер] нескольких воров: ту же самую (украденную) вещь нельзя было искать со всех, достаточно было получить ее с одного; он и отвечал in solidum111 По аналогии с actio furti65 и позднейшая condictio furtiva66 шла in solidum, хотя могла бы быть превращена в проратную67 ответственность воров. Так точно и при получении неделимого легата с наследников68 Из того, что солидарное обязательство погашалось также удовлетворением и компенсацией, должно заключить, что,у предмет обязательства мог быть заменен и денежной уплатой in solidum, как при краже с одной и aestimatio litis69 с другой стороны. Эти два случая были, очевидно, распространены на явления аналогичные и, так сказать, возведены в принцип. В виду индивидуальности вещи вчинение иска не имело значения, обязательство погашалось только исполнением; личный элемент не играл никакой роли. — Напротив, корреальное обязательство возникло из вадимония70
I Так в рукописи.
II Далее в тексте зачеркнуто: аборт.
III В целом (лат.).
,v Далее в тексте зачеркнуто: она.


76
Дневник Б. В. Никольского
и вообще поручительства, когда подвижные сделки заменили древние квиритские71 формы, и касалось денежных обязательств, т. е. вообще обязательств с делимыми и заменимыми предметами. Этим обусловлены все его особенности. Прежде всего оно есть обязательство, способное к принудительному осуществлению: 100 р[ублей] я могу получить с каждого (не так, как определенную вещь) и притом путем кон- тумационного производства72; потому вчинение иска освобождает всех прочих. Равным образом корреальное обязательство прекращается всеми способами прекращения, кроме чисто личных. Словом, все становится совершенно ясно и понятно. Относительно тога73: тога возможна только со стороны выбранного содолжника, т. е. как бы по аналогии с выбором при вчинении иска; потому она alteri non nocet1.
— 	Спрашивается: если все так просто, почему же вышла такая путаница? Откуда столько препирательств? Почему вопрос так труден? А дело, по-моему, в том, что корреальное обязательство совпало с переведенным на деньги солидарным.
Если круг С считать обязательством корреальным, а С| — солидарным, то легко будет понять, как совпадали их области; как постепенно забылась основа их различия, как они лишь по инерции различались и как11 Юстиниан окончательно слил их воедино, с одной стороны упустив из виду вещный элемент обязательства солидарного и с другой стороны признав все обязательства солидарными по их взысканию. — А почему же в Риме не обособились эти обязательства, хотя в Риме-то,
I Не наносит вреда другому (лат.).
II Далее в тексте зачеркнуто: лишь.


1897 год
11
казалось бы, они всего резче и различались? Вероятно потому, что кондикции74 развились очень рано, раньше, быть может, появления стипуляций75, как защитимых обязательств: солидарное обязательство перестало уже быть вещным ко времени возникновения денежного корреального и потому многосубъектность стала их общим отличительным признаком, т. е. причиной отождествления.
Еще: Unitatstheorie1 — удочка об одном крючке: кто бы ни клюнул, тяни!
— 	Mehrheitstheorie11 — удочка о нескольких крючках: за который бы ни клюнуло, тяни, хотя бы все прочие пустыми оставались. В общем, к обеим применимо, что на одном конце червяк, а на другом — дурак76
1 	июнят, воскресенье (Троица). Окончательно убедился, что понял корреальное обязательство; только выше я его неверно объяснял. Теперь, после внимательного обсуждения, вижу, что корреальное обязательство —1 искусственное построение, выдумка, имевшая своею задачей искусственно создать солидарное обязательство и не вполне удавшаяся. В солидарном обязательстве консумировало1У то, которое обращалось к лицу, могущему удовлетворить кредитора, — к тому, у кого находилась вещь и т. п. В корреальном нет никакого критерия, чтобы решить, которое консумирует, и потому вчинение иска является causa consumptionis77 По всей вероятности, корреальное обязательство возникло, как способ искусственного создания солидарного обязательства в интересах удобств должника (или кредитора). Но когда оно создалось, то выяснилось немедленно, что в нем litis contestatio78 консумирует все иски. Удобства сторон, как raison d’etre v корреального обязательства — мысль Савиньи. Ему возражали: но тогда зачем же создавать корреальное обязательство, если солидарное удобнее сравнительно с ним? На это не находили до сих пор ответа; но ответить легко: потому, что солидарное обязательство не может возникнуть по воле сторон (если бы оно возникло в раннее время, то римляне могли бы придумать фикционный способ его установления: возбуждался бы иск об убытках в грошовой вещи, должники бы его не оспоривали, — и возникало бы солидарное обязательство), ибо возникшее по воле сторон солидарное обязательство становится тем самым корреальным обязательством. — Что же касается корреального обязательства по легату, то я не могу себе вообразить его практического смысла. Вероятно, оно возникло случайно, путем интерпретации неточно редактированных завещаний, — т. е. по поводу помещения в них какого-либо разделительного союза. Словом, было случайным исключением из общего правила — солидарной ответственности наследников.
Второе, что по-моему необходимо в современном гражданском праве — это теория заказа как самостоятельного договора. Заказ вовсе не совпадает ни с куплей- продажей, ни с подрядом, ни с наймом, ни с мандатом79, хотя всего ближе к последнему. В формальном римском праве заказ мог отсутствовать; но в нашей бесформенной правовой жизни трудно обойтись без теории заказа.
I Теория единства (уникальности, неделимости) (нем.).
II Теория большинства (нем.).
III В рукописи ошибочно «мая».
,v Погашало (лат.).
v Смысл существования (фр.).


78
Дневник Б. В. Никольского
2 	июня, понедельник. Завтра в город за деньгами, а затем — зубреж. Но меня всего больше радует, что я справился с солидарным и корреальным обязательствами. По этому вопросу еще добавка, именно — касательно обязательства корреального. Дело вот в чем. Искусственно создать солидарное обязательство было бы можно, если бы в Риме выработалась соответственная терминология и н[а]пр[имер] можно бы было стипулировать80: Gai, Maevi, Titi, spondetisne mihi solidariter centum dare81 или что- нибудь подобное. Но отличавшая стипуляцию unitas actus1 этого не допускала; пат si tot sunt stipulationes, quot corpora, duac sunt quodammodo stipulationes, una utilis, alia inutilis, neque vitiatur utilis per hanc inutilem II-(45, 1,1, 5)“11,82 И вот в корреальной стипуляции нельзя было решить, кто обещал utiliter111, кто inutiliterIV; это должен был решить истец, сделать выбор, и тем самым устранить все остальные. — Вполне естественно поэтому, что депозиция83, удовлетворение, компенсация и акцептиляция84 погашали обязательство, так как фиксировали стипуляцию и тем самым устраняли всех прочих участников: они указывали, с кем стипулировано utiliter. С другой стороны, разумеется pactum de non petendo85, confusio86 и capitis deminutio87 только суживают круг обязанных, исключая из него тех, кому они увечат (vitiant) стипуляцию, но оставляя всех прочих по-прежнему в неизвестности. Новация88, по справедливому мнению Барона, погашает обязательство, когда такова ее цель, но не тогда, когда совершается с целью исключения того или другого участника. Относительно dolusv и culpaVI, т. е. Dig. 45, 2, 18, можно с полною достоверностью сказать, что при делимом обязательстве они должны быть приравнены к тога, но при неделимом вредят абсолютно, — н[а]пр[имер], корреальный предмет ссуды, попорченный кем- либо. Вполне естественно также, что constitutumVH vm-Dig. 13, 5, 10 VIM по своим последствиям должен быть приравнен к litis contestatio89, ибо устраняет всех, inutiliter участвовавших в стипуляции. Напротив, постановление Юстиниана, Cod. 8, 39, 4, основанное на том, что истинная природа корр[еального] обязательства была уже забыта, неправильно, ибо перерыв давности, по существу дела, должен был только фиксировать стипуляцию и, стало быть, приравниваться к тога 1Х (в обратном смысле)1* или уж в крайнем случае к litis contestatio, т. е. до истечения давности для прочих correi90 — к тога (для того, чья давность прервана) (конечно, к мора — обратно пропорционально), а по ее истечении и до истечения давностих после перерыва — к litis contestatio.
4 	июня, среда. Вчера в городе узнал печальную новость: у Шперка запущенная и едва ли не безнадежная чахотка. Разумеется, этого должно было ждать, — чахотки или сумасшествия; но жаль. Я застал только его мать (самого его уже отвезли в Халилу91), которая проливала передо мною всевозможные слезы, точно не она
1 	Единство акта (лат.).
11-11 Вставлено над строкой.
III Действительную (лат.).
IV Недействительную (лат.).
v Злого умысла (лат.).
V1 Виновности, преступной небрежности (лат.).
vn Признание долга (лат.).
viii-viii вставлено под строкой внутри слова «устра- няет».
1Х-1Х Вставлено над строкой. х Далее в тексте зачеркнуто: для.


1897 год
19
его оставила на произвол судьбы и всунула в тиски каторжных тревог и неизвестности. Ну, да в таких делах судить очень трудно. Но мне это грустно. Шперк обещал из себя хоть небольшую и шальную, но смелую и пылкую силу в области независимого консерватизма. На молодцов вроде Розанова надежда плоха. Лично мне и Шперк не нравился, но я всячески ему содействовал именно в виду того, что считал его полезным человеком. — Везет Соловьеву: все его противники мрут. Посмотрим, переживет ли он меня. Столкновение-то у нас будет когда-нибудь; моей рецензией92 я столкновение поторопил; но по общему правилу никогда не начну полемики. Буду дразнить, пока он не прорвется: оборонительное нападение — это моя главная сила. А начинать полемику, поднимать спор — не желаю: моська, мол, лает на слона. — Хотя мои «12 таблиц» мне должны завоевать хоть что-нибудь.
Вчера был также дома. Игорь страшно вырос, говорит каким-то новым голосом, вообще — совсем большой парень стал. Он меня просто поразил своею внешностью. Почти одного роста со мною. Я даже долго не мог опомниться, когда он вошел.
— 	Любопытно, что мою статью о Победоносцеве все сочли подлизываньем: в этом смысле отзывы передавали мне у Кедровых, вчера у матери, раньше — даже у тетки. Это-то не беда, это вздор самый очевидный, ибо я у Победоносцева ничего не искал и не ищу; но досадно, что подобные впечатления заслоняют истинный смысл моей статьи, ее значение как литературного произведения. Впрочем, не будем торопиться. Все приносит свои плоды: низкопоклонство часто провозглашают независимостью; но чтобы независимость смешали с низкопоклонством — это или клевета, или случай. Я что-то все сегодня собираюсь сюда записать, и как только соберусь, меня кто- нибудь или что-нибудь отвлекает, а когда я освобожусь и подойду к столу, всякий раз оказывается, что я забыл ту мысль, которую собирался записать. Так что теперь могу лишь соорудить надгробный памятник неведомой мысли: была мысль; но где она? Здесь — только смутное бессилие памяти.
7 июня, суббота. Эти дни мне все мешают заниматься. В четверг и особенно в пятницу был Сергей Николаевич и отнял весь день; сегодня экспромтом Оля. Все-таки я прошел кое-что. Прохожу не спеша, основательно и твердо. Покуда все идет очень легко. Я думал, что это будет скучней и тоскливее: напротив, при занятиях всерьез тут есть своеобразный интерес, некоторая ярость исполнительности, оживляющая самый процесс запоминания. Не утомляюсь нисколько, память так и цепляется, так и захватывает факты и данные, точно пудель репейные головки. Я думаю, что я лихо подготовлюсь, если так пойдет дальше. Мейендорф пишет, но опять нет ничего конкретного о «XII т[аблицах]». А как ценишь это конкретное — самые глупые, но точные, порицания, самые глупые и пристрастные, но определенные, похвалы! — В книге моей гораздо больше опечаток и промахов, чем я думал. «В Помпее» вм[есто] «в особенности при Помпее», «на разведенной» вм[есто] «на не разведенной» и пр.
9 	июня понедельник. Вчера любезное письмо от Кюка и письмо Чичерина. Не могу разобрать, требует ли письмо первого из них ответа. Можно не отвечать, и потому я боюсь навязываться. У Чичерина два неверных, но конкретных замечания. Я прошу его писать на полях заметки. — Ольге мать уже начала гадить: дура дева отдала матери «на сохранение» шкатулку со своими письмами,1 — спрятала карася щуке
1 Далее в тексте зачеркнуто: мать.


80
Дневник Б. В. Никольского
в пасть на сохранение. Та немедленно все прочла, что нашла интересного, и затем, прямо после акта, отвезла деву к Наст[асье] Ильин[ичне] и закатила ей там отчаянную сцену. Дева всего этого «не ожидала». Кончилось тем, что все три рыдали, а Наст[асья] Ильин[ична] совсем расстроилась. Моя Катерина негодует, а я смеюсь: это еще даже не цветочки, это — первые зеленя. Ждановка есть нечто столь удивительное, что негодование тут совершенно не у места.
10 	июня, вторник. Сего дня занимался дальше; хотя идут занятия медленнее, чем бы желалось. Ничего не поделаете. Много мыслей; но лень, да и некогда записывать, даже запоминать. Меня очень интересует вопрос об источниках права и о праве обычном. Источников права два: власть и насилие; или четыре: власть, суд, насилие, обман. Насилие порождает права в субъективном смысле, власть — в объективном. Борьба (тяжба) возбуждает вопрос о доказательствах — о формальных признаках прав. Обман возбуждает вопрос о способах установления прав. Судебная практика выясняет наиболее узкие принципы права. — Формальные признаки прав измышляются и устанавливаются в предвидении насилия: приметы, тавро, клеймо и т. п. Зато они же предрешают спор. Не нужно власти, где есть приметы, известные одному хозяину: достаточно зрителей, чтобы за него вступились. Словом, достаточно опасности и власти, чтобы возникло обеспечение и закрепление прав, иными словами, возникли формальные сделки в связи с вопросом
о 	свидетелях. Возникновение форм отхватывает сферу злоупотреблениям и каждое заво[е]вание правоведения утончает формы насилия и обмана. Быт застраховывается формами. Насилие происходит лишь в легальных формах. Но, конечно, формам его никогда не вытеснить всецело. — И вот способы обеспечения и закрепления прав бесконечно разнообразны; в связи с ними и формы правовой жизни; но они не подлежат истории, а лишь преобразованиям, чисто механическим. История объемлет1 сознательность правовых начал, пока оно не достигнет научности. Тогда история права кончается, начинается история науки, т. е. всеобщая история права. В настоящее время эта история проходит второй фазис: принципы разобщаются с историческими формами, из римского права создается человеческое право. — Итак, источник права не сознание, не убеждение (как может убеждение, т. е. завершившийся акт сознания, быть источником, т. е. творящею силой? Это верх нелепости), но сама действительность, постепенно оформляющая быт опытным путем. Большинство народов застыли на процессе оформления и бессознательно переворачивают формы. Римляне же создали науку.
Известная узость моих занятий за последние годы сильно развила во мне критику и вообще недоверие ко всяким отвлеченностям и обобщениям. Прежде во мне была очень жива какая-то лирическая склонность к чистому схематизму, к созданию чистых понятий; теперь у меня, наоборот, все начинается с тяготения к конкретным данным. Это и прежде было; но я больше верил в свои лирические завоевания, чем теперь. Особенно я в них не верю относительно истории.
15 	июня, воскресенье. Прошел учение о праве; теперь буду о лицах. Во всем пройденном нет ничего существенно нового и интересного; но занятия идут очень медленно: как-то дальше будет. — Идиотское письмо Мальмгрена93: ничего не понимаю.
1 Далее в тексте зачеркнуто: степень.


1897 год
81
Ответил однако деликатно, во имя всегда для меня трогательных воспоминаний
о 	нашей дружбе. — Сегодня возник с Катей разговор и почти решено провести зиму опять в Любани. Это во всех отношениях удобно, разумно, выгодно, — словом, желательно. Не выяснили только подробностей. За: гигиеничность для всех трех, дешевизна и сокращение расхода на квартиру, спокойствие для Кати, удобство моих занятий. Против: вопрос о возможной новой беременности. Вероятно, останемся. Да я всегда мечтал о такой глуши, о таком уединении. — С. Н. сообщил, что мою книгу «вполне авторитетное лицо» хвалит, но осуждает «тон». На здоровье. На то и шел. На диспуте поступлю так: официальные замечания нас[ч]ет тона обойду молчанием или мягко отклоню в смысле une opinion comme une autre1; но на неофициальное рассержусь и надлежащим слогом отвечу, что, мол, официальные я пропустил, как назидания старших, которые я понимаю, но с которыми не согласен, хотя вполне их уважаю; неофициальным же блюстителям «почтительности» отвечу, что когда писал мою книгу, вовсе не имел в виду заслужить пятерку за благонравие; моя цель была не осуществление молчалинских идеалов, но посильное выяснение научной истины; кто ищет в моей книге проявлений почтительности, тот праздно убивает время, так как в ней должно искать разбора научных вопросов; и только этот разбор я считаю своей обязанностью защищать на настоящем диспуте, который не представляется мне ни праздным времяпрепровождением, ни состязанием в благонравии. — Конечно, по существу это вовсе не ответ; но для диспута он самый подходящий. Если же не уймутся, то можно будет продолжить. Впрочем, на всякий случай, можно будет иначе поступить: на первый же упрек — разумеется, в зависимости от лица, тона, формы, словом, соблюдая строжайшим образом свое достоинство — ответить, что упреки в «тоне» сводятся к моему мало благоговейному отношению к «авторитетам». Но авторитеты существуют только для толпы; для науки несть еллин, ни иудей94: для нее есть только мнения, аргументы и логика; имена критике в ней не подлежат11; потому любителям почтительности предлагаю вычеркнуть в моей книге имена: тогда их возражения станут даже субъективно излишними, а между тем содержание останется без перемен и тон окажется вполне уместным. — Если же понадобится, то и еще прибавлю: моя книга стремилась к наименьшей полемике; я рад был бы таковую даже вовсе изгнать; но к сожалению не всякий вздор можно изгонять из науки безмолвием: вздор, сказанный пошляком или бездарностью, сам умрет; но вздор, сказанный «авторитетом», не только жив останется, но еще и расплодится; потому строгость к «авторитетам» — долг исследователя перед наукой; авторитетность дает писателю одно только право: быть предпочтительно предметом возражений и опровержений.
16 	июня, понедельник. Катя поехала к Клапроту рвать и чинить зубы. — Глупая рецензия о Петражицком в «Московских] ведомостях]». Но по Гейневскому принципу — «дурак — моя рента» — я послал ее Петражицкому при следующем, весьма удачном, письме: «Многоув. Л. О., так как Вы читаете одну газету, а я несколько, то позволяю себе воспользоваться этим печальным преимуществом, чтобы ознакомить Вас с прилагаемою вырезкою. Писал ее вероятно Н. Облеухов, человек глупый, но развитой и не бездарный. Знает он меньше, чем сколько нужно, чтобы писать так
I Одно мнение как другое (фр.).
II Далее в тексте зачеркнуто: ибо.


82
Дневник Б. В. Никольского
разнообразно, как он пишет; но главное: это человек искренний и до тошноты полный благими намерениями. Он глуп optima fide1. Пишу это для того, чтобы Вы могли оценить значение заметки: иначе Вы можете ошибочно придать ей или <, или > цены, чем она заслуживает. А посылаю Вам потому, что 1, сам всегда интересуюсь тем, что обо мне пишут по доброй совести, независимо от качеств написанного, а 2, будучи человеком, считаю этот интерес чертою человеческой и, стало быть, Вас из него не изъятым. Готовый Вам к услугам Б. Никольский. Оцените, что Обл[еухов] пишет в “Московских] ведомостях]” и значит не доверяет Вам потому, что Вы пишете в жидко-либеральном журнале; и однако — беспристрастие! — хвалит. А по своему невежеству не знает, кто Вы такой. — P. S». Если даже смотреть на право, как на социально педагогическое орудие, то все же должно его считать гиперболическим выражением жизни, ибо, как мера сознательного воздействия на жизнь, оно, очевидно, не выражает ее путей, а их предначертывает: иными словами, в нем отражается не то, как жизнь идет, а то, как ее хотят вести: не карта, но маршрут. И притом этот маршрут тем гиперболичнее, что нам неизвестно его отношение к действительному ходу. «Всем и каждому воспрещается пьянство»: это гиперболическое выражение правом той11 действительности, что «Руси есть веселие пити»95. — Идеализм мне симпатичен, но моей чечевичной логики я за него не отдам.
— 	С дипломатической точки я письмом очень доволен: я не я, коли Петражицкий не похлопочет о моей книге за границей; а между тем — тонко.
Я хочу произнести перед защитою диссертации такую речь: ММГГ Должно признать установившимся обычаем произнесение речи перед защитой диссертации. Как юрист, чтущий обычай не менее закона, я считаю своим долгом удовлетворить его, разрешая тем самым вопрос de lege lata111; но при том, и тоже как юрист, чтущий справедливость более законов и обычаев, я не обойду и1У вопроса de lege ferenda96, у_именно, посвятив свою речь возможно краткому изложению,_у почему считаю данный обычай нецелесообразным. Оправдываться до суда имеет смысл только для того, кто предвидит обвинения; но на все возражения, которые я предвидел и считал заслуживающими внимания, я ответил в моей книге; а те, которые предвидел, но признал возможным обойти молчанием в книге, написанной в несколько месяцев, я считал бы странным разбирать в речи, предназначенной занимать несколько минут. Возражения же, которых я не предвидел безусловно, мы все услышимVI во время предстоящих прений. С другой стороны, предвидя, что в моей книге должны оказаться недостатки, я считаю излишним извиняться в этом обстоятельстве или просить о снисхождении: в научной критике сам автор — не при чем; критика имеет дело с безличными мнениями, аргументами и логикой. Если книга дурна, то она и останется дурна, как бы ни были уважительны причины, обусловившие ее
I Чистосердечно, с наилучшими намерениями (лат.).
II Вставлено над строкой.
III Сообразно принятому закону (лат.).
IV Вставлено над строкой.
у_у Исправлено из: «изложив в своей речи с возможной краткостью». При этом часть нового текста вписана над строкой.
VI Далее в тексте зачеркнуто: на.


1897 год
83
недостатки; если книга хороша, то она и останется хороша, как бы 1-ни были-1 случайны и даже предосудительны причины ее достоинств11 Диспут есть суд над книгой, а не над автором, и только диспут выяснит, хороша книга или дурна, смотря по тому, преобладают ли в ней достоинства или недостатки. И111 так как мои почтенные оппоненты, посторонние лица и сам я наконец явились сюда не для упражнений моих в красноречии, но именно1У для того, чтобы в торжественном собрании формально установить объективную научную ценность моей книги, то я считаю несправедливым тратить драгоценное время на бесполезные вступительные разъяснения, которые все равно ни на йоту не предрешат результатов предстоящей защиты. Эти результаты могут быть обусловлены только свойствами и характером возражений. Потому-то я и считаю, у-как сказал с самого начала,_v нецелесообразным обычайУ1 отнимать для бесполезных вступлений время, необходимое для возражений, которыеУП составляютуш истинный смысл диспута и которых я теперь ожидаю.
19 июня, пятница}х Оформилась у меня сегодня идея в голове, давнишняя по существу, но никак не выходившая. Можно ли допустить, чтобы древнейшее римское право не знало найма, купли-продажи, поклажи и пр.? Я по крайней мере думаю, что для этого необходимо предварительно стать немецким профессором. Все эти договоры несомненно были, и притом независимо от nexum97 Как же они защищались? Да они защищались иском in duplum98, как furtct9, что достаточно ясно из главы Геллия100, где говорится о furta. Но этот иск был очень опасен, ответствен и сложен, а кроме того и непомерно обременителен. Вот преторы и могли ввести в эдикт постановления, что, мол, adversus eum, quix — нанял, депонировал и пр. — actionem dabo101 Отсюда возникали иски locati-conductiXI и пр., а по поводу исков юристы разъясняли природу соответствующих договоров. Так iure gentium102 и вводились omnes fere contractus*11. Отсутствие договоров значит только, что цивильными специальными институтами эти договоры не были, а были или несудебными сделками, натуральными обязательствами103, или же все входили в nexum, и потому защищались только actione furti in duplum104
Проклятая теория владения становится кошмаром моей умственной жизни. Отовсюду, со всякой строки пандект105 выглядывает владение: и здесь я, и здесь, и здесь... О, черт, да где же тебя нет? — Добрые шалуны юристы не любят оставлять готовые пути — вот беда. «Владение порождает собственность и охраняется интердиктами»: восхитительно; но в чем состоит его содержание? Вам стучат в уши
1-1 Вставлено над строкой.
II Вписано над зачеркнутым: совершенства.
III Исправлено карандашом из: А.
IV Вписано карандашом над строкой.
v_v Вставлено под строкой.
VI 	Далее зачеркнуто: отнимать время бесполезными вступлениями.
УП Вставлено над строкой.
vm Исправлено из: составляющих.
1Х Ошибка автора. Правильно либо «19 июня, четверг», либо «20 июня, пятница».
х Против того, кто... (лат.).
Х1 Иски из договоров найма (лат.). хп Почти все контракты (лат.).


84
Дневник Б. В. Никольского
детенция106, animus107 и пр. Но содержание детенции? Владения? — «См. по особым институтам вещного, обязательного, наследственного и пр. права». А вот вы бы эти §§ собрали в одно целое учение? — Или в дигестах этого нет? Причина!
22 	июня, воскресенье. Ужасно трудно заниматься, не уяснив себе с полною точностью основных понятий; между тем везде, во всех курсах эти понятия наиболее «смазаны». Мое определение права зашаталось было снова, и все по поводу проклятого «problem der Dinglichkeit»1. Что такое вещное право? Ведь не есть же это «норма волепроявления»! Это известное отношение лица к вещи. Но этого определения мало. Опять возникает вопрос, что такое владение. Что такое — обладать вещью? Что значит «вещь — моя»? Обладание вещью есть ли право? По-моему, оно лежит вне области права и права только санкционируют эту фактическую подкладку. Рассматриваемая как одно юридическое целое совокупность возможных волепроявлений, объединенных тем, что все они относятся к одному и тому же предмету внешнего мира: вот описание обладания с точки зрения моего определения права; но это сложно и туманно. И я в недоумении. Обдумывать некогда — а голова отказывается запоминать, пока ей неясны основания.
Теперь о лицах. Мой тезис таков: лицо есть учреждение. Человек может не быть лицом: рабство. Лицом может быть не человек: юридическое лицо. Еще ярче это видно в торговом быту, — в учении о фирме и пр. — Правоспособность есть бытность человека или учреждения лицом. Дееспособность есть право действовать от своего лица. О расширенной дееспособности см. мои дневники во время экзаменов.
— 	А что такое лицо? Субъект прав... Темно. Здесь разумеются права вообще, вещные и др. Ну, а как поступить с моей точки зрения на право? Право есть норма волепроявления — а ребенок имеет право, не имея дееспособности. — Так скажем: лицо есть индивидуальная воля, или лучше: индивидуум воли, подлежащей правам11 и обладающей правами. Но нет, все это запутано и темно. — М[ежду] пр[очим], относительно лиц: н[а]пр[имер], пудель, которому завещано содержание: лицо ли он? По-моему — да, но не имеющее иска; он persona naturalis108 (obligation] natural111). И я не думаю, чтобы частные лица не имели права своею волею создавать естественные лица. — Еще: в настоящее время мы не можем себе представить человека, который бы не был лицом хотя бы в самой малой и тесной степени.
В вещном праве две стороны: 1, оно включает в себя понятие о безусловной полноте возможных физических и юридических воздействий на вещь того, кто этим правом располагает; 2, оно включает в себя понятие о безусловной изъятости вещи из сферы физических и юридических воздействий со стороны тех, кто этим правом не располагает. И вот в этой изъятости вещи, в зависимости воздействий на нее лишь исключительно от доброй воли того, кому она принадлежит, и заключается главная, основная сущность вещного права. Возможность распоряжаться вещью еще не так существенна, как возможность допускать и не допускать других к такому распоряжению. Первое терпит всевозможные ограничения и верно всякий раз лишь в пределе этих ограничений.
I Проблема вещного права (нем.).
II Вставлено над строкой.
III Естественное обязательство (лат.).


1897 год
85
Графическая критика «дворянского вопроса»: Круг 1-5 землевладельцы, круг 2-6 задолженные землевладельцы, 4-7 дворянство, 3 — заемщики Дворянского банка. Спрашивается, какой смысл и какое значение может иметь понижение для последних срочных платежей и вообще «льготы»? — Ergo, т. н. дворянский вопрос, как показывает чертеж, не есть вопрос дворянский, ни землевладельческий, ни
о 	задолженности землевладения, ни о заемщиках Дворянского банка. Последний же не есть вопрос о дворянстве (в круг 3 входит часть круга 2-6 и не входит большая половина круга 4-7), ни о задолженном дворянстве и землевладении, ни тем паче
о 	землевладении вообще.
Лицо есть единица правоспособности. Может ли человек быть единовременно вдвойне, втройне и пр. правоспособен? Я думаю, что нет. А дееспособен? Я думаю, что да. — Стало быть вопрос решается ответом: что есть правоспособность?
23 	июня, понедельник. Несомненно, мое определение права неудовлетворительно, и это мне выяснилось теперь окончательно. Право есть норма волеобеспе- чения — вот верное изложение моей мысли. А в несобственном смысле мы правом называем волеобеспеченность, которая в области личных прав называется свободой субъективно и лицом (правоспособностью)1 объективно, а в области прав вещных владением субъективно и11 обладанием (принадлежностью) объективно. Так оно лучше будет, хотя чувствую, что и это не окончательно, и только приблизительно. Рука все побаливает — я нарочно и пишу так дико (перо держу поразнообразнее)111 Надо полечиться.
I Слово в скобках вставлено над строкой.
II Далее в тексте зачеркнуто: имуществом (наследством) объективно. Над первым зачеркнутым словом над строкой вписано другое, не разобранное слово и тоже зачеркнуто.
1,1 	Весь данный абзац написан менее разборчивым почерком.


86
Дневник Б. В. Никольского
Днем внезапно приехали мать с Ольгой, привезли много игрушек Володьке и его первые штаны, сшитые девой. Гуляли, но занятия конечно были прерваны, хотя я порядочно все-таки прошел и передумал. — Особенно содержательною кажется мне параллель гражданской чести и кредита, как основанных на хозяйстве. Честь касается личных прав, кредит — вещных. Честь и кредит часто сливаются и судьба их бывает совместна. — Относительно лиц. Вопрос о жизнеспособности возникает лишь относительно умерших, так что мимоходом высказанное Савиньи замечание, будто строгое придирчивое1 соблюдение правил о сроках жизнеспособности сделало бы многих лиц неправоспособными представляется мне колоссальной, хотя и едва ли умышленной, нелепостью. И в указанном отношении римские правила вполне целесообразны, хотя нельзя и отрицать трудности доказывания, даже при современном развитии физиологии человека. Однако же мне представляется все-таки возможным сделать к ним некоторую поправку: мне кажется, что следует предоставить заинтересованной стороне право определять в каждом отдельном случае жизнеспособность медицинской экспертизой. Конечно, индивидуальные особенности организмов бесконечно разнообразны и никогда нельзя ручаться за тот или иной исход; взять Петю Саломона — разве не чудо, что он жив? Но в общем наука обладает запасом средних положений, определяющих жизнеспособность. И потому мне кажется, что следовало бы признавать нежизнеспособным того ребенка, который родился даже в урочное время, но по суждению врачей не мог остаться в живых: таких полумертворожденных должно приравнять к мертворожденным, если их смерть обусловлена была не случайностями родов и послеродовой жизни, но органическими пороками и ненормальностями беременности и если притом их смерть явилась непосредственным продолжением и результатом их утробного и послеродового развития. Совершенно обратное положение должно признать там, где аборт явился
1, 	медицинскою мерою для спасения матери; 2, преступлением; 3, последствием culpa11 самой матери. Во всех этих случаях ребенка или эмбриона должно признать не мертворожденным, но убитым, и признать его правоспособным — ибо жизнеспособным, так как самое принятие мер к устранению его жизнеспособности должно являться обратным доказательством этой жизнеспособности. Такой убитый эмбрион должен быть признан лицом, т. е. правоспособным (жизнеспособным), кроме, конечно, тех случаев, если такого рода признание его являлось бы корыстным мотивом к покушению на его жизнь. По римскому праву вдове было выгоднее наследовать постуму109, чем мужу, и притом выгоднее наследовать сыну, чем н[а]пр[имер], опекать его. В расчете на предлагаемое положение она и могла бы умышленно неосторожничать, чтобы выкинуть, и, так как в силу ее culpa за абортом была бы признана жизнеспособность, а при отсутствии состава вытравления плода уголовная ответственность была бы устранена, наследовать ему на более выгодных для себя условиях. В этом случае, по иску заинтересованных лиц, конечно, должно признать жизнеспособность и правоспособность такого аборта оспоримой.
I Вписано над строкой.
II Виновность, преступная небрежность (лат.).


1897 год
87
Дееспособность требует разумности: потому дети, сумасшедшие, расточители110 недееспособны. Но это вытекает не из юридических оснований, а более широких и общих. Недееспособность есть учреждение цивильное, а не натуральное или juris gentium.
26 июня, четверг. Кончаю учение о лицах, хотя основание возникновения юридического лица мне так и не ясно. — Любопытно также выяснить природу вещи, связанную с издержками, доходами, обогащением1 и пр. Природа вещи составила бы параллель учению о лице. Природа вещи определяется, конечно, ее назначением, целью вещи: согласно ей собираются доходы, делаются издержки, получаются сервитуты, словом, образуется целая сеть учреждений. — Сущность вещи, как и лица, не то, что она вещь, а то, что вещь есть юридическое учреждение, объект права, единица принадлежности. Отсюда следует бездна выводов. Н[а]пр[имер], возможны ли права на права? Да, разумеется, поскольку права могут принадлежать и в том смысле, в каком они могут принадлежать. Учение Петражицкого составит частное приложение этого общего принципа, — раскристаллизовывания права: плоды суть вещи, т. е. не «organische Erzeugnisse»111, но обусловливаемые назначением единицы принадлежности. — Не всего ли лучше определить лицо как единицу правоправия — благо термин нов? Правообладание есть уже нечто вещное. Или не правоправия, но правоправности, как контраст бесправности: раб есть единица бесправности, лицо есть единица правоправности, т. е. подчиненности правам, обеспеченности правами и обеспеченности прав — т. е. волеобеспеченности?
Я думаю все-таки, что без воли не обойтись. Я столько думал и взвешивал понятие лица, что едва ли ошибаюсь, останавливаясь на этом. Все-таки основание всего права — разумная воля, т. е. действующая по сознательным целям и этими целями предопределяемая в своих проявлениях. «Юридическое лицо» есть фиктивный субъект воли (а не субъект фиктивной воли). А кроме того нужно тесно сопоставить понятия обязательства и лица: тогда выяснится сущность дела. Это я давно чувствовал, еще обдумывая мою всеобщую систему правоведения в экзаменных заметках 1893 г.
27 июня, пятница. Сегодня устал по интимным причинам и потому не мог заниматься; но думать мог, хотя это вероятно скажется завтра. Подчищал дорожки, которые порядочно заросли, подчищал и подвязывал цветы, подрезал крапиву и лопухи на тропинке за кухней — и обдумывал понятие лица. Tant bien que mal11 додумался до некоторых результатов. Последовательность моих мыслей была такова. В чем разница между корпорацией и учреждением112? В том, что корпорация есть организация самоконтролирующаяся, а учреждение — единица иерархически ответственная. А что же такое установление — pia causa в самом широком смысле слова? Вот этот вопрос и вернул меня к самому началу. Особенность установления та, что первичное (физическое) лицо передает некоторую подчиненную ему организацию в постоянное ведение (под контроль) какого-либо производного лица: получается прямой контраст hereditas iacens113 Итак, установление есть, как и учреждение, иерархически ответственная организация. В чем же разница? Эта разница всего
I Вставлено над строкой.
II Здесь: с переменным успехом (фр.)-


88
Дневник Б. В. Никольского
ярче сказывается в прекращении того и другого: судьба имущества учреждения1 не подлежит никаким сомнениям и пререканиям, определяясь усмотрением иерархически высшей власти, а судьба имущества установления остается открытым вопросом, равно как и корпорации. В чем же трудность вопроса? А в том, что и то, и другое имущество остается hereditas iacens навеки, ибо выморочным114 его признать нельзя и в то же время нельзя признать res nullius11. Является имущество, которое не имеет собственника и не подлежит ничьему притязанию, так как никакое превентивное владение невозможно. Такой случай я должен был разбирать на службе115 —
о 	конечном назначении сибирских капиталов бывшего 4-хкопеечного сбора. В Сибири было введено как бы страхование — подушный 4-хкоп[еечный] сбор на погашение пожарных убытков, сбор крайне неуравнительный и для Сибири непомерно высокий, вследствие чего образовались огромные излишки. В 1867 г. этот сбор был отменен и введено обязательное взаимное губернское страхование. Возник вопрос о капиталах. Явилось 3 мнения: Министерство финансов считало этот сбор государственным и потому подлежащим обращению в Государственное казначейство; Министерство внутренних дел считало его сбором с крестьян в их же пользу и потому подлежащим распределению по обществам пропорционально числу жителей; Контроль116 полагал обратить этот капитал на погашение недоимок. Каждое из этих мнений имело за себя некоторые основания: во всех случаях капитал употреблялся целесообразно (т. е. с некоторой целью, если откинуть плутню чиновничьей стилистики). Мое мнение, которое в конце концов, как я читал в газетах, и восторжествовало, было — присоединить этот капитал к капиталам губернского страхования в виду единства источника и цели. Таким образом мы подходим к понятию Zweckvermogen111 Именно, особенность корпорации и установления та, что в них физическое лицо, т. е. воля, заменяется целью. А это и дает ключ к разгадке всего вопроса. Цель может иметь только воля; но вместе с тем воля, поставив себе цель, сама себя связывает: на этом основано и обязательство. Иными словами, там, где поставлена цель, воля может быть высчитана — по крайней мере разумная воля. А отсюда прямой шаг к заключению, что лицом, т. е. единицей правоспособности, мы признаем только целесообразную волю. Это все нам объясняет, — все отношения право- и дее-способности, все отношения различных категорий лиц. Именно, основное положение, выводимое отсюда, таково: разумная воля правоправна, т. е. право считается только с разумною волей и притом разумная воля представляется основанием всех и всяких прав. Правоправность же включает в себя правоспособность и дееспособность, — т. е., разумную волю мы признаем единицей правообладания и правопользования. Разумность же сказывается в целесообразности волепроявлений, а правопользование и есть волепроявимость. Иными словами, разумною волею, т. е. единицею правоправности, мы признаем только целесообразно проявляющуюся волю; напротив, единицею правоспособности мы признаем всякую волю вообще. Таким образом, воля есть лицо; а содержание лица, как юридического учреждения, сводится к свободе (субъективно) и неоспоримости (объективно): изъявленная воля неоспорима. Это имеет двоякое значение: проявление
I Вставлено над строкой.
II Ничейные вещи (лат.).
III Силы цели (нем.).


1897 год
89
воли принудительно и проявившаяся воля есть факт, которого нельзя1 отменить, словом, который, однажды совершась, уже не может не быть. Волепроявление принудительно и неотменимо. С другой стороны заявленная воля приравнивается к проявленной, т. е. принудительна и неотменима. На этом основано обязательство, неотменимое для обеих сторон. Сущность обязательства в его обоюдной неоспоримости: к этому сводятся и римские его определения. — Но этого мало. Обязательство может быть условно, причем условность может быть двояка: условность обстановки и условность цели. Бессрочное обязательство с условной целью и есть юридическое лицо. Это, конечно, cum grano salis117 и с оговорками; но это именно так. Недаром бумаги на предъявителя заявляемы были в науке юридическими лицами. Сущность такого обязательства состоит в том, что оно действительно, поскольку действия сторон клонятся к цели. Действительно, т. е. неоспоримо. Раз я пожертвовал стипендию, основал11 приют, я не могу взять ее назад, упразднить приют, если не окажется, что таковые действуют не согласно назначению. — А надо заметить, что цель предрешает волю: раз высказана цель и даны условия, всякая воля предопределена в своих проявлениях. Иными словами, цель и условия = воле, если ш"и поскольку111 она может быть проявлена, и в этих пределах они же могут быть приравнены и к единице правоправности. Из этого же, кстати, вытекает и то, что производные лица не могут быть недееспособны, ибо невозможны без цели, и стало быть не могут являться источниками (субъектами) нецелесообразных действий (волепроявлений), и в этом же смысле неделиктоспособны118. Из этого же вытекает, что производные лица1У правоспособны не безусловно, а лишь целемерно или целепредельно. Это и составляет их любопытный контраст н[а]пр[имер] несовершеннолетним — абсолютно правоспособным иу недееспособным. — Теперь вот и можно приступить к анализу корпораций.
28 июня, суббота. Тут меня и прервали. — Корпорация возможна без имущества — н[а]пр[имер] вольное пожарное общество бедного посада, пользующееся местными огнетушительными снарядами и еще не составившее ни капитала, ни инвентаря. Даже если оно ничего не имеет, оно уже лицо: оно самостоятельно может получать пожертвования, делать сборы и определять их назначение, если таковое не предусмотрено самим жертвователем. Но, конечно, хотя имущество и не необходимо по существу, но фактически едва ли существуют корпорации без имущества. Н[а]пр[имер] научные съезды — и те без имущества не существуют. Но, конечно, существуют корпорации, в коих имущество несущественно и является лишь фактически, а не по принципу необходимым, составным элементом, и такие, в коих основанием является имущество. Примеры первого — научные общества, съезды, гимнастические, пожарные общества; примеры второго — акционерные и потребительно-взаимные общества. — Стало быть не в имуществе должно искать сущности производных лиц. Это еще ярче, если рассматривать их в моментыVI до возникновения — н[а]пр[имер]
I Далее в тексте зачеркнуто: ни.
II Далее в тексте зачеркнуто: учреждение, я.
111-111 Вписано над строкой.
1У 	Далее в тексте зачеркнуто: правоправны.
v Далее в тексте зачеркнуто: целепредельно.
VI Далее в тексте зачеркнуто: их.


90
Дневник Б. В. Никольского
когда NN обещал 1000 р[ублей] пожарному обществу, если оно образуется: здесь то же, что правоспособность nasciturus’a119. Или н[а]пр[имер] учрежденное общество взаимного страхования десять лет не может открыть своих действий за неимением достаточного числа участников: оно может получать пожертвования, как и nasciturus наследство по завещанию, и эти пожертвования будут вполне сходны с hereditas iacens, но не ограничены давностью: когда бы общество ни открыло свои действия.
— 	Спрашивается теперь, возможна ли корпорация, безусловно лишенная имущества? По-моему, возможна. Таковы были многие сектанты, таковы калики перехожие. Правда, эти корпорации по большей части являлись чисто идейными союзами; но ведь иначе и быть не может, раз не имение имущества и прав составляет особенность такой корпорации. Таковы были стоики, циники120; таковы и теперь все специалисты, профессионалы и т. д., таковы все вероисповедания. Субъектами имущественных прав такие корпорации быть не могут, но зато они и не могут прекратиться. Старый вопрос: где была церковь, когда Христос был взят, а апостолы разбежались? И однако церковь была. Такие корпорации могут подвергаться лишь ограничениям правоспособности их членов; см. кодекс de apostatis ets121. Такими корпорациями являются национальности, родственные союзы и пр. Эти корпорации являются субъектами известных репутаций, известного к ним отношения, известных прав и привилегий (чаще odiosa1, чем lucrativa11). Они могут быть запрещаемы, гонимы, даже истребляемы, даже поголовно, и все же они существуют: остаются их догматы, учения, признаки. Такие корпорации можно назвать естественными и поделить на три категории: физические, духовные и союзные. Пример первого — семья, род; пример второго — вероисповедание, специальность; пример третьего — государство. Любопытен вопрос: что такое иностранцы? Корпорация или нет? По-моему, нет: иностранцы это те, кто не входит в состав данного лица, это не-корпорантыт\ а раз они вошли — они корпоранты: рабы или перегрины или союзники. А рабы? Корпорация, как сословие. Всякое сословие корпорация, но только естественная. Каждый может быть ее членом, каждый может из нее выйти, кроме, конечно, физической; да и тут есть способы: усыновление, брак1У и т. п. Эти естественные корпорации в область гражданского права не относятся или относятся лишь отчасти — н[а]пр[имер] семья. По существу они — публичного или естественного права. Они — категории лиц, и больше ничего (все это, конечно, с оговорками и пояснениями, особенно важными с точки зрения публичного права). Они могут быть организованы и не организованы — это несущественно для гражданского права. Особенно это видно там, где в пределе естественной корпорации возникает корпорация гражданская, т. е. производное лицо, как н[а]пр[имер] в роде Дондуковых- Корсаковых или Мантейфелей существуют фамильные организации, к которым отдельные члены могут и не принадлежать, так что они не покрывают естественной корпорации рода. Во всяком случае должно строго различать — впрочем, это потом.
I Тягостных, неприятных (лат.).
II Прибыльных, выгодных (лат.).
III Хотя в настоящее время иностранцы склонны организоваться в естественные корпорации в форме так называемых колоний: совокупность известной национальности иностранцев, живущих в известном территориальном районе (примечание автора).
IV Далее в тексте зачеркнуто: принятие.


1897 год
91
Здесь замечу только, что организация естественных корпораций для них нимало не существенна; она — случайный придаток, может быть, может не быть, может быть уничтожена извне, — корпорация остается: так н[а]пр[имер] Германии долго не было, Польши нет, а теперь Германия есть и поляки остались. А что такое организация? Соглашение о целях и способе специальной деятельности. Личный состав1 при этом соглашении не имеет никакого значения: кто согласен, вступит после; кто не согласен, совсем не вступит. Соглашение может быть, а личного состава не быть: — не открывшее действий общество. Но зато цель необходимо должна быть и притом строго определенная цель, хотя бы и неточно и по разным случайным причинам неясно формулированная; формулировка цели всегда покрывается целью и потому может быть изменяема. Равным образом должен быть определен и способ действий, поскольку таковой не предопределяется самою сущностью цели и не колеблется и видоизменяется в зависимости от условий и обстоятельств действительности. — Теперь мы подошли к самой сущности дела: что такое самый процесс организации? Здесь — центр тяжести и для меня — главная трудность. Этот процесс есть одностороннее отчуждение прав в пользу определенной цели, — отчуждение прав или осуществления прав. Простейший вид такого процесса — опускание копейки в кружку для подаяний; другой простейший вид — учреждение частным лицом премии. Но в обоих случаях нет корпорации. Корпорация же образуется коллективным отчуждением субъективных прав для известной цели. Но что такое отчуждение прав для цели? Это — условное отчуждение, так как оно не представляется чьим-либо обогащением, и притом не является ни прекарием, ни пекулием, ни коммодатом, ни депозитом, ни чем-либо подобным. Это формальный договор участников.
Нет, как ни правильно это все, но я не той иду дорогой. Сущность корпорации мне все еще недоступна. Мои мысли еще не организовались в единицу, разве в том смысле, что за них больше единицы трудно получить.
Существенно ли согласие правительства? Теоретически — нет, практически — да. Согласие правительства сводится в конце концов к регистрации, а в начале — к контролю относительно общественного интереса, к установлению безусловных учредительных начал организации. Для производного же лица оно становится оформляющим моментом: заявленное лицо есть лицо существующее, как и всякий новорожденный. Полицейское его значение я умышленно оставляю в стороне — т. е. право собираться и пр. Это не касается гражданских отношений. Но во всяком случае разрешение власти несущественно теоретически, как и имущество, хотя трудно найти производное лицо, которое обходилось бы без того или другого.
Для полноты теории необходимо также строго и точно выяснить понятие товарищества и сопоставить его с корпорацией. Товарищество по-моему все-таки есть производное лицо, лишь являющееся простою разновидностью корпорации, хотя и весьма своеобразною, так как товарищество есть лишь коллективная фирма и больше ничего. Но, конечно, товарищество вполне понятно только с точки зрения на лицо вообще, как на юридическое учреждение. Во всяком случае, товарищество есть нечто особое.
1 Далее в тексте зачеркнуто: от этого.


92
Дневник Б. В. Никольского
30 	июня, понедельник. Что такое союз? — Иными словами, что такое государство? — Союз и есть производное лицо. В нем три составные части: 1, личный состав; 2, договор; 3, имущество. Личный состав распадается на: 1, общее собрание (т. н. народ, общество, население) и 2, правление (т. н. государство, правительство, власть). Договор есть 1, присяга, 2, законодательство (в самом широком смысле). Имущество представляет из себя 1, территорию (в международном смысле!), 2, казну, опять-таки в самом широком смысле. — На этом понятии сливаются мое понятие о государстве (договорное) с общим мнением (власть, территория, население). Разгадка понятия государства — в понятии союза; а его нам раскрывает гражданское право в учении о производном лице. А так как государство есть корпорация, то вся сущность его внутренней жизни — контроль управления. Из этого контроля выросло представительное народное собрание, столь же и даже неизмеримо более, бесплодное, как иерархическая ответственность. Главная сущность моего политического учения — децентрализация административного контроля !~(и притом превращение его из общего в индивидуальный, из периодического в текущий, из ревизионного в регистративный)”1, передача его инициативы заинтересованным частным лицам непосредственно, и его осуществления особому административному суду, построенному на началах прокуратуры, т. е. неподчиненности, единоличности и непосредственной ответственности монарху. Такие судьи — как часовые: государь, главнокомандующий и разводящий, — и больше никого. — Моя борьба против коллегиальности обусловлена именно тем, что коллегиальность, дорогая и непрактическая мера, вводится по преимуществу как мера контроля, и достигает уменьшения ответственности. При коллегиальной власти взятку дать легче, чем при единоличной, не говоря уже об удобстве проведения пристрастных решений. — Вообще же я стою за третейский суд: мною руководит логика и практическая психология, но в этом я согласен и с народным взглядом. Большинства я не признаю. Большинству голосов я могу придавать только диспозитивную122 обязательность, а никак не абсолютную. На практике так оно и есть: особые мнения, являющиеся в сущности апелляцией против большинства; но это практика исключений. Большинство есть видимость правоты и должно, как владение, решать только ceteris paribusп, т. е. только в случаях корпоративного сомнения. Совсем иное дело большинство в области интересов, т. е. где не затрогивается вопрос логики: интересы меньшинства, конечно, должны уступать интересам большинства. Теперь же люди отождествляют интересы с убеждениями; но так нельзя. Если бы масса была непогрешима, — другое дело; а так как масса никогда не бывает непогрешима, или, во всяком случае, реже, чем отдельное лицо, то не о чем и толковать. — А вселенские соборы, а церковь? — Единогласие церковных соборов, конечно, есть лишь завершение большинства: возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы: уступим, чтобы не впасть в городость, не поддаться ослеплению; и потому в церкви особое мнение есть ересь, ибо церковь не имеет апелляции, кроме как на Страшном суде; и потому на практике значительное большинство должно кончаться единогласием: quod ab omnibus111 Католичество создало верховный орган — папу; но тут применима
1-1 Вписано на верхнем поле листа, в тексте поставлен знак сноски.
II При прочих равных (лат.).
III Что решено всеми (лат).


1897 год
93
опять-таки лишь полюбовная подсудность, готовность меньшинства подчиниться его приговору. Но такого главу каждому собору легче избрать каждый раз ad hoc1 из своей среды, чем подчиняться заранее установленному авторитету. Огненный язык не вспыхивает ex officio и не горит на кафедре, чтобы освящать сказанное ех cafhedra11 Действие благодати не пифическое наитие, нуждающееся в треножнике123 Для решения не нужно единогласия — оно же и невозможно в мире; для него достаточно поколебавшегося меньшинства, готового убедиться, и готового доверить свои колебания духовному авторитету. А такое колебание почти неизбежное действие любви на очевидное меньшинство. Я же говорю о наших житейских многоголосицах, непримиримых и тщеславных, где убеждение и логика встречаются с корыстью, самолюбием, пристрастием, враждою, тупоумием и невежеством.
Еще важный для понятия корпорации вопрос. Общее мнение то, что корпорация прекращается смертью всех ее членов: это мнение неверно, ибо иначе было бы невозможно обновление личного состава. Я полагаю, что вымершая корпорация может быть унаследована новою, т. е., что может быть вновь образована корпорация для продолжения дела и владения имуществом вымершей, так как обновление, могущее производиться частично, может быть произведено и мгновенно. Потому я считаю смерть всех членов корпорации лишь тогда равносильной ее прекращению, когда эта смерть есть вымирание за отсутствием членов: так вымирали жреческие корпорации древнего язычества. Напротив, мне кажется, что подлежит прекращению или преобразованию корпорация, которой основная цель почему-либо устранена и либо достигнута безусловно, либо стала безусловно недоступной. Да и вообще личный состав всякой корпорации не обусловливает ее существования. И таким образом остается: цель и соглашение. Из них возникает юридическое или производное лицо. Но соглашение, однажды состоявшееся, уже не зависит от индивидуальной воли личного состава, всегда подлежащего обновлению; и, напротив, изменившийся состав может прекратить существование общества по соглашению. Решает большинство, как большинство интересов. Но прекращение общества есть прекращение личного состава, а не цели и потому не имущества. На этом основании я полагаю, что имущество прекратившегося производного лица, т. е. его остаток по ликвидации, не принадлежит членам, а цели, и должен быть сохранен ради нее. Акционерные общества, коих цель — дивиденд, очевидно, этому правилу не подлежат, ибо акционерный пай всегда есть ссуда со стороны пайщика, на которую дивиденд является подвижным ростом. По существу же корпорация образуется безусловным отчуждением прав ради цели, и эти права только цели и принадлежат.
Прежде чем дойти до конца, еще необходимая оговорка. Я говорю, что согласие власти несущественно. Это cum grano salis. Всякое лицо — лицо только в некотором государстве, ибо быть единицей правоспособности возможно лишь члену некоторого общения. Лицо есть член некоторого союза. А производное лицо могут создать лишь лица первичные. Ergo производное лицо мыслимо лишь в государстве. И государство всегда имеет возможность уничтожить лицо: caput deminuere, вернее capitis deminuere124; так может оно уничтожить и лицо производное, это несомненно; но если оно не считает нужным его уничтожить, его согласие несущественно. Если же
I Для конкретного случая (лат.).
II С кафедры, официально (лат.).


94
Дневник Б. В. Никольского
смотреть на согласие как на заявление о том, что уничтожение не последует, то, разумеется, это дело другое.
Теперь можно, мне кажется, выяснить и положительную природу производного лица. Корпорация есть совокупность отрешенных прав, которые отчуждены их носителями, но с тем, чтобы они никому не принадлежали. Словом, здесь права без лица, без субъекта. Но это абсурд. И потому организация лица состоит в том, что отчудители прав передают осуществление этих прав, согласно их цели, какому- либо первичному лицу, каждый в пределе отчужденных им прав, и признав притом конститутивным моментом большинство (несущественно!). Таким образом, каждый отчудитель своим отчуждением никому не передает своих прав и остается их субъектом относительно всех и каждого, до тех пор, пока не изберет совместно с другими для них специального субъекта, которому переносит и всю защиту, сохраняя за собою только контроль пропорционально отчужденным правам. Итак, творческая сила производного лица — согласие его учредителей, т. е. их воля.
— Прошу не забывать, что возможно участие без права контроля: копейка в кружку; возможно и участие в виде переложения контроля: премия (частная) при обществе.
— Оттого индивидуум не играет никакой роли в производном лице: он может вступить, выйти, — это ничего не меняет. — А что такое контроль? Контроль и есть тот остаток прав, который сохраняется при одностороннем отчуждении. Это merum ius quiritium1.
Еще: относительно прекращения производного лица. Оно производится обыкновенно по квалифицированному большинству11 голосов. По-моему, это неправильно, или, во всяком случае, произвольно. Число участников несущественно для природы производного лица. Число участников (= размер имущества) порою, однако же, обусловлено (в минимальных размерах) целью: это дело другое. Тут большинство голосов имеет некоторый смысл, ибо недовольные могут всегда уйти, а большинство будет или продолжать дело, или вовсе его прекратит. Но вот вопрос: почему желание большинства прекратить дело обязательно для меньшинства? Я полагаю, что ни в каком случае не принципиально, а чисто фактически. Если я хочу продолжать дело и вкладываю в него мой личный капитал, то все остальные акционеры вместе не могут меня принудить закрыть предприятие. Вопрос, как поступить с их акциями? Я думаю, здесь должна быть произведена частная ликвидация: выдел из предприятия акций нежелающих и пополнение затем остальной суммы, с переводом ликвидированных акций на того, кто принял на себя дополнительный взнос и риск продолжения. Одним словом, я считаю справедливым и здесь сообразоваться не с голым подсчетом большинства, а с фактическим ядром сохраняющейся единицы правоправности. Большинство имеет несомненное значение только в выборе правления, т. е. собственно управляющего делами; но именно потому, что здесь оно — единственный критерий. И, повторяю, всякий протест может быть доведен до суда вопреки большинству; хотя это только в идеале покамест, но так должно быть по сущей справедливости и с практической целью — приудержать злоупотребления большинства, когда оно начинает эксплуатировать меньшинство.
I Исключительное право римских граждан (лат.)
II Вписано над зачеркнутым: числу.


1897 год
95
Таким образом, после всех этих отступлений, пояснений, оговорок и условий, выясняется, что сущность соглашения сводится к выбору исполнительного органа корпорации и к ответственности его действий пред большинством соглашающихся (продолжающих соглашаться) быть членами общества. Не соглашающиеся могут выйти; протестующие — апеллировать; остальные — подчиниться большинству.
— A raison d’etre1 производных лиц — в необходимости иметь субъекта бессубъектных прав. Это положение и есть ключ к разгадке всего учреждения: производные лица суть субъекты бессубъектных прав. Таким именно «лицом» является hereditas iacens11 (где его субъект? Iu hypothesi111!), конкурс (ликвидируемое, лучше сказать: ликвидационное производное лицо). Конкурс, кстати, есть лучшее доказательство, что человек и лицо совсем не одно и то же: лицо есть учреждение. То же видно и в администрации. — Между прочим — это с другой стороны — современный конкурс есть остаток первобытного отождествления лица и человека: конкурс развязывает руки тому, кто ему подвергся, ибо в древнем конкурсе должник продавался в рабство, а после1У отмены этого сурового, но справедливого требования, в Риме не отменили абсолютно-освободительного характера конкурса, не имевшего уже прежнего смысла. И результатом явилась наше российское «ломанье рубля»125 Между тем правильный конкурс, соответствующий отмене рабства и современным условиям, должен бы был состоять: 1, в ликвидации массы, которую однако же должно образовывать со строгим применением praesumptio Muciana126 и ее расширением на детей (обязанность доказать peculium castrense127 и quasi castrense128; у выделенных детей — полное освобождение общею гражданскою десятилетнею давностью; приданого замужних дочерей все это не касается; для всех прочих передач со стороны отца применима та же давность) и 2, в выдаче всем кредиторам новых векселей без срока на все их убытки, т. е. в переводе дефицита в векселя на предъявителя и по предъявлении, без применения к ним давности. Но это лишь между прочим. — Человек лишь проводник правоправности относительно лица.
— Стало быть, вопрос о производных лицах решает и вопрос о бессубъектных правах: права без субъекта немыслимы, — без субъекта, т. е. без лица: где права, там и лица; но лицому могут быть не толькоУ1 человек, не только люди, но и учреждения и даже просто цели. Наоборот, дееспособны могут быть только люди, даже более того: только индивидуумы. Но это уже особая статья.
Остается последний существенный вопрос: а как могут возникать «бессубъектные» права? Необходимо триуп условия: 1, чтобы вещь не стала ни iure, ни lege129 ничьей вещью: чтобы не было derelictio130 и т. п.; 2, чтобы вещь перестала принадлежать своему юридическому хозяину У1И; 3, чтобы она не поступила в собственность третьего лица. Вещь в этих условиях можно заменить правом: 1, чтобы право не
I Смысл существования (фр.).
II Лежачее наследство (лат.).
III В предположении, в абстракции (фр.).
IV Далее в тексте зачеркнуто: рабства.
v Исправлено из: лицами.
V1 	Далее в тексте зачеркнуто: люди. vn Вписано над зачеркнутым: два.
УШ Далее в тексте зачеркнуто: иначе нужен отказ неизвестному лицу.


96
Дневник Б. В. Никольского
было уничтожено, 2, чтобы оно отошло от того, кому принадлежало, и 3, чтобы оно не перешло к другому лицу. Пример. Вольное пожарное общество. По уставу члены обязываются в форме и со снарядом являться по первому сигналу. Права требовать от них этого они никому не передают и всегда могу выйти из общества, так что их свобода им по-прежнему принадлежит, а между тем они несут эту обязанность перед выборным лицом. Акционерное общество. Собственность пайщика на его взнос остается у него в виде акции, получить обратно этого взноса он не может, и его взнос не поступил ни в чье владение: при ликвидации он его получит (или не получит при дефиците). Немного сложнее то же самое при взаимных обществах, — н[а]пр[имер] при взаимно-страховых, взаимно-кредитных. Там сущность не в производимой ими операции, а в принадлежности к их составу, т. е. во вступлении в члены общества, как ни скрыты часто основы этого вступления.
1 	июля, вторник. Был в городе, между прочим, у Петражицкого. Сегодня он был менее интересен, или я, ввиду отвычки от спиртного, слишком болтлив после лейнеровского пива131 Хотя мне сегодня в нем показалась струйка польской исключительности и «одбудовання ойчизны»1. Быть может, ошибочно — но это дело другое. — Видел и его брата — высокий, полный, белый поляк, еще хуже младшего брата говорящий по-русски. Медик. Симпатичный и добродушный, как и брат. Вообще мне Петражицкий очень нравится; но я его еще не понимаю даже отчасти. Мне кажется, что это человек сердечных увлечений, снаружи согласованных стройною логикой, поскольку эти увлечения могут быть в логику переведены; остальное же в нем живет приватно. Едва ли может человек при таких условиях дохнуть в науку всею своею душою. — Его честолюбие сегодня-таки сказалось: на пробном камне заметки «Московских] ведомостей]» выступил «неизменный сквозь героя человек». Хотя опять-таки даже в его11 подбираньи отзывов о себе и подыскиваньи (очень преувеличенном) отголосков своего влияния я не заметил хозяйственности, стремления к исчерпывающей полноте. У него это как-то случайно, точно сувениры из путешествий. Он не обоснован, он выглядит не имеющим дома. Отчасти это следы дурацкого берлинского института, который вообще должен принести нам страшно много вреда. Это — басня Дмитриева о льве, отдавшем львенка в обученье орлу: львенок, кончив науку, собрался всех зверей учить «вить гнезда». Отчасти же в этом сказывается его безнародность: он между двух берегов и на пути в Россию из Польши попал-таки умом за границу. Но умница и славный ум. Так что мне приятно, что его лавры меня не прельщают. Я могу ему симпатизировать с полной объективностью.
Ужасно в Петербурге. Туча клубящегося смрада, сверху напитанного дымом, снизу — уличной пылью. Раскаленные мостовые, раскаленные стены домов, трескотня колес, звонки велосипедов и конок, и вдоль всех улиц — ремонт с его вонью. Ад какой-то. — Был в редакции, видел глухаря Кояловича и тетерева Гея, жарящихся в собственном соку над корректурами.
3 	июля, четверг. Касательно производных лиц.
Прервали — и так и не помню, что хотел записать. Завтра начало новых неприятностей. Губастова назначают в Черногорию132 Это повышение и он едет.
I Возрождение (восстановление) родины (польск.).
II Вставлено над строкой.


1897 год
97
Счастливый путь; но возникает вопрос обо мне. Я новому директору, Базили, вовсе не представлялся, а тут еще вопрос о мундире; в Азиатском департаменте я знаю только Губастова. Теперь положение выходит чисто идиотское. Сергей Николаевич уже теперь зудит, как шмель в траве; завтра у него обедают Шильдер и Губастов и я должен зайти. Мне несносны все фальшивые положения и я постараюсь уйти из [Министерства] иностранных] дел, где я бог знает зачем и почему числюсь, а если С. Н. не уймется, то я пойду к Капустину и попрошу его меня куда-нибудь причислить. С. Н. невыносимый человек и единственный способ иметь с ним дело — отмалчиваться и прятаться от него во всем решительно, как от злейшего и лютого врага; иначе он начнет мучиться, не спать, худеть, желтеть, войдет в азарт и для собственного спокойствия, ни слова никому не говоря, поставит вас в безвыходно фальшивое и неловкое положение, сюрпризом для вас устроив вашу судьбу, причем, будучи сам очень щепетилен, другим права на щепетильность не дает: «Бредит, бестия, — как будто благородная!133». Это у него стариковская черта: полагать, что правила порядочности вовсе не обязательны для вас, если мешают вам поступить так, как ему хочется, и что это не правила, но просто глупость, молодость, самомнение, неопытность, упрямство, безрассудство и пр. Мне его постоянно жаль, я постоянно уступаю, — но теперь намерен поставить на своем. Вот человек, который мне принес только зло, неприятности, тяжелые минуты и огорчения. Таков он и для всех в жизни. Это трагический характер среди ничтожно мелочной жизни. И теперь ему тяжело, он утомлен жизнью, нетерпелив, доживает свои дни кое-как, неряшничает, — и все брюзжит, все зудит, всем и всеми недоволен. Вот решил, что я должен быть на службе: решение, положим, вполне разумное; но как оно достигается... Сперва меня к Губастову. Неловкость за неловкостью. Но, слава богу, обошлось. Тогда возникает Савич; что же изобретается? Чтобы мы с ним сошлись и Савич был мне как бы обязан, мне предлагают исполнять газетную работу по его поручению. Я иду и объясняю, что готов работать самостоятельно и писать, но писать буду по совести, а не по приказанию; словом, если Савичу нужно, чтобы о[б] их вопросах говорили, я буду говорить; но говорить буду только то, что с моими мнениями согласно. Савич, конечно, струсил и объявил Дашкову, что я страдаю манией величия, что со мною ни служить, ни работать невозможно. Все это, конечно, очень просто; но ведь С. Н. именно хотел, чтобы я вступил с Савичем в сделку: я ему бы угодил в газете, а зато он мне пособит на службе. Спорить было с ним бесполезно; я и поговорил с Савичем, будучи заранее уверен в окончании объяснений. Теперь вот любопытно, что еще мне завтра предстоит. Впрочем, Губастов — очень симпатичный человек. Я был бы рад, когда бы мне удалось поговорить с ним с глазу на глаз.
Жара сегодня смертная — так и жжет, голова вянет. Володька мой растет, хорошеет и крепнет. Сегодня начал делать несколько шагов, держась за руку одной только ручкой, хотя и спотыкается. И звуки его стали разнообразнее. Вообще успех его — несомненный и серьезный. Это невольно чувствуется. Ну, и прекрасно.
— 	Сегодня уехала Ольга. Она славная. Катя ее удивительно полюбила. Я Ольге все советую деньги беречь, — беречь и беречь, до последней крайности. А то профинтит — а в деньгах вся ее независимость, вся ее свобода. Она убедилась; да и нельзя не убедиться. Коли мне — мне\ — тошно приходилось, так что же с нею будет?
7 	Зак. 3719


98
Дневник Б. В. Никольского
4 июля, пятница. Ведь вот возьмите Петражицкого: он целиком продукт немецкой правовой жизни. Entwurf134 и Йеринг: вот его духовная атмосфера. Из полемики об Entwurf е он вынес свою Civilpolitik135, из вражды к Йерингу — многое в своей работе. И опуда, из берлинской цивилизации, приехал он в Россию. Никакой пользы от этого я не предвижу. Это человек уже затвердевший, хотя еще далеко не застывший. Но во всяком случае его мысль идет серьезно, прямо, своими путями. А н[а]пр[имер] Дювернуа производит на меня удручающее впечатление. Кудрявоотвлеченно, манерная ирония, поверхностный, но тонкий скептицизм, — хаос бликов, а не картина. Своих мнений не полагается. — Скучная компания эти юристы. Мертвечина какая-то. Не знаю, выдержу ли я среди них. Боюсь, что не выдержу. Впрочем, посмотрим, быть может и удастся колыхнуть эту трясину. Я всего больше рассчитываю на свою аудиторию. Аудитории у меня никто не отобьет. Но посмотрим, посмотрим; загадывать нечего.
5 июля, суббота. Суворов отрицает фикцию в Риме136, но едва ли прав. Первоначально в Риме производными лицами были только корпорации, т. е. союзы лиц, и о фикции не могло быть и речи, но как только возникла hereditas iacens, так возникли и намеки на фикцию. Кроме того религиозные понятия римлян помогали им обходиться без фикции: везде, где не хватало лица, являлось на сцену божество: si deus, si dea est, sub cuius tutela etc1. По-моему Гирке прав: хотя учение о фикции создано не римлянами, но оно создано для римского права, впору, как по мерке.
Относительно большинства моя мысль такова, что большинство должно признать решающим моментом только тогда, когда на то согласен наличный состав собрания, т. е. когда спорящие согласны решить спор подсчетом голосов; если же нет, то необходим суд и большинство вовсе не решает вопроса. Но там, где речь идет не о мнениях, а о прямых интересах, там, разумеется, меньшинство должно уступить большинству.
У 	Шереметьева в его пожарном обществе члены делятся на 1, почетных, 2, соревнователей (которые только жертвуют не ниже известного размера), 3, действительных (которые участвуют в команде и делают надлежащие членские взносы) и 4, дружинников. По Шереметьевскому уставу их права не равны. Это не только разумно, но и справедливо. Возьмем любое акционерное общество: его личный состав тоже распадается на три класса: 1, учредители — те, кто создает предприятие; 2, действительные акционеры — те, кто вступает в предприятие, т. е. бывает на собраниях, интересуется самым ходом дел и пр.; 3, акционеры — те, кто предприятием не интересуется, но только помещает капитал ради дивидендов. Последней категории вполне подобны владельцы облигаций. Мне кажется, что справедливость требовала бы принимать во внимание разницу между этими категориями при распределении прав между акционерами.
7 июля, понедельник. 2 года как мы женаты. Володька продолжает развиваться и пожинать бесчисленные лавры. Он пользуется удивительным успехом и как-то сразу становится всеобщим любимцем. Это у него в мать, да и характером он на нее похож, только будет побойчей да порешительней. И прекрасно. Чем энергичнее, чем тверже за себя человек умеет постоять, тем и для него лучше, и для других, и тем мне симпатичнее. Я все-таки часто теряюсь, охотно уступаю, вообще, слишком
1 	Если есть бог, если есть богиня, под чьей опекой находится и т. д. (лат.).


1897 год
99
бываю рассудителен; зато в восторг прихожу, когда человек за себя до конца стоит, — и безрассудно, а хорошо. Деятельное, полное инициативы и самозабвенного упорства чувство справедливости, не пренебрегающее никаким оружием, но не идущее ни на какие компромиссы — вот мой идеал мужества. Оно может, оно должно быть мягко, кругло; но несокрушимо. — Поскольку могу и умею, это и буду в детях развивать. Как можно больше инициативы, находчивости и хладнокровия. Неизменность требований и полная свобода в отмежеванном пределе — самая лучшая педагогия. Где нет запрещения или требования — делай, что хочешь и как сам знаешь. Мне этого постоянно недоставало. И у меня сначала вовсе не дурной был характер; все это во мне развила мать. Запрещения всяких пустяков зря чередовались у нее с отменою всяких требований; и в том и в другом главную роль играло настроение. Неповиновение было расчислено по самой фантастичной лествице наказаний, — точно за непослушание наказывают! При непослушании нет степеней: всякое непослушание должно быть сломлено, тогда и наказания не нужны будут. Привычка все сделает. Беспрекословное и немедленное послушание появляется там, где вкоренилось твердое сознание, что непослушание или послушание не сразу и бесплодно, и невыгодно. Дети слушаются, уважают и истинно любят не тех, кто их балует: этих они мучают, — но тех, кто справедлив и последователен.
9 	июля, среда. Отцу было бы сегодня 61 год. Подумать, что мне — 27-й год... «По привычке считали меня все еще очень молодым человеком», писал Пушкин в этом возрасте137 Должно быть, я подвержен такой же привычке, ибо считаю себя все еще очень молодым человеком. И считаю не рассуждением, а инстинктом, нутром. Да едва ли я когда-нибудь и перестану быть молодым — в известном смысле, конечно. — Сегодня кончил о лицах. Медленно идут занятия. Но жары стоят тропические — хоть умирай. В свободное время я нянчусь с Володькой и занимаюсь садоводством: поливаю цветы, полю клумбы, охочусь на кротов, подчищаю дорожки. Уголок наш выглядит очень чистеньким и изящным. — В общем теперь saison morte1. Новостей и событий не полагается. Англичане что-то такое праздновали — не разберешь, что именно: то ли, что у них 60 лет числилась во главе государства какая-то мещанская добродетельная корова138, или то, что наконец они на весь мир провозглашены явными пиратами. Но все равно, своего упадка им не прикрыть никакими фейерверками. — Благотворнейшим для мира явлением было бы, если бы Германия скушала Англию; тогда и с Германией было бы легче сосчитаться. Да, вот, подите же: поехали nach Afrika, nach Kamerun11, — а в Австрии славяне шевельнулись. Отлив в море — вот и двинулись потоки из богемской котловины. Не разберешь, как тут и делить Пруссию. Австрия видимо превращается в конституционную славянскую федерацию и немцы не находят в ней места. Я думаю, что все-таки можно в нее же (вали в мешок, дома разберем) вдвинуть и католическую южную Германию, а северную выпихнуть в Африку. Немцы с братушками прекрасный букет, черт их дери обоих. В общем, конечно, все это несущественно. Видно только одно: политика мира движется на ощупь и впотьмах. Все «поддерживают мир» — т. е. делают шаг на месте, не знают, что делать, как
I Мёртвый сезон (фр.).
II В Африку, в Камерун (нем.).


100
Дневник Б. В. Никольского
быть, куда, зачем идти. Надолго ли это? Чем дольше, тем лучше. Лучше бездействие, чем «бух осел и с филином в овраг!139»
10 	июля, четверг. Данилевский-то России предлагал стать славянской федерацией; но это бредни фантазера140. Россия федерацией быть не может. Как мечта оно очень мило, но в действительности — абсурд. Федерация моря с чайками и рыбами. Другое дело Австрия — это окрошка, зверинец национальностей и племен, Ноев ковчег: и чудесно, и федерируйтесь на здоровье.
Нет хуже мученья в жизни, чем проклятая прислуга. Прислуга — это худшая из египетских казней141. На этих скотов поганых нет ни управы, ни закона. Может быть это чрезвычайно либерально, — по крайней мере неудобнее, нестерпимей и возмутительнее ничего быть не может. Прислуга1 — это нечто более фантастичное, чем петербургская погода. Каждая минута несет вам сюрпризы. Иметь верных и надежных людей невозможно, а иметь постоянную, не сменяющуюся по нескольку раз в год прислугу могут только миллионеры. Вы нанимаете прислугу с мытьем посуды. Она согласна, идет; через неделю уходит: не могу мыть посуды. Вы нанимаете прислугу, все довольны три-четыре недели; затем начинается неряшество: бульонные полотенца служат для тасканья дров и т. п. Вы делаете замечание — Вам говорят, что в ту минуту нечем другим было. Вы говорите, чтобы впредь этого не повторялось и получаете (если не мужчина или не внушаете страха, как н[а]пр[имер] я) в лицо грубость и затем заявление, что и не носили дров. То, что Вы отняли, вынули из вязанки, — это не смущает. Вы должны отказать. — Вы нанимаете кухарку, которая все берется делать; оказывается, что она не умеет яйца сварить вкрутую. Вам грубят, Вас обкрадывают, не исполняют своих обязанностей; единственный способ заставить работать — самому ходить по пятам и следить за каждым движением; но тогда немедленно уходят. Наше подлое неряшество и недобросовестность просто заедают Вас со всех сторон, и при этом — никакой надежды на улучшение, разве если человек от Вас косвенным образом зависит. Хорошее обращение, хорошая плата, — это все не имеет никакого значения: где нельзя украсть, бездельничать, неряшничать, — там жить не станут. Вам портят вещи — и это все пропало, потому что Вам с них нечего взять. И никакой управы. Удержать прислугу нет возможности; что бы с нею ни случилось, все для нее проходит безнаказанно. И это в Петербурге; теперь, попадите-ка в Любань: из города никто не едет, а в Любани никого нет. Сущая погибель. А н[а]пр[имер] дети: их никому нельзя доверить. Раб, крепостной — эти могли быть истинными педагогами, пестунами и менторами, ибо их жизнь была связана с Вашим родом, с Вашим домом; а теперь — разве можно кому-нибудь доверить ребенка? Скажут: кормилице. Но я думаю, что скажут только холостяки. Кормилица — нечто неизмеримо более ужасное, чем простая прислуга. Кормилица над Вами издевается, кормилица тяготится ребенком, кормилица его заражает, мучает, вгоняет в болезни... Ужасно жить при этих условиях. Я уж не говорю о том, что человеческие отношения невозможны: тогда Вы погибли. Единственный метод обращения — неизменный холодный тон и ни слова кроме приказаний. Тогда Вас боятся и не смеют заявлять претензий. Единственная прислуга — это немки, чухонки, эстонки и т. п. Эти работают, с этими можно жить. Я не знаю, когда конец этой пытке. И ведь при наглой лжи и столь же наглом за¬
1 Подчеркнуто карандашом.


1897 год
101
пирательстве — невероятные претензии, в виду которых всякое ваше требование принимается и выдается за личную обиду, служит поводом к нах[а]льным грубостям, всевозможному изъявлению неудовольствия и т. п. Только при нашей косности возможна такая унавоженность всех личных сношений по хозяйству. Вопиющее зло, не терпящее дальнейшего к нему равнодушия.
Сегодня перечел знаменитое «приложение III» Савиньи с его критикою понятия жизнеспособности. Там много дельного и верного, но по существу он городит вздор. Во-первых, современная медицина по множеству признаков очень достоверно определяет месяц родившегося плода; во-вторых, он рассматривает жизнеспособность самостоятельно, между тем как она касается только умерших. Для того, кто жив, не нужны никакие признаки жизнеспособности, их важно выяснить только для того, кто умер. — Вообще же, — я нарочно просмотрел Жука142, за неимением лучшего, — дети или родятся мертворожденными, чему полной аналогией можно считать выкидышей (по-римски) и всех не выживших недоносков (по-моему), или умирают во время родов, или непосредственно после родов, если не успели умереть во время их, или, рождаясь полумертвыми, оживают. Все это формы асфиксии, согласно которым медики и различают: 1, мертворожденных, 2, умирающих, 3, мнимоумерших. В свою очередь мертворожденные бывают: 1, умершие и потому выкинутые,
2, 	умершие во время родов от неблагоприятных условий. Согласно этому и должно1 делить новорожденных на два класса: жизнеспособных и нежизнеспособных, а признак жизни откинуть совершенно, как вносящий излишнюю путаницу. Мне кажется, что и в уголовном праве это содействовало бы значительно большей простоте и справедливости суждения: пришлось бы — и вполне справедливо — совершенно откинуть вопрос о жизни плода или ребенка при вытравлении или детоубийстве: карая вытравление безусловно, странно поступают иные, проповедуя послабление кары для детоубийцы, пытавшейся убить мертвого ребенка. Тут нужна строгая граница: нужно не смешивать покушения над негодным объектом с покушением над нежизнеспособным ребенком. А ведь как это трудно! — Итак, жизнеспособными признаются 1, живые, 2, те из умерших, которых смерть не явилась исключительно11 непосредственным продолжением их утробной жизни и родового акта. Напротив, нежизнеспособными признаются умершие 1, недоноски до 7-го месяца включительно, 2, умершие до родов, 3, умершие во время родов, 4, умершие вследствие родов, 5, органически нежизнеспособные, т. е. а) нечеловекообразные уроды и б) пораженные такими органическими пороками, в силу коих их утробная жизнь уже является случайною. Таким образом ребенок, родившийся и сразу умерший вследствие того, что был заражен сифилисом — жизнеспособен.
11 	июля, пятница. Кроил «Смесь»143, читал Жуковского «Болезни новорожденных детей», составил, переписал и подписал условие с Вейштортом о квартире, которую выторговал у него за 260 рублей, и думал о физических лицах. Вот, право, тема для диссертации: критическая теория простого лица. Ознакомиться с главными курсами детских болезней и гинекологическими по важным для меня вопросам не трудно; а богатство выводов — огромное. Во всяком случае для меня и теперь ясны категории новорожденных с точки зрения теории лица: 1, вытравленные,
I Далее в тексте зачеркнуто: смотреть на.
II Вставлено над строкой.


102
Дневник Б. В. Никольского
т. е. утробные плоды, изгнанные из матки до наступления естественных родов как медицинскими, так и немедицинскими средствами самою беременной или другими лицами, как по злому умыслу, так и по грубой неосторожности... Впрочем, детали другой раз; теперь только категории: 1, вытравленные; 2, выкидыши; 3, недоноски; 4, убитые; 5, мертворожденные; 6, уроды; 7, увечнорожденные; 8, недужнорожденные. Объяснения нужны к двум последним категориям. Увечнорожденные — те, для которых самый акт родов и его условия оказались настолько тяжелыми, что смерть явилась прямым последствием их, — н[а]пр[имер] тяжело асфиксированные, — хотя бы они и жили несколько мгновений и даже часов. Недужнорожденные — те, которые родились больными и выздоровели или умерли. Эти всегда лица, ибо для смерти от болезни необходимо быть живым и не быть органически нежизнеспособным. — Третий раз зовут спать.
12 	июля, суббота. ‘"Вытравленный, т. е.-1 утробный плод, изгнанный из матки до наступления естественных родов, как медицинскими, так и не медицинскими средствами, самою беременной или другими лицами, как по злому умыслу, так и по грубой неосторожности11, признается лицом, но в отношении виновных в вытравлении только к их невыгоде111. Нет, надо сперва составить начерно.
Вот чистовые тезисы.
§ 1. Всякий, не обнаруживающий непререкаемых признаков смерти человек, начиная с момента рождения, т. е., независимо от целости пуповины, совершенного отделения утробного плода от тела матери, считается лицом, как впредь, так и за все научно-вероятное время утробного развития.
§ 2. Вытравленный, т. е. утробный плод, изгнанный из матки до наступления естественных родов, как медицинскими, так и не-медицинскими средствами, самою беременной или другими лицами по злому умыслу или грубой неосторожности или1У врачебному совету для спасения жизни или здоровья беременной, как с ее ведома и согласия, так и помимо ее ведома, признается лицом, у хотя бы иУ| оказался мертворожденным,~у но в отношении виновных в вытравлении только к их невыгоде.
§ 3. Увечнорожденный, т. е. умерщвленный или смертельно поврежденный до окончания родового акта мерами, принятыми ради спасения жизни или здоровья беременной, признается лицом, хотя бы и оказался мертворожденным, но в отношении родильницы только к ее невыгоде, если эти меры были приняты с ее ведома и согласия, и в отношении лиц, на такие меры помимо ведома родильницы уполномочивших, только к невыгоде этих лиц.
§ 4. Убитый, т. е. мертвый младенец, обнаруживающий научно-вероятные признаки посягательства^1 на его жизнь или утробное существование, хотя бы и не
VIII
имелось основании считать это посягательство единственной и исключительной
14 Исправлено из: Вытравленным признается.
II Далее в тексте было зачеркнуто после точки: Вытравленный плод.
III Далее в тексте зачеркнуто: если не удалось спасти жизнь плода.
IV Далее в тексте зачеркнуто: совету доктора для.
v v Вставлено над строкой.
VI Далее в тексте зачеркнуто: с непререкаемыми признаками мертворожденности.
VII Вписано более светлыми чернилами над зачеркнутым: покушения. vm Вписано более светлыми чернилами над зачеркнутым: покушение.


1897 год
103
причиной смерти, признается1 лицом11 за время от научно-вероятного срока его111 зачатия до научно вероятного срока смерти, ближайшего ко дню врачебного исследования трупа, но в отношении лиц, виновных в этом посягательстве^ по злому умыслу или грубой неосторожности, только к их невыгоде.
§ 5. Мертворожденный, т. е. утробный плод, отделившийся от тела матери у”без непререкаемых признаков жизни,"v лицом не признается.
§ 6. Урод, т. е. нежизнеспособный вследствие органических недостатков или пороков развития утробный плод, отделившийся от тела матери с признаками жизни, прекратившимися затем исключительно и непосредственно вследствие физиологической конституции плода илиУ1 обусловленных исключительно и непосредственно ею болезненных процессов, независимо от их продолжительности, лицом не признается.
§ 7. Выкидыш, т. е. утробный плод, по научно-вероятным признакам до начала 7-го месяца беременности, случайно или неосторожно, изгнанный из матки с наблюдавшимися, но прекратившимися затем исключительно и непосредственно вследствие преждевременности родов, признаками жизни, независимо от их продолжительности лицом не признается.
14 июля, понедельник. Приступаю к вещам. Эти дни у меня какое-то тоскливое состояние, положительно не понимаю отчего. У томленья нет, а усталость какая-то всю душу напитывает. Купался эти дни, и очень хорошо. Место хотя немного в Тигоде144, но воды много и глубина довольно значительная — сплошь покрывает меня и вытянутые руки, а дна не достать. — Сам не знаю, что за тревога. Не поворот ли в моей судьбе происходит где-нибудь там, за пределами моего расчета и предвидения? Пора бы. Хотя какой же тут может быть поворот? Вот разве мои «XII таблиц» мне что-нибудь завоевывают. А я о них как-то забыл, точно их и не было никогда. Написано — и с плеч долой.
15 июля, вторник. Осел Розанов с целым фельетоном, с целым веером вонючей дрисни по поводу Спасовича и Пушкина145 Не понимаю, чего они стараются? Сказал Спасович что-нибудь новое? Ничего. Ознаменовалось его шамканьем какое- нибудь новое явление, событие? Нимало. Чего же лезть на стену? Еще газетной заметочке можно дать место, да и то в легком роде. А тут — статья за статьей. Глупые люди. — Но у Розанова я прочел одну забытую мною, но, помню, сильно меня прежде смущавшую фразу, хотя, как будто и перевранную: «черт меня дернул с умом и талантом родиться в России»146 Это типично дворянская фронда. «Наше северное лето — карикатура южных зим»147 и т. п. Это все сводится к положению: «Я презираю мое отечество (барское чувство, развившееся именно в дворянстве, т. е. выдуманном заграничном сословии; в дворянстве не оскудела кровь Иванушки
I Исправлено из: признаются.
II Исправлено из: лицами.
1,1 	Вписано над зачеркнутым: их.
1V 	Вписано более светлыми чернилами слева от зачеркнутого: покушении. Последнее вписано основными чернилами над зачеркнутым: отношении.
vv Исправлено более светлыми чернилами из (первое и последнее слова зачеркнуты и текст вписан над ними): с непререкаемыми признаками смерти.
VI 	Первые две буквы дописаны карандашом.


104
Дневник Б. В. Никольского
из Бригадира148), но... (не помню, кажется «мне гнусно»), если иностранец разделяет со мной это чувство»149. А это вот в нем кровь заговорила, русская, а не «господское» фанфаронство. «Прекрасное терзает одних избранников своих»: упрек Пушкина касается жизни, а Россия тут ни при чем. Но это дурная манера людей: когда они говорят о жизни, то говорят о той жизни, которую знают, и потому постоянно прибавляются неуместные «мы», «у нас», «наш» и т. п. Свое тут ни при чем, разве в качестве образчика всеобщего.
Проныра Ухтомский везде юлит. И вот из этаких пролаз выходят — тоже! — «государственные люди». А тут еще и Сигма на придачу. Грязная шайка проходимцев. Нечего сказать, хороши «люди нового царствования»! Ухтомский, чван[н]ый дурак Оболенский, достойный такого товарища Горемыкин, — не разбереш[ь], кто из них более не на месте. Не гнусное ли это чувство, что один человек между юристами, да и тот Петражицкий? Не могу выразить словами то чувство полного одиночества, которое неизменно мучит меня всякий раз, как я думаю о любой сфере нашей теперешней жизни. Александр III, царство ему небесное, подготовил почву для гениального инициатора, для укрепителя и строителя сильной России: а теперь — что теперь? Теперь инерция благонравия. Эта инерция уже государственное бедствие. Теперь надо пользоваться установленным равновесием, теперь нужно строить, нужно действовать, нужно преобразовывать... А где эти люди инициативы? Слепые исполнители или пролазы и хищники. Слепые, вроде Коковцева, Плеске, Остроградского и им подобных; а наряду с ними — мазурики, обделывающие свои делишки. О такой бесформенной слякоти, как н[а]пр[имер] Саломон, я уж и не говорю. А литература! — Одними стариками жизнь кое-как еще держится; но старики устают, умирают, сходят со сцены; у меня точно раны на сердце от этих смертей. Удручающее чувство. Два Муравьева150 было возбудили во мне надежду — но увы, на минуту. Где ж им до Лобанова151! А уж про юстицию и совсем молчу. Кроме фраз и исправных речей у него ничего. Вообще каждый день растравляет и бередит мое больное чувство от смерти Александра Ш-го. Остается верить в себя да в свою звезду: авось и моя копеечка не щербата будет. Но едва ли мне придется когда- либо действовать; теперь это слишком нужно, чтобы было возможно; вероятно, придется думать и учить, вербовать и одушевлять деятелей, создавать школу, учеников и деятелей. Да и то — подумать только об атмосфере профессорской среды...
Я к этому еще хотел прибавить. Предположим, что миссия Ухтомского152 составит успех в нашей истории; я готов даже допустить теперь же, что составит; но все, мною сказанное, остается тем не менее в силе. В политике, как в хозяйстве, есть своя инерция, есть текущие нужды; каковы бы ни были люди, эти нужды будут удовлетворены, инерция предрешит события. Но ведь политика Дальнего Востока создана покойником Лобановым; Витте напрасно вертелся у него между ног; Ухтомский к Лобанову и на порог не попадал; Витте хотел только примазаться к событиям, выжать из них соку и отличиться; Ухтомский шел напрямик и желал чего-нибудь сорвать; а Лобанов глядел в историю глубоким взором истинного Рюриковича. Какая шушера все эти Витте рядом с ним! И вот, Горемыкины «упорядочивают» внутренние дела, Муравьевы — иностранные, Ухтомские открывают китайские банки153, — все это инерция. Где творчество, живая жизнь, — вот вопрос. Наши успехи — наследие Александра Ш-го; что не его наследие — увы, благонравно... Глубже поветрий все это не идет. Затеяли народное просвещение: пре-


1897 год
105
красная затея; но кроме слепого благонравия ничего тут не видно. Затеяли дворянский вопрос: правильное политическое чувство; но кроме благонравного постоянства я ничего не предвижу. Затеяли пересмотр Судебных уставов: давно пора; но благонравно ограничились корректурою. Конечно, без опечаток (разумеется, юридических, «я в переносном смысле говорю»154) — лучше, грамотней; но лучше ли, если политическая пошлость грамотна? Ее природа требовала неясности правил о букве i. И все так. Кончается благонравием. Черт его дери.
17 июля, четверг. Вчера дурацкий фельетон какого-то Буткова о «супружеской корреспонденции»155 Тема во всяком случае юридическая. Рассердился я на пошлость этого Пупкова и залпом написал статью о свободе тайны156 Вышло очень недурно. А мне нужно рублей 25 заработать: я хочу их в награду дать Авдотье за ее образцовый уход за Володькой. Большие деньги, тем более для меня; но дарить, так дарить; а она нам прислуга идеальная, — не прислуга, а свой человек. Ну, написал. К несчастью Суворин в городе: без него было бы гораздо легче поместить; но, быть может, помешу и с ним. Завтра поеду в город поговорить по поводу квартиры, складов Кокорева и прочего, заодно и о статье. Коли пройдет, так это будет очень кстати. По логичности и оригинальной смелости в постановке вопроса статья совершенно моя. Очень она урезана; да подробнее в фельетоне и немыслимо.
— Кстати, вчера в газетах, что Петражицкий назначен в комиссию по составлению гражданского уложения. И хорошо, и худо. Не нравится мне его дезорганизующая «просвещенность» и берлинская современность; а затем он истинный юрист.
— В остальном ничего нет нового. Чует только мое сердце, что нам, да разве еще французам, придется платить за греков контрибуцию туркам157, потому что грекам все равно платить нечем, а мы турок1 по родственному благонравию158 из Фессалии выгнали. Курам на смех. Несколько десятков миллионов плакали. Видно, у нас денег больно много.
18 июля, пятница. Летний кризис. Это унылое состояние мне хорошо знакомо. Ни мыслей, ни охоты заниматься, — только вялое недовольство. Коля Савельев обучал неопытную молодежь, что у приличного военного должен всегда быть такой вид, будто он всем доволен, а у приличного штатского — будто он всем недоволен, во всем видит беспорядок и безобразие. По этой классификации я вполне приличный штатский. — В город еду завтра, сегодня не собрался.
19 июля, суббота. Был в городе, по делу о квартире, у тетки — там ничего нового — и у Суворина. У него сидела Яворская. По моей нелюбви к актрисам я вызвал его в библиотеку и очень осторожно ввернул ему клеветой. Принял. Я попросил вписать еще несколько поправок и простился; затем отнес в кабинет. Там сидел Буренин, приветствовавший меня точно близкого родственника. Я к нему относился с покровительственной иронией, — прием, перед которым он совершенно пасует. Злится на меня, старается уязвить, но пасует. Затем Яворская. Блядь дурного тона. Аффектированная небрежность и мазками — «денег стоящая чистота»159 актрисы. В целом — писсуар, декорированный национальными флагами в царский день. Лицом она похожа на горничную модной француженки в Петербурге. Голос как у павлина, — какое-то чревовещание, переходы от крикливых и пронзительных
1 Далее в тексте зачеркнуто: из.


106
Дневник Б. В. Никольского
верхних нот к бурчанью брюшным басом. Она мне показалась беременной; но быть может это у нее всегда такой истеричный вид. Вообще тяжелое впечатление. Я старался с нею не говорить, хотя она со мною заговаривала. — Суворин сказал, что клеветой будет читать Буренин; Буренин сказал, что прочтет, но что, как юристу, даст и Коломнину читать. Я от них к Коломнину — попросил его не придираться зря. Затем, встретив мельком Афанасьева и Амфитеатрова, домой. Жара, духота, уныние в городе — невыразимые; вернешься в Любань — сущее блаженство.
20 	июля, воскресенье. Должен завтра ехать на 2-3 дня в город убирать книги, вообще делать черновую уборку квартиры. Скучно немножко; ну, да ничего не поделаете. Эра конституции прошла. Мода столетия миновала. Трезвая действительность достаточно выяснила сущность «представительного правления». Понемногу социализм начинает идти на компромиссы с монархией (как радикальное учение, ибо монархия — радикальный образ правления), а враги монархии сливаться с врагами порядка вообще, т. е. уходить в меньшинство. И прекрасно, это добрые знамения. У нас не хотят только из упрямства примириться с монархией, да разные тупоумные гешефтмахеры1 вроде стасюлевичей лгут и скулят. Никто у нас не убежден в конституции. Но этого мало. На этом нельзя стоять. Надо идти вперед, нужно творчество. Издохшей конституции нужна смена. И эту смену я себе выяснил; но проводить ее не сбираюсь. Пусть она вырастет, как горчичное дерево из зерна, из этого дневника. Пока я доволен тем, что вижу и могу показать другим. А затем надо работать, «жизни мелочных помех не замечая». Так и будем.
25 	июля, пятница. Понедельник, вторник и среду провел в городе, где все-таки не успел до конца уложить книги. Виделся с Петражицким и кажется с ним сошелся. Он симпатичный человек, хотя в нем есть глубоко скрытая, но сказывающаяся струйка ubi bene, ibi patria11 Это польская струйка, и преподлая. Поляк или идет с аукциона, или — завзентый160 Завзентых я люблю, аукционных — недолюбливаю. Но Петражицкий не Фаддей Булгарин; Петражицкий только человек без родины. Он то же, что римские вольноотпущенники161: чужая кровь в империи. У Петражицкого нет рода, а с нами он не сжился. Но в целом он мне симпатичен. Робок он ужасно, легко теряется и еще легче увлекается, но упрям и спорщик, как истинный поляк. Я обещал ему клеветой о его книге; он к этому отнесся с поразившей меня чувствительностью. Как, вообще, люди малодушны и пристрастны, — это просто удивительно. Их воззрения всецело зависят от личных антипатий и симпатий.
— 	В среду у нас было «грандеву»162 у Лейнера и разговор имел принципиальный характер. Для меня Петражицкий отчасти выяснился, хотя его целью больше было выспросить, чем высказаться. Газетное равнодушие к религии, газетное понимание христианства, т. е. покровительственное признание «софистикой» христианской догмы при полном незнакомстве с нею, ординарный, стихийный демократизм, сам по себе благородный, но лишенный всякой индивидуальной окраски, довольно дешевый утилитаризм, жиденький интерес к искусству, не идущий дальше способности находить удовольствие в иных эстетических впечатлениях, — словом, нечто очень знакомое всем вам. Узкий и безличный ум; но крепкий и сильный. А в то же время много душевной теплоты, много чистоты сердца, да и сердце теплое, това-
I От нем. Geschaftmacher — ловкий делец, спекулянт.
II Где хорошо, там и Родина (лат.).


1897 год
107
ршцеское. Стоек в привязанностях, скрытно сдержан, т. е. непримирим, во вражде, простодушен в преклонении, легкомыслен и скоропалителен в пренебрежении, — настоящий поляк. — Вот посмотрим, что-то он издаст теперь: две книги разом163
28 	июля, понедельник. Субботу и воскресенье провел в городе. Встретил Ефимова, который несомненно не питает уже ко мне никаких доброжелательных чувств, если и нельзя сказать, чтобы он питал чувства недоброжелательные. От него узнал
о 	сумасшествии Коркунова. Печальное известие. Написал Петражицкому, для которого это очень важно. Вчера встретился с ним у Лейнера и очень долго разговаривал. Он мне теперь и еще больше ясен. Я боюсь, что он дальше не пойдет и кончит праздными, беспочвенными бреднями; хотя решать мудрено. В этом человеке смесь высокого и сильного ума с обрусевшим поляком и обеспочвленным «интеллигентом». Драгоценная сила в ничтожном сосуде. Не нравится мне растянутость и вялость его мысли. Точно статистические доказательства. Это дельный, солидный и сильный профессор; но и только. Да и то еще, бог его знает, каков он окажется на кафедре. Увлекать он едва ли способен. — Его страсть — проекты в области высших обобщений. Пустое занятие. — От него услышал дикую фразу: «Неужели Коркунов заступился за этих бедных финляндцев?» Я допускаю, что можно из конституционного задора стоять за кого угодно; но произнести подчеркнутые слова, дикие до невероятия, может или только дурак, или только ум без будущности. Это значит: не знать дела, подхватить чужие толки, понять их по-своему и решить вопрос для себя раз навсегда. Это, извольте видеть, финляндцев — притесняют! Чухны — бедные\ — Да чухны-то собственно тут даже и не при чем; но вот эти молодцы вроде Мехелина — бедные\ — В своем роде это достойно раскольника. — Затем он мне жаловался на притеснения и ругал профессорскую среду. Ругал вполне справедливо, хотя поверхностно и слишком лично: ругал потому, что сам встретил интриги, недоброжелательство, подвохи и т. д. Странная причина. Вообще у него на каждом слове «зависть». Не знаю; те, кто видит к себе зависть, свидетельствуют только о своем излишнем тщеславии. — Но во всяком случае картина была довольно мрачная, и не только в виду умственного склада самого Петражицкого, но и объективно. И мне опять как-то стало не по себе, как-то вновь я почувствовал, что не уживусь и на кафедре. «О жизнь, в каком же я владении твоем не зритель грустно посторонний?» Уж не повторится ли со мной история Каткова? Шперк мне говорил, что Розанов от первых же впечатлений, мною на него произведенных, восклицал упрямо, что я — будущий Катков. Чего на свете не бывает. — Но вчера вечером, сидя при свечах в нашей городской квартире, я испытал припадок какого-то мрачного озлобления. Вся моя пресловутая церковность, вся моя потребность добиваться силы и влияния ради пользы для других, показалась мне нелепостью, глупым факирством. Страсти меня привлекают, но не увлекают. Я не могу жить страстями. Но если так, то самое лучшее — откупиться от жизни, погнаться за наживой, создать себе средства и жить рантьером? В конце концов я плюнул на эту мысль. Что за подлое малодушие. Бороться, так бороться. Я знаю, что профессорство — почетная нищета, затхлый угол интриг и предательства, трущоба жадных и своекорыстных ничтожеств, давящих все живое и самобытное; но я все-таки буду добиваться профессорства, ибо здесь я буду служить, буду приносить пользу, буду проводить в жизнь те взгляды, в которых жизнь и будущее. А если и профессура мне не удастся, если и в ней встречу я неодолимые преграды влиянию и деятельности, — тогда


108
Дневник Б. В. Никольского
я иду в журналистику: это у меня твердо решено. Если мне дан дар слова, живая мысль и смелость, то я не должен ими торговать. Конечно, легко бы было плюнуть на все и идти в адвокаты: кому-кому, а мне бы ничего не стоило составить себе состояние; но этого я не сделаю иначе, как под гнетом крайней нужды. Пока есть возможность, я буду еще бороться. Да и что за вздор: неужели мне не удастся? Все удастся, все сломится. Нужно только терпеть и работать. Ведь не так страшен черт, как его малюют. Вот мы и будем терпеть и работать. Не беда, если успех запоздает. Нужно только не останавливаться, нужно идти неудержимо, добиваться всего, точно ничто не достигнуто, пока не достигнуто все. Кто отдыхает на каждой ступеньке, тому высоко не взойти. Аминь.
31 	июля, четверг. Обстоятельства сложились совершенно неожиданно. Болотов Павел предложил С. Н. квартиру в его доме на Слоновой. Дом я знаю. Квартира
6 	комнат со всеми удобствами, кроме ванны, 45 р[ублей] без дров. Лучше и быть бы не могло. Но вот вопрос — относительно переезда в город: ведь это почти равносильно бесконечной рассрочке экзамена. Между тем здесь в Любани почти немыслимо устроиться с прислугой. Никто сюда не едет, а здешний народ — сплошь вор и плут. Кроме того и Катя очень устает, — хотя эта усталость и не зависит от любанских условий, разве в самой ничтожной степени; но, конечно, делать нечего: женился — капут, брат, изворачивайся! Ну, разумеется, тут же и главное мое бедствие — ее родители. Это нечто вроде подагры моей души: оставляй в покое, иначе хоть совсем ампутируй ногу; да и то не поможет пожалуй. Так и с ними: терплю и предоставляю им зудеть, только всячески избегаю всяких деловых разговоров с ними. Ведь они могли бы быть нам и полезны — но нет, они все делают так, что мы их избегаем как чумы даже там, где они были бы необходимы. Жалкие люди. — Теперь: переезд в город. Это равно удвоению расходов, бессмысленной затрате времени, отсрочке экзаменов и постоянной близости Шубинских, т. е. именно всему тому, чего мы избегали в Любани. Осуждать Катю я не могу: на ней нет ни тени; но что буду я делать — и вообразить не могу. Где же нам прожить в городе на 150 р[ублей] в месяц? Я сам прожил бы и даже роскошно, и долги бы уплатил; но теперь не я живу, а меня живут.
Вчера, возвращаясь из города, ехал вместе с Ефимовым. Он опять был довольно прям и доброжелателен; а может быть его недоброжелательство сдалось перед впечатлением действительности. Я был довольно в ударе и очень занимал его. Оказалось, что моя заметка о Грибовском164 вовсе не произвела дурного впечатления, что, напротив, о ней отзывались с похвалою, в особенности Латкин. Но вообще Ефимов какой-то странный человек: хороший в душе, но странный. Конечно, кто его знает!
1 	августа, пятница. Телеграмму переврали и пропал лишний день. Досадно.
— 	Темно как-то у меня на душе. Все так неясно, так неопределенно, так далека всякая мысль об успехе, — отовсюду зацепки, задержки... Странное дело: как мало я развертываюсь! Ведь н[а]пр[имер] стихи: до сих пор кисну с ними, ничего не завоевав себе. Да и во всем так. Личное свидание со мною в большинстве случаев все решает в мою пользу; а заочно — совсем не то. Теперь опять с моим фельетоном у осла Буренина что-то вышло. Ах, эти газетчики, чтоб им было пусто! — Завтра надо ехать. — Я читаю урывками сказки Афанасьева в третьем издании165 Дивное чтение. Правда, много грубости, нередко много вероломства, много простонародного, гомерического восхищения торжеством «плутоватого человека», — но сколько


1897 год
109
незыблемой веры в правду, величие и героизм! Эти грубости, эти мозоли мужицкой души слишком резки, узловаты, чтобы произвести дурное влияние; общее уважение к хитрости и находчивости, ко всяким изворотливым уловкам, само по себе еще не худое что-либо; и потому в целом впечатление от сказок высоко нравственное. Я мало знаю более назидательных книг. Жаль только, что мало в них настоящего русского языка, много потерявшего в записях; но и то, что есть, восхитительно. Нельзя не порадоваться, что Географическое общество предпринимает издание полного собрания сказок166 Замечу кстати, благо к слову пришлось: не поражало ли вас, как удивительно мало «простонародного» в самых беспримесных народных произведениях? Откиньте местный говор, областные слова, завитки 1_и прибаутки"1 рассказчика — и перед вами строго литературная речь, почти классическая по своей простоте. Для сравнения возьмите любое мнимо-народное стихотворение Ал[ексея] Толстого — и вы сразу увидите, в чем дело. Заметьте, что прибаутки прибаутками, а в основном русский рассказчик всегда полон важностью своего предмета. Вульгарность тона встречается только в фабричных песнях (солдатские песни — особая статья); а то, что п"кажется вульгарным, в сущности, простонародно"11. Иными словами, сказочники не были бы вовсе простонародны, были бы классичны, если бы сознавали свою простонародность. Между тем Толстой (Ал[ексей]) постоянно костюмирует в вульгарные обороты свои мысли. Накладные мозоли. Man flihlt die Absicht und man ist verstimmt111.
4 	августа, понедельник. 2-го ночью вернулся, а 3-го встал в 12 с тяжелою головою. Дальше — хуже; в ХЛ третьего не мог ходить, лег; голова горела, правый висок ныл как в ревматизме и вся правая часть лба, от уха до темени, к переносице и через глаз до уха, была чувствительна и болезненна, как назревающий нарыв. Ничто не помогало. Грел живот, компрессы на голову — все напрасно. Принял саграды167 — облегчения не было. К 6 часам стало рвать, но рвало только саградой, слюнями и слизью. Желудок вспучило, но ни отрыжки, ни газов не выходило. Рвота все возобновлялась, раз 5 до 12 ч[асов] ночи. Эфирно-валериановые капли вылетели обратно. Наконец я ночью решил поставить клистир и только тогда мне полегчало и я заснул с компрессом на животе. Сегодня еще нездоров: голова тяжела,1V желудок вспучен, слабость. И хоть убейте не понимаю почему вся эта история произошла. Вчера ничего не ел, кроме утреннего чаю с булкой; сегодня 2 стакана без булки утром — и нет аппетита. Третьего дня опять-таки ничего не съел и не выпил особенного: завтракал и обедал у наших, которые все живы.
Днем был осел Круглов — нестерпимейший из болванов в мире. Если бы не его благодушие, то я бы давно его выгнал. А добродушен он очень симпатично. Но осел — боже мой! Это какой-то сумбур скоропалительных нелепостей; его мысли точно муравьи по разрытому муравейнику мечутся: ни толка, ни порядка. Извел меня — еще больного — до злости. — У нас обедал С. Н., а мы у него чай пили. Говорили об иностранных языках. Я держусь того мнения, что раннее обучение
1-1 Вставлено над строкой.
1,-11 Исправлено из: вульгарно — простонародно. При этом часть нового текста вставлена над строкой.
III Чувствуется умысел, и это удручает (нем.).
IV Далее в тексте зачеркнуто: живот.


110
Дневник Б. В. Никольского
детей иностранным языкам ничего, кроме вреда, не приносит, и является лишь отвратительным предрассудком. Это не развивающее обучение, а дрессировка. Все, кто меня слышал говорящим и читал мои статьи, находят, что я говорю неизмеримо лучше, чем пишу. Отчасти особенности моей речи сохраняются в письмах, отчасти в этом дневнике; но все же очень мало. Спрашивается, почему моя речь, в которой идиотам даже понятны самые трудные вещи, становится недоступною в письме? Да все из-за иностранных языков. Возьмите С. Н.: какой своеобразный, типичный барский язык, коренной русский и типично барский: простой, твердый и умный; возьмите его статьи: несносно пошлый тон фельетониста «Северной пчелы»168 Так и везде и во всем. Чужие языки — растление родного. Изящный выговор никому не нужен; а знание языка так же легко приобретается, как и утрачивается. На кой черт мне легкий парижский выговор, если я знаю по-французски? Пусть я говорю грубо и тяжело: для меня довольно, если я могу всех понять и со всеми объясниться. А кто теперь хорошо говорит по-русски? Не знаю, не доводилось слышать. И потому моих детей я как можно дольше не буду учить языкам, но по-русски буду учить, буду упорно следить за правильностью их речи и выговора, буду учить их рассказывать, преследовать неточные и неправильные выражения. Пусть их мысль идет не намеками, кое-как подбирающими неточные слова, но ясными и твердыми положениями, ясными и цельными, как слово. Пусть они так же думают, как мужики говорят. А это можно только при глубоком чувстве языка, при живом и наивном его знании. Мысль человека не может принадлежать нескольким языкам. Более того: она должна быть его девственною жрицею. Огонь на алтаре пылает как язык, и мысль должна блюсти язык, как весталка пламень Весты169 А нашу мысль приучают к какому-то бессловесному блужданию. Мы все переводим наши бесформенные мысли на разноязычные слова. Мысль и слово у нас разветвились, и не живут одно в одном. Оттого у нас и нет ни языка, ни мысли. Язык наш пуст, а наша мысль бестелесна. Вместо речи у нас какие-то обрывки фраз, вместо связного и мерного потока мысли какие-то скачки, намеки, бесконечные подступы. Сколько прелести, силы, сколько истории слышится нам в любой метко и крепко выраженной мысли! Сравните речь умного мужика и умного фабричного: мы также нестерпимо пошлы пред нашими предками, как фабричный перед1 мужиком. — Авдотья говорит про Володьку: ишь какой заломыга11 Ведь это прелесть, ведь это перл сравнительно с нашим ломака или кривляка. Возьмите катины письма: какой прелестный (хотя часто безграмотный) язык! Дорого бы я дал за такую кровную цельность мысли! Но это свойство не приобретается, да и было бы неискренностью, что хуже книжности. Если же так, то нужно доводить до идеала свою речь: пусть она будет строга, точна и немногословна. Если речь ш-у нас411 не цветет, как в устах народа, то1У пусть она будет граненою мыслью. В том-то наша и беда, что мы не заботимся о словах; но без слов мысль — призрак, привидение, пьющее кровь языка: и язык мертв и вял, и упырь не жив. От этого несчастья я и хочу уберечь
I Далее в тексте зачеркнуто: рабочим.
II Последние три буквы вписаны над зачеркнутыми другими буквами.
111-111 Вставлено над строкой.
IV 	Вставлено над строкой.


1897 год
111
моих детей. Я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь так хорошо знал и французский и немецкий языки, как я, хотя по-немецки я говорю очень плохо; и потому говорю все это совершенно беспристрастно. Черт с ними, с чужими языками, лишь бы знать свой родной. Тургенев и ему подобные толкуют о «любви» к нему: это пошлый вздор. Могу ли я любить свое дыхание, свое пищеварение, свое сознание, свое кровообращение? А могу ли я жить без них? Пусть так же врожден нам будет и наш язык, пусть он будет живым дыханием, пищеварением и сознанием нашей мысли. В языке — наша история; бывают обороты речи, сочетания слов, в которых дышит дух тысячелетий, в которых ключ к целому миру мыслей, традиций и впечатлений. «Важно уяснить себе общий дух и общее направление всех наших действий и, утвердив себя в1 раз избранном направлении, никогда от него не уклоняться». Как это прозрачно и просто, — а между тем вы сразу чувствуете стиль духовной словесности. «Знающему наши законы известно, как иногда затруднительно бывает приурочить некоторые из отдельных указов и постановлений к своему месту в строгой системе гражданского права». Опять: какие круглые подходы мягкими словами к простой и краткой мысли! Первый отрывок — из Тертия Филиппова170, второй — из Победоносцева171 Это типы духовного и указного слога, со всей их историей.
— 	И как не похожи эти плавные, простые мысли на наши современные нарядные сентенции! Тут — продуманный, ровный ход рассуждения, дорожащего каждым своим шагом, для которого все существенно11 И вот задача нашей словесности именно в создании строгого стиля, бесконечно подвижного, утонченно чуткого и во всякой тонкости верного своей мысли, а в то же время сильного, крепкого и цельного. Такой язык не сочинишь: его дает нам только жизнь. И его я хочу дать моим детям. Пусть сами из себя его вырастят, не заглушая природное чувство чужими языками.
5 	августа, вторник. Желудок все еще закупорен, состояние ненормально. Приму касторку. — Сегодня в «Московских ведомостях» ряд интересных статей, особенно фельетон о Саше Шнейдере; но любопытна и передовица о переселениях, так как в ней все точки над i поставлены172. Переселение, говорится там, имеет смысл при перенаселении; в считающихся перенаселенными местностях бездна неразработанных земель; ergo перенаселения нет; ergo переселения вредны. При этом не говорится прямо, что не крестьянские земли пустуют, а говорится так: крупное землевладение имеет право на существование, а для этого нуждается в рабочих; потому крестьянские наделы должны быть ресурсом крестьянского хозяйства, но отнюдь не покрывать его потребностей. Но ведь это самый наглый социализм, столь ненавистный «Московским ведомостям»! Не логичнее ли рассудить: крупное землевладение возможно только при недостаточном наделе крестьян землею; стало быть оно враждебно хозяйственной самостоятельности крестьянства; стало быть оно вредно. Вопрос ясен: что важнее государству, народ или промышленность? Ответ еще яснее. Россия природой и богом предназначена быть социалистической державой без рабочих, т. е. без «4-го сословия». Мой идеал России — огромное потребительное общество, в котором народ, т. е. мелкий землевладелец, сидит на земле, исключительно ею владея; правительство же руками преступников произ¬
I Вставлено над строкой.
II Далее в тексте зачеркнуто: и между тем, как.


112
Дневник Б. В. Никольского
водит нужные для народа и себя продукты обрабатывающей промышленности. Производство рассчитано на внутренний спрос и им обусловлено. Идеал отдаленный, но осуществимый. А то, что пишут «Московские ведомости» — гадость. Если крестьяне с самого начала были наделены недостаточно, то это было гнусно и плоды этого — гнусны. Нужно было или не наделять народа землей, а провести его через кабалу зависимости. Это дало бы ему закал и выдержку, которой поневоле завидуешь в иностранцах. Или надо было отнять землю для народа, не убоявшись новизны дела, и государству стать помещиком. Сделали же ни то, ни се: народ из крепости перевели в полную свободу, а наделы дали ничтожны. Понятно, что никто не хотел идти на заработки, а кто хотел, шел в город, а не к помещику. Народ стал вор, плут и бродяга. Имея заручку в наделе, он плутовал, а будучи на своем наделе нищим, он норовил сорвать и вернуться домой. А кроме того переселялся. Никакие паллиативные меры тут не помогут. Нужно перерешить реформу 61-го года. Отнять землю нельзя, крепостное право создать вновь уже невозможно; значит надо отдать всю землю народу. В крайнем случае, по аналогии старой барщины, ввести рабочие повинности, вроде повинности воинской, если нельзя будет иначе. Факт тот же: государство должно стать помещиком, соединить в одно целое деревню, город и фабрику. Деталей я не касаюсь, я говорю об основной программе.
6 августа, среда. Все еще не в порядке. Касторка еле-еле подействовала; живот набит и заперт после касторки; но голова яснее. Ек[атерина] Ник[олаевна] в городе мучится животом: ergo, я захворал у них; но понять не могу, чем я себе подгадил.
— Вчера опять обед и вечер у Серг[ея] Николаевича]. Он очень добродушен и оживлен, хотя по всегдашнему выматывает душу из собеседника по поводу каждой мелочи. Вот уж мертвая хватка! Если он что-нибудь затеял, то он бьется всеми средствами, ведет отчаянную атаку всеми средствами, прилипает, пристает, — сущая погибель.
Изготовил рецензии о книге Тарановского и Мак-Колля173 Обед и вечер у С. Н., который очень скучает один, а с нами очень мил и оживлен. Там все Круглов, которому очевидно деньги нужны и он увивается, чтобы попросить побольше.
— А в общем скучно и пусто. Праздность, в которую я попал из-за переезда, меня так и томит, точно кошмар какой-то. Когда этому конец! — Любопытно, как поступят с Англией в виду готовящегося восстания в Индии. Полагаю, что ей придется очень плохо. Хотя покамест более надеюсь, чем полагаю.
Затеяно у нас новое гражданское уложение174 Оно нужно — это так; но оно преждевременно. Что могут нам дать эти комиссионные соломоны175? Если Савиньи требовал, чтобы немцы учились римскому праву, по которому они жили уже столетия, то тем более нам необходимо ему учиться. А мы ничему не учимся, ничего не знаем. Мы распущены и разнузданы. Нам необходима строгая, мужественная дисциплина; нам необходим отрезвляющий риск со всех сторон. Пока мы распускаемся, мы идем к упадку; и этого не должно быть.
7 августа, четверг. Статьи Каткова все еще не получены из Москвы, а я между тем с нетерпением их ожидаю. Мне удастся наконец познакомиться с деятельностью Каткова. Я ведь не читал ни одной его статьи и готов относиться к нему вполне беспристрастно; притом же я надеюсь в этих статьях найти первоисточник того, что теперь так замутилось вокруг в газетной сутолоке. Одно, в чем я заранее уверен, — это что я в них найду сильную индивидуальность, самобытный и цельный ум. Хотя н[а]пр[имер] статьи Ив[ана] Аксакова привели меня в уныние, когда


1897 год
113
я начал их читать. Это были только слова, в которых я не находил ни тени живого творчества. Это был толк славянофильского толка, и больше ничего. Конечно, все это было не глупо, все это было добросовестно, но к искренности своего я Аксаков не был способен. Это был Вл[адимир] Васильевич] Стасов, только сильнее, но зато1 с меньшим и более узким образованием. Аксакову нужна была догма, и на фоне этой догмы, как священник перед алтарем или иконостасом, он был великолепен. Его статьи — проповеди догматика, интересные тем своеобразным освещением с точки зрения его догмы, которое они дают событиям; но едва ли они могут кого-нибудь обратить в Аксаковский толк. Отчасти я вижу много общего в этом отношении между ним и Б. Н. Чичериным. Невыгода Аксакова в том, что он прилагал свою догму к мелким явлениям и событиям, скоро забывающимся и преходящим, и потому сплавлял свою догму по «реке времен» в неизвестность. Будь он ученым, его взгляды были бы долговечнее.
8 	августа, пятница. Только сегодня прекратил диету, но и то еще не могу похвастаться, чтобы был совершенно здоров. Катя меня эти дни с несравненным прилежанием пилит за решение переехать в город. Вообще время идет как-то бессмысленно. Я очевидно съел в городе что-то очень гнусное, — именно съел, а не поел. — Нет ничего удивительного в успехе у нас «социологии». Социология собственно коллекционерство бытовых явлений с произвольною группировкой, собирание марок: наша дикость (наша т. е. русской «интеллигенции», иначе — культурного мещанства) сказывается всего ярче в спорте и коллекционерстве. Естественно, что «социология» имеет у нас успех. Это алхимия в области общественных наук, сменившая схоластику естественного права. Конечно, если есть нумизматика, геральдика и сфрагистика, то как не быть социологии; но она — дело барское, а не хамское. А у нас ею хамы-то и занимаются, — хамы просвещения, конечно.
В Индии восстание176 Как я мечтал об этом восстании, как я нетерпеливо ждал его — и однако теперь как-то холодно к нему отношусь. Положим, все покамест в тумане; но я полагаю, что «час настал и грозен он», с позволения Хомякова, для «царицы морей»177 Вся деятельность английских министров за последнее время представляется мне какою-то содомскою слепотою178 «И сынов твоих покинет Мысли ясной благодать, И другой стране смиренной, Полной веры и чудес, Бог отдаст судьбу вселенной»179 Полагаю, что все это и происходит на наших глазах. Тем приятнее. Бог сам убирает Англию; Германией мы должны заняться. — Вильгельм как человек мне очень симпатичен; это истинный император; в нем есть истинное великолепие рыцаря, в нем история в ее лучших заветах; но он — труп. Он сам не знает, что ему делать, как быть, куда и к чему идти. Намерения у него прекрасны, энергии — бездна, и все это пропадает, ибо в этой энергии нет зерна, нет творческого двигателя. Это цветок на стебле, на котором уже не будет более отростков; когда цветок отцветет, начнется вымирание стебля. Да и на самом деле только Вильгельм, только он лично, придает некоторое благородство Германии. Недаром говорил знаменитый Струве, что характернейший антропологический признак германцев — подлость. — Немец не способен к творчеству, он способен только к порядку и упорству (прошу это понимать cum grano salis11, т. е. в том
I Вставлено над строкой.
II С щепоткой соли, т. е. в переносном смысле (лат.).
8 	3ак. 3719


114
Дневник Б. В. Никольского
смысле, в каком это верно). Немец может что-нибудь сделать только на подножии труда целых поколений. Beschaftigung, die nie ermattet, die langsam schafft, doch nie zerstort, die zu dem Bau der Ewigkeiten zwar Sandkom nur zum Sandkom reicht, doch von der grossen Schuld der Zeiten Minuten, Tage, Jahre streicht180 Это удивительно по-немецки. — Вообще Вильгельм — пышный Шиллер, как Бисмарк — хищный Гёте.
9 августа, суббота. Пора «Смесь» готовить. Эти дни я писал рецензии и был нездоров. Сегодня пишу необходимые письма, завтра делаю «Смесь», затем возобновляю зубристику. — Я доволен тем, что осилил понятие вещи. Вещь, или объект права, есть единица принадлежности, причем особенности вещей определяются в зависимости от условий, объединяющих вещь. Иная единица создана природой — тело, н[а]пр[имер] homo1, lapis11; иная целью, — н[а]пр[имер] дом; иная весом, счетом и мерой; и т. д.
10 августа, воскресенье. Завтра приезжает Фор181 Этот приезд ничего ровно собою не выражает, кроме множества мелочей, пересыпанных тщеславием. Но есть мелочи забавные. Мещерский негодует, что какой-то хор любителей сбирается петь Фору «Марсельезу»182 Не могу в этом пении усмотреть ничего предосудительного. Не все ли равно, что именно поет хор любителей? Марсельеза или «Не шей ты мне, матушка» — совершенно все равно. Другое дело — слова Мещерского, что мы должны, «любя» французов, оставаться вполне русскими. Это вот действительно верно и сущая правда. Я по «Русским ведомостям» слежу за речами на Московском врачебном конгрессе183: боже, какая белиберда, какой пошлый вздор, какие жалкие фразы, повторение полуграмотных lumina orationis111 убогих фельетонистов! Собрались в Москву врачи: осел Склифосовский находит уместным говорить о татарском нашествии и о том, что мы, де, спасли от азиатов Европу. Не Европу мы спасли, а себя спасли от Европы, благодаря татарам, — вечное им за то спасибо. Александр-то Невский тузил рыцарей, а не татар. Да и что за неуместные рассуждения! Уж если оглядываться в историю, так оглядываться с достоинством, толкуя разным диким медикам нашу славу, наше прошлое, нашу Москву. Медицина цветет лишь на богатой почве, лишь у взысканных обилием народов. Немудрено, что она запоздала в России, что только в наше время древняя столица приветствует в своем пределе представителей этой науки: наша история не славна богатством. Ее поток проложил свое русло. Наша земля была завоевана грозными хищниками — и стряхнула их гнет. Наша земля подчинялась единодержавным монархам — и не отреклась от них в годину глубочайших тревог и смут. Наша земля строилась на крепостном праве — и не знала феодализма. Наша земля выросла в величайшую по размеру государственную громаду мира и не знала политического хищничества. 1У“Наши законы полны заимствований, но не рецепированы in complexu184_lv Наша земля вела непрерывные войны — и не ими покупала свое величие. Наша церковь постигнута бедствием раскола — и соблюла неприкосновенно строение времен апостольских. Не богатством, не удобствами жизни, не земными и тленными успехами красно наше прошлое: из него вырастает величавая громада нашей единодержавной
I Человек (лат.).
II Камень (лат.).
III Цветы красноречия (лат.).
,V-IV Вставлено над строкой.


1897 год
115
государственности, нашей не изменявшей православию церкви, нашего народного единства, смиренно сияющего не пышностью, но подвигами родового служения отечеству и самоотверженного подвижничества. На это служение шли наши лучшие силы народные, — да и много сил нужно до сих пор для соблюдения устойчивости и устроения нашего обширного отечества. Легко уделять силы для научных завоеваний многочисленному и богатому народу в тесных границах обильной страны; и доныне мы во многом остаемся учениками запада, отдавая наших лучших людей служению государственному, еще доныне отыскивая свои точные границы, населяя
185
пустыни, считая миллионы сограждан , проводя дороги и наполняя запасами житницы. Наша мысль еще не отвоевала себе исторического досуга для научной работы, и только прикладные выводы знания жадно мы заимствуем со всех сторон света ради лучшего устроения жизни народной. Оттого и немного имен произносим мы в пантеоне науки; еще мы в долгу перед человечеством, и не отступаем перед его уплатою; мы чтим науку не меньше, если не больше других народов и радушно встречаем в стенах — и пр. Вот тема. Ее надо обработать, переменить порядок мыслей (церковь — поближе к началу), но речь может выйти прекрасная: правдивая, глубокая, полная мысли и достоинства. Такая речь ввела бы гостей в историю, встретила бы их гордыми воспоминаниями у порога Кремля. А то что они там бормочут? Цитаты из дурацких немецких учебников.
11 	августа, понедельник. Сегодня надо «Смесь» готовить, давно пора. — Эти дни я переживаю какое-то щемящее состояние скуки. Не могу поверить, чтобы это были последствия моего нездоровья; но причин не понимаю.
13 августа, среда. Газеты оставляют меня равнодушным. Я понимаю, что из монархических чувств должно было заботиться о блеске и радушии приема; но, вообще говоря, не вижу, чего ради тут неистовствовать. В конце концов нужны-то мы французам, а не французы нам; теперь перед нами заискивает весь мир; и нечего лезть на стену. Речи вышли бледны; это и понятно. И еще мне вот что не нравится: французам свойственны всякие демонстрации, манифестации и т. п.; нам они вовсе не свойственны. Когда француженки вешаются на шею нашим морякам, я не удивляюсь: это согласно с историей; но когда наши дамы обнимают французских моряков, мне как-то нестерпимо досадно. Политика не есть публичная проституция. Наши женщины не француженки и могли бы подумать о своем достоинстве. А что вышло? Ошалелые бабы считают своим долгом повторять француженок; а женщин-то русских и не видно. — Но, конечно, трудно тут разобраться. Мне во всяком случае как-то обидно и бесконечно стыдно за это бабье.
14 августа, четверг. Вообще я очень холодно встречаю и провожаю французиков. Черт их знает, я гораздо более тронут, когда они встречают наших, чем когда их наши встречают. Не знаю, отчего, но это так. Может быть вот почему. Они, французы, относятся ко всем этим манифестациям, телеграммам и пр. с необычайною серьезностью, придавая им в душе какую-то необычайную важность и значительность. Все это страшный вздор и чепуха; но они желают быть великолепными. Цель всей этой шумихи — обнаружить как можно параднее свои чувства. Все это для русского человека дико и фальшиво. Русскому свойственно радоваться своим чувствам, выражать их делом, но ему странны все галантности. Русскому человеку всегда потребно полное проявление его чувств, их адекватное воплощение, а не жужжащее, парадное проявливание. А так как адекватное воплощение редко возможно, а еще реже нужно, то мы по большей части долго бережем свои чувства,


116
Дневник Б. В. Никольского
если же проявляем их не-адекватно, то не можем остановиться на таком неполном проявлении и считаем его фальшью, неискренностью, ложью. Все, что должно только обнаруживать, кажется нам нестерпимою пошлостью. Я долго не мог примириться с манифестациями, н[а]пр[имер] в эпоху Буланже. Возьмите съезды: мы, русские, не можем к ним относиться с тою тупоумною торжественностью, как относятся на западе; мы или видим в них их сущность, т. е. считаем их коллегиальными пикниками профессионалов, или хотим сделать из них орудие революции. Оттого у нас так мало встречают сочувствия, так неискренно протекают всякие сборища, торжества и т. п. Никто не верит. Все ищут задней мысли, — и участники, и зрители. А н[а]пр[имер] немцы или французы — те священнодействуют; те искренни, те собою любуются в каждом слове. Тем никакой задней мысли не надо, те блаженствуют, довольствуясь кулисами. — А так как манифестации тем и отличаются от событий, что бывают сочинены и разыграны, то нам от них претит, мы теряемся и никак не можем соблюсти меры. — Я ждал с нетерпением газет, читал от строки до строки, — и оставлял равнодушно. Во всем приезде Фора только то и замечательно, что его отец Иоанн Кронштадский благословил. — Удивляюсь, что ему не объяснили необходимость побывать у Палладия, если не на богослужении где- нибудь в православной церкви. Нам нет дела до того, что они безбожники. Он — приезжий и должен чтить нашу жизнь.
16 	августа, суббота. Превосходна статья Мещерского о французах186 Это на редкость глубокая и верная статья. Такие статьи возвышают человека, хватают за душу, по избитому выражению «свет проливают», и не только свет, а и тепло, и смысл на события. Он пишет, что французы казались ему сиротами: как верно и глубоко! Политическое сиротство народа — какая прелесть! Какое уместное слово сердца среди политики, какой разумный и душевный фокус I_(=foyer, а не true11)-1 политического карнавала! — А «союз» мне, как и ему, не нравится, разве только это какое- нибудь специальное соглашение о частных вопросах. Если же договор обширнее, то я боюсь. Что написано пером, того не вырубишь и топором. Договор нам не нужен и, стало быть, вреден, если подписан; французам же он в лучшем случае бесполезен. Но если речь идет о частном вопросе, то, повторяю, он может быть при известных условиях необходим. — Но, вообще говоря, все события совершаются где-то внизу, у наших ног. Это все завоевания Александра III и мудрая политика Лобанова. Япония, Китай, Турция, Абиссиния, Италия,11 Австрия, Англия: вот его кругозор, вот полукруг, связанный его нитями. Александр дал тон, Лобанов — исполнил. Он возвел в принцип охранение status, quo ante: жарьтесь в собственном соку. Это политика веры в святость своего дела. И что же оказалось? «Внимает мудрым повеленьям тебе покорная судьба»187 Но бесконечно больно, что обоих нет. Как ни хочется себя утешить, ободрить, — ничего не выходит. Эх, Ваше Величество, никогда Вам не прощу, что мало себя берегли! Смерть Лобанова — прекрасна, так прекрасна и величественна, что благоговение перевешивает боль утраты; но смерть Александра — великий грех его перед народом. Не мог же он так слепо себя обольщать в своем сыне; как же мог он неряшничать? И главное, чем шире и ярче
м Вставлено над строкой.
11 	Направленность, ориентация, а не трюк (фр.).
11 	Далее в тексте зачеркнуто: Англия: вот с кем он.


1897 год
117
наши успехи, тем грознее будущее. Что потом? Что, когда1 посев Александра принесет все свои плоды? Да я и другого боюсь: боюсь я той дружбы, которою нас теперь отовсюду угощают. Избавь нас, боже, от друзей! — Радует меня, что Зиновьев в Константинополе; но ведь и он очень стар и слаб; после обеда он уж и спать хочет. Хотя на него я рассчитываю. Он мне представляется чем-то вроде С. Н. — Во всяком случае, теперь достаточно выяснилось, что реформа мира начнется с упразднения Англии; а затем можно будет приняться и за Германию. Поживем — увидим. — Одолел-таки res publico usui destinatae188 Вся их природа определяется iure reformandi11
18 августа, понедельник. Кончил о вещах. Мало. Но унывать не следует, потому что мне очень много мешали. Вообще унывать мне совсем не следует, потому что по-видимому приходится в первых числах мая ждать нового увеличения семейства. Это очень ощутительно в моем бедственном положении. Вот где кривая-то вывозить должна! Что я буду делать — и ума не приложу. Торопиться с экзаменом необходимо во что бы то ни стало, всего лучше сдать его в декабре; но что я успею сделать? Хотя утешаюсь тем, что понемногу, шаг за шагом, но я подвигаюсь и чувствую все более густой осадок знаний в мозгу: начинаю приобретать привычку запоминания; а как это важно для такой ленивой, беспорядочной и подвижной натуры, как моя, этого и не рассказать тому, кто сам не понимает.
Уехали французы, — и все успокоилось, хотя у нас в Любани никто и не беспокоился от этого приезда. — Мыслей у меня довольно много, хотя мысли все больше узкие, специальные, которых сюда вносить не стоит. Одно только могу сказать: изумительна косность мысли цивилистов. Улучшение науки идет у них микрометрически. Работы еще столько впереди и сделано еще так безобразно мало, что просто руками разводишь. Я понимаю, что в области гражданского права более, чем где-либо, справедлива поговорка «поспешишь — людей насмешишь». Но я предпочитаю смешить людей, чем улиток, неудачною поспешностью, благо во мне зубреж ничуть не подавляет критической способности.
19 августа, вторник. Сегодня много думал — всего больше относительно modus189 Мне сдается, что дело неладно и что установить понятие модуса мыслимо только на основании строгого пересмотра всего учения об условиях, которое мне представляется каким-то логическим пустырем, неприбранным местом. Возможно, конечно, и то, что понятие модуса есть просто продукт формалистического римского толкования сделок, державшегося слов, а не смысла. «Дарю такому-то 100 на покупку того-то»: это просто шутка, просто намек на старое желание, а вовсе не намерение принудить к именно такой, а не другой затрате. Самая формулировка различия модуса и условия сводится к различию ut и si111. Возьмите такое выражение: «Завещаю Тицию 1000, чтобы он мог жениться на Лидии». Это не условие и не модус. Любопытно, кстати, имеет ли право Лидия требовать, чтобы Тиций на ней женился, если он примет такой легат? — Или опять: «Завещаю Флору 1000, чтобы он мог поставить мне памятник». — Притом, не угодно ли такую форму: «Завещаю
I Далее в тексте зачеркнуто: жатва.
II Правом преобразования (лат.).
III Чтобы и если (лат.).


118
Дневник Б. В. Никольского
Люцию 1000, если только он вздумает1 сохранить их неприкосновенными, а тратить одни проценты». Ведь это modus; а форма — условие.
21 	августа, нетверд Вчера были в городе, ибо Катя была нездорова и боялась одна ехать. Ничего особенного не произошло; Петражицкого я не застал. По дороге обдумывал modus. Во-первых, придумал окончательно перевод: оговорка. Условие и оговорка: вот сущность контраста. Во-вторых, решил, что оговорка действительно отличается от условия; только признаки их неудовлетворительно выяснены и требуют новой научной разработки. — Через С. Н. устроил новую рекламу «XII т[аблиц]» и просил Колесова напоминать их от магазина. Колесов обещал. Хитрый, но симпатичный человек. Я назвал его «книжный дедушка». Это очень типичный русский купец, — то же, что Суворин. Страшная впечатлительность и страх порицаний и насмешки, а в то же время неутомимая, хитрая предприимчивость, поражающая и сметливостью, и смелостью. С другой стороны, еще бблыиая впечатлительность к похвале и всякому почету, чествованию.
Читаю газеты — и дивлюсь. Какое наследство досталось нашему царю! Все устроено, все удержано, все сглажено; ему достаточно благонравия, чтобы пожинать небывалые успехи. Теперь вот эти варшавские торжества190: ведь если это не фальшивая декорация, если это действительно начало примирения, то у меня просто дух захватывает. Но если это только плутня — горе всем Шуваловым и Имеретинским. Поляки приучили нас им не верить и иллюминацией народное доверие не покупается. Но если эта иллюминация действительно серьезный, исторический шаг навстречу, а не чиновничий карьеризм генерал-губернаторов, — то поневоле благословишь Александра III, завершившего соединение «враждующих племен». Но я думаю, что дело иное. Здесь не шаг навстречу, но первый шаг. Поляки, вероятно, мечтают о федеративной России; финляндские лавры не дают им покою. Данилевский мечтал о русской федерации славян; нам приходится бороться с мыслью
о 	федеративной России. Федеративная и конституционная монархия — вот на чем, по-видимому, начинают сходиться наши болтуны, хотя мысль о конституции слишком ослабела и дискредитировалась. Потому они к конституции думают идти чрез федерацию и «местные нужды», благо на эту приманку люди отзывчивее. Но я не думаю, чтобы это могло удаться. Самодержавие слишком укрепилось фактически, хотя и не в сознании. Самодержавие выгодно французам и потому становится культурною модою.
Получил 1-й том Кавелина — исторические статьи191 Нового не нашел ничего. Все это бледно, мягко, бесцветно; конечно, не глупо, — но еще бы было даже глупо! «Личность» в духе гегельянски-романтическом, в духе Никиты Крылова. Это, конечно, дворянский идеал, идеал нашей барской фронды; но в нем нет ничего государственного. Этот идеал доведен был до своей крайности польскою шляхтою. Такой идеал развивается только на почве рабства или крепостного права (феодализма). У нас он господствовал недолго — хотя, конечно, трудно проследить всю его историю. Шляхетский идеал личности неразлучен с ограничением верховной власти; но когда дворянство его добивается, возникает мещанство («интеллигенция»), спихивает дворянство и получается печальное зрелище современной Европы, где
I Вписано над зачеркнутым: не откажется.
II Исправлено из: среда.


1897 год
119
лавочники горланят в палатах, дисциплина исчезает, а народу — ни дали, ни выхода. Дело в том, что дворянство требует конституции для себя, желая само участвовать в управлении и распространять на всех его блага. Дворянство всегда стремится к платоновской софократии19 Платон — дворянин античного мира. Уничтожение дворянства в России есть страшное усиление самодержавия; мещанства у нас нет, оно у нас пролетариат; наше мещанство — чиновничество. Купцы наши в политику не лезут. Словом, с этой стороны я не вижу затруднений. А сам по себе идеал личности столь же нелеп1 практически, сколь привлекателен теоретически. Государство как союз личностей возможно в небольших военных республиках, но не в империях. Империя должна быть самодержавна и демократична. Я стою за централизацию власти и децентрализацию ответственности.
22 	августа, пятница. Мещерский очень хорошо пишет, что из двух слов — amies et alliees11 — первое имеет неизмеримо больший вес и значение, чем второе193 Это совершенно верно. Союз народов — это ново, и это, действительно, создание Александра III111 То, что пишут в «Новом времени» — хамское мазурничество.
— 	Сегодня опять учился очень старательно. — Не знаю, чему приписать, но у меня очень испортился желудок. Думаю, что виновата здешняя известковая колодезная вода: по крайней мере запоры у меня стали возобновляться и вообще стул так труден, что мурашки бегут по затылку и голова побаливает после всякого уединения. Странно: в таком в сущности сильном и здоровом организме, как у меня, свили себе гнездо какие-то неуловимые расстройства, и моя всегдашняя энергия порой как иные люди желчью вся окрашивается мрачностью. Энергичная мрачность — не нелепость ли? А между тем это именно так.
Володька уже 4 дня как начинает сам ходить под моим руководством. Покамест, конечно, еще он ничего индивидуального не проявляет, кроме разве очень ровного характера. Я не помню, — да и Катя не помнит, — ни одного случая, чтобы он ревел без вполне уважительной причины; единственно, с кем он капризничает, — Авдотья; но она своей медленностью кого угодно из себя выведет. — Второе, что хорошо, — он, когда чувствует себя обиженным, не ревет, а дерется. Вот это я уважаю даже в годовалой кукле. Вообще Катя уверяет, что он «ужасно сердитый». И это хорошо, потому что сравнительно с другими детьми он очень терпелив. А если умеет сердиться и не ревет, не жалуется, но дерется, будучи обижен, — значит, будет из него толк. При этом, повторяю, его вспышки — вспышки ровного характером и вообще вполне уравновешенного ребенка: стало быть, это впечатлительность, пылкость, а не худосочная злобность и раздражительность. И прекрасно. Это именно то, что в жизни человеку всего нужнее. — И надо отдать справедливость Кате: она так его выдержала, что только при зубах он был болен; все остальное время его здоровье не колебалось, он никогда не обнаружил даже ничтожных капризов недомогающего ребенка. — Теперь еще дня 3 и он пойдет сам без всякой посторонней помощи. Ходить он запоздал; но говорит порядочно: папа, мама, дедя, няня, баба; а-а, бидень-дюдень (неизвестно, что значит; но на это он неизменно
I Далее в тексте зачеркнуто: теоретически, сколь при.
II Друзья и союзники (фр.).
III Хотя не следует забывать приезда американцев в 60-х годах (примечание автора).


120
Дневник Б. В. Никольского
отвечает «дядень-дядень»), 1_тпру-тпру (лошадь),-1 п“пакм (палка, вообще игрушка, вернее — telum111 в широком смысле), ид и (очень обширное значение, почти неуловимое; примерно «ну» или «айда»), катьы (значение неизвестно),-111У-тпруа (гулять)-1У А понимает очень много. Знает ногу, руку, ухо, нос, глаз, зубы, свиней (изображает хрюканье), козла (изображает блеяние), корову, птиц, собак, моську, своего зайца (изображает его писк), мячик, часы (называет тяти), дуду, ванну, паука, мух, сапоги, ночной горшок (а-а), показывает, как жалеет или любит, твердо знает «нельзя» и повинуется ему с трогательной кротостью, знает направление, где живет дедушка, изображает, как кричит машина (один из первых успехов: он гулял, испугался свистка паровоза у-и запомнил"v), знает боженьку (образа; первое, что он запомнил, еще когда ни слова не говорил, кроме ай-дай-дай-дай etc!), умеет молиться (глядя на боженьку, машет кистью руки), узнает меня (сам, никем не обученный) на миниатюрной карточке, понимает слово кинь, знает цветы и немедленно их нюхает, дает другим нюхать, и вообще понимает слово нюхать. Из чувств очень развито осязание (ужасно любит маленькие вещи и очень осторожно их перебирает пальцами), зрение и слух. Относительно обоняния трудно судить, относительно вкуса — и подавно. Странно, что до сих пор он не переваривает ничего, кроме овсянки и молока: ни бульону, ни яйца, ни манной каши. Впрочем, нюхает вообще очень старательно и сознательно. — Еще умеет гадать на пальцах и встречается пальцами по просьбе погадать.
23 	августа, суббота. Очень много мыслей о culpa in concreto194 и о заблуждении. Занимался очень усердно, хотя медленно. Начинаю сомневаться, не слишком ли я усердствую? Но теперь у меня деловое правило: допускать сомнения только тогда, когда начатое сделано до самого конца и намеченная цель всецело достигнута. Пока мой план таков: проходить в установившемся порядке до конца общей части, составляя письменный конспект пройденного; а затем повторять по конспекту до тех пор, пока не достигну полной твердости в усвоении всех решительно частностей и мелочей. Тогда идти дальше — вещное право и его повторять по окончании, и т. д. В общем я теперь совершенно вошел во вкус и занимаюсь положительно с удовольствием. Я думаю, что скоро выработаю в себе способность заниматься методически. Мне всегда во всяком изучении необычайно трудно всякое начало. Всякий новый отдел меня ставит в тупик и лишь после упорных усилий я его одолеваю. Зато потом все идет легко и свободно. Я помню первые уроки геометрии: я слушал дурак- дураком, ничего не понимая, и страшно сердился на себя: неужели я так глуп, что не понимаю того, что все понимают? Culpa lata!VI — Но зато чуть одолел первые теоремы, сразу понял всю штуку. А н[а]пр[имер] тригонометрию так до сих пор и не понимаю. Если бы мне на экзамене предложили из нее хоть один вопрос, я бы срезался безнадежно. Но я при 12 в году отвечал так гнусно, что генерал Ил- ляшевич взбесился, раскричался, стал колотить кулаком по столу, поставил мне какой-то гнуснейший балл и так и забыл спросить из тригонометрии. А я благословил Зевеса.
I-1 Вставлено на следующей строке.
II-11 Вписано на верхнем поле листа, в тексте поставлен знак вставки.
111 	Орудие (лат.).
IV_1V Вписано на верхнем поле листа, в тексте поставлен знак вставки.
у_у Вписано над строкой.
VI Моя вина! (лат.).


1897 год
121
В Индии все шире беспорядки: уж не Иван ли Алексеевич Зиновьев тут орудует? Рано! Хотя он не упустит своего, пустите его только в Константинополь! Прохвост Нелидов подавится от зависти.
Еще хотел записать, да все забывал. Во всем приезде Фора был один момент, полный удивительной, высокой поэзии, момент, ради которого стоило бы быть всей истории двух последних десятилетий, с Берлинского трактата195 Именно, когда эскадра проходила мимо датской королевской резиденции, с берега был дан салют и ехавшие видели, что с террасы замка им махали платками. Это была вдовствующая императрица196 Какая бездна поэзии в том, что она переживала, маша платком этой заветной эскадре! Трудные годы после Балканской кампании197, позор и упадок России, мрачное начало царствования, Борки198, — перелом — сближение с Францией, начало побед — смерть — и вот уже ее сын царствует, и ему без труда и слава, и любовь народов, и почести... Какой мир ощущений в сердце этой бедной женщины! Сколько воспоминаний и какая бездна грусти! Эти белые платки на королевской террасе — умилительное мгновение. Слова бессильны, звуки бессильны, образы бессильны. Это именно энелизион199, по чудному сравнению Ленау: Ehret, wie ein eingeweihtes Enelysion dies Herz1! Бедная царица! Вы только вдумайтесь в ее чувства! — И этот белый платок, гром салюта, далеко в море идущая эскадра мимо зеленых берегов Дании, — какие-то грозные морские волхвы шествуют на поклонение ее сыну... Как она плакала, должно быть, и как неизобразимы ее чувства! Каждый будущий историк, в котором будет хоть призрак чувства «исторически-высокого», постарается описать эту сцену.
24 	августа, воскресенье. Володька уже ходит. — Сегодня у родителей был Полевой и мы провели у них вечер. Мне С. Н. ужасно жаль. Он все старается и все мрачнее становится. Положим, ему и нечему особенно радоваться. Уж очень мы с ними далеки друг от друга. Да и не любит он меня. Мне его ни любить, ни не любить нельзя; но я ужасно его жалею. Бедный старик. И странно: они меня упрекают все, что я отталкиваю от себя людей. Боже мой, да кого же я не то, что оттолкнул, но хоть немного оскорбил или обидел в его чувствах из тех, кто ко мне хоть немного расположен? А что я не обладаю даром нравиться тем, кто мне не нравится, — это дело другое. Я предпочитаю быть дружен с немногими, чем со всеми хорош, но одинок среди близких. — Правда, бывают хорошие люди, которым я не нравлюсь; но ведь у людей всегда те, кому они не понравились, оказываются дураками или подлецами. И то, что я не нравлюсь иным хорошим людям, не значит, что я хуже других, а только, что я беспристрастнее.
26 	августа, вторник. Сижу на понятии сделки и ни взад, ни вперед. Каторжная задача, с которою сладу нет. — Сегодня преподлая статья в «Новом времени»
о 	профессорском гонораре200 Начал писать на ту же тему, да что-то плохо выходит. Посмотрим, как завтра пойдет работа; сегодня у меня голова болит. — Был Круглов, рассказывал о своем знакомстве с Катковым и предложил свое посредничество по части стихотворений. Не рискнуть ли еще раз? Вдруг удастся? Чем черт не шутит! У них по 50 коп[еек] за строчку: цена очень недурная. А уж только бы удалось! — Я что-то на днях во сне [видел] Грингмута и Николаевский лицей201
1 	Преклоняется, как священный энелизион, это сердце (нем.).


122
Дневник Б. В. Никольского
29 августа, пятница. С величайшим трудом одолел гонорарный вопрос. Статья мне как-то не давалась, мысли забегали, путались, теряли свое место и потому весь цвет, весь вкус и всю силу, план был мне до конца неясен. Но все-таки добился того, что одолел тему, расставил мысли, закруглил повыразительней обороты, на решительных местах иллюминовал остротами и сравнениями и сегодня в чистовом виде отправил Кояловичу. Статья, мне кажется, пройдет, а если пройдет, то несомненно должна произвести сильное впечатление. Главный эффект ее — наглядная постановка вопроса. Мысли в сущности расплывчатые и скользкие в ней вводятся так неожиданно, что должны поражать воображение и запоминаться, т. е. убеждать. В ней заслонена всякая возможность отклонений от вывода и самые неожиданные отступления самым неожиданным стилистическим или логическим приемом прямо на него наталкивают. Это то же, что искусство садовода: на небольшом пространстве разбит разнообразный сад с бесконечными прогулками и бесчисленными перспективами, так что гуляющий дивится его внезапной огромности. Так и у меня в статье: вопросу придан безусловный характер. — А помимо технической стороны, эта статья — защита правого дела, что, разумеется, и должно составить ее главную силу.
Относительно изложения. Я очень люблю каскады мыслей: резкий и безусловный тезис, разбивающийся на целую сеть выводов и неуловимо разрастающийся замаскированными от зрителя притоками, добавочными мыслями, оговорками, остротами, сравнениями, насмешливою полемикой и наконец ошеломляющей читателя неожиданной общею громадностью потока. Это идеал защиты. Напротив, идеал критики — бесконечно разветвленный и обширный бассейн, отовсюду нападающий на оспариваемый тезис. Нападать надо так (в смысле изложения), чтобы казалось, будто нет в мире факта, нет такой мысли, которая не свидетельствовала бы против разбираемой ошибки. Повторяю, все это не касается существа, но только плана, постройки. Защищать надо так, что куда ни бросься — отовсюду отпор; а нападать так, что куда ни взглянешь — отовсюду готовится натиск. А содержание всякой защиты и всякой атаки — одно: факты и логика.
Ужасает меня медленность моих занятий. Но что же делать, научите, если знаете. Я физически не могу пропускать то, чего себе вполне не выяснил. — Но это еще не главное: главное — деньги, долги и непрерывно убегающее время. Мысль об экзамене гнетет меня, как кошмар: когда же, когда же я разделаюсь с окаянною подготовкою? Когда бы вы знали, как я мучительно завидую тем, кто способен бессознательно зазубривать! А тут еще переезд в город, беременность Кати, перспектива удвоенных расходов, — мороз по коже подирает. Рисковать — безрассудно; а готовиться без риску — трудно. Что тут делать? — Одно: учиться, как ни в чем не бывало. Все вздор. Чем хуже, тем энергичнее. Не верю неудачам: говорю вам, и вы сами увидите, что переворот в моей судьбе уже совершился к лучшему. Где он, в чем он, — не знаю; но знаю, что все кончится моим торжеством. Для этого достаточно не унывать и работать. И буду работать, буду, не смотря ни на что и смотря на что угодно. «Меня судьба найдет бойцом, где не застанет мудрецом»202 Можно ли поверить, чтобы мне не удалось то, что удается постоянно даже тупицам и бездарностям? А стало быть, нечего унывать: надо работать и работать. «Бей на все, коль все равно, счастье прежнее припомни!»
30 августа, суббота. Читал 5-й т[ом] Пушкина203 и свой старый дневник. Забавное сопоставление. — Но я главным образом хочу сказать о своем дневнике. Легко может он сбить с толку. Поспешность и небрежность очень мешают пониманию.


1897 год
123
Нередко пропуски знаков затрудняют понимание, особенно при сложных оборотах мысли и изысканных периодах; нередко самые мысли недосказаны до смешного; бездна мнимых противоречий, где мысли согласны, а слова несогласимы. Наконец я сам очень забавен: дурное — наивно замаскировано, хорошее и чистое выражено так, что кажется корыстным, мелочным и низменным. Непостоянство слога, впечатлений, настроений должно сбивать всякого непроницательного читателя. Во многих местах, написанных шутя, для смеху, едва ли многие догадаются, что это шутка в стиле Кузьмы Пруткова, а не серьезная мысль. Я-то понимаю, но читатели не поймут. Особенно досадно показалось мне, что н[а]пр[имер] дневник за служебное время производит впечатление какого-то пошлейшего карьеризма в иных местах, чего вовсе не было на самом деле. Но, с другой стороны, не все ли равно, какое что впечатление производит? Я здесь не занимаюсь выставкой, а пишу, как живу, со всею неустойчивостью минуты, со всею прямотою мысли.
Еще впечатление: очень интересны мои государственные экзамены. Я читал их с захватывающим интересом, хотя и знал все заранее. Курьезные впечатления.
— 	А второе — то, что удивительно ясно из дневников 1895 года приближение катастрофы. Так и чувствуется, что добром не кончится, так и ждешь чего-то крутого. Ждешь, конечно, не того, что случилось, но все время чувствуешь, что нечто непременно случится. Служба моя нечто вроде Училища правоведения: человек не на своем пути, не в своей атмосфере. И там, и тут я был не на месте, и там, и тут кончилось дело плачевно. — Хотя опять-таки читателя могут сбить с толку многие выражения. Н[а]пр[имер] постоянное «бездельничал на службе», «ничего не делал», «палец о палец не ударил» и т. п. Это вовсе не значит то, что значит; это все говорится в высшем смысле, более о невозможности делать то и так, как казалось бы нужно в идеале,1 чем о действительной праздности.-1 Будь все это буквально верно, другая была бы моя репутация на службе и Моисеенки не были бы бессильны предо мною со своею злостью. Нет, работать я работал, но работал бездушно, рассеянно в смысле веры в работу. Больше меня работал Чельцов, столько же, сколько я, Мон- кевич; остальные меньше. Только я успевал ко всему этому шуметь, острить, спорить, всех тормошить, оживлять и раззадоривать; а если бы работал в высшем смысле, так и Чельцова бы перегнал, ибо работал скорее всех и рад был работать, лишь бы мне Остроградский давал работу непосредственно, а не через Моисеенку. — Кстати, я в статье о гонораре привел добродушную и милую мысль Чельцова о математиках.
10 	сентября, среда. Эти дни пропустил, ибо был занят. 1-го был в городе, увидал статью Соловьева о Пушкине204 и понял, что случая пропускать нельзя: если бороться с этим человеком, то теперь. Положение нападающего на Пушкина всегда невыгодно и с точки зрения идейной, и с точки зрения общественного впечатления. А он напал как всегда: и с претензией на оригинальность — т. е. парализуя защитников — и нахально. На почве идейной я считаю недозволительным бороться с ним, ибо, как ни вреден, как ни гадок он сам, но идеи, которые он эксплоатирует, сами по себе чисты и высоки; пользоваться их непопулярностью ему во вред я не могу, и моя рука не подымется на то, что в нем безоружно, хотя бы и умышленно. Но другое дело почва фактическая. Прикрываясь тем, что нападки на его идеалы, ходкие
1 	1 Вписано на нижнем поле листа.


124
Дневник Б. В. Никольского
в толпе, неубедительны для избранных, он на1 эти идеалы, как мух на мед, переманивает представителей толпы, всегда гарантируя себе тыл и невольное сочувствие избранных; а на почве диалектической он достаточно силен. Притом он по принципу избегал опасных противников и схватывался лишь тогда, когда был уверен в победе. Это его избаловало и он пишет все поверхностней и небрежнее. Но я — «терн в листах его венца»205 Положим, он слишком ничтожен, чтобы серьезно с ним считаться; но по нонешним временам приходится и с ним. A «serpens nisi serpentem comederit, non fit draco»: ergo11, чтобы стать драконом, мне надо его съесть, — т. е. не дракона, а Соловьева. — Нападая же на Пушкина, он должен был быть изысканно осторожен, подл, как Спасович, находчив, как я, кропотлив, как Мейендорф, и уклончив, как Страхов. Он же был только нахален и глуп. И потому его статья — роковое в его жизни событие. — Но еще его звезда не закатилась: мой фельетон могут задержать в «Нов[ом] вр[емени]» — и тогда Соловьев спасен. Ибо тех, кто на него теперь нападает, он может презирать. Буренин ему опасен, но Буренин его щадит и притом Соловьев от него упорно отмалчивается. Ergo, чтобы зарезать Соловьева, мне надо его довести до необходимости спора. И на это только я и способен.
— 	А фельетон вышел очень хорош и удачен. Но боюсь я, что его задержат. Тогда мое положение станет труднее. «Нов[ое] вр[емя]» способно будет выступить на его защиту, если я помешу фельетон н[а]пр[имер] в «Русском вестнике»; в «Исторический] вестн[ик]» статью не возьмут за ее резкость. И опять то же: безмолвный заговор печати против правительства. «Я за правительство; но правительство против NN; а потому я не позволяю ничего говорить против NN». Вот газетный «консерватизм
ЛЛ/ ЛЛ*7
с порядочностью». — Статьи о гонораре наделали шуму. «Миров[ые] отгол[оски]» ругаются — еще не достал их статьи, — «Народ»208 тоже, «Нов[вое время]» глупое, но по тону приличное возражение209 Остальные молчат. Посмотрим, что скажут журналы. Если фельетон о Соловьеве пройдет, то это серьезный успех, ибо внимание общества ко мне подогрето. Но мне уж теперь тошно при мысли о редакционных урезках. Будь они прокляты, эти редакции! Что цензура! Цензура — благодеяние, да и там, где несносна, имеет идейное, высокое оправдание. Я могу не соглашаться с цензором, могу его ненавидеть, презирать, бороться с ним, — но я не могу не чтить цензуру. А редакция — редакция всегда мне презренна. Редакция пропитана личными счетами, духом мещанской, хамской фронды, кружковой нетерпимостью, стоглавым, как гидра, произволом. Вашу мысль фильтруют сквозь мозги нескольких идиотов. Чтобы иметь возможность высказаться, вы должны идти на поклон какому-то вонючему и подлому аргусу210, который по-своему перевирает каждое ваше слово, и у которого каждый глаз шпионит за всеми остальными. Стоглазое гнусное чудище, само с собою перемигивающееся, одним глазом шпионящее за вами, а другим — за этим шпионящим глазом. И вы бессильны, если не богаты и не можете спорить с ней о каждом слове. А как н[а]пр[имер] мне спорить? Притом, раз ваш противник в печати, то и вы должны в ней же быть, иначе вы уступаете без боя позицию, которую он волен сохранять за собой и не следовать за вами. Брошюры — бессильны против последней паскудной уличной газетишки. А идти в газету — погибель. И трудная, и гнусная школа.
I Далее в тексте зачеркнуто: них, как.
II Змей, если не пожрёт змея, не станет драконом, следовательно (лат.).


1897 год
125
Вообще тактика Соловьева отмалчиваться от противников сильных или чистых и отвечать только наверняка. Он подсиживает и караулит. Ну, со мной его этот метод никогда не спасет. И еще он «погибнет от руки моей»211. Я не могу поверить, чтобы там, где я 1, сильней его, 2, стою за правое дело, а 3, намерен стереть ему рог212, — чтобы он не погиб в этих условиях. Но спрашивается, как выманить его в открытое поле? Настойчивостью и, главное, постановкою вопросов. Самую простую ошибку можно сделать погибелью человека. А такого поверхностного и легкомысленного человека, как Соловьев, легко погубить: достаточно систематически подчеркивать его недобросовестность. Постепенно накопится достаточно, чтобы его утопить. Тогда он должен будет бороться, т. е. или стать добросовестен — что невозможно — или схватиться на жизнь и смерть, и погибнуть.
Иногда меня прельщает мысль о своем журнале или газете; но теперь — это безумие. Теперь нужны или миллионы — по крайней мере 1 миллион — или надо прогореть. Но другое дело события, серьезная перемена условий, наконец, возможность серьезного врага, с которым можно бы было схватиться. Катков стал Катковым только благодаря Валуеву213 — Конечно, кто как: характеры различны. Одному враги не нужны, другому нужны. Мне, к сожалению, необходимы. Мне нужен или обеспеченный досуг для творчества, или борьба на жизнь и смерть. Борьба с акционерным началом кончилась неудачей; но она еще не кончена; и притом моя неудача — козырь для будущего. Еще мне она много раз пригодится. Я не из тех, кто не умеет пользоваться неудачами. Еще я вернусь к журнальной борьбе по страховому делу, и посмотрим еще, кто в конце концов восторжествует. Ведь если только добраться до Витте с серьезною постановкою вопроса, — еще посмотрим, чья возьмет. Акционерное начало в страховании никогда не утвердится так, как в других областях; сделать его регалией — облагать народное бедствие; остается страхование взаимное. А раз так,1 и страхование притом необходимо, — остается снять плотину и ввести страховое дело в русло взаимства. Пожарные общества — могучий шаг вперед в пользу взаимства. А теперешнее положение страхового дела держится равнодушием к нему Витте и невозможностью Министерству внутренних дел эманципироваться от участия Министерства финансов, которое видит в страховом деле не полицейскую, т. е. государственную, а коммерческую, т. е. фискальную сторону.
Невольно хочется мне оглянуться. За последнее время я начинаю сознавать, что очень возмужал; и тем не менее не чувствую, чтобы я вполне сложился. Я до сих пор весь еще в будущем; до сих пор во мне только презрение к настоящему, только равнодушие к прошлому. Я думаю, что это юношеское состояние духа, не свойственное мужу. Притом еще в жизни я не испробовал столь многого, еще столько путей открыто передо мною, что я не могу считать себя вполне зрелым, сложившимся человеком. Я видимо из тех, которые созревают очень медленно и трудно, и зато так привыкают развиваться, что растут и развиваются до самой старости или смерти, не надламываясь и не останавливаясь. Но все же я несомненно созрел, и довольно сильно, сравнительно с прежним. Я это чувствую в том сравнительном спокойствии, которого достигла моя душа, в том сознании своих
1 Далее в тексте зачеркнуто: то.


126
Дневник Б. В. Никольского
способностей и сил, которое начинаю ощущать. Я стал понимать, где, как и в чем я силен, обходить то, что мне несвойственно, и бросаться разом, всею тяжестью решения, как только вижу та belle1. Мои неудачи меня закалили и многому научили. Я думаю, что теперь я стал сильнее, чем когда-либо; но еще очень много впереди. И главное — экзамен. Как только я сдам его — все взято, победа всецело моя. Последний искус. — Итак, я чувствую себя возмужалым. То, что было пылкостью, становится твердостью, что было дерзостью, становится смелостью, что было оплошностью, становится осторожностью, что было трусостью, становится хитростью, что было упрямством, становится мужеством, что было веселостью, становится энергией, что было мальчишкою, становится взрослым человеком. «Как стоит жить, о жизнь!»
В городе узнал, что Шперк совсем умирает и что Гедройц плох. Вот что значит сифилис! Бедная ржевская корова! И на днях ждут вторых родов. Он в Одессе, ибо «вреден север для него»214 Не сошел бы он с ума. Ужасная вещь сифилис и наш всеобщий разврат. Каким чудом остался я11 здоров, как девственник, — это одно из величайших чудес в жизни. Что Данте: он только в аду побывал до смерти! Нет, вот я — другое дело: не то, что сифона, не то, что триппера, но даже мандовошек ни разу не имел! И всему виною — мать. Она нас всех губила, запускала, оставляла без призора и развивала в нас дух протеста. А этот дух гнал на улицу, в грязь. Нет, я Володьку на улицу не пущу, благо у него задатки хорошие. Если меня спасло чудо, то мой долг сделать для него чудо излишним. — Итак, печальна судьба Гедройца. Что-то будет из его детей.
Кстати: типичная особенность Володьки. Он ничего не тащит в рот: ничего решительно. Играет, рвет, нюхает, но в рот не тащит. Это типично для ребенка. Между тем он ужасно любит вникать в предметы: внимательно всматривается, переворачивает, трогает, нюхает, — но в рот не тащит. Прямой контраст большинству детей. Вообще, коли только не подлец будет, — должен матери быть благодарен. Он всем обязан Кате. Так выдержать ребенка, так наблюсти за ним, так уравновесить, точно хронометр, его не сильный организм, как она сумела — это и подвиг, и благодеяние. У него ни разу не было сильного поноса и раз был сильный запор: согласитесь, что это что-нибудь да значит. Зато он очень укрепляется и вытягивается. Он обещает быть хорошего роста: в мать. Лицом — все говорят — в меня. Я всем говорю, что верю этому, ибо все восхищаются его красотою.
11 сентября, четверг. Получил в 7 ч[асов] корректуру фельетона: значит, он пойдет; но вообразите мое положение: фельетон идет завтра и доставить корректуру невозможно. И вот я читаю в ней все те вопиющие опечатки, с которыми завтра моя статья появится, и бессильно извожусь над ними. Это хуже всякого издевательства. Приятное состояние — предвкушать, как завтра будешь в дураках.
— Ничего не поделаете: живя в Любани, приходится терпеть и неудобства. — Сегодня переполох — думали, что Катя выкинула. Пока еще неизвестно, хотя кажется мы просто сочли беременностью последствие малокровия. Это было бы слава Богу.
— Но если мой фельетон не очень урежут в редакции, то горе Соловьеву. — Завтра
I Мою прекрасную (фр.).
II Вставлено над строкой.


1897 год
127
у меня Чичерин, которого я посетил в городе. Он очень возмужал и укрепился в своих мнениях; вместе с тем заметнее стало в нем многое, что он от меня заимствовал или к чему пришел под моим влиянием. Но все эти перемены в нем на мой лад очень оригинальны. Он вовсе не копи[и]ст и вполне ассимилирует себе чужие мнения. Вообще он очень милый и хороший человек; несносно в нем его вечное стремление противоречить и не соглашаться с вами только потому, что до вашей мысли он может дойти своим путем и выразить ее своими словами1, хотя почти всегда его путь извилист и долог, а выражение неточно и нескладно. Но с этим можно примириться. — Теперь он мне стал еще симпатичнее в его антипатиях, которых я прежде в нем не замечал или замечал в немного детской форме. Но вообще я его люблю.
13 	сентября, суббота. Вчера у меня был Чичерин, ставший теперь гораздо симпатичней. Он развился за границей, — это несомненно. — Клеветон-то мой пойдет не раньше этой пятницы. Только наверное урежут, анафемы редакционные.
— 	Сегодня пустил Кояловичу полемическое дополнение к статьям о гонораре215 Сегодня же рецензия в «Исторический] вестн[ик]» о 4-х томах Каткова216. В «Русск[их] ведомостях]» подлейшее возражение на мои статьи217; впрочем, и им дано на орехи в моей сегодняшней статейке. Хочу еще рецензию на «Вечных спутников»218, да что-то не выходит. И глуп Мережковский, а характеристике не поддается. В чем тайна его бестолковости? Не знаю. Риторика, разумеется, душа его души; но риторика не устная, а письменная. Вообще он ублюдок какой-то нигилизма и классической системы. Все так; а в чем центр индивидуальности — не понимаю. А это главное. В нем трогательна бескорыстная любовь к искусству, его всегдашняя готовность благоговеть и восторгаться. Вообще в нем любопытно то, что он нашу русскую жизнь меряет на западный аршин, но знает ее немного, и потому неукоснительно приходит к любви к своему родному. Так он вдруг понял, что Пушкин велик и всему великому равен даже с западнической точки зрения — и так и ахнул. За эту-то ересь его и обругали все: одни за нелепый аршин, другие — за добросовестное мерянье. И все правы. А Мережковского жаль. И дурак он, а жаль.
16 	сентября, вторник. Сегодня кончаю «Смесь». Скоро надо будет и в город собираться; а между тем из-за этого переезда и воображаемой катиной беременности я все эти дни писал статьи, добывая деньги, а мои занятия все еще стоят на сделках...— Осень нынче не то, что прошлый год. Теперь листопад в полной силе, а дни сырые, тусклые, мрачные; темные тучи, слякоть, холодный дождь и угрюмо желтая листва. Даже рябина какого-то мрачно-красного цвета. Хотя это все необычайно живо, полно смысла. В городе мрак и сырость осени как-то зря сердят, мешая лампе и не давая света; а здесь, где все в такой гармонии, где все явления так необходимы, так тесно связаны, эта мрачность и уныние получает свою стихийную поэзию. Что может сравниться с полуобнаженными от листвы аллеями! Тусклый, унылый свет как-то непривычно щедро падает сквозь поредевшие ветви; он весь пропитан желтыми тенями, как-то болезненно переливающимися в сером и матовом воздухе. Даль становится просторнее, площе и пустынней. Особенно хорош сильный, пропитанный дождем воздух, обнажающий вершины, стряхивающий с них оплош¬
1 Вписано над зачеркнутым: словами.


128
Дневник Б. В. Никольского
ных ворон и шуршащий сырыми палыми листьями. Но, повторяю, всего характернее прибыль света, но тусклого. Точно к отъезду сняты гардины: грустное обилие света. Жаль только, что и осень я плохо вижу. Пишу, пишу, настегиваю мысли, как ломовую клячу, наживаю двойной писчий спазм — к четвертому пальцу присоединяется указательный, — а дело стоит... Удивительно, право, как мне в жизни многое туго дается. Когда же конец всему этому? Просто, хоть поступай в «либералы». Вон Розанов: где плотят гонорар, там и он. Бессовестное пресмыкающееся, ничтожное, гадкое, завистливое и злое. Человек без всякого стыда и с какою-то жидовскою наглостью. Теперь Каткова поругивает. Прибавьте 3 к[опейки] на строчку, так он и Евангелие обругает, и крест с шеи снимет, растопчет, и на растоптанный наплюет. Ну, да я от него никогда ничего и не ждал, кроме как за статьи о Гоголе. Что такое Розанов? Акакий Акакиевич219, развернувший свою чернильную душонку. Над ним перестали издеваться, стали относиться, как к человеку, — вот он и начал себя показывать. Но подлость пришибленного гада сохранилась: вся его наглость заунывна. Он ругается, истерически рыдая и колотя себя кулаками в грудь. Ну, черт с ним. — Но, вообще говоря, нет положения труднее, чем независимость. Я предпочитаю канцелярскую зависимость редакционной. Там требуют механической работы — и потому там легко подчиняться. А тут, — тут душат, оплевывают, клевещут, лгут, подсиживают, предательствуют... Паскудное болото. Уж не говорю про каторжное положение н[а]пр[имер] у Стасюлевича какого-нибудь или в тому подобных редакциях: даже в «Нов[ом] вр[емени]», наиболее широкой и уж никак не менее других бессовестной газете, — даже и здесь душно. Как они калечат душу, мысль, совесть! — Квинтэссенция наглой, тупой и скотской какой-то лжи — это «Русск[ие] ведомости]». В них все паскудно, все лживо, все неискренно, все бессовестно. Такое бесчеловечие лжи я только в них и в «Вестн[ике] Евр[опы]» встречаю. Какая-то мерзящая непробудность мумий.
24 	сентября, среда. Еще кусок жизни отваливается в прошлое, как глыба весеннего подтаявшего снега с крыши. Еще раз оглядываюсь — и еще раз благодарю жизнь «за все, за все ее дары». Я давно мечтал именно о чем-то вроде моего любанского периода: семья, уединение, — и работа, работа, до истощения сил работа. Все это мне было дано. Теперь последнее, что нужно; но это в городе. Покамест же мне как-то смутно: пишу, пишу, готовлю статью за статьею, не успевая ни думать, ни сосредоточиваться, ни углубляться. — По-видимому гонорарные статьи произвели1 сильное впечатление. Но опять-таки прямого отголоска нет — так только, смутные косвенные отголоски. По ним вижу, что мною встревожены какие-то муравейники. Когда же отголосок, боже мой, когда же я сам, как в аудитории, почувствую живой вес каждого своего слова? Пишешь, пишешь в какую-то пустоту — ничего, мертвая тишина, да разве отдельные отзывы, одинокие ругательства, такие же затерянные, такие же никем не подхваченные, как мое слово. Хотя, по-видимому, отголосок уже скоро будет. Ни одна моя строка не производила такого эффекта, как гонорарные статьи; но зато и они еще не подняли меня на ту высоту, которая мне свойственна. Я никогда еще не чувствовал по газетным и даже устным отзывам, чтобы мое имя было хоть кому-нибудь чем-то запомнившимся, определенным. Даже гнида вроде
1 Вписано более светлыми чернилами над зачеркнутым: сделали.


1897 год
129
Розанова — и то уж его многие знают. Хотя, правда, уж он лет десять пишет, а я — каких-нибудь три с половиной, да собственно даже меньше, так как страховые статьи для меня ровно ничего не сделали220 Статьи о Страхове221, Победоносцеве, Фете и гонораре222; отчасти статья о Данилевском223; — вот что было хоть немного замечено; но отзвук дан только на две предпоследние1, так как последняя прошла вовсе без отзвука, а две первые — с ничтожными отголосками. — Да, еще «XII таблиц». О них-то я и забыл. Ну, это глухо, как и «свобода тайны»224 Кроме Selbstanzeige11 в «Нов[ом] вр[емени]» — ничего. А Колесов говорит, что книгу постоянно покупают, и не студенческое только издание, но и большую книгу. Он же твердо говорит, что книга непременно разойдется: не быстро, но верно. Чего же лучше? А уж Колесову можно верить; когда бы не он говорил — другое дело. А тут — auxoq 1фГ|225, сам книжный дедушка. Притом он говорил через 3 месяца по ее выходе в свет, т. е. в некотором роде эмпирически. — Вот не издаст ли Перцов сборничка моих стихов. Сам я не могу, денег нет; а издать бы по внешности как «Голубые звуки и белые поэмы»226, но в белой обложке с киноварным титулом — очень бы не худо было.
25 сентября, четверг. Катя уехала до субботы в город по делам предварительной уборки. Вчера был опять пожар — они в Любани один за другим. Трудно решить, поджог или нет: сгорел один корпус кирпичного завода. Сгорело очень скоро и никуда не перекинуло — погода была тихая, снег еще не весь стаял. Курьезные контрасты — прошлогодняя осень и нынешняя. Нынче с 21-го снег почти на Уг аршина, и лежит по 2-3 дня, да и теперь не вовсе стаял; морозы все время; а листья не все еще и пожелтеть успели. Сегодня, когда днем оттаяли мерзлые, заиндевелые ветви, происходил любопытный листопад: в сырой и чуть-чуть туманящийся утренний воздух, полный холодными осенними солнечными лучами, каким-то безмолвным роем изнеможенно111 падали отлипавшие от веток листья. Ни призрака ветерка, тихо, свежо — и почти пер[п]ендикулярно падающие, точно тонущие, точно умирающие листья. Когда ветер, нет этого умиранья. Когда ветер, дождь и т. п., то перед нами опустошение лета, перед нами разбой, над нами гнет удручающего серого ненастья. Это не умирающая, но разоряемая природа. А сегодня это было тихое умирание. Воздух отогревался, иней таял — и умирающие листья утопали в этом смягчающемся и светло-золотом воздухе. Под ногами хрустели подмерзшие листья, подмерзшие лужицы; от падающих1У листьев шел тихий, шелестящий шепот. Прелестное зрелище.
26 сентября, пятница. Сегодня начал убирать книги. — Обедал у родителей.
— 	Там читал рецензию Глинского на «XII т[аблиц]».227 Глупо и пошло. Впрочем, конечно, пускай пишет. Гадина он гнусная, больше ничего. — Так как фельетон
о 	Соловьеве застрял, то надо его приспособить в «Русский вестник»: возьмут ли? Трудную, долгую выбрал я дорогу. Ну, по крайней мере хоть то, что на ней не
I Приставка «пред-» вставлена над строкой.
II Самореклама (нем.).
III Вписано над другим, закрашенным словом. ,у Вставлено над строкой.
9 3ак. 3719


130
Дневник Б. В. Никольского
собьешься, не заблудишься, а если и случится грех, то всегда можно вернуться назад. Посмотрим; еще времени много впереди; еще ничего мною не сказано окончательного, исчерпывающего. Все, что я печатал, — так, случайности. Для меня жизнь еще и не начиналась. Хотя — пора бы. Ведь уж я не грудной ребенок. Думается мне, что пора двинуть стихи. Только на Перцова я как-то плохо рассчитываю. Вероятно он что-нибудь Мережковскому издает. А кроме него мне издателя не найти. А самому печатать — денег нет. — Из типографии нет корректур: неужели и о конвенции статью228 задержали? Это ужасно. Нет в мире ни одной редакции ненадежнее «Нового времени». Тут никогда ничего не знаешь. Тут все делается наобум. И ведь сколько крови они портят людям — не могу и сказать. В других газетах, где есть хоть какое-нибудь направление, там все-таки столковаться можно, там знаешь, что можно, что нельзя. А здесь этого никто решительно до самой последней минуты не знает. Вообще говоря, чем бессовестнее газета, тем легче и приятнее с ней иметь дело; а «Новое время» до того бессовестно, что и это преимущество в нем ненадежно. А между тем для меня больше негде печататься. «Исторический] вестн[ик]» кое-что может взять; но именно кое-что. Я вот рассчитываю на «Русск[ий] вестн[ик]». Круглов предложил передать Каткову мое стихотворение; я дал «Мелькнул недолгий, тусклый день»; но Круглов и не думает ехать в Москву и о стихотворении ниоткуда ни гугу. В октябрьской книжке «Исторического] вестн[ика]» моя заметка о статьях Каткова дает удобный предлог завязать сношения; но пока надо подождать.
28 сентября, воскресенье. В «Новом времени» до сих пор ни строки моей. Это доводит меня до какого-то озлобления. Ведь я почти месяц убил на эти статьи — и убил даром. Не угодно ли работать при таких условиях? — Да еще тут хоть я без предварительного соглашения писал; а то ведь напишешь по соглашению, по заказу, примут, наберут, продержат корректуру — и вернут: не годится. И время пропало, и денег нет. Подлые нравы у этих людей. Согласитесь сами, мыслимо ли работать при таких условиях? Ищешь чего угодно, только бы не журнальный промысел. Ах, скорее бы сдать экзамен, скорее бы пристроиться где-нибудь! Мученье в этой моей неопределенности. Я не отстану от министерства, пока мне чего-нибудь хорошего не дадут, на чем бы я мог хотя временно успокоиться. А то я устал головою. Все побаливает. Ведь согласитесь сами: яростное писанье до рожденья Володьки, книга и ее печатанье, зубристика и статьи, — все это вперемежку. А тут же и Катулл, и стихи, и переписка, и «Смесь», и отрывочное чтение бездны книг, — поневоле устанешь. Между тем до конца еще далеко, еще много переходов остается. Сдать экзамен, добиться кафедры, готовиться к лекциям, расплачиваться с Сувориным, писать докторскую диссертацию, — ведь это еще самое бедное лет на пять каторги. Допустимте, что я с нового 1899 года начинаю курс: это в том только случае, если, сдав экзамены и защитив диссертацию, я успею к нему приготовиться. Если же нет, то должен брать или место на службе, или работу в редакции до осени 1899 г. За 1899-1900 учебный год я должен все время готовиться к лекциям. Значит, не раньше лета 1900 г. могу взяться за докторскую диссертацию. А это значит, что я кончу ее самое раннее к осени 1901 г. и, стало быть, защищу не раньше весны 1902 г. Т. е. через пять лет от сих мест. Только тогда могу я быть спокоен. Ужасное положение. Нет, во что бы ни стало необходимо издавать стихи и искать Пушкин¬


1897 год
131
ской премии. Но без Страхова на нее надежды мало. Т. е. не мало, но не так верно. Посмотрим, как Перцов. Кроме него мне рассчитывать, кажется, не на что. Будь у меня деньги — другое дело. Тогда я, защитив на магистра, отдохнул бы, издал бы стихи, Катулла, перевод его с примечаниями, а затем написал на доктора, и тогда уже принялся бы за лекции. Но где они, деньги-то! — Ну, посмотрим, еще не так дела плохи, как могут казаться. Будем бороться. Прежде всего, и главное — сдать экзамен; все прочее приложится само собою.
7 октября, вторник. Переехали 1-го. Квартира прелестная. Расходов много. Денег нет. Заказаны полки для книг, которые покамест лежат на полу, на столе, на этажерках хаотическою грудою. У меня их оказалось больше, чем я думал. — Писем неотвеченных накопилось — тьма. — Нужны сапоги, штаны, — и ни гроша... Ужасно. — Мейендорф меня умилил своим дурацким письмом. Ведь надо же быть таким чудесным человеком! — Меня газетчики продолжают ругать за гонорарные статьи, между прочим какой-то Ю. К. в «Киевлянине»: уж не Юлиан ли Кулаковский? Ругается старательно229 Я говорю Алехе-сыну: «Если не упомянули о родителях, то разве1 только потому...» — и придумываю причину; а он очень остроумно: «Потому что им это в голову не пришло?» — Фельетон о конвенции принят и обещана еще работа. — Сегодня агитировал. У Петражицкого в М[инистерст]ве ф[инан]сов есть какие-то враги. Газета «Народ» по слухам пользуется от Финансов субсидией, т. е. вообще к сему ведомству прикосновенна. И вот Коялович говорит, что в «Народе» сделаны выписки из статей Петражицкого об акционерном законодательстве, доказывающие его безграмотность, и выписки, по словам Кояловича, весьма убедительные, т[ак] ч[то] в «Нов[ом] вр[емени]» их не подхватили «Среди газет и журналов» только ради моего сочувствия Петражицкому. Из этого я вывел, что необходимо сего пшеклентёго11 поддержать и сегодня Алехе-сыну его расписал и обещал их познакомить. — Факт тот, что мое расписыванье вызвало у Суворина желание «что-нибудь о Петражицком написать», так что не я предложил фельетон, а меня
о 	нем попросили. Во всяком случае поддержка Петражицкому на случай нападок вполне обеспечена в «Новом времени». Пусть он, подлец, это ценит. Завтра жду его и Чичерина. — Бесит меня беспорядок книг. Занятия покамест, разумеется, немыслимы. Чем это кончится — и подумать боюсь. «О, время, время, что же ты?»
10 	октября, пятница. В среду был только Петражицкий, — как всегда, умный. Это именно человек ума. Не немецкий Verstandesmensch111 и не французский какой- нибудь Фонтенель230, но своеобразный жрец и фанатик логики, жестокий логик, черствый ко всему, кроме своего бога. Это плавучий ум, который везде может бросить якорь. Его мысли — своеобразнейшее явление в мире: международное творчество. Только человек, не имеющий родного языка, может дойти до такой любви ко всем промежуточным звеньям умозаключений и рассуждений. Слова для него не существуют, он не признает экономии в обстоятельности изложения, которую дают образы, слова, обороты речи. Если бы это не противоречило чело¬
I Далее в тексте зачеркнуто: и придумываю.
II От польск. przekl^tego — проклятого.
III Рационалист, расчётливый человек (нем.).


132
Дневник Б. В. Никольского
веческой природе, он кажется даже шутку изгнал бы1 из своих сочинений. Когда он полемизирует, то он точно отшельник, пререкающийся с дьяволом: мягкий, круглый, бесстрастный, безличный, — точно святой, который заплакал от умиленья пред совершенством божьего творения, увидя красавицу, которою дьявол думал пробудить в нем плотскую страсть231 Но это только видимость. Наивности тут нет. Эта святость хитрее дьявола. Это бесстрастие жарче страсти. Фанатик логики, чисто формального исчисления, который чужд наших пристрастий.
11 октября, суббота. Был на похоронах Шперка232 Были его семья, Розанов с семьей, Кусков, А. А. Суворин, Тычинкин, Бызлов, я, — еще два-три его приятеля, какие-то 5-6 дам, — и больше кажется никого. Бедная вдова Шперка удивительно трогательно плакала: тихо и безутешно, всячески пряча лицо и слезы, не отходя от могилы. Вообще было тяжело и грустно. Мать покойного была очень заботливо одета, держалась прямо и все время впереди, причем имела достаточно стыда, чтобы не плакать. Кусков приехал, хотя все время кашлял и харкал. Борода его начала сильно седеть, он вообще горюет и хлопочет о семье, но все тот же бестолковый ребенок 70 лет от роду. — А мне ужасно жаль Шперка. Хотя трудно было бы себе представить для него иной исход. Для того, чтобы быть чем-нибудь, ему было бы нужно столько пережить, до такой степени переродиться, что и богатырских сил не хватило бы. А до конца оставаться самим собой — это значило бы остаться ничем, или вернее, больным задатком. В молодости это позволительно, но в зрелых годах — нет. Вообще, печальное его существование. Да, вот последствия разврата: мертворожденная даровитость. Думают ли о своем потомстве те, кто поминутно рискует схватить сифилис? Эти безвременные смерти, эти мучительные существования, — какая страшная месть за простую невоздержность! Сколько смертей, сумасшествий, горя и страдания вокруг, — а все та же подкладка.
1 Вставлено над строкой.


1898 год
13 	января, вторник. Не скажу, чтобы мне стало легче, так как мой спазм продолжается, хотя и в слабой степени; но мне очень хочется хоть иногда записывать сюда хоть несколько слов по старой памяти. Мученье — лишиться руки! — Сегодня был у JI. И. Ш. по вопросу о библии233: старуха видимо на меня зла: все Катя виновата своею болтливостью. Об этом еще напишу поподробнее после. — Затем был в Д[е]п[артамен]те общих дел за моим дипломом — выдадут завтра частным образом. Зашел в магазин «Нов[ого] вр[емени]», где мучился при виде новинок и не имея возможности купить ни единой брошюрки. Затем в редакцию, где виделся с Кояловичем, которого предупреждал насчет Грибовского. Затем отнес А. А. статью о Петр[ажицком] и так приставал к нему, что он ее кажется таки пропустит без помарок. Видел Никитку — ничего мальчишка, и ничего в нем не заметно сифилитического. На Сигму похож, — вот это так, хотя, со свойственною мне деликатностью, я воздерживаюсь от анализа такого ненадежного факта. — Теперь «Смесь» и окончательные переговоры с Ефимовым.
18 	января, воскресенье. Вчера симфонический. Симфония Моцарта D-dur. Симфония прекрасна и была прекрасно выполнена, но я слушал как-то очень рассеянно. Концерт Шумана для виолончели был неподражаемо сыгран Вержбиловичем — с какою-то глубокою пьяною страстью. Средняя часть — langsam1 — так и пела, так и падала в душу с каких-то звучных и недоступных высот. Все было так полно, так сильно, так мужественно и страстно, — хотя, конечно, это все не шумановские черты. Затем Сафонов бесподобно провел Фауста Вагнера. Я никак не ожидал от него. Вагнер, казалось бы, не про него писан. А вышло, что про него; даже Сафонов сгладил, одухотворил многие грубости этого наглого немецкого холуя. Вообще Вагнер воистину представитель современной Германии. Поскольку он велик, он лучше себя самого; но в целом это именно тип наглого и буйного дикаря, варвара, лакея, убедившегося, что господа ушли и что теперь барин — это он. Пыжится хам в героя, а все тот же депутат Вольф. Немец хорош только тогда, когда его бьют и он трусит. — Во второй половине шли разные пустячки и отлично пел Громбчевский. Сильный голос, большое уменье. — Сегодня кончил «Смесь», отвез в типографию. Зашел к Суворину 2-му234 узнать о статье. Вымарывает насчет гениальности. Когда же конец этим вымарываниям? Но в данном случае должен терпеть, ибо нужно помочь Петражицкому. Притом и статьи мне не жаль, ибо это все чепуха. Мыслей в ней почти нет, все бледно и бесцветно. Это одна из самых слабых моих статей. И тем не менее, скоро я это прекращу, — как только получу деньги в университете. Тогда — конец. Или не марай, или я в другое место пойду. Ультиматум. Ведь, право, не мальчишка же я, чтобы невежда и дурак меня исправлял. — Оттуда поздравить Матильдушку235, где встретился с Катей, и к родителям, где слухи о новом, будто бы, министре — Боголепове. Это во всяком случае правдоподобно, он человек, который должен сделать карьеру. — С библией дело отсрочено. Вот-то возня! И комедия! Глинка, по окончании курса в Благородном пансионе236, был награжден библией.
1 	Медленная (фр.)-


134
Дневник Б. В. Никольского
Библия in 4° в кожаном переплете с тисненым золотым бордюром и красным ярлыком, с золотым тиснением «За благонравие и успехи в науках». Затем внутри, перед заглавным листом, официальная надпись за подписью Кавелина. — Эту библию J1. И. подарила отцу после смерти своей Олички на память о ней. Отец сам сделал
об 	этом надпись на том же листе. — Когда отец умер, Л. И. часто вспоминала библию и говаривала мне, что ее бы следовало пожертвовать в 3-ю гимназию (преобразована из Благородного пансиона). Время шло, старуха забыла о том, когда и как подарила библию отцу, забыла и про надпись (а может и не знала о ней). Когда консерватория помещена была в новом доме, J1. И. решила что-нибудь и тут сделать в память Глинки. Я ей писал (сочинял) множество писем, прошений, надписей и т. п. Решено было устроить Музей Глинки, куда старуха отдала все, что могла, хотя могла очень мало, ибо все раздала уже раньше в Публичную библиотеку и т. д. Тут-то и всплыл вопрос о Библии: Библия составила бы пуп музея, piece de resistance1. Jl. И. приставала ко мне, я отлынивал ввиду ссоры с матерью. В свою очередь Л. И. была за примирение с матерью именно в надежде на библию и вероятно в тех же видах была особенно любезна с матерью на моей свадьбе. Когда мы были в Любани, она даже написала той письмо и мать, не понимавшая дипломатии, а помня только любезность старухи, ответила осторожным согласием. Между тем еще раньше, во время первоначальных надежд на библию, Л. И. очень трогательно рассказывала (якобы вспоминая)11, как она эту книгу отцу дарила, как он был тронут, как она хотела, чтобы эта книга сохранилась у нас в роду и пр., а вместе с тем доказывала и то, что следовало бы мне с Игорем, по его совершеннолетии, пожертвовать книгу в какое-нибудь учреждение. Тогда я рассказал ей о надписи. Она про надпись (т. е. отца) запомнила. И вот, когда я, уже по возвращении в город, бывал у нее, она часто мечтала о библии, причем как-то проговорилась, что, мол, надпись отца можно и вырезать. Я на это ей ничего не сказал, но в душе твердо решил такого варварства не допустить. — Все шло благополучно до нынешней осени. Только что мы вернулись, письмо от Игоря с известием, что библия найдена и что ее хотят вернуть. Я рассказал ему111 относительно надписи и мы решили предать дело забвению. Так бы и вышло ко всеобщему удовольствию, когда бы Катя не начала упрекать меня в неблагодарности, в том, что надо отговорить старуху от вырезыванья и вернуть ей книгу и пр. Пилила, пилила, — надоела. Я взял и сказал Л. И., что книга найдена. У нее загорелось: вынь да положь. Тут уж отступать было поздно. Поехал я на Ждановку и предложил поступить так: чтобы книга не была изуродована, сделать новую третью надпись, что, мол, наследники В. В. Никольского] возвращают книгу Л. И. Ш. для музея Глинки, а вместе с тем напечатать в газетах и н[а]пр[имер] «Историческом] вестн[ике]» подробное описание книги. Мать нашла, что все это очень разумно и прибавила, что она уж подумывала было пожертвовать книгу прямо в музей, помимо Л. И. Ш. Книга должна была быть возвращена через Игоря.
Об 	этом мы уведомили старуху. Зовет она к себе. Мы с Катей поехали. Начинается снова речь о том, что надпись отца «можно и вырезать». Я ей говорю, что это неудобно, ибо внизу будет новая надпись. Она говорит, что обе необходимо. Я опять,
I Гвоздь программы (фр.).
II Текст в скобках вставлен над строкой.
III Вставлено над строкой.


1898 год
135
что неудобно, ибо де в газетах будет описание. Она говорит, что это ничего не значит, ибо никто не узнает. Я отвечаю, что мать узнает, да возьмет и напечатает в газетах письмо о таком, мол, варварстве. Старуха спорит, говорит, что, раз книга ей возвращена, она хозяйка. Я указываю, что книгу ей возвратят «для музея Глинки», а не для нее. Она страшно волнуется и ни за что не хочет примириться с надписью. Да почему же? Потому, мол, что, как она могла кому-нибудь подарить такую драгоценность, такую память о брате, и что она не хочет, чтобы кто-нибудь знал о таком ее неосторожном поступке. Я напоминаю, что в надписи объяснен этот поступок: это сделано в память ее дочери, которой отец был любимым учителем; напоминаю, что тогда же она подарила отцу все русские книги из библиотеки своей дочери. — То библиотека дочери, а то библия; до первой никому нет никакого дела, а второе — драгоценный для всех памятник. А про надпись она, будто бы, и сама прекрасно знает, ибо отец при ней же и сделал надпись. Ну, вижу, что старуха хитрит и крепко, а в чем дело — не проговаривается. Я ее всячески ублажаю, все вины на мать сваливаю, только бы добиться, в чем дело. А старуха придумывает: Впрочем, говорит, я посмотрю; книгу надо будет еще в переплет отдать... Гм! Понимаю: надпись будет вырезана «по ошибке» переплетчиком. Как, говорю, в переплет? Да ведь она в переплете? — Я знаю, что в переплете, но в плохом, в старом истрепанном. — Нет, говорю, напротив, в очень прочном, отлично сохранившемся, и с ярлыком. Оказывается, про ярлык она тоже забыла. Неудача. — Да зачем же все-таки вырезать-то надпись? — Да не хочу я, чтобы знали. — Да кто же будет знать? — Да все: оказывается, она хочет в особой витрине книгу поместить, разогнув на официальной надписи. Ну, а если так, то она книгу вовсе в музей не отдаст, а замкнет у себя в шкаф, чтобы книга после ее смерти в музей поступила. — Нет, говорю, и этого нельзя (потому что все равно вырежет, — ищи с мертвой!): возвращают не Вам, а через Вас музею. — Сердится старуха ужасно. Я ей говорю: мать даже хотела помимо Вас в музей отдать. Страшно испугалась, но начинает храбриться, меня старается с толку сбить. Это, говорит, все равно: я пожизненная попечительница музея, а Леночкин муж — хранитель музея. Оказывается, что старуха так устроила, что все пожертвования пересылаются дирекцией (Туром) ей, а она уже все решает и вершит: одно признает подлинным, другое нет, одно нужным, другое нет; что она одобрит, то В. С. вносит в инвентарь, и никакого контроля над нею нет. Тут-то она косвенно и проговорилась о причине всей истории. Она, видите ли, учредив Музей, не может допустить, чтобы он помимо нее существовал и потому всякое пожертвование принимает в личную себе обиду (этого она не говорила, но так выходило) и потому про те пожертвования, которые помимо нее поступили, в каталоге пишется «Отыскано у такого-то» (а не пожертвовано таким-то) и сохраняется вид, будто весь музей собран ею. Inde irae1. Конечно, в 83 года и не такое ребячество извинительно; а только все же мне книгу жаль уродовать. На том мы и расстались.11 Я вижу, что книгу нельзя пожертвовать. Еду на Ждановку, рассказываю, что и как, и говорю, что надо выпутываться. Я со старухою ссориться не желаю и потому не желаю, чтобы она знала, что вопрос о надписи всему причиной; а всего лучше так: сначала брать измором и не посылать книги, чтобы посмотреть, как она будет действовать;
1 Отсюда злоба (раздражение) (лат.).
п Далее в тексте зачеркнуто: Получаю.


136
Дневник Б. В. Никольского
а затем если она обратится к матери, то чтобы мать ей написала, а если ко мне, то чтобы мать мне написала: так мол и так, очень бы рада, но меня третьи лица упрекают (зная, что JL И. хорошо известна манера матери «советоваться» и что старуха считает призванием жизни А. П. и Евгении Саломонов ей всячески гадить) за мое согласие и потому отлагаю до совершеннолетия. Между тем получаю от старухи письмо, что она «придумала» и чтобы я «был спокоен». Я конечно становлюсь спокоен, ибо вижу, что новая хитрость изобретена, чтобы книгу изуродовать, но вижу и то, что хитрость не удастся. Ждем. 12-го грозное письмо. Еду к старухе — у ней Кармалина, Кюи, еще кто-то. Велит по коридору идти в спальню. Там я готовлю ее к удару, а она мне объясняет, что теперь «вспомнила»: отцу она книги не дарила, а книга случайно попала к нему в числе Оличкиных книг (не правда ли, хитро?); а что он надписал, — этого она не знает, да и знать не хочет; притом отец мог и ошибиться и ложно понять ее намерения. Надо заметить, что еще при Кате она «помнила», что, хотя подарила книгу отцу, но что во время его предсмертной болезни он не раз ей говаривал: хорошо бы Вам, JI. И., взять эту книгу обратно и отдать куда-нибудь, в какую-нибудь общественную библиотеку. Она же, будто бы, не желая ему показывать, что его положение так плохо и тяжело, говорила: полноте, В. В., всегда успеете мне ее вернуть. Так что теперь она, в сущности, исполняет собственную волю отца. — Как бы то ни было, я ее подготовляю к предстоящему отказу и предлагаю написать от себя матери с запросом и ответ матери ей прислать. Так и решаем. 14-го еду на Ждановку и не застаю матери. Оставляю записку. 15-го мать утром сама ко мне приезжает. Я ей диктую письмо ко мне, писанное соответственно обстоятельствам. Сейчас не помню буквально, но приблизительно так: Любезный Борис, твое письмо пришло очень кстати, потому что я сама собиралась написать тебе по вопросу о библии. Дело в том, что вопреки моему прежнему1 намерению и полной готовности передать библию Л. И. Ш. для музея Глинки я в настоящее время, по совету и указанию третьих лиц, не решаюсь более взять это согласие на свою нравственную ответственность. Очень может быть, что с юридической точки зрения не встречается никаких препятствий поступить так, как предполагалось сначала, — вот тут не помню, но смысл тот, что, так как до сих пор она считала своим нравственным долгом неуклонно соблюдать волю отца так, как эта воля выражена в завещании, то и теперь не хочет отступать от своего прежнего образа действий в этом отношении, тем более, что это решение нисколько не изменяет сущности дела, а только отсрочивает его до совершеннолетия Игоря, и это тоже согласно завещанию. Последние 411 слова мать прибавила от себя, и очень глупо, так как только об этом и шла речь, только для этого и ссылаются на завещание, а у нее выходит, точно раньше говорилось о чем-то другом, а не этой отсрочке. Ну, да не беда. — Как ни мало остается до конца, но рука начинает болеть. Значит, довольно.
26 	января, понедельник. Тогда переутомился и рука опять немного болела. Теперь, впрочем, опять притихла. — В субботу на концерте — прелестная симфония Шумана, «Франческа да Римини» Чайковского237, — все знакомое. Направник хорошо дирижировал, оркестр — из кожи вон лез, старался. — В воскресенье утром был у Ефимова, условился окончательно относительно программы. Ефимов был очень
I Вписано над зачеркнутым: первоначальному.
II Цифра вставлена над строкой.


1898 год
137
любезен, внимателен. Говорили все время о Петражицком и его диссертации. Я почувствовал особенно резко, как отстал Ефимов в науке и как он вообще несерьезен. Он путал нередко — положим, сгоряча и в споре — но путал самые простые вещи. Между прочим, он совершенно не мог понять, что право собственности не уничтожает возможности кондикции238, и у Петражицкого совершенно пропустил без внимания его силлогизм: «Так как b[ona] f[ide] possessor]1 приобретает плоды в собственность, то они не могут быть предметом кондикции, если потреблены». Я растолковал ему, в чем дело, и доказал, что в Dig. 12, 6, 55 идет речь о condictio indebiti11, а не condictio fructuum consumptomm111, а стало быть все примечание Петражицкого на стр. 10 не имеет смысла. Он все-таки не понял, пока я ему не пояснил, какое огромное это значение имеет. В общем, из нашего разговора Ефимов должен был вынести самое благоприятное представление^ обо мне и моих знаниях. В конце концов мы друг другу стали жаловаться на полное у нас отсутствие научной атмосферы, которая бы оживляла, побуждала к занятиям, углубляла мысль, вызывала к соревнованию. Мертвая глушь. Пишешь, работаешь — так, для своего удовольствия. Точно на Сахалине каком-то первый раз землю пашешь. Это сущая правда. И в особенности это чувствуется в нашей области — римского права. У нас специалисты на кафедрах сидят, точно пауки в паутинах: сидят и ненавидят друг друга среди всеобщей мерзости запустения. И трудно расшевелить эту трясину. Не знаешь, откуда скликать побольше горячих и живых сил. — Вообще, гнусная среда — профессорская среда. Столько мелкого, мелочного, личного, презренного... Завтра готовлю программу и мой клеветой появляется в «Новом времени»239; 1-го числа диспут Петражицкого. — Какая он, между прочим, баба! Господи, какая баба! И с таким-то умом, с такою рабочею силою — баба... Досадно. Так и чуешь, что чего- то не хватает. Господи, да когда же, где же настоящие-то люди, со всеми винтами, со всеми гайками?
28 	января, среда. Вчера моя статья, которая, судя по рассказам и отзывам, произвела серьезное и благоприятное впечатление. Очень рад. Сегодня днем Петра- жицкий благодарить за нее. Вечером Аполлоныч и Чичерин. Последний весь трепещет от добросовестности: подал прошение о принятии его на службу в архив Министерства] иностранных] дел и по этому поводу сбирается изучать историю и устройство своего министерства по Градовскому240, читать Сборник трактатов Мартенса241 и прочел уже какое-то немецкое архивоведение. Эта добросовестность восхитительна. Мы хохотали хором до слез. А с другой стороны мне жаль, что мы хохотали, хотя удержаться не было сил. Жаль потому, что так мало в нас во всех этой добросовестности, это серьезного, торжественного отношения к жизни, к своему долгу, своим обязанностям. Уж лучше пересаливать в добросовестности, чем в недобросовестности. — Днем получал деньги в «Нов[ом] вр[емени]» и купил Тихо- нравова242 и 4-й выпуск академического словаря243. Прочесть ничего не успел, только просматривал. По-видимому, очень любопытно. — Петражицкий сегодня особенно много разговаривал с Катей, — так сказать, знакомился с нею. — С Чичериным
I Добросовестный владелец (лат.).
II Иск о возврате недолжно уплаченного (лат.).
III Потреблённые плоды (лат.).
IV Вписано над зачеркнутым: впечатление.


138
Дневник Б. В. Никольского
победоносно спорил о Победоносцеве, которого он неосновательно стал ругать. Чичерин был поколеблен, — в нем это важнее, чем «разбит». — Министр нар[одного] проев[ещения] все еще не назначен и весы колеблются между Лигиным и Боголеповым.
30 января, пятница. Вчера был в бане; сегодня у нас была Мика, а вечером я ездил за закупками для леченья. Прописанные мне Шершевским масляные клистиры я до сих пор еще не поставил, а между тем необходимость в них все заметнее.
— Но все-таки, боже мой, как медленно все идет и как трудно все приобретается! Положим, мне роптать нечего; другим все и трудней, и больней, и хуже; а все-таки утомляет житейская канитель. И главное, теперь мне и надо немного, — только бы отвоевать кафедру поскорее. Тогда моя репутация сразу пойдет широкими волнами. Конечно, этой репутации мало; нужно и писать, и печатать; а может быть и еще что-нибудь изобретать. Но это все потом. Сперва добиться кафедры. Да уж скоро теперь. С нового года я начинаю читать, это решено и подписано. Полгода догму, а летом подготовлюсь и к истории, так чтобы с осени 1899 года начать два курса, если только это выйдет совместимо. Хотя догма теперь меня интересует больше. Да и сказать я в ней много могу. — На этих днях как-то экспромтом завтракал Дризен. Тоже сильно возмужал, оформился, хотя не поумнел, — притом, однако, остался таким же и даже стал симпатичнее. Он в Рязани старается быть центром просвещения, покровительствовать (с супругою) рязанским наукам и искусствам. Все это очень забавно и безобидно. Ведь как ни смотрите на дело, а Дризен полезен, потому что вреда принести не в состоянии, а где мог бы, там не посмеет. В результате приносит пользу. Премило в нем то, что он теперь оказывается правоверным подписчиком «Русских ведомостей», т. е. земским деятелем из независимых. Впрочем, при мне он вообще от всяких слов воздерживается, кольми паче от афоризмов, и без извинительных оговорок вообще не смеет повторять своих новых вокабул. Tout bien pris1, все это, повторяю, не только мило, но даже в итоге, пожалуй, полезно. Для Рязани и такой пуп просвещения — Монблан, а притом и за него спасибо. Отнимайте у Дризена все, что хотите: добрые намерения в нем бесспорны.
— Любопытно, между прочим, что Петражицкий недавно как-то проболтался. Не помню подлинного хода разговора и слов, но смысл выходил такой, что сначала он во мне почуял было нарождающегося соперника, но теперь успокоился. Если стать на его точку зрения, то вначале он был много ближе к истине, чем теперь. Во всяком случае он и теперь еще далеко не успокоился и меня как-то затаенно побаивается; а так как мои взгляды ему неизвестны, я же исповедоваться перед ним не стану, то он очень затрудняется. Теперешняя его точка зрения, что я по молодости лет склонен к парадоксам (он выговаривает: парадбкейм) и вообще не установился. И тут есть доля истины, но не та и не той, какие он видит.
31 января, суббота. Катя нездорова и не может ехать в концерт; а чтобы она одна дома не скучала, и я не поехал; зато побывал у родителей, где узнал, что мой фельетон очень заинтересовал юристов и многие ради него купили книгу Петра- жицкого: Коломнин, Плющик-Плющевский, Дашков. Теперь все с меня требуют по три рубля, так как никто не может понять ни одной страницы. — Боголепов, говорят, утвержден министром и поехал в Москву ликвидировать дела. — Письмо
1 	В сущности, в конечном счете (фр.).


1898 год
139
от Петражицкого. Глупая баба. Баба и трус. Нечего на него смотреть, дурака. И как он пошло и мелко все понимает, — мещанская душонка. Вот таковы немецкие ученые. Только у него широкий и гибкий славянский ум, да и мечтательная польская душа; потому и занесся он так высоко; но, увы, и он близорук, и он не способен к чистому и светлому восторгу. Он додумался до бескорыстия; а в основе у него лежит что-то мелкое, лично-тщеславное. Да и понятно: он должен был вырвать из себя много чувств, чтобы не дать развиться другим, и потому высох. Патриотизм он в себе не воспитал, в семью не верит, а в социализм верит (он мне сказал, что, по его мнению, все-таки в конце концов социализм восторжествует, — конечно, в лучших, высших формах); в бога не верит, богословие презирает, как собирание билетиков от конки (сравнение не его), а цитирует послания апостола Павла. Все это узко, мелко, короче воробьиного носа. — А когда вернулся домой, то получил удивительный сюрприз: повестку от декана с вызовом на экзамен во вторник! Конечно, это недоразумение, ибо у меня еще и программа не утверждена. Хотя меня так и подмывает: а не рискнуть ли? — Во всяком случае завтра утром еду к Ефимову объясняться, а затем вероятно и к Фойницкому придется. — Соблазнительно бы было рискнуть. Впрочем, до завтра, или до среды, если рискну, ибо в таком случае не до дневников будет.
1 	февраля, воскресенье. Утром к Ефимову. Конечно, недоразумение. Но он меня удержал и у нас пошли всякие разговоры о высоком и прекрасном, так что мы расстались совершенно и по-видимому уже окончательно друзьями. — От него к Фойницкому. Того не было дома, но я зашел и посидел у жены. Она как-то странно стала причесываться и выглядит совсем жидовкой. Да пожалуй и не только «выглядит», а и... всегда была бы должна выглядеть? — Была очень любезна и внимательна, звала. Прискорбно, что от этого знакомства нельзя уклониться, ибо и сам Фойницкий сволочь, да и дом его препротивный. Я собственно недоволен, что он мне до сих пор не дал и не прислал своей новой книги: я послал ему «XII т[аблиц]» и долг вежливости с его стороны ответить мне такою же присылкою. Теперь, по моим соображениям, он должен мне ответить визитом; хотя он очень чванная гадина. Впрочем, служебное положение Саломона может на него повлиять «смягчающим» образом. Как бы то ни было, он имеет право и не сделать мне визита: этого я не отрицаю. — Ефимов был видимо поражен моими замечаниями на Петражицкого и теперь их еще дальше развивает: он возбудил вопрос, правильно ли считает Петражицкий подлежащими кондикции только fructus consumpti1 недобросовестного владельца и не охватывала ли кондикция, при желании владельца, и все плоды вообще. Иными словами, он предполагает, не конкурировала ли кондикция элективно с виндикацией244 в отношении fructus extantes11, ссылаясь на Dig. 10, 1,4,2: aut enim bona fide percepit et lucrari eum oportet, si eos consumpsit, aut mala fide, et condici oportet111 Мне кажется, в конце концов, что сама мысль Ефимова ничего невозможного в себя не включает; но к данному тексту не подходит. В нем речь
I Потреблённые плоды (лат.).
II Имеющиеся в наличии плоды (лат.).
III Ведь или добросовестно он приобрёл (плоды), и следует ему получить выгоду, если их он потребит, или недобросовестно, и должно быть истребовано у него неосновательное обогащение (лат.).


140
Дневник Б. В. Никольского
идет об actio finium regundorum, quae pro vindicatione rei est (Dig. 10, 1, l)1, а стало быть она равно охватывает в себе fructus extantes, как бы ни были они перцепиро- ваны245, bona или mala fide11 Особо упоминать о том, что они помимо общей виндикации подлежат элективно и кондикции, юристу не представлялось никакой решительно надобности: если бы это было так, то это было бы очевидно само собой и оговорку о111 такой очевидной вещи едва ли можно считать уместной и правдоподобной в тексте, в котором сказано только существенно необходимое, с опущением того, что прямо вопроса не касается.1У Кроме того, мысль Ефимова не подтверждается ее последствиями. Юрист говорит: condici eum oportet, qui mala fide percepitv. Когда необходима кондикция? Когда невозможна виндикация. Когда она невозможна? Когда плоды потреблены. К этому прибавьте, что fructus extantes omnimodo veniunt in hoc iudiciumVI; особый иск может возникнуть только о fructus consumpti, и, стало быть, только против mala fide possessoremvn, так как bonae fidei possessorem lucrari oportetVIH. Далее, указав, что fructus non omnimodo veniunt in hoc iudiciumIX, юрист отмечает, какие же именно плоды non veniuntx: так надо думать потому, что fructus consumpti bona fide percepti hoc in iudicium non veniunt™; а между тем их упоминание соединено с упоминанием плодов mala fide perceptixn союзом aut-aut™; к предшествующему же non omnimodo veniunt^ оба пункта присоединены союзом enimxv. Summa summarumXVI, должно почитать, что речь идет именно о condictio fructuum consumptorum. — Это, повторяю, не предрешает общей гипотезы о том, что, при желании, истец мог кондицировать и fructus extantesxvn. Это даже очень возможно, ибо кондикции вообще конкурировали с исками (actionesxvm), подобно тому, как иной раз собственник довольствовался защитою своего владения, не подымая вопроса о собственности.
I Иск о проведении границ соседних земельных участков, который имеется вместо виндикации вещи (лат).
II Добросовестно или недобросовестно (лат.).
III Вставлено над строкой.
IV Далее в тексте зачеркнуто: Трудно поверить.
v Следует истребовать неосновательное обогащение у того, кто приобрёл (плоды) недобросовестно (лат.).
VI Имеющиеся в наличии плоды во всяком случае являются предметом спора по данному иску (лат.).
vn Недобросовестного владельца (лат.).
уш Добросовестному владельцу следует получить выгоду (лат.).
1Х Плоды не во всяком случае являются предметом спора по данному иску (лат.).
х Не являются предметом спора (лат.).
XI Плоды, добросовестно приобретённые и потреблённые не являются предметом спора по данному иску (лат.).
хп Приобретённые недобросовестно (лат.).
хш Или-или (лит.).
XIV Не во всяком случае являются предметом спора (лит.).
xv Ведь (лат.).
XVI В конце концов (лат.).
хуп Имеющиеся в наличии плоды (лат.).
хуш Юридические действия, в узком смысле — иски (лат.).


1898 год
141
2 	февраля, понедельник. Еще прибавлю: могли ли fructus extantes mala fide percepti non venire in iudicium fonium regundorum1? Очевидно, нет, ибо, если бы они были исключены из разбирательства дела, то остались бы в пользу владельца и на кон- дикцию он ответил бы эксцепциею rei iudicatae246 Напротив, fructus consumpti не могли входить в иск о разделе, так как можно ли делить то, чего нет налицо? В отношении к ним actio finium regundorum играл только чисто преюдициальную роль247 Напротив, касательно fructus extantes этот иск консумировал все претензии248, — кроме, конечно, опять-таки случая извинительного error facti249
7 	февраля, суббота. Вчера, наконец, начал прописанное Шершевским в конце декабря лечение. Не знаю, что дальше будет, но покамест польза несомненна. Lavement proven9aln, как я его назвал, премерзейшая гадость, но мои заржавевшие кишки он положительно оживил. Но и дряни же в них накопилось, — me hercule250! Целыми фунтами я прокачиваю в ватерклозете темно-бурые клочья какой-то перегорелой и тухлой падали. Страшно подумать, что я все это носил в себе. И до чего эта мерзость сильна: с первого же клистира я почувствовал мысли ясней и плавнее, шрейб- крампф251 ослабел, аппетит страшно усилился, голова свежее, настроение духа веселей и ровнее. Что же будет по окончании курса лечения? — Но мерзостная вонь, которая пропитывает все белье, все платье, даже въедается в кожу, была бы невыносима, когда бы не совпадала с общим улучшением здоровья. Ничего нет удивительного в моей пресловутой нервности и раздражительности, когда я питался непрерывно подобной отравою. — Изготовил программу, кроме семейного и наследственного права; завтра утром еду к Ефимову с просьбой утвердить как начало программы мои летние конспекты для будущих лекций. — В четверг днем был Петражицкий, заходивший поделиться впечатлениями, которые он вынес из разговоров на заседании факультета по поводу ошибочного назначения моего экзамена. Он сказал, что очень советует мне серьезно подготовиться из гражданского права, так как со стороны Дювернуа мне должно ждать придирок и недоверия. Странно, как мы с Дювернуа друг друга инстинктивно не любим. И ведь он преподлая каналья, — интриган чрезвычайно тонкий и изворотливый, — так что действительно может очень подгадить, если только захочет. Положим, за меня кое-кто вступится; но кто? Петражицкий не может особенно агитировать, — мой фельетон мешает; Гольмстен будет; Ефимов, я думаю, тоже, так как человек он удивительно добрый и корректный; Гримм — не знаю, но думаю, что подаст голос с Петражицким; Фойницкий, полагаю, скорее за, чем против. Остальные едва ли будут за одного Дювернуа. Словом, на придирках он едва ли чего добьется; но вот учинить подвох, — это очень просто. — Остальные — лица без речей, вроде Латкина, Лебедева, Георгиевского, Ведрова. Да, вот еще Ивановский будет за меня. Под сомнением остается Горчаков. Это уже явный мерзавец, и потому я ему не доверяю, хотя на экзаменах он мне бессовестно помогал и всячески содействовал. Мартенс будет в стороне. — Кроме того дурак Петражицкий приставал с тем, чтобы я не пускал в111 продажу мой клеветой. Мотивы: 1, научного значения этот очерк не имеет;
I Имеющиеся в наличии плоды, приобретённые недобросовестно, не являются предметом спора по иску о проведении границ соседних земельных участков (лат.).
II Провансальская клизма (фр.).
III Далее в тексте зачеркнуто: печать.


142
Дневник Б. В. Никольского
2, 	значит, цель издателя публицистическая; 3, отсюда, должна возникнуть «презумпция»
о 	каких-то задних мыслях, о какой-то агитации и пр. Словом, то, на что он намекал в письме, и что можно назвать благоразумною предусмотрительностью. Не люблю я этой подлой расчетливости, этой практической и гладкой оглядчивости. А как она современна! Теперь даже подлец Алеха ведет оптовые подряды благонравия, благоразумия, идеализма и пр. Я начинаю стыдиться высказывать чистые и благородные мысли, боюсь поступать открыто и честно: неравно прослывешь мазуриком. Сигма, Фингалка251а, Барятинский, — боже мой, сколько идеализма и благонравия! Lavement provengal — это невинный насморк сравнительно с их пятачковою гуманностью, культурностью, просвещенностью, благотворительностью и пр. И родоначальником мазурнического учета идеализма в моих глазах является именно Вл. Соловьев. Это, сколько знаю, первый негодяй, сделавший эффектную аферу на христианстве. А не по времени, но по силе глава этого поветрия, т. е. перевода идеализма на рекламу, — конечно, Толстой. Ну, а теперь все стали идеалистами. Даже Золя. А какая гнусность эта история!252 Хотя судебные отчеты «Русских ведомостей»253 еще гораздо подлее. — Достал 3-й том «Курса государственной науки» Чичерина254 Так светло, так широко, так просторно мысли в его книгах, так хорошо уму в этом родовитом изяществе ума, так добродушно забавляет его яростная ругань, и так его уважаешь даже в самых его крайних нелепостях! Господи, хоть бы досуга-то мне, чтобы читать то, что хочется читать, чтобы учиться и работать без стеснений и спеха... И каким мальчишкой кажется перед ним Петражицкий с его несчастной «цивильной политикой»! Петражицкий силен, даже могуч на экономической почве, на экономическом анализе права, в деле методологии, в техническом (конструктивном) изобретении; Петражицкий даже великолепен там, где желает «быть с веком наравне»255 в своих теориях, и наш век пошлых изобретений, удобств, машин, денег и антигосударственною разнузданностью человечества не имел в гражданском праве более сильного представителя. Современнее Петражицкого ничего нельзя придумать. Сравнительно с ним Б. Н. Чичерин — барская усадьба перед освещенным электричеством, снабженным лифтами, телефонами и пр. городским отелем. Но боже мой, как в этом сегодняшнем силаче, тренированном атлете даже не пахнет вчерашним днем, и как целые столетия слышатся в каждом слове старого идеалиста-ругателя, грансеньора-профессора не от века сего!
10 	февраля, вторник. Вчера обедали с блинами и вечер у М. И. Ш. Там тетка, Мика, Зарина, вечером супруги Чиколевы. Я выиграл. — Очевидно, мне будет предложен вопрос об альтернативном обязательстве, по-видимому — о лицах и вероятно — tignum iunctum256 — Я сегодня между прочим еще раз прочел Гамлета, и еще больше укрепился в своем понимании Гамлета. Удивительно, как поверхностное и мелкое, для своего времени — модное, но по существу — пошлое, понимание Гёте перевернуло у людей мозги. Никто не читает Гамлета без подготовки — и все попадаются в ловушку идиотских толкований. Из Гамлета, героя, трагизм которого состоит в хрустальной чистоте правосудной души, немцы умудрились сделать какую-то Лейденскую банку257, какую-то смертоносную своим внутренним раздвоением душу. — Между прочим, — и это совсем в сторону, — не знаю, было ли исследовано влияние Геллия на Шекспира. Это влияние несомненно, хотя сказывается в мелочах; впрочем, не всегда: Шейлок задуман на тему из «XII таблиц» si plus


1898 год
143
minusve secuerunt1. В Макбете после убийства Дункана его сын, обращаясь в бегство, говорит, что крадет себя: это навеяно главой о кражах. Я помню, что еще кое-что мною было отмечено. — Для понимания Гамлета необходимо особенно вникнуть в его монологи и разговоры до свидания с духом.
14 	февраля, суббота. 12-го должен был обедать на Ждановке; а теперь все занимаюсь моими 10-ю вопросами. Вполне себя готовым я считаю по вопросам:
1, 	о начале и конце физического лица; 2, о вещах простых, составных и сложных;
3, 	о дарениях между супругами; 4, об альтернативном обязательстве; 5, о hereditas iacens11 Наиболее слабы у меня иски о владении и о залоге, а также о modus258; напротив, сильны — accessio259 и tignum iunctum. — Лечение Шершевского приносит огромную пользу, хотя я все-таки стараюсь писать поменьше. 11-го мы покатали Володьку на чухне, и бедный нажил себе жестокий ларингит, от которого только сегодня чувствует существенное облегчение. Катя возится с ним до самозабвения. Ох, Володька, мерзавец ты будешь, коли огорчать ее будешь со временем!
— 	Зола обвинили260 Впрочем, я в этом был уверен, хотя и поколебался было в последнюю минуту. Всего милее, что Толстой в него пустил камешек261 Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?262 Зола смешон и гадок, но Толстой еще гаже в своих идиотских и клеветнических пошлостях, которыми он теперь позорит свою старость. Положим, и они полезны, — хотя бы тем, что многим на многое раскрывают глаза в его прежних произведениях, чего так, пожалуй, и не заметить было бы. — За последнее время мне все больше хочется писать докторскую диссертацию не о лицах, но на тему «Вещные доходы владельца», т. е. в значительной мере на тему Петра- жицкого, хотя гораздо шире. Оно бы очень соблазнительно, тем более, что материал готов по многим вопросам, кроме разве приобретения через рабов, которое, кажется, после Сальковского263 стало еще темнее, чем было до него.
21 февраля, суббота. Завтра диспут Петражицкого, а сегодня в «Нов[ом] вр[емешф прегнусная статья какого-то болвана об отмене преподавания римского права264 Положим, при Боголепове можно быть спокойным; но все-таки следует возразить. А когда тут возражать, если мой экзамен 2-го или 9-го? После экзамена — другое дело. — Я готовлюсь, хотя все еще как-то без убеждения. Иски о владении и иски о залоге у меня по-прежнему страдают; альтернативное обязательство довольно сносно. — В среду был Мейендорф, а во вторник я заходил к Петражицкому. Говорил с ним касательно Dig. 12, 6, 55265 и чувствовал, что он отспоривается, но спорить не может. Он извивался ужом, но я был сильнее. Это моя первая победа над ним; но победа решительная. — Второе, в чем я был не совсем прав, но и он был выбит из седла — это causa obligandi при restitutio fr[uctuum] extantium111, если стоять на его точке зрения, т. е. понимать их как fructus tempore litis contestationis extantesIV Я плохо спорил, но и то он был сбит. — Его я скоро одолел (в какой- нибудь год) потому, что очень он узок. Мейендорфа я несколько лет одолевал. А со Страховым мне и бороться не приходилось: мы слишком сразу понимали друг друга и я его слишком уважал и в то же время слишком подавлял его энергией
I Если потребуют больше или меньше (лат.).
II «Лежачее наследство» (лат.).
III Правовое основание обязательства при возврате имеющихся в наличии плодов (лат.).
IV Плоды, имеющиеся в наличии на момент засвидетельствования спора (лат.).


144
Дневник Б. В. Никольского
А со Страховым мне и бороться не приходилось: мы слишком сразу понимали друг друга и я его слишком уважал и в то же время слишком подавлял его энергией своей мысли. — Как бы то ни было, мой пан мне ясен. Я в нем даже стал различать черты а 1а Юшкевич. Этот человек просто умнее себя самого. Это то же, что разные Моммсены, Йеринги и пр. В Германии он более на месте; у нас нужно больше. У нас нужен характер, нужен цельный, сильный, могущественный ум. — И он страшно распускается: его русские книги нестерпимо слабее немецких. Некому его щелкнуть. В интересах науки я намерен это взять на себя. Он еще не пропал, еще его можно пришпорить. — Я это очень верно про него придумал: он умнее себя самого. Он подкупает этим умом. Мысль напрягается, силится, борется с ним, воображение изнемогает, ищет героя, в сердце загорается благоговение, — а симпатия все наталкивается на какие-то мещанские пошлости. Сперва странно, потом досадно, потом больно, потом идет гнев и подозрения, — а потом, увы, начинаешь убеждаться, что героя надо еще искать в другом месте, а здесь довольствоваться только умом. В Петражицком нет поэзии. — И несносно в нем наивное самодовольство поляка. Боже мой! Что угодно, все слабости, все пороки даже, — но только не самодовольство! Не говорю про минуты, про настроения; говорю про душу, про внутреннюю атмосферу мысли. — И потом, у него мелочное, бабье тщеславие. Верно его Катя назвала с первого раза бабой: баба, истинная баба. Упрям, настойчив, цепок, — на чем стал, от того не отстанет, хоть ему тысячу раз доказывай, что он врет. Это в нем польская кровь. Он и шарлатанить не прочь, — только со мною не удается это ему. Других он сбивает с толку отступлениями в сторону, аналогиями из других областей знания; но меня не собьешь, мое образование слишком для этого широко и разносторонне. Чтобы сбить меня с толку, он вздумал было мне «Die vierfache Wurzel»266 цитировать, да и соврал, а я его поправил и прибавил, что и помимо того, если бы даже он верно ссылался, все-таки его ссылка здесь ни к селу, ни к городу, ибо речь идет о другом. Он очень сконфузился, ибо смекнул, что я понял его (невинное впрочем) шарлатанство. — Все это жаль, в конце концов. Странное существо человек: чем больше в своем ближнем находишь, тем больше от него требуешь, тем подозрительнее за его душою подсматриваешь, тем придирчивее к его слабостям относишься. Но с другой стороны ведь есть же такие красавцы духа, красавцы сердца, как Катя, как Мейендорф; неужели это несовместимо с могуществом творческого ума? Ведь был же Пушкин, черт возьми! Будем ждать и надеяться. А покуда — спать.
14 	марта, суббота. Сегодня, готовя смесь, читал фельетоны Ломброзо об эпилепсии Наполеона267 Глупая мазня шарлатана, интересная разве неразборчивостью насчет материала. Где что ни найдет, всему верит, лишь бы согласовалось с заранее готовыми выводами. Ремонтерство268 какое-то фактов. Но в этой пошлой мазне видно грубое непонимание самых элементарных особенностей гения. Говорится о безнравственности, о вспышках гнева, о цинизме и пр. «Вспышки гнева», состоящие в том, что с дисциплинарными целями накричав на адмирала и наскочив, так как адмирал был прав, Наполеон на него «замахнулся хлыстом». Удивительная вспышка! Вот если бы он ударил, да еще и не на выходе, где его долго ждали, а кабы он, узнав о непослушании, потребовал того к себе, набросился на него, вытянул хлыстом, — это бы еще куда ни шло; а то — показное, театральное, наглое хамство в обращении, смешанное с благоразумной осмотрительностью, — балаган, разыгранный в назидание, кому следует, — это, изволите ли видеть, признак эпилепсии у Наполеона! Затем, его «цинизм» — история в Египте, где он окатил соусом одну


1898 год
145
из приглашенных 1 к обеду-1, чтобы употребить ее, пока она будет исправлять туалет, свидетельствует лишь о нахальном обращении Ломброзо с данными мемуаров, или о его невежестве. Мнимый цинизм и безнравственность Наполеона в сущности лишь ломанье и самодурство невоспитанного хама, а с другой стороны — театральное мороченье и запугиванье дураков. Кто хочет повелевать, всегда прячется, всегда старается окружить себя легендою. Наполеон, как человек умный и смелый, человек дерзкого расчета и необузданного порыва, как воин, привычный удивлять, поражать, морочить, волновать и разжигать толпу, подготовляться, как последний трус, и затем действовать с видом осененного внезапным наитием, — Наполеон, естественно, возвел эту тактику в принцип всех своих действий. Мгновенная организация масс в стройное целое сообразно запросам и потребностям минуты — вот вся сила Наполеона. Но куда же ему до Августа! — Петр — особое дело. Петр — учредитель, великий политический хозяин-предприниматель. Он все затевал огромно, прочно и надолго. — Август, напротив, политик-организатор, организатор мира в Mipe (или Mipa в мире), идеал администратора, упорно прячущегося и прячущего свои смелые и тонкие замыслы за старые формы, старыми словами говорящий самые новые вещи. — Совсем не то Наполеон. Наполеон похож на Цезаря. Наполеону необходима легенда, преувеличение, туман, — реклама; из этого тумана он хочет появляться лишь тогда и так, когда и как считает это нужным. Талейрана он едва ли надул. Тот наверное понимал, что все это лишь балаган. А Наполеон наверное чувствовал, что не может обморочить этого ленивого предателя настолько, насколько сам хочет; и злился; но дело теперь не в том. Наполеон выдумывал всевозможные выходки, старательно сочинял всякие капризы, лгал, так сказать, спирально, т. е. систематически опровергая свои действия одно за другим. Ему было важно сохранять свободные руки, т. е. быть загадкой. Он воин, воин везде, всегда и во всем. Я не думаю, чтобы он, умный человек и знаток людей, мог искренно ненавидеть своих противников, — кроме, разве, Александра; но он, несомненно, делал все, от него зависевшее, чтобы казаться страшным врагом. Его гонения на дуру Сталь269 именно преследовали такую цель. Шальная баба была прекрасною рекламою мнимой мстительности Наполеона. Сластолюбивый буржуа, противный похабник, он маскировал лживой умышленностью и напускною грубостью свою гаденькую сальность. Он типичный грязненький французик средней руки, живущий в законном браке, но шаловливо порхающий вечером по бордачкам. Но — и тут опять виден политик-воин — он всеми силами старается показать, что успех у женщин для него безразличен. Во Франции мог казаться новым и небывалым взгляд на женщину, как на походный ватерклозет солдата. Я думаю, Наполеон глубоко страдал от своей неспособности нравиться женщинам; а его умышленная грубость с ними показывает, в чем он видел свою слабость: он чувствовал себя хамом, он так и ждал гадливости к себе, хамоватому выскочке, от тех прелестных, изящных аристократок, при виде которых у него втайне слюнки текли. Нечто вроде похотливого ослика, которого случают с породистою кобылою, которая вся дрожит от страха и омерзения. А между тем, он ведь и был, и сознавал себя гением. Это должно было его так и жечь в самых сокровенных уголках его тщеславного сердца. Потому и мстил он своим цинизмом и наглостью с женщинами — мстил им за то, что чувствовал себя и меленьким, и гаденьким, и втайне противным перед ними,
1 1 Вставлено над строкой.


146
Дневник Б. В. Никольского
1-а как гения — вполне стоящим их любви-1 Потом, когда он был уже Цезарем, он просто ломался, просто боялся показаться без маски, и ломался уже по привычке, не смея показаться в натуре: охлажденный возраст много недоверчивее, чем склонная к шарлатанству молодость; а любви, которая бы разогрела его показной лед, воскресила бы в нем сердце, — такой любви он не встретил, да и не сумел бы встретить. Он чувствовал, что в нем ничего нет, кроме гениальности, и боялся себя хуже, чем иной чиновный хам бедной родни. — К этому прибавьте, что он не был и никогда и не мог бы быть гражданином. Он был артист, он был грандиозный техник; но не гражданин. Отечество было для него не более, как вернейшим и простейшим средством, огнедышащими и кровопролитными подмостками для всемирновеликолепной позы. Он — это страшно звучит, но это правда — ничего не искал для себя. Став императором, он положительно не знал, что ему теперь делать. Когда же встречалась надобность, то он бывал великолепен: Code civil70 Не зная, что предпринять, он буржуазнейшим, захолустнейшим способом призанялся семейными делишками. Женил, случал, разводил. В сущности, он мог только завоевывать и организовать дальнейшие завоевания. Ради чего хотел он упрочить свою династию — он этого не знал. Сравните Августа, Петра! — И вот разгадка всех его мнимых эпилепсий. Гениальный воин, огромный ум, он приучен был своею карьерой окружать себя легендою, править толпою, гипнотизировать массы, маскировать свои планы, эксплоатировать успехи. Воин и политик в нем поглотили сердце, — которого не могло не быть, которое не могло не быть способно к истинному величию и добру. Темный инородец, тщеславный соразмерно своим лучшим дарованиям, он не был способен ни к гражданскому, ни к семейному, ни к духовному героизму. На его примере никто не станет лучше. Вся его жизнь — точно месть кому-то. Он точно вымещал на человечестве, что сам был таким ничтожным сосудом таких высоких дарований. Ему не было покоя ни в каком величии. Ему нужно было унижение всего, что возвышалось рядом. Тильзит показался ему достаточным унижением Александра271; но отказ в его сватовстве272 был ему жестоким ударом. Он назло Александру затеял свою несчастную женитьбу на «дочери кесарей»273 Он хотел родни родовитее каких-нибудь Романовых-голштинцев. — И, в конце концов, он потерял всякое равновесие, всякое самообладание. Ложь стала его второю природой. Он под конец изолгался, как Тартарен274: помните, у Пушкина, — «Наполеон ... лжет, как ребенок»275. Этою растерянностью объясняется и отсутствие в нем всякого достоинства, всякого величия. Он смешон даже тогда, когда опасен.
— 	Пресловутое презрение Наполеона было опять-таки лишь политическим приемом. Он умно убеждал в посылках практическим приложением выводов. Ему нужно было надругиваться над холопствующими князьками, чтобы убедительнее казаться императором. Все, что мы знаем о Наполеоне, включая все, что он диктовал и писал, — комедия и ложь, лабиринт, в котором сам Дедал заблудился276 Наполеона можно пожалеть, как жертву судьбы. Он никогда не был выше своей биографии, никогда не оставался просто человеком: в нем все время виден режиссер, компоновщик быстрых эффектов и развязок. Мне часто становится жаль этой игрушки своей судьбы и гениальности. «Бедный Наполеон!» — что бы подумал он, если бы мог вообразить, что русский варвар когда-нибудь пожалеет его! Да еще так и в том смысле, как я его жалею! — И вот, в конце концов, почему я заговорил обо всем этом: лаццарони277 бывают и в науке; таков и Ломброзо. Нищий судит Наполеона!
1 1 Вставлено над строкой.


1898 год
147
Вот уж, правда, «блаженны нищие духом!278» — Но судит он по-нищенски. Он не понимает в Наполеоне страдавшего ничтожного человека, носителя гениальных дарований. Наполеон вовсе не был чудовищем: напротив, он был даже идеалистом немножко; недаром зачитывался он Вертером279; он был склонен к мечтам о мещанской идиллии. Первые преступления пугали его, стоили ему больших усилий; потом ему было уже поздно уступать. Он несомненно живо чувствовал величие духа; но чувствовал и то, что оно ему недоступно, что оно его подавляет, и потому злобно старался его уничтожить, подсалить, запачкать. Его страшное честолюбие разъедало ему душу. В себе он не находил величия и потому стремился создать его вне себя. Отсюда и его стремление к цинизму — показной, фальшивый цинизм, в котором нет ни зернышка наивности. Этот цинизм прекрасно показывает, как Наполеон понимал человеческие чувства и как тщательно старался казаться непричастным им. Оттого этот цинизм и не внушает ни негодования, ни ненависти, а только невольное, полу пренебрежительное сожаление: и чего ради выжигал ты в себе все движения сердца? Какому богу эти жертвы? Игрушка случая! — Наполеон жалок, ибо гениален и ничтожен; ничтожность же его вовсе не грандиозная ничтожность, возмущающая и оскорбляющая, как ее разрисовал Толстой в «Войне и мире». Ничтожность Наполеона страшно прозаична и обыкновенна, тем более, что эта пошлая оболочка таит в себе великую силу, — которой тоже не понял Толстой, так обрадовавшийся пошлости в Наполеоне, точно какой своей заслуге. — Весь Наполеон становится ясен, если понять контраст между его величием ума и пошлостью души и озлобление против мира за свою ничтожность. «Цинизм» Наполеона — трусость, рабство, хамство и самодурство. Он хотел заставить мир признать себя всего Цезарем. Вероятно, он никогда не допустил себя до сознания, что не имеет на это права; но всю боль, весь ужас своего тщеславия от предощущения этого сознания вымещал на людях, претворял в свою бешеную деятельность.
15 	марта, воскресенье. Вчера так и не написал главного, что хотел. Притворство — коренная слабость гения, вообще даровитых натур. Притворство — главный соблазн, которому чрезвычайно трудно не поддаться. Притворство, позерство, актерство, вообще всякого рода игра в нравственные и умственные прятки. Гениальные люди чувствуют свои силы и не видят торжества: отсюда потребность интересничать, удивлять, поражать. Это все ребяческие формы хвастовства, актерства, рекламы. Человек хочет, чтобы его заметили, оценили; он во что бы то ни стало хочет казаться тем, чем себя чувствует. Мальчик заботится о серьезной, глубокомысленной наружности; изобретает парадоксы (парадоксы, как говорит Петражицкий), которыми старается поэффектнее выпаливать; говорит и думает о себе самом, подчеркивает свое. Избалованный своею даровитостью, ленится и боится, вернее: избегает, труда и школы. Его главная забота — показать и доказать, что школа и правила ему не нужны, что он все может и без них; ради этого он с отчаянным рвением продирается более трудными, долгими окольными путями, тратя бессмысленно силы, только бы придти раньше, чем пришел бы безо всякого труда прямою дорогою. Неразвитая сила ищет вовне своего полного развития. Это извращение нередко, даже, пожалуй, в большинстве случаев кончается печально: человек так изолжется, так весь вывернется наизнанку, что даже возмужалость1 принесет ему разве только техническое совершенство лганья и цинизма. Гейне; Байрон; Шелли; Мюссе; Гоголь;
1 Вписано карандашом над зачеркнутым: мужество.


148
Дневник Б. В. Никольского
отчасти Лермонтов, — хотя Лермонтов начинал мужать; впрочем, он слишком изолгался, чтобы достигнуть истинно гениальной зрелости. Так называемые «капризы» — это мальчишество, это засохшая недозрелость, которая тормозит гения; это невоспитанность, отсутствие дисциплины и школы. К несчастью, эта опасность вечно будет угрожать великим людям: кто угадает гения в мальчишке и сумеет его направить по должному пути? Только гений же, — да и тот ведь, сумеет учуять, — но сумеет ли направить? Только, если сам созрел и возмужал... Иначе, как воспитать другого, когда сам не воспитался? А тут еще страсти, — зависть, — Ив результате юная сила бредет наудачу по торному пути тщеславия, страстей и лжи. И то спасибо, если рядом есть хоть пример, хоть достойный образец, — каким был Пушкин для Гоголя, Лермонтова. Много благородства дает душе смиряющее сознание чужого превосходства. — Но грустно, что лучшие побеги человечества — первые жертвы случайности: «ее и громы не быстрее слетают к горным вышинам»280
— 	Итак, вся ломброзовщина, ищущая мясных причин и шкурных признаков гениальности, — еще более глупое и наивное ребячество, чем древняя вера во вдохновение. Гении такие же люди, только более сильные умом или душою. То, что всем полезно или вредно, полезно или вредно и гениям, с тою только разницею, что их сила страховала бы их от многих бед, когда бы она же не заносила их в другие, еще много худшие. То, что свойственно гениям, свойственно и всем людям. Прежде искали источников дарования на Олимпе, потом — в душе, теперь — в спинном мозгу. Ребячество! — Мнимые же отличия гениев от прочих людей в большинстве случаев только маски и позы. То, в чем толпа готова видеть признаки гения, — это все в большинстве случаев именно недостатки, слабости гения, отсутствие в нем самом того царственного величия, которого бы хотелось от носителя высоких дарований, и замена мишурой и блестками внутренней работы, власти над страстями, бескорыстия и чистоты душевной. Бескорыстная гениальность: вот разгадка высшего величия. Тот гений, который не заботится об учете своей гениальности, — вот мой идеал гения. А бескорыстие вообще — гражданская добродетель. Бескорыстен может быть только тот, кто знает нечто повыше своих страстей и себя самого, кто нашел алтарь для своей гениальности. Entsagen sollst du, sollst entsagen!1 Только гражданину достойно высшее величие, — все равно, гражданину ли царства земного, гражданину ли царства небесного. Но последний — мечтатель; только среди варварства средних веков, затопившего Рим, возможно стало отвлеченное, без- народное подвижничество: гнусно было на земле, невозможно было на ней гражданство. Гражданство стало казаться мыслимым только или в Риме, или у бога. Отсюда монархия Карла Великого, отсюда папство. — Теперь стало возможно и на земле гражданство. Пора быть людям.
Сегодня 15-я годовщина смерти отца. Сейчас поедем с Катей в Лавру на панихиду. День чудный, солнечный, теплый. Какая поэзия — весенняя молитва над могилою!
19 	марта, четверг. Так как Болотов продал дом, нам нужно было искать квартиру. Я посоветовал Кате дать щедрый на-чай дворнику Михаиле, чтобы он в своем дворницком клубе, vulgo11 — участке, осведомлялся у коллег насчет квартир. Мы решили брать квартиру здесь же, в этой части города. Сегодня нас уведомили, что
I Ты должен отречься, должен отречься! (нем.).
II Публично, общеизвестно (лат.).


1898 год
149
освобождается квартира на Тверской, 14. Это лучший, кажется, дом на всей улице. Пошли и сегодня же наняли прекрасную квартиру. Светлая, балкон, 3-й этаж, на солнечной стороне, 5 комнат, ванна, парадный ход, лепные потолки, без швейцара, прекрасная прачешная, особый чердак, без дров 65 р[ублей] на 3 года. При теперешних условиях это превосходно. — Затем Катя уехала поздравлять Оболенскую. Без нее Володька поскользнулся на паркете и хватился с размаху об пол правою щекою. Ушиб был очень силен. Его свела судорога, он помертвел. Я растерялся; уложил его, стал растирать, вызывать искусственное дыхание. Наконец привел в себя и потом он совсем оправился; но я до смерти боюсь до сих пор. Вдруг сотрясение мозга! Пока его свело, я вспомнил все свои скверные поступки, все, что сделал гадкого или дурного, и сам себе показался таким преступным и грешным, каким никогда не казался. До сих пор у меня вся душа как-то болит от этого безвыходного сознания.
— 	Но струсил и растерялся я до глупости. Няньку пригрозил убить, и так пригрозил, что она и побледнела, и отшатнулась, и ртом, и глазами, и лбом задвигала. Потом мне смешно было: чуть человека не убил от раскаяния! — Потом принесли «Вопросы философии и психологии»281 с окончанием статьи Толстого об искусстве282 Много метких и эффектных парадоксов, много ума и главное страшно много меткости; в целом — курьезный вздор. Покойный И. А. Шестаков, прочитав «Исповедь» Толстого283, сказал, что должно быть у Толстого на совести какой-то страшный грех, какое-то ужасное преступление. Это глубокое замечание. Порывы недокаявшегося духа — в этом весь Толстой. Начало его статьи — праздная болтовня; конец — серьезней и шире; но нелепая исходная мысль, с какою-то судорожной окостенелостью доведенная до отрывочных и неполных выводов, — эта мысль уродство, а потому и выводы — юродство. Во всяком случае в деле искусства Толстой имеет некоторый опыт, некоторую, хотя бы бессознательную, осведомленность, и потому обнаруживает способность к осмотрительности, к оговоркам и пояснениям, даже к условности утверждений. Вместо категоричности умалишенного является местами неуверенность знающего и мыслящего человека. Это несколько примиряет с ним. Но, с другой стороны, полная неспособность учиться, варварское выискиванье в учебниках и популярных книжонках готовых истин, формальных выводов, а благодаря этому — монгольфьеровское284 легкомыслие и толстовский апломб, все это вместе сводит на нет те крохи истины, которые встречаются в его размазне. О научной уравновешенности, о декартовской абсолютности убеждения смешно и говорить. Так и видно, что человек до седых волос не научился судить свой ум; так и видно, что ему кажется истиною все, что просто, ново и правдоподобно. О беспристрастии нет и речи. Видно, что человек не способен сравнивать чужое и свое, и раз отвергнув чужое, ни за что к нему не вернется, даже отвергнув свое, а будет согласен на какие угодно жертвы, лишь бы найти третье, но свое. И потом — свойство дикаря: он полагает, что истина — колдовское средство, которое достаточно поймать, чтобы получить implicite1 все выводы. Папоротник, клад. На деле, увы, каждый вывод из истинного положения добывается так же трудно, и нередко даже труднее, чем тезис, из которого он сделан. Истину должно проверять всеми ее выводами, а каждый вывод — истиной и действительностью. Системы, теории, — страшные бездны. Одно дело скакнуть в пропасть, а другое — спуститься на дно и подняться снова
1 Подразумеваемый (фр.).


150
Дневник Б. В. Никольского
наверх. А Толстой все выпаливает теориями во все стороны (хотя, между прочим, сам никуда не прыгает). — Его статья — образчик нелепостей, до которых можно договориться, спекулируя над готовыми положениями, философствуя над ходячими воззрениями, мнениями, настроениями. То, что в его статье инстинктивно, непосредственно, как проявление тонкой умственной силы, вроде острого слуха, зрения, вкуса и т. п., — то все замечательно; но едва этот неразвитой и дикий ум начинает переводить интуицию в сознание — получается черт знает что. А к этому всему — аввакумовская нетерпимость, которая сама себя пожирает. Чуть придумал новый вздор — все старое истребить! Пушкин — поэт любострастия; писаревщина, но уже клеветническая. Наряду с этим выпаливанье приговорами, ненависть ко всему, что считается наиболее великим, глупая ругань Шекспира, классиков и т. п., превознесение тех, кого почему-либо считает крупными, но себе не опасными величинами.
— 	В целом, новая статья не дает ничего решительно нового, кроме юродских выходок, вроде (преже) ругни докторов, критиков и т. п., салонных парадоксов в мужицкой форме и «уменья смешно рассказывать» (Долли Облонская)285, но только полагая, что то, что кажется смешным, действительно смешно и, стало быть, заслуживает смеха, т. е. не хорошо. Ошибка, многих погубившая. Много остроумия, принимаемого за доказательства, и много впечатлений, возведенных в убеждения; бездна утонченности, фальшиво и неприятно маскируемой наивностью и деланной простоватостью, — в особенности насмешек, излагаемых тоном удивленного беспристрастия (лейтмотивы Вагнера, особенно насчет дракона и пятилетних детей286). Все это фальшиво, манерно и лживо.
21 	марта, суббота. Вчера днем вдруг Соколов Николай с просьбой о рекомендации к Суворину какого-то Здановича. Сидел и вел разговоры. Все тот же милый, бестолковый и добрый. — Экзамен послезавтра. По-видимому, я подготовился; хотя, конечно, все так превратно... Сегодня жду, жду, повестки — никаких. Не утерпел, поехал к Петражицкому. Он в университете, экзаменует второкурсников. Туда. Сидит в 3-й аудитории, совершенно поглупевший и чуть живой от усталости. Оказывается, повестка есть, только мне почему-то не доставлена. — Последние дни я все зубрил иски о залоге и защиту владения. Теперь знаю довольно сносно. Завтра еще раз читаю все 10 вопросов, послезавтра еще раз проверяю себя — и айда. — Экзаменоваться будем двое — я и Sergius von Nikonoff287
24 	марта, вторник. Вчера очень успешно выдержал экзамен. Да я не понимаю, как можно не выдержать такого экзамена? — Даже торжественной обстановки нет. Экзаменуют чуть не между шапочным разбором. Посторонние не слушают. — Но вот в чем штука: я так и не получил повестки. На экзамене Фойницкий не сказал мне об этом ни слова. Некий Радин (уголовник) передавал мне, что накануне, т. е. в воскресенье, Фойницкий спрашивал у него, Радина, мой адрес. К этому прибавлю, что у Фойницкого имеется, по желанию его жены, моя карточка с адресом, что мой адрес имеется в университете на прошении, что его же можно найти у Яблонского и Суворина288 и что Фойницкий знал его при отправлении мне первой повестки. Приняв все это в соображение, нахожу поведение Фойницкого умышленным. К этому прибавлю, что он со мной обходится вежливо, но до крайности холодно и сухо, не узнавая, а если нельзя, то узнавая меня при каждом удобном случае. Спрашивается, как это понимать? Его жена меня звала к ним очень любезно; но поведение мужа было одинаково до и после этого приглашения: значит, оно не является исправляющим комментарием к этому приглашению. Что же, полагает он,


1898 год
151
что я недостаточно угоднив? Или это порицание моим гонорарным и другим статьям? Не понимаю, хотя, быть может, в его глазах это непонимание всего преступнее. Скорее всего так, что он старается напускною забывчивостью пояснить мне, как необходимо напоминать о себе лично столь высокопоставленным лицам, как он? Ну, и пускай старается. Желаю ему успеха, но не жду.
25 	марта, среда. Вечером вчера пошел к Чичерину — не застал. Оттуда к der Gourmets289, купить Кате леденцов. Купил с размаху больше, чем было надо, и осталось у меня всего 2 коп[ейки]. Пришлось пешком домой. — После экзамена нахожусь в чрезвычайно уравновешенном состоянии. Мне чрезвычайно понятно душевное состояние зреющего на солнце арбуза.
27марта, пятница. Сегодня утром внезапно Чичерин, который со своими сборами пожертвований и корреспонденциями наскочил на какую-то блажную дуру — Ломоносову. Зашел посоветоваться, как ему действовать. Я советовал плюнуть и остерегаться; он колебался, ибо надеется что-нибудь получить с этой особы на нужды народные. Егорка у нас позавтракал и затем поскакал советоваться к Алексею Алексеевичу. — Затем я (после экзамена все думал не переставая, да и до экзамена беспокоился) набросал-таки и выяснил довольно подробно новую систему гражданского (пандектного) права. Все делится на 7 частей: 1, о нормах, 2, о вещах,
3, 	о лицах, 4, о фактах, 5, о действиях, 6, о сделках, 7, о договорах. По этим отделам разлеглись без остатка и общая, и особенная части. План у меня очень давнишний; еще в 93 году я его намечал. — Конечно, это специально пандектная система; общая система права, охватывающая все его дисциплины, еще очень далека. Да и эта система не безусловна. Я сильно колеблюсь, не вернее ли так: о нормах, о вещах, о фактах, о лицах, о действиях, о сделках, о договорах, — или даже: о нормах, о фактах, о вещах, о лицах, о действиях, о сделках, о договорах? Не думайте, что это системы воспитания в пансионах у Гоголя290: это очень важно и серьезно. — Затем пришел Петражицкий. По его словам, мой ответ был действительно блестящий, совершенно исключительный не только в Петербургском университете, но и вообще из магистрантских ответов. Он полагает, что этот успех должен значительно поднять мои фонды в факультете, где, оказывается, главная причина всеобщей ко мне враждебности — мои статьи о Победоносцеве, хотя я не мог хорошенько разобрать, которая именно. Гонорарные статьи, как он говорит, только подбавили. Сидел он довольно долго, но обедать не остался. Я думал, что он принес мне Барона: не тут-то было. — Моя программа по гражданскому праву готова: учение о физическом лице,
о 	вещах, accessio, сервитуты, альтернативное обязательство291, неустойка, дарение, страхование от огня (sic!), имущественные отношения супругов, узаконение и усыновление, открытие наследства, душеприказчики. По процессу я думаю: гражданская подсудность, представители, формы процессуальных действий, судебное признание и присяга, вступление новых лиц в процесс, мировая сделка, последствия относительной неправомерности процесса, подача и принятие иска, порядок исполнительного производства.
28 	марта, суббота. Сегодня еще один праздный день. Скоро придется укладывать книги для переезда на новую квартиру. — В понедельник вечером обещал быть у Петражицкого. — В следующем полугодии можно ждать появления докторской диссертации Адамовича — о встречном иске — и Распопова — об опеке над женщинами292 Потому я подумываю об этих темах и исподволь подготовляюсь к чтению этих книг, особенно второй. Удивляет меня выбор темы. Как-то слишком


152
Дневник Б. В. Никольского
опасно: того и гляди, сядешь по уши в пошлое фразерство. — Завтра еду к Ефимову и попрошу его заблаговременно подготовиться летом к моему диспуту, чтобы не задерживать меня с моею защитою.
29 	марта, воскресенье. Утром к Ефимову, где сидел часа четыре. Досадная новость: Муромцев заменил Гольмстена в лицее, и я напрасно не добивался этой кафедры, так как лицейское начальство очень искало лица, чтобы ее заместить. Попаду ли я при этих условиях на место Дювернуа, когда оно очистится? Сомнительно. — Ефимов обещал не задерживать моей диссертации осенью и летом подготовиться к отзыву. — Вечером были у Оболенских, где уже известны результаты моего экзамена: Горчаков сообщил в самых восторженных выражениях об успешности моего ответа. Там наглый жидок Соломон. Оказывается, что Тоня Кедрова снова была в беде: попала под карету, — и опять благополучно. Удивительны эти испытания, которые на нее посылает судьба. Раз за разом. Там же сплетня, будто Модест293 расходится с женой. Жалею, но поделом: впредь не женись.
1 апреля, среда. В понедельник был вечером у Петражицкого, где засиделся до 3 ч[асов] ночи и пешком вернулся домой. Он мне устроил маленький ужин с чаем и вином. Я пришел к нему, когда он по-видимому как раз только что совокупился со своей квартирной хозяйкой. Было презабавно, хотя я виду не показал и даже успокоил с наивнейшим видом Петражицкого, который было имел вначале сконфуженный вид. Говорили о множестве предметов. Он мне предложил наступательно-оборонительный союз для истребления всяких подлостей, интриг и гнусностей на нашем факультете. Само по себе мне это очень симпатично и я охотно отозвался; но сквозили очень наивные неловкости у Петражицкого. Так, он было хотел принять покровительственный вид и расспрашивал меня о моих намерениях в университете. Я его ссадил немедленно и с конфузом на землю. Он намекал мне на кафедры н[а]пр[имер] торгового права; я холодно сказал, что удивляюсь, как может он думать, будто я возьмусь не за свое дело. Он смутился и стал спрашивать, так неужели я такой исключительный романист. Я ответил, что еще более удивляюсь, как может он думать, будто я избрал предмет своей специальности, не будучи убежден в его исключительном и преимущественном интересе и значении. Затем я уязвил Петражицкого, что он не догадался указать на меня, отказываясь от кафедры гражданского права в лицее, когда ему ее предлагали. Он смутился и видимо в душе попрекнул себя за недогадливость; но стал вывертываться, что, мол, не на что было сослаться до экзамена моего; я ответил, что именно ссылка на экзамен была бы весьма неуместна, а напротив мои «XII т[аблиц]» с весны готовы. — Затем началась канитель о поляках, где я держался очень осторожно; отсюда переход на мое «реакционерство». Не считая нужным исповедоваться, я начал отлынивать; но так как это было под самый конец, когда я уже был совершенно в сливах за поздним временем, то отлынивал неискусно, совершенно заврался и оставил Петражицкого в убеждении, что мой консерватизм частью предрассудок, частью просто недостаток сведений и результат «газетной травли». Мне слишком хотелось спать, чтобы я не воспользовался возможностью исчерпать спор его победою.
2 апреля, четверг. Сегодня был у Дювернуа. Странный человек, но в сущности, по-видимому, просто фальшивый сплетник. Во всяком случае он не лишен меткости ума и некоторой даровитости; но все это у него чисто показное, несерьезное. В нем есть что-то московское, широкое. Принял он меня до крайности любезно, рассыпался в комплиментах, уверял, что в виду моего «блестящего ответа, о котором столько


1898 год
153
говорят на факультете», конечно я могу заранее быть уверен в их снисходительности, особенно с его стороны, — о чем я вовсе и разговора не начинал, — словом, юлил. В то же время я ничего правдивого за этим не чувствовал. Напротив, мне все время казалось, что он меня вызывает на скользкие темы, чтобы сказать какую-нибудь колкость или что-нибудь выведать. Но я был начеку. Одна колкость: он мне сообщил, что знаменитый Келлер занимался ростовщичеством и как-то не особенно ловко привел это в связь с его заботами о доходной аудитории. Вероятно, он ждал, что я, по связи мыслей, вспомню о гонорарных статьях и стану возражать, что, мол, что же тут общего и т. д., а он мне поднесет какую-нибудь гадость; но если так, то он обманулся: я выслушал его и ничего не сказал. А может быть тут была и колкость мне, но не удавшаяся: по крайней мере я не понял ее, хотя, повторяю, был очень начеку. Другое: он сам затеял разговор о Муромцеве; но я тоже не помогал ему ни на йоту в этом разговоре и если он хотел из меня что-нибудь вымотать, то ошибся: выматывался-то он, в надежде, что я-таки намотаюсь; но ничего не вышло. Своих книжек мне не дал: по-моему, это существенный симптом. — А вчера я заходил к нему же, но не застал, а потому прошел к Гольмстену, но и того поймал не дома, а в юридическом кабинете. Там у нас часа два продолжалось родство душ; я обещал ему порекламировать его с его обычным правом и сегодня уже спек статью по корректурному оттиску его доклада. Он мне рассказывал о подвигах Шейна и весьма правдоподобно ругал Пахмана и Таганцева, первого — яко рамолика294, второго — яко чванного выскочку и пролазу. Сообщил, что печатает свой учебник гражданского права295 Это очень интересное известие, хотя учебник не для продажи. Относительно экзамена тоже хвалил ответ, как совершенно выдающийся; по его словам во мне все время виден не ученик, а ученый, совершенно уверенный хозяин материала; но своих требований не сбавил ни на йоту: его учебник, Гелльман, Канштейн и какой-нибудь француз; но Ветцелля признает лишним, в смысле царствие, мол, небесное dem gemeinen Pruzess1. Вот недаром я люблю Гольмстена: дружба дружбой, а служба службой. Это именно то, что я в людях уважаю. И ведь заметьте, что все эти требования — одни слова, от меня, как от других; он всех одинаково легко спрашивает, хотя и одинаково бестолково. — Приобрел новое издание учебника истории и догмы Ефимова296. Мое учебное издание XII таблиц297 не рекомендовано; но «Система и текст»298 упомянуты и кое-что в изложении исправлено на основании моих исследований. — «Чтения» Дювернуа299 — кудрявая пошлость. Отзывы о Петра- жицком выписаны из моего фельетона (это не значит, что мой фельетон пошлость). Вообще он может только жвачку жевать из готовых мнений; но эту жвачку он жует не без элегантности. Теперь остается предупредить декана, чтобы он имел меня в виду первым кандидатом на экзамены осенью. — Дювернуа вызывался мне отдать визит; но я попросил отложить до осени. — Сегодня, кроме статьи об обычном праве, изготовил рецензию о Ефимове — Бароне — Загурском. Вышла дельная и толковая заметка300
3 	апреля, пятница. Шершевский мне помог, но не совсем. Теперь я без свечек в задний проход совершенно пас. В сутки хожу 2 грецких ореха. Притом замечаю на первых кусках экскремента небольшие капельки крови. Одновременно у меня сильно болит грудь, точно ревматизм. Возможно, что это боли от малокровия; но
1 Общественному председателю (нем.).


154
Дневник Б. В. Никольского
пренебрегать было бы неосторожно. Приходится снова прибегать к этому плутоватому и блестяще-умному шарлатану. Что-то он мне скажет. — На днях — на той неделе в четверг — я был в бане и сильно струсил, вообразив, что заразился триппером. Оказалось вздор, — моя вечная мнительность; скамейка показалась мне отчего-то подозрительной; я велел ее несколько раз окатить крутым кипятком, и все-таки отчего-то беспокоился; а потом мне стало казаться, что и член не в порядке, что в нем какие-то боли и пр. — Вникаю в свою недавнюю очень благодарную мысль о связи процесса (римского) с учением о законе. Legis асНош — название, полное смысла. Но современный наш процесс есть нечто совсем другое. Он гораздо ближе к учению о сделке, чем к учению о законе (вообще нормах, включая эдикты). И вот главное, что для меня еще темно, — это разграничение областей древней сделки и древнего процесса. Судебные соглашения I_stipulationes praetoriae302 и т. п.-1 так обильны и многочисленны, а в то же время кажутся такими ненужными по идее legis actio, что я смущаюсь и колеблюсь. — Между прочим, в процессуальных отношениях ключ к воззрениям Йеринга, а вместе и raison d’etre11 этих воззрений. «Права суть интересы» у него в сущности значит: право есть материальная подсудность отношения. Его интерес есть то же в отношении Anspruch’a111, домогательства, что фактическое владение в отношении юридического. Интерес — объективная, домогательство — субъективная сторона того же самого. Право и обязанность.
5 	апреля, воскресенье. Вчера съездил за брошюрою Соловьева и переделал для «Исторического] вестн[ика]» мою статью «Суд над Пушкиным»303 К заутрене Катя не могла попасть, — ну, и я не пошел. Сегодня были Ольга, Коля Оболенский, Игорь. П. И. Саломон умирает. Я не верю, не такая у них порода. К родителям поехали втроем с Володькой, но С. Н. уже ушел, так как Катя по своему обычаю поехала тогда, когда было очевидно, что опоздали. Родители завтра будут у нас.
— 	Я эти дай простужен и хожу с жестоким насморком. — Теперь для меня прошло время болезненно горьких ощущений одиночества и я начинаю понимать, сколько хвастовства и тщеславия в высокомерных человеческих жалобах на одиночество с одной стороны, и как несправедливы они с другой. В них — неблагодарность человеческая.
7 	апреля, вторник. Вчера днем были у Лассимок, у тетки — к ней Катя не зашла, ибо там недавно был дифтерит — и на Ждановке. Много думал о субъективном праве, о юридическом значении факта, о юридическом отношении. В конце концов тут то же самое, что в вопросе о причине и следствии: что причина и где граница между причиной и следствием? Так и тут. Что такое юридическое отношение? Следствие факта и прав. А факт и права сами составляют юридическое отношение. И стало быть, где же граница? Юридическое отношение есть пипс stansIV, т. е. все существующее до первого изменения. Спрашивается, в чем principium individuationisv юридического отношения? — А далее еще мудренее. Что такое учреждение, т. е.
1-1 Вписано над строкой.
II Смысл существования (фр.).
III Притязание, претензия (нем.).
IV Нынешнее состояние (лат.) v Принцип неделимости (лат.).


1898 год
155
юридический институт? Мудрено. Неуловимо, как зайчик от зеркала. — Все то, что я предвидел, начинает сбываться с бедною Миксой. Она понемногу начинает понимать, в какую страшную щель ее занесла судьба. Нервна, раздражена, озлоблена, как-то изнутри издергана и совершенно потеряла всякое нравственное равновесие. Добра и зла уже она не различает. У ней какой-то цинизм больного человека, безразличная прямота в проявлении душевных движений. Она иной раз так не стесняется (не в похабном смысле, о нет, но в смысле душевного достоинства), что как-то больно-больно становится. — Сегодня днем читал и думал; был Леонид Оболенский и Танька. Вечером были у Бабиси. Там старые интриги насчет библии, traits d’esprit1 Сергея Филип[п]ова (и правда, олух царя небесного), воспоминания о Делянове, переписка с Туром, Стояновским и пр. Сергей Стасов женится, если не женился. Ведь нет же дурам перевода!3033 — Возвращаюсь к своему. Вся задача правоведения — в общей теории права. Нужна так сказать диалектика права, нужны его основные начала. Как до них дойти? Из философских систем их не выжмешь, изнутри юридических систем до них не доберешься. Сознание, хотя слепое, инстинктивное ощущение этой истины олухи зовут позитивизмом. Как же быть? И ума не приложу. Полагаю, что надеяться не на что и не на кого, кроме самого себя. А действовать приходится так: брать ходячее понятие и искать его логический атом. Логический атом есть минимум диалектических признаков, составляющий искомое понятие. Все признаки должны быть объективны, т. е. формальны. Кто вздумает начать определение права с права субъективного, стоит на заведомо ложном пути. — Найдя логический атом, необходимо приступить к индукции: подбирать, где случится, его диалектические сочетания, иначе: наблюдать за словоупотреблением термина исследуемого понятия и конструировать все его оттенки из найденного атома. Это и проверка, и подтверждение. Н[а]пр[имер] право есть норма воле- обеспечения; конструируйте оттенки: гражданское право, ты не имеешь права, ему принадлежит на праве собственности, источники права, власть и право, цель в праве, — вот и конструируйте. И так по всем понятиям, особенно по таким, которые «сами собою понятны»: в этих-то вся трудность и кроется.
13 апреля, понедельник. Изготовил статью для «Исторического] вестн[ика]», — т. е. переделал мой «Суд над Пушкиным». С. Н. отверг. Пришлось взять авансом у него же 150 р[ублей] в счет неведомых заработков. Зато А. А. Суворин с ума сошел: ни строки не вычеркивает. Просто что-то удивительное. Вообще же скверно. Сегодня наш бенефис: уходившая горничная подбила всех прислуг и они втроем отказались от места перед самым переездом. Какое мучение — эта прислуга! Все время живешь окруженный готовой изменой и шантажом. Везде крадут, везде лгут, оставляют в самое трудное время, неблагодарны до того, что даже меня начинает сердить, как ни готов я вообще ко всякой подлости человеческой, предательству и лжи. Как трудно жить среди этой гнусности! Душа, точно по петербургской погоде, вечно шлепается по грязи невысыхающих подлостей. Порядочному человеку радуешься, точно жемчужине со дна морского. Неужели же никогда наш народ не станет культурнее? А ведь так, в сущности, просто создать дисциплину и страх пред ответственностью, — тот спасительный страх, без которого никогда не подтянется нравственно человек толпы. И еще все время вокруг зудит гнилая трясина
1 Особенности характера (фр.).


156
Дневник Б. В. Никольского
политиканствующих полупросвещенных просветителей, окончательно растлевающих народ, окончательно упрочивающих его духовное невежество несчастною грамотностью, «самоуправлением» (политиканство без ответственности, все-таки всегда лежащей на власти) и пр.
15 	апреля, среда. Вчера меня выбирали в члены-сотрудники Юридического общества по отделению обычного права. Я поехал. Скучища смертная, впечатление удручающее. Рамолированные старцы — Стояновский, Фукс, Полетаев; пронырливые прохвосты вроде Башмакова; несколько хлыщей вроде Слиозберга, Заруд- ного и т. п. и наконец безгласные молодые люди. Говорят, собрание отличалось многолюдством, а прения — оживленностью, и все благодаря моей статье. Последнему верю: «сужу-с не по рассказам»304 Скажу более: вчера я в первый раз непосредственно любовался действием моих статей. Наиболее тщательно ее прочли и приняли к исполнению старцы. Стояновский и Фукс так по ней и жарили. Другие говорили о «благоприятном делу моменте», об «общественном интересе к делу»,
о... еще о чем-то в этом роде. Все толковали о правильной постановке дела, а именно — о широком взгляде на задачи отделения, все благодарили инициаторов; словом, кто бы ни заговорил, я чувствовал, что все говорится под камертон моей статьи. Это было ужасно смешно, тем более, что только Гольмстену была известна тайна моего авторства. Впрочем, Петражицкий тоже навел у меня справку. Подлец он, этот Петражицкий! Это такой трус и баба, какого я себе и вообразить не могу. У него это не злостная трусость, а наивная, инородческая духовная робость. Он — противник обычного права; он всячески иронизировал в своем кружке над Гольм- стеном и его затеями; а между тем вчера, прочитав мою статью, подчинился ей беспрекословно и явился готовый защищать «широкую постановку дела», даже уязвив в этом направлении Слиозберга, который поднял было вопрос об исключении из собирания уголовных обычаев и был так единогласно опровергаем, что заявил, что он только так, что в сущности он ничего, он честное слово. Вообще Петражу ничего не стоит прибрать к рукам; но только его надо запугивать сбоку; иначе он упрется, как истинный ополяченный белорусе. До чего он упрям — Йеринг с Бисмарком, гром и молния! — Я сказал несколько слов под самый конец и был доволен впечатлением, хотя эффектного успеха не было. Было только немедленное всеобщее серьезное внимание, которое мне так хорошо знакомо. В сущности же я сказал, что они весь вечер из пустого в порожнее переливали и доказал это довольно наглядно; но в такой невинной форме, что мне даже не возражали; только Зарудный и Гольмстен сделали мелкие замечания. Петражицкий и Никонов были очень довольны и упрекали только в ехидстве: всем, мол, дал выболтаться, да всех и выставил дураками. Но это было не ехидство: я просто не знал, имею ли право голоса и могу ли говорить; а Гримм, с которым я рядом сидел, сам не знал; выяснилось, что имею право голоса, под самый конец: я тогда и похерил споры всего вечера. Во всяком случае впечатление было весьма благоприятное. Когда я заговорил, у многих, незнакомых мне, но видимо меня хорошо знающих, лиц обнаружилось величайшее любопытство: а ну-ка, послушаем, каков ты таков на деле! — Был какой-то элегантный, похожий на Сашу Саломона, или на чиновника из баронов, — точно какой-нибудь барон Нольде, барон Нолькен, барон Таубе и т. п. — чрезвычайно нервный господин, знающий меня по Арсеньевым305; но кто — не знаю. Он заговорил, упомянул об «этой истории у Вас в страховом отделе», — вообще, я не понял, ни кто он, ни чего ему собственно надо. — Из заседания шли втроем: Петражицкий,


1898 год
157
Никонов и я. Шли пешком до Казанского собора и Садовой; затем я домой пешком же. Никонов — препротивная жопа, гнусавая, картавая, жирная, — что-то вроде Женички Аничкова. Прохвост без всякой запинки, но с большой осмотрительностью. Какой-то ядреный пуп на коротких ножках. Очень мил (особенно издали) в паре с Петражицким. — А Люциан-то Мюллер помре... Жаль старика. Почтенный и глубокий ученый. Немец-филолог-ругатель-космополит. Не скажу, чтобы симпатичный; но очень почтенный. Я сказал: глубокий. Глубокий-то он не глубокий, а с глубокими вкусами. Он твердо знал, кого надо чтить, а кто — хам. «В нем не было ни лжи, ни раздвоенья»306 Точно латинская грамматика. Да у него и вся-то душа была чем-то вроде грамматики. Сочетание массивной, тяжелой прочности со скаредной безвкусицей. И даже не безвкусицей, — вкуса у него совсем не по-немецки много было, — ас какою-то скаредною тупостью, Steiflieit1. — Сегодня Катя вздумала съездить в Любань, — попробовать нанять хоть на время в няньки Нюрку. А у нас Танька живет уже третий день, — выручает, с Володькой возится. Спасибо; а то без прислуги совсем зарез бы нам был. — Соорудил стихи из старых стихов. Неважно.
17 апреля, пятница. Сегодня как-то нервы расстроены, и я ничего не мог делать. Обдумывал учение о факте и придумал кое-что новое, хотя не много. Построил основания принципа неимения законом обратной силы. Кроме того просматривал присланные Вольфом новые книги. Растет, растет моя библиотека. Медленно, но постоянно пополняется. Некоторые отделы даже очень хороши; хотя в целом зато отрывочно. Учение о плодах, о сделках, о собственности, владении, сервитутах, компенсации, неустойке, — это очень полно по части монографий. Барон307, Виндшейд, Вангеров, Вехтер, Бринц, Вендт, Арндте, Регельсбергер, Дернбург, Загурский, Дыдынский, Дорн, Ефимов, Ббккинг, Беккер, Гбльдер, Шмид, Савиньи, Жирар, — это по части пандект. Институции плохи: Пухта, Кунтце, Данц, Гау- больд... А сколько еще нужно! — Плохи источники. Нет ни большого издания Дигест и Кодекса, ни палингенезии, ни базилик; все больше мелкие издания. Беден процесс. — Ну, а вечером явился Гомолицкий с отчетом для «Нов[ого] вр[емени]» о заседании. Отчет составлен детский, никуда не годный; весь надо снова писать. Я задержал гостя и разговорился. Ученик Коркунова, оставшийся по гражданскому праву. Не разберешь, что такое. Не глуп; не разберешь, простоват или плутоват. Впечатление скорее симпатичное. Мнений не высказывал; Коркунова чтит с оттенком благоговения; к Петражицкому холоден. Занимался обычным правом, говорит, что занимался естественным; на поверку вышло, что только Новгородцева читал, а с источниками вовсе не знаком.
18 апреля, суббота. Сегодня чувствую себя нехорошо: голова болит и желудок не совсем в порядке. Это мешало утром заниматься и готовить «Смесь». Днем съездил к Мелье308, купил особенную часть догмы Дорна309, которой у меня не было. Вечером готовил «Смесь» и думал. — Догма Дорна — крупная чепуха; но все же она серьезнее догмы Ефимова, которая, к слову, под ее же влиянием составлена. У Дорна видна солидная начитанность, обширная и разнообразная. Ефимов знает Виндшейда, которого когда-то вызубрил; знает Дернбурга, по которому готовился к лекциям; затем идет отрывочное знание. Дорн, напротив, знает всю литературу от 50-х до 80-х годов; он эклектик, но не лишенный вкуса, хотя книги с цитатами
1 Жёсткость, чопорность, натянутость, одеревенелость (нем.).


158
Дневник Б. В. Никольского
влияли на него гораздо сильнее книг без цитат; оттого Пернис310, Фойгт, Лейст, курсы и учебники особенно поражали его впечатлительность. Любопытно, далее, что его симпатии не подчиняли его беспристрастия. Он оставался эклектиком до конца. — Особенная часть составлена и издана приличней общей части; хотя, конечно, Дорн тут не при чем. — Я покойника любил за его доброту сердечную: хороший он был человек, милый и душевный. — Мой Володька растет, говорит, бегает, прыгает, наколачивает себе шишки на голове и синяки где придется, хорошеет и умнеет. Ничего в нем нет преждевременного и вундеркиндистого. В препорцию везде. Много грации, изящества и нежности. Очень послушен и миролюбив. Моих скверных свойств совсем не заметно; только сердится и грозные глаза делает совершенно по-моему, хотя гораздо красивее. Ревнив, как щенок; совсем не обидчив, но где чувствует себя обиженным противозаконно, склонен к драке. Очень любит говорить и болтает на каком-то волапюке311 постоянно. Настроения ровного и ясного, весел, но не пустосмех: его рассмешить очень нелегко; он или начинает серьезно вникать, или считает ниже своего достоинства смеяться.
20 	апреля, понедельник. Вчера составлял «Смесь» и был у Шершевского. Он по-прежнему отрицал болезнь, а прописывал — подштанники с лифом, обед с жаркого (суп на второе), а изредка — клистир provengal1. Признал геморрой в слабой форме. Благодарю покорно: к 28-му году! Боль в груди — от живота; впрочем, я и сам это прежде предполагал. В общем все признал пустяками, печень нашел в порядке, кишки лучше. Сказал, что рука совсем пройдет, когда кишки совсем выровняются. Будем верить. — Сегодня получил opere Alibrandi312 Прекрасное издание. Читать ничего не читал, только просматривал. Кроме того кончил и отвез «Смесь», отдал книги в переплет, купил стопу бумаги и 3-й выпуск Загурского313. Ненавижу некультурную внешность русских книг. — Глупое письмо Полевого314 Не передаточная ли он станция на Знаменскую315? Как скучно иметь дело с этими не действующими открыто и прямо людьми! Во всяком случае намерен ответить.
22 	апреля, среда. Был у Петражицкого. Он мне читал начало своего курса энциклопедии. Все это умно, стройно, последовательно, интересно, богато мыслями, но в корне ошибочно. Он строит все на понятии субъективного права: коренное заблуждение. Только тогда я почувствовал почву под ногами, когда с ним разделался. Начало в праве объективном. Следует только из него выделить все фактические элементы. А субъективное право (как и владение) — factum, а не ius11 Право есть норма, это надо помнить, с этого начинать. Весь вопрос в том, каким образом норма сливается воедино с фактом, каким образом являются н[а]пр[имер] вещные права или права на вещь, вообще, откуда из права берется право на что-нибудь. Объект права нельзя, по-моему, построить аналитически: только синтетически. И тут вторая ошибка Петражицкого: он хочет из права аналитически вымотать объект права. Понятно, кроме вздора или блестящих диалектических фокусов ничего не вымотает. Вообще я очень жалею, что он взялся за энциклопедию. Тут он пропадет. Его близорукая мысль заблудится в словах и схемах и начнется то же, что н[а]пр[имер] у Вл. Соловьева: игра словами и понятиями, отвиливанье от слов на понятиях и от понятий на словах, только бы софистически построить бесполезные
I Провансальская клизма (фр.).
II Факт, а не право (лат.).


1898 год
159
и пустые тезисы. Схоластика, только бесформенная. Петражицкий, конечно, неизмеримо умнее того наглого хлопца; но зато совсем не чувствует слов, языка. Он пишет мертвыми словами. А это хуже, чем, как Соловьев, недоносками слов, недоносками понятий, хуже потому, что легче оперировать, т. е. легче заблудиться. — Вне римского права, где столько нужно зоркости и оглядки, где столько нужно знать, так легко дать маху и быть уличенным, — вне римского права таким мечтателям погибель. К этому прибавьте, что совершенно не зная предмета, лишенный подготовки, Петражицкий взялся за него уже не желая учиться. Он считает, что знает достаточно, он считает себя авторитетом; а при этом польское нахальство, при этом бабья трусость и отсутствие истинной gravitas (вескости) ума, — все это его погубит безвозвратно. Наконец, — и это самое опасное, — его Rechthaberei1, не стесняющаяся (наивно, а не злостно) никакими софизмами, способна была бы утопить его и не в такой трясине. Жаль, что он ступил на покатость. Каждый шаг его вперед будет и шагом вниз. Наука может плакать. На другом пути пред ним такие дали открывались, так много мог он сделать, — но ему лень, ему скучно нести вечное послушание, вечно считать четки, перебирать те же тексты, проверять те же тезисы; он хочет легкого, привольного творчества; ему открой полный простор, чистые права. Дисциплина фактов, скучная проверка, — это ему надоело; он полагает, что откупился, что это — ученические годы, которые для него прошли. Школа, техника в нем остались; но этого мало. Прежде, прилипая к текстам своими близорукими мозгами, он как мышь знал все щелки, входы и выходы; он шуршал по всем углам дигест и чуть где слышался нужный запах, уж он догрызался своей диалектикой до желаемых результатов. А теперь — в открытое пространство... И там, конечно, есть руководящие факты: ночные жуки, ночные бабочки; но схватывая их близорукою мыслью, он будет метаться углами, как летучая мышь; а вольного полета, стройной системы вольного паренья, смыкающего в круги возвышенных понятий все богатство своего кругозора, — ну, этого не дождаться. Он будет метаться между случайными данными, впроголодь питая ими свою мысль. То ли дело ему было в богатой юстиниановой житнице! — Заметьте, далее, что он совсем не хозяин. Систематизирование, порядок, классификация, всякое широкое охваты- ванье мыслью, — ко всему этому он органически неспособен. У него тянутся глистами какими-то членистыми его рассуждения. Узкие полосы заключений, мельчайших последовательностей, полурастительных, полуживотных, которые тянутся, тянутся, бесформенные, бесцветные, беззащитно-логичные, медленные и мелочные. Фантазии у него много; но в ней его беда. Не к таким мозгам такой полет. Ведь заметьте, как ни страшно умны в целом его книги, они все же непомерно водянисты и потому поразительно бледны и легковесны по целым страницам. Где довольно двух слов, он часто ставит двадцать. О сжатости, яркости, цветущей силе мысли, прозрачности граненого слова, — у него нет и помина. Он иногда с торжественным видом преподносит такие пошлости, что сил нет. Особенно, помню, насмешило меня его «Um aber einen Schritt vorwarts zu machen, muss man wissen, nach welcher Richtung man schreiten muss» (Z. г. E. 1,329)п: ср. Бринц, 1, l3, 97,
I Неуступчивость, склонность к спору (нем.).
II Чтобы сделать шаг вперёд, человек должен знать, в каком направлении надо двигаться (нем.).


160
Дневник Б. В. Никольского
прим. 10316 — К этому прибавлю, что его курс — это нечто баснословно неудовлетворительное в смысле учебника. «Теория» Коркунова317 — идеал элементарности, наглядности и усваиваемости сравнительно с Петражой. У Петражм сплошь от- влеченнейшая схоластика, в которой и мне-то жутко; каково же студентам? Петража имеет все время в виду утонченного читателя. Это хорошо для монографии по римскому праву; но для зубрящего студента 1-го курса это хуже египетской казни. А при этом самый предмет есть истинное бедствие студенчества. — В этом курсе сплошь схематизм и расчленения; ничего догматического; все главные тезисы даются в конце, как выводы, причем все выражения — условны и неопределенны. О категоричности смешно и говорить. Везде намеки, везде отсылки к дальнейшему. Словом: хуже учебника не бывало на русском языке. А притом и вообще он отвратительно излагает и на каждом шагу отличается вопиющими грамматическими ошибками. — Далее, что еще я хотел сказать: много в этом всем праздномыслия. Он ребячески тешится диалектическою связностью своих схематизирований и думает, что все истинно, что логично. Он еще не научился не верить в себя, — да пожалуй и никогда не научится. Подогнал всю министерскую программу под туманное свое понятие субъективного права, и думает, что разрешил все задачи. Проверки-то объективной нет, практических выводов сделать нельзя, приложить его теории не к чему, — он и радуется, что его взгляды «неопровержимы». Увы, их лучшее опровержение — что они бесплодны. К чему они нас обязывают? Что нам разъясняют? Ничего, кроме министерской программы: овчинка-то не стоит выделки.
— Вообще, мальчишество вся эта теория. — Но, в конце концов, умно и любопытно. Много отрывочных ценных мыслей.
23 	апреля, четверг. Завтра начинается уборка книг. — Сегодня купил Кавелина, Права и обязанности по имуществам и обязательствам318 Удивительно вздорная, поверхностная и бессодержательно-претенциозная болтовня. Юридического в ней ничего нет, — ни крупинки. На каждом шагу невежество, непонимание; для него закрыты самые элементарные проблемы права. Но материалу подобрано много, хотя чисто приказным способом. «Неустойка есть...» — Вы думаете — договор?
— Как бы не так! «...деньги, которые» etc. За такое определение я поставил бы студенту двойку. — Вообще, кроме «серьезного фельетона» все эти Кавелины ни к чему решительно не способны; а претензий, развязности, — точно действительно у фельетониста. Грубое, вопиющее невежество, и при этом намерение перестроить гражданское право по-новому: меньше они не желают и рук марать. Весь мир у них перестроен заново; а каков он теперь... ну, об этом они, по мере надобности, справляются по «последним учебникам» географии. Жалкие люди! Мудрено ли, что и вся наша наука в жалком состоянии? — Никто не мешает вам преобразовывать мир; но это — дело домашнее; а учиться-то вы все-таки должны прежде, чем учить. И это бы все равно: мало ли на свете олухов и наглецов; но вот некультурность аудитории, ее развешанные уши пред такими шалопаями, — вот что нестерпимо. Когда же, боже мой, когда же конец этому, когда же хоть намек на лучшее будущее?
— Мало надежды. Чествуют каких-то Белинских, справляют шабаш пред какими-то Кавелиными... Будет ли конец этим хамским беснованиям? Неужели так и не дождемся мы культурности и просвещенности в нашем обществе? — Одно меня утешает: уж слишком изолгались все эти... «интеллигенты». Столько иезуитской лжи пропитало все их существование, так гнусно провоняла вся эта атмосфера, что дальше идти некуда. Начались Исаевы319, Грибовские320, суды чести и т.п.


1898 год
161
Гной проступает наружу, раскрываются сифилитические язвы. Авось это начало конца. — Каково «определение» лица: «В юридическом смысле лицо есть все то, что способно находиться в юридических отношениях, иметь права и обязанности по отношению к другим таким же лицам». Ведь уж в этой одной пошлости целый букет невежества, некультурности, грубости и наглости. Уж коли на то пошло, так по этому определению выходит, что человек не может быть лицом, ибо только все то, что и т. д. есть лицо. Это, конечно, шутка; но я хотел ею подчеркнуть неясность в основном. А это: «способно (!) находиться в юридических отношениях (!)».
24 	апреля, пятница. Сегодня Катя так и не дала мне приступить к уборке книг, ибо у нее было многое не готово. Затем днем Петражицкий, — visite de conge1. Свели его на новую квартиру; он в восхищении. Между прочим морщился я в душе на его мелочное тщеславие. Вдруг говорит, что думает переменить квартиру, так как де ему «теперь» (т. е. как доценту по поручению) неудобно жить в одной комнате с точки зрения представительства; в этом же смысле хвалил новую квартиру, — что, мол, студенты, коллеги будут навещать, так «неудобно» в болотовском доме. Осел. Или еще: боится ездить наверху конки321! С таким-де изумлением его там видят студенты и пр., и даже не сразу узнают. Какая ничтожная мелочность! Мещанская, пошлейшая чопорность. Видно, что в изящном обществе отродясь не бывал на правах своего, равного, и потому трусит всякого «что скажут». «Что скажут»! Умные люди скажут что-нибудь умное, если сочтут предмет стоящим того, чтобы о нем что-нибудь сказать, а глупые — что-нибудь глупое; в виде исключения может случиться наоборот, но исключение только подтверждает правило. Занимал меня эти дни вопрос о нашем юридическом образовании. Я его получил по всем правилам, на себе испытал его постановку, служил и на службе проверял свои знания, самостоятельно работал научно, — и вижу ясно, в чем его недостатки, и думаю, что делу помочь немудрено. Недостатков главных два: неправильная последовательность наук, случайность их распределения и потому постепенность изучения. На первых курсах даются все отвлеченные и развивающие предметы, а под конец остается сушь догматики. Сперва развивают, а потом вновь заглушают. Второй недостаток — отвлеченность преподавания. Нас ничуть не готовят к предстоящей нам политической жизни. Мы не изучаем Россию и не знаем ее. К этим двум недостаткам необходимо прибавить третий: излишняя легкость предметов и растянутость курса. Для юриста вполне достаточно трех лет, по 30 недельных лекций (по 5 ч[асов] каждый день). На других факультетах бывает и больше. Притом, прохождение в 3 года заставит заблаговременнее заниматься, ибо экзамены станут тяжелее. Наконец, необходимо ввести несколько новых обязательных предметов и построить новый план преподавания с таким расчетом, чтобы он примыкал к гимназическому курсу, прогрессивно развивал юридически слушателей, а вместе с тем прогрессивно бы знакомил11 их с юридическою техникою. План таков: I-й курс — 30 недельных часов — подготовительный; II курс — 30 нед[ельных] часов — политический; Ш-й курс — 32 нед[ельных] ч[аса] — юридический. Проходятся сперва наименее отвлеченные и специальные предметы; изучается Россия, затем ее устройство и наконец дается высшее юридическое знание. — На первом курсе читаются: русская
I Досужий визит, «визит выходного дня» (фр.).
II Вписано над зачеркнутым: вводил.
11 Зак. 3719


162
Дневник Б. В. Никольского
история — 5 часов; история русского права — 8 часов; география России (не только физическая, но и 1, этнографическая; 2, экономическая; 3, статистическая;
4, 	юридическая) — 4 часа; статистика — 3 часа; политическая экономия — 4 часа и история римского права — 6 часов в неделю. Все эти предметы очень близки гимназистам, наиболее отвечают их развитию, сами по себе очень точны, конкретны, требуют заучиванья (студенты у нас на 1 -м курсе совсем перестают заучивать и только к государственному экзамену с трудом возобновляют в себе эту способность) и в то же время, знакомя с отечеством, подготовляют к юридическому мышлению. Мы, юристы, совсем не знаем ни истории, ни географии своей родины; мы знаем законы, не зная, где они действуют и применяются; мы не знаем, где введены земские учреждения, где нет, где действуют судебные уставы, где нет.
— 	Из предлагаемых предметов общий характер и значение имеет русская история и география; полуюридический характер, уясняя конкретные свойства общественных явлений, — экономия и статистика; наконец, подготовительные юридические предметы, которые должны дать студентам основы, общие начатки юридического знания, — это история русского и римского права. Эти предметы — двойной курс энциклопедии, но не отвлеченной, а исторической, где излагаются сперва первобытные, простые учреждения, и постепенно описываются все более сложные, причем проходятся вкратце все дисциплины: государственное, церковное, полицейское, уголовное, гражданское право и судопроизводство1. Наиболее отвлеченным предметом должно явиться римское право; но к нему гимназисты подготовлены своим классическим образованием. — На втором курсе читаются: догма римского права — 6 часов, международное право — 5 часов, государственное, полицейское и церковное право — по 5 часов и финансовое право — 4 часа в неделю. Подготовленные на первом курсе, студенты на втором переходят в область догматики. Они знают, что такое Россия, как она сложилась, знают ее тело, знают, как за ним наблюдать; теперь им сообщат, как оно организовано и управляется. Все отнесенные сюда предметы не сложны, но все догматичны, хотя по большей части малоконструктивны. Студенты получают уже знакомство с юридическою техникою, приобретают гражданские знания. Наиболее отвлеченный предмет — римское право. В нем, на догматической почве, развивается перед студентами отвлеченная теория права, обнаруживается юридический метод. В остальных предметах он служит практическим целям, связывается с жизнью, с тою действительностью, с которою студенты ознакомились на первом курсе. Одновременно здесь и обогащаются знания, и утончается юридическое развитие, и приобретается юридическая техника. Третий курс должен завершить дело двух первых: из области подданства ввести в область гражданства, подготовить юного гражданина к знанию своих прав и к уменью быть судьею, т. е. не только повиноваться, но и быть свободным, и властвовать. С другой стороны, третий курс должен окончательно восполнить знания, вполне расширить развитие, укоренить окончательно в умах технику и привести в полное сознание юридический метод. Наиболее отвлеченные, наиболее практичные и наиболее технические дисциплины проходятся под конец. Это: энциклопедия права — 3 часа, логика — 3 часа, история философии права — 3 часа, гражданское и торговое право (вместе) — 8 часов, уголовное право — 6 часов
1 	Первая часть слова вписана над строкой.


1898 год
163
и судопроизводство гражданское и торговое (вместе) — 5 часов и уголовное —
3 	часа. Венец юридического образования — энциклопедия или теория права, ретроспективно охватывающая все дисциплины. Студент знает уже достаточно, чтобы рассуждать и сознательно мыслить. Теория права — вершина, наиболее отвлеченная дисциплина, все разнообразие общественных явлений сводящая к общим началам. Она стоит на двойном основании: логике и истории философии права. Эти три науки окончательно расширяют кругозор гражданина, поддерживают в нем дух отвлеченного развития и научной критики среди голой технической догматики остальных дисциплин. — О необходимости преподавания логики столь же мало нужно распространяться, сколь и о преподавании истории или географии. — Наконец, на четвертый год, для желающих, можно оставить необязательные прикладные дисциплины, заменив ими экзамен на судебные должности и т. п. На нем желающим преподавать судебную медицину, судебное и вообще канцелярское делопроизводство, трактаты, языки, судебное красноречие, практические занятия вроде составления актов, бумаг, статистических таблиц, жалоб, прошений, бухгалтерию и т. п., не стесняя никакими планами, но только требуя тех же знаний, что теперь н[а]пр[имер] в Азиатском департаменте, судебном ведомстве и т. п. и обязав министерства и вообще государственные учреждения принимать на службу лиц, выдержавших известные (различные для разных учреждений) испытания, предпочтительно пред невыдержавшими.
25 	апреля, суббота. «Русские ведомости» прикрыты322. Я думаю, что это умнее, чем кажется, или может показаться. Соловьев дал им допрыгаться и самим себя зарезать. А что их прикроют, это я с минуты назначения Соловьева решил. Посмотрим, как он поступит с «Вестником Европы». — Во всяком случае, я очень рад, что эту лавочку прикрыли. Радуюсь этому прежде всего, как гражданин. Такая газета не должна быть терпима. Жду с нетерпением, когда и как и кто прикроет Ухтомского. Хотя прикрытие «Русских ведомостей» ему на руку. Но я надеюсь, что и он доскачется; хотя это такой прохвост, который едва ли сразу наскочит. Как ни мирволят к нему, а он ни-ни, ноготка не подточишь. Откалывает пируэты перед отверстой пастью змея огненного, да и только: хоть бы для виду поскользнулся! Но змей терпелив: пока сам ему в пасть не влетишь, не желает лопать, и конец. — Началась моя каторга — укладка книг. Уложил целый ящик, хотя устал непомерно. Голова затекает, грудь ломит, спина ноет, — точно у чахоточного. Мне даже противно стало, как я от физической работы отвык. Надо это хоть немного поправить. Нынче летом буду на лодке побольше кататься — гребля прекрасно грудь развивает. — При всем том много думал, кое-что в промежутки почитывал; додумался до нескольких новых мыслей, — см. мои Collegienhefte1. Занимает меня вопрос о сервитутах. Вообще меня теперь все более занимают общая часть и вещное право, а из общей части начинают завлекать сделки и процесс, особенно процесс. А потом я и до торгового права доберусь. — Вообще наука процесса и гражданского, и уголовного, такая путаница, такой хаос, что тошно и подумать. — Поскольку они — процессы, постол[ь]ку не наука. Это просто техника, вроде коммерческой, канцелярской и т. д. Другая масса в них относится к государственному праву. Наконец ничтожная третья часть из обоих процессов
1 Школьные тетради (нем.).


164
Дневник Б. В. Никольского
относится к гражданскому, пандектному праву. Это — совершенно еще не разработанное учение о гражданской свободе в отношениях к власти. См. Collegienhefte, о лицах.
26 апреля, воскресенье. Уложил еще ящик, а кроме того ездил по катиным делам покупать разные мелочи для переезда. Увидал Покровского, «Факт и право»323, — и так удивился заглавию, бьющему в самый центр моих теперешних мыслей, что даже на свой счет купил книжонку, забыв, что могу получить на счет «Исторического] в[естника]». Оказалось, совсем не то, хотя статейка (не могу назвать книгой) недурная, хорошо написанная, со знанием дела. Я ее всю успел частью прочесть, частью просмотреть. Скучно только, что на таких микроскопических вопросах они сосредоточиваются. — Покровский, к тому же, яко берлинец, плохо знает литературу и не следит за новостями; н[а]пр[имер] он не знаком с Алибранди, хотя теория последнего относительно actiones in factum324 u actiones praescriptis verbis325, пожалуй, умней и богачей содержанием, чем мазня Покровского. Любопытно, что Пернис о ней ни iy-ry в своей рецензии, а между тем сам писал на эту тему и очень близко. Не своровал ли? — Нет, от этих берлинцев нечего ждать. Пустой народ и по большей части прохвосты, позарившиеся на казенщину. Эти люди не любят науки, а главное — не любят римского права и не верят в него. Для них римское право — промысел, средство, не более; если же есть искра, — тянутся в теорию: Гримм, Петражицкий. А то эти Юшкевичи, Никоновы, Гуляевы, Пергаменты, — жалкие проныры, без всяких принципов и убеждений. Да, еще Соколовский. Это субъекты, которые, не веря в римское право и зная, что другие в него не верят, смело кинулись в Берлин ради подачки и обещаний. — Не говорю об идиотах вроде Зелера и Тиля, — ну, да этот умер. Вот говорят еще гнусная тварь — Коллатинский.
27 апреля, понедельник. Всего убрал три ящика, — это около половины библиотек моей и катиной, минус две большие полки книг, которые поедут в Любань. Ехать хотим 1-го числа. Но какое это мученье — укладка книг! Одно утешенье, что я дошел до элегантности в этом деле или до артизма, как было сказано в одной рекламе. Ни промежутков, ни щелей, ни прокладок — сплошная масса. И это не легко дается, особенно в многоязычной библиотеке: во всякой стране свои типы форматов, совершенно не совпадающие между собою. Гораздо легче уложить книги самых разнообразных форматов, но изданные в одной стране, чем приблизительно однородные томы in 8°, печатанные в разных странах. — Давно хочу сюда записать, да все никак не могу уловить своей мысли. Я знаю, в чем дело, но никак не могу понять так, чтобы другим растолковать. Это мысль методологического характера, — ein Beitrag1 к теории науки. Состоит она в том, что надо презирать свои открытия в области умозрения. Какую бы богатую мысль ни изобрел, как бы ни казалось увлекательно иное диалектическое изобретение, как бы ни централизовало оно в стройную систему все обилие наших данных и мнений, как бы ни распутывало оно все трудности предмета, — «не верь, не верь соблазнам ночи и на призыв не отвечай!» Два критерия: 1, можно ли обойтись без новоявленной Америки? Если можно, то она ненужна и стало быть ненаучна, даже, если правильна; вся ее цена — в частных, побочных ее результатах. 2, можно ли заменить ее чем-нибудь другим, уже существующим, или еще более новым? Если да, то она или так же
1 Вклад, взнос, статья (нем.).


1898 год
165
бесполезна, как существующее, или так же недостаточна, как вновь изобретенное, т. е. ненаучна и т. д. Но оба критерия требуют большого самопожертвования: «Что так волшебно создается, К чему душа так сладко льнет»326 — все это только праздная комбинация, которая может быть, а может и не быть. Вся суть в том, что истину мало найти: ее надо еще завоевать. Новая истина не конец, а начало труда. Открыть истину гораздо беспокойнее, чем искать. А между тем всякая истина, хотя бы и праздная, бесплодная (ведь есть и такие, и в этом-то вся и суть: есть истины, которые без всякого ущерба для истины могли бы быть заблуждениями; таковы все истины веры: когда человек уверует? Когда он поймет субъективную истину религиозного учения), — всякая истина — своего рода «Сезам, отворись». За нею целыми созвездиями всплывают другие, третьи, «тьмы за тьмами». И если «зажжется их огнями сердца дремлющая мгла»327 — то очень трудно сказать себе: а может быть это только минута восхищенья? «Не верь, не верь etc.»328 — Да, entsagen sollst du, sollst entsagen!329 — И вот это неверие в свои открытия, это равнодушие к истинам безразличным, — вот его-то и надо в себе воспитать. Ведь «новые мысли» так заманчивы! Ведь так легко приспособить все, что угодно, под любую мысль, найдя ложным или подлежащим устранению все, что ей противоречит! Отрицать — легко, удобно и приятно, хотя еще легче, удобней и приятнее — составлять программы реформ и особенно разрушений. Для этого достаточно немножко ума, смелости, поменьше знаний, да покрупнее самолюбие, — вот и дело в шляпе. Но, боже мой, как трудно проверять америки собственного изделия на несогласимых с ними фактах, которые так заманчиво-легко устранить на основании той самой мысли, которой они противоречат! И так все это медленно делается, так трудно, так кажется «пашни много, а дня немного впереди330!» Проверяешь, проверяешь, сомневаешься, сравниваешь, выбираешь, — наконец решился: не тут-то было, бац, факт, несомненно опровергающий всю твою кружевную диалектику. — И вот все эти Львы Толстые и ему подобные сектанты, все эти Петражицкие и ему подобные новаторы, — все эти люди пропадают именно потому, что довольствуются первыми истинами, первым видом, в котором предстал им Протей331 Ведь наше новшество нередко только новая точка зрения на старую истину; а они полагают, что тот, кто нашел новую вышку, завоевал уже и все, что с новой вышки видно. Увы, истина очень стара, гораздо старше всех «точек зрения»: das alte Wahre — fass es an1! Проведи-ка твою новую истину сквозь все горнило старой, отвыкни от мысли, что ты можешь изобрести что-либо существенно новое, — тогда смело изобретай. Ни новизна, ни богатство, ни субъективная удовлетворительность, — ничто тебя не обольстит. И тогда и начнут из груды фантазий обнажаться и смыкаться прочные звенья положительных научных истин, объективно богатых, объективно ценных; тогда эти добытые начала будут тебе критерием всех новых, дальнейших изобретений. Подумай, сколькие думали об этом до тебя, — какие люди, какие умы! — А все они отвергнуты, хотя каждый говорил что-нибудь новое и каждый на своей мысли успокаивался до того, что не искал новой, лучшей. В чем же признак, что твоя мысль — inventio palmaria11? Что она нова? Что ты на ней успокоился?
— 	Вот несколько мыслей на тему той мысли, которую я все хочу поймать, и все еще не поймал, — ни раньше, ни здесь.
I Старая правда — хватайся за нее! (нем.).
II Открытие, достойное награды (лат.).


166
Дневник Б. В. Никольского
28 апреля, вторник. Убрал еще ящик и еще один начал. Надеюсь поспеть к сроку.
— Вечером заказал Суоминнену новый костюм, купил кое-что из изданий Победоносцева, чего еще не имел, новую соломенную шляпу, веревок и бечевок, и был у парикмахера: сбрил бороду и голову остриг под машинку № 0. Смеху было дома — и вообразить мудрено. Зайцы, т. е. Нюрка и Катерина даже визжали от удовольствия. Катя хохотала и сказала, что теперь я смело могу повторять мои остроты, анекдоты и пр., так как кажется, точно кто другой говорит. — Днем был С. Н. по делам переезда; дал Кате денег и на переезд еще обещал. Спасибо. Мои дела очень плохи. А вчера еще Риккер331а о долге напомнил. Остается, как мы с Мейен- дорфом условились, у него искать кредита. Иначе просто беда. Пора, пора все это кончать. А между тем раньше будущей пасхи не предвидится ни оной получки, — ибо гонорар выдают к пасхе.
29 апреля, среда. Уложил еще ящик и начал шестой. Всего у меня, значит, с катиною библиотекою, 7 больших ящиков с хвостиком. Много. Завтра надеюсь кончить уборку. Много заготовлено: почти все оставшиеся книги разобраны по форматам; а это страшно ускоряет дело. — Любопытно, неужели американцы с испанцами друг друга в открытом море слопали332? Старая шутка о «съевших друг друга» пожалуй стала чудовищною былью. Если так, то это по-американски. Мне это нравится. Бить, так себя не жалеть. Зато взгляните, как одним грандиозным самопожертвованием может быть решена война. Впрочем, телеграммы так фантастичны, что остается только ждать, не пускаясь в лишние догадки. — Одно могу сказать: хорошо, что морская война нам не нужна. Допустите, что японцы уничтожат наш флот, хотя бы самоубийственно: мы скорей их1 отстроим новый. А не-самоубийственно уничтожить его мудрено. Про Англию нечего и говорить. Остальные флоты для нас безразличны, да никогда и не будут иметь значения.
— Ну, еще надо сказать нечто важное. Видите ли, я никак не могу сладить с понятием процесса. Боюсь я, не в неправильной ли постановке вопроса наукою вся трудность. Точно ли процесс есть защита прав, охранение прав? Мне кажется, он есть нечто большее. Понятие защиты слишком грубо и первобытно для такого тонкого и отвлеченного предмета. Если защиту права можно сопоставить со сделкою, то ведь процесс дает нечто большее, чем сделка: сделка дает субъективные права, процесс — объективные. Давность и приговор больше, чем традиция и договор. Процессу свойственна безусловность (как и давности), вовсе не свойственная существу защиты: доказательство —: петиторный процесс, т. е. римский интердикт333 Таким образом выходит, что под одно общее понятие процесса мы подводим совершенно чуждые предметы. Это то же, что всегда и везде в науке права: полное отсутствие классификации, случайность господствующих ее систем. Правоведение все еще не наука, ибо прав Данилевский: начало науки — естественная классификация334 Нужно заново перемежевать традиционную чересполосицу. Это сознание давно меня мучило, инстинктивно, бессознательно, — чуть не с первых же моих занятий в этой области. Да, так вот, в частности, нужно и процесс перемежевать. Ведь процесс включает в себя многое, что покамест к процессу не относят, и обратно, в него включают многое, что к нему вовсе не относится. Так н[а]пр[имер] бесспорное производство совсем не касается процесса и с большою пользою для
1 	Вставлено над строкой.


1898 год
167
дела могло бы быть поручено не судам, а совсем особым, доныне не существующим учреждениям, которым бы поручить: регистрацию населения, вообще статистику, ипотечные книги, межевание, ликвидации всякого рода (в том числе утверждение в правах наследства), маклерство, нотариат и т. п. обязанности, прикосновенные к суду, но суду, в сущности, не надлежащие. Ну, да это в сторону. Исходная точка моих сомнений — ликвидация. Она включает в себя и наследование, и несостоятельность, и ликвидацию в тесном смысле. Все это не сделки; между тем, можно ли все это назвать процессом? — Ведь понятие ликвидации вызывает понятие учреждения, т. е. новое, небывалое юридическое (цивильное) понятие. Что такое учреждение? И, смотрите: может ли быть вещь учреждением? Universitates335? Их ликвидации? Далее, обязательства: ведь и они ликвидируются; учреждения ли они?
— 	Что права не ликвидируются — это мне покамест достоверно. Права только прекращаются и переходят. В этом смысле надо признать, что мы неправильно говорим об установлении и прекращении прав. Установляются и прекращаются только учреждения; и если их прекращение должно назвать ликвидацией, то что такое их установление? И далее, сделка и процесс: ведь должно различать сделки, переносящие права, и сделки, создающие учреждения. Это часто сливается; но юрист должен различать. Купля-продажа: сделка, переносящая права; но она же создает и договор, т. е. установляет учреждение — обязательство. Далее, давность: есть давность учредительная и ликвидирующая, а есть и чисто переносная. Все эти различия страшно существенны. — Итак, по примеру сделок, должно различать и процессы. Процессы являются или защитою, т. е. основываются на правах, верней: опираются о права, или же ликвидациею, т. е. исходят из учреждений. Не эту ли разницу выражало первобытное римское различение исков in rem и in personam336? Разумеется, инстинктивно сознаваемую? Иск по обязательству есть ликвидация, in personam. Правда, зато по моей классификации иск об обиде подходит (внешне — нелепо) под категорию in rem; но ведь и иски 1[ех] Aquiliae337 имели в значительной мере вещный характер. — Затем, установленная точка зрения поясняет, почему излишне понятие вещных прав (в ходячем смысле): права бывают вещны (владение) и личны (свобода); но вещны и личны бывают и учреждения (вещь и лицо); наконец существуют и отвлеченные учреждения — обязательства, и учреждения конкретные — семья (также и государство). Теперешние дикие воззрения на семейные отношения создались главным образом как результат взгляда на семью, как на брачное отношение. Увы, совсем не так! Развод есть ликвидация брака; но мыслимо ли признать его ликвидациею семьи? А если нет, то допустим ли развод с точки зрения семьи? Вот то-то и есть. Делить детей между разошедшимися супругами, — вот вам современный вещный взгляд на душу человеческую, более того: на душу ребенка! Делить души детей, judicium duplex338, communi dividundo339! А все потому, что смотрят на семью как на предмет брака, и брак считают главным. Но неужели главное в обязательстве — сделка, в собственности — титул340, в человеке — рождение его на свет? Жалкие слепцы! — Главное в семье — семья; брак — только момент в существовании семьи. Безумно сделкою мерить жизнь. Да брак и не сделка: брак — таинство. А они таинство разменяли на сделку: вот и возитесь, уроды! Конечно, брак — великое дело; жениться надо, как на исповедь идти, священнодействуя. Не слепая страсть, не глупый каприз, не подлый расчет должен вами руководить: вы должны думать, долго думать, долго себя испытывать, долго испытывать вашу невесту или жениха, соображать характеры,


168
Дневник Б. В. Никольского
понятия, идеалы. Конечно, если смотреть на брак, как на контракт полового найма, то нетрудно дойти до Позднышевского: «коли единство идеалов, так зачем спать вместе»341 Конечно, так. Но если смотреть на него, как на великое этическое предприятие (какие странные комбинации понятий!), включающее в себя и мысль о предках и своем роде, и о детях и своем доме, и о себе и своей жене, и, наконец, о своем гражданском призвании и о своей семье, — тогда другое дело. Тогда нужно, чтобы ваша семья чтила ваших предков, как вы сами, чтобы она служила государству, как вы сами, чтобы ваша жена понимала всю вашу работу, все ваши радости, горести, надежды, утраты, чтобы она тому же учила ваших детей, чему и вы, чтобы все, чего вы не могли или не успели сами сделать на пользу общую, вы могли завещать на довершение вашему потомству, чтобы, умирая, вы ставили на службу вашим идеалам вместо себя все свое потомство и сознавали, что эта смена дает несколько молодых, сильных и смелых работников вместо одного утомленного
и, 	быть может, уже бесполезного старика. Словом, тогда нужны общие идеалы, чтобы спать вместе, вместе поработав, а не мучиться вместе бессонницею, страдая, злобствуя, бездействуя, терзая друг друга или, вернее, себя самих колесуя друг
о 	друга. Итак, я это клоню к тому, что брак должен быть обдуман, он должен быть нравственным расчетом. Любовь любовью; без любви жениться — я что-то этого себе и представить не могу иначе, как отвлеченную возможность; но беда, если вы женитесь только по любви: ждите горя. — Создать семью должен муж. Он власть, он воистину глава семьи, глава дома. О равноправности не может быть и речи, кроме той, которая возникает при доверии, исключающем надобность во власти. Власть единична по своей природе: у матери нет, и не может, и не должно быть власти над детьми. Если же дать женщине власть, то нельзя требовать уважения и любви к ней от подчиненных, особенно от мужчин. Напротив, если мать власти не имеет, то ее достоинство еще более свято (конечно, должно быть) для детей, чем властное достоинство отца. Убийство матери при существующих порядках менее ужасно, чем отцеубийство; напротив, при настоящей семье оно должно быть более ужасно, если только в такой семье возможны сравнения для такого дела. — Ах, много еще хочется сказать, но, увы, время не ждет!
Необходимо еще прибавить: ликвидация и учреждение суть процессы; потому они должны быть вполне параллельны, хотя противоположны. Так оно и есть: душе-
• 342
приказчик-ликвидатор — имеет параллель в custos ventris ; конкурс имеет параллель в опеке и попечительстве. Лицо учреждается не рождением только, а и совершеннолетием. Обратите далее внимание на роль учредителей в юридических лицах до выборов правления.
2 	мая, суббота. Вчера, наконец, переехал в Любань с прислугой и приключением. На вчера спал с 2 ч[асов] ночи до 6 утра; потом, хотя лежал до Уг восьмого, уже не спал. Устал, разумеется, безбожно. Первые впечатления были какие-то неприятные — сыро, уныло в доме. Но на дворе — чудно. Всем говорю, кто ездит на дачу: переезжайте не позже 1-го мая. Весело, тепло, светло, душисто; зелень только-только нарядила землю, опушила деревья; птицы поют, вода шумит, — чудесно. Но удивительно скучно и тоскливо одному. Что нужно, я сразу разобрал, — и теперь не знаю, что с собою делать. Читал свои «синенькие тетрадки», — между прочим, о том, как меня исключили из училища. Смешной тон. Я прекрасно помню, как писал: я решил, ввиду важности события, писать чистую правду, ничего не прибавлять и не убавлять, никаких объяснений не делать, себя не оправдывать,


1898 год
169
других не обвинять. Тем не менее, подавить своих настроений я, конечно, не мог, и потому стремление к правдивости привело меня только к фальши. Было бы лучше, было бы даже правдивее, когда бы я стремился не к правде, а к правдоподобию. Тогда бы хоть цельность тона была; а то теперь получилось посильное приближение к правде, которое всегда уродливее чистой лжи. Когда человек лжет, он правду вводит, поскольку она гармонирует с его ложью; а когда хочет быть и правдивым, и беспристрастным, то совершенно спутывает все в один хаос. Вместо замалчиванья остается забыванье, вместо подчеркиванья — неуместная памятливость. А кроме того нужных комментариев нет. Да наконец, стараясь отрешиться от настроения, отказываешься и от его подсказки. — В общем происшествие было чрезвычайно глупое. Циммерман, конечно, был отъявленный хам, не тем будь, покойник, помянут; извели мы его «пусканьем» на лестнице до белого каления; он и решил отомстить. А я, по моему глупому свойству, — прекрасному в людях уравновешенных, но глупому в таких неравномерных и склонных поддаваться ложным побуждениям, как я, — пошел с ним объясняться. Это бы имело смысл, если бы я сгоряча не сознавал своей неправоты; но беда-то в том, что я все-таки чувствовал и себя — вполне справедливо — неправым. И, однако, понимал, — опять-таки, вполне справедливо, — что моя неправота неизмеримо меньше, чем циммерманова. С моей стороны была школьническая проделка, а с его — подленькая месть, сорванная на беззащитном и непричастном к шалости человеке. Меня задеть он не смел (не имел повода: шпаргалку пустил Бабкин), задеть старший курс — не смел и подавно, а Бабкина совсем и не хотел задеть: он косвенно, в лице Осипова, хотел нагадить мне. — Если бы я потерял сознание своей неправоты, я бы прямо мог его изводить и травить, как н[а]пр[имер] травил в свое время Даллоса и Шванца Сергеевича, добившись, что обоим пришлось уйти, — правда, не из-за одного меня, но при весьма существенном моем содействии; но этого я не мог, понимая, что сам неправ. Оставалось пойти и доказать ему в его собственных глазах, что он хам. Моральная, так сказать, спекуляция на разницу: я виноват, но ты — хам. Своего я достиг даже легче, чем ожидал: он сам признал, что его проделка — «мщение»; а тогда я показал ему, что и мстил-то он из трусости перед старшим курсом. Но тут, опять-таки, сгоряча, на ходу сбавил тон и вместо извода просто упрекнул его, что он ссорится со старшим курсом, не зная, как это рискованно. Сбавил-то я тон именно из сознания своей неправоты, — а вышло, быть может, даже наверное, хуже. — Когда меня позвали в конференцию, я снова сбился, т. е. просто растерялся и опешил. И раздражение то меня мучило, и безусловная несправедливость конференции (тот же Вахтин мог бы меня заранее расспросить, чем судить заочно) возмущала, да и сознание моей неправоты сдерживало. Факт был тот, что меня исключили совершенно зря, — что, впрочем, все и сознавали, тогда, как и после. Если бы я сподличал вовремя, мне бы сбавили балл, и баста. Но сподличать мне даже случая не представилось, так что я и похвастаться не могу, что не сподличал. Вахтин велел мне «не уходить». Я и не уходил из училища, вовсе не подозревая, что это значит «будьте на виду». Потом оказалось, что Вахтин меня везде искал, чтобы дать случай до конференции извиниться перед Циммерманом, вообще, сгладить как-нибудь отношения, но не успел найти. Таким образом, сама судьба помогла моему «увольнению», — за что ей вечное спасибо. — Странно также, что, когда меня исключили, мои отношения с матерью, доходившие в то время до явной обоюдной вражды, перемешанной с обоюдным смутным сознанием долга, —


170
Дневник Б. В. Никольского
что эти отношения, чем бы окончательно испортиться, улучшились. Я думаю, что мать в душе сама себя чувствовала виноватой передо мною. В училище она меня выжила из дому в постыдную для себя минуту и не могла же забыть того, что в училище я не желал поступать, что уговорил меня, по ее же настоянию, Саломон (хотя и совсем не такими мотивами, которые бы ее порадовали), что мне известно было решительное и категорическое нежелание отца когда-либо видеть меня в правоведении или в лицее, что, наконец, поступая туда против своего убеждения, я вовсе не заботился о том, чтобы меня там любили и считали «своим». Я сразу стал во враждебные отношения со всеми: со своим классом, со всем младшим курсом и со всем начальством. Среди этой тяжелой нравственной обстановки, когда я умышленно шел наперекор всему решительно училищному строю и когда все училище выискивало во мне всяких слабостей, чтобы только доконать меня, а в то же время поневоле меня уважало и ничего не могло выискать (кроме, разве, в ничтожной степени, таких слабостей, какие были в сильнейшей степени свойственны всем решительно прочим), — среди этой обстановки и выработались скверные черты моего характера. Правда, я в ней закалился нравственно, воспитал в себе холодную смелость и искреннее равнодушие к чужому мнению, привычку к подсиживающей всеобщей вражде и уменье безнаказанно ожесточать эту вражду всевозможными выходками, короче говоря: мужественную независимость. Справедливости к себе я привык не только не требовать, но и не ждать. Людей и жизнь я привык представлять себе в самом черном свете и потому радовался до глубины души всякому хорошему человеку, всякому хорошему поступку в отношении ко мне. — Впрочем1
Я 29-го прочел Кате мой дневник и, между прочим, она сказала, что эти мысли мы вместе прожили. Хорошо, когда бы так. — На днях я прочел «Историю детской души»343, а сегодня утром — «Парашу-сибирячку» в суворинском издании344 Одно к одному. Мне теперь все таких книг хочется — «душеспасительных». От подлых современных книг, особенно от беллетристики современной, душа устает. «Параша- сибирячка» — хорошо, хотя забавны французские детали. Но общая строгость, сухое изящество тона, общая выдержка, — прекрасны. «История детской души» — совсем иное. Тоже хорошо, но слабо. Это очень умно, местами трогательно, но в отношении художественном — неправдоподобно и нелепо. Главная ошибка: отцу Велискурту совсем не надо быть позитивистом и атеистом, чтобы быть извергом. Будь он верующим джинго345, он был бы еще ужаснее. Мать — нелепа и совсем неуместна для цели автора. Чтобы достигнуть истинно потрясающего впечатления, надо было взять доброго, честного, даже неглупого и непременно очень образованного отца, в мире живущего со своею женой, опять-таки одного с ним образа мыслей; надо было их нарисовать такими, чтобы нормальный атеист узнал себя в них en beau11, — и затем построить самоубийство опять-таки проще, более по-детски, да и ребенка-то взять среднего, похожего на всех. «Le disciple»111 Бурже гораздо выше в этом отношении; потому и действует сильнее. Да Каррель под его впечатлением по-видимому и писала свою книгу. — Давно хочу Четьи- Минеи346 купить и читать.
I В рукописи фраза не закончена.
II Хорошо (фр.).
III Ученик (фр.).


1898 год
171
Разбирая старые бумаги, нашел отдельный клочок, который совсем забыл, но который выражает вполне верную мысль. Тургеневская Лиза считается чем-то идеальным, непререкаемо прекрасным. Быть может, для мужчин это так; но до сих пор я не встречал ни девушки, ни женщины, которая бы ею восхищалась или увлекалась, избирала бы ее себе образцом для подражания. Да и чему в ней подражать? Она сама — натура пассивно подражательная. — Так вот и вообще в поэзии: как мужчины пишут мужские идеалы женщин, которые для женщин часто вовсе не представляются идеалами, так и поэты пишут свои идеалы героизма, постоянно вовсе не представляющиеся ни героическими, ни идеалами для других. В этом состоит и одна из главных особенностей т. н. демонизма. Писатели этого духа изображают в своих героях то, чем они сами1 хотели бы казаться, как они хотели бы быть поняты или понимаемы, особенно в своих пороках и слабостях. Таков Печорин, таков Левин, таков князь Андрей Болконский, таково большинство тургеневских уродов. — Этим недоразумением объясняется и другое, очень к нему близкое: там, где писатели берутся за изображение объективно прекрасных людей, там они изображают или — образцы для других, которых для себя вовсе обязательными не признают (все равно, почему, — от излишнего ли совершенства или от вкрапленных для пущего реализма изъянов), или же свысока прописывают другим совершенства, которые считают собою самими достигнутыми, как все «писатели для юношества». Это совсем иной путь, но ложь та же. Таким идеалам никто не верит. Таковы герои Достоевского, таков Платон Каратаев, Аким во «Власти тьмы»347 и т. п. — Описанное очень важно для понимания лирики, которая вся создается от лица идеалов и героев, если бы мы ими были, или если бы они были нами.
— 	Возьмите Пушкина: вот недосягаемый образец! Все его герои — герои для всех и в то же время для автора. Его герои были для него героями и в то же время для других. Для какой женщины Татьяна не героический идеал? Для кого не идеал Андре Шенье? — Большинство писателей всего этого вовсе не понимает: таков был Тургенев, — самый глупый из наших крупных людей, если не считать Полонского. Иные чувствуют инстинктивно: Достоевский. Иные мучаются и изнемогают: Гоголь, Толстой. Один Пушкин — бог его знает, знает он или не знает, понимает, или не понимает, а только все, что пишет, так пишет, как будто все в мире и знает, и понимает. И чем больше сам живешь, чем больше сам знаешь, понимаешь и чувствуешь, тем недосягаемо выше ставишь Пушкина, тем больше его любишь, тем больше в нем находишь. Как ни вертись, как кого не превозноси, а он всех выше. Уж одно то, как его совсем не понимают и не ценят на западе, хотя преклоняются пред его убогими последователями, — уж одно это свидетельствует, как высок он и глубок. Если перед кем я испытываю умиление, то именно перед ним. Никогда он моего сердца ни в чем не обманул. «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет»348
3 	мая, воскресенье. Перевез наши дачные вещи с родительской дачи, видел управляющего, послал записки по редакциям о переводе газет в Любань, и затем с 6 до 9 ч[асов] дня снова спал. Не знаю, откуда эта сонливость. Быть может, это я от уборки книг отдыхаю. — Вчера и сегодня читал «Московский сборник»349 Очень хорошо и умно. Поразительная простота ученейшего глубокомыслия. — Кроме
1 	Вставлено над строкой.


172
Дневник Б. В. Никольского
того сейчас только читал синенькие тетрадки. Странная смесь чепухи и серьезности, мыслей, несомненно истинных и верных, с ребяческими наивностями и парадоксами, больших знаний с мальчишеским невежеством, готовности работать и учиться с ребячески самонадеянною готовностью все на свете разом решить, объяснить и исчерпать, наконец, независимости самой законченной с подражаниями и подчинением последним книгам. Любопытно, хотя очень неуравновешенно. Но во всяком случае это — я, я сам, со всеми моими понятиями и взглядами; на каждом шагу видны зародыши того, что теперь стало законченным и твердым мнением. Но все в брожении, все тревожно, болезненно, нетерпеливо... Повторяю, мне любопытно было прочесть. Особенно ясно я почувствовал, как весь переродился и успокоился теперь. Интересно также, что училище дало мне только физико- математические знания. Все прочее прошло без следа. Это благодаря Шнейдеру, который принудил-таки меня заниматься физикою, срезав бессовестнейшим (но вполне целесообразным) способом на экзамене. — Удивительно я скучаю без Кати и Володьки. Слоняюсь, comme une ame qu‘une flamme toujours suit1.
4 	мая, понедельник. Я чувствую себя сильно встряхнувшимся. Подготовка к экзамену, экзамен, укладка, переезд, — всевозможные погружения во всевозможные купели, — все это вышло какою-то крупною ликвидациею. Кстати, это понятие ликвидации — самое новое мое изобретение — по-видимому «есть вещь». Оно заслуживает подробной разработки. Мне сдается, что на нем я многого могу добиться. — Эти дни просматривал также мои студенческие материалы к XII т[аблицам] и истории Рима и нашел там много интересного и дельного. Ужасно жалею, что записывал их так отрывочно, без ссылок: теперь я многое успел позабыть, а справиться негде. Н[а]пр[имер], что такое «византийские collectiones tripertitae11»? Смутно что-то помню, но что это такое — хоть убейте, не знаю. Но всего больше жаль, что я не дополнил своевременно моих экзаменных заметок: теперь они даже для меня совершенно мертвые намеки; а в то время в них были жизнеспособные зародыши множества мыслей, которые придут ли еще ко мне снова? Ведь тогда они возникали под воздействием целой системы юридических наук. К экзаменам я не готовился, но читал и думал целые дни. Особенно, помню, были интересны для меня имущественно-уголовные вопросы. Кажется тогда же возникла у меня мысль, которую я считаю безусловно правильной, — именно, что под понятием мошенничества соединены два совершенно чуждых одно другому понятия — мошенничество, т. е. кража права, и плутня, т. е. ловушка и т. п. Понятие плутни не существует в уголовном праве, — а как оно необходимо! — Затем, поразила меня одна мысль, — отрицательная функция права в субъективном смысле: именно, мое субъективное право может проявляться не только в сознании «я имею право», но и в сознании «ты не имеешь права». И точно, таковы субъективные вещные права, где вопрос о том, чтд я могу, совсем почти не возникает, и, напротив, постоянно поднимается вопрос,111 могут или не могут другие того-то и того-то.
— 	Петражицкий читал мне свои лекции, где мне очень понравилась мысль о диа- лектически-необходимой двусторонности всякого юридического отношения. Но
I Как душа, которая всё время пламенеет (фр.).
II Собрания, разделённые на три части, тройные (лат.).
III Далее в тексте зачеркнуто: чего.


1898 год
173
я тогда же чувствовал, что мысль хороша, но недостаточна. Так и есть: эта необходимая двусторонность свойственна кинетическим моментам отношений, а не потенциальным. Стало быть, возводя ее в безусловный принцип, Петражицкий совершает ошибку, однородную той, за которую все язвит Йеринга: Йеринг, по его мнению, видит все отношения только со стороны их судебного движения, тогда как надо их видеть шире, со стороны всего оборота. Но и этого мало: если Петражицкий видит все только со стороны оборота, то он упускает из виду все производство и потребление, т. е. преобладающие в жизни сферы экономии. Фруктовый сад: Петражицкий интересуется только сбором фруктов, продажей их и т. д., т. е. промышленною стороной юридических отношений. А обработка земли, уборка на зиму и пр. — ведь это чисто односторонне; между тем, кто может отрицать, что и в этих действиях имеется в потенциальном виде юридический элемент?
Слава богу, завтра Катя приезжает. Я без нее совсем пропадаю от тоски и скуки. Раз человек женат, да еще детей имеет, то одиночество дома, без определенной и срочной работы, для него мучительно. По крайней мере для меня. — Сегодня для нее велел прибрать сад, вскопать клумбы, подровнять дорожки, посыпать песком. Все выглядит очень изящно и нарядно. Завтра уберу все дома. — Недоумеваю, какие у ней там неприятности, особенно на Ждановке. Уж не умничать ли стала мать над Володькой? Или вздумала Софью мирить, благо меня нет? Во всяком случае, если и на Ждановке Кате были неприятности, то горе Ждановке. Угадываю, что нянька никуда не годится и что это родители, полоумные, назудели нам новую обузу. Впрочем, если нянька мало-мальски не годится, я без церемонии откажу и отошлю ее назад. Необходимо отучить стариков вмешиваться в наши дела с нашею прислугою. Кроме бездны неприятностей, неудобств, неловкостей и фальшивых положений они нам до сих пор ничего не принесли. Более нелепого обращения с прислугой, более бестактного и прямо безнравственного обращения, — нельзя и представить; между тем они назойливейшим образом вмешиваются в наши дела, постоянно нанимают нам прислуг — всегда совершенно неподходящих — и считают личною себе обидой, если мы уклоняемся от найма ими подобранных гадин. Мне-то плевать, но Катю они совершенно заедают.
С переездом на дачу лишился способности к юридическому мышлению. Никак не могу сосредоточиться ни на одном юридическом вопросе.
6 	мая, среда. Вчера приехали Катя с Володькой и я ожил. Во всех комнатах появились ненужные вещи, везде брошенные игрушки, везде слышны разговоры, слышны люди, — словом, я не чувствую себя более одиноким. — Получил книгу — на румынском языке. Ни слова не понимаю, разве догадкой; а занимает меня книга чрезвычайно, особенно отделом об исторических основах защиты владения. Лупу Дихтер полагает, что владение есть собственность не-граждан (латинов350, Перегринов351 и т. п.), ибо граждане только могли быть собственниками, либо ex iure quiritium352, либо бонитарно353 Прочие могли что-либо иметь только с соизволения начальства. Затем, понятно, владение стало защищаться и гораздо шире. Мысль чрезвычайно любопытная и весьма остроумная. — Я прочел в «Jahrbuch der inter- nationalen Vereinigung»354 (взял от Петражицкого) об этой книге; но Мандреа написал так, что не видно было, ни на каком языке книга писана, ни что, ни как. Я загнал ему письмо с вопросом; в ответ получил от автора книгу с надписью, что готовится немецкий перевод. Нахожу, что это любезно; хотя, конечно, оно и лестно должно быть какому-нибудь романисту из румын, что им интересуются. Во всяком


174
Дневник Б. В. Никольского
случае, пошлю в обмен мои «XII т[аблиц]». — Покамест у меня в голове совершенно пусто. Я ничего безусловно не делаю целые дни; только нянчусь с Володькой и охочусь на собак: под нашей дачей поселилась сука и целая ватага кобелей собирается днем и ночью к нашему дому. Я гоняю камнями и нескольких отвадил; но это ненадежно: есть упорные почитатели, которых разве дробью или пулей проймешь. Как выжить проклятую суку — ума не приложу. Иван кучер обещал мне ее пришибить, потому что ее ватага всем в усадьбе надоела до смерти. — Бабам дали права государственной службы355 Само по себе оно, конечно, вздор; хотя, по-моему, без всего этого прекрасно было бы можно обойтись. — Боюсь я вот чего: что, как тупоумие дойдет до серьезных пошлостей, до искания «популярности» ценой «уступок», словом, до шкурно-династического заигрыванья с либеральничающею сворою? Александр III был достаточно благороден, чтобы сознательно служить идее монархизма; что, если его потомки погонятся за более дешевыми лаврами? — Тогда жить не стоит. Тогда конец России, да конец и человечеству. Хотя, все-таки, не могу дойти до отчаяния. Не слеп же я, не безумен же я: но если так, можно ли допустить иное, чем временное, торжество разложения и духовной смерти человечества? Все-таки нельзя. Это случайность, это временное безумие, которое должно пройти, уступая вечную победу монархической реакции. Мы видим зарождение этой реакции. Не уступите теперь — и все спасено. Но где крепкие плечи, где честная душа Александра III? Нам нужен грозный самодержавный преобразователь, нам нужен новый Петр: могучая воля, смелый ум, какой-нибудь железный сам-самыч, который поворотил бы ход истории. Будет ли он? Все бы отдал, если бы жертвами его можно было купить. Макиавелли не дождался своего преобразователя Италии; но ведь я не Макиавелли, я не макиавеллизм проповедую, но высший идеализм, культурную власть и правосудие ради всеобщей, бескорыстно патриотической культуры: неужели призывы к силе и чести во имя науки, искусства и правосудия, — неужели они должны остаться таким же бесплодным стоном, как проповедь предательства, измены и коварства ради порядка и национального могущества? Будем верить и мыслить.
Я в людей не верю; но от этого не только не перестаю верить в разум, как творческую силу в мире, а, напротив, лишь тем сильнее в него верю, чем меньше верю в людей. На западе, кто не верил в людей, ни во что не верил. Религия основана на вере в человека: они разуверились — и возник католицизм. Неверие в людей всегда приводит к атеизму. — И я не верю в людей, но верю в человека, и потому чту религию. Порою мне кажется, что я сам способен верить, что еще немножко, еще одно усилие — и я поверю. Но, увы, это лишь минутные иллюзии. Это чувство вроде того, которое испытываешь, когда случайно с улицы заглянешь вечером в окно незнакомого дома. — Не верил в людей и Макиавелли. Не верю и я; но я верю в человека. Ницше не понял этого: не веря в людей, он выдумал «сверхчеловека»: нечто вроде обезьяны, выдуманной немцем. Но его сверхчеловек только обыкновенная скотина человеческой породы в волшебном фонаре. Иное дело человек. Человек грешен, но он чтит свое достоинство разумного существа и потому служит не страстям, но идеалам, ищет подвига. Человек знает, как плохи люди, знает, что ему не поднять их до себя; и потому он старается править ими со своей высоты. Он не надеется ни на благодарность, ни на победу; он надеется только внести свою долю в божье дело. Человек хочет именно по примеру божию заботиться
о 	людях, понимая, что им до него не подняться, а ему до них не опуститься. Человек


1898 год
175
хочет прежде всего быть человеком; он хочет, чтобы вся его жизнь была и подвигом, и примером, и поэмой. — Впрочем, все это не то, все это — теория. Равнодушие к людям и их суждениям во мне есть, жажда подвига во мне есть, — но где мои подвиги? Где мои права считать себя человеком? — И опять скажу: будем жить, будем мыслить.
8 	мая, пятница. «Чувство законности». Или эти слова имеют определенный смысл, или они — фальшивая монета в области понятий. Спрашиваются, какой определенный смысл могут они в себе содержать? «Чувство законности» состоит не в чем ином, как в доверии к суду, или в вере в суд, или в вере в свои права, или в1 уверенности в судебной защитимости своих прав, — т. е. не в чем ином, как в осязательном сознании гражданской свободы во всех мелочах ежедневного быта. Чувство законности, таким образом, есть не что иное, как интенсивность субъективного правосознания. Это главное духовное достояние гражданина. Чем сознание четче, ярче, зорче, — тем, выражаясь ходячим словом, чувство законности развитее в народе. Это чувство вовсе не сутяжничество, — напротив, оно ему полярно по природе. Сутяжничество живо законом, чувство законности — судом. Никакие законы не создадут этого чувства при худом суде, никакие законы не подорвут его при суде хорошем. Стало быть, источник чувства законности — суд. Каков суд, таково и чувство законности. Спрашивается, какой же суд хорош, какой дурен? Хорош суд доступный, скорый, интенсивный. Доступный значит: 1, обильный по составу, так, чтобы судья был везде близко; 2, технически развитой, так, чтобы судья умел сладить с любою трудностью; 3, осведомленный в быту, так, чтобы самый глупый человек мог до него дойти, пожаловаться и быть понят судьею; 4, дешевый, так, чтобы судиться мог даже нищий; 5, технически законченный, так, чтобы судиться было легко каждому, кто прав, чтобы без всяких магических формул и формальностей, простым человеческим языком можно было добиться суда и судом правды. — Интенсивный значит: 1, обильный по составу, так, чтобы на все споры судей хватало; 2, дешевый, так, чтобы судиться было всегда выгоднее, чем стерпеть обиду (выгоднее — т. е. дешевле); 3, технически законченный, так, чтобы всякое судебное заявление могло быть им вполне достоверно и целесообразно проверено;
4, 	технически развитой, так, чтобы интенсивность юридического анализа всегда гарантировала судьям преобладание над кляузничеством и сутяжничеством.
— 	Наконец, скорый значит: 1, обильный по составу, так, чтобы дела не залеживались; 2, технически11 законченный, так, чтобы продолжительность тяжб зависела от их индивидуальных свойств, но не от суда: сложные тяжбы, ценные тяжбы — долги; простые, мелкие тяжбы — скоры; 3, технически развитой, так, чтобы продолжительность тяжб зависела от их теоретических, а не индивидуальных (кляузнических, сутяжнических) особенностей. — Словом, совершенство суда зависит: 1,от обилия личного состава, 2, от технической подготовленности состава, как а) теоретической, так и б) практической, 3, от простоты производства (и быстроты его) и 4, от дешевизны суда. Иными словами, чем больше денег затратите на суд, тем интенсивнее станет правосознание. Что нужно для правосудия? Богатство государства. И, заметьте, тут те же законы, что и в хозяйстве: оборотный капитал
I Далее в тексте зачеркнуто: вере в.
II Далее в тексте зачеркнуто: совершенный.


176
Дневник Б. В. Никольского
и ремонт. Оттого так нам и трудно, что мы должны всем обзавестись. С чего начинать? С военного дела. Потом? Потом флот, пути сообщения, почта. Потом? Администрация и полиция. Потом? Потом — государственное хозяйство: переселения, страхование, народное здравие, продовольствие, охранение лесов, чернозема, всей добывающей промышленности, тюремное дело и тюремный труд, кустарные промыслы. Потом — потом суд. А потом уже, дай бог, постепенное интен- сирование личного состава, т. е. служилое образование. Так называемое народное образование — предпоследнее, а затем уже — налоги, кредит, торговля, промышленность и прочее. Это все уже роскошь; их упорядочит самое благоустройство; под конец будет легко их организовать. Вот и вопрос: откуда брать деньги на обзаведение? Кредит, да кредит, — ведь надо и платить! Отнять... Это хорошо, как последствие, как пеня на того, кто вызвал нас на войну; но как цель, это недопустимо, ибо это разбой, это гнуснейшая из гнусностей. Европа богата, Европа интенсивна во всем: верно; но сколько столетий в ней все всех грабили, втаптывая народ в землю до такой «интенсивности», какой не дай бог никому? Раскройте историю Европы: это история грабежей. «Теперь там законность, правосудие». Дограбились до правосудия, до невозможности дальнейшего грабежа; но окиньте мыслью колонии Европы: ограблены они до правосудия или нет? «Но светит свет молньеобразный / Среди настроенных клетей / Для всякой скверны и соблазна». Настроили клетей — многосословный фильтр, и всасывались народом в землю, грабя этаж этажем этой пирамиды, а наверху — прожигая награбленное в разврате и роскоши дворов. Левиафаны! Страшная история; не дай нам Бог! Что татары: татары — вздор; феодализм это ад, если татарщина чистилище. — Итак, занять — платить; отнять — жди, пока воры заденут. Где же взять? Только в накапливании и в порядке. Копи, копи, — а потом обзаводись. — Александр III копил; накопили на железные дороги356; ну а дальше? Вы думаете, нам дадут дальше копить? А если и дадут, то сумеем ли мы затратить? — Быть может, я неправ; но с Александром III умерла моя уверенность. Жду бед и вижу слепоту кругом. И опять остается то же: учись, учи, расти детей, а родине граждан. Больше ничего не остается.
Не знаю, что со мною делается. На меня напало какое-то покаянное настроение. Нет, не хочу даже шутя говорить об этом. Это более, чем серьезно. Я снова переживаю душевные состояния, знакомые мне когда-то в детстве. Иной раз вечером, засыпая, я начинаю самому себе казаться до того грешным, до того скверным, что на всей моей жизни места живого не остается. Я все жду какого-то бедствия, — и не боюсь, и не ужасаюсь, а только думаю: и поделом; и заслужил. И это не отчаяние, а какая-то восторженная готовность пострадать. Не хочу ни оправдываться, ни умолять, ничего: хочу быть наказан, хочу принять высшее унижение, последнее поругание, и так, чтобы эта казнь была мне не в очищение, а к пущему уничижению. Все равно, по крайней мере не буду чувствовать, точно мое счастье украдено мной у справедливости, у высшего правосудия. И не скажу даже, чтобы это чувство было тяжело. То есть, оно и тяжело, и возвышает. Точно идешь на великую опасность, зная, что спастись — не спасешься, что опасность — грозная, роковая, и что все-таки победа — наша. Душа празднует покаяние. И, главное, хочется какого-то подвига, и радостной поэзии подвига, и не знаешь, что надо делать. Жертвы? Но где мои жертвы? Чем жертвовать? Или испытание стбит жертвы, — но тогда это не жертва; или не стоит, — но тогда жертва была бы безумием, или нравственным пьянством, порывом самозабвения, извращением страха. — И вот я начинаю придумывать,


1898 год
177
чем бы я мог пожертвовать, — и не нахожу. Смерть Кати? Володьки? Нет, мало. Сам готов убить, если надо. Какую утрату ни придумаю — с этими сравнительно, все вздор. Гибель России? Много; но не поверю; это будет, конечно, испытание; но не казнь, а лишь открытые врата к подвигу, к честной смерти, если угодно. Что же остается? Ни утраты сердца, ни сокрушение судеб человечества, — ничто не действует. Пытка? Уродство? Коротко, — да и где их найдешь? Болезнь? — И все нет той сокрушающей муки, которой, кажется, стбишь. И нет того подвига, которого хочется. Всего удивительнее, как изглубока и могущественно подымаются в душе эти настроения. Какая-то вечерняя свежесть, тонко и неуловимо идущая от земли.
Гладстон умер. Царство небесное. Это в высшей степени почтенный человек; истинный англичанин. Иначе: до того почтенный, что кроме почтенности (в самом лучшем и благородном смысле) ничего в нем и не было. У них даже святой — и тот Беда Достопочтенный. Для Англии Гладстон конечно был вреден. Он был зародыш разложения. С его реформ начинается безвозвратный упадок. Конечно, не сразу; они, притом же, так круглы, эти реформы, что долго все будет идти гладко. — Но как человек, Гладстон, конечно, прекрасный образ. Не уважать его нельзя. Кто знал его лично, тот, я думаю, не мог его и не любить. — Англичане уже производят учет его кончины. Впрочем, нового, кроме задиранья России, придумать им не удается. Делать нечего, придется их когда-нибудь отколотить. Tu Pas voulu Georges Dandin357
Так как я это время еще не могу заниматься, то читаю все, что под руку попадет. Прочел впервые «Королеву Марго» Дюма, «Рассказы о Петре Великом» Петру- шевского358, La dame aux camelias1. Все в первый раз. Последнее — удивительный вздор, хотя, конечно, я понимаю, что бабы млеют, а хамы умиляются. Притом, бесспорно, хорошо, бойко и живо написано. Хороши St. Gaudens, Prudence; недурен, хотя фальшиво поставлен (дурацкое письмо в конце) Duval-отец. Прочие — нестерпимо пошлы, — кроме, разве, графа Жире и Гастона. Всего противнее Гюстав со своей сучкой, а главное — Арман. Помните у Пушкина, «... ключ ревнивого скопца Хранит невольников прекрасных И юношей стыдливо-страстных»359 Вот Арман — подходящий № в последнюю категорию. Какая-то паралитическая специализация блуда на одной бабе; киснущая, мякнущая, скулящая слякоть. Мечтательный производитель. Конечно, между французами такие, пожалуй, и бывают. Даже умиляют сердца. — Теперь сама героиня. Она, видите ли, жаждет «возродиться». В чем же состоит ее возрождение? В особо утонченном совокуплении, непременно на даче, в белом платье, белой шляпе, и с каким-нибудь мякнущим Арманом, который бы полюбил ее черненькой. Как «возрождение», это недурно. А между тем, откиньте это слащавое «возрождение», останется нечто очень похожее на правду: полюбила, в искреннем чувстве нашла силу к самопожертвованию, сделала доброе дело, —
и, 	слава Богу, умерла. Всем хорошо. Конечно, прискорбно, что проституция закрывает дорогу женщинам к семейной жизни; очень жаль тех, в ком проснутся такие инстинкты, которым этот путь закрыт; но ведь им открыт другой, — более суровый и трудный, но чистый: работы, духовного возрождения. Ведь мнимая трагедия не в том состоит, что проститутка, будто бы, не может11 возродить свою честь,
I Дама с камелиями (фр.).
II Далее в тексте зачеркнуто: стать.


178
Дневник Б. В. Никольского
а в том, что, став проституткой, она должна отвоевывать подвигами то, что другим дано без всякой их заслуги. Но что же тут несправедливого? А у Дюма — нет, извольте все сразу, по щучьему веленью. Захотела — поступила на содержание; отхотела — стала матроной. Где же тут справедливость? Это пошлое бабье нытье, не больше.
11 	мая, понедельник. Сегодня получил способность есть после 3-х суток голода и рвоты. Вот она, любанская вода! От нее все наши беды, я в этом теперь твердо убежден. Здесь нам жить невозможно, как ни жаль покидать насиженное место.
— 	Вокруг хорошо, тепло; зацвела черемуха, яблони, вишни. Впрочем, нынче весна очень отстает против прошлого года, хотя май теплый. — От усталости и слабости после нездоровья у меня голова пуста и мозги еле шевелятся.
Переписка у нас с Чичериным преглупая. Очень я его люблю за благородство души, за чистое сердце, но не выношу его Rechthaberei1 и вздорного ума. То ли дело Мейендорф! А у Чичерина какая-то бабья шипучка вместо мозгов. Мечется во все стороны, шипит, — и все зря. При этом влияние дядюшек, — особенно Б. Н., которого я ужасно люблю, как тип, как умственный характер. Сам-то по себе старик очень почтенный ученый, но в нем ничего нет. Тоже своего рода Гладстон. — Чичерин Юрий еще тем несчастлив, что ни малейшего житейского опыта не имеет, ничего на свете не видал, а обо всем только или слышал, или читал, да притом далеко не всегда в хороших источниках. Он, во всяком случае, вымирающий последыш. Ах, как это скучно! Куда ни взглянешь — все вымирающие, все последыши. Один Петражицкий — из нарождающихся, но и тот лишь наполовину человек, а наполовину все еще «интеллигент». — Читал в газетах о чествовании Белинского360 Положим, там «свои» собрались; но можно ли в одном фарсе собрать столько наглой лжи и безнадежной пошлости? Что ни слово, то жидовская ложь или тупоумная пошлость. Ведь как ни глуп и бесполезен Белинский, но было же в нем дарование, был у него вкус, были хорошие задатки. Право, не заслужил покойник, при всех его слабостях и недостатках, такого шабаша. — Да, вот эти выродки, вроде его чествователей, никогда до конца не выведутся. Такое вырождение постоянно и только все новые формы принимает. — Так где же нарождающиеся? Сколько ни гляжу кругом — нет надежды. И хоть я в себя верю, но что может сделать один человек? Ну, Мейендорф, ну, Петражицкий; но ведь это — три... На всю Россию как будто и мало трех петербургских доцентов.
13 	мая, среда. Катя уехала в город по делам, а потому я все время нянчусь с Володькою, потому что душа не на месте, если я знаю, что нет ничьего надзора. Наша прислуга — это хуже явного врага. Отвернешься, так уж и то знаешь, что тебя в эту минуту или обокрали, или предали. Каторжное состояние — быть хозяином. Все равно, чего; раз вы нанимаете людей, вы нанимаете в дом воров, врагов и предателей. Суровому испытанию подвергается чувство справедливости. Сумейте сохранить его в себе при таких условиях, — тогда я спокоен за ваше ко мне уважение. И терпишь, и борешься, и мучишься, и все время за собою следишь, чтобы не сбиться со справедливости, быть справедливым, терпеливым и снисходительным до последних пределов возможного, не роняя своего достоинства, — и все время следишь, что еще украли, в чем еще сделали наперекор, какого еще приказания
1 Неуступчивость, склонность к спору (нем.).


1898 год
179
не исполнили. Одно и то же повторяешь десятки раз, и всегда уверен, что скотина сделает по-своему. Собаку, попугая легче выучить, чем это подлое племя. И никакой управы, никакой защиты, никакой надежды на скорое улучшение. И ведь добро бы только домашняя прислуга: жутко видеть, как народ развращается в этой безнаказанности. — Земские начальники — благодеяние; но их мало. Судя по книжкам, я думал, что они — культурный центр. Где тут, — они и на полицейскую-то роль разорваться должны. А на какие деньги нанять нужное число людей? Много еще нам придется перестрадать среди всеобщего беззакония, произвола, безнаказанности и распущенности, пока хоть немного обуздают наш народ. Его я не виню — ему дали волю, будучи нищи. Освобождать народ, — легко сказать! Сколько нужно для этого богатства! И результат — полная распущенность, чудовищное развращение внезапно разнузданной и брошенной без призора массы. Теперь пошли голодовки: кормят народ на неведомый счет. И конечно кормить надо; ведь глупо же говорить, что голод от лени мужицкой; но, боже мой, когда же конец? Когда же явится интенсивность труда, сознательная, а не случайная, зажиточность народа? — Мы нищи, — вот наша беда; а при этом честны. В результате — весь народ вор и плут. Мучительная трагедия. Я сам в том же положении, что мое отечество. Добровольно избрал честность, да еще и нищету. И должаю, и работаю, и держусь честного пути, — и еще о своем достоинстве забочусь. «Бредит, бестия! Как будто благородная!»361 — Петражицкий недавно меня порадовал, — но и то я не поверил: он говорит, что видит, что воочию наблюдает подъем культурности в России; что везде начинает встречать и честных, и чистых, и стойких людей. Рад бы верить; но
1, Петражицкий никого и ничего не видит, кроме беглых и1 официальных знакомств;
2, он пристрастен, и в его глазах все хороши во всех отношениях, кто к нему хоть немножко отнесся с сочувствием. Так и тут: где, кого, что он наблюдает? А из тех, кого я знаю, он таких прохвостов хвалит и таких хороших людей не умеет ценить, что его суждениям вся цена грош.
Итак, я скучал в одиночестве и нянчил сына в присутствии няньки. После болезни решил не пить чаю и не есть супу; последнее мне Шершевский прямо рекомендовал. Очень скучно и трудно; но я выдерживаю себя в этой диете. Особенно супа жаль, — хотя и чаю жаль особенно. Вместо чаю пью теперь утром и вечером кипяченое молоко (сырое перестал, — ничему не верю), а суп так ничем и не заменяю. Огромное лишение. Кроме того, не пью за едой, а пью не раньше, как через час после. Пью александровскую сельтерскую воду и выпиваю очень много. Попробую пиво пить, — хотя пиво пить без сыру скучно. А с сыром — опять не гигиенично. Да и вообще пиво — все-таки хмельное питье. Притом я привык чай пить четыре раза в день — утром, вечером, после завтрака, после обеда; и вдруг, бац! — Но пока держусь. В городе чай возобновлю (если не отвыкну за лето); а насчет супа — посмотрим. И вот, скучая без жены, без супа, без чаю и, в конце концов, без толку, не утерпел, ушел вечером к Круглову, изготовив днем почти все вырезки для «Смеси». Там все по-старому. Но вот Круглов: бестолков, упрям, несносен, вздорен, порою глуп до изнеможения собеседника, в иных интимных мелочах, которые чувствуются для того, кто его ближе знает,11 может быть и грязноват
I Вставлено над строкой.
II Далее в тексте зачеркнуто: он.


180
Дневник Б. В. Никольского
и достоин строгих осуждений, — а все-таки его можно уважать. Живет человек, часто бедствует, а вот, подите же, сам рассуждает, и независимо, никого не боится, ни перед кем не угодничает, никаких жупелов знать не хочет, свое писательство свято чтит, ничего другого не ищет, — как его не уважать? Ведь из либеральной тины вырос, да и сам по себе блажной какой-то, — а смотрите, человек, да еще почтенный. Он эгоист; Никитишне от него, я думаю, порою тяжко, — очень тяжко приходится; мнителен до того, что ни один доктор его лечить не может, — все отказываются; самомнителен, наверное, где может, — до умопомрачения; — все так; но где святые, которые в том же не грешны? А как он добродушен, как, при всех этих слабостях, не озлоблен ни умом, ни сердцем! Многие ли этим могут похвалиться? Теперь тоже: посмотрите, как он щепетильно заботится о своем достоинстве с редакторами! Иной раз я даже удивляюсь такой тактичной гордости в таком шальном человеке. — Тоже, если хотите, прирост культурности. Но это все не то, это все коралловые полипики, это единички в массе; люди, люди где? А уж о гражданстве и не говорю. Какой же Круглов гражданин? Разве такие шалые в граждане годятся? Он — революция, прежде всего против здравого смысла. О семейной жизни уж и не говорю. Детей он боится. Да и вообще с ним сладу нет. Свое достоинство, вон, понимает, а дисциплины, закона — в жизнь не понимал и не поймет. А я граждан-то и хочу, граждан-то и жду, и ищу. А граждане у меня только Мейен- дорф, да моя Катерина. Та меня хоть и полюбила, а все-таки в самом же начале спросила, за Царя я, или против.1 Даже на картах об этом сперва погадала, и не раз, прежде, чем допросилась.-1 — И так, говорит, мне хорошо стало, когда вышло, что ты за Царя! — Вот, погодите, еще мы с ней и Петражу, пожалуй, на путь истинный обратим, — ну, хоть немножко, хоть чуточку. Еще на мое «реакционерство» он иногда нос дерет, — ну, а у ней — куш. Да вот беда, — пожалуй, женится... Хотя, по-видимому, к пользе науки, этого с ним не случится. И прекрасно: какой он, к11 черту, «отец семейства»?
Сегодня юбилей Горчакова362. Я сначала хотел пропасовать; но потом подумал, что это было бы неловко ввиду предстоящего «рожденья» Гольмстена363, где я буду замешан (honny soit qui mal у pense364), — и послал попу телеграмму. Жаль, конечно, рубля с 20-ю копейками; ну, да что делать. Хоть и подлец он, но, в конце концов, можно и поздравить: ш-ведь ни разу еще ни в чем не попался, — как же не юбилей! 111
— 	А борьбы с Николаевской железной дорогой у меня не будет: вот вам и законность! С. Н. просит, ввиду одолжений, которыми он постоянно от всех дорожных начальств пользуется, дело так оставить. Ох, закипело у меня на душе; ну, да уж плюнул, так плюнул.
14 	мая, четверг. Вчера ночью, встречая Катю, долго сидел на вокзале, слушал соловьев, провожал поезда невольным грустным чувством, которое возникает при всяком отъезде, и удивительно поэтично настроился. А ночью спал и все сны видел, — отрывки из различных повестей, мною будто бы написанных. Помню, что отрывки были удивительно удачны, частью грустны, частью смешны; но в чем было дело, — никак не могу вспомнить. — Катя привезла пробные Володькины
14 Вставлено над строкой.
11 	Вставлено над строкой.
111-111 Вставлено над строкой.


1898 год
181
карточки, — его первая фотография. Все очень удачны, очень похожи и правдивы. Катя его с большим вкусом сняла. Особенно мне нравится, где он с профессорским видом, держа игрушку, сидит в кресле и авторитетно что-то выслушивает. Поза очень изящна и непосредственна, и в то же время благодарна. — Очень обрадовался, что Ухтомский таки допрыгался до первого щелчка; но что для него розничная продажа365? И притом, так подробно мотивировано... Хам этот Горемыкин, хам первоклассный. Но, как бы то ни было, и это хорошо.
Колонии — рассрочки великой европейской войны, и только. Одно из двух: или колонии истощают центр, или его питают. И в том, и в другом случае они должны оказаться временною мерою, потому что шар земной «уж праздного (политически) вертепа не являет»366 Но как рассрочки, колонии выгодны России, ибо, в противность колонизирующим сгусткам она является компактною массою.
— 	Но все бы ничего: страшно мне нелепое развитие нашей промышленности. Вот это — зло, худшее из зол. Это нас не сделает богаче, а между тем отклонит от нашего пути.
17 	мая, воскресенье. Вчера сбыл-таки «Смесь»; но вчера вновь мучительная головная боль, позывы к рвоте и пр. Приставил к желудку грелку — отошло. По- видимому, нечего больше сомневаться: это все любанская вода, хоть я и не пью чаю и не ем супу. Но ведь от воды не убережешься. — Рыба — в ней варится, зелень — в ней, заливное — в ней... Я теперь понял и причину Катиных недугов, — почти однородных моим: это все здешняя вода. — Сегодня делается еще опыт: ставится клистир provengal1. Если после него будет ухудшение скоро, то я с научною достоверностью убеждаюсь, что всему причиною здешняя вода, и тогда уж прости, Любань! Хотя мне ужасно жаль. У меня природа оседлая и я терпеть не могу менять насиженное место. И особенно Любань, где нам знаком каждый камень, каждый куст, каждый мальчишка, каждый вор, каждый забор. — А какое благодеяние казенная продажа вина! Просто узнать нельзя нашу Любань в праздничные дни. О прежних чудовищных безобразиях нет и помину, пьяных неизмеримо меньше, ночью тихо и спокойно, — просто удивительно. В городе казенная продажа сказалась чрезвычайным оживлением уличного движения в праздники, но это отчасти ог ее совпадения с воскресным обязательным отдыхом. А уменьшение пьянства и там каждому бросается в глаза. Во всяком случае, я думаю, что это должно быть только началом. Все-таки у нас пьют слишком много. С другой стороны нехорошо и то, что «интеллигентщина» уж тут как тут с «народными развлечениями». Удивительное дело! Точно в «развлечениях» дело! Строй театр, нанимай разные волшебные фонари, — только бы народ из кабака в церковь не попал. Какой еще надо пищи и для души, и для ума, и для художественного чувства, где еще простой народ себя чувствует более дома, более в своей сфере? — И сколько чудного смысла в однообразии церковной службы, в ее вечных формах, ежедневно полных новою жизнью! Уж если где поэзия, так это в ней. — Разве не восхитительно, что никакое великолепие, никакая роскошь храма не смущают, не подавляют человека из простонародья, что, напротив, занимают и умиляют его так же естественно и непосредственно, как лубочное убранство серой избы, — только торжественно и возвышенно, а не мещански самодовольно. И любопытно, что всякая «интеллигентщина» груба,
1 Провансальская клизма (фр.)-


182
Дневник Б. В. Никольского
нахальна, и, главное, смущена и стеснена, растеряна, именно там, где народ себя чувствует всего более дома. «Интеллигент» в церкви совершенно напоминает мне хама, попавшего в изящное общество: беспокойная развязность, незнанье, куда девать руки, как держать шляпу, смущение при каждой мелочи и потому торопливость каждого жеста, каждого взгляда, — что за пошлое, противное зрелище. И как ярко рядом с ним заметно радостное, хотя и глупое и неученое, молитвенное усердие простонародья! — Подите в церковь: тут вам и чудная, то праздничная, то смиряющая торжественным величием архитектура, а не коробки с людскими стойлами и водосточными и дымовыми трубами; тут вам и живопись с изображениями высшего величия духовности человеческой, а не «Ушат и швабра», «Гнилой пень», «Забубенная головушка» и т. п.; тут вам и музыка, в которой каждый аккорд, каждая мелодия понятна и ясна из слов молитвы, в течение столетий затверженной поколениями, а не «программное» изображение идиотского шабаша, картин из быта леших, кабацких оргий и т. п.; тут вам и священнодействие, завещанное тысячелетиями, уставные речи, жесты, ризы, движения, собирающие простодушные помыслы в таинственно-молитвенное созерцание, а не балаган с выскакиваньем из собственных штанов, с контрдансом Христа и пьяного рабочего и добродетельного учителя с кабацкой сволочью, с «реальными» судорогами чахоточной бляди, умирающей среди апофеоза и при бенгальском освещении и пр.; тут вам и героическая история, вся гремящая именами святых, мучеников, судей, пророков и учителей, возобновляемая в вашей памяти на каждом шагу, в каждой молитве; тут вам и поэзия, и красноречие в их высших представителях; тут вам и единство, и привет, и ласка, и благословение; тут и невозможность одиночества, уныния, отчаяния, невозможность дурного помысла, грязного воспоминания; тут все — пример, все — назидание, все полно красоты, величия, обаяния, высших заветов и отрад жизни.
В город поеду 20-го в среду, — надо разбирать книги, чтобы очищать комнаты, заставленные до окончания ремонта. Покамест же — бог меня вразумил: я понял историческое возникновение защиты владения. Интердикт есть аналогия иску sacramento367 Иск sacramento вчиняется, si qui in iure manum conserunt368; а если не in iure369, то нет никакого штрафа, значит нет и спора об уплате, а возникает простое полицейское отношение: прекращение драки с предложением довести дело до суда. Отсюда и интердикт. Он не имеет деликтного характера370, это правда, но зато он первоначально и не защищает владения; защищенность владения — это его прямое последствие, но не его цель; его цель — общественная тишина и спокойствие. В этом смысле Савиньи, хотя и не прав, но ближе к истине, чем нынешние умники. — Сказанным объясняется также и то, почему интердикт вначале издавался только для недвижимостей: тут in iure manus conserere371 было невозможно, тогда как с движимостью всегда легко было перенести драку на форум и вызвать иск sacramento. — Отсюда же отчасти видно и то, как нелепо поступают все, кто ищет положительного определения владения: оно отрицательно по самой природе, оно — dominium naturale1.
Изготовил основу статьи о Гольмстене. Теперь только вставить «данные» — и готово.
1 Естественное господство (лат.).


1898 год
183
19 	мая, вторник. Еду послезавтра, так как у Кати всегда все не готово и ее надо обманывать, как портних, ломовых и т. п. Когда ни назначь, когда ни предупреди, все равно не сделает ничего заблаговременно и в последнюю минуту начнет метаться, как угорелая. — Proven9al самый неудачный из всех, мною поставленных; но все- таки подействовал отлично на общее состояние духа. Рука перестала ныть, голова прояснилась, аппетит и свобода мыслей. — Вот я что хотел записать, чтобы не забылось. Мы нелепо представляем себе роль претора. Претор становится для нас каким-то божеством, непогрешимым юридическим божеством, знакомым с ius civile1 во всех его утонченностях, — живым corpus iuris, но только другого исторического момента372 Само собою разумеется, что это вздор. Преторы бывали всякие. В преторы попадали на кормление непроходимые тупицы и невежды, по политическим расчетам партий назначались люди, более, чем неподготовленные. Откуда же им было брать ту тонкость ума и зоркость анализа, которая была бы им необходима, если бы они играли ту активную роль, которую мы им теперь задним числом приписываем? На самом деле, конечно, было нечто совсем иное. Претор был чисто пассивен; он слушал спорящих и соглашался с кем-либо из них. Для того, чтобы согласиться с одним из спорящих ничего не нужно и никакая глупость, никакое невежество не помеха. Сажаем же мы присяжных, уверовав, что невежественный и неподготовленный человек рассудит лучше, чем знающий и подготовленный. Стало быть, все то, что мы приписываем преторам, было результатом состязательства сторон. Спорят мужики — претор отдает преимущество мужицкой правоте; спорят ораторы — претор поддается более ловкому болтуну; спорят запасшиеся аргументами и авторитетами юристов, — претор и сам попадает в юристы, поддается тому, кто ему кажется юридичнее. Известно, что римская практика была воплощенное непостоянство и прецедент не имел в ней никакого решительно значения. — Но, конечно, попадали в преторы и юристы: этим, конечно, было раздолье. Они создавали формулы, новаторствовали, прославлялись. Разные Сервии, Касцеллии, Рутилии, Фабии, Муции, Катоны вносили свою лепту в эдикт, принимали активное участие в прениях, давали формулы не те, которых просили глупые тяжущиеся, но те, которые отвечали сущности дела. — Только при пассивности претора (не судьи, конечно, а именно претора, заострявшего и нос к носу сводившего претензии, как дерущихся петухов) и могло выработаться такое совершенство, такая строгость и законченность форм.
— 	Иски in factum373 — неряшество, ослабление творчества, утомление культуры. Претура грубеет, тянется к эдиктальному творчеству, будучи невежественна и не- подготовлена. In factum actionem dabo374: вали, мол, в мешок in iudicio375 разберут, ведь и там тоже не апостолы сидят. Что тут придумывать еще новые формы: negotia plura quam verba11, а у нас и старых формул хоть пруд пруди. — И, стало быть, римская утонченность в исках не от претора шла, но вырастала из народа, подымая на своих диалектических остриях, как на копьях, преторские кресла: дориносима376 Не претор был зиждущим полубогом: он был куклой, говорившей «да» — «нет»; не его вина, если вопросы были так умны и изощрены, что и да, и нет, что он ни скажи, выходило тонко и умно. Но, конечно, когда в преторы попадал истинный юрист, эффект должен был получаться грандиозный.
I Гражданское право (лат.).
II Дела более многочисленны, чем слова (лат.).


184
Дневник Б. В. Никольского
20 мая, среда. Сегодня увлекся и кончил начатую вчера рецензию о Покровском377 Вышло очень недурно и, по-моему, не лишено даже научного интереса. Заодно просматривал и «Права» Петражм378. Мне кажется, что сегодня я добился окончательных результатов. Officium iudicis1 имело место при iudicia divisoria379, и это сбило с толку Петражицкого. Считая, что iudicia divisoria созданы по образцу вещных исков и забыв, что они bonae fidei iudicia380, он подвел под них все вещные иски. А в этом-то вся и штука. — До сих пор не взялся еще за экзаменную зубристику. Это худо, хотя, конечно, не беда. — Гольмстен одолел со своим юбилеем. Я понимаю, что ему после стольких обид и огорчений хочется быть почествован- ным; но уж он слишком это откровенно. Конечно, дело между нами останется; но это не меняет вопроса о достоинстве. — Я читал это время его учебник, и довольно внимательно, и остался очень доволен. Это прекрасная вещь. И вообще он истинный юрист. Посмотрим, что-то выйдет из его гражданского права. — В учебнике к сожалению нет полемики и теория вся изложена ex cathedra11, без сопоставлений. Ученикам это, конечно, лишнее; но сведущему читателю хотелось бы побольше.
— Вообще я за последнее время создаю репутации или участвую в создании оных. Так я создал репутацию Гольмстену, натвердив всем его имя, так Петражицкому, так участвовал в успехе Победоносцева, поддержал отделение обычного права, теперь буду чествовать Гольмстена. Через «Новое время» я стал силою. Но понимаю сам, что без «Нового времени» я совсем не то. «Исторический вестник» — и тот уж не то. Да, еще — я содействовал «Вопросам философии и психологии». Но самостоятельного влияния я еще не имею. Оно создастся у меня в университете; лет через 5-6 оно уже станет для меня сознательным, ощутительным. Покамест его нет. Я вот еще на наших берлинцев собираюсь страху нагнать. Моею первою жертвою был Юшкевич, второю будет Покровский; на Зеелера я плюнул: черт с ним; не стоит и ругать его. Вот посмотрим, как Sergius von Nikonoff, Пергамент и им подобные. Нагнав на них страху, я заставлю их мною при- заняться. Эта шайка — прескверная шайка, тупая, противная. Хотя не могу отрицать того — факт остается фактом — что берлинский институт чрезвычайно поднял у нас науку римского права. Вместо халатности явились серьезные, хотя и ничтожные, работы. Явились Петражицкий, Гримм (тупица, но дельный человек). Но тем не менее русской романистики еще нет, кроме моих «XII таблиц». Вторым шагом будет книга Распопова, если только он не наглупит.
28 мая, четверг. Вернулся вчера с дачным из города, где измучился порядком, хотя с большою пользою для здоровья. Сегодня изготовил статью о Гольмстене для «Нового времени», — так себе, ряд мыслей правильных, но не новых и плохо изложенных. Впрочем, ничего более и не требуется. Только бы не урезали и не слишком переврали в корректуре. А в общем это все — печальная необходимость.
— С. Н. не дал денег; кроме же «Исторического] вестн[ика]» мне кредит открыт только у Мейендорфа, согласно нашему условию во время его первого приезда. Придется пользоваться, ибо денег нет. — Но что денег не дали — это дело десятое; тут даже досады с моей стороны нет; а вот что скверно: он совсем состарился, потерял последние остатки такта и впал в старческое своеволие. Во все суется, все
1 	Должностные обязанности и полномочия судьи (лат.).
п С кафедры, публично (лат.).


1898 год
185
перевирает, болтлив, как сорока, обидчив и назойлив. Я под честным словом сообщил ему о проектах Гольмстена — и при первой же встрече с Савичем он начал с ним бестактнейший разговор накануне доклада Савича у министра о деле Г ольмстена. Точно так же я взял слово, что подробности моих переговоров с Грюнбергом останутся между нами: оказывается, он всюду благовестит о привлечении великого князя и уж собрался было даже через Крылова какие-то подходы делать к Зеленому. Избавь меня, боже, от старости! Ничего не остается от человека. — Сегодня занялся садоводством: поливаю цветы, чищу клумбы, подстригаю сухие ветки и т. д. Впервые остригли Володьку наголо. Пресмешной, хотя лицо такое же изящное и1 милое. Очень только подвижное и изменчивое. Вообще, ужасно он нервный, хотя нервность его какая-то скрытая, затаенная, — точно у Кати. — Переделал я ночью на 24 мой перевод Nun ist es Zeit etc.11, но все-таки недоволен, главным образом первым куплетом. Перевод Ал. Толстого фальшив, а между тем подавляет воображение. Tand111 — конечно, вздор; и однако вздор здесь неуместно381.
31 мая, суббота. Сегодня ответил на все письма, которые требовали ответа и теперь спокоен. Остается кончить статейки для «Исторического] вестн[ика]»
о 	Покровском, Гольмстене382 и Коркунове. Относительно неустойки я тщательно обдумал вопрос, так что на экзамене отвечу должно быть успешно. Вся литература
о 	ней вздор и с успехом может быть заменена небольшою статейкою Г ольмстена. Но и этой статейки мало. Альтернатива Гольмстена все-таки трудностей не исчерпывает. Главная цель неустойки не столько обеспечение, сколько упрочение обязательства. Что неустойка не всегда гарантирует убытки, это очевидно; но столь же бесспорно, что не во всех этих случаях она является пеней: не забудьте, что взыскание неустойки — исключение, и стороны потому только ее в контракты и включают, что не предполагают нарушения контракта. Нет, неустойка не пеня, а регулирующий устойчивость договора среди колебаний спроса и предложения балласт. Неустойку чаще всего включают, чтобы не перебили договора. Это особенно ясно на театральных контрактах знаменитостей. Тут и пеня не при чем, и возмещение убытков часто ни к селу, ни к городу. А отсюда остается только шаг:
383 w
раз та или другая causa меняет весь смысл и все последствия неустойки, a causae нередко разнообразны, то остается предположить одно из двух: или неустойка имеет столько же видов, сколько causae — но это нелепо, ибо 1, разнообразие видов не исключает единства родового, 2, causae неустойки почти никогда не включаются в договоры, а, стало быть, требуя causam для диагноза, мы лишаем себя всякой твердой почвы для отвлеченного, научного решения дел, т. е. уничтожаем возможность именно того результата, ради которого добиваемся конструкции — или же неустойка есть отвлеченный договор, стипуляция384, вексель. Очевидно, вторая альтернатива исчерпывает вопрос. Неустойка есть отвлеченный договор, условный, но отвлеченный; условие в нем резолютивное: неисполнение обязательства. Отсюда выводы: 1, уничтожение главного обязательства уничтожает и неустойку, и, стало быть, если и с самого начала главное обязательство ничтожно или безнравственно, то и неустойка недействительна; она с ним же вместе и оспорима,
I Вставлено над строкой.
II Теперь то время и т. д. (нем.).
III Мишура, безделица, вздор (нем.).


186
Дневник Б. В. Никольского
и исцелима. Иначе: неустойка есть условный вексель; или, другими словами, culpa1 и casus11 влияют на неустойку сообразно их влиянию на главное обязательство. Возьмемте покупку с риском на покупателе: продавец не платит неустойки, если обязательство не исполнено в силу casus; 2, убытки не могут и не должны иметь никакого влияния на неустойку, а равно и уплата ее производится независимо от оценки возможных от этой уплаты барышей, опять-таки, конечно, если неустойка не сделана каузальным договором. Отсюда: убытки от неисполнения обязательства взыскиваются кумулятивно с неустойкой385. 3, частичное исполнение или безусловное неисполнение главного обязательства должны быть безразличны для неустойки, ибо, раз неустойка есть отвлеченный договор, то и применяется она stricte111, круто, и раз я не все исполнил, то я не исполнил всего, т. е. не исполнил обязательства, и, стало быть, неустойка подлежит уплате. Повторяю, все эти выводы могут быть смягчены как предусмотрительною редакциею договора, так и мировыми сделками.
2 	июня, вторник. «Да, мы рабы, но рабы непрестанно мятежные». Это значит только, что вы и рабы-то скверные, которые даже рабами быть не умеете: где ж вам быть свободными?
13 	июня, суббота. Эти дни все писал, — сперва очень удачную статью о Покровском, затем довольно удачную заметку о Гольмстене в «Исторический] вестн[ик]» и туда же переписал не принятую в «Нов[ое] вр[емя]» рецензию на Ефимова — Барона — Загурского. О Покровском очень бы хотелось поместить в «Ж[урнал] Министерства] нар[одного] просвещения]»386 — В «Московских] ведомостях]» опубликованы новые правила об экзаменах и программах. Для догмы римского права это выгодно, но едва ли полезно и ни в каком случае не умно. Где смысл для России в четырех семестрах практических занятий по римской догме? Я полагаю, что кроме вздора из этих занятий ничего не выйдет и даже я сам едва ли буду в состоянии что-либо сделать. Боголепов не в своем уме. Он не сделает вреда злостно, но по глупости способен много зла принести. Удивительные какие-то люди пошли. Сам черт не разберет, чего они хотят. Слепо, тупо, мелко, ничтожно... Ничего не жду хорошего. — На этих днях напал на великой важности мысль, которая что-то уж так чудовищно проста и естественна и так много обещает, что я никак не могу к ней подойти. Страшная трудность при определении права — вещные права, т. е. в конце концов имущественные права, ибо обязательства стоят на вещном праве. И вот мне внезапно пришло в голову: Господи, да на что же я, право, диалектическую-то1У необходимость объекта права отвергаю? Ведь в этом решение всей трудности: ведь вещь-то — факт, а не право; ergo , вещные права — это отношение права к факту. Право на вещь уже двойственно, в нем должны быть и animusVI, и corpusvn, оно требует состава. Состав же этот — волеобеспеченность и принадлежность. Остается вопрос о власти: это что? Опять quaestio factiVIH
I Виновность, в узком смысле — преступная небрежность (лат.).
II Случай (лат.).
III Строго (лат.).
IV Частица «то» вписана над строкой.
v Следовательно (лат.).
VI Дух, намерение (лат.).
УИ Тело, фактическое состояние (лат.).
УШ Исследование фактических обстоятельств (лат.).


1898 год
187
Речь идет не о норме волеобеспечения, но о волеобеспеченности. — Но в общем — каторжный вопрос. В нем ключ ко всему, а между тем решить его — нестерпимо трудно. Бездна, в которой надо уловить центральную точку. Мысли всюду тянутся, как лучи, — но где центр?
14 	июня, воскресенье. После дурной погоды сегодня возобновил свои прогулки с Володькой. Были на мельнице в обход по шоссе и на железнодорожном мосту, а на родительской даче встретились с Катей и все вместе домой. На вид Володька, говорят, не богатырь, а между тем с ним смело можно проделывать богатырские штуки. Взять хотя бы наши прогулки: ему нет двух лет, а он без отдыху проходит, много бегая, по 3 с лишком версты. Да ведь не по ровному месту, а все карабкаясь — н[а]пр[имер] на железнодорожную насыпь у моста. И ничего, только крепнет.
— 	Вчерашняя мысль несомненно заручка, только я все еще с нею не сладил. Все только чувствую, а ничего не понимаю. Есть такое диалектическое чувство в мозгу, которое редко обманывает. — Петражицкий говорит: право есть психическое явление. Это или пошлость, или вопрос. Всякое отвлеченное понятие есть психическое явление: н[а]пр[имер] слава. Но ведь этим ничего еще не сказано. Конечно, область права — психика: но и это ничего не предрешает. И число есть психическое явление, и область чисел — психика; но что этим сказано в отношении числа и его теории? — Так же бессодержательно и его определение лица: идеи, которые человек связывает с правами и обязанностями. Какие же это идеи? Разные. Ergo, что такое лицо? Идея, мыслимая субъектом права. А субъект права? Лицо. Пере- ливанье из пустого в порожнее, игра словами, бирюльки. Вообще, его энциклопедия — убийственно слабая вещь. Он помешался на психических элементах права и все строит поэтому на субъективном праве. Есть мысли верные, тонкие, точные, — но это там, где он отстреливается в пандекты, отступая в энциклопедию. Он помнит слабые места пандектистов и палит очень метко. Но это его не спасет, ибо кроме этой меткой пальбы у него ничего нет. Он ушел в болото, в трясину, и когда выйдет весь его запас, который он вынес из пандект, — не знаю, что тогда. Кроме меткой критики ничего не выйдет. Нет в нем паренья, — этого, со времен пиитов 18-го века, столь осмеянного, свойства. Философской жилки в нем нет и помина, — а какая же без нее теория права? Будет то же, что у Коркунова, только более солидно; но и у Коркунова хорошо то, что касается его специальности. Да еще Коркунов почтеннее. В нем нет хамской потребности презирать все, с чем не согласен. У Коркунова больше аристократизма в душе.
17 	июня, среда. Статья моя положительно вышла хоть куда. У меня сразу начало играть воображение: на написать ли на эту тему диссертацию? Ничтожный слишком вопрос — вот беда. Я все хочу выбрать поскромнее тему, но эта уж чересчур скромна. «Иск и отговорка in factum» — как заглавие, это недурно. Есть еще одна недурная тема — дарения между супругами. Эта пожалуй всех пригоднее. Небольшая, круглая, занятная, — с новыми мыслями, с большим материалом, неразработанная во всем своем объеме, относящаяся к излюбленному в русской цивилистике семейному праву, с далекими историческими видами... Словом, пресим- патичная тема. Еще удобство: Распопов будет писать об опеке над женщинами — как раз близкий предмет. Наконец, и сам по себе предмет недурной, касающийся и вещного, и обязательственного, и семейного права. Сюда же можно приплести и вопрос о традиции, и вопрос о плодах с его знаменитым текстом. С исторической же


188
Дневник Б. В. Никольского
точки зрения lex Cincia387 дотальное право, власть patris familias388, как основание невозможности сделок в недрах семейства — все близкие вопросы.
18 	июня, четверг. Исправлял и заканчивал статью о Покровском, окончательно решил писать о дарениях между супругами и кажется напал на верную мысль о решении загадки насчет прав добросовестного владельца на плоды. Мысль о dominium utile389 совершенно напрасно откинута со времени Тибо. Нужен пересмотр глоссы390, нужен пересмотр всего вопроса. A priori думаю, что глоссаторы ставили вопрос слишком узко, но в принципе верно; умники же (т. е. ученые XIX в.) доказали, что постановка эта слишком узка и на том и успокоились. Одна из лишних наглостей, — и больше ничего. — Перечел, по поводу распоряжения
о 	практических занятиях, автобиографию Боголепова, чтобы знать, что, собственно, он сам под «практическими занятиями» разумеет. Выходит, нечто вроде Свешников- ского балагана391 Положим, смысла в этом еще меньше, чем в Pandekten-practica392; но, во всяком случае, кое-что из этого можно сделать. Во всяком случае, это занятия для будущих ученых, а не для учащихся. Конечно, в научности труда есть польза, есть школа для жизни; но... Чепуха все это. В России университет есть государственная школа — вот что необходимо помнить прежде всего. — А его мысль о необходимости самостоятельного содержания лекций, превышая учебник или пособие, — совершенно верная и здравая мысль. Равным образом нахожу правильным взгляд на первенство источников пред пособиями в деле изучения римского права. Напротив, мысль о взаимном влиянии жизни и права — слишком неопределенна. Или она пошлость, — и каков же дурак тот, кто до нее должен был годами додумываться! — или она туманно и плохо выражена.
20 	июня, суббота. Сегодня начал одолевать свою мысль о вещных правах — см. 13-е июня и 17 мая сего года. Именно то, что мы называем правом на вещь (а в вещи — ее принадлежностью), вовсе не есть право, как н[а]пр[имер] воздух, наполняющий полый шар, вовсе не есть шар, или, еще лучше, как круг не есть окружность. Иначе: вещные права не только не права, а просто отрицательные права или, еще лучше, отрицательные величины, взятые объективно. Собственность, владение, — все это вовсе не права. А что же? А факты. Взять владение: оно отрицательное последствие интердикта. Объективной положительной природы юридически оно не имеет, а имеет только экономически: обработка, потребление, отчуждение etc. Оттого собственность и владение и не защищаются: иски из них по существу отличны от самых отношений к вещи. Actiones бывают in rem1, но всякий иск личен. Иски вещны по своим основаниям, а не по природе. Здесь то же отличие, что процесса от права иска. Из права не вытекает иска, как из иска — процесса; но может вытечь. Что же причина? Чужое действие, которое я считаю противным моей воле. «Вещь мне принадлежит»: это значит только, что никому другому не принадлежит и я, как prior possidens11, могу счесть обидой, если кто к ней потянется. Принадлежность вещи есть ее потенциальная защищенность от воздействий чужой воли. Ergo, основание собственности есть общественный договор, ибо за- щитимость как необходимое последствие формального присвоения (которое = заявлению, что я не отказываюсь от вещи) предполагает необходимость общественного
I Иски бывают в отношении вещи (лат.).
II Первый владелец (лат.).


1898 год
189
договора. — Отсюда понятно и вот что: право объекта не имеет; но, поскольку он допустим, объект права иска есть чужое действие: вот в чем ошибочность теории Гольмстена и Петражицкого. В этом смысле объектом права должно признать действия субъекта права, т. е. осуществление права. Но это, конечно, вздор, ибо мы тут за объект принимаем содержание права. И вот, стало быть, собственность и владение составляют фигуру, которой периферия — различные actiones. Собственность — участок, изгородь (границы) которого иски и права. То же и владение.
— 	Напротив, ни в чем так не ясна природа права, как в угодьях (сервитутах393). Вот истинные вещные права, права на вещь. А собственность вовсе не право. Однако, скажут мне, существует виндикация394 Верно: в виндикации-то и кроется источник ошибки. Виндикация ищет собственность, как целое. Но это не делает собственность правом, ибо иск и право — понятия несоизмеримые, — Вот что мне пока ясно.
Помимо того мои заметки всякого рода непрерывно растут. Элементы права все яснее мне рисуются, все тоньше оформляются, все резче обособляются. Исходный пункт правильной теории права — определение права, как нормы. У Петражи это неясно и множество определений он критикует в применении к норме права, тогда как они даны авторами в применении к идее права. Но вот что у него недурно — это разделение бытового отношения от юридического и отнесение первого к понятию юридического факта. Это хорошо. Но самый анализ юридического отношения у него очень плох. — Далее, должно точно уяснить смысл выражения факт. В этом направлении ничего еще не сделано. А дальше пойдут право в субъективном смысле, действие, сделка, договор. В общем из всей области права я понимаю только право в объективном смысле, да и то еще неважно, так как самое понятие нормы в существе дела еще открытый вопрос. Быть может, оттого я так и путаюсь, что его не вполне исчерпал. Слово-то ведь ужасно расплывчатое.
22 	июня, вторник. Кажется, я дошел до точки. Хожу около своей мысли на цыпочках, всюду заглядываю, все прикидываю, — как-то удивительно все выходит. Дело вот в чем: я рискнул усумниться в том, что право есть норма. И это сомнение — чем бы оно ни кончилось — вполне основательно. Право вовсе не норма и норма никогда не может быть правом. Право есть нечто другое: право (в самом широком смысле) есть достаточное основание волеобеспечения. Глупо воюя против воли в учении о праве, Йеринг в сущности справедливо враждовал против неуместного понятия нормы. Закон — норма; но право и закон ничего не имеют общего. Напротив, право — предпосылка закона и закон немыслим там, где нет почему-либо прав. — Итак, право в объективном смысле есть достаточное основание волеобеспечения. Как субъективное право, право есть достаточное основание волеобеспечен- ности. Ergo, право an und ftir sich11 есть один из специальных видов достаточного основания. Отсюда и учение о нем становится учением о специальных формах обнаружения принципа достаточного основания, или, иначе, одним из видов диалектики. Так мы разом устраняем всю вздорную интересологию Йеринга (см. мои студенческие заметки при чтении его «Духа»395, где он восстает против логики), а с другой стороны вновь подтверждаем величие Гегеля, как методолога, правильно установленное Страховым396 Метод науки есть метод диалектический и наука
I Автор ошибся. Правильно либо «23 июня, вторник», либо «22 июня, понедельник».
II Само по себе (нем.).


190
Дневник Б. В. Никольского
есть диалектика. В принципе это непоколебимая истина, хотя формальная диалектика Гегеля почти столь же поверхностна и наивна, как исторический схематизм Конта. И вполне естественно, что наука становится наукою только с того момента, как вполне становится диалектикою, т. е. с того момента, как находит в своем основном начале воплощение принципа достаточного основания. Все это со мною теперь случилось; но слишком уж все это хорошо, — невероятно что-то. Я Кате говорю, что, придя к моей мысли, я точно в науке нашел то, что в жизни нашел, когда ее полюбил. — Отсюда ясно все, что меня так волновало и беспокоило. Ясно и понятие права в субъективном смысле, которое притом лишь формально теперь отличается от права в смысле объективном, тогда как при всяком другом учении оно отличается от него материально; ясно и то значение факта в праве, которое так меня затрудняло все это последнее время: именно, факт сам по себе не есть право, но он может быть правом, постольку, поскольку в состоянии быть достаточным основанием волеобеспечения, — и тогда он называется титулом. И, однако, голый факт никогда не может быть достаточным основанием волеобеспечения; он всегда требует двоякого состава, фактического и юридического. Отсюда и вся путаница в учении о юридических фактах: не все факты двояки по составу, а потому не все и имеют юридические последствия. Оттого вопрос надо вывернуть и вместо: «юридические факты — те, которые имеют юридические последствия» сказать: «юридическими, т. е. имеющими юридические последствия, фактами, признаются те, которые двояки по составу: т. е., 1, действительны и 2, достаточны для волеобеспечения. Первое делает их фактами, второе приурочивает к ним юридические последствия». Спрашивается, тождественны ли понятия1 право и юридический факт? Нет. Не всякое юридическое последствие есть право. Но, конечно, право должно быть фактично. С другой же стороны, понятие достаточного основания уже предполагает критерий достаточности. Совокупность признаков, отвечающих в факте этому критерию, и называется его составом. С другой стороны, «факт» в юридическом смысле не значит непременно «явление внешнего мира»; фактом в юридическом смысле признается и всякое согласное с действительностью утверждение, вроде н[а]пр[имер] утверждения, что того-то не было. Но это не существенно, так как понятие факт чрезвычайно широко и может быть в переносном смысле применено и к отдельным членам состава: иначе, всякий факт состоит из фактов, т. е. признаков достаточности. Но в этом переносном смысле слово «факт» лучше бы не употреблять во избежание затруднений. В свою очередь часто с фактом отождествляются его юридические последствия, которые и называются с обусловившим их фактом вкупе фактом юридическим. Опять ошибка, опять несущественная, хотя опять и нежелательная. — Далее, понятна и двойственность состава факта. Сам по себе всякий факт юридически безразличен; но бывают такие факты, которые делают естественно невозможным юридически необходимое, — приведу для примера деликт — оплеуху — и н[а]пр[имер] уничтожение вещи, пожар дома. В первом случае поражена моя неприкосновенность, во втором у меня осталось голое право, ибо пропала вещь, на которую оно простиралось. Вышло, стало быть, что юридическая необходимость нарушена голым фактом, — и это делает его фактом юридическим. Иначе: юридическое значение фактов зависит от того, что они совершаются не только
1 Далее в тексте зачеркнуто: факт и.


1898 год
191
во времени и пространстве, но и в праве. Однако, это не все. Не всякий факт, совершившийся в праве, имеет характер юридического. Если я сжег мой дом, то ту[т] конец. А если чужой — иное дело. Стало быть, юридический характер присущ только фактам, совершающимся в сфере чужого права. Отсюда вполне естественный переход к вопросу об обязанности. Именно, правильная точка зрения как-то не согласуется с ходячим признанием соотносительными понятиями права и обязанности. Это так, пока считать право нормою, но не так с моей точки зрения и не так с точки зрения всех положительных прав, ибо всякое правонарушение считается везде и всегда за causa obligandi1 т. е. учредительным фактом. Если бы обязанности вытекали из прав, то их нарушение приводило бы только старые права в движения: на деле же все законодательства признают, что «правонарушения» создают новые права, обязательственные. Это еще верно и потому, что с обычной точки зрения, т. е. взгляда на право, как на норму, право осуществлялось только волепроявле- ниями, положительными или отрицательными. Напротив, с моей точки зрения право не может быть осуществляемо (в общем смысле), ни в каком осуществлении, а притом и ни в каком волепроявлении не нуждается. Норму должно соблюсти или не соблюсти. Напротив, достаточное основание не нуждается ни в каких волепро- явлениях. Оно даже независимо от воли, оно ей иррационально. Отсюда и нарушения прав, и тяжбы. Отсюда же и общая трудность: все считают право нормой и мучаются над отношением права к закону и закона к закону природы. Нарушимость юридических норм всем кажется загадкою. Напротив, с моей точки зрения никаких нарушений нет, а существуют только недоразумения или непредвиденности. Н[а]пр[имер] если б человек мог все видеть и предвидеть, то каждый, предвидя нападение разбойников, обезопасил бы себя при содействии полиции, ибо его право, как достаточное основание волеобеспечения, дает ему полную к тому возможность. Но — один бог всеведущ: разбойники нападают, человек убит. «Нарушена» ли «норма» — «никто не имеет права меня грабить и убивать»? Ясно, что все это вздор: человек просто не воспользовался своим правом по своей человеческой ограниченности и произошел факт, явившийся для него — случаем; а вообще говоря — убийством. Его право осталось правом, ибо право нарушить нельзя. Нарушен, если хотите, закон Божий, — да. Но и уголовный закон не «нарушен», ибо он только определяет наказание за преступление, а не говорит: всем и каждому запрещается убийство. Это был бы уже не закон, а административное распоряжение.
— 	Как ни кипят мысли, должен спать. До послезавтра, не раньше. — Вчера были мать с Игорем и много гуляли.
24 	июня, среда. Вчера был в городе у Маркса, так как от великого князя все еще нет ответа. Придется, по его желанию, съездить в Павловск и поговорить с Зеленым. Поеду в пятницу, ибо сегодня Володькино рожденье, а завтра Катя едет чинить зубы. — Утром сегодня были втроем в церкви, причащали Володьку. Держал он себя удивительно мило, с замечательным достоинством. — Вчера утром был пожар — сгорел дом какой-то вдовы за аптекой. Перейди огонь на аптеку — было бы плохо. Но, к счастью, ветра не было (почти) и все обошлось сравнительно благополучно. — Факт тот, что с Марксом мои отношения теперь завязались; остается зацепить великого князя. Коли удастся — крупный жизненный успех;
1 Основание возникновения обязательства (лат.).


192
Дневник Б. В. Никольского
не удастся, — все-таки успех литературный — редактирование Фета, — и связи с «Нивой», т. е. доход. — Когда мне ночью приходится обрывать свои мысли, мне часто1 как-то представляется, что, вот, будет день, будут так же кипеть мысли, так же раскрываться глубины жизни, и в этот самый разгар энергии придет смерть и скажет: пора спать. И, вероятно, мне будет так же грустно и жаль. Лишь бы только, впрочем, мне понять, что она права, если она будет права. — Еще: Петражицкий удивительно нагло неблагодарен. Вся его энциклопедия всецело развита им на мыслях Коркунова. Он именно только наводит лак на примитивно-даровитые мысли Коркунова, кладет на самородок свое клеймо, и считает себя вправе относиться пренебрежительно к тому, на чьих плечах стоит. Типичная польская наглость. — Еще вот что надо записать. Вчера читал идиотскую статью жалкого олуха Энгельгарта. Он говорит, что тот, кто жалуется на недобросовестность рабочего, плохой хозяин; что у хорошего хозяина так дело налажено, что ему никогда жаловаться не приходится. Это верно, ибо, действительно, с этим подлым народом только превосходный хозяин способен чего-нибудь добиться: но понравится ли нашему тоскливому кукишу такая формулировка? — Почему же эти «плохие» хозяева не жалуются на недобросовестность и дикость н[а]пр[имер] немцев, латышей, даже китайцев? Далее, «хорошие» хозяева, — что, они как ведут свое хозяйство, — с расчетом на то, что работник добросовестен, не вор, не неряха, что ему можно поверить и поручить что-либо, или с расчетом обратным? И если с обратным, то хорошо это или худо? — И ведь вот не понимают олухи такой простой мысли. — Вся суть дела в том, что сельские работы обречены на вечный рабочий кризис. Сельский рабочий не фабричный. Работать в деревне можно только хозяину и потому наемник всегда будет работать против воли, точно он у себя ворует все, что сделает в чужое хозяйство. Наемный сельский труд — вечное бедствие для нанимателей. Конкуренции в предложении тут чрезвычайно мало, зачастую вовсе нет; а это создает невозможные требования и неряшество. В рабском государстве это зло не существовало; позже явилось по необходимости крепостное право. И так и вечно будет, пока вся земля не будет возвращена народу. Пока народ свободен, крупное землевладение невозможно, пока не превратится в крупную промышленность, т. е. не помещиче- ство, а спекулянтство земельною производительностью. В большинстве жертвовали народом крупным землевладельцам, — и ничего не выходило, кроме политических бедствий. Пора хоть чем-нибудь пожертвовать справедливости. Пока не вернули землю народу, пока сельское хозяйство не организовано в государстве так, что каждый сельский работник — хозяин или член семьи, до тех пор все будет идти безобразно. Наша пресловутая община — чистая изнанка. У нас все хозяева сделаны гостями земли. У нас нет хозяев, а только постояльцы. Это называется предотвращением сельского пролетариата. Сделайте землю неотчуждаемою, но крепкою мужику — вот решение. Мужика же делать крепким земле — напрасно. Впрочем, все это так очевидно и ясно, что не о чем тут и говорить.
Если я одолел понятие права, то погиб с понятием лица. Строго-то говоря, я не погиб, а только начал резко понимать и чувствовать, как погибал при своем прежнем воззрении. Дело вот в чем: с выяснившейся мне точки зрения окончательно выходит, что право вообще по своей природе не способно принадлежать. Принадлежать
1 Далее в тексте зачеркнуто: ночью.


1898 год
193
могут только вещи. (Замечу, что и норма никак не может принадлежать: Петража этого не понимает и отсюда его самая глупая мысль, — что право есть принадлежание обязанности; иметь право значит обладать чужой обязанностью: немецкая обязательственная точка зрения). Спрашивается, стало быть, что значит «принадлежать»1 В конце концов это значит подлежать всей совокупности возможных проявлений какой-либо воли. Различайте: принадлежать фактически и юридически. Во всяком случае, и в понятии права, и в понятии принадлежности кроется понятие воли: притом воли, понимаемой как индивидуум, т. е. единицы воли. Это бы пустяки; но как быть с юридическим лицом? И что такое правоспособность? — Под волею вообще разумеется способность руководиться целями, вернее: достигать целей. Поэтому «достаточное основание волеобеспечения» значит «достаточное основание обеспечения (какому-либо) индивидууму достигания (им своих) целей». Достигание целей возможно путем действий, волеобнаружений. Цель же, как1 достаточное основание действий, мы называем обыкновенно интересом. Здесь очень важная подробность. Не следует смешивать целесообразного действия с преследуемою целью. Моя цель — получить вещь; я ее покупаю; совершая сделку, я целесообразно обнаруживаю волю: моя цель — результат сделки; но цель моих действий сделка. Тем не менее, конечно, и заключение сделки, и ее результат можно равно считать моими интересами. — Отсюда уже отчасти ясно, что воля, в сущности, фикция. Воля есть способность, иначе говоря, возможность как свойство чего-либо. Возможность действий как свойство живого существа, индивидуума, в известных целях мы называем волею. Стало быть, воля возможна в теории, возможна и в виде факта. Но ведь это путь к выходу. Раз имеется у нас цель и индивидуум, а также и фактическая обстановка, действие нам дано implicite11. — На сегодня будет, устаю.
Сегодня днем событие. Нашу кухарку мы все хотели прогнать, но прямого повода не было, хотя 19-го она обругала Катерину «сволочью» и «подлою девкою», так что та разобиделась и ее мать приходила жаловаться. Сегодня, наконец, кухарка совершенно зря ее же обругала и стукнула по лицу трубой от самовара. Та в слезы. Я немедленно отказал кухарке и выдал ей расчет. Но она стала на прощанье лаяться, по обычаю этой сволочи. Я тогда взбесился и решил ее проучить — пугнуть немного. Потребовал урядника и велел составить протокол. Кухарка так и обмерла, заявила, что у нее паспорта нет, и пр. Однако паспорт у ней отобрали. В конце концов Катерина заявила, что она кухарку прощает. Я в душе пожалел, но по существу был очень доволен и тою выучкою, которой подверг поганую старуху. В целом все это очень кстати, ибо и Катерина тронута, что я за нее заступился, и кухарка проучена, и отказана поделом, и Катя может свою Маку взять к себе обратно.
25 	июня, четверг. Цели, руководящие волею, могут быть двояки: как говорит Джемс, Психология, 34 3 397, можно различить с одной стороны желание наше испытать какие-либо ощущения, а с другой — стремление к каким-либо обладаниям. К этому сводятся внутренние и внешние элементы воли. Да и самое слово «обладание» значит «охватывание волей», «о-вла-д-е-н-и-е», «об-’ла-д-ан-и-е». Символ обладания — помещение на вещи имени обладателя. Сущность обладания не
I Далее в тексте зачеркнуто: стимул действий.
II Подразумеваемо (фр.).
13 	Зак. 3719


194
Дневник Б. В. Никольского
в полномочиях обладателя (они — автономны и почерпают силу не из права, а из психики, экономии и т. д.), но в исключении всякого другого обладания. Никто не спорит, основа этого исключения — сила, но вовсе не сила кинетическая. Действует и мысль о возможной силе, часто и обманчивая — когда боящийся сильнее. Но ведь сила есть та же воля: она — специальная энергия воли. Притом, с точки зрения права обладание, как и личность, индивидуум, лежит вне сферы права. Владение, власть не из права почерпается, но наоборот. Воля — реальный факт, с которым считаются все и всякие права. Иными словами — основание, источник права есть свобода. Разумная воля свята, неприкосновенна; разумная воля есть реальный факт для разумной воли; то, чего я хочу, все должны считать таким же непреложным явлением, как то, что я сделал. Это и есть свобода. Но возникают столкновения. Двое хотят того же. Воля свята. Где же перевес? Фактически там, где преодоление (но не там, где сила, ибо побеждает смелый, а не сильный); но преодоления лежат вне сферы права, ибо вне сферы разума, рассуждения. Война решается не диалектикой, а техникой. Трудность стало быть не в нем, а в том, чья воля разумнее, т. е. логичней, иначе: убедительнее. Возбуждается вопрос о логичности притязаний, — возникает мысль о достаточном основании волений, т. е. о праве. Основной тезис права на случай столкновений тот, что воля свята, поскольку неизменна. Раз моя воля изменилась, то чтится последняя воля (говорю покамест не о договоре, ибо договор и состоит в том, что некоторая воля изъявляется абсолютно неизменною в определенной обстановке: позднейшие перемены не считаются; обо всем этом позже). И точно: того, что изменилось, уже нет; опираться на то, чего нет, нельзя.
— 	Этого достаточно, чтобы вернуться к началу и построить изнова вопрос. Воля, видите ли, проявляется во внешнем мире. Поскольку внешний мир служит необходимой обстановкою проявлений воли, постольку святость воли требует, чтобы он был изъят из области, подчиненной проявлениям другой индивидуальной воли, ибо, раз моя воля может проявиться только при такой-то обстановке и пребывает неизменною, то всякое изменение этой обстановки чуждою волею парализует мою волю, т. е. посягает на ее неприкосновенность, святость. Отсюда: индивидуальная воля самодержавна и неограниченна, поскольку проявима и проявляется в мире вне сферы проявимости и проявлений иной индивидуальной воли; обратно: вся сфера проявлений и проявимости иной индивидуальной воли безусловно и неограниченно свята1 для нашей воли4, как сама посторонняя" воля. Это значит: в пределе однажды установленной проявимости моей воли всякое постороннее волепроявление мыслимо лишь с моего соизволения (ш-из-воление: т. е. изъявление воли, тождественное посторонней воле). — Начинаем новое построение. Внешний мир, в силу делимости материи, слагается из совокупности единичных тел и изменений. Тела, в силу инерции, преимущественно неизменны (косны). По форме же они как долевые единицы (или единицы делимости) материи, имеют некоторую косную (инертную) индивидуальность, т. е. подвержены изменениям или только в силу волепроявлений, или случайно. Говорю «изменениям» в силу изменения индивидуальности. «Подержанная вещь» та же, битый щебень уже не булыжник. Таким образом, поскольку тела индивидуальны — они составляют единицы, а поскольку
I 1 Вписано над строкой.
II Вписано над строкой.


1898 год
195
они в индивидуальности своей, т. е. без возможности или надобности ее изменения, входят, как косные элементы, в совокупность необходимой обстановки волепро- явлений, постольку они изъяты из области посторонних волепроявлений и подлежат неограниченно воздействиям данной индивидуальной воли. Это свойство телесных единиц (principium individuationis1 в данном случае безразличен) внешнего мира, входя в необходимую обстановку волепроявлений, покрываться святостью (неприкосновенностью) воли, и является источником их принадлежности. Из сказанного ясно, что принадлежность может быть дву стороння: субъективна, — именно, способность подчиниться или подчиненность тел моей воле, — и объективна, — именно, очевидная или возможная подчиненность их чужой воле. Такие единицы принадлежности мы называем вещами. Принадлежность вещей, как достаточное основание волеобеспеченности, называется владением или обладанием. Основания принадлежности могут быть, конечно, бесчисленно разнообразны в отдельных случаях жизни; но по типу они только двояки: или они являются волениями, или соизволениями. В том и в другом случае эти основания являются реальными фактами, предшествующими всякому праву, — что ясно и из предыдущего. Отсюда: выражение «право на вещь» отнюдь не должно принимать в прямом, буквальном смысле слов. Право на вещь, как синоним понятий: эта вещь принадлежит мне, я имею эту вещь, я обладаю, владею, располагаю этою вещью, я собственник этой вещи, эта вещь моя и т. д. — метафорическое выражение, ибо обозначает собою факт принадлежности, коего источник воля, сама по себе, своя либо чужая, но не право. Право есть достаточное основание волеобеспечения: как таковое, оно не может быть волей и обратно воля не может быть правом; а так как «вещное право» и есть воля, как факт, то слово право в этом сочетании значит совсем не то, что право вообще, в родовом смысле. — Покамест я не буду больше углублять этих мыслей, потому что нас зовут новые проблемы. Именно, что же такое лицо с установленной точки зрения? Лицо есть единица правоспособности. Мне больше не11 нужно понятия «правоправности». Но зато «правоспособность» имеет у меня совсем новое значение. Правоспособность не значит «способность иметь права», но «способность опираться на права». Дело видите ли в чем. Двойственная природа права111 обусловила большую путаницу в словоупотреблении. «Иметь основание» поступить так-то, — одно, а «иметь перочинный нож» — совсем другое. В первом случае «иметь» значит: «опираться на что», «основываться на чем»; во втором — «обладать». Контраст тот же, что между «существует» и «принадлежит». Близость (и притом перекрестная) этих понятий и вызвала перекрестную путаницу. Сладив с нею, начинаем рассуждать. Правоспособен, говорят нам, тот, кто способен «иметь» права. Неясно. «Иметь права», т. е. владеть (в широчайшем смысле), или правомерно действовать? И далее: способность правомерно действовать может обозначать и дееспособность, и разумную волю вообще, т. е. «сейчас» или «когда-нибудь». — С моей точки зрения все это устраняется. Правоспособность есть способность к волеобеспеченности. А что такое воля? Способность человека действовать по целям, руководиться целями. Стало быть, правоспособность есть способность к обеспеченности способности
I Принцип неделимости, индивидуализации (лат.).
II Далее в тексте зачеркнуто: надо.
III Далее в тексте зачеркнуто: внесла.


196
Дневник Б. В. Никольского
к целесообразности. Остается одно неизвестное: обеспеченность. Этим словом в моем определении выражена политическая природа права. Ее-то и надо выяснить для уловления понятия лица. Человек есть животное общежительное. Две стихии: 1, животность и 2, общежительность. Животность — голый произвол, ничего, кроме себя самого, не признающий. Общежительность — разумная воля, признающая себе равными себе подобных на основании признания с их стороны того же относительно ее. Святость воли чтится даже между волками. Эти два элемента обоюдно противоположны. Общежитие, т. е. его устойчивость, зависит от степени преобладания общежительности над животностью, так как последняя всегда готова прорваться в человеке и подавляется пропорционально враждебности к ней как внутренних инстинктов, так и внешнего отпора общежительности. Это внешний отпор основан на сострадании или любви. Любовь состоит в потребности видеть себе подобного в своим подобных условиях: отсюда же извращение любви в зависть и ненависть. Зависть состоит не в том, чтобы себе желать чужого богатства, но другим своей нищеты. Она — животное извращение общежительности. Итак, о любви. Из ее же природы вытекает и потребность деятельности на пользу других или в помощь другим. Одно из проявлений этой действенной любви есть1 справедливость, т. е. содействие чужой свободе там, где она угнетена животною волею другого, — содействие или сочувствие. Правосудие, между прочим, есть диалектический элемент справедливости, разумность справедливости: ибо и справедливость, как любовь, есть страсть; и, как страсть, равно склонна к дурному и хорошему, ибо по природе склонна к простому и легкому, независимо от оценки (в частности этической) других свойств. Правосудие же есть способность ввести страсть в пределы сознания, не выпустить страсть из границ безусловной убедительности. — Итак, справедливость. Она — связующее звено общежития. Инстинкт общежительности становится на высших ступенях сознания любовью (или, если хотите, любовь коснеет соразмерно сознанию, переходя в материи в тупое тяготение) и в виде справедливости становится живою силой, охраняющей индивидуальную свободу. В нем — охрана свободы, торжество жизни, т. е. духа, над косною материею, т. е. животным, безразличным элементом бытия (бытие не жизнь: камень не живет; но, конечно, вне жизни бытности нет, как нет материи без тяготения). Но я описал только грубую, простую форму справедливости, желающей, чтобы всем было таково же, как и мне. Разум заводит сердце выше. Он требует, чтобы никому не было хуже, чем может быть. Сострадание, любовь, справедливость на этой ступени соразмеряются 1, индивидуальностью и 2, не активной, а пассивной стороны. Это правосудие богатому прибавляет еще, а от скудного отбирает последнее. И теперь велит мне бросать перо и идти встречать Катю, ездившую в город чинить зубы.
28 	июня, воскресенье. В пятницу поехал в город. Сперва на квартиру, где сдал Макрине ее сундук и узел и переоделся. Затем пошел остригся. Теперь я кажется окончательно установил свою куафюру, сводящуюся к отсутствию куафюры: голова кругом под машинку, зимой — № 1, летом — № 00; усы коротко подстрижены; борода на щеках машинкой № 00, внизу коротким острым клинышком. Мои волосы все так бестолково растут, что ничего с ними не поделаешь. А стриженая наголо голова, подстриженные усы и коротко стриженая борода придают лицу суровое
1 Далее в тексте зачеркнуто: правосудие.


1898 год
197
и мужественное выражение, очень открывают зубы — что для меня выгодно — и нисколько не маскируют мимики лица. Притом все это выгодно дня дикции. Самые ораторские эффекты. — Остригшись на Царскосельский вокзал, где не нашел сразу буфета и так и не позавтракал. Взял обратный билет 2-го класса. Приехал — и забыл дорогу во дворец, так что зашел совсем не туда. Наконец добрался. Оказалось, 26 — день рожденья Александры Иосифовны. Все на молебне. Я стал ждать и ждал час с хвостиком. Меня холуй поместил на балконе и я смотрел на красивый двор с его маленькою жизнью. Выскочили королята греческие — Христофор с братом398 Жизнерадостность и развязность у них — презабавная. Юлят, поют, покрикивают, всех расспрашивают, — и все это удивительно мило и благовоспитанно. Отличный слух: пели в два голоса просто прелесть, хотя пели чепуху. Очень занимались лошадьми и экипажами, расспрашивали всех кучеров. У выезда собралась тьма дачниц, смеясь умилявшихся на королят; но те стеснялись не больше, чем мы перед обоями. — Я велел подать Зеленому мою карточку и доложить. Однако холуи не предупредили. Входит он наконец, расстегнув уже мундир и распуская ленту. Я поклонился, он кивнул и прошел к себе в комнату. Тогда только ему докладывают, — а дверь отперта, все говорится громко, мне слышно каждое слово. «Вот, Ваше п[ревосходитель]ство, Вас тут желают видеть...» — «Не могу, не могу никого видеть, у меня минутки свободной нет, так и скажи... Кто там такой?» — «Карточка, вот у Вас на столе, В[аше] п[ревосходитель]ство...» — «Где? — А, а, да, вижу... Никольский? А, Никольский, да, ну, я все-таки не могу... Послушайте (это уже ко мне из-за двери), я никак не могу...». Я конечно ни с места. Подходит немного к двери, так что я его вижу — а у него уж и жилет расстегнут, рубашка видна из-под шитого мундира. — «Послушайте, я спешу на поезд, только что кончился молебен...» — «Очень жалею, что я так некстати, тем более, что не мог не приехать и не обратиться к Вам, так как сделал это по настоянию лица, которому не считал себе вправе отказывать. Вижу, что мне вернее было бы предупредить через моего зятя, А. П. Саломона...» — «Ах, очень приятно (пожимает мне дважды руку), но это право лишнее, это все равно... Вы ведь по поводу Фета? Мне великий князь говорил... Вот видите ли, Вы не едете ли в город? Теперь 3 ч[аса], мне надо ехать в 3 ч[аса] 20 [минут], тогда бы мы вместе поехали и поговорили... А то я тороплюсь, никак не могу, мой дорогой...» — «Да, я еду в город» — «Ах, ну, вот, и чудесно... Так Вы не подождете ли? Мне необходимо переодеться (при этом уже мундир совсем запахнут, вообще становится вполне любезен), я никак не могу этого сделать при Вас...» — «Конечно, это вполне неудобно...» — «Ну, вот видите... Так вот, позвольте, я Вас пока попрошу вот сюда, в эту комнату...» — «Ваше п[ревосходитель]ство, им здесь никак нельзя, сюда сейчас г[оспо]жа Сапунцаки явится...» — «Ах, Боже мой, да ведь я же их не совсем здесь поселяю, мы же сейчас уедем, госпоже Сапунцаки ничего не сделается...» — «Никак нельзя-с, Ваше п[ревосходитель]ство, г[оспо]жа С[апунцаки] сейчас вернутся, им переодеться надо будет...» — «Ах, Господи, да где же мне Вас пока пристроить...» — «Да Вы не беспокойтесь, я Вас подожду здесь на балконе». — «Ах, ну, вот и чудесно, вот, пожалуйста, и поместитесь на балконе, оттуда вы и увидите, вот, все, что там происходит». — С этим напутствием иду на балкон и жду. Является уже без золотого шитья, даже в отчаянной шляпенке, которая много хуже моего пальто (а надо знать мое пальто!). Холуй исчез. «Послушайте, я вот... Послушайте...» Я выдерживаю характер и на такое обращение не отзываюсь. Выходит на балкон, зовет. Пальто


198
Дневник Б. В. Никольского
моего не вижу, наконец беру — как будто тяжелее стало... Ну, думаю, должно быть и оно в весе выиграло, как во дворце побывало. Взял на руку (жарко, а я в сюртуке и цилиндре), идем на вокзал. Начался разговор. Довольно деликатно, хотя с видимою наклонностью оставить деликатный тон в пользу... менее деликатного, если ответы не окажутся достаточно благоприятными, начинает расспрашивать, что я из себя представляю. Когда выяснилось, что я причислен к Азиатскому департаменту, что знаком с его сыном, с которым вместе венчал князя Гедройца, моего товарища по правоведению; что знаком с Киреевым, что видел великого князя у Веревкина и пр. и пр., он уже стал изысканно любезен. Когда же я сказал ему, что я ему был представлен у Полонского, даже сконфузился, заявил, что, вот, отчего ему мое лицо так знакомо, хотя он, признаться, совсем забыл, — что ведь, и правда, столько народа приходится видеть и пр. Я все время держался очень холодно и с Уг часа ни разу не улыбнулся; говорил самым сухим и немного насмешливым тоном, несмотря на то, что он понял, в чем дело; и всячески усугублял любезность. Наконец, видя, что я тона не меняю, пошел рассказывать разные свои наблюдения на железной дороге, как ему приходилось натыкаться на отчаянных нахалов, на мальчишек, которые даже еще не служат, которых он трижды уже годами старше, не говоря о его служебном и общественном положении, и с каким он, однако же, христианским смирением и мягкостью умел найтись и извинить все дело каким-нибудь недоразумением. Я понял деликатное извинение и простил его, сказал какую-то любезность. В конце дороги мы уже мирно болтали. — Так вот, после первых же шагов из
399
дворца, едва узнав, что я служу в иностранных делах , он сразу же заявил, что в таком случае все сделано, что все затруднения исчерпаны, что теперь вопрос только в том, когда великому князю всего удобнее мне назначить аудиенцию и пр. «Они», видите ли, сомневались; ибо письмо, конечно, хорошо написано, все это прелестно, но под ним стоит подпись, которая, как говорит великий князь, qui ne те dit rien1. Ну, а теперь он, Зеленый, очень рад, что лично познакомился со мною, что он уже не нуждаясь ни в каких рекомендациях смело может успокоить великого князя, que je ne frequente pas une autre 5оЫё1ёи, чем они, и пр. — Ехал он в I классе. Я сел к нему, думая приплатить за разницу с моим обратным билетом. Ищу по всем карманам — нет. Я велел кондуктору взять мне другой, с приплатой двойной стоимости между Павловском и Царским. Так и доехали. Под конец условились, что в воскресенье он увидит в[еликого] к[нязя] и тотчас напишет мне, когда и где будет «назначена аудиенция». Прошел я к нашей лиговской конке, сел, — хвать, а пальто чужое. Здравствуйте. Для начала стащил чье-то пальто, да еще новехонькое, а мою облезлую хламиду оставил! Там же, значит, и мой обратный билет зазимовал. Доехал до Невского, напился шипучки с сиропом и поехал к Лейнеру, ибо с 7 ч[асов] утра до 5 дня маковой росинки во рту не было. Там отдохнул, поел, напился пива. Между тем, «Нов[ое] вр[емя]» уже закрыли, а денег у меня совсем мало. Иду, размышляю, как быть. Около Конюшенной встречаю Игоря. Взял его с собою пройтись до Михайловской, поболтал, и после обеда сболтнул, что вот, мол, буду у великого князя, что теперь приезжал представляться и прочее. Язык мой — враг мой. — Ну, продолжение завтра, теперь пора спать.
I Не говорит мне ничего (фр.).
II Что я не часто посещал какое-либо другое общество (фр.).


1898 год
199
29 	июня, понедельник. Надо еще кое-чем дополнить наши беседы с Зеленым. Он, ведя иносказательные извинения, объяснял, что «их» обязанность очень, если хотите, тяжела; никто не знает, сколько народу, и какого народу, осаждает их со всех сторон, — и вот они, из естественной заботы о великом князе, должны брать на себя роль тщательных фильтров, репуссуаров400, конечно, заботясь о всяческой при этом вежливости, ибо их самих окружают другие,1 более примитивные, фильтры, которым они должны задавать надлежащий по осторожности тон. Я говорю: «И это, конечно, тем более необходимо, что ведь при такой фильтровке рискуешь иной раз ошибиться, да так, что потом не знаешь, как поправиться». Зеленый очень сконфуженно засмеялся, и притом с оттенком: «однако, ты вон какой... занозистый!» Еще: когда я приблизительно объяснил ему, кто я, что я, в каком кругу вращаюсь, он мне говорит: «Да послушайте, так почему же Вы всего этого не написали великому князю?» — «Я считал это совершенно неуместным потому, что вовсе не желал придавать своему письму назойливого, ни даже навязчивого оттенка, так как одна мысль о том, что в нем могут подобный оттенок усмотреть, нестерпима для моего самолюбия; я строго ограничился делом, предоставляя уже великому князю, если пожелает, поручить своим приближенным собрать все справки, которые могут понадобиться». Он очень удивился, вскинул на меня глазами. — «Но, позвольте, это уж очень щепетильное самолюбие, которое, я ничего не говорю, конечно, очень почтенно, как забота о своем достоинстве, — но ведь разве это значит быть назойливым — сообщить, кто Вы такой, тому лицу, к которому обращаетесь?» — «Само по себе это не назойливо; но получить отказ или не получить ответа, когда молчишь о себе, не обидно, и развязывает руки великому князю, который может сообразоваться с чем угодно в своем решении; а если великий князь знает, кто я такой, в чьем кругу я вращаюсь и пр., то я или оказываю давление на его деликатность, — давление, которого я вовсе не желаю оказывать, так как ни в каком снисхождении, даже великокняжеском, не нуждаюсь, — или, несомненно, наносит мне некоторую обиду своим отказом или молчанием, обиду, на которую я вовсе не могу претендовать, но которую предпочел бы вовсе не потерпеть». Это было в самом же начале, как только я сказал, что служу в М[инистерстве] иностранных] дел, и очень подняло меня в глазах Зеленого. Вообще, на этот раз меня судьба хранила, — или просто во мне жизнь уже известный такт выработала: я ни на волос не поступился своим достоинством, а в то же время нимало не имел вызывающего или резкого вида, так что, по-видимому, произвел самое благоприятное впечатление. Среди придворной угодливости и уклончивости моя равнодушная смелость должна, конечно, резко выделяться и подавлять воображение. Хотя Зеленый и старше, и опытнее меня, и, главное, очень уверен в себе, однако11 я все время чувствовал, что моя позиция преобладает над ним; я все время чувствовал себя старше, а его — проштрафившимся, и не давал ему ни резкости для зачета, ни любезности, чтобы закончить неловкость, а даже бередил последнюю тонкими колкостями. Последнее действовало в особенности успешно. — Так вот, от Лейнера я поехал домой, переоделся, все замкнул на квартире, захватил Муромцева, где нашел мысль Покровского, поехал к Суоминнену, где примерил костюм, и пешком пошел на вокзал,
I Далее в тексте зачеркнуто: еще.
II Вписано над строкой.


200
Дневник Б. В. Никольского
причем по дороге все пил шипучку с сиропом. Сижу, сижу, — и думаю: а ведь мне с ночным домой ехать, — а денег у меня 97 коп[еек]. — Ах, да, с квартиры написал еще Грюнбергу о свидании с Зеленым. — А 97 к[опеек] — это III класс, где я рискую попасть в один вагон с колпинскими фабричными: а я помню свои впечатления от такой поездки! Хотел было заложить брелок или цепочку, потом раздумал и решил переночевать у матери и утром вернуться в III классе. Так и сделал. Поехал на Ждановку с вокзала, и по дороге любовался, как обстраивается Петербург, — обстраивается и подчищается. Везде появляются бульвары, скверы, сады, цветы, чугунные решетки, изящные дома, везде готовятся где освещение Гелиоса401, где телефоны, где что. Даже тот Петербург, который я помню в детстве, бесконечно отстал от теперешнего. Медленно, очень медленно, но все-таки понемногу начинает у нас накопляться благоустройство жизни. — Приехал на Ждановку, где Игорь превратил уже мои скромные приключения в целую придворную эпопею. Чтобы не очень конфузить малого во вранье, я постарался смазать истину, так, чтобы не совсем было бессмысленно его изобретение. Мать была очень довольна и вообще поражена этим успехом. А в сущности, сколько неудач прошло прежде, чем я дождался этого успеха! Да и успех-то весь еще в будущем. — Ну, там переночевал и вернулся домой без всяких приключений. Вхожу домой — Катя спрашивает: ну, как, впору ли шталмейстерское пальто? — Ты откуда знаешь? — Оказывается, пальто не Зеленого, а Буксгевдена, и получена от него приличная, но несомненно злая телеграмма. Двойной скандал: подвел его я страшно и не отослал пальто немедленно, — думая, что оно — Зеленого и зная, что Зеленый до воскресенья уехал к семье в Нарву. В тот же день отправил с Бескровным, который сегодня даст мне отчет: беда в том, что сегодня утром новое, уже вполне вежливое и любезное, почти извинительное письмо от Буксгевдена. Помета — 28 июня. Я испугался, но разглядел почтовый штемпель «Павловск» и успокоился: возвратясь домой, он найдет у себя пальто. — Дома же меня ждало письмо от Ефимова, вполне сочувственное, с отсебятиной самого плачевного свойства. Ефимов — вымирающий тип, несерьезный ученый, с поверхностным знанием, придурковатый, бестолковый, серенький, хотя, при всем том, с искоркой на дне души. Это то же, что Дорн, Загурский, Казанцев, Азаревич, Дормидонтов, Боголепов и им подобные. Все они только потому и прошли, что взялись за римское право. Естественно, что среди них прогремело такое ничтожество, как Муромцев. — Отправил в «Журнал Министерства] нар[одного] просвещения]». Моя статья402 несомненно прошумит, на этот счет я спокоен, только бы ее приняли. Приложил письмо Ефимова: я для этой цели ему и посылал мою критику, зная, что это ему польстит, и желая сделать приятное человеку, который ко мне так хорошо относился, а вместе с тем желая заручиться его одобрением, ибо в статье был уверен. Она хорошо построена: я не то что разбил, я в ней истребил Покровского, а в его лице и всю литературу, и вместе проложил новый путь, т. е. вновь открыл и притом правильно поставил вопрос. Теперь достаточно развить мысль в частностях на материале источников. — Я говорю: хорошо построена. Это значит: я каждую мысль его разбиваю отовсюду. Чем дальше читать мою статью, тем безотраднее положение Покровского. То, что снисходительно одобрено здесь, уничтожено совсем с другой стороны чрез несколько страниц. — Ну, вот мои похождения. Теперь — «аудиенция» и торг с Марксом. С. Н. советует выжать из него побольше: совет мудрый.


1898 год
201
3 июля, пятница. «Аудиенция» в Павловске послезавтра. Посмотрим. Эпизод во всяком случае важный и, насколько возможно, предрешенный в мою пользу. Остается быть начеку.
Меня спрашивают, что такое Энгельгарт, пишущий в «Новом времени». Я отвечаю: никак сам не могу добраться, что; не то унылая фига, не то — тоскливый кукиш. — И не шутя, вдумайтесь: ведь тоскливый кукиш совсем не то, что унылая фига, и обратно.
Между прочим, на днях как-то С. Н. сообщил мне пасквиль на мои «XII т[аблиц]» в виде рецензии в «Русском вестнике»403 Кто писал — недоумеваю; но напечатал Катков: неужели это месть за невинный пассаж в «Свободе тайны»404? Пассаж такой невинный, что едва ли. Как бы то ни было, мне сдается, что рецензент — кто-нибудь лично мною задетый и мстящий из-за угла. Во всяком случае, это не человек, который меня не знает: слишком явно желание обругать автора по поводу книги, ибо о книге в сущности ничего не сказано. Но кто — в толк не возьму.
— 	Вообще мои «XII т[аблиц]» не по зубам всей этой публике, не только у нас, но и за границей. Ни филологу, ни юристу1 этого орешка не раскусить. Своего рода кокосовый орех: этим убить можно, а не то, что полакомить. И вот, моя увесистая, жесткая работа бухнула в эту кучу — и встречена всяческим недоумением. Что-то совершенно ни с чем не сообразное, требующее труда при чтении, знаний при оценке, и притом не патентовано заграницею: вон в Петражицкого веруют, хоть и ничего не понимают; а в меня — как можно в своего наобум поверить? Вот и молчат, ждут, — ничего понять не могут.
4 июля, суббота. Как-то на днях я взял в руки одно из «средних» приложений и начал просматривать «Записки господина средних лет»405 Оказалось, что это пасквиль на наш университет, писанный в очень метком правоведски-гомерическом тоне. Автора я угадал — не знаю, верно ли — сразу: это Грибовский. И вот в конце описан там я и мой экзамен из уголовного права, — с отступлениями от истины, с приписываньем мне кое-чего чужого (н[а]пр[имер] колкость Кремлева о георгиевском кресте), вообще, с подробностями неверными, но с видимым расчетом на то, что я прочту и уязвлюсь. В этом отношении, конечно, он ошибся, тем более, что в основе изображение фактов — верно. Даже 72 билета, 1-й и десятые, даже вынутый 9-й (у него, впрочем, 10-й) билет, — все это почти вполне точно. Но, конечно, хамство во всем так перемешано с правдою, что последняя становится «хуже всякой лжи»406 Даже святые испражняются; но можно ли характеризовать святого запахом его испражнений? А между тем университет весь характеризуется закусочными анекдотами и оценками в шинельной. Как описание разговоров в шинельной — это вполне верно. — Вреден совсем не вышел, и главная ошибка, что хам вздумал воспроизводить содержание лекции: никак не понять, что же особенного сказал старый негодяй. Зато сцена свидания с Сергеевичем — даже удачна. Идиотская улыбка Ефимова, борода и «мм. г.г.» Бершадского, — все это верно. Хотя, конечно, верное для первокурсника, описание становится лживым пасквилем со стороны хоть сколько-нибудь взрослого не только доцента, но даже студента.
Еще я забыл одну подробность из разговора с Зеленым. Когда речь шла насчет «назойливости» и «самолюбия», я нашел еще случай ввернуть такое рассуждение:
1 Далее в тексте зачеркнуто: его.


202
Дневник Б. В. Никольского
Конечно, не назойливо сообщить, кто Вы такой, тому, к кому обращаешься; но это верно для просьб, а я ведь ни о чем великого князя не прошу, напротив, скорее сам забочусь о его предполагаемом интересе, — по крайней мере, если дело состоится, благодарить придется нам обоим; а в этом случае совершенно неуместно многое, вполне допустимое в просьбах. Принимать меры к тому, чтобы наша любезность была принята — конечно, назойливо, ибо для любезности достаточно быть любезным.
10 	июля, пятница. Пока не забыл, запишу, что помню. Приехал я 5-го в город и затем отправился в Павловск. Погода была такая, что весь день и всю дорогу дождь собирался, даже капал, но так и не пошел. В Павловск я приехал под полу- дождем. Видел на вокзале кого-то поджидающего придворного лакея — и сердце екнуло: как кто-нибудь приедет, да заставят ждать, да не примут? Однако пошел. Вхожу в главный подъезд, говорю, что мне вел[икий] кн[язь] назначил явиться.
— 	«Господин Никольский?» — «Да». — «А за Вами был экипаж послан, — вон возвращается». — Сказал я какому-то не то камердинеру, не то чиновнику в синем вицмундире, он заявил, что «Его высочество Вас примет» и провел по темному коридору в кабинет — вернее приемную. Я очень боялся за мой сюртук: он еще приличен, но еще одна поездка и он уже перестанет быть приличным; однако среди элегантной обстановки даже мой сюртук выглядел элегантно. Приемная большая, полна журналами, среди которых нет «Исторического вестника», хотя с одной стороны есть «Вестник Европы», а с другой стороны — «Нива». Если изгнаны «Р[усская] мысль», «Р[усское] богатство» и т. п., то1 допущена «Нива», т. е. отсутствие «Исторического] вестн[ика]» несправедливо. Много духовных журналов. В большом углу, без божницы, много скромных, но хороших, хотя не старых, образов. Огромность и обилие обстановки принуждает к изъянам, которых мы бы, н[а]пр[имер], в нашем хозяйстве, не потерпели. Зеркала засижены мухами, подскоблены, вещи потерты, пыль и грязь, невытертые карнизы, запущенные углы. Если бы отремонтировать эти крохотные мелочи в одной приемной, где я был, то это обошлось бы не меньше, чем вся обстановка иной комнаты у нас. А в целом очень внушительно. — Ждал я не долго — минуты 3, не больше. Выходит вел[икий] князь. В кителе — кажется, с погонами, но не ручаюсь, — с Владимиром на шее, с Георгием в петлице. Любопытно, что издали, на улице, в концерте и т. п. его черты всегда казались мне гораздо резче и типичнее, чем вблизи. Вблизи все мягко, кругло, не опускается из равнодушного самообладания. Лицо неподвижно и только нижняя челюсть немного отражает жизнь ума. Говорит скороговоркой, немного в нос, немного сквозь зубы, — цедит сквозь усы. Слегка картавит. Безупречно вежлив и очень снисходителен. Это главное. Говорят о их деликатности: это не то; у них снисходительность обращения, уверенная и потому при всей чуткости кажущаяся равнодушною. Манера обо всем говорить тоном отвечающего крепко вызубренный урок. В общем он мне показался симпатичен; умен ли — не знаю; во всяком случае, он — шаблон (что вовсе не значит: шаблонный; нет, он именно шаблон всех тех шаблонных, кто с него взят), как вообще типичные люди. Он тип «развитого» (или «умного», — конечно, в специальном смысле) гвардейца. Вся внешность умного человека при гвардейской элегантности и великокняжеской благовоспитанности. Видно, что и тело, и ум,
1 Вписано над зачеркнутым: а раз.


1898 год
203
и характер, — все у него развилось в такой обстановке, которая вся рассчитана на то, чтобы все на свете доставалось с наименьшими возможными усилиями. Оттого в нем свое сказывается едва уловимыми оттенками, не так, как у нашего брата, где свое жмет и жжет во все стороны. — И не скажу, чтобы те догматы, в которых он закрепился, были особенно крупного разбора. Так, фразы людей, которые все видят снаружи и притом на некотором расстоянии. Помните, как я писал, что Шопенгауэр на весь мир смотрел международным путешественником: так и тут весь мир виден оттуда и так, как и откуда его всего удобнее видеть. Оттого тут бездна игнорирования, масса заочного знания, nach dem Horensagen1. Повторяю, он мне показался очень симпатичен; но ничего нового, — буквально ничего, ни в одной интонации, — мне услышать не довелось. Видно, что его ум не играет, не живет, не рад минуте, не рад поводу проявиться. Стихи-то его очень глупы, на редкость; взрослый младенец; но при личном свидании ничего такого не заметно. Мне только показалось, что мой тон был ему немного нов. Мне казалось, что его удивило мое спокойствие, и что он точно привык гораздо скорее, легче и искреннее нравиться. Когда я уходил, он очень хитро посмеивался; должно быть, я в чем-нибудь промахнулся; но может быть он и чему другому на мой счет улыбался. Обидного в этой улыбке ничего не было. — Ну-с, в чем же состоял разговор? Последовательности не помню в точности. Первые слова были: «Здравствуйте; Борис Владимирович Никольский? Очень рад Вас видеть, очень приятно познакомиться: Вы хотите издавать Фета? Садитесь». — Угостил папиросами, — я отказался, — и он не курил: неужели и это деликатность? А мы говорили больше часу: если он курит, то это подвиг. Я рассказал, что издаю не я, но Маркс, и Маркс только меня пригласил редактировать; а так как я от Страхова знал о том, какое он живое участие принимает в деле издания Фета, то и решился обратиться к нему, хотя не имел счастья быть лично ему известен... — «Ах, нет, помилуйте, я Вам, напротив, очень благодарен, что Вы меня не обошли при этом, — не забыли...» — Затем спросил, откуда мое знакомство и моя близость со Страховым. Я сказал, что еще мой отец, примыкавший по воззрениям очень близко к славянофилам, очень ценил Страхова, хорошо зная его произведения, так как сам был профессором русской литературы, и таким образом я с ранних лет знал Страхова и приучился ценить; затем он был знаком с моим зятем Саломоном; а сам я познакомился с ним у Полонского...
— «Якова Петровича?» — «Да; и вот там мы иногда встречались, поближе сошлись и вот он меня так особенно отличил, а впоследствии выказывал большое доверие, сообщил мне много биографических материалов для моей статьи о нем...» — «А Вы
о 	нем писали? Где?» — «Как же-с, я две статьи о нем напечатал, такие-то и такие-то».
— «Как же я их не читал? Я совсем не помню». — Когда выяснилось, что одна была в «Русск[ом] вестнике» сразу после смерти Страхова, то он воскликнул: «Ах, так значит я читал, — я наверное, значит, прочел, — хотя, вот, не помню!...»
— Я не знал, как это понять: щелчок это мне, или просто непосредственная правда, или, наконец, деликатный повод просить позволения поднести его высочеству и пр. — и потому воздержался. Коли хочет, чтобы я поднес, пусть попросит человеческим языком. — Затем заговорили и про мою статью о Фете, которую он также «конечно, прочел», и также не помнит. Я немедленно подсунул рассказ о «Философских
1 Понаслышке, с чужих слов (нем.).


204
Дневник Б. В. Никольского
течениях» Перцова407, заинтересовал и вел[икий] кн[язь] попросил «достать» ему эту книгу. Это поручение мне показалось наиболее ценною частью разговора, хотя и раньше были высказаны фразы вроде «теперь мы часто будем видеться» и т. п. Но поручение — всего более было мне приятно. Оно — уже готовность принять услугу. — Затем вопрос: при чем во всем этом деле Маркс? Я объяснил. Вел[икий] князь говорит, что «там был Семенкович какой-то, родственник Аф[анасия] Аф[анасьевича]». Я говорю, что был, что затевал издание, но продал Марксу. — «Однако, мне казалось, что он так ценил литературную деятельность1 Шеншина...» — «Говорят, что и 60.000 представляют из себя значительную ценность...» — «Да, ну, конечно, оценки ведь бывают разные». — Упомянули о Матченке. Я сказал, что это аферист, который ведет лихую торговлю рукописями, сохранившимися у Страхова. Вел[икий] князь сказал, что он пожаловаться не может: когда Страхов умер, он послал немедленно за своими письмами, прося вернуть, и немедленно получил; правда, он сверил со своими отпускными заметками и не досчитался двух или трех, — но когда он за ними послал вторично, то и их получил немедленно. Хотя там не было ничего особенного, что бы он считал нужным скрывать, но во всяком случае, ему хотелось и для себя сохранить эти письма, отчасти по воспоминаниям, и не хотелось, чтобы они попали в руки какому-нибудь коллекционеру, потом были бы где-нибудь напечатаны и т. п. Они совсем не для того были писаны. Из этого я заключил, что, если буду получать собственноручные письма, надо будет на всякий случай немедленно снимать для себя копии. — Затем говорили о самом издании. Оказалось, вел[икий] князь хорошо знает внутреннюю историю посмертных изданий, — я даже не ожидал, что он так помнит детали. Я объяснил, в чем будет состоять издание, в чем будет состоять редакционный труд. Пожелал корректур, но предупредил, что до 20-го августа очень занят приездами из-за границы и парадами и маневрами, но с 20-го августа ему — лафа, и он всецело к моим услугам. А теперь в промежутке он очень занят Гамлетом. Перевод готов и теперь он готовит примечания408 В них он только собирает чужое — свое мнение он оставляет для себя — и хочет выбрать только истинно ценное, так, чтобы ни одной заметки праздной не было, лишенной серьезного веса и значения, а кроме того, для развлечения, и монстры толкователей, отъявленные нелепости, вроде идей Кремлева409, — конечно, с вопросительными и восклицательными знаками в скобках. Я сказал, что11
14 	июля, вторник. Как бы его высочеству не ошибиться: ведь Кремлев этого только и добивается; Кремлев умышленно орет, что попало, только бы его заметили, хотя бы со всеми знаками препинания в мире, со скобками, кавычками и тире; что как в иных случаях чистоплотность смертельна для существ, против которых бессильны всякие снадобья, так лучшее средство от Кремлевых — полное молчание о[б] их фокусах. Вел[икий] кн[язь] не возражал и по-видимому не согласился. По поводу Гамлета я спросил, знает ли он статьи Говорухи-Отрока. Оказалось, что знает о них, но их не знает; стал наводить справки, когда появились. Я предложил мои вырезки: было милостиво принято, хотя сначала он сказал, что очень рад, но ведь в редакции «Московских] ведомостей]» должны же сохраняться. Я объяснил ему, что ни в каком случае; за год — может быть, но не за три; что раз Суворину
I Далее в тексте зачеркнуто: своего родственника?].
II В рукописи текст обрывается и продолжается на следующей строке после даты.


1898 год
205
понадобился отдельный № «Нов[ого] вр[емени]» — и нигде достать не могли.
— «А как же я 1896 г. доставал №№ “Правительственного] вестн[ика]”»? — «Ах, это совсем другое дело: в “Прав[ительственном] вестн[ике]” печатаются разные правительственные распоряжения и т. п., тут обязательно сохраняется известное количество запасных №№. Это не частная газета». — Я хотел поднять разговор
о 	моем понимании Гамлета, но воздержался на всякий случай. Это мнение можно будет оформить именно по поводу выхода в свет перевода вел[икого] кн[язя] и пустить как статью, — хотя бы в «Историческом] вестн[ике]»: это заодно и с журналом его познакомит; а то мне по родственным чувствам обиден остракизм «Исторического] вестн[ика]» из его дворца. — О Говорухе-Отроке вел[икий] кн[язь] повторил вокабулы410, — отозвался с похвалой, пожалел, что не собраны сочинения, отметил этюд о Тургеневе и особенно о Короленке411. — Я поморщился, и говорю, что предмет-то такой... — «Короленко? Да, конечно; но ведь тут и интересно не то, что писал Короленко, а то, что о нем писал Говоруха-Отрок». — Затем шла речь об издании Фета. И тут были изречены вокабулы, — что Фет выражает такие оттенки, каких другим ни уловить, ни выразить; что именно это он, К. Р., отметил в своем стихотворении на юбилей Фета412, — за что еще ему от Арсеньева досталось413, — а Арсеньеву за это от Буренина. Я с удовольствием услышал, как образец критической нелепости, сопоставление Арсеньевым «Среди звезд» и «Я долго стоял». Это сопоставление было в особенности отделано много, — и запомнилось, хотя источник, из которого запомнилось, позабылся. Поговорили немного об Арсеньеве, — я сказал, что он отличный муж, любящий отец, вполне джентльмен в частных сношениях, труженик, знающий человек, — но вот его верно мамка в детстве зашибла, и так он с тех пор и вышел столпом «Вестника Европы». Вообще же на него не стоит обращать внимания. А Буренин зарезал его с «вязаньем чулок»414 Вел[икий] князь вспомнил этот фельетон и рассмеялся. Заговорили
о 	Буренине. Я говорю, что он и умен, и даровит, и обладает большим вкусом...
— «Да, но жаль, что он иногда такую нестерпимую манеру принимает и вообще печатает иногда из рук вон слабые статьи». — «Так ведь каково же его положение, Ваше высочество! Ведь он ленив до крайности, — а тут, кроме редакционных работ, еще весь этот теперешний хлам читать, да еще потом о нем же писать. Ведь это и менее желчного человека доведет до зверства (дело в том, что вел[икий] кн[язь] упомянул «Идет по улице собака»415)». — «Ах так он ленив? Вот это мне кое-что объясняет». Оказывается, вел[икий] кн[язь] раз в академии, когда речь шла о Пушкинской премии и они выбирали, кому бы поручить отзыв, — «так как мы по правилу обращаемся ко всем писателям, чтобы не говорили, что мы имеем дело только с представителями одного какого-нибудь направления — и вот я и предложил, — обратимтесь к Буренину. Я это сказал собственно имея в виду более анекдотическую цель; но академики подхватили, — айв самом деле, ведь он иногда возьмет, да и хорошее что-нибудь напишет; обратимтесь к нему. Так и сделали, — но он отказался». — Хотя я понял, что Буренин не из лени отказался, но спорить не стал.
Об 	Арсеньеве еще мы упомянули, — вел[икий] кн[язь] иронически припомнил, что, вот, сначала тот его похвалил за стихи, а потом и задел. — Я ответил, что нельзя же иначе: необходимо же линию вести, и так, слегка, независимость обнаружить; ведь, как-никак, стихи-то он и готов бы похвалить, но как же, когда автор — великий князь? — Оказалось, что автор счел эту мысль весьма правдоподобной. От подробностей я воздержался, хотя ужасно хотелось гражданское мужество обнаружить


206
Дневник Б. В. Никольского
и с надлежащею снисходительностью оценить его стишки по достоинству; но воздержался потому, что по ходу разговора это было бы вызывающим скачком мысли. Ничто не потеряно: врать я не стану и моя пилюля его не минует. А Арсеньев сподличал именно тогда, когда похвалил. Хотя и это верно было по «редакционным соображениям». — Во всяком случае, при всей своей скромности, бедняга, видимо, пресерьезно убежден, что его стихи хороши, — не первоклассны, но недурны. Да и как не убедиться? Все льстят, устно и письменно, — и ведь кто льстит: самые авторитетные поэты и критики. Даже Страхов греха на душу брал и старательно выискивал одобрительные точки зрения, — часто с большим трудом. Его любят, ну, и стараются похвалить. А ведь любить можно и нестерпимо слабые стихи, — когда ради поэта, когда ради музыки. Сколько стихов Мятлева я страшно люблю ради Глинки. Так и тут. Так что я не говорю: они лгали; но я говорю: они были пристрастны. А это хуже всего. — Возьмите сами: сколько поэзии придали романсы Чайковского стихам К. Р.; а ведь и романсы-то не бог весть какие. Н[а]пр[имер] «Уж гасли в комнатах огни», или «Отворил я окно», или «О, дитя, под окошком твоим». — Ну, что же было еще? Да, еще я рассказывал относительно моих статей, о которых вел[икий] кн[язь] спрашивал. Рассказал, как мою статью о Фете ругали за статью о Победоносцеве, как не пошла книга Перцова, — словом, разжалобил вел[икого] кн[язя] и он заинтересовался. Рассказал, как я писал мою статью о Фете, как высоко ее ставил Страхов, как Суворин ее не принял, как она попала в «Русское обозрение»416, как я писал в «Нов[ое] вр[емя]» мой фельетон
о 	Фете и пр. Но вел[икий] кн[язь] все время, при каждой моей статье начинал расспрашивать о ней и так и заявлял, что не помнит, — что, наверное, читал, но не помнит. Я, повторяю, так и не понял, что это значит. Если щелчок, — то зачем, с какою целью, и отчего именно в этом отношении, когда во всем другом такая любезность и деликатность? Если повод для поднесения, т. е. вызов, — то странная выбрана форма. Если же наивность, — то странная и наивность, хотя это всего правдоподобнее. — Да, еще. Заговорили мы об издании, — вел[икий] кн[язь] говорит, что, вот, между прочим, мы с Вами оба так еще молоды, недостаточно авторитетны... Да, вот это по какому случаю вышло. Я заговорил об издании, рассказал, как мы переговаривались с Грюнбергом, и говорю, что, вот, литературная сторона дела вполне предоставлена мне и я буду особенно благодарен, если его высочество не откажется относительно затруднений принять на себя роль суперарбитра. — «Ну, супер-арбитра, это слишком много, но одного из арбитров — конечно, с большой охотою. Да вот, кстати, ведь мы с Вами оба так молоды, так еще мало авторитетны, — позвольте, Вам сколько лет?» — «28» — «Ну, вот видите, а мне всего 40. Нам надо бы привлечь кого-нибудь более авторитетного, чье участие придало бы больший вес нашим решениям». — Я сначала даже и не смекнул, что молоды-то не «мы», а я, — и начал было что-то вроде того, что, мол, великий князь может себе позволить такую скромность, но простому смертному подобная роскошь недоступна, ибо его с нею совсем затрут, — но спохватился и — не помню уж как — смазал окончание довольно благополучно и привел к тому, что во всяком случае сообщу издателю мысль его высочества, — так как c’est moi qui suis l’invite1, — а уж издатель, конечно, сделает все, чтобы осуществить это предположение. — «Ну, вот,
1 Именно я приглашён (фр.).


1898 год
207
и прекрасно. Так кого же нам привлечь? Надо бы кого-нибудь из академиков». Стал перебирать, — выходит, что некого, что надо или Майкова Леонида, или Сухомлинова, да и то оба больны и заняты. Конечно, все это пустяки, нужна просто декорация, чтобы заполнить слишком большое расстояние между великим князем и мною. Это я смекнул уже во время разговора, а потом, в моем письме, так вернул этот проект, что академик только драпировочную роль и сыграет. — На прощанье вел[икий] кн[язь] упомянул о Сашином переводе «Чистилища»417 и стал хвалить; я молчу. — «Что, Вы со мною не согласны?» — «Я не то, что не согласен, а нахожу, что белыми стихами Данте нельзя переводить». — Ну, опять вокабулы, — с обеих сторон. Он, что терцины418 слишком трудны; я, что Мин; он, что лишь отдельные куски; я, что и за то спасибо419, — что лучше хоть кусочек, чем ничего, ибо и древние говорили faciilius est melius facere, quam idem1. Цитата понравилась, — конечно, в русском переводе. — Было говорено немного и о статье Кутузова о Фете420; я напомнил о статье Майкова Л.421 — оказывается, тоже не знал. Говорили о переводах Фета, о неблагозвучии немецких стихов, о Гейне, Гаммерлинге, Гейбеле, Гюго, — словом, много чего. Вел[икий] кн[язь] говорит: «Какая у Вас память!»
— 	«Да, — говорю, — В[аше] в[ысочество], хорошая. Говорят, что могу показывать — по полтиннику брать за вход». Вообще, всего не запишешь; но главное, кажется, все.
19 	июля, воскресенье. Относительно торга с Марксом не буду много записывать, — не стоит того. Я сперва заехал к Колесову, изложил обстоятельства. Он говорит: 2000. Самое меньшее 1500. — Я не решился спросить и Маркс назначил 1000. Потом я хотел-таки 1500 спросить, но С. Н. вдруг откуда-то проникся благородством и простер свое нахальство до того, что заявил, будто он во имя моего достоинства нравственного считает невозможным требовать больше. Я ему сказал, что забота — вполне почтенная, но меня очень в нем удивляет, ибо до сих пор все наши споры шли на ту тему, что моя честь и нравственное достоинство не дозволяют поступить так, как он считает нужным; что вообще все споры, которые я вел во имя соображений чести и порядочности, я вел именно с ним против его «практических» советов. Он проглотил, хотя не забыл и не забудет. Но что же делать, я был оскорблен первый, и притом им, которому столько спускаю, да еще в такой области, где он только крайнею снисходительностью может держаться. Но как бы то ни было, меня этот упрек отравил. Я знаю, что источник таких возражений — его затаенная нелюбовь ко мне, которая подсказывает ему только подлые объяснения всех моих поступков, — но тем не менее торговаться не стал. Глупо это: ведь я хуже, чем нищий. Но не могу. Собственно, я именно после таких упреков должен был торговаться, ибо, отступая, тем самым давал повод думать, что заподозриванье меня в жадности и склонности к шантажу были основательны; но все равно. Старика все равно не переделаешь; а вреда он мне и без того принес довольно. Не в первый, — да и не в последний раз я из-за него теряю. А мне было страшно обидно, — именно обидно, — и досадно. — Теперь вот каковы мои обстоятельства. В первых числах Катя родит; теперь надо переезжать, платить за роды, портному 12 р[ублей], Вольфу хоть 15 р[ублей], Риккеру хоть 50 р[ублей], и иметь в виду, что 1 октября за дачу 80 р[ублей] доплаты. А получу я 120+40=160 р[ублей]. Что же мы будем делать?
1 	Легче сделать лучшее, чем такое же (лат.).


208
Дневник Б. В. Никольского
У меня 50 р[ублей] от Мейендорфа; после 1-го еще столько же будет, — но те уже риккеровские... — Ив это время бросать мне упрек в жадности и в эксплуатировании — Маркса! — Ну, да все равно. Других не переделаешь. Лишь бы самому в их подлость не впасть. — Теперь заметьте, что из «Журн[ала] Министерства] нар[одного] пр[освещения]» ни гласа, ни послушания422, что я должен сдавать экзамены, что я должен готовить оригинал Фета (а возни много, — даже очень), укладывать вещи при переезде, вообще переездом заведовать, и что мне скверно и больно на душе. Накопились отовсюду заботы, обступили, — и обиды-то, и так мало надежды на будущее... Нехорошо. Только и остается, что не унывать. Конечно, знакомство с великим князем — успех; но если взглянуть объективно, то это только выгодная реклама, и больше ничего. Реальной пользы трудно ждать. Конечно, если мы сойдемся поближе, то это много; ну, а если не сойдемся? Ведь я кривить душою не стану, это дудки; а развязавшаяся связь — хуже, чем не завязывавшаяся. И наконец великий князь теперь — ничто. Уверяют, будто он le meilleus ami de Pempereur1 Однако, его Свиты генералом не сделали423 Да и вообще он как-то от большого двора далек. — Живой успех был бы, если бы он на мой диспут приехал; но на это трудно надеяться. Менее живой успех — если позволит поместить на обложке о его участии в редакции; большой, конечно, успех, но все же не бог весть что. Я для этого на всякий случай подготовил почву. Зашла у нас речь о переводе Фетом Горация424 и о том, что этот перевод сравнительно имел успех. Как на одну из причин я указал на посвящение книги425 Великий князь удивился: неужели это имеет какое-нибудь значение? — «Разумеется. И огромное». — Теперь, когда коснется речь издания, я попрошу великого князя позволить Марксу поместить о его участии на обложке: конечно, мол, это огромный барыш Марксу; но ведь он и то 30.000 затратил на Фета, так что и мне н[а]пр[имер] за работу очень прижимисто теперь платит ввиду таких расходов; а с другой стороны, что же делать, если не создавая Марксу этого дохода, нельзя заботиться о славе Фета? Между тем, имя великого князя на обложке удваивает число печатаемых экземпляров. Так что если великому князю дорога слава Фета и он не видит неудобств и препятствий другого, мне неизвестного, свойства, то он настолько же послужит своим именем обаянию и славе Фета, насколько своим участием в трудах по редакции служит своему собственному обаянию и своей собственной славе. Таким образом, все будет сведено на Маркса и Фета; конечно, великий князь может вспомнить и обо мне, — но и в этом случае все сводится на Маркса и Фета. А затем — опять тоже: угожу я ему или нет.
24 	июля, пятница. За эти дни я просмотрел всю Collectio librorum iuris anteiustiniani426, делая отметки по трем вопросам: об actio и exceptio in factum427, об officium iudicis11 и, конечно, главным образом о дарениях между супругами. Особенно нового и ценного мало; но зато мысль об officium iudicis чрезвычайно богата и очень занимательно раскрывается мне из источников. Самая работа вовсе не скучна. Я привык к такому собирательскому упорству на собирании насекомых, а потом марок. Но все три вопроса могут быть очень хорошо разработаны. Хотя впереди еще много возни: Collectio и институции428 покончены; остаются: дигесты429, кодекс430 (скука), новеллы431 (омерзение), базилики432 — За эту весну я составил план, а теперь
I Лучший друг императора (фр.).
II Должностных обязанностях и полномочиях судьи (лат.).


1898 год
209
окончательно убедился в необходимости его выполнить: 1, составить карточный свод источников римского права, а 2, составить нечто адское: составить курс пан- дект433 с исчерпывающими весь материал источников по всем решительно вопросам ссылками. Этот курс теперь составлять нельзя; я сперва года три буду читать пандекты и выработаю систематический текст; а затем пойду читать источники от сроки до строки и разносить ссылки по всем решительно вопросам. Эта работа займет примерно лет пять. Затем надо будет приступить к детальной разработке собранного материала. Это тоже лет пять. Затем вторично повторение всей первой работы, но уже по готовому подробному тексту. Затем курс готов. Это будет нечто грандиозное, liber gltickliches (разумей Глюка, автора комментария, а не счастье)434 В соединении с творческою работой это может действительно увенчать европейскую романистику, — если хотите, все римское право, с основания города. 15 лет я кладу на это в том расчете, что сохраняю себе время на все другие работы и занятия. Ведь труд таков, что может быть произвольно прерван и возобновлен на любом месте и через любой промежуток времени. — Ну, это для будущего. Покамест начались мирные переговоры Испании с Соединенными Штатами и умер Бисмарк435 Пресловутая война составляет какую-то дикую нелепость. Это кровавая комедия, разыгранная неизвестно ради чего. Впрочем, она была неизбежна: Америка идет на юг, это ясно; путь лежал по мозолям Испании, по Антильским островам. Но самые подробности войны, эта гибель эскадры Серверы, эта1 капитуляция Тораля436 и пр. — удивительная дикость. Какой-то бред душевнобольного. Ничего нет удивительного в паскудстве американцев. Что из них выйдет со временем — трудно себе и представить. Америка — вот откуда быть антихристу. Там — обнаженная Европа, обнаженная, разнузданная и жирная. Волчья республика. Нечто вроде первобытного Рима. Конечно, так долго не может идти; там нужно будет еще зародиться государству. Там populus sine lege certa, sine iure certo agere instituit11 Но я не могу себе представить фермента этого будущего государства. Какой-то гнилорожденный сброд, вековая блевотина Европы; впрочем, не мое дело. — Умер Бисмарк. Не думаю, чтобы это могло иметь какое-нибудь значение. Но для Германии его смерть бесспорно удар. Правда, Бисмарк создавал Германию чисто по-немецки: прочно, солидно, а 1а Собакевич; дело поставлено крепко, дан размах, все рассчитано надолго, что только можно — все усовершенствовано и предусмотрено. Но в деле Бисмарка та невольная ошибка, которой 111 не мог не совершить ни один великий человек-111, именно потому, что он велик: Бисмарк создавал Германию с необходимою предпосылкою: что во главе ее всегда будет стоять Бисмарк. Но это невозможно, и до нового Бисмарка может многое случиться, перед чем не устоит Германия. Германия такое же воронье пугало, как и Англия. Как только люди перестанут верить в ее единство, это единство исчезнет. Правда, сами немцы убеждены в своем единстве, и это очень много; но немец, если его побить, всегда меняет убеждения. Тому примеров довольно. А сверх всего этого в деле Бисмарка и много тупоумия, чисто прусского, с прусскою наглостью, с прусскою подлостью. Никто не может поручиться,
I Вставлено над строкой.
II Народ постановил совершать юридические действия без определённого закона, без определённого права (лат).
ими фраза исправлена из: не могут не совершить все великие люди.
14 	Зак. 3719


210
Дневник Б. В. Никольского
что на Бисмарке не1 лежит много темных дел, и еще Бог знает, чему мы будем посмертными (для Бисмарка) свидетелями. — Наконец, сам Бисмарк после своей отставки показал, как непрочно его дело, как мало гражданской в нем самом доблести. Его богатство, его брюзжанье, — все это ужасное хамство. Не может быть создано во имя высоких идеалов творение такого человека. Будь грешен, будь преступен, будь развратен, будь черен душою, — все ничего, все простится, ибо это не враждебно идеализму духа; но если ты хам, если ты делец, если ты для себя все и, не получив благодарности, способен разрушать то самое, за что на благодарность рассчитывал, — тогда я в твое дело не верю. — И вот, без всякого злорадства, но с полным убеждением я говорю: Германия Бисмарка — земное дело, а не божье. Оно может быть сильно, живуче, стойко, но оно не может устоять. Ну, а кроме того и вообще Германия не может устоять и рано или поздно должна быть изгнана из Европы. Куда? Всего бы лучше в Южную Америку; но ту занимают сами американцы. Остается Африка, — nach Kamerun11. Несомненный факт, что Россия растет и жмет Европу. Турки прижали греков, американцы жмут Гавайи и испанские колонии, англичане постарались, хотя неудачно, прижать буров, французы бьют жидов в Алжире, славяне жмут в Австрии и Восточной Пруссии. Тоже и на Дальнем Востоке: Япония прижала Китай, Европа метнулась туда же, — так и чувствуешь, как мы ширимся и мир теснится. Конечно, это сказывается всего ярче на окраинах. Но и теперешнее паломничество балканских князьков к нам на поклон весьма характерно. У этих носы длинные, нюх хороший. Они поняли, откуда жмет. А остальные жмутся и не знают, как быть. «Made in Germany»111 — это Россия давит, а под ее гнетом немцы жмут Англию. Между Англией и Германией ни союз, ни мир невозможны, и в этом их погибель. Их союз надолго бы отсрочил преобразование мира Россией. По-видимому, сперва вскроют Англию; а затем уж и очередь немцев настанет. Хотя может случиться и наоборот. Но это было бы задержкою. Благо мы в мире с Германией — вот и вскроем Англию. А тогда уж и распорядимся на свободе.
5 	августа, среда. За это время переехали в город, 2-го Катя благополучно родила сына Сергея. Роды легче, чем первые, ребенок крепче Володьки. Получил первую партию книг от Вольфа. Восхищаюсь вкусным видом Палингенезии, с восторгом просматриваю Василики — драгоценный клад для романистов. Просто непостижимо поверхностное к ним отношение большинства. Даже беглого просмотра нескольких §§ было мне достаточно, чтобы убедиться, какой в них богатейший материал. — Вчера и сегодня был в редакции «Ж[урнала] М[инистерства] н[ародного] просвещения]». Моя статья пойдет в октябре или ноябре437 Это все равно, лишь бы пошла. Эта статья — большой успех. Serpens, nisi serpentem comederit, non fit dracoIv. — Вышла книга Хвостова438, — но еще не получена в Петербурге. Воображаю, какая чепуха. Впрочем, посмотрим: не следует упреждать события. — Любопытно знать, перегоню я Гримма, или нет. Коли он летом 1899 г. не окончит своей диссертации, то он погиб, и я буду раньше него доктором. Ну, а если окончит — его взяла. Я держу под секретом и выбор темы и свое намерение торопиться с диссертацией.
I Вставлено над строкой.
II В Камерун (нем.).
III Сделано в Германии (англ.).
IV Змей не станет драконом, если не пожрёт змея (лат.).


1898 год
211
А уж у меня насквозь просмотрены для нее институции и Collectio librorum iuris anteiustiniani. Я одновременно собираю материал для работы об officium iudicis, исков in factum439 и дарений между супругами. Когда и как им воспользуюсь — еще не знаю. — Теперь мне предстоит составить «Смесь», приналечь на зубреж к экзамену и по окончании его торопиться Марксу. Благодаря ему моя библиотека теперь совсем оформилась. Завелись главные капитальные книги, — все дорогие издания источников: дигесты Моммсена440, кодекс Крюгера441, василики Геймбаха442, Apographum Студемунда443, Палингенезия444; — крупные монографии, н[а]пр[имер] «Geschichte» Савиньи445, «Jus naturale» Фойгта446, Глюк447. Кроме того много ценных мелочей. В одном римском шкафу у меня теперь стоит 481 том; а это меньше четверти моей библиотеки, — правда, не римской. Римская составляет томов 700. — Вот мои обстоятельства. Судьба пока еще мне благоприятна, — следует спешить. Вся суть в экзамене: все прочее приложится само собою.
6 	августа, четверг. Получил и просмотрел Хвостова, о натуральных обязательствах. Солидно, даже толково, и глубоко бездарно. Тупоумие удручающее. Наша литература по римскому праву — комментаторская литература. Это рабское амальгамирование источников с немецкою литературою. Между тем задачи совсем в другой стороне. Нужна свобода, нужно творчество, нужно независимое отношение к литературе, а не начитанность. Старое слово бл[аженного] Августина: potius de rebus ipsis iudicare debemus, quam pro magno habere, de hominibus, quid quisque senserit, scire1. — Заметил и здесь officium iuducis, как панацею от всех трудностей. Это положительно вопрос огромной важности.
12 	августа, среда. Удивительное дело: чем хуже мне жилось, чем тягостнее были обстоятельства, чем безвыходнее нужда, тем упорнее разгоралась моя энергия. В невзгоде я чувствовал себя точно дома, точно в своей атмосфере. Я встречал ее, точно что-то заслуженное, точно добровольный и искупительный крест, и сердясь выбивался. Ничего, кроме веры в себя, я не находил в глубине своей души. Теперь — теперь все иначе. Я счастлив, как нельзя быть счастливее. Мне все дано, чего можно желать. Я с умилением любуюсь и своею женой, и своим сыном. Мои все успехи не блестящи, но верны. И вот, среди этой теплой и чистой душевной атмосферы я начинаю терять всякую веру в себя. Я вспоминаю все самое скверное в своем прошлом. Воспоминания каким-то стихийным ужасом наполняют мою душу. Я не вижу себе ни прощения, ни оправдания. Я точно украл свое счастье. Мне оно представляется чем-то ужасающим. В полном смысле слова, я переживаю такой трепет, такую тревогу совести, кажусь себе до того безвыходно грешным, что самая энергия кажется мне мятежом, каким-то дьявольским наваждением. Она не ослабевает, но ее полет представляется мне чем-то вроде ошалелой лошади, несущей на себе обезумевшего от страха седока. Я точно со стороны себя вижу, и ужасаюсь, куда еще занесет меня, который и жить-то не смел бы по своей черноте, эта энергия, кипящая, точно у праведника. И когда Володька меня растрогает своим изяществом, грацией, нежностью, благородством инстинктов, я просто не могу овладеть собой, ухожу к себе и стараюсь преодолеть свой ужас. Иегова мстит до десятого колена, — и эта мысль делает меня мучеником моего счастья. Рад бы все
1 	Мы скорее должны рассуждать о самих вещах, а не полагать наилучшим знать о людях, что каждый из них имел в виду (лат.)


212
Дневник Б. В. Никольского
сжечь, что можно, — и только видишь отовсюду благословения. Никакая невзгода не смиряла меня, не внушала мне такого сознания своей греховности, как счастье. Болезнь — не болезнь, а замиранье какое-то захватывает мою душу. Точно разгорается в ней что-то давно и мучительно тлевшее. Гореть не горит, а бурно вспыхивает и вновь потухает и чадит.
15 	августа, суббота. Я все собираюсь сюда записать, да не успеваю. Одна из глупейших нелепостей нашей политики — наша «дружба» с Америкой. Пресловутое донкихотство и поддержка принципов, которые нас вовсе не касаются, и тут впутали нас в сети. Перегрызлась волчья стая: мы вступились, воображая, будто пресловутые аболиционисты448 — герои. А они такие же разбойники, как и рабовладельцы, еще хуже. Америка наш несомненный будущий враг. Наш флот (поскольку он нужен; я думаю, что его и теперь слишком много, хотя озорные захваты нашего нового курса449 сделали его недостаточным) должен быть рассчитан на войну с Америкой. Союз ее с Англией очень возможен, не потому, чтобы Америка отказалась от Канады и пр., но потому, что вдвоем легче ограбить третьего. Ведь тут одного поля ягода. Ведь и Франция нам союзник только до поры до времени. А мы все рассчитывали на американскую дружбу. Теперь события и разыгравшиеся американские аппетиты должны всем раскрыть глаза. Еще с Америкою нам придется посчитаться, помяните мое слово. Мерзка Европа для русского человека, но Америка — отброс Европы. Попустительство американским захватам мерзко русским людям. Не наше дело, конечно, и нам нечего вмешиваться; но нечего и восхищаться. — Теперь, далее, захват Порт Артура. Это не то. Надо было взять Манчжурию, и показать кулак, кому следует, — по-вильгельмовски. А мы все извиняемся, все жантильничаем1 с Англией. И вместо вынужденного захвата выходит какое-то лицемерное мазурни- чество. Чем бы взять то, что по необходимости должно взять, мы точно стибрили что-то из жадности, a l’anglaise11 Политика молчка, т. е. политика Александра III, не есть политика Молчалина450. А теперь! Мы сильны, все слабы, — чем бы крутить миром по-суворовски, мы все чего-то дожидаемся. Глупо и скучно.
Знаете известное: «Золотой человек, когда не пьян; вот только, что никогда трезвым не бывает». Так и про русского человека можно сказать: нет его сильнее, когда школу пройдет; вот только, что никогда никакой школы пройти не может. Одна армия наше утешение; но и ту мир подрывает. Вот Черняев умер. А время-то идет: еще лет 15 — и наша армия вовсе без боевых кадров останется. Хотя, во всяком случае, военная дисциплина создает школу сама по себе.
20 	августа, четверг. За это время декларация о конференции451, — понять не могу, безумие или просто мальчишество; вернее, что второе, и что вообще не стоит обращать на нее внимания. Все благонравие. Ох, это благонравие! — Кроме того начал окончательный зубреж из гражданского права. — Наконец, новый фазис истории с библией. Л. И. услыхала от тети Шани, что Игорь бывает у Желобов- ского и догадалась, конечно, что тот ему делает подарки. Ей пришло в голову, что недурно бы подействовать на Игоря, а через него на мать и добиться своего. Тогда старуха через несколько времени, узнав, что тетя Шаня будет у Желобовского, поручает ей передать, чтобы он не забыл, когда она умрет, отслужить по ней
I От фр. gentil — жеманный, изнеженный.
II По-английски, в английском стиле (фр.).


1898 год
213
панихиду по старому знакомству. На это, конечно, хитрый старик отвечает, что он желает JI. И. жить и здравствовать, и что просит позволения побывать у нее. Той только того и надо. Приезжает дипломат к дипломатке. Разговор, натурально, касается и «семейства Владимира Васильевича», упоминается взбалмошность матери и естественно заходит речь о библии. Слово за слово, выясняется, что Игорь мог бы помочь, да некому внушить Игорю. Конечно, тот охотно вызывается «повлиять» при первом же свидании. Старухе того только и надо. Между тем, желая добиться своего, пишет она матери новое письмо, где излагает подробно все обстоятельства так, как она их теперь придумала: что по смерти дочери она подарила ее книги Шпбреру и отцу, причем последнему, по недосмотру, и попала библия. Когда она хватилась ее, то оказалось, что библия у отца и он ей, будто бы, сообщил, что сделал и соответствующую надпись, хотя де содержание надписи ей неизвестно. Тем не менее отец сам находил, что такой книге не место в частной библиотеке (а на самом-то деле она тщетно старалась выклянчить у отца библию обратно), о чем де не раз говорил ей в присутствии матери (это не только вздор, но даже опровергается ее собственными давнишними письмами к матери, из которых ясно, что не только отец никогда этого не говорил при матери, но и вообще не высказывал никому такого мнения, а вероятно просто, чтобы отделаться, обещал ей, что книга не пропадет и что в крайности он готов ее пожертвовать в какое-нибудь учреждение), но она не брала книги тотчас же, с одной стороны, чтобы не показать ему, как плохо его здоровье, с другой стороны — чтобы не показалось, будто она не доверяет матери. В настоящее же время она и просит мать засвидетельствовать все это надписью на книге с подписями обоих сыновей и прислать ей — хотя бы через Игоря — причем она со своей стороны охотно выдаст расписку в получении. Вообще все письмо чрезвычайно кляузно написано, так что при малейшей оплошности в ответе мать должна бы была связать себя словом или в смысле подтверждения обещаний, которых она никогда не давала, или в смысле подтверждения мнимой воли отца, заведомо придуманной старухой за последний год. Но старуха не рассчитала, что на всякого мудреца довольно простоты. Я сочинил матери ответное письмо, где вежливо и спокойно опровергаются все выдумки старухи и осторожно обойдены все ее кляузы и подвохи. Боюсь я только, не слишком бы она огорчилась неудачей. Это в ее возрасте опасно. Но с другой стороны, что же делать? Судите сами: отважнейшим образом она призывает мать в свидетельницы того, чего мать достоверно не была свидетельницей, и притом хочет, чтобы мать засвидетельствовала, будто исполняет волю отца нарушением его завещания. Попадись мать в такую ловушку, она бы это письмо немедленно предъявила какому-нибудь Стояновскому, или в[еликой] к[нягине] Александре Иосифовне, или, еще хуже, в[еликому] к[нязю] Константину Константиновичу, и заварила бы такую кашу, которой бы нам век не расхлебать. Ну, а того письма, которое я сочинил, она никому не покажет, так как в нем отрицается и, главное, документально опровергается все то, что она теперь так хитро придумала и всем и каждому направо и налево порассказала, чтобы обеспечить успех своего дела.
25 	августа, вторник. Накопилось много всевозможного дела, частью в доме по хозяйству, частью в городе по поводу экзамена, частью из-за проклятой книги, частью из-за моих книг. Вообще трудно себе представить более недобросовестную отрасль промышленности, чем немецкое издательское и книжно-торговое дело. Это сплошное мазурничество, колоссальное неряшество и пренебрежительное


214
Дневник Б. В. Никольского
отношение к покупателям. Как они фальцуют книги, — просто, видеть противно. И только не догляди — непременно получишь дефектный экземпляр. И это неряшество злостное, наивное, основанное на непонимании того, что оно — хамство. Нет поганее немецкого неряшества. — Сегодня я, кажется, вполне осилил вопрос о правах добросовестного владельца на вещные доходы, сиречь плоды. — Крестины не состоялись в понедельник вследствие болезни С. Н. и Е. Н.; но поп не получил моего письма и приехал. Я оставил его напиться чаю, мы разговорились и оказались старыми знакомыми по арсеньевским собраниям452, где он бывал еще студентом. Мне он понравился: хитрый и осторожный, но человек с убеждениями и чувством меры в этих убеждениях. В духовные пошел по убеждению: из нашей филологической гимназии453 По-видимому, он центр небольшого кружка убежденного молодого духовенства. Меня он заинтересовал: я хочу с ним познакомиться. — Меня беспокоит вопрос об экзаменах и о Марксе: как я поспею? Просто ума не приложу.
30 	августа, воскресенье. За это время столько событий, что я как-то и разобраться не могу. Конференция — нелепая во всяком случае. Дело в том, что или отрицать войну, или признавать; уступочки ни к чему, ибо те1, кто требует, никогда уступками не удовлетворится. Рано или поздно мы сами себя почувствуем связанными. Но, конечно, этот призыв создает нам очень выгодное положение в случае войны. В общем вздор. — Германия с Англией сторговались: это очень худо; но непрочно454. Вот посмотрим, что выйдет из палестинского балагана Вильгельма455 Это все последствия благонравия. Кто нас гнал быть за греков? Вильгельм это прекрасно понял и на английский счет забрал в свои руки Турцию. Теперь он видимо вновь хочет эксплуатировать интерференцию456, т. е. обострение отношений Англии и России. Это немецкая политика: действовать при интерференциях, проскакивать между сталкивающихся. Очень умно. Ну, мы, конечно, заняты благонравием; что нам народные интересы! Мы гуманны, мы благонравны. — Закололи Елизавету457 Бедный старик Франц-Иосиф! — Самоубийство Анри458 Нечего сказать, хорош народец — наши друзья французы. Хотя, конечно, трудно решить, в какой мере вся эта гнусность народная черта и в какой — последствие парламентаризма. Во всяком случае парламентаризм догнивает последние дни. Во Франции требуется новый Геркулес для очистки Авгиевых конюшен. Что из этой жидовской вакханалии выйдет — положительно нельзя сказать. — Это в политике. Мы накануне событий и на пути «уступок». Мало мы видели позору с уступками.
— 	Дома тоже события: старики отравились рыбой, Сергей хворал воспалением легких, были спешные крестины без погружения. — Сегодня я был у Дювернуа. Ненадежный он человек, но мне сегодня показалось, что я-таки победил его предубеждение против меня. Его комплименты носили какой-то оттенок искренности. Вообще, в воздухе было что-то благожелательное. Но возможно, что и это вздор, так как за Дювернуа никак нельзя поручиться. Я просидел у него чуть не три часа и переговорил о множестве всевозможных дел, всего меньше о главном, т. е. об экзамене. Насколько я понял, он удовольствуется всякою программою, но собирается до экзамена меня позондировать частным образом в научном отношении. Ну, что же, пускай зондирует. В пределе научного разговора я чувствую себя вполне дома.
1 	Так в рукописи. Правильнее по смыслу: тот.


1898 год
215
2 	сентября, среда. Вчера был в университете, где видел Гольмстена и Дювернуа, мельком Гримма и Фойницкого. С Гольмстеном продолжительные разговоры. Сообщил ему о моем знакомстве с в[еликим] к[нязем] Константином] Константиновичем]; это произвело на него видимо потрясающее впечатление, хотя он старался иметь равнодушный вид. Начал разговор о Фете и был мною разбит по всем пунктам, наголову. Ему даже самому под конец как будто удивительно стало, до какой степени он сбит с позиции. Мой экзамен назначен на 21-е сентября — опять в один день с Никоновым. Так уж нам видно на роду писано. Фойницкий как будто любезнее. Плевать. О Петраже нет известий. Но судя по кое-каким намекам в разговорах мне начинает сдаваться — не объявил ли он курса по догме римского права? Это был бы мне страшный подвох. — Между прочим, умер Минервин, и в Ярославле вакантна кафедра римского права. Мне-то все равно, я не поеду. Завтра у меня заговенье перед экзаменом: еду в баню и стараюсь изготовить побольше «Смеси», чтобы до
21 	уже не отвлекаться. Затем делю мой день на 2 части: утро и день — зубреж, вечер — Фет. Только еще надо побывать у Ефимова, Дювернуа и Фойницкого. Сегодня сдал еще крупную партию книг в переплет. Расходов — страшно подумать. Считайте сами: нужна конторка — от геморроя — 60 р[ублей], полки для книг — 45-35 рублей, сюртук со штанами — 80 р[ублей], пальто деми-сезон — 80 р[ублей], сапоги — 12 р[ублей], теплая шапка — 12 р[ублей], фрак — 90 р[ублей]; нужно доплатить за дачу — 80 р[ублей], за дрова — 56 р[ублей], Вольфу — 80 р[ублей]. И при этом воспаление легких у Сергея (к счастью, проходит), экзамен, Фет, никакого заработка, — круто приходится. Ну, да это все вздор и пустяки. Всего хуже, всего круче бывает перед окончательным поворотом судьбы на удачу. Хотя у меня начались припадки отчаяния: они выражаются в отчаянной решимости делать новые расходы и долги. Бывало, денег так мало, что на все не хватает; я пойду, да и куплю на все, что есть, книг, да еще вовсе и не нужных в данную минуту. Вот так я сегодня сдал в переплет книг на 48 р[ублей]. Это у меня вдруг сделалось, с отчаяния. Подсчитал я мои ресурсы, уяснил свое положение, вспомнил, что надо 30 р[ублей] переплетчику платить, — взял, да и свез ему на 48 рублей еще работы. А теперь сижу — и сердце замирает. А делать нечего, жгу свои корабли. «Но все равно, я знал заране, Что не погибну в бездне я, Хотя в бездонном океане Моя расщеплется ладья. Оцепенелыми руками Я рассекал пучину вод И уж косневшими устами Твердил: вперед, еще вперед!»459
4 	сентября, пятница. Выздоровел Сергей — опять Володьке хуже. Сегодня у него 38,7°. К тому же письмо от матери, что у Игоря тиф. Удивительно сыплются разные беды на нашу всю родню и семью. Все хвораем. Ну, да унывать не следует. А только право мне очень скверно. Катя после родов и всей этой муки с детьми, не спав целые ночи, сама больная, усталая, кормя грудью, ничего уж не понимает, кроме детей и усталости. И денег нет, и скверно кругом, и ждем — не дождемся, когда этому конец.
7 	сентября, понедельник. Все еще все хвораем; у меня простужено (и сильно) горло; но это пустяки. — Три дня уже я работаю стойко. До завтрака режу и клею «Смесь», до обеда готовлю программу и обдумываю ответы для экзамена, до чаю изучаю рукописи Фета. Строго говоря, в них мало истинно ценного и любопытного; но тем не менее, следует все пересмотреть. Завтра кончаю альбом А. Он наименее содержателен и важен. Напротив, альбом Б очень полезен. Интересны оба тем, что стихи вписаны в них несомненно в хронологическом порядке, который только в Б


216
Дневник Б. В. Никольского
несколько фантастичен; но и то поддается разгадке. — Программу я несколько изменил. Из вещного права выкинул accessio1 и сервитуты, но включил прекращение собственности; из обязательственного права выкинул дарение. — Об открытии памятника Александру II постараюсь сделать статью460: деньги нужны до зарезу; а тут хоть рублей 40 заработать можно: и то хлеб. Жаль Павлова: это большая утрата. Его Номоканон — великолепен. Надо бы вот еще с 50 книгой Кормчей познакомиться461 Вообще, церковное право — удивительно интересная наука. Оно меня издали ужасно к себе привлекает. — А в политике назревают события. Что будет — неизвестно; а только все народы как-то замутились. Везде готовятся какие-то мелочи, конечно; но ведь бирюльки опасны в политике: вынешь бирюльку — твой грош; а заденешь — ведь лавина!...
9 сентября, среда. Что-то слишком уж мало я боюсь экзамена: это у меня дурная примета. Но столько всяких помех меня развлекает, что некогда и потрусить хорошенько. Клею «Смесь» и статью о памятнике, полощу больное горло, вчера Суоминнен с примеркой, сегодня конторку принесли от Петрова (преудобная штука, и наверное благодетельно повлияет на мое здоровье: даже за один сегодняшний день я замечаю преимущество работы стоя перед работою сидя). У Володьки снова жар, утром Конев с разговорами, вчера книги принесли из переплета (прелестно выглядят; сердце радуется на мою пандектную полку462), надо Фета гнать, наконец сегодня вечером Петражицкий. Он опять обабился, киснет и куксится. Ничего не сделал за лето. По его (всегда ненадежным и путанным) известиям меня имеют в виду для штатных 1200 р[ублей] для нововводимых по Боголепову «практических занятий». Очень рад, если возьмут. Он же говорил, что Дювернуа действительно как бы примирился со мною. Он же говорил, что отзыв Пергамента в общем весьма благоприятен и что он с Пернисом «обо мне говорил» в Берлине. Пергамент жид и прохвост, но его отзыв появится в «Savigny-Zeitschrift»463: а это имеет значение. «Разговоры» же Петражи с Пернисом — вздор. Ужасно мне забавен Петража, когда он старается быть старшим. — О вел[иком] кн[язе] я ни гу-гу, даже не намекнул. Коли он что от Гольмстена знает — тем лучше. Вел[икий] кн[язь] — тяжелая артиллерия, которою не следует пользоваться без крайности. Береги заряды, — вот здравая тактика. — Ну, это, кажется, все. Завтра вечером к Дювернуа и потому горло должно выздороветь; а между тем сегодня краснота еще есть. Завтра же сбываю «Смесь» и статью о памятнике, так что с 11-го начинается сплошное зубренье и вечером, на закуску, Фет. Крутое приспело времечко. — Вчера кончил тетрадь Л; тетрадь Б начну только 11-го вечером. Очень трудна расстановка знаков препинания; хотя понемногу я начинаю понимать музыкальный строй мыслей Фета. Лирическая поэзия требует известной мелодичности в ассоциациях образов и мыслей; она требует мелодичности психо-логики; и эта мелодичность бывает только у истинных поэтов; и у каждого она своя. Вот я теперь начинаю вживаться в музыкальный строй фетовской психо-логики: а он объясняет мне вообще его ассоциации, т. е. связь мыслей; а это — ключ к правильной расстановке знаков препинания. Фет не любил многоточия и страшно любил точку. Он так и рвет иной стих на однословные простые предложения. «Бегу. Сугробы. Мертвый лес» и т. д. Ну, a rivederci11
I Приращение (лат.).
II До свидания (итал.).


1898 год
217
13 сентября, воскресенье. 10-го был у Дювернуа — это прохвост и мерзавец. Чувствуя и зная, что для меня всего мучительнее вопрос о программе, он целый вечер меня томил болтовнею, но так ничего ровно и1 не сказал. Он умышленно измывался надо мною. — 9-го вечером у меня был Петражицкий. Затем я клеил «Смесь» и статью об открытии памятника, держал корректуру моей статьи о Покровском, был у Маркса по поводу Матченки, составлял окончательную программу по гражданскому праву, и только завтра начинаю свободные занятия к экзамену. Что-то будет... Ну, да нечего унывать. Взялся за гуж, — не говори, что не дюж. А сколько мы денег переплатили это время за леченье, — страшно и подумать. Один Конев рублей 25 стоил. Вообще, плохо. Что это будет, если я провалюсь на экзамене, — трудно и вообразить. А Дювернуа весьма способен подгадить. Я так и жду от него гадостей. Но зато какое блаженство будет, если экзамен сойдет хорошо или даже блестяще! У меня даже теперь как-то сладко сердце замирает.
15 	сентября, вторник. Бедный Сергей опять болен: воспаление глаз. Я сперва подумал, что бленоррейное464, так как у Кати от усталости вновь западение матки и потому бели; но к счастью оказалось, что простое воспаление, хотя очень острое и поразившее конъюнктиву. Бедный ребенок, просто не знаю, как и жалеть. Живет на свете меньше 7 недель, а уж перенес воспаление легких, сильную диспепсию и острое воспаление глаз. — За вчера и сегодня основательно прошел и составил конспекты по душеприказчикам и прекращению собственности, а без конспекта твердо знаю о неустойке. — С конторкой страшно затекают ноги — единственный ее недостаток. Зато ведь я, правда, целый день на ногах: либо хожу, либо стою. Сижу почти только за едой. Сегодня утром гулял в Таврическом саду, обошел весь кругом, от входа с Потемкинской направо до решетки дворца, вдоль пруда назад на горку, кругом к фонтану и беседке, к «водопаду» (все вдоль пруда), к театру, вдоль решетки до выхода и домой. Славная утренняя осенняя прогулка. Прелестный сад. Жаль только, что так мало в нем исторического. Ни памятников, ни признаков старины, — только красивые деревья и широкая, щедрая разбивка сада. Садов- ничьих фокусов совсем нет, размах и без того хорош. — Готовя статью, любовался картинками Султанова465 Действительно, памятник Александру II — прелестен. Так изящно, так нарядно и так на месте, что просто загляденье. Недурна и статуя. Быть может пьедестал бы следовало сочинить пооригинальнее; но это уж ненасытность. В общем, повторяю, памятник великолепен. — Саша Павлов продолжает меня радовать своими успехами в Китае. Любопытно, что выйдет из английской демонстрации466 Запутывается политика. Несчастная наша «дружба» с Германией уродует наше движение. Впрочем, посмотрим. Если только теперь немцы поругаются с Англией, может выйти очень эффектная штука. В Фашоде467, в Китае, на Крите, — разом можно закатить по плюхе «коварному Альбиону»468 Давно пора. Но уж и французы с их Дрейфюсами — уму непостижимо. 20-й век будет антиконституционным веком.
17 	сентября, четверг. 1 вопросов из программы готово вчерне; остается 3 и повторение. Думаю, что все сойдет благополучно. Сегодня вечером решил побывать у Ефимова. Сидит один как перст и читает какую-то кандидатскую работу.
1 Вставлено над строкой.


218
Дневник Б. В. Никольского
Бедный Ефимов, мне ужасно его жаль. Темно в доме, — как вымерло; одна его лампа горит; так пусто, мрачно, уныло; горький неудачник. Он к моему диспуту, конечно, и не подумал готовиться. Необходимо мне хлопотать о чтении пробных лекций, ибо иначе ничего не выйдет: они мне не дадут защитить мою диссертацию в этом полугодии. Допустим, что я сдам 20-го октября; заслушают мое прошение в 1-м ноябрьском заседании; Ефимов даст отчет в 1-м декабрьском, назначат
2-го оппонента, — когда он подготовится? Напротив, если я сдаю 20-го октября, читаю первую лекцию в первом, а вторую во втором ноябрьском или в 1-м декабрьском заседании факультета, то смело могу объявлять курс в весеннем полугодии. Нынче заседание будет каторжное: помимо всяких вопросов, экзамен Никонова, мой и Дебольского. Надеюсь, это к моей выгоде. Беда, если сойдет неудачно. Ну, да небось; коли не выйдет Дювернуа из моей программы, так мое дело в шляпе. Но если выйдет — плохо. Только бы мне дали душеприказчиков, да прекращение собственности, — все прочее пустяки. Моя мечта — чтобы мне дали душеприказчиков и поставили их первым вопросом.
18 	сентября, пятница. Никто не имеет права упрекнуть меня в неблагодарности, кроме тех, кто упрекнет в беспристрастии иди справедливости. То же верно и о сухости сердца, жестокости и пр.
23 	сентября, среда. Ну, вот и у праздничка. Но каков мерзавец Дювернуа! Хотел бы я знать, чего хочет он добиться своими кляузами? Мне сдается, что, зная, по слухам, мой характер, он хочет вызвать меня на какую-нибудь грубую выходку и тем затруднить мне в общем мнении экзамен. Если так, то он ошибается: я тоже не всегда голову теряю; а уж теперь я себя крепко в руки забрал. — Если же кляуза преследует какие-нибудь другие цели, то, спрашивается, какие же? Хочет он просто мне расстроить нервы и сбить меня с моего твердого настроения? Все-таки ему не удастся. Или хочет он взять меня измором, зная, что, раз я попаду на экзамен, мое дело в шляпе? Это всего вероятнее. Но я все-таки не сдамся, — см. ниже. Еще предположение: его проделка — желание меня испытать: если я, после неутверждения моей программы, долго не представлю новой, — значит, я не уверен в себе, значит, я ничего, кроме программы, не знаю; если же сразу представлю новую, значит, знаю и так. Как метод, это недурно; но он не предвидел третьего: что человек все-таки пойдет напролом, начнет рисковать, поняв его тактику. Во всяком случае, я хочу представить программу на этой же неделе. Но только к нему я больше ни ногой. Он явно измывается надо мною: прекрасно, так я подам программу через декана. Хочет или не хочет, а он должен будет заблаговременно утвердить или не утвердить. На случай, что он не утвердит, я новую программу заранее покажу Гольмстену и Петражицкому и пошлю декану только с их одобрения. Тогда, если он не утвердит, я представлю третью программу, без перемен или почти без перемен против второй, и если он и этой не утвердит, то подам на него форменную жалобу в министерство, с просьбою поручить кому угодно проэкзаменовать меня по этой программе. Но я думаю, что так далеко он не посмеет заходить. Вторую программу он, может быть, не утвердит назло, — зачем я через декана действую; но это будет уж очень неудобно ему, тем более, что я запрошу письменного объявления причин, почему не утверждена моя программа. Ведь вот судьба моя: как мог я ждать такой кляузы? Судя по всему, Дювернуа хочет брать меня измором, не допускать до экзамена, зная, что на факультете, при свидетелях, ему ничего со мною не поделать. Посмотрим, посмотрим. Его образ действий — вызов, но косвенный; он гадит, не объявляя


1898 год
219
войны. Против таких мазуриков одна борьба: antestamino1. Ничего не делать без свидетелей. Но если он посмеет продолжать, то это уже вопрос о существованиии я должен буду бороться прямо и открыто. В случае крайности можно будет даже втянуть в историю Победоносцева (но только не великого князя). У меня план действий готов. Сейчас ко мне приедет Чичерин, а завтра я буду у Петражи и Гольмстена за советом. Надо хорошенько выяснить обстоятельства дела. Ведь, может быть, все к лучшему. — Знаете, только тогда и стоит жить, когда неудачи. Но только теперь я умнее. Жалеть себя я не научился, так же, как и жалеть противника; но я научился беречь себя. Теперь мое положение тем выгодно, что л нападаю, но меня задирают. Обыкновенно я и задирал, и нападал; но теперь я жду, я вызываю очевидную себе обиду, — и если вызову, то не отступлю до конца. Я не удовольствуюсь успешным экзаменом: я не успокоюсь, пока не отэкзаменуюсь перед носом у этого подлеца. Я его ошельмую моим экзаменом. На кляузников одна управа: нужно их ловить в их собственные кляузы, накрывать с поличным; а для этого надо шататься у них перед носом, возбуждать в них потребность вам подгадить, — и в ту минуту, как начнут гадить, вдруг осветить магнезией и снять моментальную фотографию. Я не Гольмстен. Но необходимо быть очень терпеливым и осторожным. — Друзья-то мои факультетские — бабы, вот что беда. И Гольмстен, и Петража, и Ефимов, — трусы, бабы, улитки. Горчаков меня любит, — но на этого плоха надежда, ибо он подлец и кляузник, не хуже Дювернуа. — Катя смеется, что мои враги все рожей страдают: и Слефогт, и Дювернуа. Но Слефогт меня одолел, и только тогда сдох, когда я в кутузке посидел. Посмотрим, кто теперь одолеет. Я старше, умней, опытней, — а смелости во мне еще больше прежнего. Борьба, так борьба; скандал, так скандал. Теперь я не отступлю на полдороге и не сдамся ни за что на свете. Дювернуа мне систематически гадил и гадит безо всякого с моей стороны повода: ну, я потерплю еще, но уж это — крайний предел.
28 сентября, понедельник. Подлый французишка сбил меня с толку и я еще не принимался за Фета, разъезжая к Гольмстену, Петражицкому, на Ждановку, к JI. И., по делам и покупкам и составляя новую программу. Завтра начинаю работу. Посмотрим, что выйдет из моего экзамена. И посмотрим, что выйдет из Фета. И вообще посмотрим, что из всего этого выйдет. Что-нибудь непременно выйдет; но что?
24 октября, суббота. Послезавтра думаю кончить выборку из Фета. Любопытно, поспею ли я к сроку. Думаю, что поспею. — За это время много думал и очень укрепился в своем новейшем понимании права. Оно мне все уяснило, чего я до сих пор не понимал. Даже владение мне становится совершенно ясно, даже природа вещного права начинает мне раскрываться. — Хочется мне издать сборник хоть небольшой стихотворений Фета с толкованиями. Он очень в толкованиях нуждается, а между тем до сих пор их ни от кого не имеет. Он именно, как его курган, «бесприметно» таил в себе клад лирического величия469 Удивительно, как его никто не понимал, как человек в нем для знавших его лично ценителей заслонял поэта. Он всем казался «сыном плотника», и слабости его поэзии, казалось, только подтверждали это впечатление. Пора прозреть. — Естественный переход ко мне самому. Я все удивляюсь, как я мало развернулся, как я мало сделал. Прямой контраст Фету: кто узнает меня лично, бывает ошеломлен открытием. То же я наблюдал на
1 Я призову свидетелей (лат.).


220
Дневник Б. В. Никольского
Черногубове, на Филиппове (по-моему, Филиппов — жид). Спрашивается, почему же так не замечают меня в моих произведениях? Почему я так мало завоевал? Энергии, смелости, дерзости, — хоть отбавляй; по способностям — по крайней мере не уступаю никому. А между тем все не иду дальше отрывков и клочков. Нечто из себя я представляю везде: и в литературе, и в публицистике, и в свете, и в науке; но нигде еще я не авторитет. Я думаю, что издание Фета — будет первый шаг; второй будет в аудиторию; тогда уже все пойдет само собою. Факт тот, что я непременно буду академиком: это во всяком случае предрешено моим знакомством с великим князем. Но все это в будущем. В настоящем — экзамены, спешные работы, долгие неудачи, отрывочные заработки, тягучие долги, огорчения и заботы отовсюду, и ни отдыха, ни срока. Оно ничего, — я, в сущности, не жалуюсь; но лучше бы, если бы этого всего не было, или если бы все было хоть немного иначе. — В душе я чувствую, что эпоха лиризма для меня проходит и начинаются широкие, гармоничные концепции. Пандекты начинают в моем уме организоваться как новое диалектическое целое, и с высших понятий я нередко прямо смотрю в мельчайшую какую-нибудь деталь. Я как-то вдыхаю в себя сознание, что я в центре, или около центра всех лучей. Но мне еще не достает знаний. Курса два-три меня сделают окончательно хозяином всей цивильной диалектики. Во всяком случае я сознаю, что моя сила не филигранная деталь, но ширина общего кругозора. Я ум не только проникающий, но и в такой же (а может быть и в большей) степени — охватывающий. Во мне есть свойства мертвой воды, на случай надобности, но моя природная сила — быть живою водою. Потому я и не гожусь в регулярные ряды. Я должен быть один или властью. — Вот посмотрим, как-то я Фета кончу и Гольмстену экзамен сдам.
26 октября, понедельник. Сегодня кончил Фета, послал письмо вел[икому] кн[язю], а кроме того переделал Фетов перевод «Der abend Kommt gezogen»470. Есть грубоватые стихи, но в общем мой перевод довольно удачен, хотя «в объятьях сомкнула» — вопиющий синтаксис. Можно сомкнуть объятья, но § объятьях сомкнуть по русской грамматике невозможно. Тяжел стих «Ведь вышла из волн я, белея». Мне было очень отрадно вновь почувствовать, что «Еще польска не сгинела»471, что еще я способен писать стихами. На ночь эти дни снова почитываю статьи и учебник Гольмстена. Бестолков он, мой Гольмстен, и нет в нем ничего творческого, нет истинной глубины, сомнения на свой собственный страх. — Тут я бросил презренную прозу и залпом соорудил «Как ползучие растенья». Удачно, хотя жаль, что можно попрекнуть сходством с «ползучими» и «крылатыми» теориями у Соловьева472; но это сходство я придумал только тогда, когда кончил пьесу. — Итак, у Гольмстена нет «отрешающих сомнений». Между тем только эти «отрешающие сомненья» и движут науку. Они требуют декартовской ясности, они не признают le mieux1, они требуют le bien11, они уединяют вашу мысль ото всего данного: и сжигаемая ими мысль до тех пор ото всего отталкивается, пока не почувствует, что нашла свое самодовлеющее, самобытно-парящее равновесие.
Еще я хотел записать: мы знаем, что неба нет; но можем ли от этого знания не увидеть неба? Так и душа не может не видеть бога, что ни толкуй разум.
I Лучше (фр.).
II Хорошо (фр.).


1898 год
221
28 	октября, среда. Вчера был у Маркса, сообщить об окончании Фета, и у Шестаковой. Там узнал в запутанном и туманном изложении (она сама видимо перевирала, да и ей тетка видимо врала), что с теткой скверно. Глупая старуха понемножку порастратила за несколько лет несколько сот приютских денег и теперь не знает, как ей вывернуться. По-видимому, это именно так. Придется ее выручать, ибо нельзя же пропадать старой дуре. Она это сделала чисто по глупости, как дети съедают неубранное варенье. И уж я не могу ее оставить. Но — подумайте: каково мне брать на свои плечи еще рублей, может быть, 800-900? Ужасно. Жутко и подумать. А кто ей кроме меня поможет? — Мне даже во сне она снится с ее глупостью. И ведь заметьте, что из этих денег она истратила на себя — едва ли половину; прочее ушло на тот же приют из-за ее дурацкой деликатности. Глупая старая девка. Ведь долго ли себя погубить! И мне же, и без того удрученному, брать на себя такую обузу, — просто страшно становится. Во всяком случае, уплатить я уплачу; но под условием, чтобы она немедленно ушла из приюта. Иначе, после уплаты, она вновь растратит. Она старается и все менее способна удерживаться. Бедная тетка! — Ну, сегодня был у стариков; виделся по дороге с Афанасьевым, которому рассказал историю с Дювернуа и мое сотрудничество с вел[иким] кн[язем]: таким образом, слухи пойдут в редакцию. Вечером был Чичерин, с которым мы читали Бюргера. Он совсем Бюргера не знал и пришел в восторг. Вполне естественно. Баллады Бюргера — совершенство. Это изумительный художник. Вот его лирика — это пожиже, хотя и там кое-что хорошо. Но баллады — это до того markig1, это так по-немецки, такое почвенное бюргерское творчество, что остается только восхищаться. — От августейшего сотрудника нет ответа: это странно. Очевидно, он поручил ответ Зеленому, ну, а тот, конечно, менее аккуратен, чем его патрон. Но мне странно и неприятно, что случилась такая задержка. — Вчера вечером вдруг взял и послал Буренину новое свое стихотворение: пусть напечатает, — деньги нужны. А попечатав немного в «Новом времени», пушу кое-что и в «Ниву». Нечего дольше ждать: деньги нужнее, чем когда-либо. Плохо, господа, и скучно. Я не унываю, но плохо. — Вот заботит меня молчание великого князя. Ведь время идет, а срок не за горами. — Сегодня была Ольга, сегодня лишь приехавшая из Парижа. Похудела, осунулась, видимо, изнервничалась; а в остальном без перемен.
— 	1-го числа появится моя статья о Покровском473, — это начало нового периода, — надеюсь, периода успехов. Пора. И спать тоже.
31 	октября, суббота. Ответа все еще нет, и хоть я тем временем составляю указатель и обдумываю план нового распределения стихов, но это меня не утешает. Наконец сегодня вечером был у Зеленого, — его не застал, да и не сбирался застать, но его лакей сообщил, что и Зеленый, и вел[икий] кн[язь] переедут в город
3-го числа. Это утешительно; хотя все-таки 3 дня — время. — Сегодня думал о том, что завтра, пожалуй, мои стихи появятся, и начал их с горя переделывать. Переделал, хотя поправки несущественны. — А вчера вечером экспромтом Петража, — у него среды заняты и раньше были и вперед на несколько недель. Сидел и болтал. По-моему, он приходил с какою-то целью, но я так его отклонил (неумышленно) в сторону, что мы только весело проболтали весь вечер. Любопытно, что он под влиянием моих «XII т[аблиц]» и моего перевода, который так малодушно
1 Сильно (нем.).


222
Дневник Б. В. Никольского
осуждал с чужого голоса, увлекся нашими древними русскими юридическими памятниками. Когда я у него был на днях, он сказал, что заглянул в «XII т[аблиц]», поискать, нет ли там материала, подкрепляющего его новые теории права; там ничего не нашел, но пришел к мысли обратиться к хрестоматии Буданова474 Вот вам и доказательство, что мой перевод — правильный педагогический прием. Вместе с тем, вот вам доказательство, как мелочно и поверхностно осуждают мою смелость даже те, кто бессознательно пользуется ее плодами. В третьих, вот вам доказательство, что залетев в безвоздушное пространство отвлеченного умозрения, Петражицкий попадает в рабство словам. Он комментирует слова, как прежде тексты, и по его собственному признанию «тянется в филологию». Так и быть должно. Для прозрения в бессловесные идеи он слишком близорук. Ему нужны тела идей, слова. И он как летучая мышь за ночными бабочками охотится за юридически- вкусными словами старины. Но тут есть и отрадное нечто, и опять-таки отчасти не без моего содействия: именно, то, что, обратившись к нашим русским памятникам, он ухватился за показавшийся ему в них ценным материал. А это гарантирует, что по-немецки он своей книги не напишет, ибо, попробовав наших памятников, поймет, что немцам этот материал ничего не говорит, что немцам нужен материал из их старины, — ас этою стариной ему сладить не под силу. Так постепенно он неуловимо и привьется к нам, а немецкое влияние от него отсохнет. И прекрасно. Но все-таки скажу: жаль, что он пустился в энциклопедию. Едва ли что-нибудь из этого может выйти путное. Слишком он догматичен. Мысль ученого должна летать бумерангом: попасть и вернуться к тому, кем послана. А его догматическая мысль бьет напролом и без оглядки. Помните — «Так пуля не попавшая все мчится». — Мне все время хочется записать мои мысли о внешней политике, да некогда: надо писать подробно. Впрочем, кое-что скажу вкратце. Россия выросла при Александре III и давит. Естественно начинают давить и немцы. Немцы давят на Австрию и за Балканы, в Малую Азию. Словом, то, что я еще при Бисмарке считал неизбежным, начинает сбываться. Вильгельм бесспорно точит зубы на австрийское наследство, и австрийские немцы идут ему навстречу. Спрашивается, как же быть с братушками? Раздел Австрии? Гм! Ну, а Венгрию-то куда прикажете? И какой смысл — загораживать естественный исторический путь горячей стране? Германию нам от Балкан отрезать невозможно; легче отрезать ее от всех северных морей. Притом, с Англией для Германии встреча неизбежна, в какие бы сделки там они все ни вступали: это нужно помнить и не терять хладнокровия. Пусть Германия возвращается в Австрию с севера и немцы грызутся взаимно с братушками: прекрасное зрелище. Да, наконец, если и уживутся, то нам же лучше. Спрашивается, как же быть с Англией? Несчастная блудница (политическая), Франция, видимо падает. Хотя тайна на челе ее — положим, Дрейфюсовская — не вся написана, но близко падение Вавилона. Быть может еще и возродится, — кто знает! Как бы то ни было, вся беда в Англии. Очень меня занимают ее теперешние приготовления. Англичане, очевидно, вошли в соглашение с Америкой и с Германией. Испанско-американская война, увы, прошла без Лобанова, — и мы сразу сбиты с руководящей миром позиции. В чем дело — не понимаю. Если Германия, Англия и Америка хотят поделить Филиппинские острова, то для этого вооружений не надо. Если Англия хочет запугать нас по поводу Рахеита475, то ведь еще вопрос, получили ли мы что-нибудь на Красном море, а кроме того — неужели нас можно запугать? Ведь мы двинем не флот, а среднеазиатскую армию. Или они в Китае что-либо затевают?


1898 год
223
Праздные затеи. — Словом, я не понимаю деталей; но общее положение таково: Вильгельм — ловкий и способный политик и здраво идет по пути, который указывает история; Лобанов умер и его наследство начинает ликвидироваться, т. е. Россия — лишаться руководящей роли в мире, т. е. Англия оправляться. Souffre-douleur1 всего мира теперь Франция. Что дальше будет — не знаю. Вижу только то, что события нам не враждебны. Появление Америки для нас безразлично. Если американцы и захватят что-нибудь в Китае, то все же рано или поздно уйдут. Числа столетий не определяю. Китай поделить — едва ли возможно; т. е. с моря его безусловно нельзя поделить. Рано или поздно он должен будет залечить раны своих берегов. А Манчжурия неизбежно достанется нам. Остальное для нас безразлично. Я думаю, что Азия таки распадется на три державы: Россия, Китай, Индия. Христианство, буддизм, магометанство. Германии придется еще сводить счеты с Италией и двигаться к Африке. Англию же должно упразднить. Покамест Англия не принуждена выйти на сушу — она сила; но для сухопутной державы она — иллюзия. Словом, вывод старый: история нам благоприятна, но на наш счет процветает благонравие и судьбы мира все больше запутываются. И впереди — туман. Конечно, положение наше так выгодно, что бояться нам нечего. Но — где Лобановы? Один Саша Павлов утешает меня, — но и он что-то за последнее время приутих.
2 ноября, понедельник. Вчера на ночь еще стихи, — неважно, хотя умно и сильно. Мало поэзии. Сегодня почти кончил указатель к Фету, — завтра не кончу, ибо надо ехать в «Журн[ал] Министерства] нар[одного] просвещения]» за деньгами и оттисками статьи. Сегодня был в бане. — А мое издание будет очень недурно, — куда лучше, чем страховское476 То небрежно и кое-как сделано, в этом я теперь окончательно убедился. Старец просто хотел прилично развязаться со своею задачей — и только. А еще работы впереди много; но теперь у меня положительно нет никаких материалов, — т. е. библиографических; а рукописные недостаточны. — Сегодня начал учиться писать левой рукой. При некоторой настойчивости, это удивительно легко сравнительно с тем, как кажется с первого раза. — Свое свободное время думаю употребить на статью о restitutio fructuum exstantium11, где разгромлю Петражицкого в его догматической части. Теперь у меня это ясно. Но, конечно, статья коснется только частного вопроса, ибо полного разгрома не учинишь в статье. Тут нужна целая монография. — Всего хуже в страховском издании — группировка по отделам. Местами она прямо нелепа, и сплошь — случайна. Лучше бы было обойтись совсем без группировки; но пока хронология мне даже приблизительно не ясна, и думать об этом нечего. Как бы то ни было, я даже внутри отделов не буду строго придерживаться хронологического порядка.
3 ноября, вторник. Несмотря на поездку, почти кончил указатель к рукописям. Осталось 10 страничек тетради М. Затем начнется проверка указателя по Страхову и дополнение его цифрами из «Вечерних Огней»477 и издания 1863 года478, а потом и прочих изданий по мере возможности, — т. е. изд[аний] 1850, 1856 гг. и др.479 Тогда указатель будет полон и готов для журнальной библиографии. Но ее в другое время. Больше ничего сегодня не сделал, кроме урока, — листа бумаги, исписанного левой рукой. И правой пишу, как видите, по-новому, ибо у меня стали было
I Страдалица (фр.).
II Возврате имеющихся в наличии плодов (лат.).


224
Дневник Б. В. Никольского
возобновляться омертвения писчего спазма. Купил бы и машинку, да денег нет. Ох, деньги! Сегодня получил последние 50 р[ублей] от Мейендорфа и выплатил их у Риккера. А «Журн[ал] Министерства] нар[одного] просвещения]» отложил мою статью до декабря. Я видел только Чечулина, — препротивный субъект. Это «откладыванье» пренесносно. Завтра вновь буду у Зеленого, ибо все еще не получил ответа. Несносная волокита. И беспокойно, — отчего это молчание? Не сплетни ли какие-нибудь? Это было бы сущий зарез для меня.
5 	ноября, четверг. Вчера изготовил письмо Зеленому на случай, что его не застану, и начал одеваться, чтобы ехать к нему переговорить о моем беспокойстве, — «бац, телеграмма» от августейшего сотрудника. Оно любезно — слова нет; но если не хотел беспокоить поездкой [в] Павловск, то мог бы не беспокоить и ожиданием ответа, т. е. ответить сразу, что, мол, отложите попечение до приезда. Ну, да это пустяки. Спасибо и за то, тем более, что телеграмма писана с видимым желанием быть милым и любезным. А в этом деле желание и есть то, что нужно. — Успокоенный, я поехал к Марксу, чтобы засвидетельствовать, что не виноват в задержке: я писал 26-го, ответ получил 4-го. — Вечером никого у меня не было. Вчера и сегодня составлял указатель и вырабатывал план распределения стихотворений. Завтра кончу весь указатель и весь план в подробностях. — Сегодня «Новое время» наказано (и в самое горячее время) запрещением розничной продажи480 Статья о приходе481, натурально, бестактна; но она так невинна и безобидна, что только бестактностью своей и повредила. Удивительно, как случаются у них такие промахи. Я вообще удивляюсь «Новому времени»: в дворянском вопросе оно все время ерзало между двух стульев. По-моему, дело просто: Суворины не дворяне, а Алексей Алексеевич, назуживаемый женой, мечтает об участии в дворянских выборах и чуть ли не
о 	появлении при дворе. Но жена мечтает об этом явно, а он тайно, скрывая свои задние мысли и планы. Притом, лавочка требует быть против дворянства. Вот они и финтят во все стороны. Понятно тут легче промахнуться, чем при определенном положительном или отрицательном отношении к вопросу. А то у них что-то снаружи загадочное: они за дворянство, но поглощаемое земством. Это значит: сделай нас дворянами, так почва у нас уже готова. Но в общем мы ничего не хотим. — Так нельзя. «Изблюю тебя из уст моих, ибо ты не холоден и не горяч»482. Вот и допрыгались.
— 	Собственно, если бы я был на их месте, я бы рискнул на борьбу с Горемыкиным и Соловьевым. Но они только и умеют хвост поджимать.
7 	ноября, суббота. Утром был у великого князя. Любезен, мил, деликатен, снисходителен, вооружен всеми приемами изящной внимательности, — но, увы, не умнее своих стихов, как мне показалось при первом свидании. Не знаю, почему, но он нынче мне был еще менее понятен, еще более казался мил, но — и пр., чем в первый раз. Сегодня я сразу подметил его уменье импонировать, — и с этого момента его импонированье стало для меня бессильно. Сегодня же я почувствовал три оттенка:
1, 	обладая чутьем и вкусом (если не сознательным пониманием), он не может не чувствовать, что я умен, и даже — насколько я умен; 2, по своей мягкости (душевной и умственной) он невольно мне в разговоре подчиняется и ему нравится мой ум и он сознает, что бороться со мною во всем, где он не может просто импонировать своим саном, ему не под силу; 3, при всем том, он как-то невольно раздражается на мои твердость, уверенность и самоуверенность и бессознательно во мне сквозящее убеждение, что в деле ума я хозяйничаю безапелляционно. Ему ум нравится, но его сердит, что этот ум так хозяйничает, что умом я его пеленаю, как


1898 год
225
новорожденного; а между тем он чувствует и всю бесплодность протеста. Ему хочется меня уклеить, осадить, — но в моей области; а с другой стороны он этого не может. А в то же время, сердясь на мою самоуверенность, он с удивлением замечает, что всякое его слово только еще больше ее оправдывает. Но все это, натурально, в самых тонких оттенках, едва ли ему самому вполне сознательных оттенках. Добрые чувства по моему адресу в нем бесконечно преобладают. А главное — сам он очень добрый, хороший и наивный сердцем человек. Взрослый ребенок. — Мне обидно, что я настолько сознаю, как он выше меня со всем моим умственным превосходством. Черт бы его побрал, это превосходство и самодовольство. Право, нет того совершенства, которым бы я не увлекался, к которому бы мне не хотелось приблизиться. А странно, — я никак не произвожу впечатления, соответствующего этому настроению. Мне начинает казаться, что неуловимо для меня самого каждое мое слово, каждая интонация подавляет всех других, всем говорит: «Не трудитесь рассуждать, я ни в ком и ни в чем не нуждаюсь, а в вас всего менее». В душе у меня и есть такое настроение, — т. е., что я все — сам; но во мне нет того деспотизма, который другим мерещится. И н[а]пр[имер] я был бы очень рад покровительству великого князя; между тем, сегодня из некоторых оттенков разговора, убедился, что произвожу на него прямо противоположное впечатление. Но вместе с тем, мне сегодня показалось, что в его любезности проскользнула нотка искреннего расположения. Я был бы этому очень рад. Он мне искренне нравится. Хотя — посмотрим, не такое же ли это искусство обращения? Одно дело — каков человек на самом деле в душе, иное дело — каким он выходит к посетителю, да еще такому, которому он хочет нравиться просто из самолюбия, как каждый из нас хочет нравиться даже несимпатичному нам, но заведомо умному человеку. — Ну, очень спать хочу. До завтра.
8 	ноября, воскресенье. Итак, о чем же мы говорили? На этот раз только о Фете и притом говорил больше я. Великий князь больше слушал, хотя, конечно, и говорил немало. «Третье лицо», которое он намеревается «привлечь» — Кутузов. Выбор, по-моему, вполне удачный, и для меня в особенности тем приятный, что это неожиданный урок Кутузову. Он мне в свое время не дал у себя места несомненно потому, что считал недостаточною протекцию: узнать, что я редактор и что великий князь мой сотрудник, будет для него именно уроком. Любопытно, придется ли мне с ним объясняться и каковы должны будут быть эти объяснения. Если великий князь устроит из нас двух присутствие под своим председательством, то это положительно урок. Другое дело, если он будет советоваться с Кутузовым без меня: тут мое положение гораздо менее1 выгодно. Среднее будет, если великий князь потолкует в розницу с обоими, а потом соберет заседание или предоставит нам договориться без него относительно тех или других частностей. Помимо всего этого, Кутузов человек симпатичный и хороший и при всем своем неряшестве 1, джентльмен,
2, 	человек со вкусом. Смешно же и сравнивать его с жалкими ничтожными развалинами вроде Л. Н. Майкова или идиота Сухомлинова. Но мне совершенно не ясно, к чему сведется роль Кутузова в редакции. Боюсь, что великий князь станет с ним советоваться без меня и только сообщать мне решительные заключения их совещаний. Но с другой стороны это было бы немножко неделикатно с его стороны
1 Вписано над зачеркнутым: более.
15 	Зак. 3719


226
Дневник Б. В. Никольского
по отношению ко мне, ибо все-таки я хозяин дела, а не великий князь. — Далее, из разговоров мне показалось, что надежды Маркса втереться даже просто в известность великому князю имеют очень мало шансов на осуществление. В речах августейшего сотрудника проскользнул оттенок чего-то очень высокомерного и неблагосклонного к Марксу. Быть может он показался уже назойливым и только сам себе портит тем, что не теряет надежды представиться? Но во всяком случае было очень заметно, что Маркс напрасно лелеет какие-то свои честолюбивые замыслы. Во всяком случае «постанов вопроса такой»483: с первых же слов великий князь возобновил разговор о критическом издании собрания сочинений Фета. Я на это сказал, что уж говорил об этом с Марксом, но тот — «жмется да кряхтит»484, ибо и без того израсходовал очень много на Фета, а ничего до сих пор не окупил; между тем критическое издание — огромный расход, совершенно невыгодно в коммерческом отношении, да притом подорвало бы распродажу остатков прежних отдельных изданий, н[а]пр[имер] переводов и воспоминаний, которые и без того идут крайне туго. Тут из некоторых пауз и общих рассуждений великого князя я понял, что ему хотелось бы просто как сооружение памятника издать — не от академии ли? — полное собрание сочинений Фета. Натурально, затраты Маркса на Фета стоят этому поперек дороги: этим, быть может, и объясняется, почему великий князь так холодно относится к рассказам о значительности этих затрат. Очевидно, если бы не эти затраты, великий князь охотно бы сделал какую-нибудь уступочку, — принял бы, что ли, Маркса или попросил его от лица Академии уступить ей право на издание; а 30.000, затраченных и не окупившихся, стоят поперек дороги этой мысли. Отсюда, быть может, и маленькое неудовольствие на Маркса. — В связи с этими мыслями я очень невинно и удачно подготовлял почву для обложки. С полным успехом указал великому князю на значение его сотрудничества для Фета, с еще большим успехом, вызвав полное согласие, провел мысль о том, что, конечно, августейшее сотрудничество идет на пользу Марксу, но что же делать, если иначе нельзя содействовать популярности Фета, как содействуя интересам Маркса; притом же и справедливость не против того, чтобы окупились сделанные издержки; оно, конечно, обидно, что приходится действовать на грубый читательский класс обаянием августейшего сана, но раз таков факт, поневоле приходится с ним считаться. На все это великий князь очень искренно отзывался сочувственными рассуждениями, так что, я полагаю, вопрос об обложке разрешится в желательном для всех смысле.
— 	Очень сочувственно отзывался великий князь о Черногубове, причем все, что он говорил, показалось мне справедливо. Одно, быть может, неверно, — именно, Черногубов совсем не до такой степени «не от мира сего», как показалось, по наивности, августейшему. Напротив, идеализм его очень и очень московский, т. е. в глубине души искренний, серьезный и симпатичный; но техника идеализма в нем неизмеримо развитее, чем самый идеализм, — огромные обороты на солидный, но не ахти какой капитал; и притом этой техникой владеет не сам идеализм, а очень практичная московская сметка. Он умеет заручиться кредитом на свой идеализм. Это не худо, это даже очень хорошо, даже так и быть должно, даже такова должна и быть н[а]пр[имер] истинно русская политика, — быть идеалистами и вести мир к идеалам, но нигде не плошая, — но только великий князь этого не понимает и полагает, что вся техника Черногубова основана на наличном идеализме. Нисколько не опасное заблуждение, которого я рассеивать ни в каком случае не стану; но мне оно важно, как показатель чистоты и наивности сердца великого князя. Ясно, что


1898 год
227
«техники» этой, а значит и всех ей подобных техник, он не понимает, кроме техники своего импонированья. Иначе: он думает, что импонировать можно только саном и что не-августейшие все ведут на наличные. Для великого князя это очень милая и благородная наивность. — По поводу Черногубова им было подпущено и нечто такое, над чем я несколько затруднился, — щелчок это или простодушие? Хваля Черногубова, великий князь говорит, что ему лично в этом молодом человеке особенно симпатична и его замечательная скромность: ему известно, что Черногубову предлагали должность в Румянцевском музее485, но Черногубов отказался, считая себя недостойным этой должности; а помимо того, что это само по себе очень трогательно, нельзя не ценить этого, и особенно в наше время, ибо люди вообще всегда склонны себя считать достойными всего, что могут получить, а нынче — более, чем когда- либо. — Вот и спрашивается: щелчок это мне, столь мало зараженному всякого рода скромностью, или просто, — «к слову пришлось»? На всякий случай я поддержал собеседника в его похвалах скромности — ибо скромность, конечно, симпатична — хотя и не относя этих похвал к1 Черногубову, ибо последний мне также рассказывал о должности в Румянцевском музее, но, увы, совсем с другими оттенками, в которых сразу ясно техническое совершенство этой черты идеализма. Отказаться ему было и практично, и идеалистично; он и отказался, но только на идеалистических мотивах, что было и идеалистично, и практично, т. е. весьма целесообразно в политическом отношении. Из моей поддержки его похвал скромности великий князь во всяком случае, был ли это щелчок, или нет, должен был вывести, что моя самоуверенность есть нечто не только крепкое, но и 1, цельное, 2, упругое. И, если вывел, был прав. Итак, мы очень одобряли Черногубова, причем мне даже показалось, что августейший меня зондировал немножко на этот счет. Тогда я, не желая осуждать против убеждения, но вместе желая удостовериться, зондируют меня или нет, заметил, что, при всем том, Черногубов очень меня насмешил своею характеристикою Фета. Из того, как великий князь заинтересовался этою характеристикою и как немедленно принял сторону Черногубова, я убедился, что великий князь готов был защищать его и ждал недоброжелательства с моей стороны, готовясь встретить зависть или соревнование. Но — cherchez votre dupe ailleurs11, а притом, хоть и грешный я человек, но только не завистлив. Соревнование — о, да; но Черногубов мне ни в чем ни соперник, ни образец. Потому я и привел невинное и наивное мнение Черногубова, что Фет (это — характеристика «одним словом») — эгоист. Когда же великий князь как-то с готовностью защищать Черногубова подхватил, что, в сущности, это и правда, я уже спокойным тоном взрослого, говорящего о «мнении» умненького гимназиста (и, заметьте, по убеждению этого мнения в[еликий] к[нязь] отстаивать и не мог бы), согласился, что это верно и правда, но, к сожалению, ничего ровно не объясняет, не характеризует и не доказывает: назвать «эгоистом» можно всякого и ничто так легко не поддается объяснениям в эгоистическом смысле, как наиболее высокие душевные движения и вообще подвиги. Разве тот, кто себя обрек на жертву чему-либо, — идее, богу, отечеству, — разве может он не быть эгоистом? Разве может не111 быть равнодушен ко всему миру тот, кто самим
I Вставлено над строкой.
II Ищите вашего дурака в другом месте (фр.).
III Вставлено над строкой.


228
Дневник Б. В. Никольского
собою чему-либо жертвует, присуждая себя к равнодушию к себе самому? Разве не эгоизм — бросить отца и мать ради царствия небесного, т. е. своего собственного спасения? Разве не эгоизм всякое стоическое соблюдение долга? Так и поэзия Фета — не говорю о его жизни, ибо жизнь и поэзия смело могут не иметь ничего между собой общего — глубоко эгоистична, ибо глубоко верна призванию. Тут я напомнил «Жречество» Фета, его «Оброчника», наконец дивное восклицание «Что жизнь, — и смерть?...»486 Это восклицание, конечно, гипербола (уж если и жизнь, и смерть, — пустяки, так уж о чем же толковать!), но характерная, ибо только на подкладке самоотречения и самообречения могла возникнуть такая невероятная гипербола. Так что характеризовать Фета «эгоистом» — конечно, лишь милая наивность, характеризующая не Фета, но только Черногубова. Это рассуждение видимо поразило великого князя и очень заинтересовало, а как защита Фета — чрезвычайно понравилось. Он, как водится, ничем своего мнения не выражает, — ничем решительно; но уж я его начал понимать. Вообще, к концу разговора, начиная с этого момента, он становился все милостивее. — Из первого нашего разговора он многое позабыл и обо многом меня спрашивал вчера, о чем мы с ним уже подробно говорили 5-го1 июля. Но тон его был еще милее и доверчивее, — он много от души смеялся и сам шутил. Говорил, что в стихах Фета к королеве Ольге Константиновне есть положительно какие-то сладострастные места, — особ[енно] будто бы в стихотворении «Звезда сияла на востоке»487, — так что королева даже рассердилась на это стихотворение. Это было очень забавно. — На прощанье, он спросил меня, чем я теперь занят. Я сказал, что добыванием степени магистра и что не позже февраля буду защищать диссертацию. — «Ну, и тогда?...» — «Тогда я буду магистром». — «А теперь?» — «Теперь магистрантом». — «Ну, а потом?» — «Потом буду читать лекции». Сначала-то я ему ответил, что я теперь занят изданием Фета.
— «Ну, да, но — а сверх того?» — И т. д. — Он мне вернул статьи Говорухи- Отрока, которые, по его словам, ему очень пригодились. Но со статьями вместе в конверте оказалось мое письмо к нему, при котором я отсылал эти статьи. Должно быть, это недосмотр чей-нибудь, так как умышленно этого незачем делать, тем более, что, раз письмо сохранилось до сих пор, значит мои письма не выкидываются в сорную корзину и, значит, возвращены мне могут быть только случайно.
— Комично, что, когда камердинер принес ему этот пакет, то в[еликий] к[нязь] говорит: «Вот, подай это профессору». Очевидно, раз меня в[еликий] к[нязь] принимает, то мне перед лакеем надлежит быть по меньшей мере профессором. Это было мне очень забавно в душе. — Еще был разговор. Распределение стихотворений по отделам в посмертном издании принадлежало в[еликому] к[нязю] и Страхову. Неудовлетворительно это распределение безусловно. Нарочно нельзя придумать ничего более нелепого. Все, с кем я разговаривал о нем, в голос его осуждали и все говорили, что его необходимо изменить. Я не знал, в какой мере тут участвовал в[еликий] к[нязь], но с другой стороны, соглашаясь с общим приговором, считал во всяком случае необходимым изменить этот план. Потому так и начал, что, вот, мол, Ваше высочество, все решительно, без всяких исключений, в голос осуждают страховское распределение и все в голос высказывают желание, чтобы оно было изменено. И указал, почему оно слабо и какие перемены я проектирую.
1 Исправлено из: 4-го.


1898 год
229
— 	«Я, — говорит, — должен вам сознаться, что туг и я лично был замешан. ..Ия принимал участие в этом распределении и мы со Страховым относили стихотворения в тот или другой отдел по чисто внешним признакам, часто совершенно случайным...» И стал отстаивать их распределение, очень мягко и деликатно, но видимо очень живо. Гражданское мужество во мне превозмогло и я со своей стороны упорно доказывал, что их распорядок никуда не годится. Не знаю, насколько я его убедил; но для меня стало вполне ясно, что чуть ли не весь план издания принадлежит в[еликому] князю. Малодушие все время соблазняло меня пойти хоть в какой-нибудь мелочи на компромисс, но я выдержал характер. Теперь я буду составлять подробный план и к нему составлю хоть коротенькую объяснительную записку, ибо нельзя же в популярном издании бравировать основательным и всеобщим неудовольствием публики. — Теперь буду ждать от него вестей. Я передал ему заготовленную выборку, — его дело просмотреть и со своими пометками возвратить мне.
12 ноября, четверг. За это время переводил — вернее: переправлял свои старые переводы из Платона, Готе, Гейне и пр. Заглянул и в старые свои стихи — удивительно все в них слабо. Т. е. говорю о самых старых, детских стихах, до — примерно — 1891 года. А между тем, хоть убейте меня, я знаю, что я поэт, поэт истинный, в полном смысле слова, и что мои стихи ни в чем не уступают стихам самых прославленных поэтов, не говоря уже о том изобилии мысли, по которому я с ними вне конкуренции. Между тем — увы! Я еще даже не «начинающий»! Обидно. — Был у Маркса; вчера у меня сидел вечером до 2 ч[асов] ночи Перцов и заходил на минуту Чичерин. — Сегодня кончил и сдал «Смесь» и был у наших на Знаменской. Там узнал, что «Новое время» получило предику488 по личному недоброжелательству мерзавца Горемыкина (какой грязный и пошлый негодяй! Это самая непростительная выдумка Победоносцева) по поводу жалобы Глуховского на Амфитеатрова. Но в общем все как-то кисло, — везде и во всем.
13 ноября, пятница. У меня снова начинает побаливать рука. Я устал от переписки и составления указателя к Фету. Теперь надо дать немного поотдохнуть руке, а кроме того повидаться с Шершевским. — Буренин моих стихов все не печатает — посылаю ему повторную просьбу.
26 	ноября, четверг. Я много времени пропустил без записей, — но это у меня вошло как-то в привычку. Дневник мой начался от потребности высказываться и невозможности высказаться. Теперь есть и то, и другое, — дневник становится старою привычкою. Мысли есть, мыслей много; но за время «XII таблиц» я отвык от дневника, а за время шрейбкрампфа489 — от записыванья мыслей на лету. Теперь они возникают, плывут, проходят, — а я слежу за ними, точно за птицами, пролетающими у меня за окном, — и забываю их. — За это время серьезно затеял статью — «Учение Шопенгауэра о праве». Очень недурная может выйти статейка, — хотя, к сожалению, тема растет от прикосновения мысли490. — Много мыслей, много планов, много материалов, — всего много, только денег и времени мало. — Наскучило томленье моей неопределенной жизни. Необходимо что-нибудь новое. Когда бы не подлец Дювернуа, все было бы иначе. Но что должно случиться — не вижу. Неоткуда явиться перемене. Скорей бы только получить от великого князя рукописи и сдать экзамен Гольмстену, — вот моя главная мечта. — Эти дни, по поводу Володи Саломона, вспомнил Катулла и многое переправил в моем переводе первых 30 — т. е. 29 — пьес. Перевод этот все ближе к тому, чем он должен быть,


230
Дневник Б. В. Никольского
а некоторые пьесы до того долощены, что нет надежды на дальнейшее улучшение. Но — вот хоть бы этот перевод: не досадно ли, что до сих пор он лежит безо всякой надежды на его окончание и издание? А ведь каких-нибудь 2-3 месяцев мне было бы за глаза довольно, чтобы все закончить. Но посмотрим: как только сдам экзамен, сажусь за статьи: 1, о Гамлете; 2, о Пушкине; 3, о Шопенгауэре; 4, о Петражицком; 5, об университетском — т. е. верней о реформе юридического преподавания в университетах. В то же время пойдет собирание материалов для докторской диссертации. О ней я много думал и думаю. Полагаю, что выйдет не холостой выстрел. — Эти дни здесь был Мейендорф, и я наслаждался его близостью. Что за удивительно прекрасный человек! «Как стоит жить, о жизнь!» Я спокоен за свою память: каким бы нареканиям ни вздумали меня подвергать, как бы на меня ни клеветали — дружба Мейендорфа все обезоружит. Дружба и доверие.
27 	ноября, пятница. Касательно программной музыки. Чем больше думаю об этом явлении, тем труднее разгадать его эстетическую природу. В конце концов, дело все-таки сводится к психологии творчества. Программная музыка есть музыка с иллюстрациями и примечаниями. Заметьте, что программы — дикость, ибо никому и ни в чем не помогают разобраться. Я не совсем невежда в музыке, но и то, помню, находил всю программу при исполнении одного 1-го ее номера. Иное дело было бы, если бы программу заменили декорациями, их сменами, пантомимой и т. д.: но тут сразу становится ясна связь программной музыки с музыкой оперной. Программная пьеса есть музыка к опере без оперы. А опера бесспорно есть низший род музыкального творчества, ибо в ней либо не нужен текст (а значит и действие, и декорации), либо музыка является дребеденью, — чем-то вроде украшений на елку, без которых можно обойтись, ограничившись свечками и гостинцами. Опера рассчитана на невежественную и немузыкальную массу. Оперная музыка либо балет, либо программные пьесы, либо мелодекламация. Или же, когда она музыка, то толпа скучает: Руслан и Людмила. — Вот и спрашивается, что же такое программные пьесы? Я говорю: ответить на это можно только на основаниях психологии творчества. Музыка есть искусство настроений. Чтобы выразить настроение, надо его испытать. Испытать настроение немыслимо вне какой-либо его вызывающей обстановки. Сознательный, развитой художник, знающий средства и пределы своего искусства, никогда не берется за несоразмерные им задачи. Композитор, н[а]пр[имер], возьмется только за выражение настроения, всячески вникая в его музыкальную природу и извлекая из него все, что в нем есть музыкального, — пользуясь, конечно, при этом подсказкой обстановки, но не более. Напротив, теперешний художник, художник- «заразитель», по Толстому (истинно «заразная» эстетика!), стремящийся — декаденты! — вызвать свои настроения в слушателях (зрителях, читателях), забывая, что тогда все содержание искусства сведется к воспроизведению эмоций творчества, сравнительно с которыми все прочее будет только случайною примесью, — этот современный художник, тщась не выразить, а воспроизвести настроение, поневоле сделает содержанием искусства не свою прекрасно-настроенную, прекрасно- чувствующую, прекрасно-мыслящую и т. д. душу, но те обстановки, в которых зарождаются в нем ее настроения, чувства, мысли и т. д. Так и музыка будет стремиться не к выражению, но к воспроизведению настроений. Это и есть декадентство, оно же и толстовство: сущность его та, что декадент стремится пользоваться искусством (для каких бы то ни было целей, — хотя бы и не противоречащих средствам и природе искусства), вместо того, чтобы жить искусством. А стремясь им пользоваться, он


1898 год
231
думает не об искренности, не о том, как всего лучше, всего правдивее, всего соразмернее выразить свою творческую концепцию, но о том, какими средствами всего лучше вызвать ту или иную эстетическую эмоцию. Творчество есть исцеление от эмоции, а декадентство — причинение эмоции. Поэт освобождается, декадент закабаляет. Искусство у декадентов становится эстетико-экспериментальной психологией. Естественно, что художник, который становится экспериментатором посредством творчества, производит опыты над средствами своего искусства, т. е. экспериментирует чисто технически, пробуя на себе действие своих технических приемов, — по Шопенгауэру, все пробует тот Kniff, который составляет сущность гениальности. Таким образом, декадент везде старается воспроизвести субъективную природу творчества его объективными проявлениями, т. е. выворотить душу наизнанку. Но эти гнусные вивисекции дают только омерзительные, зловонные клочья внутренностей, а не душу. И вместе с тем, декаденты безошибочно извращают каждый природу своего искусства. В живописи они дают впечатление, в музыке — созерцание, в поэзии — настроение. Это именно то, что должен пережить художник; а они хотят внушить это читателю. — Такова и программная музыка. Она — декадентство, магия, колдовство, но не искусство, ибо искусство есть процесс освобождения духа, разгадка освобождающего нас полета: понимая художественное произведение, мы угадываем тайну освобождения души его автора; а декадентство есть порабощение духа. Декадентство — это Цирцея, превращающая людей в свиней491. Декаденты хотят, превращая в свиней, научиться делать людей ангелами, полубогами... Уж не богами ли? «Будете, яко бози...»492
28 ноября, суббота. За один день сегодня расставил знаки препинания во всем 2-м томе Фета по Страхову и проверил даты всего 1-го тома. — Что за идиотская расстановка знаков у моего старца! Ясно до очевидности, что множества пьес он вовсе не понял и расставлял в них знаки, точно Фет писал прямую бессмыслицу. Удивительно жалки критики, редакторы, издатели и т. п., думающие, будто их автор глуп, слаб, ниже их и т. д. Редко так себя роняет неудачными нападками враг, как11 неуместною снисходительностью сторонник: чего же стоит его защита, если он допускает такие слабости в своем авторе? — Одна из труднейших степеней благородства душевного, это — уменье уважать сверху. Любить сверху — немудрено; а попробуйте-ка в себе развить уважение сверху! Да едва ли оно и развивается. Много нужно силы, чтобы развить в себе ту уверенность самосознания, которая одна вас может научить этому чувству.
29 ноября, воскресенье. Сегодня проверил даты 2-го тома и распределил по разрядам половину карточек алфавитного указателя. Сделал мало по болезни: мы все хвораем, — немножко горло, голова — сильно, посредственно — пузо и сомнительно лихорадит. Словом, слабая инфлуэнца493. Завтра хочу кончить указатель — т. е. распределение стихов по отделам. От августейшего ни гласа, ни послушания494: неприятно. Как только изготовлю расписание пьес, пошлю ему деликатный запросец. Ведь 3 недели он держит мою рукопись. — Сегодня была Ольга — говорила, что Игорь уволился в отставку чуть ли не по требованию товарищей. Жаль поверить, но трудно не верить. Должно быть какая-нибудь дрянная проделка с деньгами.
I Трюк, уловка (нем.).
II Вписано над зачеркнутым: чем.


232
Дневник Б. В. Никольского
Мальчишка он в сущности вовсе не скверный, но изумительно легкомысленный, пустой и, главное, развращенный матерью. Никому из нас она столько зла не сделала, — даже Мике меньше, — а никого столько не любила. Несчастная и жалкая женщина. — Игорь у ней приучен только к тратам. Тратит он все, что может, — и хочет только тратить. Оттого гонится только за легкою наживою, не разбирая с особенною щепетильностью способов. Наживал бы, — все же лучше бы было; а то ведь на его дороге ни за грош малый пропадет. Его мог бы встряхнуть какой-нибудь интерес высшего порядка, — но таковых у него не имеется. Он выпивает, якшается с какою-то отчаянною сволочью, путешествует, — все это очень прискорбно. И вообще надежды мало на его будущее. Повлиять на него немыслимо; если само в нем не заговорит что-нибудь лучшее, то всякое внешнее воздействие пройдет бесследно. А заговорить могло бы, — в нем есть какая-то капризная энергия. Но легкомыслен, враль — как Евгения, разве только вот умней и порою с расчетом, и затем1 вообще «без всяких принципов». Теперь хочет в Горный или Технологический институт. Нигде так легко не пропадет, как именно здесь. А все то же: хочет тратить и иметь деньги для этих трат. — Рука у меня все побаливает, — надо бы хорошенько пробрать этот спазм; между тем надо ждать денег от Маркса, т. е. рукопись от августейшего.
30 	ноября, понедельник. Окончательно разложил карточки по отделам; завтра докончу распределение внутри некоторых отделов, особенно трудных. Распределение в общем — вполне удовлетворительно; но некоторыми частностями я не доволен. Исправил бы, если бы знал, как будет лучше. — Завтра же пишу великому князю, ибо мне деньги нужны, а он до сих пор держит. — В субботу Петражицкий читал очень интересный доклад — «Что такое право» — в Юридическом обществе, а я ничего не знал. Мне очень досадно, что так небрежно извещают членов. Положим, я только член-сотрудник. Следовало бы Гольмстену позаботиться о том, чтобы меня поскорей избирали в действительные члены. — За это время я как-то очень отстал от жизни. Никого не вижу, никто меня не видит, все забывают. Оно не беда, конечно; но скоро придется все это переменить. Впрочем, пусть само идет. Дайте только попасть на кафедру, — не беспокойтесь, своего не упущу.
1 	декабряи, вторник. Перебирал карточки и написал августейшему. Прибавить к этому ничего не имею. — Ночью пробовал соорудить стихи на такую тему, что, бывало, когда случится бессонница, то мой детский черт борется с моим ангелом, и ангел одолевает; но порой и черт одолеет. Уважение мое было на стороне ангела, но симпатизировал я черту. Кончилось дело торжеством симпатии: ангел улетел, остался черт (с тех пор я перестал обижаться на слова «черт с тобою»). Но тут он стал меня мучить и началась моя долгая с ним борьба. Смущенные детские бессонницы заменились ядовитыми бессонницами юности. Наконец я оказался счастливее своего ангела и одолел черта. Он, правда, не улетел, да и не улетит; я вечно слышу, как он гремит цепями, как он только ловит минуту, чтобы улизнуть и возобновить поединок; но я спокоен и сплю. Но вот — снова бессонница... Я жду прежних томлений, вдохновения, — ничего. Я почувствовал себя одиноким пред лицом бессонницы. Тьма холодно влилась в поток времени, и я в ней был один как
I Вставлено над строкой.
II Исправлено из: 31 ноября.


1898 год
233
перст. И наконец разочарованно заснул. — Все это я хотел изложить кратко и поэтично. Но вышло только два стиха, — правда, образцовых в метрическом отношении: «В ночь бессонную вновь я жду вдохновений бывалых. / Жду, — но тщетно: плывут праздно пустые часы». По звуку, это мое лучшее двустишие.
2 	декабря, среда. Вновь перекладывал карточки, — просто измучился с этою каторжною задачею. Граница почти неуловима, да и рубрики произвольны, — т. е. Григорьевские рубрики495 Мои рубрики основаны либо на содержании, либо на форме; а его рубрики ни на том, ни на другом. Я группирую с целью классификации, стремясь к единству и сближая сходное; а он старался группировать по неопределенным признакам, заботясь о разнообразии, поэтическом беспорядке. Помирить наши точки зрения очень трудно, тем более, что Григорьев совсем не понимал Фета и много повредил ему в молодости своим влиянием. — Купил стихи Коркунова496 Со страхом раскрыл книжку, боясь встретить бред полоумного, но вышло, что страх был напрасен: это просто бездарно, и даже, если хотите, не вовсе бездарно: это стихи умного и даровитого не-поэта. Нет поэзии, нет вкуса, — а пишет человек стихи: воистину «пленной мысли раздраженье»497 Сплошь подражания, — так и видно, кого читал перед каким стихотворением. Особенно влиял на него — смешно сказать! — Плещеев. В общем мелко, серо, — сморчковая душа какая-то. И что-то глубоко больное слышится. Да и болезнь-то не трагическая, потому что мелкую душу она грызет и пожирает. Мы видим, что отравлена душа, — и нет возвышающей скорби за человека, а только гадливое сострадание: его предчувствовал для всех таких стихоплетов их образец — Добролюбов: «Так мы нищему калеке / Быстро суем подаянье, / Чтоб он выгнившие веки / Не рванул на показанье» и т. д.498 Это не поэзия и хуже всякой прозы. Его душа без музыки. Вы слышали, как говорят глухонемые (обученные говорить)? Вот так Коркунов стихи пишет. — Но во всяком случае это не бред душевнобольного, а просто плохие стихи: и то слава богу. — Вчера написал августейшему — любопытно, чем кончится наше свидание. Мне его необходимо подогнать, хотя бы он и был занят. — Сегодня отчаянная погода, и никто на среду не явился.
5 декабря, суббота. Был у Евгении — поздравил: она была у нас 24-го. Там все разговоры о Сафоновых499 Жаль, — хотя не могу отрицать, что при их азиатском неряшестве можно только дивиться, как не случилось ничего подобного раньше. В четверг был у Петражи и мы с ним здорово друг друга ругали, — конечно, дружески. Но из разговора с ним я убедился, что необходимо выступить против его «законности» и его «права». Его мысль такое же инородческое бесчеловечие, как марксизм издрачившегося маньяка Струве. Что им Россия? Тоже, — культуртрегеры! — Придуманный мною термин — «гражданский цинизм» — надеюсь, привьется, но только к марксистам. Петражицкая клика софистичней и осмотрительнее. Однако, полагаю, что и им это гвоздь в самый нос; а уж противники вколотят. Но я Петражу предупрежу, если не о содержании статьи, то во всяком случае о том, что «иду на них»500. Повторяю, мой поход будет им жестоким ударом.
6 декабря, воскресенье. Утром курьер от ав1устейшего, — предложение быть сегодня в 2 ч[аса] дня или в среду утром, ибо во вторник утром нельзя. Я сказал, что буду сегодня. Явился. Августейший был особенно мил и я почувствовал, что сегодня опять и уж окончательно я ему понравился и забрал его во власть моей мысли. Он слушал меня с такими послушными глазами, так подчинялся ходу моей мысли, как мальчик, начинающий влюбляться в умного учителя. Он меня направил к


234
Дневник Б. В. Никольского
Л. Майкову, — я поеду завтра же. Это будет для меня первая проверка впечатлений августейшего: из обращения Майкова я сразу пойму, что обо мне думают и говорят во Мраморном дворце. Но зачем мне быть у Майкова — совершенно не понимаю. Впрочем, на месте виднее будет. Но сегодня я был хорошо настроен, удачно говорил и удачно читал стихи. Августейший обещал прислать мне письма к нему Фета — у него их более сотни. Любопытно. — Затем пообедал дома и вечером к Оболенским. Там только свои и Дмитрий Оболенский. Разговаривали, — я читал стихи, — свои и Фета. В общем все было в порядке. От них ушел в 10 ч[асов] вечера и зашел к Перцову. Сидит, держит корректуру розановских статей. Должно быть от этого чтения — эту марку немногие выдерживают — он скучен и вял. Сидел до 12 и пешком домой. Сегодня у меня день хождений: я пешком сходил к великому князю, пешком пришел домой и пешком от Оболенских и Перцова. — Не знаю почему, но сегодня великая княгиня все время слушала из соседней комнаты наш разговор: по крайней мере она все время шуршала в дверях платьем; но я не мог оглянуться, ибо сидел спиною к двери. Когда выходил, то столкнулся лицом к лицу; но она ушла, так что я не имел повода кланяться. Она видимо куда-то ехала с великим князем, хотя была в темном платье. — Я прихожу — великий князь извиняется, что вызвал меня, — «Извините, — говорит, ведь митрополит Палладий умер». — «Помилуйте, Ваше Высочество, — в чем же тут Ваша вина? Это личное дело покойного».
16 декабря, среда. Из-за общей болезни нашей семьи так ничего и не успевал сюда внести. За это время познакомился с Майковым, сдал Марксу рукопись, получил деньги, заплатил Вольфу. Теперь только что сдал «Смесь» и могу приниматься за судопроизводство. Скорей бы все это стряхнуть с плеч! А бог весть, успею ли на первом январском заседании!
17 декабря, четверг. Какими, право, обходами заставляет нас жизнь достигать нашего призвания! Ведь, вот, — мое призвание, т. е. кафедра: как издалека подхожу я к ней и сколько ненужного и постороннего приходится сделать, чтобы отвоевать возможность делать то, к чему рожден, что всего лучше можешь сделать! Удивительно. — Но я близок к цели. Вся суть в экзамене у Г ольмстена. Завтра еду к нему для переговоров.
19 	декабря, суббота. Вчера был у Гольмстена и условился, что мой экзамен будет в феврале. Поздно — а между тем иначе нельзя: в январе одно заседание, и то перед актом, так что дела довольно и без экзаменов, а потому экзаменов на нем не производится. Идя от Гольмстена зашел за программой к Волкову, где застал Гордона. Волков очень любезно ссудил и программой, и шпаргалками, и книгами. Счастливец уже сдал все экзамены и благодушествует. — Идя от них домой (каково это — от Смольного по Николаевскому мосту или сенатским мосткам501 в тот конец Второй линии?) простудил правую сторону головы. Ночь не спал и тосковал. Болит правый бок затылка, правое ухо, правая ноздря, правый глаз и правый висок. Вообще инфлуэнца все тело ломает. Переделал очень удачно старые стихи: тогда мне только хотелось написать именно то, что теперь вышло. — У Волкова ругал Дювернуа, — Гордон заступался и вообще был видимо недоволен моею руганью. Но мне плевать. Боюсь я только, не вышло бы у меня с Дювернуа столкновения на экзамене из судопроизводства. Очень легко можем схватиться. Положим, мое положение выгодно. А только не пощадил бы его, будь мое положение даже и самое невыгодное в мире.
— 	Вчера при разговоре с Волковым и Гордоном я вновь испытывал столь знакомое мне мучительное ощущение своего невежества. Мне все время казалось, что я так


1898 год
235
мало, так неосновательно и так неглубоко знаю, что должен бы только молчать и учиться. Да это чувство меня постоянно томит. Мне столько хочется узнать, понять, передумать, что жизнь кажется бесконечно короткой. — Тут мне принесли оттиски моей статьи о Покровском и прервали поток моего красноречия. Статья таки урезана. Странно, до чего несносны эти чужие урезки. В данной статье от них пострадал смысл одного только места — стр. 376 внизу «еще более, ибо» и т. д. — и однако же меня сердят эти поправки до крайности. Хотя никогда еще моего слога не кастрировали так искусно, как в данном случае. Ну, черт их побери, проклятых.
20 	декабря, воскресенье. Несмотря на 10 гран хины (а хина на меня и в размере
5 	гран прекрасно действует) весь день еще разбит инфлуэнцой и только после обеда почувствовал существенное улучшение. Лихорадки нет, ломота в крестце прошла, верхняя правая челюсть не ноет и голова не болит; но правое ухо заложено, правый глаз немного простужен и едкий насморк остался. Кроме того от хины звенит в ушах. Голова у меня — память об «Эле». Когда я к ней ехал на целый день, то был острижен под машинку и вымыл — как часто делал — с утра голову холодной водой; и день был не холодный; но мы много были на воздухе и я жестоко простудил голову. С тех пор у меня простуда на голову прежде всего обращается. Нынче я совершенно неожиданно и незаметно простудился, переходя Неву. Было не холодно, но пронзительная сырая свежесть оттаявшего льда. — Вечером, не имея сил заниматься делом, открыл Гардтгаузена, «Mastama oder Servius Tullius»502 Брошюрку эту я уже раньше бегло прочел. Теперь, при новом чтении, я получил то же впечатление, что при первом: т. е., прочитав, я подумал: какое знакомое настроение мыслей! И тогда вспомнил, что то же настроение получилось и в первый раз. Гробница эта — драгоценнейший памятник. Но прежде всего, Гардтгаузен не оценил того, что рисунок идет слева направо, т. е. что троянская картина идет от Achmemrun к Truials503, а этрусская — от Caile Vipinas к Aule Vipinas504 Гардтгаузен по-видимому разбирает картину по плану 1-му или 2-му, а надо — по 3-му: возглавие левой стороны очевидно Патрокл505, а правой — Целий Вибенна. Картинки же против входа (Этеокл — Полиник506 и пр.) очевидно самостоятельны.
т п pi
Так вот, при объяснении правой стены надо исходить из идеи контраста: в одном случае пленники закалаются в отмщение за убитого друга, в другом — враги истребляются за освобождаемого пленника. Прибавим, что гробница построена потомками изгнанного царя, а вместе с тем — должна прославлять предков: странно было бы в усыпальнице ожидать изображение погибели, а не торжеств рода. Стало быть, правая стена изображает торжество Тархнов, сводящееся к спасению друга Вибенны. Любопытно, что двое врагов — бритые, а победители, как и освобождаемый, все бородатые: римляне бороды не носили. С другой стороны аналогия с братоубийством подкрепляется тем, что сражающиеся справа оба бородаты: видимо, этрускам пришлось биться с этрусками же, чтобы освободить друга Мастарны; но,


236
Дневник Б. В. Никольского
как ясно из бритых врагов, не с одними этрусками: смешанное население Рима. Естественно, что потомки изгнанника всего более гордились тем, как их предки имели случай жестоко мстить тем, кем изгнаны потомки. — Второе, что очень важно, — самая параллель: месть римлянам уподобляется мести Ахиллеса троянам, хотя и в виде контраста. Не имеем ли мы тут следа зарождающегося предания о троянском происхождении римлян? Если так, то надо его считать очень древним, — древнее, чем думали до сих пор. Однако, возможно и то, что художник просто хотел уподобить отношение этрусков к «грубым» римлянам отношению эллинов к «варварам» троянцам. Но даже и в таком случае мы получаем ключ к разгадке всей легенды: эллинизируясь и тщеславясь своей «культурностью», этруски выставляли себя эллинами пред италиками. Тем оставалось только подхватить: ну, так мы трояне, и прекрасно. Особенно это вышло эффектно, когда «трояне» вздули «эллинов»: вот вам и дядюшкин Карай507! Вот вам и тысячерублевые! — Наконец, самая мысль
о 	Трое была бы возможнее всего там, где этрусские поселения возникали путем колонизации с моря: оттого троянцами считали себя римляне, т. е. народ, от которого к югу шли уже морские захваты этрусков (я не верю в сухопутное господство последних непрерывно до Кампании508). — Выходит, стало быть, что Целий Вибенна попал в плен к этрусским троянцам (в которых, судя по бородатым, была и этрусская примесь), но был освобожден своим другом Мастарной. Братоубийственный элемент войны оправдывается неправотой этрусских троянцев: Cneve Tarchunies Rumach гибнет от руки Marce Camitmas509 Отсюда ясно, что ни о каком завоевании Рима этрусками не может быть и речи: тут просто две экспедиции — казаки «пошарпали»: сперва попали в плен, а потом своих отбили. Доказательством может служить, что на левой стене изображен завоеватель Трои Агамемнон, а на правой стене нет однородного с этим изображением намека. — Я в конце концов думаю, что гробница строена потомками Мастарны, т. е. (допустим) Марка Тархна, но что1 эти Тархны не имели ничего общего с Tarchunies Rumach, кроме национальности. Это родичи Мастарны, а вовсе не11 потомки его изгнанных потомков. Таким образом, гробница подсказывает серьезный пересмотр царской истории Рима, но совсем не принуждая к тем выводам, к которым приходит Гардтгаузен. По-моему из нее можно только вывести, что три последние царя были этрусскою династией и одного рода, что, стало быть, этрусские элементы римского населения не подлежат сомнению, что притом Рим вел войны с этрусками. Спрашивается, как помирить это с двойственным синойкизмом латинян с сабинцами? Я думаю, только тем, что сабинские элементы в Риме явились на глазах истории (Клавдии), и что, стало быть, первоначальный Рим был синойкизмом латинских и этрусских разбойников510 Этим все объясняется, — все этрусские влияния. А этруски вообще были нежизнеспособное племя, в противность сабинянам: последние создали патрицианский закал Рима. Естественно, что, забывая этрусков, историки неуловимо псевдоморфировали их сабинянами. Это же объясняет и то, что Рим возник на границе Этрурии и в стороне от притока сабинских полчищ. Тогда же не надо никаких этрусских завоеваний и вполне объяснимы войны с этрусками. — Вот в скудном очерке моя мысль.
— 	Вечером были родители и я пристроил мою будущую статью о Гамлете511, хотя
I Вставлено над строкой.
II Вставлено над строкой.


1898 год
237
С. Н. и очень неохотно ее принял. «И сердцу вновь наносит хладный свет неотразимые обиды»512 Наглые пошлости Глинского помещаются постоянно, а мне едва удается провести свои лучшие статьи!
21 декабря, понедельник. Удивительно, как мы все упорно сами себя отравляем. С детства я привык к чаю (кофею никогда не любил) и привык пить его помногу и постоянно. Я пил по нескольку стаканов утром и вечером и, не меньше, чем по два, после завтрака и после обеда. Немудрено, что я постоянно мучился бессонницами, которым не находил причины, так как чай стал мне первою потребностью и н[а]пр[имер] не напившись чаю вечером я часто не мог заснуть, точно от лишения. Оно и естественно: при хроническом отравлении лишиться яда мучительнее, чем продолжать отравляться; но я этого не понимал и считал вредное влияние чая просто вымыслом предрассудка. Но теперь оценил свою ошибку: вчера, желая согреться, я выпил стакан чаю, притом самого бледного, — и спал от Уг девятого утра до без четверти 11, т. е. 21А часа. Всю прочую ночь протомился бессонницей и стихами. Теперь мне ясно, почему так иссякло мое мнимое вдохновение: прекратилось отравление. Вообще моя природа очень трезвая: пива я лет до 20 совсем в рот не мог взять, вина совсем не любил, кофею не любил, да и чай долго — лет до 10-11 — пил не иначе, как пополам с молоком. Моя нервность — всецело результат отравления, которое теперь прекратилось. Возмутительны родители, которые дозволяют детям все эти проклятые возбуждающие. — За вчерашнюю бессонницу я додумался до неожиданной для себя вещи: убедился в типичной серьезности моего неверия. Я был воспитан в духе здравой, но стойкой обрядовой религиозности. Правда, она была более формальна, чем духовна, — даже значительно более формальна, чем духовна; и все же развила во мне идею ригористического долга. Техника долга во мне выработалась и я уверенно пользовался ею при каждом своем увлечении. Каждое мое увлечение бессознательно превращалось у меня в исполнение добровольной обязанности, при котором я себя не щадил и добровольно отказывался от облегчений и послаблений. Это все — результаты педагогического влияния моего отца. Ригоризм неумолимый, катоновский513; но вне его пределов — полная, чуть ли не слишком полная, свобода. Так же и я, поскольку могу и умею, воспитываю и буду воспитывать свою мелюзгу. И скажут когда-нибудь спасибо, — рано ли, поздно ли, но скажут. Ригоризм требований бессознательно внедряет в душу ребенка способность к жертве, к служению. А в этом вся цель воспитания. Гражданство создается только римским закалом. В Риме граждане, а не герои; герои — в Греции; но зато там не было истинных граждан. Там были нарядные деятели. Героев нам не надо: граждане нужны. А их-то и нет. Бороться с подлостью века можно только воспитывая отечеству стойких граждан. Одиночество королей, сказал Байрон514; а понятно ли вам одиночество гражданина?
22 декабря, вторник. Очень мало у нас денег. Просто, не знаю, как изворачиваться. Мне-то что, — мне разве что надо? Но вот Кате — туго приходится. С нашими болезнями у ней за один декабрь вышло больше 300 рублей. Ведь это ужасно. Это убийственно. — У меня такие виды: статью о Гамлете в «Исторический] вестн[ик]» упрошу листа на два — 150 р[ублей]. Из них Уг на погашение долга; уплата — ну, уплата по изготовлении статьи. Затем «Три памятника» в «Журн[ал] Министерства] нар[одного] просвещения]»515 — надеюсь, что примут. Это не больше 50 рублей. Затем — вот и все. Остаются стихи; но стихи — гроши, да и пока что... Вот постараюсь в «Исторический] вестн[ик]» статью о Пушкине приладить, — авось


238
Дневник Б. В. Никольского
примут? Чего доброго, рубликов на 200 выйдет... Тогда я ожил. Но ведь это все когда еще будет; а до тех пор — Боже мой, как плохо! Суоминнену по 15 р[ублей] в месяц, Риккеру запоздал с 50 рублями, Вольфу заплатить еще около 80 р[ублей], да Кате 100 р[ублей] добыть, итого 230+15+15+15+15... и т. д. Интеграл. А я в лучшем случае едва-едва 250 р[ублей] заработаю. Жутко становится. Ведь у меня около 7000 долгу. О, ventum horribilem atque pestilentem!516 — Сегодня, больной и не могши зубрить, перевел — и по-видимому удачно — Ног. III 30, а что того важнее — исправил удивительно счастливо ex humili potens517 Это редко удавшаяся догадка. Поздравляю себя. — Что-то обдумывал... Да: у меня давно шевелится мысль, что мы неправильно считаем обязательственными отношения, возникающие из каких бы то ни было источников, кроме контракта. Точно ли дозволительно считать обязательством то, что мы называем obligatio ex delicto518? — Ив связи с этою мыслью совершенно назрело во мне скептическое отношение к самому понятию «юридического отношения». Я думаю, никто в мире не знает, что такое «юридическое отношение». Только умные довольствуются «провизорно»519 словом, все собираясь «в свободную минуту хорошенько позаняться этим вопросом», а дураки веруют в слово и придумывают ему глупый смысл. Их опровергают. Время идет. И все радуются «прогрессу науки».
24 	декабря, четверг. Через С. Н., неизвестно, откуда и как, получил 2 оттиска рецензии Пергамента520 Рецензия в общем дельная и толковая, но по тону — видимо, урезанная в редакции (или по требованиям редакции). Полемическая часть донельзя слаба и сплошь основана на недоразумениях. Он книгу прочел довольно поверхностно и кое-чего прямо не доглядел. Но мне все-таки весьма приятна эта рецензия. Приятна прежде всего бессилием что-нибудь основательное мне возразить и бессилием вообще одолеть мою книгу; затем приятно, что в «Zeitschrift der Savigny- Stiftung»521 рецензия в 10 страниц, — это большой успех; наконец, приятно и то, что хоть в общих чертах моя книга изложена для немцев. Но в общем эта рецензия ни в чем не превзошла моих ожиданий, — разве только серьезностью тона и вообще дельностью. Но тут ему помог немецкий язык и вообще немецкий стиль критики.
— 	Любопытно, через кого и как это мне прислано.
26 	декабря, суббота. Все еще не выхожу, хотя мне значительно лучше. Сегодня зажигали елку. Володька был очень доволен. Смешно поверить, как я этого ждал. Мне ужасно хотелось, чтобы он суетился, шумел, прыгал, — чтобы видно было, что ему весело. Все это было и я ужасно был рад. — Письмо к Тейбнеру522 с предложением издать перевод моих «XII таблиц» готово. Очень бы хотелось, чтобы это дело устроилось. Я никому не скажу, что инициатива исходит от меня, — да оно и несущественно; а самый факт появления перевода был бы мне в высшей степени приятен. Если Трампедах не возьмется, попробую привлечь к делу Цейдлера. — Статья Чичерина с розгою Петражицкому. Вполне справедливо и верно: недостаток философского духа, неспособность подняться над Йерингом, которого он отрицает, наивный социализм, не понимающий личности и правосудия, наконец, нелепая цивильная политика; но на ошибке основано обвинение Петражицкого в смешении права с политикой: это уж прямо вздор. — Вечером были Ольга и Игорь. Игорь очень стесняющийся и неприятный. Его за очень грязную проделку выгнали, — это видно по всему. Авось урок ему пойдет на пользу; хотя при его легкомыслии и испорченности трудно надеяться. Из него может выйти только аферист, — хорошо еще, коли ординарный. Но трудно не оподлиться в атмосфере наживы. — Думал,


1898 год
239
думал, — и решил объявить два курса в будущем году: и догму, и историю. Жить нечем. Диссертацию буду писать, но едва ли успею кончить. А не объявить двух курсов — немыслимо: жить нечем. — Но диссертацию я не откладываю. Пока мои планы таковы: экзамен из судопроизводства, корректура и указатели к Фету, защита диссертации и в то же время статьи о Гамлете, Пушкине, м[ожет] б[ыть] Петраже, м[ожет] б[ыть] Шопенгауэре, переработка «XII т[аблиц]» (если устроится перевод), собирание материалов к докторской диссертации, чтение и подготовление к обоим курсам. Работы за глаза довольно. Есть и еще маленький план и туманные надежды, — но о них нечего и думать. Надо вот стихи печатать поупрямее.
29 декабря, вторник. Вчера вышел в первый раз после болезни; вчера же отправил письмо Тейбнеру. Посмотрим, что из этого всего выйдет. Сегодня был у Саломонов ненадолго. Нового что-то ничего ниоткуда. — В новый год утром запишусь у великого князя и оставлю карточку Зеленому. — Нынче ждановские будут у нас in corpore1 встречать новый год. — Беспокоит меня, — напечатает подлец Буренин мою новогоднюю пьесу или нет? В ней стихов на 22 р[ублей] Коли напечатает, я попробую Марксу продать стихов рублей на 100. Деньги очень нужны: у нас их совсем нынче не водится.
30 декабря, среда. Сегодня весь день одолевал и одолел — хотя нерешительно — Dig. 41, 2, 33. Воистину каторжный текст. Данное толкование — единственное возможное; но плохо дело, если таково единственное возможное толкование. Во всяком случае это не бредни Шлоссманна523
31 декабря, четверг. Колесов мне сказал в магазине, что С. Н. очень болен. Я заехал, — оказалось, точно, плохо. Положение не безнадежно, но очень серьезно. Грустное событие, — под самый новый год. Будем надеяться, — ибо что же и делать под новый год, как не надеяться, тем более, что всегда и во всех обстоятельствах жизни надеялся.
1 	Все вместе (лат.).


1899 год
1 	января, пятница. Вчера с Олей встретили втроем новый год. Встретили спокойно, — не грустно, и даже весело; много смеялись; но у всех нас на душе были и ожидания, и заботы и огорчения. Болезнь С. Н. нас беспокоила; я волновался, — напечатает ли Буренин мои стихи; новый год обещал новые расходы и не обещал новых доходов. Но в конце концов веселая минута восторжествовала. Сегодня убедился, что стихов в «Новом времени» нет. Вот, — предоставляю Вам, кто будет со временем читать и любить мои стихи: подумайте, сколько обид, сколько тупого и наглого непонимания! Но я решил не опускать рук и добиваться. Пусть новые обиды, новое душенье моих стихов, — а я таки заставлю вас меня выслушать!
— 	Сперва к Саломонам, которые к счастью не принимали. От них к Лассимам. Все так же ничтожны и тщеславны. Ни говорить, ни думать не могут ни о чем, кроме двух новых микиных платьев (одно было надето — безобразие: грубо, тяжело и висло; материя для эффектного туалета, — а на ней кажется рогожей) и их обедов, которые они теперь усердно задают. Видел девочку — подросла, сама ходит гулять. Миленькая, но какая-то жалкая. — От них к Л. И., которая всецело поглощена ожиданием смерти своего Кириллыча. Агония длится уже неделями. — Оттуда оставил карточку Зеленому и записался у великого князя. Швейцару запрещено принимать на чай. Удобно и деликатно, но ему жестокий удар. От них к Дворцовому спуску и на Мытную набережную по льду, а затем на Ждановку. Мать лежит совсем слабая и больная. У них холодно и угрюмо. Тяжело там живется. Ничего нового, — одни разговоры. — Оттуда к тетке, — все это с самого начала пешком. Тетка тоже больна, но на ногах. Была мне рада. От нее узнал (дошло через Лассимов, и сомнительно; но — увы! — правдоподобно) подкладку Игоревой отставки. Было раньше известно, что его уволили по настоянию товарищей; но последние потребовали от начальства его увольнения потому, что он украл у кого-то из них 57 рублей. Он и раньше таскал и зажиливал, хотя мелочи; ему наконец пригрозили, что, если он не уймется, его удалят, — т. е. попросят начальство его удалить. Он тем не менее украл. Верю, что нечто вроде могло быть. Не ручаюсь, что он именно украл (хотя в наш первый с Катей приезд на Ждановку у меня из портмоне пропал золотой: золотой был заветный и лежал во внутреннем отделении; пока мы сидели с матерью, Игорь уходил в прихожую; когда мы вышли, я вынул портмоне из кармана пальто и заметил, что среднее отделение плохо застегнуто; посмотрел — а золотого там и нет), — но вполне верю, что мазурнически пытался не отдать долга и т. п. Жаль, ибо история идет по городу и дуры вроде Мики ее же раздувают и преувеличивают. Выдрать бы негодяя розгами, — но думаю, что теперь поздно. А между тем у меня духа не хватает его осуждать. Но где правда? Он лжет без памяти, — лжет даже без надобности, даже без забот о правдоподобии; мать молчит; остальные все фантазируют. Конечно, он — дрянь; но таким его сделала мать. Вместо суровой, железной дисциплины, вместо требований и взысканий, вместо страха (на его натуру страх действует великолепно, — он именно из тех, про кого розга писана), она его распускала, во всем потакала, все покрывала, давала во всем волю и на все деньги. В результате, чувство стыда ему вовсе не знакомо, совесть молчит, — осталась только дрянная, гаденькая распущенность. Самолюбия нет, стыда нет,


1899 год
241
интересов нет, о чувстве долга нечего и поминать, — вполне естественно то, что случилось, особенно, когда принять во внимание, что при ничтожестве его в нем живут все наши дурные влечения, все наши страсти и страстишки, которые так тяжело и трудно подавлять, которые так живучи и непокорны. Нам, суровым, упрямым и сильным, — нам тяжело собою владеть; что же он может, — дряблый, жалкий, ничтожный, — и заносчиво дерзкий и рабски трусливый? — Жаль, — но этого надо было ждать. Исправит ли его этот урок? Надежды мало. Боюсь я — между нами — что он раскрадывает и распродает букинистам по частям библиотеку отца. И — чего доброго — мать и тут смотрит сквозь пальцы... Мрачная судьба.
— 	От тетки на конке завез карточку Майкову и на конке же к М. И. Ш. Там все по-старому. От них на извозчике к С. Н. Значительно лучше обоим. Нового и тут ничего. — На конке домой. — Wer erfreute sich des Lebens, des in seine Tiefen blickt1! — Невеселое сознание для нового года. Но не будем унывать. Будем тверды, — это главное. — Сегодня получил утром карточку от Юока — ответ на мой оттиск. Пусть эта единственная карточка — т. е. единственное полученное мною поздравление к новому году — послужит мне хорошим предзнаменованием: пусть явятся удачи по римскому праву. Буренин стихов не напечатал, — ну, пусть хоть с Тейб- нером дело выгорит. — Эти дни читаю письма Шопенгауэра. Какая грубость, какое противное самодовольство и какая наивная грубость черствейшего, мизернейшего эгоизма! Вот человек, который каждое чувство как бревно ворочал. Ни тени деликатности, сердечности, ни тени самонедовольства, ни тени величия. В его успехах ему всего дороже унижение врагов. Ребяческое тщеславие, — и все так узко, так мелко, «так все полно самим собой». — «А ты чем полон?... Сам собой? — Ты полон дрянью, милый мой»524 — В этом человеке не было и тени достоинства, — а какое же величие без достоинства! Да, Бисмарк сидит в каждом немце. Чем больше удивляюсь силе немца, тем больше его презираю. Сильный, но презренный народ. И их сила им ни к чему. Немец почти несокрушим, если стать на шахматную доску его личности. Но если на нее не становиться — вы им смело можете играть. Вне этой доски он ничего не признает и не понимает. Оттого немцев «только ленивый и не бил»525 Немец, когда его били, просто не признавал, что его бьют, и сдавался, — точно так же, как француз, когда его били, делал вид, что сдается по рассуждению, по здравому смыслу, а не потому, что его побили. Оттого же немцы сильны в своей технике, но не могут выдержать гибкой, подвижной, партизанской натуры русского человека. В сказках есть шапка-невидимка: от немца эта шапка — сойти с его шахматной доски. Немец или верит, или не верит, и никогда не поймет, что умному человеку так же легко играть на тупом недоверии, как на тупом доверии. Немец хочет доверять, и разочаровывается, но опять-таки уж навсегда. Он не может и доверять, и не доверять тому же лицу, — смотря по обстоятельствам. Он не понимает, что обмануть недоверие чуть ли не легче, нежели доверие. Немец самодоволен; он не способен себя осуждать или презирать, и потому, чем он наглее, тем, в сущности, менее презирает. Да так оно и есть. Презрение, истинное, спокойное презрение не может не быть мягким, терпеливым и снисходительным. Любить людей всего легче, когда их презираешь. Любить — т. е. жалеть, как мы любя жалеем скотов, насекомых и т. д. Нужно чувствовать в себе много величия, чтобы
1 	Кто радовался жизни, сокрытой в глубинах! (нем.)
16 	Зак. 3719


242
Дневник Б. В. Никольского
прощать людям; а это и есть «любви сиянье высшее — презренье». Я разумею презрение не в смысле больной страсти бессилия, но в смысле сознания всего младшинства других пред нами. — Ну, новый год настал: принеси удачу, новый год. Я «от печали не прочь»526, но я не выношу однообразия.
2 января, суббота. Мучаюсь над заинтересовавшим меня вопросом о представительстве. По-видимому, его можно конструировать только на почве контрактной (не вещной!) bona fides1. Почему заключенный представителем контракт обязателен для представляемого? Потому, что он сам должен бы был заключить именно такой же контракт в виду своей цели, ради которой он и дал доверенность. — «Но сам я сумел бы лучше». — Тогда и делали бы сами; а раз доверились представителю, требуйте от него в пределе bona fides, т. е. diligentiam11 и деловитость quam in suis111. Он лучше все равно не мог. — «Но он обманул мое доверие». — De te quaeri debesIV: ты доверился, и только потому доверился твой контрагент; за свою ошибку платись сам: иначе вышло бы, что ты ошибся, а другой платись! — Итак, основание представительства в том, что в отношении цели — сделки fungibilesv Сам ты не мог бы сделать лучше: какой же у тебя резон отказываться от сделки, сделанной ради той же цели? На этом построена и negotiorum gestio527; но в представительстве все гораздо проще: там есть доверие. Neg[otiorum] gestio, опека, попечительство, представительство, — все построено на том же: лицо, или его подкладка — хозяйство, есть учреждение, которое живет; его потребности можно рассчитать и должно соответственно удовлетворить; там, где удовлетворена потребность хозяйства, удовлетворено лицо; где оно удовлетворено bona fide, отговорки не принимаются. — В основе это ясно; но по существу еще не выносилось.
3 января, воскресенье. Весь день тщетно думал о представительстве. Додумался лишь до одного положения: «кто хочет цели, хочет средств». Но только этот тезис нас не спасает и теория фикции528 все-таки самая лучшая. Не знаю, что из всего этого выйдет. — Вторая очень важная мысль, которая зато клонится — как и первоначальные мои мысли, после мной опять отброшенные — к отрицанию представительства, состоит в том, что сделки чрез представителя заключаются не с представляемым А и не с Б, его представителем, но с «представителем А». ErgoVI, воля не Л и не Б, но представителя A : officium mandatariivn Т. е. я заключаю договор не с А. Н. Челищевым и не с А. Н. Вейштортом, а с управляющим Любанским имением Челищева, причем вовсе не существенно, кто этот управляющий. Как я волен создать фирму, так волен создать и представителя. В этом смысле представительство родственно бумагам на предьявителя, где несущественно, кто предъявитель: так и в представительстве несущественно, кто представитель. Иначе: сделка совершается не с А. А. А. и не с Б. Б. Б., но с приватно-официальным лицом, с учреждением, т. е. с прекарным лицом519 — Вот этот ряд мыслей по-моему
I Добросовестность (лат.).
II Старание, заботливость (лат.).
III Которую он проявляет в отношении своих дел (лат.).
IV Ты должен о себе доискиваться сам (лат.; юридическая пословица).
у Взаимозаменяемые (лат.).
VI Итак, следовательно (лат.).
vn Обязанность мандатария (поверенного) (лат.).


1899 год
243
жизнеспособнее. Но он сводится к отрицанию представительства, отождествляя его в нашем государстве с его свободной личностью с рабами, подвластными и пр. античного государства. У нас прекарное лицо является плюсом к лицу; а там оно (-1 )+х. У нас прекарное лицо = 1+х; а там (-1)+х. — Перед обедом навестил С. Н., которому гораздо лучше. Мой диагноз оказался верным: у него был инфаркт легких. Там узнал, что мои стихи были поставлены, но выкинуты самим Сувориным, который нашел их не подходящими к новогоднему № и способными «не понравиться публике». — Что же делать? Не привыкать стать к таким приключениям. — Взял прочесть статью Модестова530 — плохая, но семинарски-наглая и учено-шарлатанская компиляция. Из нее только извлек, что новейшее языкознание отрицает особенно тесное доисторическое родство греков и италийцев. Это мне ново, но очень нравится. Весьма полно смысла и открытий то, что италийцы ближе к кельтам, чем к грекам. Весьма вероятно. — Прочее по Гельбигу531 с жиденьким гарниром из итальянских археологов. — Пока я был у родителей, у нас сидел шталмейстер532 Катя говорит, что ему хочется через меня провести в «Исторический] вестн[ик]» отрывки из своего отчета с иллюстрациями533 Посмотрим. Хоть я не люблю его, но ему я кое- чем обязан и считаю себя его должником; значит, надо сделать, что могу. Это тем охотнее, что теперь мне он сам ни для чего не нужен, — я на службу не собираюсь.
4 января, понедельник. Отдал вчерашний визит Коневу. Вечером получил от С. Н. на растерзание «Ж[урнал] Министерства] н[ародного] просвещения]» за прошлый год. Мне пришла идея выдрать все, что мне интересно и переплести в одну книгу. Сказано — сделано. Теперь мне это ужасно нравится и я намерен каждый год так поступать. На этих же днях отдам в переплет. — Но — Финансы — ужасны. Совсем не понимаю, как мы будем изворачиваться. Катя уверяет, что она выиграет 200 тысяч. Это, конечно, всего проще. — Скорей бы сдать экзамен. Теперь я буду «Смесь» готовить, а затем зубрить. — Вчерашние мысли о представительстве мне нравятся, но только боюсь себе верить. Главное, что хорошо, — это как мое прекарное лицо прекрасно подходит. Сегодня я подумывал, не пригодится ли эта конструкция и в уголовном праве для понимания «злоупотребления доверием». Что она годится для представительства, бумаг на предъявителя, договоров в пользу третьих лиц и т. п., — это я уж и теперь вижу. Предьявитель есть именно прекарное лицо для Sondergut1, для обязательства на предьявителя. Впрочем, все это еще только не выносившиеся намеки.
6 января, среда. Вчера получил от великого князя на прочтение его переписку с Фетом. Это прелестная переписка, в которой обоих корреспондентов поневоле любишь. Я ее одним духом прочел от строки до строки с величайшим наслаждением. О Фете я не узнал почти ничего нового, но зато познакомился с самим великим князем очень хорошо. Он еще лучше, чем показался мне с первых встреч. Это истинно милый и хороший человек, которого нельзя не любить. — Что Фет ему льстил — я не верю. Это было искреннейшее восхищение. Он от души восхищался, тем более, что великий князь несомненно все больше ему подражал. — Тут же я познакомился со многими ненапечатанными стихотворениями августейшего, в числе которых есть премилые. Но в общем у него нет ничего цельного, выдержанного. То вдруг после прелестной строчки подпустит такое младенческое благонравие, что зубам больно
1 Раздельного владения имуществом (нем.).


244
Дневник Б. В. Никольского
станет, то хватит дубовый, безвкуснейший стишгаце. Отдельные строчки, отдельные куплеты, — вот и все. Кроме того две-три милых пьески. Но теплично это и слишком благонравно для поэзии. Чувства, впечатления, — так все утонченно, что надо быть невыразимо даровитым поэтом, чтобы не сфальшивить; а он читает других поэтов, у которых все проще, жизненнее, и если утонченно, то иначе. Есть утонченности, до которых никогда не додуматься, если не поголодать. Кроме того, есть темы, которых он не должен бы касаться, — а он по наивности их затрагивает. Оттого и выходит, что его пьесы-то фальшивят парентирсом534, то противоположною крайностью — сдержанностью и наивною безболезненностью там, где нужна страсть. Он так детски незнаком с жизнью, что не понимает, когда выходит из круга тепличных тем. И каким гражданином, каким боевым ветераном жизни, каким закаленным бедами и тревогами мужем является перед ним Фет! С одной стороны — послушание, самообладание, тепличное опусканье глаз и замыканье сердца перед действительностью и атрофирование всего гражданского в обязанностях сана и такта; с другой — пылкое, зоркое, не знающее меры, но знающее долг уменье не пугаясь глядеть жизни в глаза, чуждое всякой сентиментальности, но дышащее мужественным дерзновением. У Фета наболели его горячие консервативные мысли, он, ничего не добиваясь, рискует теми отношениями, которыми так дорожит, — но в ответ получает только опусканье глазок и избавляющие от необходимости отвечать гражданскою речью на речь гражданина бессодержательно-любезные телеграммы. Я не осуждаю, — иначе ведь и нельзя; но при этих условиях опасно браться за поэзию. Я думаю, что ему всего лучше могли бы удаваться молитвенно-мистические пьесы. Его лучшие стихи — «Но да исправится, как дым Благоуханного кадила Моя молитва пред Тобой». Ему бы следовало читать добротолюбие и не «перелагать» (по звуку так же мало, как и по существу, отличается от перелыгать) молитвы, но искренно выражать молитвенные настроения. Тут и фальши легче избежать, и всякого пересола, и всякой излишней сладости. Семейные же его пьесы и патриотические строчки — нестерпимы. Описания бледны. Он не умеет найти поэзию своей жизни, а тянется в поэзию чужой жизни. Вот ничего и не выходит. Его «солдатская поэзия» — чепуха. И тут есть поэзия, — но надо ее уметь найти. — Но сам он хороший и сердечный человек, — хотя жаль мне, что так много частью уменья, частью выделки в этой сердечности и обаятельности. — Сегодня я отправил письмо с благодарностью за присылку и несколькими сведениями об издании. — Он в письме к Фету говорит, что тщеславен: ему льстят такие переписки. В том, что он мне эту переписку прислал больше милого желания похвастаться, чем доверия ко мне, — хотя, как кажется, есть и доверие. Во всяком случае я с увлечением читал ее весь вчерашний день.
— От Тейбнера еще нет ответа: к добру или к худу?
8 	января, пятница. К худу: вчера получил «отклоняющее» письмо. Жаль. Собственно еще не все потеряно, — н[а]пр[имер] если принять на себя часть издержек; но где на это деньги? — Вчера был у родителей. С. Н. гораздо лучше, но он совершенно не умеет хворать: работает через силу — и страшно слабеет. — Сегодня был в магазине, Анисимов сообщил, что уже теперь на 830 подписчиков больше против прошлого года. Январскую книжку печатают в 9500 экземпляров. Недурно.
— Вечером пошел навестить Чичерина, — а его, подлеца, и дома нет. По дороге встретил Петражицкого, куда-то спешившего. Обменялись несколькими словами.
— А утром был Гейне, вернувший программу Гордона. Моя библиотека произвела на него огромное впечатление. Прежде мне это льстило, но теперь вызывает


1899 год
245
мысль о переездах. — Завтра и 10-го должен изготовить «Смесь». Затем пойдет зубреж. — Ах, скорей бы, скорее стряхнуть с плеч эту пытку!
9 	января, суббота. Завтра надеюсь кончить «Смесь». — За последние 2-3 года мне часто приходит мысль о том, что такое, в сущности, юридическое отношение. Я долго думал, что это — бесполезная гайка, которая застряла в системе именно в силу своей бесполезности. Но, примерно год, я стал возвращаться к мысли об этом понятии. Ввел его Савиньи, — и ввел, как вижу, руководясь глубоким научным инстинктом. Но он не додумал своей мысли до конца. Для того, чтобы понять меня, достаточно прочесть со вниманием § 4 и 52 его «Системы»535 Он был близок к сознанию того, что право не при чем в юридическом отношении: он намекает, что мысль о праве, как основе юридического отношения, только при споре или нарушении всплывает сознательно. А ведь в этом вся и суть. Где кончается quaestio facti1, начинается quaestio iurus11, а где кончается quaestio iurus, начинается юридическое отношение. Юридический факт и юридическое отношение правильно, хотя и на ощупь, различены в науке и их отождествление Петражицким — очень предательская мысль, погибельная для его теории, как я теперь думаю. Юридический факт предшествует диалектически праву, а право диалектически предшествует юридическому отношению. И потому ошибочно учение Савиньи, будто юридическим отношением называется отношение лица к лицу, определяемое правовою нормою. Это совсем не то. Юридическое отношение возможно и между лицом и вещью. Юридическим отношением по-моему должно считать каждое реальное отношение, каждую связь между человеком и любым явлением или объектом мира, которая потенциально поддается юридической конструкции, — и, разумеется, даже, если поддается, то все же лишь поскольку она поддается. Мое отношение к погоде, к молнии, к звездам, к поэзии, к научным теориям, не есть юридическое отношение. Мое отношение к книгам — уже юридическое отношение. Оно состоит в том, что эти книги стоят там, где я их поставил, что я ими пользуюсь или не пользуюсь, смотря по надобности или усмотрению, — словом, в том, что они —мои. Назвать это отношение фактом можно только в неточном переносном смысле слова. Напротив, юридическим фактом будет то, что мою книгу кто-нибудь зальет чернилами, что книги сгорят в пожаре, что я сойду с ума, умру. Следовательно, под юридическим отношением разумеется всякая связь между отдельными единицами мировой бытности (объектами), которая поддается и поскольку она поддается юридической конструкции. Еще иначе: всякая реальная единица (произвольная111) правонаучного познания называется юридическим отношением. Всякая необходимая реальная единица правонаучного познания называется юридическим учреждением. Всякое изменение, влекущее за собой юридические последствия, называется юридическим фактом. — Впрочем, боюсь вдаваться в эти отвлеченности. Ограничусь вот чем. Выражаясь философски, юридическим отношением называется всякое сопоставление объектов представления с волею реального лица, если и поскольку это сопоставление поддается как единое диалектическое целое юридической конструкции.
— 	Это «темно и вяло», и даже романтизмом этого никто не назовет. Достаточно
I Вопрос факта (лат.).
II Вопрос права (лат.).
III Перед этим словом в скобках зачеркнуто: необходимая или.


246
Дневник Б. В. Никольского
отметить главное: 1, юридическое отношение есть сопоставление, — разумеется: мысленное; т. е., оно не реальное что-либо, а чисто субъективное понятие. 2, оно есть сопоставление с реальною волею: с чем бы то ни было другим — уже неюридическое отношение. 3, сопоставление объектов представления, т. е. и вещей, и лиц, и чего угодно. 4, сопоставление, поддающееся юридической конструкции как единое целое, т. е., стало быть, не произвольный агломерат1, а диалектический минимум, как единое целое. — Ну, это только набросок a la fourchette — sur Геаи11
За время моих экзаменов я очень много и очень трезво передумал и кое-чего, без хвастовства скажу, добился. Но сколько еще темного впереди и как еще мало достигнуто! Хотя главное, кажется, достигнуто: поняв, что такое право, я взял быка за рога.
10 	января, воскресенье. Днем Катя упросила меня ехать с ней и с Володькой к родителям, а все прочее время заняло чтение 19 тома «Zeitschrift der Savigny- Stiftung». В общем этот том неинтересен; но мне очень любопытны вялая, громоздкая и беспомощно-ученая статья Эрмана о Покровском536, совпадающая во многом с моею статьею537, и рецензия Пергамента538, которая мне уже известна. Благодатнейшее известие — заметка Моммсена о новой рукописи Гая539. Даже те две строки, которые прочтены, вносят важную поправку в наш текст. Что бы это был за восторг, если бы из Отенской рукописи удалось восполнить пробелы четвертой книги Гая! Хоть отчасти бы! — Вообще же 19-й том — завоевание русской науки. Петражицкий, Покровский, Пергамент, Зелер, Никольский, Трампедах, — во всех видах наша зарождающаяся романистика. Меня разбирает охота послать им в переработанном виде мое исследование о lex Aebutia540, дополнив его новыми данными, соображениями и обзором литературы. Но успею ли за множеством предстоящих других работ и занятий? — Эрман говорит то же, что и я чувствую. Руководительство наукою права переходит к России. Немцы сами, дурачье, не понимают, чего себя добровольно лишили в римском праве. Легко сказать! — Петражицкий прошлой весной говорил мне, будто бы Тур собирается писать обо мне в «Kritische Viertel- jahresschrift»541
12 	января, вторник. С каждым днем все более убеждаюсь, что чрезвычайно удачно выбрал тему своей докторской диссертации. Она по-видимому незначительна и трудна; на самом же деле удивительно богата, интересна и податлива на разработку. Ею пренебрегали и потому множество касающихся ее текстов по разнообразнейшим вопросам права подвергались так сказать однобоким толкованиям,
«-» 542 гж
падали — и не поддавались никакои экзегезе Я их всех поднимаю и всем возвращаю их простой и ясный смысл. Вопросы о недействительности и конвалес-
543 544 545
ценции сделок , о традиции , о владении pro possessore , о плодах, о дарении, о делегации546, о натуральном обязательстве547, о давности, об обогащении, — какое множество любопытнейших проблем! Даже вопрос о представительстве — Cod. 4, 50, 6 — получает новый свет. Искусно разработав этот частный вопрос семейного права, вы разом обогащаете всю систему пандектного права. И притом тема соприкасается со множеством русских диссертаций, не говоря уже о том, что вообще семейному римскому праву сравнительно повезло в России. — Дела мои
I Агломерат (лат.) — неупорядоченное скопление.
II Наскоро, поверхностно (фр.).


1899 год
247
не так плохи, как может показаться; но беда в том, что они кажутся плохими Кате и потому она думает, что, будто бы, в этих «плохих делах» причина всех ее бед и огорчений: и того, что мы все хворали, и того, что ее упрямство приводит ее к неприятностям, и того, что она утомлена слишком продолжительным кормлением, которое ей вредно, но которого она из духа противоречия, т. е. того же утомления, ни за что не прекращает и т. д. Ее мнительность и упрямство — это мое воображение; а вот наши «плохие дела» (при 4 прислугах и поденщице прачке, прелестной даровой1 квартире и примерно 140 рублях в месяц, не считая около 300-400 рублей, которые она получает от родителей) — вот это корень зла. Я ее не обвиняю, и себя не оправдываю; я только говорю, что все это вместе меня утомляет и невольно иногда настраивает уныло вопреки очевидности. В общем мои планы таковы: я объявляю с осени два курса, истории и догмы548; от Суворина продолжаю брать деньги. К Рождеству я получаю minimum 1000 рублей (запишется же у меня хоть по 100 человек на 1-м и 2-м курсе!); к Пасхе надеюсь получить 2000. Для удобного составления диссертации и подготовки к лекциям мне нужно книг рублей на 600. Я получаю их теперь же с обязательством уплатить не позже июня 1900 г. и летом работаю. В декабре из 1000 р[ублей] вычитаю 200 — остается 800 р[ублей]. Этого должно хватить на 5 месяцев, особенно, если прибавить к ним 200 р[ублей] за «Смесь» (5 мес[яцев] по 40 р[ублей]) и м[ожет] б[ыть] маленькие литературные заработки. Однако я жалованье продолжаю получать, что составит за 5 мес[яцев] 600 рублей. Из них 100 плачу Мейендорфу, 300 р[ублей] Риккеру, остальное — портному. В апреле получаю 2000 р[ублей] Вольфу плачу 400 р[ублей]. Остается 1600 р[ублей], которых со «Смесью» должно хватить на 9 месяцев (1600+360/9) = 220 р[ублей] в месяц (примерно), считая, однако, и дачу. — Все эти расчеты меняются, если, чего Боже упаси, умрет С. Н. Тогда у нас (квартира 65 р[ублей] и дров рублей на 15 в месяц) остается всего 140 р[ублей], т. е. теперешние деньги. — Разумеется, вся картина меняется, если мне дадут проектированное место помощника Ефимова с 1200 р[ублей] жалованья. Тогда я все долги уплачиваю из суворинского жалованья и перестаю его брать, чтобы затем начать и этот долг погашать умеренными взносами, по мере улучшения моих дел, ибо 1900-1901 академический год наверное даст мне (по 2 курсам) не меньше 4000 р[ублей] гонорару. Словом, только бы протянуть до декабря 1899 года — и я начинаю выпутываться. Но теперь, конечно, как всегда под наступление перелома и первое время после него, самое отчаянное время.
— 	Если же С. Н., дай Бог старику здоровья, оправится вполне и проживет еще года 2, то я вполне спасен от всех бед и неудач. — Выражаясь кратко, мой план: при помощи гонорарных денег перевести все мои долги на Суворина, передохнуть и начать ему выплачивать мой долг. Если ничего особенно тяжелого на меня не свалится, то этот план вполне осуществим. Остается только печатание диссертации, — т. е. не столько печатание, сколько составление и затем печатание. Судя по всему, я нынче, т. е. до весны 1900 года, едва ли успею ее написать, ибо 2 курса одновременно — не шутка, несмотря на мою солидную подготовку. Летом я буду просто читать источники и собирать материалы в литературе, — хотя очень меня соблазняет написать по-немецки о lex Aebutia для «Zeitschrift der Savigny Stiftung». He знаю, как поспею. План моей диссертации у меня уже начинает веско вынашиваться. Это
1 Вставлено над строкой.


248
Дневник Б. В. Никольского
уже не viscera, но foetus549. Я чувствую, что он сам по себе, что в нем есть какая-то самобытная диалектическая судорога. Но большой труд — собирать материалы: прочесть весь Corpus iuris550, кроме институций, Codex Theodosianus551 и сличить результаты по Феофилу и Василикам552 Остальное уже сделано. Затем пойдет сортировка и сводка материала. Это одно должно занять недель шесть, если не больше (считая, что я в то же время готовлюсь к лекциям и обдумываю свои курсы). Правда, что одновременно с дарениями между супругами я собираю и материал для actio in factum553 и officium iudicis1. Кстати, у меня теперь вполне выработалось понятие об officium iudicis. Мы строим наше государственное управление на представительстве властей; а надо строить на мандате. И вот — officium iudicis есть мандат; оттого iudex lisem suam facit554: в случае представительства это немыслимо. Моя теория законного управления именно сводится к поручению управления, против современного представительного управления. — Если С. Н. не умрет до окончания диссертации, то мое дело в шляпе; он все устроит. — Теперь вот что. Стихи мои необходимо пустить на Пушкинскую премию. Нынче вероятно представит Случев- ский и с ним состязаться мне не расчет. Если же эта история выгорит — тогда на моей улице праздник. Я надеюсь, что великий князь надоумит академиков поручить мне разбор кого-нибудь из соискателей Пушкинской премии. Денег это не принесет, но узелок с академией завяжется. Не знаю, удастся ли издать мои стихи через Суворина. Через Маркса я и пробовать не решаюсь. — А там можно будет и Катулла издать на академический счет, сперва по-латыни, потом по-русски, и последнее вновь предъявить на Пушкинскую премию. Вот на что я надеюсь и на что рассчитываю. А теперь я надеюсь, что завтра кончу «Смесь» и с 14-го примусь за зубреж. — Боюсь я, не задержали бы мне диссертацию. Надо написать об этом Гольмстену и повидаться с Ефимовым и Фойницким. — Осел Адамович издал свой «Встречный иск»555 Я печатно промолчу. Не убо прииде час мой556
13 	января, среда. «Смеси» все еще не кончил. Вечером никого не было. Думаю о философском понятии «отношения». В нем бездна содержания. Я и раньше о нем задумывался. Любопытна разница: «отношение чего к чему» и «отношение между чем и чем». Вообще, не решив этой задачи, мне трудно было бы идти вперед.
15 	января, пятница. Ни вчера, ни сегодня «Смеси» не кончил и ничего не делал. Не знаю, отчего это я так распустился и разленился. Вчера днем я должен был ехать Кате за деньгами, а сегодня у нас были сперва Мика, а затем Ольга; Ольга пришла, когда Катя была у портнихи и у Евгении. — Думаю, сколько могу, о юридическом отношении. Сегодня кое-что придумал, — но это все еще не то. Нельзя начинать с таких отвлеченных понятий. Т. е., собственно, нельзя с них не начинать; но установить их можно только после долгих лет. Надо построить общую теорию права — ив клочья растерзать ее на частностях положительной догмы. Создать новую теорию — и вновь углубиться в догму, во все ее частности. Общей теории на это не хватит. Нужно вновь вернуться к общим понятиям, установить их, — и опять в детали положительного права. Лишь после нескольких таких похождений можно достигнуть прочных научных обобщений, которые бы объединяли все разнообразие догматики в немногих утонченных понятиях, и вместе с тем роднились бы с высшими философскими учениями. Нужно найти фокус догмы и теории и притом фокус
1 Должностные обязанности и полномочия судьи (лат.).


1899 год
249
диалектический, а не пропедевтический557, — не допуская ни малейшей аберрации. Трудно. Нужно быть и философом, и хозяином в деталях положительной догмы, — соединение, никогда еще, сколько знаю, не встречавшееся. Притом нужно чрезвычайно строгое равновесие: ни догматик философу, ни философ догматику ничем не должны поступаться. Картезианская достоверность до крайних подробностей в обе стороны! — Для этого должно быть героем знания. А для этого надо быть художником. Без художественного дара немыслимо истинное научное величие.
Думал еще вот о чем. К юридической науке я приступил с идеалистическими запросами, — точно к религии. Потому личность у меня в ней, как и везде, стояла на первом плане. Понятия права и лица — вот что меня всего более интересовало, ибо на этих основах зиждется правосудие. А в нем — первая по важности проблема бытия. Милосердие, любовь, самопожертвование, —все это лишь суррогаты правосудия. Да для ничтожного рода людского спасибо и за суррогаты. Но идеал бытия — бытие правосудное, справедливое, пред самим собой оправданное во всю меру себя самого. Этого я и искал в правоведении. Личность человеческая была для меня поэтому альфой и омегой моего труда. Личность была выводом моей философии, святым святых моей юридической системы, содержанием моей поэзии, идеалом моей жизни. — Потому так и противна мне всякая интеллигентщина, деспотичная до гнусности, до нравственного каннибальства. Потому противен мне и весь петражицкий дух с его нагло-фабричным самодовольством. Он трус и баба, — и потому не уважает человека, — и потому не презирает человека. До какой степени он ничтожен нравственно перед стариком Чичериным! Тот его раздавил, точно Феб Тифона558, — хотя почтенный Б. Н. очень мало похож на Феба. Я ни на грош не верю — т. е. нравственно не верю — всем «идеалистическим» словам Петра- жицкого. Это не лицемерие, а просто самодовольство, дошедшее до неспособности сознавать свои противоречия. Он дошел до такой дубовой бесчувственности самодовольства, что становится наивен до тупоумия. О, если бы он был способен к идеализму! Он жалко, мелочно к нему неспособен. Он просто немецкий фабричный. А как мне хотелось в нем найти того героя, которого встретить — все равно, в какой области — величайшее в жизни счастье! Но он оказался всего менее героем. То, что мне в нем казалось шириною кругозора, беспристрастием, благородною величавостью научного ума, — это в нем только эристическое559 лукавство. Он как-то мне сознался, что считает для себя очень возможным «в старости» начать завидовать молодым силам и лукаво душить их (не эти были его слова, но эта мысль: он сослался на Вирхова и сказал, что считает для себя в старости очень возможным впасть в такие же слабости). Не могу себе этого для себя представить. Соревнование —
о, 	да; но соревнование не к славе, а к силе. Слава меня не соблазняет; я хочу не удивлять, но уметь. А способным себя я считаю к чему угодно и нахожу, что все могу уметь. «Привычен я у тех учиться, чей пример / Путем соблазнов к гибели ведет». — Да, так вот. Ну, а разве зависть совместима с идеализмом? Никогда. Если человек завидует, то его идеализм не идеализм, но просто специальность, Fach1, избранная его честолюбием. Он не потерпит рядом с собою другого идеалиста.
— 	И потом, как совместить его дерзость в книгах и рабскую трусость в жизни? Одна его мебель (Мейендорф говорит, что такая мебель бывает только у очень
1 Специальность, сфера (нем.).


250
Дневник Б. В. Никольского
богатых провинциальных жидов) раскрывает всю его мелочность, все его малодушие. Он «придерживается» беспристрастия так же, как сморкается в носовой платок, а не a la fourchette1. Так принято, так надо; а личной потребности — я не вижу.
16января11, суббота. Возникла у меня идея, — не знаю, удастся ли ее осуществить: обратиться к Боголепову или Академии или к обоим вместе за субсидией для издания «Архива римского права», по 12 книжек в год, всего 60 листов, с солидными гонорарами и научным духом журнала. При субсидии в 6000, но не меньше 5000 годовых, журнал отлично может существовать; а материалу всегда будет довольно, — хоть отбавляй. Без субсидии журнал существовать не может. А хорошо бы было. Я бы вел журнал в строго научном духе и на таких условиях, чтобы он сохранял за собою постоянное научное значение. Подписчиков 100 наберется, — в лучшем случае; вернее, что 50. Но если не унывать, то можно достичь и 200 (лет через 5 издания). Быть может, мысль эта осуществима; но до диспута о ней и речи быть не может; а между тем другим может она в голову прийти. Хорошо бы было завлечь в это дело Ефимова; но боюсь я его статей, — вот в чем штука. — Обдумываю подробности уже несколько дней, — и думаю, что возможность есть. Издается же «Византийский временник»; а уж римским-то правом у нас больше народу занимается, чем Византией. — Читал статью Петражицкого об обычном праве. Нестерпимо. Витиевато, водянисто, бессодержательно, претенциозно, многословно и нагло. Хуже Кареева. Все, что он теперь пишет, начиная с его «акционерной компании» — убийственно слабо. Это хуже плохих студенческих работ. Нахальное цитирование себя самого, выписки из себя самого, — распетушившийся полячишко. Что из него дальше будет? Не знаю, что и думать. Жалкое племя. — Но не подсидел бы его Боголепов. Положим, он тогда за границу уедет. Впрочем, авось еще опомнится, протрезвится. Не свихнулся бы только, как его родичи, — вроде Мицкевича. Удивляет меня, до какой степени он исписался. В своих немецких книгах он выложил все, что в нем было: мог ли я это думать! — Его учение о праве из рук вон плохо. Все те мысли, которые он считает какими-то откровениями, — просто отрыжка от Йеринга. Его вражда к обычному праву — душительство, жалкий деспотизм самодовольства. Он все сумеет лучше, чем другие; получайте его совершенный кодекс и молчите. Конечно, это только смешно и бессильно, ибо не может быть силою неуважение к чужой свободе. Как вспышка, как взрыв минутной нетерпимости, — другое дело; но как вывод постоянного самодовольства — никогда. Он не способен собрать около себя учеников: ему нужны рабы. Взбунтуются, не беспокойтесь. Да, это большое разочарование для меня. И еще мы с ним когда-нибудь поборемся, — помяните мое слово, — и победа останется за мною. Подумайте: Грибовский — опасный для него конкурент! Студенты, даже настроенные благоговейно, не выносят его лекций: мухи мрут от скуки. Вот последствия его души- тельского самодовольства. Даже в марксизме больше души и силы, чем в этой титанической плюгавости. Тьфу. — Его теория права вся построена на том, что он смешивает право с юридическим отношением. Бунтуя против Йеринга, он вдается в противоположную крайность. У него право (по Бирлингу) — императив, т. е. психический факт. Это значит, что он берет психику правосознания и фокусничает
I Всерьез (фр.).
II Исправлено из: декабря.


1899 год
251
с нею диалектически. Словом, крайний результат права он ставит, как его коренную сущность. «Императив»! Это значит, что «хорош виноград, да зелен»560 «Не дай мне слишком много, чтобы я не спросил: что есть Бог?» Современное благоустройство заслонило от него потенциальную силу, которою держится. Из того, что мазурик трусит даже там, где не видно городового, — из этого не следует, что мазурик проникнут сознанием чужого права и к нему уважением. — Да, впрочем, это все лишь переливанье из пустого в порожнее. Факт тот, что Петражицкий дурит.
18 января, понедельник. Обедали с Катей на именинах у Матильдушки. Там Лисянский, тетушка, Мика, Александр Чиколев; вечером девица Вестман. Было ни скучно, ни весело. Завтра начало зубрежа. — Новостей не имеется.
19 января, вторник. Днем немного занимался пророгационным договором. Вечером был у Вольфа и в кн[ижном] маг[азине] «Нов[ого] вр[емени]», а потом с Катей у родителей. Пристроил статью о Пушкине561, — листа на 3 набежит. 225 рублей. Это очень кстати, хотя статью надо еще написать, и я вдруг стал бояться, что выйдет плохо. — В «Нов[ом] вр[емени]» реформа: за библиографию в среднем приложении платят х + 5 коп[еек] за строку, причем х = обычному гонорару. Мне стало быть по 13 коп[еек]. Отрадно.
21 	января, четверг. Вчера днем пришел Петражицкий, самодовольный до последних пределов возможного, — и ушел, бедный, расстроенный и упавший духом до крайности. Вчера утром я получил «Вестник права», где прочел витиеватую, безвкусную и вертляво-манерную вступительную статью562. Подумал, что это писано Слиозбергом, хотя несомненно по Петражицкому. Вот Петража пришел — я и давай ругаться. Кто, мол, эту чепуху писал? Читать ее так же неприятно, как если бы вы видели своего приятеля, который в изящном обществе старается быть изящен и оттого лишь хам-хамом выглядит. Сплошная пошлость, смехотворная напыщенность, семинарская витиеватость, хлыщевские претензии и никакого вкуса. Привел отрывки, — словом, начал истреблять. А П[етражицкий]-то и говорит: это ведь я писал. Ну, говорю, не ожидал; впрочем, тем хуже. Я думал, что это наглый жидок из адвокатов ломается, — и морщился, но терпел; а если это вы, то не морщусь, а удивляюсь, но зато теряю всякое терпение. Что вы пишете? Как вам не стыдно писать такой вздор, как все ваши статьи за последнее время? Неужели вы не понимаете, что вы общим посмешищем становитесь с Вашей манерой цитировать и выписывать себя самого и только себя самого? Это Коля Кареев может писать такие статьи: «20 лет тому назад вот что я говорил» — следует выписка в 20 страниц; «10 лет тому назад я говорил иначе, но в сущности то же самое», — следует выписка в 25 страниц с выписками из первой выписки; «и теперь я могу сказать только то же самое», — и точно, еще на 20 страницах говорит то же самое, с выписками из первых двух выписок. Всего 65 страниц, гонорару за 4 листа. Всеобщее удовольствие. — Но ведь то Коля Кареев. Вам должно вести себя приличнее. Когда бы вы вашими статьями сунулись в газету, вам бы из них вычеркнули, полагая, что вы из жадности хотите непомерный гонорар зашибить. — В результате Петража страшно упал духом и вместе озлился. Принялся говорить мне горькие истины. Но с меня это как с гуся вода, — cherches votre dupe ailleurs1. Стал всячески ругать мою статью о Покровском563: это, говорит, не критика, а ругательство; такими статьями
1 Ищи дурака (фр.).


252
Дневник Б. В. Никольского
обескуражить можно человека, запугать или озлобить; вообще-де тон возмутителен, — я-де не имею права так писать. Я на это спокойно пошел истреблять самого Петражу: я Покровского хвалю, мне только несносно его самодовольство, и особенно потому, что его книга плоха; сам он человек способный, но легкомысленный и поверхностный; взял вопросик с воробьиный нос, да и того не потрудился исчерпать; кроме того, все его теории из рук вон плохи; а моя статья доброжелательна; есть в ней насмешки, но их «ругательством» я считать никак не могу; вся же суть просто в том, что я у Покровского камня на камне не оставил и навсегда его фантазии разбил. Петража говорит: все это прямо наоборот. Начал спорить, — обратился на единственный пункт, действительно, слабый, но, увы, никакого не имеющий отношения к Покровскому: я, действительно, очень глупо формулировал мою мысль об actiones mixtae564 Но и тут мой Петража был разбит, так что стал говорить, что он не помнит, что он прямо с лекции, устал, — и пр. Вообще он страшно был недоволен и все больше старался меня уязвить, но безуспешно, а потому еще больше злился. Он мне говорит, что Покровский сравнительно со мною солидный ученый, каким я разве лет через пять буду; а я, смеясь, говорю, что, по-моему, так напротив: я лет пять тому назад даже и то не позволил бы себе так легкомысленно отнестись к своей работе, как Покровский. Петража говорит, что мои «XII т[аблиц]» — это надо просто не считать, это фантазия и гипотезы без всякой почвы. А я ему говорю, что мои «XII т[аблиц]» будут по-прежнему незыблемым устоем науки, когда н[а]пр[имер] его, Петражм, «Права добросовестного] владельца]»565 давно уже в архив будут сданы и забыты. Он совсем озлился и даже пенсне на нос надел. — Между прочим Пергамент через него прислал мне оттиск своей рецензии с надписью: буду писать. — Вот вспомнили и Пергамента: вот, мол, правильно судит о моей книге. Я говорю: да он в ней многого и совсем не прочел, половины не понял, а все его возражения на недоразумениях основаны. Всего более удивляла и сбивала Петражу моя благодушнейшая бесчувственность к его колкостям и горьким истинам. Он думает, что насмерть меня уязвил, — а я «нимало не смятенным, но, напротив, обычным голосом ответствую» искуснее, чем кавалер де Монбазон566 — Появилась у него новая роскошная золотая цепочка у часов, и он ею то старался понебрежней поиграть, то с1 каким-то робким, воровским видом заглядывал, который час. — Его приглашали в Лемберг567 на кафедру Пининского; но он, понятно, отказался. Впрочем, по этому поводу сообщил, что там все способные профессора попадают в министры и что он легко бы мог лет через 7-8, если бы поехал, попасть в австрийские министры, но что там это слишком обыкновенное явление, чтобы считать его соблазнительным. Я на это сказал, что он умно поступил, ибо в России, конечно, он может быть спокоен, что в министры не попадет и если отличится, то только на кафедре. Это тоже ему не понравилось. Вообще у него видимо закружилась голова от внезапного успеха и единственный протрезвляющий душ для него — свидания со мною. Он и корчится, — и тянет его в эту атмосферу жестокой и едкой критики. Нигде, кроме как у меня, он такой прямой правды не дождется. — Но лично для себя я вчера почувствовал, что его догоняю и хотя еще его не перерос, но уже становится трудно решить, кто сильнее. Г од еще, — и я почувствую, что перерос. Первая минута моей эмансипации была моя победа по поводу Dig. 12, 6, 55568 Он успокоился на мою
1 Вставлено над строкой.


1899 год
253
вечную скрытность, — невольную и глупую скрытность ума. Я замкнулся от него умом, спрятался за шалости и парадоксы, — и надул. Теперь для него будет страшною неожиданностью, когда я вдруг развернусь перед ним во всей силе.
22 января, пятница. Из вчерашней записки Петражм понял, что ему нужно меня видеть, и пошел. У него приемный день для студентов. Студенты у него очень глупые и смиренные. Принимать он, по-моему, не умеет. С ним скучно и, главное, стеснительно: он подавляет своим наставительным тоном. — Вечером Катя просила съездить на Ждановку по ее делам — о поденщице. Съездил, но, разумеется, неудачно; а вечер потерян. — Фойницкого сделали сенатором. Противное животное. Впрочем, это вполне в порядке вещей, — т. е. не то, что противное животное сделано сенатором, а то, что из прокурора Сената он попал в сенаторы. — Ну-с, Петраже меня вовсе видеть не было надо. У него смотрел разные книги, но не нашел ничего нового. У него книг мало и большая часть не разрезана.
23 января, суббота. Читал Нефедьева «Об устранении судей»569 и думал о сущности процесса. Окончательного ничего не придумал, но мысли были кое-какие. С моей точки зрения на право становится невозможным современное представление об «осуществлении прав». То, что можно назвать «осуществлением» права, если представлять себе право «нормою», — немыслимо назвать «осуществлением», если видеть в праве «достаточное основание волеобеспечения». Как можно «осуществить достаточное основание»? Очевидно, установив объективно это основание, претворив его в объективное из субъективного. Иначе, осуществлением права будет процесс (вернее, приговор; но это уже частности). А то, что мы зовем осуществлением права, будет волепроявлением юридического отношения, не в том смысле, что отношение имеет проявляющуюся волю, но в том, что юридическое отношение проявляется в волеизъявлениях. — Прибавлю к этому, что «волеобеспечение» включает в себя три стадии: силу непосредственную, силу интердиктную и силу исполнительную. Где есть право, там я могу применять силу, и это — первичное волеобеспечение. Я хочу, но другой хочет мне вопреки. Могу ли я применить силу в дополнение моей воли? Если есть достаточное основание, то могу. А это значит, что я имею право. Следующий шаг: я хочу, но другой хочет мне вопреки. Я зову на помощь. Могу ли я получить ее? Могу, если есть достаточное основание для обеспечения моей воли, — т. е. право. Третий шаг: я хочу, но другой зовет на помощь; я тоже. Могу ли я превозмочь? Могу, если и т. д. В первом случае воля обеспечивается силою, во втором властью, в третьем — судом. — Отсюда ясно, как нелепо отрицать правоправность международного права. Оно — право, самое настоящее право: оно учение о достаточном основании обеспечения народной воли, воли властей. А то, что в нем обеспечение происходит преимущественно силой непосредственной (война) и интердиктной (союзы и коалиции), а судебною — в виде исключения, — это ничего ровно не доказывает. Dieu et mon droit1. Отсюда ясно, что коллизия прав — невозможна. Возможна коллизия субъективных прав, — да; но не прав. В том-то и сущность прав, что они не совпадают, не соединяются, не интерферируются. Право — растворение несоединимое, соединение нерастворимое. Права комбинируются, группируются, как кристаллы; но диалектически всегда расчленимы. Права — атомы: индивидуумы неделимости, — (масляное масло!)
1 Бог и мое право (фр.).


254
Дневник Б. В. Никольского
единицы неделимости. — Отсюда, надеюсь, довольно ясно, что в процессе необходимо различать по существу исполнительное производство от собственно тяжбы. Исполнительное производство — дело административное, форма волеобеспечения. Напротив, процесс не есть форма волеобеспечения, — разве косвенно, в смысле права граждан на правосудие и т. п. Процесс есть осуществление субъективного права, он — абсолютная объективация субъективного права, — или же способ удостоверения права. Процесс удостоверяет, что в данном, единичном случае, имеется основание для обеспечения воли А, и что это основание достаточно. И то, и другое субъективно и объективно, — т. е.: 1, имеется а) достаточное б) основание волеобеспечения, которое 2, является а) достаточным б) основанием для данного случая. Н[а]пр[имер] А владеет вещью pro emptore1 по действительной сделке (16 и 1а), причем Б не имеет никакой эксцепции, а между тем ищет (2а и 26). Отсюда: можно ли сказать, что процесс есть юридическое отношение? Очевидно, нельзя. Процесс есть — см. выше — юридическое волепроявление юридического отношения, если на то пошло. А то юридическое отношение, которого юридическим волепроявлением оказывается процесс, есть притязание, actio в современном смысле. Иначе: что такое actio? Судебно-юридическое отношение. Мы называем притязанием лишь кинетическое состояние этого отношения, но мы неправы: и потенциальное состояние есть притязание; и тот, кто защищается, имеет actionem. Это большая ошибка, что мы все еще не понимаем такой простой вещи. Необходимо различать actio passiva и actio activa. Римляне прекрасно это различие провели на деле, не смешивая actiones и exceptiones. Потому и эксцепцию необходимо подводить под понятие притязания. Словом — идея! — мы actio понимаем совсем по Петражицкому: она — осуществление атрибутивной нормы. А на деле притязание не только требует, но и охраняет. — Отсюда же ясна и ошибка Гольмстена: actio — точно, юридическое отношение; но не процесс. Процесс есть negotium, процесс есть actus. Не negotium в узком смысле, но в широком. Actus обнимает и сделку, и деликт, и тяжбу и всякое действие вообще на почве юридических отношений. Последние, конечно, не имеют специфически-юридического значения; но и то не лишены интереса; зато сделка, деликт и процесс, — вот три вида родового понятия actus. Actus всего лучше перевести «деяние» и назвать, для точности, юридическим деянием (в отличие от юридического действия). А деяние включает в себя целую совокупность действий, предопределенных целью и природою деяния. — Замечу, что сделка, деликт и процесс включают в себе только частные элементы; а понятие деяния шире пандектного права: из области публичной в него входит еще и мероприятие, т. е. деяние власти. И вот трудность гражданского процесса в том и состоит, что он двойствен: в нем сочетается тяжба и мероприятие, ибо в наше время процесс есть не только цивильное, но и публичное деяние. И вот, надо отличать процесс, как тяжбу, от процесса, как мероприятия. Отсюда видна вторая ошибка Гольмстена: он вводит суд как сторону в тяжбу. Но это смешно. Напротив, Нефедьев устраняет из процесса тяжебные элементы и видит в нем только мероприятие. — В Риме мероприятие было in iure, тяжба in iudicio; хотя, конечно, не вполне точно, — ибо и in iure были элементы тяжбы. Интердикт в период in iure был чисто мероприятием. Пока довольно. Открытие понятия деяния — огромный успех.
1 В интересах покупателя (лат.).


1899 год
255
Другой такой же крупный успех — новая теория власти, выработавшаяся у меня за эти дни. Все наши неустройства в области публичных отношений зависят от цивильных теорий. Дело в том, что власть едина и единолична. Теория народовластия верна в основе. Источник власти — народ. Ему нужен представитель, т. е. неограниченный и самодержавный монарх. Но теперешняя теория говорит: ему нужны представители (конституционализм), или же: монарху нужны представители (монархический бюрократизм). Я же отрицаю и то, и другое. Монарх — только представитель народа; но и только монарх представитель народа. Передоверие представительства невозможно. Возможны только мандаты. Власть поручается, но не доверяется. Если бы власть доверялась, то за доверенного отвечал бы доверитель: т. е. за чиновника монарх (а он безответствен), за депутата народ (а он неответствен). Напротив, при поручении власти отвечает мандатарий и отвечает двояко: в пределе инструкции — перед мандантом, в пределе действий — перед третьими. И вот та юридическая конструкция, которая обосновывает мою мысль об идеальном государственном устройстве: власть основывается на представительстве народа монархом и на мандатах монарха. Мандат монарха сообщает власть, ибо создает officium mandatarii1. Мандатарий может все, что должен (о, Кант!); но отвечает сам за все, что сделал. Каждый мандатарий монарха отвечает в обе стороны, и в обе стороны защищается мандатом. В управление вносится механическая ясность и отчетливость; суд охватывает все отношения гражданского общежития; законность торжествует и всякий порок наказан. — И у монарха есть мандант: царь — мандатарий божий. Монарх — помазанник. — Таким образом, власть мгновенно ограничивается в неограниченной монархии. Мандатарий самодержавен в пределе мандата, и имеет право сделать все, без чего мандат не может быть выполнен. — От монарха идет лествица мандатов. У царя мандатарии только министры да губернаторы. У них уже мандатарии — директора и т. п. И т. д., и т. д. Начальник сам назначает себе подчиненных и предоставляет им за их собственной ответственностью назначать себе своих. Каждый отвечает только за того, кого сам назначил; а в случае несостоятельности одного мандатария при уплате приговора по злоупотреблениям ответственность подымается в прямом восходящем порядке. Я — начальник отделения — назначил столоначальника; тот причинил убытки и несостоятелен; его дефицит падает на меня; я несостоятелен — мой дефицит падает на того, кто меня назначил, — и т. д., и т. д. Конечно, тут без страхования не обойтись. — То же и в суде: приговор — неисправим; но судья — litem suam facit11, и каждая инстанция переносит на себя весь процесс со всеми издержками. Состав суда, натурально, всегда единоличный.
24 января, воскресенье. Сегодня все больше читал и думал о разных предметах римского права, чем о процессе. Трудно мне будет читать два больших курса разом; но что же делать, — иначе мне не извернуться. Есть впрочем соображение, которое мне облегчает дело. По новым правилам экзаменов из догмы на втором курсе нет, а есть только в комиссии. В комиссию приват-доцентов не назначают, да если и назначат, то не раньше, как через 2 года я дождусь моих слушателей. Стало быть, своего курса по догме мне ни составлять, ни печатать покамест нет надобности.
I Обязанность мандатария (поверенного) (лат.).
II Делает тяжбу своей (лат.).


256
Дневник Б. В. Никольского
Напротив, экзамены из истории происходят на первом курсе и каждый экзаменует своих слушателей: стало быть, требуется учебник. Но его составить мне довольно трудно. За время экзаменов я запустил чтение, да и думать перестал об истории. Нет запаса книг, новейшая литература мне мало знакома. Как бы то ни было, по истории существует два учебника, с которыми, в конце концов, можно помириться — Ефимов и Боголепов. Как пособие буду требовать мои 12 таблиц. Это составит несколько десятков покупателей в год, — доход не доход, но все же маленькое погашение долга в типографию. Каждые 100 экземпляров все-таки составят 87 р[ублей] 50 к[опеек] погашения. Лет в пять пожалуй удастся ликвидировать издание, — а это составит 875 рублей в типографию. Если за то же время разойдется 90 экземпляров «Системы и текста», то долг уплачен. Вот только разойдется ли? Несколько экземпляров разойдется по поводу защиты; несколько экземпляров будет продано при выходе докторской диссертации; но 90 экземпляров... Для книги в 4 р[убля] 50 к[опеек] это очень много, и надеяться трудно. — Впрочем, я решил принять кое-какие меры. Представляемые для защиты 95 экземпляров] очень обесценивают диссертации, потому что 1. все профессора могут получить по даровому экземпляру, — на что же тратить деньги, покупая книгу? 2, множество экземпляров попадает немедленно к букинистам и подрывают совершенно продажу по номинальной цене. Как отвратить беду? Очень просто: я велю отрезать от 95 экземпляров] приложение, указатели и пр., перепечатаю последнюю страницу текста, выкинув § 138, оглавление и значительно дополненные поправки и примечания, а также и обложку, и в таком виде представлю книгу в факультет. Без указателей, приложений и пр. книга, конечно, совершенно обесценена и уже не может служить подрывом распродаже; притом и даровые экземпляры будут ни к чему негодны и не избавят обладателей от необходимости, в случае надобности, купить полный экземпляр книги, не говоря уже о невозможности сбыть такую книгу букинистам. Sic me servabit Apollo1. — Возвращаюсь к вопросу об учебнике. Учебник, в противность «XII таблицам», предприятие выгодное. Его можно будет напечатать в 1000 экземплярах и не пускать в продажу на общем основании, назначив цену повыше — рублей 5, рубля 4 — а бумагу пустив как можно хуже, — примерно
4 	р[убля] 50 коп[еек] при двойном формате. Считая, что я напечатаю учебник в 40 листов в формате и шрифте «XII т[аблиц]» в количестве 1000 экземпляров, то он обойдется мне примерно в 1300 рублей. Назначив 4 рубля за экземпляр, я при ликвидации должен получить со сбавкою 30% всего 2800 рублей, т. е. очистить года в три-четыре 1500 рублей. Начать печатание можно с рождества, даже раньше. Стало быть, чтение пандект я могу вначале вести по конспекту, не составляя курса, а учебник истории составлять исподволь. Вот только мудрено устроиться при этом с диссертацией на доктора. Ну, да посмотрим. Вот жаль, что я раньше не додумался об изменении моих «XII т[аблиц]» для представления в факультет. Теперь почти некогда.
26 	января, вторник. Диалектический спиритизм — конструкция научного положения на началах из какой-нибудь другой науки. Этот диалектический спиритизм приводит иногда и к практическому, — н[а]пр[имер] спиритизм, социализм, анархизм и т. п. Отчасти такова же идея национальности. Это льстивая политическая доктрина.
1 Так спас меня Аполлон (лат.).


1899 год
257
Все такие доктрины более, чем вредны: они опасны. Они — компромиссы в принципах ради спасения выводов. Дозволительны только обратные компромиссы, — поскольку и если дозволительны. Политическая лесть, т. е. либеральничанье сверху, — преступно. Plutot les colonies, qu’un principe1. — И вот, объяснение Петражицкого — диалектический спиритизм. Не с чего, так с бубен.
Все вышло скоро и круто. Вчера с утра поехал в университет. Там Гольмстен заставил меня страшно долго ждать, толкуя о чем-то с Ефимовым. Наконец подходит Ефимов: «Вы ко мне?» — «Нет, я к А. X. Но впрочем и Вам имею сказать два слова». Он затем мне говорит, что не знает, поспеют ли они с моим диспутом, и зачем-де я так затянул экзамены. Вот тебе и здравствуй! Меня так и пришибло. «Помилуйте, — говорю, — я только и делаю, что прошу всех не задерживать меня! Моя ли вина, что г. Дювернуа мне такой подвох устроил? А из-за него все и затянулось: в декабре было поздно, в январе не экзаменуют, — пришлось до конца февраля».
— «Да, неудобно, — говорит. — В апреле Пасха, экзамены, — утомительно».
— «Смилосердствуйтесь, В. В.! Да ведь моя книга два года, как издана; Вы мне еще нынче к осени обещали ее прочесть». — «Да я прочел; но ведь одно дело прочесть, другое возражать. Да впрочем, я ведь только так, я со своей стороны очень рад, за мною задержки не будет, — вот как другой оппонент». — Как бы то ни было, сдался несчастный неудачник. Но все-таки меня пугнул своим дурацким «поздно». И что за поздно! Вон Гусаков диссертацию чуть ли не в мае защищал. Сдам экзамен в феврале, факультет заслушает прошение в марте, Ефимов даст отзыв — если не задержит — в марте же, а то в апреле, — сейчас же и назначат. Но с другой стороны Гриммом он меня испугал. Гримм человек деликатный и в высшей степени корректный; но ведь он вполне корректно может затянуть. Нельзя забывать, что я ему конкурент. — С этими мыслями к Гольмстену. Поговорил насчет обесценения диссертации, хотя очень осторожно. Гольмстен вполне одобрил. Тут же подал прошение об экзамене. Тезисы никто не утверждает, но для удобства их всегда предварительно сообщают в корректуре оппонентам. Так и сделаю, — через Гольмстена. Он сообщил, что 50 экземпляров] диссертации за глаза довольно. Прошение о защите подается ректору. Наконец, сказал и насчет Гримма. Гольмстен говорит: да Вы съездите, попросите его. Я думаю: что за бестактность! Поеду просить, а Гримм мне скажет: «Вы о чем же, милостивый государь, меня просите? Чтобы я добросовестно отнесся к поручению от факультета? Но с чего же Вы взяли, что я этого и без Вашей просьбы не сделаю? А засим, я ведь еще Вам оппонентом не назначен, — честь имею кланяться». — Это раз. А второе: ведь я — будущий конкурент Гримма; удобно ли же мне ехать у него же просить одолжения и содействия в битье его по карману? — ЯГ ольмстену все-таки прямо не сказал, а повел речь, что неудобно мне просить Гримма, раз тот еще не назначен.
— «Ну, так Вы, — говорит, — скажите, что я Вас к нему с этим прислал». — Я вижу, что человека не вразумишь, — отлично, говорю, очень благодарен за любезное содействие. А сам к Петраже. Тот на меня зол до крайности за мое ругательное письмо. Я даже не ожидал. Но зато проучил нерях: сегодня не в очередь получил недостающие №№. Толкуют о чужом неряшестве, чужой некультурности, — а сами ведут дело черт знает как. Я теперь уж давно решил — по-немецки требовать своего
1 Лучше колонии, чем принцип (лат.).
17 	Зак. 3719


258
Дневник Б. В. Никольского
и никому ни в чем потачки не давать. Гаевского теперь выучил, «Право» проучил, — вот что дальше будет. Ну, растолковал поляку, в чем дело и попросил его товарищески поговорить с Гриммом. Он согласился и без всякой неохоты; но ему почему-то, кажется, не хочется с Гриммом говорить. Ну, да это чепуха. Он тоже очень одобрял мою мысль об обесценении книги и даже находил это особенно желательным потому, что, де, мой перевод мог бы дать повод «прохаживаться на мой счет». Я из-за одного этого чуть не отказался от своей мысли. Но потом плюнул. Его не вразумишь. Да и может ли он быть другого мнения о моей книге, когда я его цивильную политику сплошь отрицаю, «Права добросовестного владельца» считаю всецело неудачною работою, к понятию дохода требую радикальных поправок, над его взглядами на обычное право смеюсь, от участия в «Праве» принципиально, а в «Вестнике права» — условно отказался, его теорию права считаю ошибочной, — а именно, фанатически односторонним выводом из рутинных доктрин, лишенным всякой философской закваски... Не довольно ли и этого? Опять он мне говорил, что Пергамент сперва собирался мою книгу совсем разнести, но по настоянию Петражм удержался. Я говорю: к своей же пользе; не придется со временем лишней глупости стыдиться; а мне ведь осуждение Пергамента столь же мало неприятно, сколь лестна его похвала. Тогда он опять стал твердить, что моя книга слаба, что это необузданные гипотезы в воздухе и пр. Ничего не поделаете, — недостаток исторических и филологических знаний; а одним умом немного поделаете. — От него к Колесову. Переговорил насчет процедуры с книгами и навел справку о том, как идут мои книги. Убийственные цифры: до сих пор продано 25 экземпляров] по 4 р[убля] 50 к[опеек] и 28 экземпляров] по 1 р[ублю] 25 копеек]. За целый год ни одного экземпляра ни той, ни другой книги. Печально. Видно, что никто студентам моего издания не рекомендовал. Придется самому его рекомендовать, — на других нечего рассчитывать. — Оттуда к С. Н. Такое уж мое несчастье, что без него не могу обойтись; а он не может не нагадить везде, где только мыслимо. Человек ничего не понимающий и уже размягченный. Стал спорить против перекройки. Фу, черт, точно мне его мнение нужно! Я хочу знать, могу ли обойтись без Суворина, — а он «находит» что-то такое. Плюнул, — говорю: да оно и лучше перепечатать в смысле диспута, — мне вот и Петражицкий советует. Всполошился. — «А, это — другое дело; если с научной точки зрения надо, тогда хоть всю книгу перепечатайте; тогда нечего жалеть». Ну, слава Богу, — а вышло не слава Богу: он вообразил, будто в моей книге открылись какие-то изъяны, которые надо замазать и уж вчера же вечером Кате в этом смысле брюзжал: вот, де, написал книгу, а как дошло до защиты, так и пошли перепечатки. Мне плевать; но по своей невоздержности на язык он способен то же самое и всюду рассказывать; а до диссертации это, разумеется, неприятно. — Это все было вчера. А сегодня поправил1 оглавление, составил список опечаток и тезисы. Завтра свезу в типографию и начну программу из судопроизводства, которую думаю в четверг окончить, а в пятницу отослать Гольмстену. Все это в сущности мешает заниматься, — ну, да велик Бог земли русской! — Тезисы мне, кажется, удались, — особенно в начале. — Думал насчет курсов и придумал «combinazione»11 Если будет великий князь на диспуте, то будет и министр; а может
I Далее в тексте зачеркнуто: предисловие.
II План, комбинация (итал.).


1899 год
259
случиться, что и без великого князя будет, ибо может приехать Победоносцев. Так вот, если будет, я поеду его благодарить, — и заодно подведу разговор так, чтобы он мне сказал что-нибудь вроде: «А почему же бы Вам не читать историю?» — и затем что-нибудь вроде: «Ну, что же, и два курса можно читать». Эти фразы получить от него не трудно. А тогда я имею основание сказать, что министр мне посоветовал читать непременно историю и даже идти на чтение двух курсов. Тогда я прав перед всеми: и перед Ефимовым, и перед факультетом. Никто не может ничего сказать. — Эта combinazione возникла потому, что вчера я осторожно и нисколько себя не компрометируя повыспросил Гольмстена и Петражу, удобно ли разом открыть два конкурентные обязательные курса. Оба сказали, — хотя я не ожидал, что так равнодушно: я ждал, что оба горячо будут против; а на деле так только Петража был против, да и то лениво, а Гольмстен только со мною согласился — оба сказали, что неудобно. Я приехал домой огорченный, но, подумав, нашел исход. Вот посмотрим, посмотрим.
28 	января, четверг. Вчера для меня был печальный день, — печальный на всю жизнь. Вчера для меня нравственно погиб Петражицкий, — погиб на всю жизнь. Желаю ему удачи, но не могу обещать, что он не потерпит крушения. И как все это случайно вышло! Но позвольте сперва изложить все дело по порядку. — Еще прошлою весной он мне жаловался (вид хвастовства), что его одолевают всевозможные авторы присылкой отовсюду массы ему совершенно не нужных книг. Я ему посоветовал отправлять весь этот хлам к какому-нибудь букинисту в обмен на нужные для него книги или просто продать. Он восстал против этой мысли, — как же мол, — автор прислал, и вдруг к букинисту! Я смеюсь и говорю: вот погодите, когда завалят вас по горло, так поневоле убедитесь, что я прав. — «А надписи?»
— «Отрежьте обложку, или край обложки». — Так дело и кончилось протестами с его стороны. — Это первый момент. — Второй момент таков. Я просил у него «Fruchtvertheilung»570, и он обещал мне привезти экземпляр из Германии.1 Встретились мы осенью, — он и рассказывает, что, мол, по приезде «произвел чистку своей библиотеки». Я говорю: «Ну, а мне экземпляра «Fruchtvertheilung» не привезли?»
— «Ах, ах!... Забыл». — И вижу я, что он искренно заволновался, что действительно забыл, — но при этом так, точно он только вчера еще мог бы мне дать экземпляр, да вот — забыл! — Ну, думаю, не беда, куплю себе на свои деньги. — Иду вскоре после того мимо Анисимова571, — гляжу, в витрине выставлены «Lehre vom Einkommen»572 и «Fruchtvertheilung», да еще по цене, ниже номинальной. Вот тебе и раз, думаю: уж и у Анисимова даже немецкие книги появляются. Зашел и купил «Fruchtvertheilung» за 2 р[убля] 20 к[опеек]. Заметил только, что правый верхний край обложки подчищен, но внимания сперва не обратил. Но пришел домой, стал книгу разрезать, — смотрю, веленевая бумага. Эге-ге, думаю: мои слова-то на добрую почву упали: очевидно, «чистка библиотеки» кое-что очистила собственнику. И как, думаю, глупо: ну хоть по номинальной цене продавай, — а то «с уступочкой», вместо
2 	р[ублей] 75 коп[еек] или 2 р[ублей] 50 к[опеек] или хоть 2 р[ублей] 45 коп[еек] — вдруг за 2 р[убля] 20 к[опеек]. А в углу-то очевидно соскоблены слова «Autor- exemplar»11 или что-нибудь подобное. Посмеялся, хотел даже подразнить, но совсем забыл. — Третий эпизод. Устроил мне Дювернуа подвох с неутверждением программы.
I Далее в тексте зачеркнуто: Он обещал.
II Экземпляр автора (нем.).


260
Дневник Б. В. Никольского
Еще я не успел уехать домой, — выходит в коридор Петражицкий и начинает мне соболезновать, а Дювернуа ругать. Я и рассказываю, какой это мне удар, — главное, с деньгами плохо. Петражицкий принял живейшее участие и предлагает мне, если хочу, денег в долг. Я очень благодарю, но, конечно, отказываюсь. Он настаивает и говорит — не помню слов и перехода, но смысл — что тут ничего нет стеснительного: выдам-де я ему расписку и рассчитаюсь по «каким-нибудь» (эти слова достоверны) 4%-5%. Меня это так и обдало холодной водой в первую минуту, — но я сразу же спохватился: ну, думаю, это у него просто бестактность его грубой польской натуры. Он не знает, что такое деликатность, а деликатным хочет быть, — вот и думает: а что, коли Никольский отказывается, не желая меня стеснить или дохода лишить? Так намекну ему, чтобы не церемонился. На этом я и порешил, хотя меня этот эпизод все смущал. Вспомню — и стараюсь забыть: с одной стороны, конечно, расписка и «какие-нибудь» проценты, — но с другой — ведь человек мне одолжение делает, вызывается помочь; да притом, можно ли обвинять в презренном корыстолюбии, когда, может быть, тут, напротив, просто неумение быть деликатным при самых лучших намерениях. Конечно, думал я и о том, что никогда никто мне не предлагал в долг под расписку и %; вспоминал и Суворина, и Лассима; думал о том, — повернулся ли бы у меня язык на такую штуку? — Словом, сомневался, но сомнения свои считал скверною мнительностью своей подозрительной натуры и их подавлял. — Четвертый эпизод был третьего дня. Приехал я поговорить насчет моей диссертации и рассказываю, как невыгодно для книги представление в университет даровых экземпляров: множество из них попадает к букинистам. Петражицкий удивляется: кто же может сбывать эти книги букинистам? Я так-таки и забыл о Fruchtvertheilung, а только помню наш прежний разговор и говорю, что, мол, отчего же не сбывать? Все так делают, — н[а]пр[имер] редакторы. Конечно, нехорошо было бы делать из этого аферу, лавочку, — и привожу в пример, не называя по имени, В. Д. Смирнова: ходит, мол, профессор и от всякой диссертации по любому факультету берет экземплярчик-другой на память, а там и сбывает букинистам; а если книга распродастся, так и по возвышенной цене сбудет. Рассказал и нашу схватку, — как я попрекнул этого профессора и как он, озлившись, восклицал, что, мол, все то же делают, да только исподтишка, и как я его еще больше озлил, указав разницу между сбытом ненужного хлама и организованной спекуляцией. Петража слушает с напряженным вниманием. Рассказал я это и прибавляю, что, по-моему, еще он же и соврал, ибо из профессоров едва ли многие то же делают, — конечно, не потому, чтобы это было худо, а просто по непрактичности и ложной деликатности. Петража с этим немедленно соглашается и начинает говорить, что вовсе это не ложная, а самая настоящая деликатность, ибо, мол, «спекуляция» в обоих случаях: все равно даровой экземпляр продается за деньги. — Вчера захотелось мне навести справку в его lex VII, взял я «Fruchtvertheilung», — и вспомнил... Не спорю, это не чужое подношение, а его собственный авторский экземпляр; но ведь и он подходит — даровой за деньги — под понятие «спекуляции», да еще «исподтишка», да еще — и это всего убийственнее — с уступочкой «каких- нибудь» 20% (ибо марка по курсу 46-47 коп[еек], т. е., для ровного счета, 50 коп[еек]; Fruchtvertheilung стоит 5 мк. 50 п[феннингов]1; продается по 2 р[убля] 20 к[опеек] = 4 мк. 40 п., т. е. со скидкою 1 мк. 10 п. на 5 мк. 50 п., = 20%). Положим, «уступочка»
1 Здесь и далее в тексте пфеннинги обозначены немецким готическим курсивом —


1899 год
261
не от него; но ведь книгопродавческий % — это 30%; стало быть Анисимов прибавил 30% к покупной цене, — а значит, его покупная цена равнялась 50%, т. е. Уг номинальной стоимости дарового экземпляра. Повторяю, беды в этом нет; но беда в лицемерии, беда в том, что, высказывая благороднейшие фразы, человек исподтишка в прямой разрез с ними, т. е., сам считая свой поступок недоброкачественным, не может отказаться от соблазна урвать, где можно, рублишко-другой. А если так, то и «какие-нибудь» 4%-5% — тоже великодушная «уступочка» по дружбе. И как только это я сообразил, так моя память и пошла работать. Все вспомнилось и все слилось в одну картину. Вспомнилось и то, как он стыдится своих родных, и то, как сожительствует со своей квартирной хозяйкой, и то, что, по его словам, семья — отживающее учреждение, и то, что, по его мнению, будущность принадлежит социализму, и то, что сущность лица — быть eine Gtiterstation1, и то, что он пишет все время об Einkommen11, и его кулаческий принцип «годного дестинатора» (кулак, бесспорно, более годный дестинатор, чем запутавшийся в долгу), и его мебель и обстановка (о, Мейендорф!), и его признание в способности из зависти душить молодые силы, и его наконец самый стиль мышления — засасывающая логика и хищное подсиживанье промахов чужих теорий (опутать, опутать, — и прижать), и, наконец, его пресловутое «научное беспристрастие», в силу которого он никем и ничем не брезгует, дружится с кем угодно и тянется во всякую благовидную аферу. Припомнилось и общее его сквалыжничество, и ни к чему не обязывающий «идеализм», и чисто личное пристрастие даже в области науки, и его чисто ухтом- ская573 лавочная политическая лесть во все стороны («бедные финляндцы»), и малодушие перед всякой силой, и наглость исподтишка, и раболепство (внутреннее, конечно, а не внешнее) перед всяким аристократизмом, — и, наконец, вспомнился мне гончаровский Матвей (Слуги, № 4574). Все стало мне ясно до очевидности. Если Матвей ему не дедушка, то все же сродни. Это та же натура. И мне все это теперь так понятно, так ясно, что никакого не остается выхода. Еще меня смущала его ненависть к Йерингу: что ему Гекуба?575 Но потом я сообразил: Петража в России развился среди всеобщего культа Йеринга. Из rivals du metier111 он ненавидит — по старой памяти — всех авторитетных в России романистов: Йеринг, Муромцев, Фойгт, — вот источники его ненависти. Это мальчишеская зависть, — презреннейшее вырождение юношеского соревнования. — Ну, а Бисмарк? Уж не метит ли и Петража в министры? Не мешают ли ему и лавры Бисмарка спать? «Этим кусом ты, собака, подавишься»576 — Спрашивается лишь одно: неужели так чудовищно развратен духом и лицемерен этот человек, что, понимая свою подлость, хитрит с таким успехом? Не верю. Его неискренность искренна и сознательной гнусности в нем нет. Он себя обманывает больше, чем других. К раскаянию, высшему, метафизическому раскаянию, он органически неспособен. Ему для каждой плутни нужно логическое оправдание; он свою душу со всех сторон заслоняет логикой, непроходимой для ума. Но, увы, никакая логика не загородит путей душе. К нему вполне приложима та характеристика Моммсена, которой я как-то страшно насмешил его, Кускова и Чичерина: громада логики и знания, колоссальная пирамида учености, но внутри ее — узкая лазейка и в этой лазейке — мумия, иссохшая
I Товарной станцией (нем.).
II Доходе (нем.).
III Профессионального соперничества (фр.).


262
Дневник Б. В. Никольского
мумия протухшего царя. Иссохшая мертвечина, окаменевшие гнилые потроха. Огромный ученый с душонкою микроскопической фельетонной тли. Я думаю, что дед или, верней, отец Петражицкого был ростовщиком и та развратность, которая нужна для этого ремесла, вошла бессознательно и во все его потомство. Прячущаяся, вкрадчивая и неискренняя сила, — разве это может внушать доверие? Если сила, то будь прям; если ты хитрить пойдешь, то сила разорвет всю паутину хитростей. По себе сужу: хитрю в теории, а на деле все рву. Ну, а если твоя сила на хитрость ушла — плохо: это сила отрицательная. — Еще я хотел сказать: самая теория права его достойна жида или ростовщика. Это какая-то завистливая жадность, возведенная в юридические принципы. «Атрибутив» как сущность права в отличие от других норм, — да это чичиковский дух. — Меня даже разбирает сомнение, не ростовщица ли его мадам Кишкина и не спекулирует ли она его деньгами? Совсем было бы, как женитьба Матвея. Но только если это так, то горе Петражё. Эта баба его когда-нибудь погубит. Все равно, ростовщица она или играет на бирже или что- нибудь подобное. — И любопытно, как невыносим Петражицкий сильным и цельным натурам: и Пернис, и Б. Н. Чичерин его глубоко презирают; а уж кажется крайности!
29 	января, пятница. С. Н. заболел воспалением легких. Это уже не шуточное дело, особенно после инфаркта. Вчера было 40°. Я навестил, но не видал больного.
— 	Вчера подсчитал и рассчитался с «Новым временем» за проданные 25+28 экземпляров] моей книги. Печальные цифры. С грустью думаю о будущем, которое не обещает никакой перемены к лучшему. — За хлопотами этих дней мои занятия стали, — а их пора бы не только возобновить, но и закончить поскорее. — Сегодня я «свихнул живот». Не шутя: зашел к Трусову577 посмотреть, не купил ли он чего- нибудь хорошего в той французской библиотеке, о которой публиковал; найти ничего не нашел, но все нагибался в теплом пальто, читая заглавия книг на корешках; и вот «свихнул» желудок. Ужасно неприятно: постоянной боли нет, но все время неловко и глубоко вздохнуть больно. Ну, да это чепуха. — Из юридических наук меня издали очень интересует церковное право и притом не историческою, но догматическою стороною. В истории любопытны мне только пределы рецепции. A priori1 я полагаю, что должно признать рецепцию византийского права, но не in complexu11 и даже не субсидиарно578, а в такой форме. Необходимо строго выяснить происхождение византийских норм и установить для каждой из них, является ли она церковным нововведением, или церковным благословением, или церковным попущением. В первом случае норма реципирована безусловно, во втором субсидиарно, в третьем не реципирована. Однако, этого мало: была у нас и своя церковная жизнь. Ее нормы, конечно, преобладают над византийскими. Конфликт предрешается в пользу первых. — Но есть вопрос важнее: что же именно реципировано? Какое законодательство, какой момент византийского законодательства стал нашею догмою? Мне кажется, что этого лучше не предрешать, а предоставить науке делать выбор. Свобода исследования и критики тем уместнее, что у нас нет стройной кодификации. Исторические же примеры применения или не-применения не должны иметь никакого значения ввиду того, что прежняя рецепция византийского права была обусловлена невежеством, случаем и личною ученостью отдельных
I Априори, независимо от опыта (лат.).
II Целиком (лат.).


1899 год
263
деятелей рецепции, — т. е. переводчиков, переписчиков и издателей. Я даже думаю, что не-переведенные источники можно считать реципированными. — Допустима ли кодификация? Нелепо. Кодификация — чего? Или вдруг насильственно реципировать тот или другой византийский сборник? Но это и прежде не имело смысла, а теперь, при зарождении науки, сугубо нелепо. Прискорбно, что догматика церковного права совершенно не затронута. Практика Синода для науки безразлична, ибо эта практика не закон и даже не судебный обычай, но практика приказной политики. Попираемая властью и не имеющая никакой опоры, кроме случайного предания, церковь косно прозябала эти два столетия. То, что у нас было, упразднено; создать все вновь — рискованно. Остается признать рецепцию и теоретически проводить ее в науке. На западе рецепция подымалась от практики в науку; а у нас она сквозь науку должна излиться в практику. Оттого наша рецепция еще впереди и будет рецепцией свободной и критическою. Мы примем не слепо и не то, что нам дают, а сомневаясь и выбирая по своим нуждам.
30 	января, суббота. Моя теория права не столько по форме отличается от всех других, сколько по духу. Все решительно европейские (не говорю о римских) теории сходятся на том, что представляют себе право как власть, — все равно, вещную (собственность — господство над вещью, владение — фактическое господство, сервитуты, залог) или личную (Савиньи: обязательство есть господство над волею и т. д.; наконец, самое понятие обязательства, как требования, Forderung1) власть. Петражицкий вполне по-европейски определяет право как атрибутив (власть) и императив (подвластность). Дух захвата — вот дух Европы. Потому европейская теория права есть теория власти, т. е. силы. — Напротив, моя теория права есть теория свободы. Для меня право — всегда свобода, в отношении ли к вещи или к лицу. Оттого обязательство я и не считаю правом в европейском смысле, а по-римски вижу в нем iuris vinculum11. Вещные элементы права для меня несущественны. Я не считаю объекта необходимою принадлежностью права. Право мыслимо для меня без захвата, без атрибутива, и мне незачем прибегать к натянутой уловке подразумевания под объектом права «того, на что я имею право» или, — еще лучше! — «действий». У права нет объекта. Если вы хотите объекта, то этот объект — воле- обеспечение, помощь ближнего. Но какой же это объект? Скажите уж лучше «свобода». Но разве свобода — объект? Мое психическое состояние — «объект моего права»? — По поводу теории права: мучит меня вопрос о юридическом отношении. Ни до чего не могу додуматься. Теперь меня заботит новая комбинация: не следует ли различать естественные (или необходимые) и искусственные (или произвольные, а также производные, или еще: договорные) юридические отношения? Естественные суть те, которые имеют своим основанием факты или права; эти не могут не существовать и не зависят от воли и сознания. Таковы вещные, деликтные отношения. Искусственные — те, которые учреждаются сознательною волею, — т. е. договоры, обязательства. Этот контраст особенно ярок в учении об ошибке. Ошибка в естественном отношении есть взаимное несоответствие субъективного и объективного составов последнего. Это выражается всего нагляднее в уголовном праве — «отсутствие злого умысла». — Совсем не то ошибка в искусственном
I Требование (нем.).
II Правовую связь, правовое обязательство (лат.).


264
Дневник Б. В. Никольского
юридическом отношении. Там ошибка возможна или в учреждении, или в исполнении договора. Ошибка в соблюдении договора юридически безразлична (я думал, что вам должен и не тратил денег, отчего много проиграл: юридически безразлично). Из этих двух опять надо различать ошибку в совершении сделки и ошибку в побуждении к ней. Последняя основывается на ошибке в естественном юридическом отношении и, стало быть, должна, как последствие, обсуждаться одинаково с основанием; первая же является несоответствием действия сознанию. Ошибка в исполнении договора тоже двояка: либо она1 присуща совершению, т. е. является несоответствием действия сознанию (волепроявления воле), либо присуща основанию к совершению, т. е.11 сводится к несоответствию субъективного и объективного составов самого отношения (т. е. обязательства). Простота теории ошибки при естественных юридических отношениях резко отличается от сложности ее при отношениях искусственных. Впрочем, вообще самая теория ошибки чрезвычайно сложна и поглощается более широким понятием риска, которое в свою очередь входит в еще более широкое понятие случайности, т. е. разновидности всеобъемлющего понятия факта. — Вторая важная разница та, что природа естественного юридического отношения положительна, а искусственного — отрицательна. Видя вещь, я не могу не думать, что она кому-нибудь принадлежит; но как могу я думать, что она — залог, или нанята, или куплена в кредит и т. п.? Далее, естественное юридическое отношение — сфера моей свободы; искусственное — моего долга. Первым правит моя воля, а второе правит моею волею. В первом право — венец, во втором — корень. «Эта книга — моя»; «я должен Квидаму 100». — В экономической области сумме естественных отношений соответствует инвентарь, сумме искусственных — бюджет. Но было бы ошибочно вносить сюда понятие капитала и доходов. Это разница. — Заметьте, что немыслима интердиктная защита обязательств. Int[erdict] de precario579 — чисто вещный интердикт, да и основан на пре- карном вещном праве. — Но, впрочем, все это только попытки, только «взгляды». А «взглянуть» еще не значит что-нибудь увидать. Напротив, именно туда-то всего больше и хочется глядеть, где ничего не видно. Взгляд возможен и на пустое место.
31 	января, воскресенье. Теория права требует особенно резкого различения действия и изволения. Между тем обособить их очень трудно. Действие есть осуществление воления; изволение же есть обнаружение воления. Однако, ведь и самое обнаружение есть осуществление воления. Я соизволил — т. е. я осуществил мое воление обнаружить мою волю. Иными словами, изволение есть один из видов родового понятия действие, и разница между ними обусловлена различием содержания проявляемых волений, а не формальными признаками. Но вот это различие-то и ускользает от научного определения. Ясно впрочем н[а]пр[имер] хотя бы то, что изволением вещные права не переносятся: только действием, — все равно, передающего или принимающего, но непременно действием. Иными словами: действие соответствует естественному юридическому отношению, изволение — искусственному. В этом смысле конечно семейные права соответствуют вещным, а не обязательственным. — Напротив, наследственные отношения, как я думаю, составляют совсем особую группу отношений, ни вещных, ни обязательственных.
I Далее в тексте зачеркнуто: основана.
II Далее в тексте зачеркнуто: основана.


1899 год
265
С ними необходимо сопоставить все учение о конкурсе, — впрочем, об этом мною было достаточно говорено: ликвидация лица. Любопытно только иметь в виду, что состоятельность — необходимый элемент лица. Иными словами, хозяйственная состоятельность, баланс, определяет существование лица. Где ее нет, мы не признаем прав лица. Таково принудительное взыскание, actio Pauliana580, личное задержание, конкурс: все это нарушения прав лица; но они вызваны его несостоятельностью хозяйственною, а потому и обусловлены только хозяйственными целями. Никакая несостоятельность не дает никому права на оскорбление банкрота, жене на развод и т. д. Отсюда ясно, что лицо, которое как отвлеченное понятие представляется нам диалектическим учреждением, единицею правоправности, в действительности включает в себе элементы 1, гражданские, 2, духовные, 3, хозяйственные. Или, еще лучше, 1, духовные, 2, телесные, 3, хозяйственные. Всякое лицо немыслимо иначе, как глава некоторого имущества, как живое существо, и притом как бытие разумное. Юридическое лицо с этим не расходится, ибо юридическое лицо, которое не составлялось бы из людей, представить себе немыслимо. Я говорю это не в том смысле, что все юридические лица суть корпорации, но в том, что без людей, как представителей, они немыслимы. — Указанные элементы могут быть в различной зависимости. Духовные элементы могут преобладать (норма), могут преобладать телесные (нищие калеки, идиоты, сумасшедшие, дряхлые и пр., словом, все дести- наторы общественного призрения), а могут и имущественные (юридические лица, Sondergiiter1 и т. п.). Но лицом, вообще говоря, мы считаем лишь такое учреждение, в котором имеются все три элемента. Где которого-нибудь из них нет, там либо нет лица, либо лицо лишь прекарно. Так, отсутствие духовного элемента дает смерть. И тело, и имущество тут, но лица нет. Напротив, другие комбинации создают двоякую прекарность: политическую и частную, — иначе, публикацию лица или частное упразднение. Впрочем, это — бесконечная тема. Я хочу говорить о другом. Изволение свойственно сделкам; прочему — действие. Что такое контракт? Встреча соизволений. Что же такое11 традиция? Конечно, сделка, но не контракт: двусторонние действия, перевод (обоюдный) встречных изволений в действия. — Далее, изволение не может быть деликтом и деликт не может быть изволением. — А угроза? — Угроза наказуема и вообще деликтна как действие, а не как изволение. Неопасная угроза ненаказуема. — Исполнение обязательства есть действие, — как и традиция, которая всегда есть исполнение некоторого обязательства, все равно, цивильного или натурального. — Позвольте, а реальные договоры? — И реальные договоры. Ссуда, конечно, начинается с традиции; но111 традиция делает контрактом die VorverhandlungenIV Ведь их можно облечь и в законную форму и тогда обязавшемуся стать кредитором все-таки придется поплатиться за интерес. Таким образом традиция при ссуде (я говорю о mutuum581) все-таки является исполнением предварительного обязательства. Это то, что называется traditio credendi causav
I Отдельные имущества (нем.).
II Далее в тексте зачеркнуто: сделка.
III Вставлено над строкой.
,v Предварительные переговоры (нем.). v Традиция предоставления кредита (лат.).


266
Дневник Б. В. Никольского
2 февраля, вторник. Вчера получил корректуры от Маркса и от «Нового временю), а сегодня письмо от Гольмстена, что экзамен будет 15-го. Т. е., он пишет «около» 15-го, но «около» здесь то же, что «fere» или «interim» в учении о плодах при добросовестном владении. Если принять во внимание, что нужна февральская «Смесь», то ясно, сколь критично мое положение. Нововременская корректура отослана, сегодня пишу программу, завтра должен быть у Маркса. А что, коли Ефимова назначат деканом и он, ссылаясь на трудности новых обязанностей, начнет отлынивать и запаздывать? Вдвойне плохо. Sed nunquam desperandum1.
3 февраля, среда. Вот что я все время упускал из виду: «Орган власти сам решает вопрос о возможности и надобности ее применения и может употребить принуждение в случае сопротивления» (Нефедьев, Единство гр[ажданского] пр[оцесса], стр. 16)582 Таким образом, власть проявляется так же непосредственно, как и сила при непосредственном обеспечении права. Разница только в источнике, в субъекте правообеспечения и в составе правонарушения. Простая сила там, где никто не прибегает к власти, интердикт — где одна сторона к ней прибегает при vis infecta11, тяжба — где обе стороны.
Изготовил программу и отослал Гольмстену — т. е. собственно завтра отошлю, но это все равно. — Вечером был Егорий Чичерин — чуть живой, но такой же упрямый спорщик. 15-го числа экзамен, — ах, только бы его выдержать и поскорее навсегда стряхнуть с плеч всю эту обузу. Мне даже дико подумать, что вдруг у меня не будет мысли о предстоящем экзамене. — Я выбрал пять вопросов: устранение судей, поссессорный процесс, пророгационный договор, судебное признание и апелляция. Первые три значительно приятнее двух последних; но и те все-таки наименьшее зло из особенной части.
Есть мысли, но боюсь, сумею ли сегодня их изложить как следует. Очень расползающаяся диалектика. Видите ли что. Различив имущественный и физический состав лица и вспомнив мои мысли о том, что неправильно считать обязательствами отношения из деликта, мы приходим к целому ряду новых соображений. Именно, обязательства падают на имущество; деликты на лицо. Деликт из обязательства сообщает притязанию кредитора вещный характер: принудительное исполнение и конкурс. Притязание из деликта повышается в уголовную сферу. Тому, что отношения из деликта не обязательства, лучшим пояснением служит кассация или апелляция. Неужели кассационная или апелляционная жалобы возникают на обязательственной подкладке? А между тем они основаны на деликте (правонарушении), хотя и bona fide111 — С изложенной точки зрения характерно, что первобытные права, особенно римское, видели обеспечение обязательств прежде всего in corpore debitorisIV Это очень резкое, хотя и бессознательное, проявление того, что договор обязателен не как норма для соблюдения, а как норма для не-отступления. С указанной точки зрения на этом факте мирится шлоссмановское отрицание договора с гримм-гбйслер-жираровскою теориею генетического первенства деликтов перед контрактами в качестве causa obligandiv Конечно, по-моему римское право nexi583
I Никогда не отчаивайся (лат.).
II Нереализованная сила (лат.).
1,1 Добросовестно (лат.).
IV 	В теле должника (лат.).
v Основания возникновения обязательства (лат.).


1899 год
267
возникло на синойкизме; его основа не теория и не уважение к индивидуальной воле, а развитие всего цивильного права на международных началах: в чужом городе (на соседнем холме) не доберешься до имущества; можно только самого должника захватить в залог. Что из этого бессознательно выработалось римское уважение к индивидуальной воле, — дело другое; это случайное последствие. Уважение личности возможно только к чужим гражданам, ибо на своих всегда возможно отеческое воздействие. Синойкизм, синойкизм, — вот разгадка римского права. — Но не в этом дело. Договор сам по себе не обязателен: доказательство — иски об интересе. Напротив, деликт обязателен сам по себе. Договор не трогает человека, но поглощает имущество: конкурс. Деликт не трогает имущества, но поглощает человека: открытие наследства при лишении всех прав состояния. Это очень важный контраст.
4 февраля, четверг. Сегодня готовил вопрос о поссессорном процессе, держал корректуру Фета и перепечатки 19 листа «XII таблиц» — и больше ничего. Получил от Кривцова его книгу584. Послал новые свои стихи Буренину. Мыслей собственно никаких не было. Завтра думаю кончить поссессорный процесс. Вопрос легкий и хорошо известный по римскому праву. — Что за удручающая мразь — «Система» Анненкова585! Более гнусное изложение на премию немыслимо придумать. — Меня подлец Колесов подводит: русским языком просил сегодня доставить мне Малышева586 — надул. А без Малышева я не могу поссессорного процесса закончить.
— 	Кривцова только мельком кое-что просмотрел. Так себе показалось, — ни то, ни се; жидковатая обстоятельность и мутная глуповатость. Впрочем, это все-таки лучше, чем неряшеская размазня Гусакова587 Кривцов все-таки прошел известную школу. Издание очень хорошенькое. Так приятно взять в руки изящно изданную научную русскую книгу. Даже глупое содержание кажется умней и солиднее. Вообще подъем у нас научной цивилистики не подлежит сомнению. За последние годы появились учебник Боголепова588, две диссертации Петражицкого589, одна моя, две Хвостова590, одна Гусакова, Зеелера591, Покровского592, Кривцова, Юшкевича593, — все-таки, хоть что-нибудь есть, хоть что-нибудь можно назвать. И то спасибо.
5 февраля, пятница. Изготовил, хотя неважно, конспект поссессорного процесса. Больше не успел, ибо Малышева мне все еще не доставили и пришлось ехать ругаться, а заодно и в типографию «Нового времени». По дороге встретил Буренина и разговорился с ним. А какая они все, в сущности, сволочь! Сколько в них холопства и холопского чванства! Какие претензии быть «светом», le monde elegant1, и сколько затаенной готовности раболепно пресмыкаться перед знатью, аристократией и т. п. Это было очень резко заметно при рассказе моем об отзывах о Буренине моего августейшего сотрудника. — Стихи будут; но он затеял урезать начало и конец. Я, вернувшись домой, написал ему письмо, где отдаю на растерзание конец, но отстаиваю начало. От него узнал, что Фор помре. Царство небесное; едва ли кому-нибудь это интересно. — В «Новом времени» взял Чичерина, «О народном представительстве»594 Прекрасная книга: это чудесное научное чтение с политическими иллюстрациями. Но, разумеется, ни тени научной объективной ценности. Много ума, чудесный слог и тон, благородное и возвышенное настроение, открытое и чистое (а не петражицкое) научное беспристрастие, «буародная» вольность, русская
1 Утонченным светом (фр.)-


268
Дневник Б. В. Никольского
дворянская культурность и неуживчивость, — все такое симпатичное и хорошее. Но в юридическом смысле ноль. Наивность, превосходящая всякое вероятие. Берут цивильное понятие, и не задумаются над ним, не поинтересуются даже, какова его конструкция, что говорит о нем теория. Но читается книга прекрасно. Это не ученое сочинение, но вполне научное. Это не вклад в науку, а взгляд из науки. Я всегда невольно вспоминаю екатерининского Щербатова, читая Чичерина. Книгу я успел прочесть лишь отрывками, кое-что просматривая, а многое пропуская. — С. Н. просит во что бы ни стало приготовить «Смесь» к 15-му. Хуже не знаю наказания, чем иметь с ним дело. Но как быть, — приходится исполнять.
6 	февраля, суббота. Принесли сверстанные 4 листа Фета. Издание положительно будет и по форме и по существу не только лучшее из всех бывших, но и безотносительно удачное. Частные поправки в нем еще могут понадобиться, — н[а]пр[имер] относительно классификации стихотворений, — но в целом оно выдержит какую угодно пробу. — Сегодня дельно прошел устранение судей, вникая, запоминая и удерживая в голове и дух, и факты. 2 вопроса вчерне готовы очень солидно. Остается еще три. Да вот завтра потерян день, — должен завтракать у матери. Впрочем, я воспользуюсь случаем кое о чем поговорить с Саломоном. Я устроил ему заранее статьи в «Историческом вестнике». — Отослал к Гольмстену окончательную корректуру моих тезисов. — Сегодня меня баллотируют в действительные члены Юридического общества. — Так как мысли заняты зубрежом, то мало и думаю. В частности размышлял и об устранении судей. Вся путаница, как я полагаю, происходит от обобщения в одной теории двух совершенно различных понятий, а именно, с одной стороны — устранение судей, а с другой — их самоустранение. Устранение судей относится к вопросу о подсудности. Подсудность бывает двоякая: безусловная (абсолютная) подсудность трибуналу и относительная (диспозитивная) подсудность судье. Последнюю можно назвать подсудностью (или неподсудностью) личной или индивидуальною. В ней, точно, необходимо различать неподсудность по неспособности и по подозрительности с устранением судьи в первом случае — безусловно, во втором — по решению суда. Однако без инициативы сторон устранение необязательно. Совсем другое дело — самоустранение судьи. Оно — право судьи и касается не вопроса о подсудности, но вопроса о служебном долге. Инициатива в нем исходит исключительно и единственно от самого самоустраняющегося и принадлежит ему по праву безо всяких ограничений; однако, и тут надо различать основания безусловные и относительные. Во втором случае самоустраняющийся судья должен указать и доказать свои мотивы; суд его не может принудить, но прокуратура должна быть осведомлена, — чтобы не развилось злоупотреблений. Однако и устранение и самоустранение должны производиться не иначе, как по инициативе тяжущихся или самоустраняющихся, и ни в каком случае не ex officio1 судом. Зато с другой стороны тяжущимся должно быть предоставлено право, при желании, устранять относительно-неспособных судей даже в том случае, если их неспособность выгодна отводящему или невыгодна не отводящему противнику отводящего. Тогда и будет ясно: устранение судьи — процессуальное право сторон; самоустранение судьи — должностное право судьи. Между собой эти два учреждения не имеют ничего решительно общего. В одном случае видим льготную личную
1 По должности (лат.).


1899 год
269
неподсудность, в другом — частную1 льготу от исполнения обязанности. А то современные теоретики силятся объединить эти несходные понятия — и только путают. Натурально, основания к устранению почти постоянно должны быть на практике тождественны с основаниями к самоустранению; но это ничего ровно не значит. Формальное основание у права и обязанности всегда тождественно; но кто же их отождествлял? Соотносительность не тождество: полярность не интерференция (хотя с точки зрения физики — кто знает! — полярность и интерференция, быть может, вовсе не чужды друг другу; это моя давнишняя мысль: быть может, полярность и есть не что иное, как имманентная интерференция двойственных элементов сложной силы; конечно, эта мысль требует считать полярность признаком сложности силы, т. е. отрицать единство этой силы, т. е. отрицать за нею свойство силы: иначе, это значит не считать силой, а какою-то комбинациею сил, электричество, магнетизм и т. д. Но я не боюсь и этого вывода: он вовсе не невероятен. Ведь, может быть, все эти мнимые силы — лишь проявления какой-нибудь еще не элиминированной простой силы, или двух простых сил, комбинирующихся в вечной полярности, т. е. имманентной интерференции. Как их элиминировать? — Вот этого я уж не знаю, — это дело физиков). — А при обособлении этих двух начал возникает и третья проблема: возможно ли возбуждение судом ex officio вопросов об устранении или самоустранении? Не могу решить. Я думаю, что надобность в нем устранилась бы, если бы судья был лишен права опротестовывать отвод иначе, как опровержением факта, на котором отвод основан в случае, если отвод неоснователен и враждебен целям правосудия; но и в таком случае судью нельзя сохранять судьей, а должно только предоставить ему право указывать себе заместителя из равных или старших себя по сану с тем, чтобы такой заместитель, буде и против него выдвинут уважительный отвод, от себя назначал себе заместителя и т. д. Тогда вопрос об устранении или самоустранении ex officio стал бы, кажется, совершенно праздным. Но в общем прибавлю, что процесс еще вовсе не наука. В нем нет никаких принципов, никаких обобщений. В нем лишь частные опытные положения, частные конструкции; но общей научной концепции нет. Даже уголовное право в этом отношении гораздо научнее, — не только пандектное.
7 	февраля, воскресенье. Завтрак у матери — т. е. по существу обед, с блинами и фруктами. Нежданно случайная гостья — Курзанова. Я все время говорил с Сашей. Катя ошиблась, — он вовсе не сбирается ничего печатать в журналах. В общем он тот же, но от успеха стал симпатичнее: добродушней и скромней. Со мною покушался раза два на покровительственный тон, но оба раза у него не вышло. В целом, я ничего нового ни услыхал, ни сообщил. Он заговорил о Петражицком и попробовал это сделать в пренебрежительном тоне; но тон не имел успеха и был отражен тоном спокойного вразумления. Видел бы проклятый поляк, как я за него распинался, как отстаивал его дарования, значение его работ, как старался поднять его авторитет, и каким это делалось горячим тоном! Небось, ему самому в жизнь свою так ни о ком говорить не приходилось. Но в душе у меня скребли кошки, ибо, отстаивая в нем то, что можно, я все время сознавал, что много есть такого, чего мне отстоять никогда не удастся. Этого никто не знает, да и я не скажу, — а только жаль. — Приехали домой в пятом часу. Вечером после вина учиться не мог, а только продержал
1 Вписано после зачеркнутого: льготное.


270
Дневник Б. В. Никольского
вторую треть корректуры Фета. Завтра хочу пройти пророгационный договор: это легкий вопрос и притом я о нем уже много думал, так что за день надеюсь все кончить. — От Ольги слышал, что студенты хотят учинить завтра какой-то грандиозный скандал. Когда, Боже мой, конец этим мальчишеским безобразиям? Ведь несколько сезонов мер строгости — и все бы как рукой сняло. А у нас из какой-то идиотской... уж не знаю, чего, — поощряют разными снисхождениями и послаблениями. Это я называю дразнить и пробуждать распущенность. Популярности этим не добьетесь, а дисциплину подорвете навсегда.
9 февраля, вторник. Вчера прошел пророгационный договор, и кажется недурно, хотя был совсем болен. Вечером головная боль и рвота. Сегодня легче, только слабость большая. Очень недурно прошел судебное признание, так что завтра берусь за апелляцию. И это несмотря на то, что был у Маркса, который меня вызывал неизвестно зачем. Ничего не сказал, ничего не сообщил, ничего не выяснил, — так только, поговорили вообще. — Написал Мейендорфу — давно было пора. — Об университете ничего не слыхал, хотя на Морской видел крупный взвод городовых, сворачивавший на Невский к Адмиралтейству. Может быть, случайность. Не услышу ли чего завтра. — Купил и просмотрел «Определение права» Шершеневича595 Боже мой, какое тупоумие, какая наглая глупость! И об этой пошлой размазне Петражицкий смел говорить, что она — «прекрасная работа»! Не знаю, случалось ли мне читать что-нибудь наглее, глупей и бессодержательнее.
11 	февраля, четверг. Вчера очень плохо прошел апелляцию; сегодня очень основательно, хотя все еще не с безусловной основательностью, повторил, — вернее, вновь прошел, — устранение судей. Если так же проходить по вопросу в каждый из остающихся четырех дней, то я могу рассчитывать на очень хороший ответ на экзамене. Мне думается, что Гольмстен даст мне поссессорный процесс — ибо я из римского права с треском отвечал о защите владения — и пророгационный договор или устранение судей. Апелляции и судебного признания надеюсь не получить, особенно проклятой апелляции. — Но я за подготовкою как-то совсем и думать забыл, что, если ничего необыкновенного не случится, то через четыре дня я сдаю последний в жизни экзамен, — последний абсолютно. Разве вздумаю из любви к искусству где-нибудь из чего-нибудь проэкзаменоваться. Отрадное будет сознание.
— 	В случае благополучного исхода, 16-го еду к ректору с прошением о защите. В марте должно быть 2 заседания. В первом мое прошение будет доложено. Если Ефимов не подведет, то в следующем мартовском даст отзыв, и диспут тогда придется на 4-е апреля. Если же подведет, то на 11-е или 18-е; хотя последнее, впрочем, невозможно: Пасха; стало быть или 11-е или 25-е; но 25-е — время экзаменов; остается 11 -е. Стало быть, согласно всем вероятиям, не позже 11 -го апреля, т. е. через 2 месяца, я буду магистром. Немного усложняется дело тем, что предъявлены диссертации Дьяконова и Адамовича596 Но Дьяконова Латкин, как я слышал, собирается провалить; остается Адамович. Этот уже предъявил свою диссертацию; но дело у него пойдет медленнее, чем у меня; так не вышло бы интерференции. Ну, да, покамест Гольмстен за декана: не выдаст. На май мой диспут нельзя же отложить; стало быть, даже в худшем случае — 25 апреля крайний срок.
13 	февраля, суббота. Вчера с утра не остерегся и на весь день как-то сбил себя с нервов. Днем повел гулять Володьку и увидел, что все равно не могу зубрить, а потому прокатился в книжный магазин, взял у Филиппова булок и напомнил Га- евскому насчет заказа. Колесов болен, — тоже воспаление легких. Только что,


1899 год
271
вернувшись, сел обедать, — записка от тетки. Ну, думаю, вот оно. Нечего сказать, кстати! Накануне экзамена! Но делать нечего, — наскоро доел, оделся и по страшному морозу на трех конках совершил 1ХА часовое путешествие. К счастью, оказалось совсем другое. У них там в приюте взята какая-то учительница Татари- нова. У тетки с нею было сначала полное родство душ, но затем та начала тетке грубить, сплетничать на нее Лисянскому и т. д. Тетка — дура — все это терпела и не умела добиться от рамолика597, чтобы нахалку выгнали. Та, натурально, сочла это за поощрение и еще дальше простерла свои грубости; дошло до того, что тетка стала получать угрожающие письма от отца этой особы — какого-то отставного околоточного. По своему великому уму, она, со страху и со злости, первое письмо истребила, а второе1 потеряла. Вместе с тем от страху больна, плачет, не спит ночей и т. д. Я ей разъяснил, что дело очень просто: очевидно, ее шантажируют, чтобы выжить из приюта и девице Татариновой пробраться на ее место; научил, как поступать, обещал все, что надо, сделать, утешил и успокоил. — От нее услыхал, что в университете действительно беспорядки и — «что еще того чудесней» — что М. И. Ш. серьезно думает выйти замуж за Доможирова по его возвращении, отбив его у Матильды, когда он сел на мель. Седина в голову, а бес в ребро! Впрочем, я не могу считать его таким дураком, чтобы он пошел на подобный брак. Par amour11 — это отчего же; а что за смысл жениться на старухе? И терять 12000 пенсии598! Взбесилась баба. Бедная Матильдушка! Хоть он на ней бы все равно никогда не женился, но все-таки — каково ей было пережить их поэму и теперь ожидать «увенчания здания»! — Успокоясь насчет надобности выпутывать тетку из долгов, я мирно вернулся домой, хотя весь вечер был таким образом потерян для занятий.
— 	Сегодня утром, узнав о беспорядках и поняв, почему нет повестки на экзамен, поехал к Гольмстену. Т. е., нет, погодите: собрался к Гольмстену; но принесли корректуру от Маркса. Пришлось просмотреть 4 листа и соорудить письмо великому князю. После завтрака к Гольмстену. Около университета бездна расходящейся полиции. Гольмстена нет. Я на дом — тоже нет. Оставил записку и решил воспользоваться случаем — зайти на выставку Васнецова599: в университете мне объявили, что в понедельник заседания не будет. Ну, зашел. Времени оставалось всего час (закрывают в пять); однако, благодаря небольшому количеству картин, я успел все рассмотреть. Смотрел я в порядке каталога, а не по комнатам. Сначала — общее впечатление. Как бы вам сказать... Душа во сне, а дома. На всей выставке — ничего чужого, — кроме, разве, к сожалению, «Пира каменного века»600. А то все — свое, родное, за всю жизнь знакомое, и близкое, и гаданное. Снега, мороз, степи, воды, огненные закаты, острые, угловатые и прямолинейные формы, мягкие очертания, смутные краски, много внутренней мощи и равнодушия к внешней красоте, к красоте тонких, строгих форм, точных красок и определенных резких пейзажей. Мечтательная, и потому нередко рассеивающаяся, к себе самой равнодушная сила; чистый, духовно-просветляющий идеализм; вообще страстное влечение к чистоте духа: чистота сердца, чистота силы, чистота веры, — чистота страсти даже, — радости, скорби, вещего предчувствия. Тела ему не нужно: довольно и крыльев. Вот положительная, она же и господствующая, сторона впечатления. Но из-под нее сочатся
I Далее в тексте зачеркнуто: изорвала.
II По любви (фр.).


272
Дневник Б. В. Никольского
и мутные струйки. Все больше исканья, чем находки. Искать папоротник пошел, и не боится, — да все его недобрая сила отводит601 Нет равновесия, нет цельности. Разорвал человек сети ума, вырвался из них израненным сердцем, и живет сердцем, — но не убежден в том, что любит, и хочет только любить, так боится убеждения. Скорбная добрая воля, — но не вера. Оттого он и quasi-символист. Он не смеет реформировать, — он настрадался с реформами; он хочет любить, все любить, что, видимо, когда-то затевал преображать; он от себя себя защищает, не допуская критики. Его кисть несвободна. Самая эта исключительность своего — в ней больше страха, чем веры. Если мне дома хорошо, то отчего не взглянуть и на чужое? Если я хочу быть верен своему, то зачем мне верность условности этого своего? И любопытно, что всего больше у него условности в изображении природы. Человека он пишет правдивее. Вместе с тем и свое-то он любит как-то в области фантазии. Если бы он чисто и просто верил в свое, то ему незачем было бы для этой любви отрешаться от действительности. Неужели русская жизнь хороша только во сне, да в сказке? Много внутреннего разлада во всем этом. Человек ужасается черта, открещивается от своего нигилизма и не смеет взглянуть врагу в глаза. Это не победа, а мольба о помощи. Это покаяние, это отчаяние, а не борьба, не вера. Чистота духа, которой он жаждет, для него точно у какого-то неподвижного алтаря. Он к ней бежит, к ней припадает, шагнуть от нее боится, глаз поднять не смеет. Черт ему ужасен. Таков ли гений? Гений, быть может, грешен, слаб, — но гений чистоту в себе носит. Когда черт аукнет, гений не стерпит, откликнется. Черт мелькнет, — гения тянет посмотреть, что за черт за такой. Чего ему бояться? Чистота — в нем, он ее в себе всюду носит. Черт харю скорчит — гению смешно. Он никуда не струсит пойти. Гений черта соследит по всем его путям, но только трезвым оком и пытливою памятью. Гений рвется туда, где страшно, ибо страх ему невыносим, и он лучше погибнет, а дознается, точно ли страшно там, где кажется страшно. Гений соблазнов не ищет, но и не избегает. И потому он сильнее соблазнов. Но пройдя горнило борьбы с соблазнами, сам перенеся все поражения, которыми оплачиваются победы, гений поневоле взыскателен. Гений не станет хвататься за соломинку, не станет верее молиться, тыну в землю кланяться602. А ведь у Васнецова бесспорно слышится дух тынопоклонства. Это не гениально. Гений не боится смеха, — заметьте это. Кто всегда серьезен, кто под шуткой угрюм, тот не гений. И в связи с этою взыскательностью, гений чужд юродству. Гений не терпит ни в чем неправосудия; а юродство, носящее вретшце603, к себе самому неправосудно. Юродство безвкусно, не художественно. Гений не станет преувеличивать своего человеколюбия. Он заступится за малых, за слабых, но только как за малых, как за слабых. Он жалостливо заступится за родную скудость и бедность, но не будет равнять ее с чужим богатством. Гений скажет: да, это бедно, это скудно; но это — мое, и этого я не выдам никому. Гений пожалеет лохмотья, но сам их не наденет, — разве в шутку или с военною хитростью. Гений свободен, — вот главное. Он и нигилизма не боится, ибо сильнее нигилизма: он его в себе знает, — это штука ему знакомая. Зато гений не станет заниматься «оправданием добра», т. е. адвокатством безобразия и слабости. Гений не внесет в красоту онуч, не вольет в бочку меда даже капли дегтя, и не потому, чтобы не смел, а потому, что это ему не нужно. Грязь и на святом грязь; и поставя клякс на священном лике, вы ни лику правды не придадите, ни с грязью нас не примирите, а только бессознательно поклонитесь, рабски поклонитесь всемогуществу всепятнающих брызгов грязи. К чему? Кому


1899 год
273
и зачем это нужно? К чему условность форм? Конечно, бывают случаи, где условность стиля — чисто мнимая: стиль — порождение страны, народа и века; потому для гения стиль просто наиболее удобная сноровка творчества, кровно понятная, бессознательно родная. В своем стиле ему всего удобнее, всего сподручнее. Это условность мнимая. Это не условность, а народность гения. Все-таки каждый из нас всего в мире лучше умеет и может быть самим собою. Свой стиль можно найти только пожелав быть самим собой. А у Васнецова много желания влиться в готовые формы. У него в душе нет для них ясного, точного критерия. Он все приспособляется к родной жизни, и с такою болезненною жаждою, так страстно и горячо, что подлинно целует родную землю. Но это же неизящно! К чему это юродство гению? Ему нечего тыну кланяться: он себе верен, — а в себе он верен и родине. Таким образом, Васнецов — не гений; но прекрасный, привлекательный и глубокий дар. Это именно скорбно-покаянный поцелуй родной земле. Помните, как Раскольников на площади604 Так и Васнецов. Это поклон вере, — но не вера. До веры еще далеко. Все эти бедные духовные дети Достоевского, как и сам Достоевский, все ищут «оправдания добра». Они жалки в этих исканиях; они хороши только в своей скорби, в своем смирении, в сердце и в душе; но не в мысли. Говорю, конечно, не
о 	плутоватом юродивом Соловьеве. Еще нет убеждения, нет сознания, нет, попросту говоря, знания в их порыве. В себе, в себе, в себе себя ищите! Меня мне даст — да и дал, поскольку дал — только запад. А преклоняться перед формами — этого мало. Держаться их, быть им верным, — а, это другое дело. Это Победоносцев. Это посессорная защита факта505; это борьба против чужого, это отражение, это щит; но не меч. До петиторной защиты606 русского духа еще нужно кое-что пройти. Опрокинуть, оттолкнуть врага — мало; Победоносцев — это стихийная стойкость, не больше; но разбить врага, истребить его на его почве, принести в своем торжестве свое новое слово — этого он не может. Он как дуб силен только на месте, где вкоренился. Он или стоит — или рухнет. Побеждать ему не дано: довольно с него быть непобедимым. — Посессорный же защитник и Страхов; но если Победоносцев защищает ретенторно (novum... не ius, a verbum!), то Страхов — рекуператорно607 Впрочем, я говорю о Васнецове. Но теперь мне должно 1, говорить об отдельных картинах, а 2 (и главное) идти спать. До завтра.
14 	февраля, воскресенье. Не сделайте еще и вот какой ошибки. Вовсе я не считаю признаком и вообще необходимым свойством гения потребность преобразовывать. Вовсе нет, — скорее напротив. Гением кат' e^oxnv1 я считаю того исключительного человека, который уродился как раз по душе своему народу. Он так типично и полно одарен, что все родные формы — формы его души. Его душе все родное впору, к лицу и по нраву. Гений поэтому Антей: всего больше экономии его сил — в родных формах, а потому в них-то его силы всего могущественнее проявляются. Конечно, как богатырский конь, эти формы часто замурованы в незапамятной старине, и их надо еще и отыскать, и выводить, и выхолить; потому эти формы у гения всегда непостижимо новы и чудодейны, — да и чудесны; но ведь гений их и не может не найти: для него они и уродились, и хранятся, как конь для богатыря. Потому гению и нечего преобразовывать; но то важно, что гений не боится ни преобразований, ни заимствований. Эту черту Тургенев верно подметил, хотя и до пошлости
1 По преимуществу, главным образом (греч.).
18 	Зак. 3719


274
Дневник Б. В. Никольского
неуместно выразил (в Базарове!): отрицаю, потому что сила; коли не сила, так раздавите; а не давите, так сила; а что не имею права отрицать — докажите. И вот в этой самодовлеющей решительности гения — зародыш и погибели для него, если он «впадет в прелесть». В этой свободе и легкости души в родных формах легко потерять правильное понятие о мере своих сил и разучиться ценить и дорожить этим источником своего духовного могущества. Гений — т. е., не гений, а гениальный дар — способен счесть своею силою то, что в него вливается из источников родной жизни и, начав тяготиться освобождающими формами, искать полной свободы, свободы от форм вообще, или же, напротив, не чувствуя своих форм, искать других, которые бы он на себе чувствовал, ощущал, и притом нравящихся ему снаружи, как костюма. Ведь известно, что своих форм мы снаружи не видим и потому чужая красота нам всегда кажется выше нашей. И вот, соблазн для гения — анархическая костюмировка, облачение в готовые формы. Бывает, что оно ко благу; так было (в общем) при Петре; но бывает и плохо — так н[а]пр[имер] случилось с Толстым. Его анархический спорт хлебопашества есть именно впадение в прелесть. Это, конечно, уже заблуждение, — хотя, опять-таки, зато, свойственное именно гению. Так заблуждаться способен только гениальный дар. Но гений переживает такие заблуждения, стряхивает их с себя и все глубже, все полнее находит в себе самом свою собственную индивидуальность, все более просветляется изнутри; а гениальный дар способен сбиться. Вот это прошу помнить, — иначе кое-что в моих вчерашних рассуждениях может показаться неполно, — или непонятно, — или ошибочно.
Теперь к отдельным картинам. Богатыри — великолепны608 Великолепны. Зоркая боевая мощь перед лицом опасности. Мешают полноте впечатления только
1, слишком низко надвинутая сверху рама, — необходимо хоть на ширину рамы еще кверху полосу неба; что за неуместная скаредность в рисунке пейзажа;
2, условность, «символичность» пейзажа. Если бы пейзаж был так же прост и жив, как богатырские кони, то картина бесконечно бы выиграла. Тем более, что и услов- ность-то эта так условна, что недоумеваешь, зачем она? Если для стиля, то это — тынопоклонство. Первобытная бедность хороша только для самой первобытности, а не для нашего богатства в изображении первобытности. И зачем эта условность? Зачем это подчеркивать фантастичности, это излишнее напоминание о недействительности образов? Зачем напоминать, что он изображает невероятное? Напротив: доведи это невероятное до полной вероятности, поверь в правду сказки, или заставь меня в нее поверить, а не напоминай мне, что это сказка. — За этими оговорками, нет сил оторваться от картины. Богатыри так грудью и выступают на зрителя, — так ярко титанически выступают на фоне пейзажа. Великолепен и пейзаж, — яркие, светлые тучи, мутная даль степи и серовато-сизая зелень холма. Ни жилья, ни следа человеческой жизни, — только memento mori1 в виде кургана. «За степы, та за могылы», по словам Шевченко609 И это одиночество удивительно выделяет мощь группы. Дорисуйте сзади войско — и все пропадет. Пририсуйте дымок — и перед вами полиция, а не богатыри. А тут — один мощный простор, в котором вы ни ищете, ни ждете помоги или опоры: сила — вся перед Вами, вся, самодовлеющая, твердая и несокрушимая. Сзади только степь, да курган. Титаническое воплощение
1 Напоминание о смерти (лат.).


1899 год
275
горбуновского: «Пришел генерал, стал на точку, — и говорит: “Наше”!» — Не говорю
о 	типичности лиц, о подробностях одежды, оружия, упряжи, — это все великолепно, а притом я и не знаток: могу чувствовать, что хорошо, а судить не могу. Но бесподобна характеристика. Ближе всех, рыцарственнее всех близок ко врагу — Добрыня. Добрыня — боярин. Он «Добрынюшка Никитич млад», т. е. не стар, но он — дядя Владимира. Хотелось бы, пожалуй, несколько менее поповского и мужицкого, побольше боярского и изящного, — но хорошо и так. Васнецов мог и не иметь в виду характеризовать художественность, поэтичность характера Добрыни. Конь Добрыни — восхитителен. Этот конь красив, точно красавица-женщина. Весь чуткость, весь зоркость, весь пылкость и гордая отвага. Но — Добрыня младший крестовый брат Ильи. Сравните их: Илья грудью к врагу, а Добрыня — плечом; Илья еще и ноги в стремя не вдвинул, а уже Добрыня креп[к]о сел в седле; Илья еще и копья не взял в правую руку, еще булаву на ремне держит (эта многопудовая булава, которой Илья рассеянно не замечает на руке, которою заслоняется от солнца, — это такая богатырская мелочь, что загляденье), — а уж Добрыня меч наполовину из ножен вытянул. Еще Ильин конь — что за конь! Что за огненный взор! — мух головой отгоняет и ждет, когда богатырь усядется, — а уж Добрынин конь весь нетерпенье, весь готов помчаться. Илья смотрит, в чем дело, — стоит ли беспокоиться; он еще хорошенько посмотрит; а уж Добрыня озабочен. Великолепен Алешка. Его конь смотрит исподлобья; Алешка выглядывает из-за Ильи. Зритель чувствует, что, хотя Добрыня и ближе всех к врагу, но, едва богатыри тронутся, Илья окажется впереди, а Алешка сзади всех. У Алешки плеть наготове, — ему плеть не меньше нужна, чем узда. Его лук уже на луке, а стрела уже на луке. Он прежде всего подумал об оружии, которое бьет всего более издали, как, напротив, Добрыня — прежде всего взялся за меч, и как Илья, обстоятельный мужик, запасся и копьем, и булавой, да не побрезговал и луком: хозяйственный богатырь; но покамест он еще не подумал об оружии, — а другие два богатыря уже схватились каждый за свое. Илья — трезвый мужик: зачем лишняя удаль? Зачем короткий меч, когда можно и длинным копьем воспользоваться? Он очень квадратный, этот Илья. Напротив, Алешка — это уж, это угорь. [Тут перерыв]. При первом взгляде он кажется каким-то мальчишкой, микроцефалом; но разглядев его плечи и руки, понимаешь, что это все же «сильномогучий богатырь». Сперва кажется, что он способен скорее всех струсить; а потом понимаешь, что он и зарваться способен дальше всех. — В частности о лицах. Всего лучше Илья. Прядь седых кудрей при русой бороде так великолепно придумана, так украшает его мужественное лицо, что прелесть. Невольно — из-за этой пряди — мысленно снимаешь с Ильи шлем и видишь совсем живое, совсем реальное, давно знакомое русское лицо, — мирное и благодушное, совсем не воинственное лицо. Наденешь шлем — и сам воин-аристократ Добрыня не так несокрушимо грозен, как Илья. Характерно и то, что у Ильи щит еще за плечами, Добрыня уже за щитом, а Алешка — вовсе без щита, но за Ильей.
— 	В целом картина производит благородное, возвышающее и радостное впечатление. На что ни взглянешь — все знакомо насквозь, и в то же время все невыразимо могущественно. Смелее верится, энергичнее живется «и в жилах кровь бежит быстрей».
Затем идут сказочные птицы610. Я уже сказал выше, в чем смысл и поэзия этих образов. Им тела не нужно, — они крылаты. Чудесно воплощение чистой страсти. Так, кажется, и видишь заливающуюся песню Сирина, так и угадываешь глухую,


276
Дневник Б. В. Никольского
протяжную, прерывающуюся и заунывную песню Алконоста. Великолепны радужно белые перья Сирина, великолепны угрюмые перья Алконоста. Изумительно хороши краски огненного заката за листвою чудесного дерева. Позы птиц выше всяких похвал. Замечательна русская красота лиц, да и вообще чисто русский дух страстей.
— 	Замечу, что рамы всех картин мне совершенно не нравятся, даже более того: по-моему все картины теряют от рам. Стиль выдержан и сами по себе рамы прекрасны; но картинам они погибельны. — Трудно что-нибудь другое, кроме похвал, сказать и про Гамаюна; только сук «извилистый и чудный»611 с его загадочными цветами мне не нравится. Зачем напоминать о чем-то умышленном, чего картина вовсе не требует? Неужели не достаточно самой мысли воплотить человеческие страсти в неземных птицах? — Огни заката и воды тоже великолепны; но всего изумительнее вдохновенная бледность лица. Невольно переводишь глаза на Алконоста и видишь, как там — бледность изнеможения, скорби и безвыходной муки, а тут — бледность в себе самой сосредоточившейся, проникновенной силы. Чем-то таким земным, реальным кажется перед Гамаюном Алконост, который, однако же, сам по себе при первом взгляде кажется чем-то невероятным, — могучим и чистым.
Снегурочка612 Снегурочка доводит до умиления и до восторга. Зеленый тон дали, огоньки изб, голубой свет луны, зимние бледные звезды, девственный снег, черные тени, — то есть, просто не знаю, что еще можно прибавить, чего еще пожелать. Тысячу раз все это видел, — а видишь в первый раз, в первый раз вдруг постигаешь что-то знакомо-небывалое. Прощаешь даже «символизм» подробностей, — эти невозможные деревья слева. Сама Снегурочка — восхищение. Выражение лица сердитого грудного ребенка, которого вдруг отняли от груди и который уж успел рассердиться и сейчас заревет, — прелестный зипунок и валенки, — самые следы ее на снегу грациозны, миловидны и поэтичны. Тут нечего ни понимать, ни толковать: стой и любуйся. Это тоже поцелуй, — но поцелуй родным снегам в девственную лунную морозную ночь.
Гусляры-слепцы613 Весеннее небо и весенняя даль — бесподобны; но гусляры все-таки писаны в духе тынопоклонства. Хорошо, но не волнует. Всего лучше — взгляд в родную весну, бревенчатый свод, скамья и портки гусляров.
Витязь на распутье614 Опять великолепнейшая вещь. Мысли — бездна, а силы и возвышающей красоты — еще того больше. Великолепна заря: нельзя усомниться, что перед Вами закат. Последний луч, румянящий зловещий камень и играющий на шлеме витязя, лишь еще больше оттеняет угрюмую сизую тучу. Посмотрите налево: какая мирная мутная даль, как ничего не ждешь в ней страшного и мрачного! Там заметна даже наторенная дорожка; там так и ждешь разглядеть жилье или огонек; так далеко видно, и ничего не мерещится опасного. А направо! Сизая туча грозна, багровый луч солнца зловещ; край картины оборван рамой, — там полная неизвестность. Дорога заглохла. Страшны три ворона, страшны черепа и остатки костей, страшна надпись... А что же витязь? Что он поедет направо, это даже его конь чувствует, точно так же как и то, что не добро их ждет направо. Посмотрите: даже конь глядит вперед, не ожидая, что его тронут влево. Фигура витязя — достойна задачи художника. Видно, какою горою ложится ему на плечи его решение, но видно и то, что решение уже принято и другого быть не может. А вместе с тем — остановился же! Ведь ясно, что он уже прочел надпись, — только смотрит на нее и еще не тронул коня... Дух захватывает, — а сердце разгорается восторгом и отвагою.


1899 год
277
Т. е. у зрителя, а не у витязя. Наступает ночь, веет холод, — и вот он замедлился на мгновенье. Дивный образ.
Скифы615 Скифы хороши, даже великолепны, но картина все же неясна. Кто всадники, которым не избыть погибели? Неясно. Варяги? Русские? Что они не римляне и не германцы — это ясно. И, спрашивается, куда девать зрителю свои симпатии? Быть ли ему за всадников? Казалось бы — да: нападение из засады, гурьбой на двоих, наверняка, — и взгляните: копье рыжего скифа уже кончает удар и по глазам видно, что удар намечен верно; булава еще не успеет опуститься, как уже все будет кончено; уж левая задняя нога коня всадника подвертывается; да и другому всаднику несдобровать, — это ясно. Но с другой стороны — не за скифов ли быть чувству зрителя? Не своих ли предков мы в них видим? Не за ту же ли родную степь они бьются, что и богатыри? Не чужие ли нам эти всадники? — Эти вопросы мешают полноте впечатления. Великолепны кони, великолепен опрокинутый молодой скиф с костенеющей на луке рукою.
Затишье616 — тоже очень хорошо и полно тихой и чистой поэзии. Тут и условности нет, или меньше, чем в других картинах. Оно прескверно повешено на выставке и оттого много теряет. Вообще картины размещены отвратительно, а притом и академические залы неблагодарны до чрезвычайности.
Вторая группа значительно менее интересна. Портреты н[а]пр[имер] прекрасны, но оригиналы совсем не интересны. Исключение — портрет мальчика. Едва ли это не сын художника617 Сходство, — и с другой стороны совсем отцовское пристрастие в изображении. Во всяком случае прелестный портрет и чудесное выражение мечтательных глаз худенького личика. Хороша обстановка на портрете «Н. А. М.»618, хотя плохо вяжется и с рожей, и с роялем. Что за охота писать такие грубые лица.
— 	Декорация пролога к Снегурочке и Брынские леса619 опять очень условны и вообще пропадают среди прочего. Пир каменного века — препротивная вещь. Это что-то пошло-нигилистическое. Кому и для чего это нужно? Изобрази в полузвере человека, дай нам признать его своим предком, а не навязывай нам в предки этих омерзительных человекоподобных, в которых зверчество превозмогает над всякою надеждою встретить хоть тень человечности. Я ненавижу это скотопоклонство всяких полуграмотных дарвинистов, вроде н[а]пр[имер] Габриеля Макса и т.п. Никак не поймешь, чего ради они так усиливаются осквернить человечность, надругаться в зрителе над человеком. Тупоумное исступление творчества.
Впечатление от картин помешало мне как следует вглядеться в мелкие рисунки. Они хороши, — это так; но бледны. Пимен и Три девицы — превосходны, это правда. Особенно Пимен. Это что-то восхитительное. Но иллюстрации к Лермонтову хороши лишь по обстановке; и опричник, и Алена, и Калашников неинтересны и не самобытны; но что прелестны — это фон рисунка поцелуев Кирибеевича. Церковь в вечернем зимнем тумане — восхитительна. Всего слабее — лицо и фигура Калашникова над убитым Кирибеевичем. Словом, все это хорошо, но могло бы и не быть. — Еще менее заинтересовали меня сами по себе прекрасные рисунки к Снегурочке; я их мысленно отложил до второго посещения. Палату царя Берендея я видел уже раньше в котором-то из новых художественных журналов и восхищался ею. Но что прелестно — это Мизгирь, Снегурочка и Лель, особенно Снегурочка и Лель. Снегурочка — идеал кротости, скромности, простоты и чистоты. Она воплощение того, чем была для меня Катя при первых встречах и увлечении. Что-то бесконечно воздушное, смиренное, небесно чистое и прекрасное. Совершенно под


278
Дневник Б. В. Никольского
пару ей и Лель. И палочка-то у него нарезная, и веночек-то на голове, и глаза-то сияют, и ручка-то протянута, — загляденье. Это идеалы русской нежной грации.
— 	Остальное как-то не оставило ясных впечатлений. Помню рисунки, но ничего в них не высмотрел. Подождем второго осмотра. На выставке встретил Суворина и немного с ним потолковал. Оба восхищались. Хотя — кто его, старого шута, знает.
15 февраля, понедельник. Вчера были у родителей, где встретили Колю и Люльку Оболенских и я узнал кое-какие — очень смутные — подробности о беспорядках. Удивительнее всего в разговорах — общее сочувствие... студентам! Чисто русская бестолочь. — Вечером пошел к Петражицкому, ибо услыхал, что он, будто бы, принял от студентов какие-то их петиции для передачи по начальству. Не застал дома. Не совсем понимаю, в чем дело: кувырканье ли перед лавочкой или просто последствия его политики и нашим, и вашим? А то и просто выдумка? Сегодня занес в «Belle Vue»620 записку для Мейендорфа, оставил карточку у Губастова. А утром получил от великого князя корректуры и приглашение завтра в 12 ч[асов]. Если на этот раз он меня не оставит завтракать, то я обижаюсь: разве зовут в 12 ч[асов], чтобы отпустить не солоно хлебавши? — Ввиду этого приглашения, зашел и к Саломону, — не приглашен ли и он завтра? Ничего не слышно. Говорил он всякий вздор. От Евгении узнал неожиданную новость — что вчера была свадьба Осипова (на Приселковой). У ней ничего, — пенсия матери; молодые намерены жить с тещей. Судя по характеру Осипова, не жду, что он будет счастлив; хотя, конечно, не зная его жены, судить трудно. Но жить вместе с тещей — ... Как странно мы с Осиповым разошлись, — совсем незаметно и неуловимо. Сначала он стеснялся роста моей серьезности, а теперь боится быть смешным. В нем за время нашего... как бы сказать? Незнакомства, что ли? — произошел какой-то резкий перелом. Его благородные чувства и душевные движения возмужали, но зато изломанность мелочного тщеславия страшно обострилась. Страх быть смешным совсем извратил его ум и характер; но его сердце, как я помню за отрывочные встречи, осталось то же. Меня немножко удивило, что он не вспомнил меня перед свадьбой. Я послал его семье в Уфу извещение. Впрочем, претензии с моей стороны нет никакой; мне только это представляется как-то несогласимым с его характером. Или все тот же страх быть смешным и еще больший — моих насмешек или моей нескромности? Странный страх. — Сегодня в магазине Анисимов передал мне первый выпуск дурацкого издания и письмо дурака Мальмгрена621 Отвечу что-нибудь любезное, — но что я могу написать об издании?
16 февраля, вторник. Был и переговорил, но к завтраку не был позван. Это недобросовестно. Ничего особенного не было сказано, — свидание как всегда. Затем сегодняшний день больше нечем помянуть.
19 	февраля, пятница. В среду был Мейендорф, — все тот же чудесный, как и был. Вот истинный гражданин, — истинный герой, — истинный рыцарь в наше мелкое и подлое время. Какое счастье — близость к таким людям! — Вчера обедали у Лассимов с Шестаковыми, теткой и японцем Каваками. Очень хитрый и внимательный азиат. Я был очень начеку, — так как заранее краснел и боялся: какие-то разговоры будут там происходить перед агентом враждебного нам народа! Когда начинали говорить пошлости, я заботливо отклонял разговор, — для этого заранее приготовил несколько тем. Но под конец успокоился: японец вовсе не обращал внимания на политические беседы М. И. и супругов Лассим, и напротив так внимательно слушал меня, что я успокоился. И в конце концов, не все ли равно, что


1899 год
279
говорят живущие на русских хлебах французишки? Но зато их пошлости дали мне повод высказать много такого, что не могло не импонировать японцу в устах «молодого ученого», «члена редакции “Нового времени”», и притом сотрудника великого князя. Мика сообщила мне, будто он собирается мне нанести визит. Его дело. Я визит отдам. Пусть бывает. Коли он дипломат, так ему небесполезно знать, что есть в России и такие люди, как я, и такие дома, как мой. — Сегодня кончил и отвез «Смесь». А затем, начиная со среды, вовсе не занимался, точно чувствовал, что не получу повестки и что экзамен — по-видимому — будет еще отложен. Завтра мы с Мейендорфом, Катей и Ольгой завтракаем у нас и едем на выставку Васнецова. — Ольга была у нас вчера вечером — замещала Катю у детей — вся проникнутая гражданскою скорбью. Уморительно. Хотя разговор со мною был для нее таким неожиданным протрезвляющим душем, что она даже расплакалась, разозлилась, раскричалась, занегодовала, — но под конец лишилась половины своей гражданской скорби. — Если экзамен 22-го, то это скандал. Я совсем из колеи выбился за эту неделю. — Это кажется все. Ольгины рассказы ничего не дали нового: все то же, только яснее стала дурацкая роль профессоров. Они — главные виновники беспорядков. Они глупее студентов, ничего не знают, ничего не понимают, всячески поблажают их дурачествам и пользуются беспорядками в своей «оппозиции министерству». Конечно, вранья — без памяти; добраться до правды — немыслимо. Один любопытный эпизод. В понедельник я был у Саломонов с визитом, и Евгения необыкновенно трогательно рассказала мне, как профессор Гоби, старик, не могущий ходить один, шел под руку со студентом, попал в толпу и полиция отхлестала его нагайками. А дело вот в чем. Сергей Писарев во время наших беспорядков был зол на Гоби и уверял, что жестоко ему отомстит, — не помню хорошенько, за что. У Гоби была на щеке большая болячка, очень похожая на шрам. Вот Писарев в счастливую минуту и придумал рассказать студентам, что Гоби попался в толпе полиции и был избит. Рассказ был подхвачен с треском, и Г оби пережил мучительнейшие впечатления: все ему соболезновали, расспрашивали, и он с бешенством видел, что все его опровержения встречаются недоверием, — снисходительным, даже соболезнующим, но1 недоверием. Месть вышла тем более жестокая, что легенда уродилась необычайно живучая и повторяется при каждых беспорядках вот уже десять лет. Балаган, скажете вы. Верно; и однако профессора, не подумав о проверке, повторяют глупую сплетню, внушают всем в нее веру (все то же, — холопская трусость: «А ну, как и меня... высекут?»), повторяют студентам, курсисткам, — и разжигают страсти. Все то же: трусы трусят, бьют в набат, волнуют, мальчишки изображают граждан, дразнят полицию, вызывая ее на меры насилия, от которых, конечно, терпят те, кто ни в чем не виноват, — и беспорядки готовы. Ложь праздных болтунов и холопская трусость презренных инфузорий-профессоров, — вот корень зла. Со студентами сладить — пустяки. А как сладить н[а]пр[имер] с тупоумными гадинами вроде Петражицкого? Ученый — первоклассный; но ведь вот и Сергеевич первоклассный ученый; а как общественные деятели — не знаю, кто из них гаже и презреннее.
20 	февраля, суббота. Сегодня утром повестка, затем телеграмма с отказом от Мейендорфа. Мы наготовили ему превкусный завтрак, даже с блинами — для
1 Вставлено над строкой.


280
Дневник Б. В. Никольского
родительской субботы — а он и не приехал. Затем с Ольгой на выставку. На этот раз я внимательнее рассмотрел мелкие рисунки, проверил впечатления от больших и вообще яснее дал себе отчет. Видел Суворина (Ал. Ал.), Муравьева (министра юстиции), Боброва (дурака), Раппа с женою, Чечулина. Чечулин сказал, что в мартовской книжке будет мне грозное возражение Покровского, имеющее очень личный и ядовитый характер в рукописи. Личное они все урезали, но все же окраска сохранилась. Очень приятно слышать. Опровергнуть меня он не в состоянии (иначе бы и не злился), а потому сам только напрашивается на то, чтобы я его дожевал. Дожуем.
— 	Народу на выставке было порядочно и я слушал изумительно глупые отзывы. Господствующий тон — недоумение, затем — ирония на всякий случай, затем — искание (в похвалу или в порицание) декадентства. Непрерывная педаль сквозь всю музыку — пошлость и глупость. Похвал — не только восторгов — ни разу не услыхал. Впрочем, те, кто доволен, вероятно молчали: это умнее. — Дома нашел письмо от Мейендорфа. От утренних блинов и усталости на выставке разболелась мучительно голова. Как, однако, испорчен мой желудок! Приходится ввести строгую гигиену. — Вечером получил приглашение к великому князю на спектакль во вторник. Опять потеря времени — завтра ехать к Саломону, чтобы расспросить, что и как в таких случаях бывает, а потом к Суоминнену торопить с фраком. Значит, только днем буду в состоянии взяться за повторение курса. А я, признаться, не получая повестки, совсем решил, что экзамен отложен. Ну, да nunquam desperandum!1
21 	февраля, воскресенье. Был и завтракал у Саломонов, был у Суоминнена, и за весь день не притронулся к судопроизводству. Болела голова после вчерашнего нездоровья. — Сегодня был поражен, прочитав о поручении, данном Ванновскому622 Это ни в каком случае не умно, — невзирая даже на мое убеждение в том, что Ванновский действительно беспристрастно выяснит истину, т. е. оправдает полицию от всех нареканий. У Саломонов слышал, будто всему причиною то, что в толпе были Шереметьевы623, которые перетрусили, бросились на лед у Николаевского моста, захворали и об этом узнала вдовствующая императрица. Глупо, но возможно. Но главное то, что самое распоряжение представляется каким-то поощрением безобразников. Конечно, подождем исхода; надеюсь, что Ванновский не даст себя обморочить. — Саломон не приглашен к великому князю и очень иронически относился к самому спектаклю, о котором узнал от меня; но в общем разъяснил мне все мои сомнения и был очень мил. — Катя возила Володюшку к Оболенским и он там имел сверхъестественный успех. Они собираются к нам в субботу.
24 	февраля, среда. В воскресенье вечером был Мейендорф и сидел до Уг второго ночи, прелестно рассказывая о своих служебных наблюдениях и впечатлениях. В понедельник я очень небрежно просмотрел свои 5 вопросов и напрасно съездил в университет, где долго вместо экзамена разговаривал с Гейне и Соллогубом. Наконец, вчера утром примерил фрак и был в магазине «Нового времени». Вечером поехал на спектакль, — сперва к Суоминнену, где при мне фрак докончили, и от него прямо во дворец. Оказалось, что спектакль шел уже в третий раз, и еще пойдет, м[ежду] пр[очим] в высочайшем присутствии. Состав приглашенных был очень смешанный. Были аристократические дамы, Преображенские офицеры, сановники (м[ежду] пр[очими] Тертий624), дипломаты (м[ежду] пр[очими] барон Клепш),
1 Никогда не отчаивайся! (лат.).


1899 год
281
академия в полном, кажется, составе, музыканты (Кюи, Направник, — Модест Чайковский), актеры (Сазонов), преподавательский состав педагогических курсов (М. J1. Корф, Витберг, Бороздин, Рождественский, Пресняков), даже какое-то духовенство. Словом, смесь. Великая княгиня Александра Иосифовна даже не сочла нужным появиться гостям. Встречали гостей великая княгиня Елисавета Маври- киевна и в[еликий] к[нязь] Дмитрий Константинович. Мне великая княгиня протянула руку поцеловать, — неужели она запомнила мою физиономию с одного беглого взгляда? По ее примеру великий князь пожал руку. Великая княгиня, несмотря на все искусство парикмахера, на роскошное бриллиантовое колье и бриллианты и жемчужные нити в волосах, на прелестное и богатое платье, и смотря на все это, очень нехороша собою. Но она приветлива — неотразимо, особенно при ее ласковых и глуповатых, бесконечно добрых глазах и улыбке. И ручка у нее прелестная, — удивительно изящная, маленькая, полная и энергичная. У Дмитрия Константиновича уморительный внешний вид, — я видел его в первый раз. Манерами он очень напомнил мне Женичку Арсеньева. Я скромно устроился на стуле в последнем ряду и очень счастливо, при помощи кляка, программы и твердости отстоял его от посягательств какого-то очень развязного офицера, заставив его простоять все первое отделение. Правда, стоять пришлось и мне, но стул остался за мною. Тертий меня узнал и был этим очень недоволен. Я не счел нужным ему кланяться, так как формально ему не бывал представлен. Напротив, Кюи был так поражен, встретив меня, что готов был сподличать. Кстати о Кюи. Когда я был у них вечером и с визитом, то ни отец, ни сын не сочли нужным отдать мне визит. Я со своей стороны не счел после этого приличным продолжать знакомство. За это время Л. И., не находившая почему-то желательным мое знакомство с Кюи, подвела препротивную сплетню про мои остроты насчет Мальвинушки. Так все и разошлось, — но Кюи, видимо, были на меня в обиде, — и, если хотите, может быть и справедливой, ибо я не знаю, какую именно сплетню подвела Л. И., так как самое известие о сплетне дошло до меня через весьма ненадежный источник — старуху Кармалину. — Нынче зимою как-то я пришел к Л. И. — от нее выходят две дамы, остается сам Кюи. Воспользовавшись суетою при уходе дам, он не обратил на меня никакого внимания, самым нахальным образом пройдя у меня перед носом, точно меня и в комнате не было, остался при мне несколько минут, сыграл на рояле какой-то романс Балакирева и так и ушел, даже не взглянув на меня. Сделано все это было очень прилично по форме, но вовсе не двусмысленно по существу. — Встретив меня вчера Кюи даже не сумел скрыть своего изумления и так и вскинулся на меня глазами. После одного из антрактов я заговорил с Сазоновым; Кюи пришлось пролезать мимо нас в том же ряду на свое место.
I
L/ V/ U *-*/
А*** . jfo
ft Э >}


282
Дневник Б. В. Никольского
Я стоял в проходе перед стулом № 1 и через стул говорил с Сазоновым. Кюи прошел мимо меня и против стула №2 замедлился, с радостным удивлением вскинув на меня глаза. Я сделал вид, что его не замечаю. Тогда он пролез к стулу № 4 и остановился еще раз, уже прямо лицом ко мне, точно проверяя себя и вновь повторяя приглашающее меня к поклону радостное удивление. Тогда я преспокойно стал глядеть ему в глаза, продолжая говорить с Сазоновым, но с самым равнодушным видом, — так же спокойно, как он меня не замечал у Л. И. Кюи вспыхнул до ушей, круто повернулся ко мне спиной и боком (левым) сел на стул № 5. Я был удовлетворен. Это тебе урок, нахальный жидишко (что мне вовсе не мешает быть горячим любителем его музыки). Всего более меня удовлетворило не то, что он озлился, а то, что покраснел. — Корфше, напротив, я особенно учтиво поклонился и, когда она меня не узнала, назвал себя. Она была очень приветлива и много меня расспрашивала. — С Витбергом и Пресняковым обменялся несколькими беглыми словами. С Киреевым и Зеленым только раскланялся. ^Говорил с J1. Майковым, хотя недолго.-1 Познакомился со своим соседом — каким-то Стависским. — Ну, это, кажется, все предварительное... Да, обстановка. Изящно, но просто. Лакеев больше, чем угощения. Давали чай, сандвичи, крюшоны, мороженое. К буфету было невозможно подойти, ибо его обступили дамы. Т. е. и можно бы, но, не имея знакомых, я не решался пробираться к столу: вот, скажут, пустили фрачного хама во дворец, так он и норовит нажраться у буфета. Чаю я не пил, а выпил крюшон и съел стаканчик мороженого. Крюшоны были очень красиво вделаны в освещенном цветными лампочками кабане льду. — Ну, теперь к эстетическим впечатлениям. Хотя дано было в сущности меньше половины трагедии, но выбор сделан довольно счастливо; да притом я хорошо знаю Гамлета. Судить о переводе по слуху не берусь. Мне казалось, что стихи плохи, прозаичны, бледны и растянуты, но в то же время грамотны и вообще приличны. Перевод, бесспорно, очень обдуман и обработан. Разумеется, это не достоинство художественного перевода. Но ведь и то — ну, где великому князю переводить (легко сказать!) Шекспира! Тепличное растение, которое никогда не испытывало трезвых впечатлений жизни, острых и сильных; благонравный и кроткий сорокалетний ребенок; — и переводить Гамлета! К этому надо прибавить, что и перевод — как и игра — удивительно благонравен и послушен указаниям старших — т. е. толкователей. Но, повторяю, за самым переводом я плохо следил. Общее впечатление осталось, что он исправен, толков и вял. — Исполнение было более, чем любительское. Клавдий-Голощапов был приличен, но — в обрез. Еще йота — и слабость его игры стала бы уже неприличной. Горацио был из рук вон плох, — просто ужасен. Я не мог удержаться от смеха, когда он лихо рапортовал Фортинбрасу. Лаерт был недурен фигурой и лицом; местами кое-что у него выходило сносно. Могильщики, особенно старший, были недурны. Стерва Котляревская была нестерпима: ломалась, извивалась каким-то штопором, голосила, — вообще, была ужасна. Стравинская-Офелия была мила; впрочем, школа крайне благодарно выделяла ее среди любителей. Говоря же беспристрастно, и она только мило отвечала урок. The rest is silence11, конечно, кроме Гамлета. Главное — фигура и манера. Это было безупречно. Великий князь был поразительно красив. Высокий, стройный,
I 1 Вставлено над строкой.
II Об остальных молчу (англ.).


1899 год
283
легкий, изящный, благородный, он был истинным принцем. Его красивые руки всякий жест делали красиво. Парик — напротив, был плох, и лицо у него — вот так Гамлет! — напоминало Христа, хотя и белокурого. Далее — голос: сладкий, изнеженный, мягкий голос, женственный, картавое, не совсем чистое из-за дурных зубов произношение, холеное тело, — все это было совсем не гамлетовское. Гамлет — воин, царственный боец, закаленный, несмотря на молодость. Наконец, нервничанье приподнятой игры было совсем несносно. Видно было, что к энергии, боевой энергии мужа этот бедный великий князь даже во сне не способен. А Гамлет — весь энергия и твердость. Он «не пылок», но царственно тверд. Его разгневать так же трудно, как испугать. А н[а]пр[имер] при появлении тени великий князь в ужасе вскрикнул, закрыл лицо руками и упал на софу, так что весь разговор с тенью вел, лежа на спине. Ирония у него совершенно не выходила, грусть в сцене на кладбище не слышна была из-под добросовестной декламации толкового перевода. В его игре не было ни признака искренности, задушевности. Ни одна фраза у него не хватала за душу, не обнажала его собственного сердца. Словом, внешняя сторона, красота исполнения была замечательна; но ничего оригинального, интересного, живого. Прочие исполнители своею дурацкой игрою не только не помогали ему, а, напротив, совершенно его опошляли, особенно ломака и дура Котляревская. Более блядских ухваток я положительно не запомню; а уж про понимание роли лучше и не говорить. Но в общем все-таки мне было приятно посмотреть великого князя. Не говоря о том, что по манерам и фигуре я видел на сцене истинного принца, у него некоторые мелочи были объективно хороши. Всего лучше у него прошли разговор с Озриком625 и придворным кавалером. Высокомерное, нетерпеливое издевательство над первым и небрежно, почти пренебрежительно величественное обращение со вторым были удивительно правдивы и естественны. Было видно, что он и сам при случае все это умеет не хуже Гамлета. Тут у него любой актер мог бы поучиться. — Изящна была обстановка, декорации, костюмы. — Кончилось все [в] 11 ч[асов] 40 м[инут]. Ужина не было. — Сегодня утром пошел к Мейендорфу, но опоздал и не застал его. С горя зашел в магазин «Нового времени», где познакомился с Бороздиным и довольно долго с ним разговаривал. Каналья и бездарность. Впрочем, больной человек. Ему несдобровать: я уверен, что его сифилис не вылечен. Он и теперь ненадежен: так и ждешь безумной выходки. И глаза какие-то сумасшедшие. — Затем днем ничего не делал.
27 	февраля, суббота. Вчера обедали у М. И. Ш. с супругами Лассим, теткой и Лисянским; а вечером приехала М-me Стюрлер с каким-то своим шведско- чухонским племянником. Разговоры конечно опять о студенческих беспорядках в высочайше одобренном сострадательном духе и о спектакле. Смешно сказать, до какой степени подымаются мои фонды в глазах каждого нового знакомого, который узнает, что я был в числе приглашенных. Дело очень просто: из света были званы очень и очень немногие; большинство званых, и огромное, к свету не принадлежали; потому в свете каждый приглашенный кажется особенно приближенным лицом. Сегодня у нас была Дарья Оболенская с Люлькой и Алей. Завтра и в понедельник я буду повторять мои магические вопросы, которые, по-видимому, совершенно позабыл за этими отсрочками. Пронеси, Господи, — Но эти студенческие беспорядки — верх безобразия. Вы не поверите, до чего ликует вся эта городская сволочь, запутав в дело Государя. Не жду ничего доброго и хорошего. Со стороны Ваннов- ского было бы всего благоразумнее протянуть дело до каникул. Не решаюсь


284
Дневник Б. В. Никольского
предугадывать исхода дела, тем более, что считаю возможным кое-где пересол со стороны полиции, хотя вообще нахожу ее попавшею как кур во щи в передрягу, вызванную глупостью Боголепова и Сергеевича. Однако все-таки надеюсь, что Ванновский не даст себя обморочить. — Сегодня статья Арсеньева в «Праве»626 — подлое эзоповское подмигиванье и науськиванье глупых мальчишек на повторение стачек против науки627. Задача старого негодяя подсказать мысль, будто «правительство» (как эти господа выражаются) испугалось последствий стачки о прекращении ученья. Вот первый результат нелепого повеления 20 февраля. Мальчишкам внушили и будут внушать, будто кто-то их боится. Как умно и честно написал Суворин628!
— 	Т. е. в общем; в частности и он вилял ради лавочки.
2 	марта, вторник. Ну, вот я и покончил со своими экзаменами. Sis felix, quicum que leges: te numina servent!1 Из всех экзаменных балаганов экзамен из судопроизводства наиболее балаган. Меня спрашивали не долее ХА часа. Никто не слушал, кроме Гольмстена. Среди экзаменующихся, да и между профессоров, не иссякая, шли разговоры о беспорядках. Я молчал: что было говорить? Мои слова сочли бы шутовством, или бы накинулись на меня всей оравой. Довольна вся эта сволочь — невыразимо. Науськали студентов, испортили несколько существований, но зато сами как будто сыграли какую-то роль, и так и пыжатся в своем чванстве холуев, безнаказанно выкинувших штуку над господами. Неисправимое мы племя! Неужели напрасно царствовал Александр III, изгоняя всякое кувырканье? Все, что успокоено его мудрою политикою, вновь начинает пыжиться и копошиться. Легкомыслие и недомыслие снова начинают урывками распускать слегка дисциплинированную чернь. Безумное мальчишество! Когда же, кто же, где же создавал организацию путем уступок и поблажек? Порядок может быть введен только силой и властью, — а в России более нужды в них, чем где-либо. Повеление 20-го февраля — вот начало нового царствования. И мучительно, что ценою беспорядков и государственного ущерба покупается вразумление тех, кому целью должны быть порядок и благо отечества. Ведь я же знаю, что последствия дикого сентиментальничанья власти будут так опасны и горьки, что больно и подумать; ведь это дурацкое повеление окупится бездною беспорядков и приведет к драконовскому подтягиванью неведомо для чего распущенных мальчишек; все пойдет насмарку и бессмысленное колебание политики породит только озлобление, которого никогда бы не могло возникнуть, если бы не уступка шарлатанскому фарсу, разыгранному праздною городскою сволочью на почве студенческих беспорядков. К чему поблажки? Или, вернее, к чему лишняя оскомина усиленной реакции, которая не может не11 вырость111 из всякой поблажки? Жалкое время. И какого можно ждать потомства от этой пары? О, Господи, если тебе жаль России, вразуми ты эти благонравные верхи! — Скверно.
Ну, о другом. В воскресенье — да, в воскресенье — была Оля и сообщила, что Ливен ищет в Смольный преподавателя педагогики. Я посоветовал Розанова. Это кликуша, но он может пригодиться. Написал ему, — сегодня идиотское письмо пыжащейся инфузории. Ну, да черт с ним: я хочу ему помочь, как жалкому существу; а как он мое поведение толкует, мне решительно все равно. Противно его нахальство,
I Счастлив будь всякий, кто это читает: да хранят тебя боги! (лат.).
II Вставлено над строкой.
III Так в рукописи.


1899 год
285
с которым он судит о чем угодно, часто понятия не имея о предмете своих суждений. Оттого так редки, так мелки и так случайны черточки объективно ценных мыслей в его несносном борзописании. Они именно всего гуще рассеяны в его педагогических статейках, так как тут он кое-что знает основательно, а не с верхушек и не на глазомер. Я не знаю человека, который бы до такой степени был лишен всяких основательных знаний, как он. Даже Толстой хоть кое-что изучал серьезно. А этот по всему скользил, как «зайчик» от зеркала. И вот только учителем ему пришлось быть не «вообще», а, так сказать, «в частности». Нужда его заставила тут войти в те мелочи, в те подробности, которые так, по-видимому, скучны, бесполезны, но которые только и создают истинную школу. Ох, русский человек! Поменьше бы мелочей тебе в жизни, побольше бы в мысли! — Ну, да все равно. Будем сами учиться, будем воспитывать своих детей, учить чужих, и непреклонно отстаивать благо России. Ни один из наших противников, не исключая даже безумнейших анархистов, не верит в то, что проповедует. Они верят в неведомое будущее. И потому мы не только нравственно, но и фактически, и исторически неизмеримо сильнее их. И чем сильнее в отдельности наши враги, тем очевидней их бессилие. Мы заблудиться не можем, а они могут только вилять и в этом виляньи руководиться лишь одним компасом: личным честолюбием. Увы, — обманчивый компас! Нельзя вилять безнаказанно, — вернее: нельзя быть живою силою, виляя. Рано или поздно свихнешься — и уж навсегда. А мы — мы можем терпеть неудачи, бедствия, гонения, — и все-таки достигаем своего. Нас могут предавать те, за кого мы бьемся, кому служим; неблагодарность — вот что наша дань и сверху, и снизу; и все-таки мы — жизнь, мы сосуды «духа жизни, жизни духа». Schrecklich ist es, deiner Wahrheit Sterblirkes Gefass zu sein1. Но это ничего. Я знаю, что много еще бедствий меня ждет впереди; и все-таки победа за мною. Все вздор, что горе и невзгода11 Так и будем жить и действовать.
3 	марта, среда. Сегодня провел праздно день. Утром читал газеты, днем была Мика с дочкой, а к обеду Катя привезла возражение Покровского629 Из рук вон плохое возражение, — ребяческое раздражение чахоточного и тщеславного человека. Я просто даже и не знаю, возражать ли. Т. е., не то: возражать-то мне необходимо; но мне жаль беднягу. Но — делать нечего: раз человек не согласен быть проглоченным, приходится его разжевать. Беспристрастный читатель должен признать, что я в своей рецензии произвел операцию по возможности безболезненно. — Очень выгодно мое положение в споре: я возражу изысканно вежливо и тем совершенно доконаю его.
6 марта, суббота. Конца-краю нет всевозможной путанице. В среду был Петражицкий, рассказывавший о студенческих беспорядках. Его рассказы были весьма поучительны, хотя несносное хвастовство лишало их особенной правдоподобности. Послушать Петражицкого, так «он только» «спас» Фойницкого от гнева студентов, он же «помог спасти» Сергеевича, он же выручал Сергеевича на совете от мести «оппозиции», он же влиял на студентов, — словом, он был основным рычагом всей истории. Конечно, все это хвастливое преувеличение его весьма скромной роли. Но тем не менее, повторяю, рассказы были интересны. Фактов новых он
I Ужасно быть смертным сосудом твоей правды (нем.).
II Так в рукописи.


286
Дневник Б. В. Никольского
не сообщил, но много сообщил оттенков, суждений, отзывов и т. д. Мне стало окончательно ясно, в чем дело. Между студентами бесспорно завелась какая-то шайка негодяев, сорганизовавшаяся по всем городам и заведениям в одно целое. Нынче эта шайка разыграла пробную комедию — и ее плоды превзошли все ожидания по причине случайного стечения обстоятельств. Боголепов, как известно, в ссоре с Витте; притом он перед носом у Витте, проводившего Лигина, попал в министры; в целом Витте спит и видит — как бы ему нагадить. С другой стороны Боголепов не сумел привлечь к себе ничьих симпатий и не явился человеком твердой инициативы. А бравировать симпатиями можно только имея программу и твердо ее проводя. Была бы программа да характер, — поддержка будет. А у него ничего. Все профессора им равнодушно-недовольны: от него, мол, все равно нечего ждать. При таком настроении враги его радехоньки всякому случаю подгадить министру. Далее, непоследовательность политики Государя вызывает какую-то неопределенность общественных настроений с преобладающим тяготением к сентиментальности и прекраснодушию всякого рода. «Жалеть» нынче в моде. Остальное ясно само собою. Видимо прослышав что-то о какой-то организации между студентами, начальство поторопилось принять меры. Зачинщики этим воспользовались, чтобы раздразнить полицию и вызвать ее на насильственный образ действий. Пострадали, по закону природы, ни в чем не виноватые. Вспыхнуло неудовольствие. Все начали «жалеть», а Витте и профессора сколько могли раздувать. Организация пришла в движение и был всенародно разыгран подлейший фарс. Профессора злорадствовали или подлейшим образом разжигали студентов исподтишка или даже просто по неразумию, без злого умысла, подхватывая и раздувая лживые слухи, т. е. разжигая студентов и ученых дев. Боголепов, кажется, усидит, но осенью надо ждать повторения представлений, так как повеление 20 февраля подливает масла в огонь. Профессора столкуются и начнут разыгрывать ехидную комедию на почве беспорядков. Старая история. Кончится дело конечно очень скверно. Я слушал Петра- жицкого, соображал все, что только что написано, и молчал как убитый. Из всей шайки всего вреднее был Петражицкий, — т. е. даже не веря ни на грош его хвастовству. Иначе он был бы прямо преступен. Он кувыркался изо всех сил, но маскируясь своим иезуитским «беспристрастием», и дешево покупал себе популярность. Когда он ушел, я остался в таком унылом настроении, что не мог спать почти всю ночь. Было грустно и тяжело. Всеобщее инородческое недоверие к власти, ребяческая незрелость и легкомыслие на троне, злоупотребления самой власти, наконец робость, личная робость и бездарность государя, тормозящая всякую даровитость и инициативу министров, — какая жалкая игра в жмурки! Достаточно какому-нибудь фразеру крикнуть либеральную пошлость — и тысячи голосов кричат, подхватывают, заставляют верить, взмыливают, лгут и паясничают. Возражений не слушают, перекрикивают всякий протест, клевещут, — а поддержки протест не встречает. Приходится молча бороться, действовать в одиночку, без поддержки, сочувствия, понимания. Говорить — себе же мешать; лучше делать молча. Но разве это легко? Сколько нужно ума, такта, смелости, — какое смелости! геройской отваги, наконец, сколько нужно чистоты духа и сердца, чтобы быть силой среди этих поганых вакханалий! И вот охранительная оппозиция молчит, прячется, теряется, сбивается с толку... Ох, как трудно с этим сознанием идти на борьбу! А все-таки надо. Мои бессонницы потомству мирный сон искупают. — В четверг был вечером у Ефимова. Вот тут-то и путаница. Ефимов упорно отказывался дать отзыв раньше


1899 год
287
Пасхи. Негодный лентяй: ведь два года, как книга издана, — он не может написать двух страничек отзыва! Я его очень настойчиво просил, но он очень упорно отказывался, ссылаясь на университетский обычай, по которому, будто бы, отзыв о диссертации не представляется раньше, чем через месяц. К тому же мне была весьма неприятна новость о том, что они собираются пригласить филолога на диспут: само по себе мне это очень лестно и приятно, но ведь это еще новая затяжка дела. Недовольный упрямым неряшеством Ефимова, я решил посоветоваться с Гольм- стеном. К сожалению не сделал этого вчера. А вчера я накупил и просматривал книги по финляндскому вопросу. Меня заинтересовали теперешние события и я счел своим долгом русского гражданина доподлинно дознаться, в чем тут дело — в этих финляндских претензиях. Преувеличения «Московских ведомостей» и недомолвки «Нового времени» казались мне очень подозрительными; а с другой стороны — Коркунов, Сергеевич, Мартенс, даже Латкин, Таганцев... Это не так уж легковесно. И вот я решил разобраться во всем этом хаосе. Приобрел — завтра получу остальное — все, что имеется по-русски о финляндском вопросе и начал просматривать. Судить еще не берусь. Факты, на которые ссылаются чухны, ничего в их пользу не доказывают. Лжи в их учениях столько, что трудно не сбиться и не спутаться. Но подожду с окончательным приговором. Вероятно, впрочем, в конце концов окажется, что весь «вопрос» создан лично нашими императорами — т. е. их незнакомством с делами, непониманием людей, легкомыслием и непоследовательностью. А теперь — сыновняя и пр[очая] почтительность, черт бы ее побрал. Рано или поздно придется поставить вопрос ребром, — к чему же затягивать недуг? Нужно резко, быстро и твердо произвести решительную операцию. Нужно круто прервать ложную традицию, навсегда заполнить недомолвки. Иначе только раздразните глупый и злой народ. Занимаясь чухонскими делами, я только сегодня собрался к Гольмстену. Но при дальности расстояний для меня поездка на Васильевский630 всегда отнимает целый день времени. Сперва отвез Волкову книги, программу и шпаргалки; заодно засиделся у него, толкуя о их юридическом словаре631 Бестолково, кое-как, неряшливо и на авось ведется у них дело, — будь, мол, что будет. — Оттуда к Гольмстену. У Гольмстена выяснилось, что Ефимов мне готовит убийственный подвох: оказывается, что до каникул предстоит всего 2 заседания факультета, — т. е. моя защита диссертации отлагается до осени, а по установившемуся порядку разрешение попечителем приват-доценту читать лекции вступает в силу лишь для полугодия, следующего за тем, в которое оно дано. Это значит, что я лишен заработка до 1-го янв[аря] 1900 года. Но я на это не сдамся. Гольмстен обещал мне устроить третье заседание факультета, и я подам прошение о чтении пробных лекций одновременно с моею диссертациею, так, чтобы не одно, так другое. Главная беда — филолог. Завтра утром я еду к Ефимову вторично с ним объясняться, а вместе с тем и к Зелинскому, который вероятно будет моим оппонентом, чтобы расспросить его насчет отзыва. Досадно это все. Сколько помех, неприятностей, подвохов... Ну, пора спать. А заметьте, что у меня еще Фет и не начата статья о Пушкине, которой крайний срок — 5, ну, 10-е апреля. Беда.
12 	марта, пятница. Столько всякой суеты, что и некогда, и лень записывать. Факт все-таки тот, что Ефимову поручено составлять отзыв и он даст его 26 апреля, а кроме того Гримм обещал мне обойтись без филологов, раз их участие меня до такой степени не устраивает. Ну и слава Богу. — Сегодня днем, побывав у Маркса и в его типографии, зашел в книжный магазин, где встретил Гея и Иванова.


288
Дневник Б. В. Никольского
Разговорились, и я узнал, что Суворин страшно расстроен и огорчен историею, вышедшей из-за его «Маленького письма»632, и что на почве этого расстройства у них ведется бездна всевозможных интриг, интрижек и счетов. Мне стало жаль старика и я решил пойти вечером его утешать. Так и сделал. Не знаю, насколько мне удалось его развеселить и ободрить; но во всяком случае удалось. Он был видимо очень тронут моим посещением. Я ему рассказал свои впечатления, — и вышло, что я совершенно прав, даже что я все еще слишком оптимистически смотрел на дело. Все эти беспорядки всецело раздул Витте. Его кувырканье идет очень далеко. Ну, да если так, то он себе очень скоро шею сломит. Он впутал Государя в дело, — ну, так вот, скоро пожнут они и плоды этой политики. Но как все это гнусно, — Боже мой, как все это гнусно! За грехи наши, как говорили в старину. — Оказывается, что Витте приглашал Суворина и подзадоривал его написать, но только не в том духе, как тот написал. У Суворина это был порыв гражданского мужества, и хоть он теперь и бьет отбой, но его мужество ему зачтется. Хотя — до чего он жалок в своем теперешнем малодушии! Конечно — старость!... Теперь-то ему бы и быть наготове, теперь-то и быть стойким и твердым, а он волнуется, мучится... Нехорошо. — Я все надеюсь, что кувырканье значительно уляжется, если великого князя Сергея Александровича назначат куда-нибудь в Петербург, — н[а]пр[имер] председателем Государственного совета. Я на него все-таки надеюсь, — хоть он и педераст, но не вор, и настроен охранительно. А на Константина Константиновича я начинаю смотреть с некоторым подозрением. Он, положим, последняя спица в колеснице, но слухи про него ходят весьма сомнительные. Он склонен, кажется, к «послаблениям». — В скверное время мы живем, и одно только меня утешает: государя еще протрезвит опыт; кувыркалыцики его впутают в необходимость решиться на что-нибудь, — и кончится дело, конечно, реакциею. Так что в конце концов все повернется на пользу.
13 	марта, суббота. Сегодня был у Шестаковой — не застал, у Петражицкого — не застал, и тогда зашел в чухонскую книжную лавку, разузнать насчет чухонских книг по финляндскому вопросу. Там разговорился с приказчиком и по-видимому поразил его приказчицкое воображение: он спросил меня, можно ли напечатать наш разговор? Я рассмеялся и заявил, что может печатать, сколько ему угодно. Если это не желание изолгать мои слова, то, повторяю, кроме приказчичьей глупости ничего тут не вижу. — Вечером записка от Тычинкина. Поехал в редакцию — он уехал; я к Алексею Алексеевичу — ушел к Снессареву; я за ним к Снессареву — уехали вместе куда-то. Тогда я к А. С., с которым и поболтали. Он значительно веселее, чем вчера: добыл у Толстого рассказ в «Новое время», и вообще ободрился духом за сегодня. По-видимому, все идет к лучшему. Ну, и прекрасно. — Финляндский вопрос очень интересен и содержателен. Тут много путаницы, которую придется еще когда-нибудь разрубить. Рано или поздно — другой вопрос. Ясно по крайней мере одно: даже с новым уставом о воинской повинности633 чухнам слишком хорошо и уютно в нашем кармане, чтобы передаться Швеции; а о самостоятельности они, натурально, и думать не могут. А это значит, что они «поспорят, по-
634
шумят и разойдутся» , — т. е. не доведут дела до крайности и вновь рассрочат дело. Они, вероятно, мечтают о новых колебаниях на троне. Подождем — увидим. Но «ложь» — конечно, не правда; но многое в ней становится понятно, когда приглядишься. Финляндия — это «Императорское государство», дачное политическое место. В Хозяйственном департаменте еще теперь служит глухонемой старик


1899 год
289
Голашевский, которого которая-то из императриц для пробы женила также на глухонемой и определила на службу по журнальной части. Вот так же и Финляндия: пробное государство Его Величества в память императора Александра I-го. Ложь! Да какая же это ложь, коли весь народ ее считает за правду, после двуличных обещаний Александра I-го. Все его наследие. Презренное и отвратительное существо.
— 	Впрочем, еще надо читать. Завтра клею «Смесь»; в понедельник зван к Суворину, где Стахович читает в полном виде «Воскресение» Толстого635 Судя по началу, это очень обыкновенно, — толстовское юродство.
14 	марта, воскресенье. Сегодня опять пролодырничал целый день. Т. е. как: читал много о финляндских делах и обдумывал юридическую конструкцию русско- финских отношений, а затем прочел и снабдил примечаниями 8 страниц Мейен- дорфовского Gesinde1. Удивительно скверно пишет человек, но хорошо думает, а еще лучше знает то, о чем думает. Очень в нем мало предприимчивости. Ему нужно столько материалу для вывода, сколько ему не поднять, и потому он либо к выводу не приходит, либо приходит к такому тесному, что досада разбирает. — Я положительно заинтересовываюсь чухонскими делами. Их стороны я не могу принять, но резоны их противников и нахальство чухноедов порою действительно несносны: шлюсь для примера на сегодняшнюю статью «Нов[ого] вр[емени]»636, — едва ли не моим однофамильцем писанную637 Конечно, la raison du plus fait est toujours la meilleure11; и сознавая, что наше дело правое, а мы — сильней, эти господа ленятся спорить по мелочам, довольствуются видимостями и подсиживаньями. А ядовитый тон в устах более сильного — противен. И главное то, что этим нахальством они в глазах самих чухон дискредитируют правое дело. Те основательно жалуются, что на их аргументацию — хотя бы софистическую и мелко-язвительную — им отвечают глумлением и бесшабашным озорством газетчиков. Надо иначе: с ними надо по-петражицки спорить. Я знаю, что злого умысла в наших публицистах нет, — просто неряшество, в сознании, что, мол, для чухон и так хорошо. А чухны тому и рады: вот, мол, каковы наши противники и оппоненты, вот какими доводами руководится, вот на каком невежестве зиждется враждебное нам направление! И выходит, действительно, скверно: газетные Ашиновы позорят своей аргументацией действия правительства. И, повторяю, всего хуже то, что в этой ашиновщине много и ума, и удали, и готовности к жертвам, нередко и труда, и знаний, — но нет главного: нет культурности. А в чухнах она поневоле есть: натурально чухонец некультурнее Русского; но в борьбе он напрягает всю свою культурность, до последнего изнеможения; а наши Ашиновы его озлобляют своим нежеланием превзойти его культурностью: и так, мол, будет по-нашему, — так что мне кровь себе портить, тебя, чухну, вразумлять? Сам себя вразумишь помаленьку; а покамест жарься в собственном соку, — а вот я разве тебя пошпигую. И шпигуют. Не умно. Уж если хотите подвизаться, так идите на этот подвиг, состязайтесь с чухонцем на почве его шхерной софистики, или наоборот разом умыкайте его — как сделал в целом Ордин638 — разом умыкайте его в обширную область нашей культуры. Подавляйте его фактами, уничтожайте логикой и влеките к своему выводу. А зачем же дразнить? Подавлять надо войском, а не полицией.
I Челядь, прислуга (нем.).
II Соображение наиболее зрелое всегда лучшее (фр.).
19 	Зак. 3719


290
Дневник Б. В. Никольского
16 марта, вторник. Вчера слушал у Суворина «Воскресение» в полном виде, но не до конца, а до сцены с портретом матери. Сцена у заутрени и обольщение Катюши — великолепны. Вообще весь этот эпизод воспоминаний Нехлюдова бесподобен. Восхитительно изображена случайность приговора и его появление на свет из взаимодействия бездны случайностей, ничего не имеющих общего с судимым делом. Вообще произведение замечательное. — Была семья Сувориных — сам, Аннушка, Настасья, Борис, 2 Коломнина, Буренин и я. Стахович — элегантный осел, читал безобразно. В общем было ни то, ни се. Вернулся я к 2 ч[асам] ночи. Видел мельком Алексея Алексеевича и Тычинкина. По всему видно, что участие, принятое мною в Суворине, как-то сильно подействовало там на всех. Вот судьба! Я ехал к Суворину в твердом убеждении, что восстановлю против себя всех решительно и что рискую навлечь на себя злобу всей редакции, а может быть и неудовольствие самого Суворина, — вышло наоборот. А сколько раз бывало, что едешь, уверенный в предстоящих триумфах, и возвращаешься — только что не оплеванный. Ну, да все равно. Я сделал то, что считал себя нравственно-обязанным сделать, и сделал это не с целью или расчетом, а просто по невольному движению сердца. Вышло хорошо — ну, и прекрасно. — «Смесь» все еще не готова, — а надо Пушкина писать. 3 листа в 2 недели — это здорово. Положим, многое готово заранее; но все-таки.
17 марта, среда. Сегодня Катя была на Ждановке и привезла известие, что завтра готовится грандиозная сходка и возобновление беспорядков. Мои ожидания сбылись скорее, чем я предсказывал. Не жду ничего хорошего. — Инициатива исходит от киевских студентов. Безобразие. — Зашел поговорить об этом к Ал[ексею] Алексеевичу], но он все знает; хотя вообще его мнения поразили меня их фантастичностью. Он совершенно понятия не имеет о ходе беспорядков. Женичка639 снова беременна. С чего это она себе вдруг разрешила? — Вечером Чичерин, недурно осведомленный от Нарышкиных6393 и — по-видимому — через Ону от студентов (отчасти и через Важлинского). В общем, ничего нового я от него не узнал, а он от меня — много. — Скверно все это. Одно меня утешает, — это то, что кувыркалыцики попали в лужу. — У Суворина при мне получен был циркуляр, воспрещающий всякие статьи о беспорядках и печатание всевозможных «протестов» и т. п. — Завтра я должен быть в университете, ибо сегодня получил из типографии свою перепечатанную диссертацию. Членам факультета разослал уже сегодня. Боюсь я, как бы не отложили до осени мою защиту диссертации из-за проклятых беспорядков. Это бы мне чистое наказание. Нечего сказать, подвел меня проклятый Дювернуа! А впрочем, — кто знает! Может быть, оно и к лучшему, что эти беспорядки происходят без меня. Т. е. к лучшему для моего благополучия: ведь происходи беспорядки при чтении мною лекций, так могло бы для меня и трагически окончиться.
19марта, пятница. Заварилась каша, — как-то расхлебается! Вчера вечером после обеда вдруг Ал[ексей] Алексеевич]. Объясняет, что по получении циркуляра Ухтомский немедленно пустил слух, будто этот циркуляр вызван настояниями Суворина у Горемыкина, и стал этот слух распространять между студентами, среди которых пользуется в настоящее время особенною популярностью. Положение Суворина становится таким образом совершенно безвыходным: полемика прервана, надежда заставить Ухтомского высказаться отнята, а между тем его деятельность науськивателя может продолжаться невозбранно. Ввиду этого становятся, в защиту Ал[ексея] Серг[ееевича], необходимы личные объяснения с Ухтомским, а если эти


1899 год
291
объяснения ни к чему не приведут, то дуэль. В этих переговорах Ал[ексей] Алексеевич] пригласил одним своим представителем Амфитеатрова, а другим просил быть меня. Я, разумеется, немедленно же согласился, всего более боясь, как бы он не обратился к кому-нибудь другому, кто бы его действительно довел до необходимости драться на дуэли. Мой же взгляд на дуэль, давно сложившийся и устойчивый, таков, что дуэль неизбежна, но гораздо реже, чем кажется лицам, которые считают себя вынужденными прибегнуть к этому средству. Это во-первых. Во-вторых, обязанностью секундантов я считаю сделать все, что от них зависит, чтобы дуэль не состоялась, хотя и действуя при этих усилиях безупречно корректным образом. В-третьих, я считаю, что в России, к ее счастью и благу, существует один чрезвычайный трибунал, стоящий выше всех подозрений и пристрастий, ничем не связанный, кроме чести, совести и благожелательной воли, а в то же время безгранично могущественный, а именно — особа Государя. Дуэли Пушкина не было бы, если бы он вовремя изложил обстоятельства дела и свое душевное состояние императору Николаю. В данном случае я считаю дуэль неизбежной без обращения к Государю, так как цель и метод Ухтомского — пассивное издевательство, додразнивающее противника до крайностей и тем его губящее. Следовательно, чтобы добиться удовлетворения, необходимо направить атаку со стороны тыла. Чести у этого человека нет, но он лакей: надо добиваться, чтобы ему приказали действовать так, как предписывают правила чести. Все это я обдумал вчера вечером и сегодня утром и даже заготовил заранее письмо к Государю, которое передам, в случае надобности, через моего августейшего сотрудника. Жаль, что Государь только что переехал в Царское. Покамест же мною обдуман план и формулирована та претензия, которую возможно предъявить к Ухтомскому. Отправное положение то, что с правилами чести может быть признано согласным лишь нанесение 1, заслуженного оскорбления, и 2, такое, ответственность за которое нанесший принимает на себя. В частности, правила чести требуют, чтобы посредник при нанесении оскорбления считался пособником, если его можно рассматривать как мандатара640 (слуга не ответствен). Отсутствие каждого из этих двух признаков делает оскорбление несогласным с правилами чести; в поведении Ухтомского отсутствуют оба признака: 1, оскорбление незаслуженно, ибо нанесено всей корпорации сотрудников «Нового времени», без всяких оговорок и мотивировки, по поводу поступка одного из ее членов, принявшего ответственность всецело на себя лично (статья была подписана), так что самая мысль о солидарности или несолидарности с ним всех прочих членов была устранена; 2, главный посредник в нанесении оскорбления, редактор «Петербургских ведомостей», уклоняется от принятия на себя ответственности за оскорбление, даже постольку, поскольку оно нанесено единственно при его посредстве. Теперь остается разобрать два вопроса: I, состав оскорбления и II, содержание претензии.
— 	I, состав оскорбления в данном случае двойствен: 1, оскорбительны самые порицания, высказанные против «Нового времени», 2, оскорбительно их разглашение посредством печати. Всю первую часть состава мы принципиально устраняем, так как полагаем, что за содержание протестов, порицаний и т. д. ответственны лишь те лица и учреждения, от которых таковые исходят; напротив, всю вторую часть его мы вменяем редактору «Петербургских ведомостей». Несомненно, открывая столбцы своей газеты для всех этих оказательств, князь Ухтомский понимал и сознавал, что чрезвычайно усиливает оскорбление, предавая его особенно широкой гласности, — т. е. несомненно сознавал, что содействует в мере своих сил нанесению


292
Дневник Б. В. Никольского
оскорбления. — Тут получил письмо от Ал[ексея] Алексеевича], что спектакль отменяется за бесполезностью. Очень рад, но все-таки к нему поеду, предложив действовать уже от него лично чрез Государя.
20 	марта, суббота. Был вчера и дружески беседовал. Университет закрыт, все исключены641, — ну, и слава Богу. Кувыркалыцики получили свое, — жаль только, что мало. — Сегодня буду писать статью о Пушкине; покамест запишу приготовленный вчера проект письма к Государю на тот случай, что Ухтомский отказался бы от дуэли и Суворину предстояло бы укокошить его как собаку, или что дуэль оказалась бы неизбежной: «Ваше Императорское Величество, Всемилостивейший Государь, Будучи избран одним из посредников по делу чести, я убедился, наравне с другими, твердо и безусловно, что все наши усилия исчерпать вопрос мирными переговорами ни к чему не приведут и что кровавый исход, в лучшем случае — дуэль, становится неизбежен. Ни государственный суд, по недостатку закона, ни третейский суд, по особым обстоятельствам дела, не могут удовлетворить сторон своим разбирательством. В этих прискорбных обстоятельствах вменяю себе в долг гражданина и честного человека, по соглашению с прочими посредниками, отважиться, для спасения жизни и счастья доверивших нам свою честь близких и дорогих нам людей, на последнее остающееся средство, — прибегнуть к Вашему Императорскому Величеству со всеподданнейшею просьбою соблаговолить выслушать кого- нибудь из нас, дабы по возможности немедленно предотвратить грозящее происшествие. Вполне сознавая всю ответственность нашей решимости отвлекать Ваше высокое внимание от дел государственных ради умиротворения частных лиц, мы со спокойною совестью совершаем этот шаг, ибо вполне убеждены, что там, где речь идет о жизни и смерти двух людей по поводу, который всецело может быть устранен Вашей Августейшею волей и притом единственно только Вашей Августейшею волею, мы не подвергаемся упреку в легкомыслии, обращаясь за непосредственным милостивым воздействием к священной Особе Монарха».
1 	апреля, четверг. Пропустил 11 дней, — но рука и без того уставала писать о Пушкине. Вчера получил отсрочку для статьи, — и однако сегодня не пришлось написать ни строки. Утром писал письма (по-французски думать и писать совсем отвык, — сущий срам), потом ждал Катю к завтраку, потом расхворался Володька: еще неизвестно, что у него — брюшной тиф, или острая инфлуэнца. Сегодня в 3 ч[аса] дня было 40,4°; вечером 38,3° Начали с ним возиться. Только что съел пару корюшек — звонок: докладывают — Кривцов. Нельзя не принять, человек проезжий. Оказывается, возвращаясь из Харькова, где только что получил магистра, заехал и ко мне. Впечатление крайне неприятное. Это Никонов, уменьшенный до V10o. Даже Юшкевич неизмеримо научнее. Легкомыслие, равнодушие к науке, скудость знаний и полное отсутствие убеждений, — согласитесь сами, печальное нравственное зрелище. К этому прибавьте бездарную плутоватость и способность на любую гадость, только без силы духа, потребной для того, чтобы решаться на все гадости, на какие способен. В довершение всего — охранитель. Это всего ужаснее. Бездарность и terre a terre1 удивительные. — Беседовали долго. Я был вежлив, хоть и очень сдержан. Он был поражен моей библиотекой, — количеством и подбором книг, порядком и переплетами. Долго и много изливался в этом смысле. От него я не узнал
1 Ничтожество (фр.)-


1899 год
293
ничего нового и почему-либо интересного. — Пока он сидел был Конев. — В среду был я на докладе Полетаева, а в ту среду — на докладе Винавера. Убийственно скучно, хотя первый, да в сущности и оба недурны. Никого знакомых, с кем бы перемолвиться, — сидишь один как перст. Из университета ни души, — только на Винавера доклад явились Евангулов и Пиленко, познакомивший меня с Сабининым. Последний — дурак и чепуха, но все-таки хоть на что-нибудь похож. Пишет о mutuum642, — будет тоже глупо, но так, — почти прилично. Вроде Хвостова. В среду будут прения о дарении, — пойду и хочу попробовать поговорить насчет дарения. Мне есть, что сказать. Но ужасно неловко, когда ни с кем не знаком и некому познакомить даже с председателем. — Теперь надо гнать окончание статьи, которая по существу хороша, но растянута и вообще выполнена — из рук вон плохо. Да иначе и быть не может, когда приходится гнать прямо набело и поминутно отрываться.
— 	Да, — сегодня прекрасная статья Киреева о дуэли643. Хочу тоже писать. Суворин высказывал претензию, что я ничего не пишу. Да и прав, — теперь я именно должен его поддерживать. — Он писал С. Н. о моих посещениях и о том, будто «убедился», что я — «малый искренний» и «умеющий твердо отстаивать свои убеждения». Очень приятно; и я думаю, что второе — верно; первое верно в известном смысле, но не безусловно. В высшем смысле — верно; в том смысле, как сказано Сувориным (искренний — т. е. честный, не лгавший в минуту счастья и потому не предающий в трудную минуту) — тоже верно; но в ходячем смысле требует оговорок. — Но каковы же прохвосты все эти Амфитеатровы, Потапенки и прочая сволочь! Это поистине возмутительные мерзавцы. Невелика заслуга — выделиться «стойкостью» между такими отъявленными негодяями. И меня удивляет — на что они надеются? Объегорить Мамонтова?644 Но потом? Положим, Суворину будет выгодно раздавить их, когда они придут снова лизать ему подошвы; но не на это же они рассчитывают? Жалкие твари! — Очень мил был вечер у Чичериных. Злющая старая девка Ста- хович, — что-то вроде интимного гения в своем кружке, — толстая славная белуга Евг[ения] Васильчикова, Ону, Чичагов, мы двое и трое хозяев. Месили тесто мы со Стахович, которая злилась на то, что я был очень в ударе, и что ей не удалось ни разу рассмешить или блеснуть, а мои шутки были очень удачны, — не сами по себе, но по приему слушателей. — Ну, слава Богу, говорят, что можно спать идти. У меня уж два часа как глаза слипаются.
4 	апреля, воскресенье. — «Я не знаю, просто, я сказать не умею, до чего это противно, когда видишь, как девка замуж хочет!» — «Не знаю, что тут противного. Вполне естественно. Закон природы. Вот гораздо противнее, когда видишь, как замужней бабе в1 девки хочется».
Пишу о Пушкине и кажется скоро — для через два, три — кончу. Статья очень удачная, но писана из рук вон плохо. — Сегодня Катя отвозит М. И. Ш. к Шер- шевскому и потом та с Матильдой у нас чай пьют. — За эти дни ничего не случилось, кроме «Правительственного сообщения» о беспорядках645 Урок и назидание кувыркалыцикам. Но гнусное впечатление. Хотя мне то представляется утешительным, что еще два-три случая таких беспорядков и дело этих негодяев навсегда потеряно. Студенты не стерпят и сами начнут их колотить и в хвост, и в рыло. Каждому ясно, что перед нами дикое догнивание нигилистической мертвечины.
1 Вставлено над строкой.


294
Дневник Б. В. Никольского
Еще немного — и конец. А другое, что здесь ясно, — это инородческий дух «интеллигенции», а еще более того — ее инородческий состав. Это и давно было, да в глаза не бросалось; а теперь яснее дня. Русские соки отвлекаются к делу, к работе; бродят лишь неприспособимые элементы, вроде поляков, жидов, армяшек, латышей и пр[очей] сволочи. То, что когда-то было «либерализмом», теперь ясно становится оппозицией племенного паразитизма. Ну, это не опасно. Гораздо хуже, когда болит свое. А это — временное засорение. Все рассосется, все. — Мое опровержение Покровскому Васильевский не принял. Я решил поступить так: поехать и позондировать почву — у меня такое впечатление, как будто Радлов или Васильевский или оба вместе против меня настроены. Если это верно и, стало быть, «Ж[урнал] Министерства] н[ародного] просвещения]» все равно мне при теперешней редакции бесполезен, то я не пойду на компромисс, а пришлю им мое опровержение через Главное управление по делам печати на основании ст[атьи] 139 т[ома] XIV Св[ода] зак[онов] и пр., причем построю так: Покровский обвиняет в недобросовестности и не указывает, на каком основании, — ergo1, на основании всех его доводов, тем более, что между ними есть возражения, которые предполагают мое невежество: но так как каждому ясно, что я не невежествен, то остается полагать, что я недобросовестен, — а кроме того, есть такие, которые вынуждают меня к оговоркам, ибо, если я не сделаю оговорок, может показаться, будто я недобросовестен. По этой причине, мне должно опровергнуть все его возражения, ибо, если я обойду хоть одно, он скажет, что это и было то, на основании которого он обвинял меня в недобросовестности. Редакция отказывает в виду отсутствия общего интереса: однако, на том основании, что моя строгая критика показалась обидной плохому ученому, та же редакция поместила его возражение, не только никому не интересное и совершенно несостоятельное, но и прямо оскорбительное для моей чести. Потому ее резоны не годятся. — Если же в редакции нет против меня предубеждения, то черт с ними: я сам сначала думал не отвечать Покровскому, и не стану из-за пустяков ссориться. — Работая над статьей, я убедился, что научился немного излагать мои мысли твердо, плавно и достойно. Прежде я все торопился, метался, перескакивал, волновался и оговаривался (что особенно несносно, — все отступления!). А теперь иду шаг за шагом, не предваряя своих собственных мыслей и не подготовляя читателей к величию предстоящих откровений. Так и выходит и лучше, и яснее.
12 апреля, понедельник. Слава богам, — сегодня снесена в типографию «Смесь», изготовленная вчера и сегодня; вчера отправлена корректура окончания моей статьи, а в субботу вечером — первые шесть форм ее же. Все это время я непрерывно писал, и писал и думал без оглядки, не имея возможности перечесть написанное. Если статья все-таки вышла прилична, то это один из капризов моей натуры. Но беда в том, что, хоть и обдумывалась работа чуть не десять лет, а написана только-только не в десять дней, и потому в ней добавить можно смело столько же, сколько написано. Самые сильные мысли выражены буквально одним словом. Н[а]пр[имер] «деспотизм искренности», «доверие к читателю» и т. п. Их едва ли кто и заметит, едва ли кто оценит. Да и вообще моя статья по-видимому не нашумит, хотя, будьте спокойны, свое дело сделает. Это уж моя судьба. Я как-то никогда не встречался с настроением,
1 Следовательно (лат.).


1899 год
295
не попадал в центр минуты. Правда, и не метил; но н[а]пр[имер] в данном случае был бы весьма не прочь попасть, — а боюсь, что не попаду. Ни одна из моих статей шуму не делала, а так, без шуму, сразу получала солидное уважение. Впрочем, вот, кажется, статья о «Московском сборнике» нашумела. Ах, нет, позвольте, что ж я, — а гонорарные-то статьи! Какого еще шуму! — Страховые шумели646, но безымянно. Нет, все-таки, что роптать, я не имею права жаловаться. Но только все-таки этого мало. Я не покорил еще себе читателей, хотя бы и тесного круга. Правда, трудно, когда пишешь так отрывочно, разнородно и редко.
14 апреля, среда. Никогда еще не бывал я так недоволен своею статьею в корректуре, как ныне. Не знаю, к добру это или к худу. Вернее, что к добру. Но даже и это меня бы не утешило. Я часто подумываю, когда-то у меня накопится литературных статей на 30 печатных листов: тогда я намерен издать сборник. Хотя все еще колеблюсь. У меня набирается три группы статей: 1) поэты; 2) прозаики; 3) политические статьи и юридические. Но и эти группы можно разбить на подотделы. Во всяком случае передо мною впереди статьи: 1) о «Горе от ума», 2) о Кускове, 3) о «Гамлете», 4) о символизме, 5) о финляндских делах. Из них на очереди №№ 3 и 5, к которым, быть может, прибавлю статью о дуэли, благо вопрос теперь современный. — Моя теперешняя статья о Пушкине явится в сущности моим первым появлением перед литературною публикою в отдельном издании. Любопытно, что из сего последует. Я напечатаю 250 экземпляров], — 10 экземпляров] на слоновой бумаге, 240 на простой; в продажу пущу 200 экз[емпляров] по цене 60 или 75 коп[еек], смотря по числу листов. Кажется, будет 5 с хвостиком, — тогда справедливо получить 75 коп[еек]. Остальные 40 экз[емпляров] раздам и разошлю, не столько по редакциям, сколько именными, с трогательными и более лестными, чем справедливыми надписями. Надеюсь, что 200-то экземпляров распродастся. «Слоновые» экземпляры намерен поднести: великому князю, Перцову, Суворину, Майкову, С. Н., Победоносцеву, — забыл, еще кому-то хотел.
15 апреля, четверг. Вчера вечером был Перцов, сидевший до 3 ч[асов] ночи. Вообще я очень его люблю. Жаль только, что как спорщик он так же несносен, как и Чичерин. Говорили про его намерение поступать в университет. Мое мнение таково: я бы на его месте не пошел; но раз он идет, т. е. решился идти, то я ему сочувствую, если он в состоянии выдержать это позднее отбывание вторичной повинности. Если же он в себе не уверен, то я отношусь без сочувствия, но все-таки не высказываюсь против, ибо всякое учение благо и всегда на пользу. — После его ухода продержал корректуру, лег спать в пятом часу. — Сегодня все еще дух переводил после гонки со статьей и был в бане. Завтра намерен продержать корректуру Фета. — Вышла диссертация Пергамента647 Очень недурно, — даже совсем хорошо; но, конечно, это не полет, а пресмыкание по текстам. Это не догматика, но экзегетика. Все берлинцы, Петражицкий больше всех, чистые экзегеты, но не догматики. Творчество им чуждо, история чужда. И архитектура, и органистика их не привлекают. Их дело — чистка, и только. От текста к тексту. Покровский более живой человек, но и у того фантазия все-таки служит только экзегетическим целям. — Дурак Хвостов — и тот мне понятнее, хотя куда же ему до Пергамента!
— 	Во всяком случае радуюсь новой хорошей русской книге по римскому праву. Растет, растет наша романистика. — Но, боже мой! Что за пошлость пишет Петражицкий! Каждая новая статья его такой жестокий упадок, что стыдно и больно. Хлыщевство, претензия, манерность, — и вода, вода! Я даже вдохновился и соорудил


296
Дневник Б. В. Никольского
подражание Фету: «Йеринг. Длинные цитаты. Тексты из дигест. Повторения стократы Самых общих мест. Удручающие фразы, — Фразы без конца. Спесь, претензии, экстазы Модного певца. В пошлом слоге бойкость хама, На словах езда, И комедия, и драма, И вода, вода!»
19 	апреля, понедельник. Недостаток моих печатных, — т. е. писанных для печати, — статей и работ, кроме, отчасти «XII т[аблиц]», тот, что я в них говорю не тем голосом, которого требуют мои мысли, а тем, которого требует аудитория. Принудительная обстоятельность, принудительная досказанность. В дневнике мои мысли рвутся из-под слога и читатель видит, как слова, как звуки отстают, не поспевают за мыслью. А в статьях мысли должны только литься в изложении, как реки в берегах. Отсюда все мои недостатки. Я все время заставляю себя сбавлять тон, думать не о мыслях, но об ушах слушателя, — и это сообщает изложению какую-то особенную искусственность, какую-то деланность. Свойство моего изложения (как и мыслей) — разительность; а в печати я стремлюсь к приятности изложения. Ну, и не выходит. Разительность слога требует сосредоточения краеугольных мыслей и оборотов, пренебрегает промежуточными частями, хватает фантазию и указывает ей дали, виды, звезды; а приятность слога возможна лишь тогда, когда автор пасет мысль читателя, хотя бы и «предлинной хворостиной»648, но предоставляя ей самой идти туда, куда ее надо привести, отрезает читателю все отступления и потому не упускает ни одной попутной1 подробности, не указывает выводы, а приводит к ним, как в стойло к яслям.
Еще. Герменевтика — то же, что... Слыхали вы летом древесных кузнечиков? Звенит, звенит, — «этот свист трескучий, этот звон безбрежный, разлитой повсюду»649, — звенит совсем рядом, около, — но где его источник? Вы и знаете приблизительно, каков поющий артист; но разглядите его! Так и текст: смысл — вот он, смысл: как запах, как звон, он окружает вас своей атмосферой; вы чувствуете, что он вот тут, рядом, вот в этом кустике; но разглядите, где этот зеленый невидимка!
— 	Ищите центр звуков, ищите глазами все, что находит слух, — и наконец, из-под ветки, и ближе, чем казалось, и совсем не так, как думалось, — вот он, раскоряка, пошевеливая усиками, дребезжит звонкими надкрыльями; вот он, желанный смысл, под навесом двух-трех слов, на которые он так сам похож, примостился, как на жердочке, на их логической связи. Так и везде. Стихи Фета — все кусты с кузнечиками: разыщите в этих цветущих образах, в этих душистых мыслях поющий из них замысел. Все говорят: да очень понятно, здесь кузнечик. Ну, понятно кузнечик; но где он? Ведь найти его глазами — вся задача; когда разглядите, так руками взять ничего не стоит; он так поет, что ничего не слышит; хотя, конечно, коли станете грубо доискиваться, так спугнете, — и потом ждите, иной раз — целые годы, когда из пьесы вновь зазвенит ее вами же вспугнутый, для вас же замолчавший смысл. Так и тексты дигест. Я эти дни все ловил кузнечика в Dig. 12, 6, 38. Теперь поймал. — Задача критика — подсмотреть кузнечика книги, отодвинуть укромные ветки, подозвать публику и указать ей источник всей музыки. Этот кузнечик — душа, индивидуальность автора. Конечно, указать — мало; надо еще присмотреться к душе, надо проследить ее жизнь, ее нравы; но это уже высшая задача, это — дело биографа, дело самого читателя; дело критика — подсмотреть и указать. И заметьте,
1 Далее в тексте зачеркнуто: детали.


1899 год
291
что эти кузнечики (древесные) отлично переселяются: поймайте, посадите на ветку и несите домой: не спрыгнет, хоть его несколько верст несите. А дома пустите в своем саду на дерево — и будет петь вам целые ночи напролет. Я в Любани населял ими весь наш сад. Но заметьте и помните, что переселить еще не значит приручить: и в своем саду разглядеть так же трудно, как в поле. Увидать душу писателя мало: надо развить в себе уменье находить ее всякий раз, как захочется.
Да, — еще. Нормальный читатель-друг непременно двойник автора. Автор всегда в творчестве обращается к воображаемому себе самому, только к такому себе самому, который в нем видит и предполагает только одно хорошее, который любит его как самого себя, но знает лишь настолько и с такой точки зрения, как того самому автору угодно. Читатель-друг — это изображение Нарцисса в ручье650 Это изображение тем любовнее к автору, чем автор к нему нежней, и потому, чем самолюбивей автор, тем большего к себе он требует расположения, а потому и тем более себе позволяет пренебрегать читателем. Своему читателю автор хочет нравиться тем всего более, что всего более нравится самому автору. Читатель-друг — совесть автора, и автор хочет ему нравиться, как каждый хочет нравиться своей совести. Автор верит читателю именно в том и постольку, поскольку ему самому, автору, можно самому верить, как читателю. Автор ждет от читателя того, чего можно ждать от самого автора, как читателя. Восторженный читатель всегда будет доверчивым автором. Взыскательный читатель всегда будет тщательным автором. Тщательный читатель всегда будет небрежным автором. Недоброжелательный читатель всегда будет неискренним автором. Поверхностный читатель всегда будет безвкусным автором. Проницательный читатель всегда будет глубоким автором, но зато и трудно доступным. Чем выше ценз читателя, тем он недоступнее, как автор, ибо предполагает себя самого в читателе-друге. — Не надо только забывать, что всякий автор пишет для читателя-друга, но все время помнит читателя-пятое-ухо. Читатель-пятое-ухо тоже отвлеченное представление; о нем стоило бы поговорить подробнее; но — другой раз. Читатель же враг — всегда реальное лицо. Вообще можно сказать, что читатель-друг — это сложная фигура, которой душа — это я сам, такой и тогда, когда моя совесть довольна и покойна, а характер — обобщение тех похвал, которые я слышал, и тех лиц, от кого слышал, в одну совесть, которой я хочу нравиться; а читатель-пятое-ухо — это я, когда меня совесть мучит (это душа читателя-пятое-ухо) и обобщение порицаний и тех лиц, от кого я их слышал (это характер). Но так как читателем-другом каждому хочется иметь всех, а врагов — наипаче, то каждый автор сообразуется всего больше с порицаниями. Похвалы ему кажутся естественными. Нет, его заветная мечта — обезоружить нарекания. Даниилом в рву львином651 хочется быть каждому автору в мире. — Впрочем, все это — тема бесконечная.
23 	апреля, пятница. Предшествующие дни все занимался дигестами. Неисчерпаемый кладезь размышления. Сегодня буду держать корректуру Марксу и начну хлопотать об издании «Идеалов Пушкина». Тонкая политика моя восторжествовала.
25 	мая, вторник. Как ни хочется сюда записывать, ничего не успеваю. В письмах за это время сохраняется весь материал. Но сегодня во что бы то ни стало хочу записать хоть вкратце о моем знакомстве с Победоносцевым. С. Н. был у него вчера утром и был принят весьма благосклонно. Беседы их не воспроизвожу, записываю только крайнее неудовольствие Победоносцева на Боголепова. В обществе их отождествляют, а на самом деле Победоносцев Боголепова ругательски ругает.


298
Дневник Б. В. Никольского
Мое дело было встречено полнейшею готовностью за меня похлопотать, но только не перед Боголеповым, а перед Зверевым. В конце концов я полагаю, что это совершенно все равно. Главное, что за меня хлопочет Победоносцев. Я думаю, что это первый и единственный случай ученого, начинающего свою карьеру sub auspiciis1 сего старца. Затем Победоносцев выразил С. Н. согласие лично со мною познакомиться и лично выслушать благодарность за участие, которое он во мне принимает. Назначил в любой день в четыре часа. Я узнал это вчера в Уг четвертого. Отправился сегодня. Был без 7 м[инут] четыре. Послал карточку — приказали просить. Провели в кабинет. Темно у него и мрачно в доме, но обстановка чрезвычайно внушительная при всей ее деловитой простоте. Через 2-3 минуты выходит. Я поклонился, принес благодарность. Попросил садиться, — сам на стул, спиною к свету, меня в кресло лицом к окну. «Я очень охотно готов оказать содействие, я знаю Вашу книгу и мне не трудно, — да только у вас там в министерстве ни хвостов, ни пружины...» — «Хвостов-то сколько угодно, их всегда и везде много, даже с избытком». — «Да, ну так во всяком случае никакой пружины нет, которая бы все это двигала, — омертвение какое-то, все вразброд... Я написал вчера Звереву и послал ему Вашу записку (ах, думаю, чтоб тебя! Этого-то и нельзя, нельзя было делать!), — ну, вот рад познакомиться... Скажите, отчего это у Вас волос нет?»
— «Это, Ваше Высокопревосходительство, для того, чтобы нельзя было решить, где начинается природа и кончается искусство». — «Нет, но почему же это? Вы больны, что ли, были, — или так — отчего-нибудь?..» — «Нет, я не был болен, а нарочно стригу (вижу, что старец не понял остроты), чтобы незаметно было, что они у меня редки стали. А кроме того в гигиеническом отношении полезно: мне вот П. И. Саломон говорит, что я предусмотрителен, заранее голову к холоду приучаю. А то, говорит, вот у меня-то волосы целы, а другим ровесникам, у кого они вышли, на крещенском водосвятии плохо приходится. Надо, конечно, полагать, что П. И. полагает, будто мне под старость придется с непокрытою головою на крещенском водосвятии присутствовать. Во всяком случае голова у меня теперь закалилась от всякой простуды...» — «Ну, как это можно сказать — “от всякой”! Всегда есть возможность простудиться!» — «Ах, да разумеется, я сказал с подразумеваемыми оговорками. Вон и китайцы, да еще в их климате, головы простужают, — так что же о нас-то говорить!» — «Да, но ведь китайцы другое дело...». «О, господи, — думаю, — далась тебе моя голова! Не нашел умнее разговора!» Наконец, свернул.
— «Ну, а Саломон Вам кажется родственник?» — «Да, А. П. женат на моей сестре».
— «А, вот что (весьма благоприятное впечатление). Ну, а, скажите, вы что же сами теперь делаете?» — «Я работаю в “Новом времени” и “Историческом вестнике”».
— «Да, да; но что же вы там — отдел ведете, или что?» — «Нет, я постоянных занятий не имею. Должен Вам сказать совершенно прямо и откровенно, что я держусь в стороне от редакции и сотрудников, а стараюсь иметь дело исключительно только с самими Сувориными, потому что редакционный кружок представляется мне мало симпатичным. Потому я и появляюсь в “Новом времени” с отдельными статьями, когда сам нахожу нужным. Иногда, впрочем, и они ко мне обращаются с поручениями, — когда надо что-нибудь смелое или смело-“консервативное” сказать на свой страх, а не от редакции. Ведь они тоже стесняются очень уж себе противоречить,
1 Под покровительством (лат.).


1899 год
299
стараются чужим пером». — «Ну, какое стесняются! Ничего они не стесняются, а печатают каждый день новое... Да это не они одни, это все, все решительно газеты так, и в России, и везде. Иначе и быть не может в этом гнусном деле». — «Позвольте с Вами не согласиться. Я могу Вам две газеты назвать, которые никогда себе не противоречат и себе верны от № до №, от строки до строки». — «Какие же это?» — «“Московские ведомости” и “Русские ведомости”». — «Да, конечно, “Русские ведомости” — они в своем роде совершенство. Они себе, действительно, верны до конца. Их только две такие газеты и есть, которые (каждая в своем роде) себе целиком верны, — это “Русские ведомости” и “Московский листок” Пастухова652 Только две. А прочие, — н[а]пр[имер] “Петербургские ведомости”...» — «Ну, “Петербургские ведомости” это просто гнусность. Афера и гнусность». — «Ну, вот. А то вот еще “Россия”653...» — «Да, ну, “Россия” это ненадолго. Это мамонтов- ская затея, которая через полгода лопнет...» — «Как мамонтовская? Так значит действительно Мамонтов тут замешан?» — «А как же! Он 250.000 ассигновал на это и принанял себе Амфитеатрова да разных других мазуриков, слишком задолжавших Суворину... Ну, да это ненадолго: они его скоро обворуют и закроют лавочку. Хоть он и сам крупный вор, да только в другой специальности; а на газетном деле сядет. Хотя, конечно, я не могу ручаться за его близость, — я повторяю то, что другие говорят». — «Нет, да это весьма вероятно: ведь у этого Сазонова ничего нет решительно; откуда-нибудь он деньги да берет же! Ведь это полоумный, — он полоумный, этот Сазонов. Исступленный какой-то». — «Ну, вот. А у Амфитеатрова кроме 15.000 долгу Суворину да других бездны долгов и готовности наделать еще вдесятеро столько же, ни одного не заплатив, ничего не имеется, кроме только подлости в безмерном количестве». — «Скажите, пожалуйста, неужели он 15.000 Суворину задолжал?» — «А как же! Он увидел, что уж дошел до точки, что больше урвать ему едва ли удастся, ну, и воспользовался этим походом на Суворина — этим гнусным и дурацким походом — чтобы отречься от него и увильнуть в “Россию”».
— 	«Ах, да, уж этот поход! И я не понимаю вот этого Суворина. Ну, как давать денег — до 15.000 — разным Амфитеатровым, как тоже связываться со всем этим сбродом, этой тлею, идти с ними в одну шайку!..» — «Совершенно справедливо: мы ему и говорили, что бессмысленно вступать в этот идиотский союз, связываться с ними; но ведь его не переспоришь: все-таки они, говорит, литераторы...» — «Ведь тоже вот — “литераторы”! Да ведь “литератор” — это ругательное слово! Ведь этого теперь стыдится надо — быть “литератором”! Ведь надо бежать от этого, спасаться, — быть “литератором”!» — «И с этим согласен. Но его не переспоришь. Он с непостижимою для меня наивностью, — если только это у него не пошловатое позерство в расчете на “потомство”, — придает значение всякому газетному вздору. Ведь, кажется, должен бы знать, как и что тут делается, — нет: волнуется, мечется, колеблется, бьет от^юй...» — «Да, уж эти его статьи... Ведь он прямо извинялся, отказывался от своих слов, разводил...» — «Ах, это бессмысленный бред какой-то, вся эта история. Вы меня извините, что я так горячусь; но я не могу иначе: меня эта история так захватила... И знаете, что я Вам скажу: мне Суворина жаль. Я знаю, он во многом грешен и много у него есть, — qui n’a point quelque petitechose a se reprocher1, как говорится, во французской комедии — но тоже его и жаль. Затеял
1 В чем себя упрекнуть (фр.).


300
Дневник Б. В. Никольского
он блеснуть гражданским мужеством, на комариный рой сигарой покурить, — и вдруг на него со всех сторон: жена вбегает, кричит, сын влетает, с нею ссорится, отовсюду письма, ругательства, угрозы, сотрудники ломятся к нему, попрекают, иные уходят — вроде Амфитеатрова, отовсюду подвохи, клеветы, инсинуации...»
— «Позвольте, а сотрудники-то тут что же?» — «Помилуйте, — как “что же”!»
Ну, не судьба. Сегодня мне больше не написать, а завтра поеду в Консерваторию
на академическое собрание.
15 	сентября, среда. Ничего не поделаете: не судьба мне записывать. Какой перерыв! И на каком месте! — Сегодня 15-е, а у меня еще только Уг статьи о дуэли, завтра надо ехать в город, а «Смесь» даже и не начата: между тем будет огромная из-за археологического съезда654 — Вопрос о дуэли вырастает и выясняется у меня даже во время самой статьи. Поведение Пушкина мне впервые начинает становиться совершенно ясным и понятным. Я думаю, что роль «общества» в деле дуэли донельзя преувеличена и1 только потому, что дуэль кончилась трагически. А трагически она кончилась в силу целого ряда случайностей. Все до сих пор смотрят на дело так, что «Пушкину был нужен исход» и пр[очее], т. е., что дуэль не могла не кончиться трагически. А я думаю — и думаю, что так же думал и Пушкин — что дуэль никак не могла кончиться трагически. Но Дантес трусил дуэли, а потому струсил и на дуэли, а потому и выстрелил. Возможно, что он «целил в ляжку», а не «в висок»; но, струсив в последнюю минуту, поднял немного пистолет. Впрочем, возможно даже, что и этой трусости не было: прицел мог быть просто в ляжку, но с целью ранить посерьезней, а потому повыше; а вышло, что немного слишком высоко, да еще пуля отскочила в живот. Движение Дантеса подойти к Пушкину точно так же показывает о некотором благодушии с его стороны.
6 	октября, среда. Вчера переехали в город. Никогда я так не рвался в Питер, как нынче, и все мне нравится в городе, кроме благоустройства. Боже мой, когда у нас уничтожат думы хоть в столичных-то городах! Да нет, видно, мало им опыта: еще хочется! — Сегодня был в университете, где еле-еле поймал Гольмстена. Все еще ничего. Велено сидеть дома и ждать бумаги от попечителя. Слава Богу, ибо мне надо кончать о дуэли; но все-таки неприятно. Боюсь я, что не получу ни шиша и только время даром потеряю. Гольмстен трус и баба; петушится, да только до тех пор, пока можно петушиться. — Завтра блаженство — буду в бане. — Но досадно, если меня не назначут штатным приват-доцентом. Это деньги, т. е. то, что для меня всего важнее. Но покамест, увы, вопрос остается открытым.
18 	октября, понедельник. Только что получена бумага о зачислении меня в приват- доценты, но пока еще не в штатные. В штатные мне, видно, сразу не попасть.
— Вступительную лекцию придется читать через 10 дней. Я оставил мысль о вступительной лекции в техническом смысле слова. Для этого я слишком плохо подготовлен. А начну курс с того, что мы запоздали, времени мало, терять нельзя ни минуты, а потому я начну с того, что приступлю к делу. Предмет наших занятий — семейное и наследственное право. Семейное право — и т. д. — Сегодня кончил корректуру статьи о дуэли. Как и все у меня: какова бы ни была мысль, выполнено наскоро. Роковая судьба моя с 1895 года: без оглядки, без передышки перехожу от одного дела к другому, всюду поспевая в обрез, везде делая только необходимое,
1 Вставлено над строкой.


1899 год
301
везде довольствуясь минимальными результатами. Пора бы отдохнуть. Но душа моя не будет покойна, пока я не доктор. А раньше двух лет мне доктором даже при благоприятных условиях не бывать. Нынче летом я только материал едва успею собрать; зимой едва ли удастся и читать, не только обрабатывать, ибо у меня 1, Военно-юридическая академия, 2, гражданское право в университете и 3, догма римского права там же. Это десять лекций в неделю. Правда, уже вчерне будут готовы оба курса, т. е. все три; но только вчерне. Где же тут еще диссертацией заниматься. А стало быть обработку надо отложить до того лета — до 1901 года. Если тогда же начать печатать, то раньше весны 1902 года и думать нечего. А вернее, что только осенью 1902 года. Конечно, nil desperandum Teucro duce et auspice Teucro1.
— Текущие дела мои все еще довольно сложны. Завтра должна быть изготовлена «Смесь». В среду я должен быть у Гольмстена и вероятно у попечителя (представляться?). В четверг отдать визит Пергаменту (был у меня в пятницу: противный жиденок берлински чванного фасона), быть у Мейендорфа, Мики, Саломонов (?) и т. п. В пятницу быть у Шильдера по поводу рукописи Фета и по утрам возиться с нею в Публ[ичной] библиотеке. В воскресенье диспут Пергамента. На этих же днях должны выйти «Идеалы»655 и «Стихотворения»656: надо будет их развозить, рассылать, публиковать и пр[очее]. А тут еще извольте готовиться к лекциям, приняв во внимание, что между 1-м и 15-м Катя должна родить (самое позднее; возможно, что и раньше). Но, конечно, раньше Рождества мне нечего и думать
о 	душевном спокойствии, потому что раньше Рождества мне с Фетом не разделаться ни за какие радости. А я только тогда и буду спокоен, когда стряхну с плеч эту тягость. Теперь готовы все 3 тома; остаются: приложения, предисловие, оглавления, указатели. Многое готово, но все-таки возни порядочно. А еще кроме того у меня на душе фельетон о Гилярове-Платонове. — Но как бы то ни было, начинается университетский, вообще профессорский заработок: к Рождеству — шиш; весною рублей 400 гонорару (не больше) и 500 рублей из академии. Итого 900. За Фета дополучить 400 рублей. Итого 1300 р[ублей]. На вид немало, но по существу — увы!.. С осени будет лучше: прибавится гонорар за догму — рублей 1000 в год, т. е. по 500 р[ублей] за полугодие. Но это не жалованье. Если считать догму + гражданское право = 1800 р[ублей] в год, да 500 р[ублей] в академии, то это конечно кое-что; однако ведь и в «Новом времени» пора будет отказаться от жалованья. Останутся 480 р[ублей] за «Смесь» и гонорар — в «Нов[ом] вр[емени]» и «Историческом] вестн[ике]» всего рублей на 520 в год (да и то успею ли столько заработать). Итого 3300 р[ублей] при даровой квартире. А с «Нов[ым] вр[еменем]» 4800 р[ублей] в год. Казалось бы — отлично? А подите-ка, суньтесь! Ведь это = 1800 р[ублей], ибо 1500 из «Нов[ого] вр[емени]» — долг, т. е. =(-1500). Вообще, плохо, плохо. Но все же теперь кое-что выяснилось и определилось. Уж есть виды, есть надежды.
19 	октября, вторник. Вчера имел глупость вытопить свою печь и сегодня меня совсем распарило. Я во время нашей любанской зимовки привык и полюбил заниматься в холодной комнате, тогда как н[а]пр[имер] в Пале-Рояле657 страдал от холода, а когда пускали пар — задыхался, на Ждановке же всегда топил как в бане. Но уж на Слоновой658 я топил очень скупо, а в прошлом году так даже скаредно.
— Ну-с, так меня разморило и я весь день ничего не делал и не думал, пока не решил
1 Не будем отчаиваться, когда Теукрос наш вождь и защитник (лат.).


302
Дневник Б. В. Никольского
в 5-м часу прогуляться. С большим удовольствием прошелся по унылому и голому Таврическому саду. Чудесный сад. Вот где весною назначать совещательные часы студентам! Когда я вошел, то ветер сорвал один из последних дубовых листиков и тот жестко зашуршал по веткам, стволам и по земле. И до того мне вспомнился лицейский сад и такой же, как нынче, жесткий шорох последних дубовых листьев среди сырого, голого сада, под вечер, при зловещем свете заката, поздней осенью, в тихие сумерки, при веселой свежести детских впечатлений, при поэзии ранних осенних ламп и прозе докучного зубренья... Удивляюсь: как мог Пушкин к 30 годам прощаться с молодостью? У меня такое чувство, точно моя молодость — т. е. серьезная, взрослая молодость только-только теперь начинается. — Ну-с, так начало молодости мной ознаменовано было вырезанием «Смеси», которую кончу только завтра, и перестановками в кабинете, которые также кончу только завтра.
1 	— конторка, боком к окну; 2 — этажерка с энциклопедическим] словарем; 17 — филологические полки; 16— стул, 15— паркетный столик, 14— кресло, 13-6 все как было; 5 — глюковский шкап (был на месте 15 и 14); остальное как было. Но моя цель на место 14-15 поставить еще новый шкап, потому что книги теперь везде валяются грудой и некуда гостя посадить. Но конторка у меня еще не установлена: ее завтра. Сегодня только глюковский шкап переставил и вертушку к печке (стояла на месте 16). — План плох и неверен: это NB.
20 	октября, среда. Был у Гольмстена и переговорил с Лебедевым. Вступительная лекция назначена на 28-е. Гольмстен удивил меня своею мудростью и остроумием. На семейное и наследственное право зарятся и Вальтер, и даже Адамович, а против


1899 год
303
меня есть какие-то затаенные голоса. Гольмстен ввиду этого заранее потолковал с попечителем, объяснил тому, что за меня хлопотал Победоносцев и великий князь, что Боголепов и Зверев обещали мне от министерства жалованье, если у факультета денег не хватит и пр[очее]. Теперь там почва вполне готова. Он в подходящем заседании факультета и предложит меня на свое место — от себя, но заодно спросит, нет ли у кого и других кандидатов — н[а]пр[имер] Вальтера или еще кого-нибудь. Положим, предложат Вальтера. Гольмстен и представит попечителю, что, вот, два кандидата, но выскажется за меня; а тот утвердит согласно с его отзывом. А уж тогда можно будет и в министерстве вновь похлопотать. Это столь же остроумно, сколь просто. Такова истинная мудрость. — А в академии обо мне кто-то распускает позорящие отзывы: говорят, что моя книга не имеет никакого научного значения, что она просто вздор, а что я сам разменялся на мелочи, на газетную работу и т. д. Это ничего не значит, но все-таки неприятно. Г ольмстен думает, что и тут цель агитации — отстоять его место Вальтеру. Взял у меня рецензии на «XII т[аблиц]» Дареста, Тура и Пергамента для показания в надлежащем месте. Он думал, что источник злословия — Яроцкий. Я не думаю. Скорее тут замешан либо Гримм, либо Петражицкий, хотя оба совершенно невинно, не зная, что меня имеют в виду в академии: а так, осведомленная гадина спросила их, — что мол вы думаете? Они и высказались каждый со своей точки зрения в покровительственно-пренебрежительном тоне. А там и подхватили. Я во всяком случае скорее считаю своим недоброжелателем Кузьмина-Караваева. Это почитатель Вл. Соловьева, который знает меня по арсеньевским собраниям659. На него тем легче подумать, что от соловьевца именно того и надо ждать: за мое отрицание всякого научного значения за борзописчими пошлостями этого негодяя вполне естественная месть — отрицать научное значение за моими работами. Принцип тождества (talionis)660 Но, конечно, это вздор. Рецензия Дареста все перевесит, а рекомендация Гольмстена уже предрешила дело. — Гольмстен же сказал, что теперь мне следует сделать визиты членам факультета. Покорно благодарю: два десятка визитов! Но Гольмстену не надо, а Дювернуа я во всяком случае не сделаю. После долгих обсуждений я составил себе маршрут и завтра и в пятницу объезд будет совершен, благо два праздника подряд. Неприятный объезд, тем более, что придется ехать к заведомо враждебным господам и в большинстве до крайности антипатичным. Но — le vin est tire, il faut le boire1. — Нынче предъявляю мои стихотворения на пушкинскую премию. Господи, благослови. — На днях со мною произошел необыкновенный случай. Я ходил по комнате и очень задумался о понятии первопричины — и вдруг вполне логично убедился, что первопричина должна быть, т. е. что Бог существует. И мне это показалось скорее забавно, чем серьезно, но в то же время удивительно. Я хотел записать свои рассуждения, но, не помню почему, не записал. И теперь — поверите ли? — не могу вспомнить, в чем было дело и как я это конструировал. Смутно помню, что было нечто вроде космологического доказательства. .. Вспомнил. Вспомнил. Вспомнил. Бытие Божье вытекает из принципа двойственности причин. Мир — одно; где второе? Очевидно, вне. Принцип причинности — категория познания; его постулат — Бог; отсюда: Бог — постулат нашего разума. Природа нашего разума такова, что требует либо бессмысленных атомов,
1 Вино налито, надо пить (фр.)-


304
Дневник Б. В. Никольского
либо непостижимого Бога. Но раз мы постигли, что, непостижимый ли, нет ли, но Бог — постулат нашего разума, то можем ли мы отвергать откровение? Очевидно, нет. А выбирать религию нельзя, как нельзя выбирать родителей и отечества. Их можно только любить, ненавидеть или, как крайнее извращение, быть к ним равнодушным. Но может ли разумное существо быть равнодушным к религии с того момента, как убедилось в бытии Божьем? — Я не отвергаю чужих религий; но я не могу постичь Бога вне своего родного откровения. — Заметьте, далее, что Бог, как постулат разума, — нечто механическое, отвлеченное понятие о зиждущем внемировом начале. Но жизнь не отвлеченное начало. Жизнь неуловима, бесконечна, таинственна.1 Мы ее бесконечно индивидуализируем, ибо наш разум индивидуален, а познание логоморфично; но жизнь, бытие шире всякой индивидуальности. Бог же — слияние всего. Отсюда двойственность божества: оно — индивидуум в бездне неисповедимого. Но помните, что мы понимаем Бога только как Создателя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым. Вне мира, вне пределов нашего разума Бог нам непостижим и сверхчувствен. Но нам и нет надобности в постижении Бога для признания бытия Божья. Это признание — сущность разума. — Вот приблизительно мои мысли. Я с ними еще не освоился, но смутно чувствую, что тут или ошибка, или что-то роковое. И вот — суета человеческая: об этом — нет времени подумать! Ведь это можно счесть за дьявольский цинизм! — А это — боль.
21 	октября, четверг. Делал визиты. Сперва к Горчакову, который меня принял очень радушно. Там ничего особенного. Затем к Кремлеву — его на старом месте нет, а нового адреса не оставлено. Затем к Ходскому. Ни то, ни се, — так себе, плюгавка какая-то. Такие у нас в редакции. Не то Гей, не то Коялович, не то Афанасьев, — что-то ужасно серое и типичное серотою своею. Затем к Кауфману. Этот напротив произвел на меня удивительно симпатичное впечатление, — идеалиста- труженика, искреннего и сердечного человека. Быть может, ошибочное впечатление? Но он мне очень понравился. Таков должен быть профессор, каким он мне показался. — От него к Пергаменту — не застал — и Петражицкому. Этого застал. Сердце сердцу весть подает: я чувствую, что он теперь враждебно ко мне настроен и ждет только предлога, чтобы начать открыто мне везде противодействовать. В назидание мне он стойко похваливал тех, кто за ним ухаживает. Но я на эту педагогию не поддался и покровительственно сам их похвалил, а его поощрил. Он в душе так и подавился, но ничего не сказал. От него к Мартенсу. Это, как я и ждал, чванный хам. Представьте себе благожелательный тон чванного хама: вот тон Мартенса. У меня сосет под ложечкой от одного вида этого прощелыги. Вообще был вежлив, хотя заставил минут пять подождать в приемной безо всякой надобности. Оттуда заехал к Мике и не застал Мейендорфа. Завтра хочу сделать остальные визиты; надеюсь, что поспею, особенно, если (Бог милостив) кого-нибудь не застану. Сегодня не застал только Пергамента. Общее впечатление от визитов — тусклое; хотя есть находка — Кауфман. Находка — если не ошибка. Я перестал верить находкам. Я верю только разочарованиям. Дорожите дознанными хорошими людьми: новые хорошие люди в огромном большинстве случаев архи-плохи. А между профессорами — в особенности. Боже мой, как они пыжатся, как они куксятся, как они забиваются в скорлупу! Перед вами жесткая скорлупа, темная дыра и из глубины
1 Далее в тексте зачеркнуто: И вот тайна.


1899 год
305
этой дыры, из темноты, глядят студенистые, но фосфорические и злые глаза. Что там такое? Вас ли боятся? Вам ли бояться? И это тщеславие, это чванство, это раздолье Акакия Акакиевича, получившего диплом, — отвратительно. При этом сплетни, счеты, интриги, стачки, — шептание за спиной, киванье друг на друга, злословие, затаенная взаимная злость, всеобщее взаимное недоверие... Нет царства темнее профессорской среды. Подальше от них, подальше! В аудиторию — и домой. Я знаю, что мне все равно не избежать столкновений, недоразумений и неприятностей; но пока можно — подальше от этой заплесневелой мертвечины. Истинно вам говорю: трудно быть «консерватором» в России; но еще неизмеримо трудней остаться человеком в профессорской среде. Моя задача — сойтись со студентами, воодушевить и увлечь их. Я думаю, что это мне удастся. Я очень общителен по природе, очень легко схожусь с людьми и особенно легко увлекаю их в круг своих интересов. Но — кто знает! Все темно в этом омуте. В Пале-Рояле я писал: «В омут быстрый и студеный / С берегов бросаюсь я». Теперь надо сказать: «В омут сонный и студеный». Ну, что ж, повторю и начало: «Будьте, боги, благосклонны! Не бледней, звезда моя!»
22 	октября, пятница. Утром был у Ефимова, где родство душ теснее, чем когда- либо. Глупый и бездарный, но хороший человек. Я понимаю, что ему Петражицкий противен. Он говорил насчет практических занятий и, на случай, что ему дадут одного только помощника, просил уступить это место Распопову. Я очень охотно уступил, так как тот больше меня нуждается. — Позавтракал дома и по визитам. Не застал: Латкина, Яроцкого, Ивановского, Лебедева. Застал — Георгиевского, Сергеевского, Гримма. Не поспел к Фойницкому, Сергеевичу, Ведрову, Адамовичу. Постараюсь быть у них завтра. Ну, Гримм старый знакомый. Георгиевский — дрянная сволочь, интриган, сплетник — и дурак. Боже, какой дурак! Какая грубость тупоумная при меленькой душонке. Ну да черт его подери. Я впрочем не остерегся, сболтнул насчет пожара у Янкеля Фойницкого. Думаю, что это напрасно; впрочем, подготовлю почву. — Затем к Сергеевскому. Тут впечатление неожиданное и самое неприятное. Озлобленность, массивная, допотопно-крепкая желчь, — это бы еще ничего; но при этом — связи с редакцией «Русских ведомостей», вообще близость в свое время с Гайдебуровым, писанье передовиц в «Русск[их] ведомостях]» и т. д. Вот вам и консерватизм, вот вам и убеждения! Ох, уж эти «консерваторы»! По всему видно, что человек когда-то хватил через край — вышло «недоразумение» и вот он теперь так и закоснел: не сдается, на своем стоит и упорно делает вид, что он — все тот же, что на него по недоразумению воздвигли травлю, но что это ему все равно. А при этом чванство, хотя и слоновое какое-то, примитивное, но чванство. Я во всяком случае до глубины души разочарован. Стараюсь не верить этому впечатлению, но очень огорчен. Ну, и хороши эти руководители юношества! А что дальше будет — и вовсе жутко. Сплошь инородческая шайка. Петражицкий, Гессен (жид), Каминка (жид), Горенберг (жид), Соллогуб (жид), Жижиленко, Пиленко (ну,1 эти два — куда ни шло), бар[он] Таубе, Вальтер, Дымша, Грибовский (этот русский, но стоит и жида, и поляка вместе), Евангулов — еще кто-то был. Удивительно. Русских я знаю только Распопова да себя. Что это будет? Недоумеваю. — И какая сплошь бездарность, какая безличность, какое ничтожество! Темное царство, истинно темное царство.
1 Далее в тексте зачеркнуто: этот еще.
20 	Зак. 3719


306
Дневник Б. В. Никольского
23 октября, суббота. Так устал от дурацких визитов и столько накопил мелкого дела, что утром приводил в некоторый порядок книги и писал письма, на что ушло все время. После завтрака успел только съездить за деньгами в кн[ижный] маг[азин] и отнести свое письмо Суворину по просьбе Гольмстена. Затем было назначено Оле быть у меня: я сочинял ей прощальный адрес их институтскому доктору. Это до обеда. После обеда продолжал приводить в порядок свою комнату, но снова не кончил. Принесли по 25 первых экземпляров моих стихотворений и 4-го изд[ания] «Идеалов Пушкина». Прехорошенькие книжки... Ах, книжки, книжки! Что-то из вас будет? Кто-то вас купит? Неужели вновь убытки? А уж о читателях я и не мечтаю. Какие там читатели! Где они водятся? Читатель то же, что домовой: все о нем толкуют, а никто его не видал. Разве во сне. — Ох, устаю. Ведь с 1895 года, — чего: с 1893 года я не знаю отдыха, кроме недолгого отпуска после свадьбы. Но и то был срочный отпуск, а не отдых. Пора, пора кончать. Теперь дело только за докторской диссертацией.
24 октября, воскресенье. Диспут Пергамента. Народу мало, совсем мало, — все студенты; да и тех разогнало возражение Петражицкого, так что к концу диспута едва Уз собравшихся оставалась. Из профессоров Ефимов и Дювернуа не пришли. Но жиды были в полном сборе. Гессен, Каминка, Винавер, Слиозберг, — все «наши». Студенты собрались главным образом послушать Петражицкого. Ну, речь. Речь написана и выучена исправно; но бедный жидок так волновался, что в середине запнулся — и стал. Стоял, молчал, глаза рукою закрыл, — наконец, взял книгу, раскрыл, нашел, где запнулся, и стал читать. Потом вспомнил и кончил опять наизусть. По содержанию речь состояла из гладких и неглупых фраз, ничего не утверждавших. Начались возражения. Петражицкий был невыносим, сверхъестествен. Достаточно сказать, что начав возражения без 20 м[инут] два, он кончил без Уа четыре. Слов он выпустил — самое бедное в 20 раз больше, чем требовали его мысли. Мысли сами по себе не глупые, но бесследно утонувшие в невозможном изложении. Кроме того, это были не возражения, но какие-то общие рассуждения. Диспут был ему только предлогом блеснуть поочаровательнее и по возможности проявить свое величие и себя похвалить. Все это было нагло, противно и глупо. Теперь мысли. Первая мысль являлась просто результатом ряда ошибок. Петражицкий очень силен в догме в пределах учебников; но в объеме монографий он пас. И его возражения были основаны на том, что он не знает подробностей римского учения об альтернативном обязательстве. Н[а]пр[имер] стипуляцию Stychum dare spondes? Si Stychum non dederis, С dare spondes?661 он считал не1 неустойкой, а альтернативой, и тоже видел11 в легате этой двухэтажной конструкции, — хотя слова «альтернатива» по какому-то инстинкту упорно избегал, — полагая, что вторая стипуляция, второй легат отменяет первый и потому иск направляется прямо на второй. Во-первых, если тут альтернатива, то иск направляется на оба объекта, и кто ищет одного, plus petisse videtur111; во-вторых же, если дозволительно искать только второго легата, то мысль Петражицкого неясна, ибо для стипуляций иск на один второй предмет доказывает только, что неустойка новировала главное обязательство.
I Далее в тексте зачеркнуто: стипуляцией, а.
II Вставлено над строкой.
III Требует более положенного (лат.).


1899 год
307
Вообще, весь вопрос о новации посредством неустойки Петр[ажицкий] вовсе упустил из виду, так как о нем молчал Пергамент, по-своему изменивший его своей теорией о различии абстрактных и материальных главных обязательств. — Второе возражение было вернее, хотя также неверно. Он правильно доказывал, что неустойка как возмещение интересов — исключение, случайность, а нормален случай, что неустойка — частная пеня. Наполовину это справедливо. Но частности лишали мысль всякого значения. Они все только ходили кругом да около. Если бы только они поняли, что неустойка сама есть отвлеченное обязательство, для которого совершенно несущественна его цель (обеспечение главного, возмещение интересов, пеня), то нечего было бы и толковать. — Возражал Пергамент из рук вон плохо: суетился, юлил, торопился, перебивал, изворачивался, вился спиралью; но в отношении тона держал себя вполне прилично и даже с достоинством. Но очень устал. Ни одного дельного возражения не сделал, ни находчивости, ни остроумия, ни ширины взгляда ни на йоту не показал. Только увиливал и увиливал. Это было несносно. — В целом возражение Петражицкого было то же, что английское «бряцанье оружием»: манеры непобедимого, хотя вся силенка давно выветрилась. Удивительно выдохся этот человек. Это уличный детский воздушный шар, это — мыльный пузырь: раздулся до невероятных для себя размеров, заиграл всеми цветами радуги, отстал от своей соломинки, полетел — и лопнул. Осталась мыльная капля. Что он теперь пишет! Что он говорит! И что о себе при этом думает! — Затем идиот Адамович таинственным шепотом пролепетал несколько таких пошлостей, что даже Пергамент ушам своим не верил и все так возражал, как возражает человек, искренно смущенный превосходящею все его ожидания глупостью противника. Затем умный жид Слиозберг сказал несколько слов, которые, при всей их элементарности и растянутости, показались верхом содержательности и красноречия после выматыванья жил Петражицким и кретином Адамовичем. Познакомился с Ивановским — очень симпатичный с виду человек. Познакомился с Вальтером и Каминной, — оба видимо крайне недоброжелательно настроены. В порядке вещей. Да и Адамович меня видимо не вполне одобряет.
26 	октября, вторник. Вчера утром отдыхал, а днем был с визитом у Фойницкого (не застал) и у Адамовича. Боже, какой идиот! — Вечером сочинил вступительную лекцию. Сегодня утром ее же обдумывал. Сделал визит Саломонам, — не застал, — Сергеевичу и Шестаковым (они первые вчера без меня у нас были). Сергеевича дома я просто не узнал. Любезный, внимательный, снисходительный, — повторяю, нельзя узнать. Так как лично к себе я не могу этого отнести, то нахожу его человеком весьма благовоспитанным. У Шестаковых был 5 минут. Завтра визит Ведрову, последний остающийся, и окончательная обработка вступительной лекции. Обработка, конечно, только плана; изложение получится на месте. Вечером будет Мейендорф и я таки задушу его этою лекциею. У нас теперь латинская переписка, причем я, к своему удивлению, вижу, что обладаю некоторым запасом слов и оборотов. Но что за прелесть этот Мейендорф! Нет, стоит жить, когда есть на свете такие люди!
28 	октября, четверг. Вчера утром оканчивал подготовку лекции. После завтрака визиты Кремлеву и Ведрову. Оба больны и каждый по-своему в рамоллисменте662. Вечером опять писал утренний конспект, пока не пришел Порфиров, а потом Мейендорф. Им и Кате прочел свою лекцию, занявшую около 50 минут. Было очень весело и хорошо, как всегда с Мейендорфом. Но был один эпизод, который покажется странным, но в котором я ничего не нахожу странного или смешного. Помните


308
Дневник Б. В. Никольского
мое «Послесловие» к сборнику стихотворений663? Написав его, я как-то сам подивился: откуда это странное печальное настроение? И в несколько дней умер Сережа664 Теперь мне принесли первые экземпляры сборника — и предчувствие меня истомило. Я решил ни за что не выпускать сборника в продажу, пока не родит жена. Никому его не раздавал, никому не рассылал. Приходит Порфиров и приносит мне в подарок Пушкина в юбилейном издании Министерства финансов665 Мое первое движение — отдарить его сборником. И в ту же минуту у меня мысль: зачем я это делаю? Но уж было поздно. Он восхищался изданием. Приходит Мейендорф, опять речь коснулась сборника. Я ему дал экземпляр тоже. Он просит надписи. Я обещал, но потом. Он говорит: «А у вас примета?» — «Да». — Когда они уходили, у меня опять движение: попрошу Порфирова покамест оставить книгу! — Но опять как-то не решился. Только ушли — Катя говорит: у Володи, кажется, жар. Я настоял, чтобы смерили температуру — 39,8°. Написали Коневу и дали касторки, а потом 4 гр[ана] хины. Я так и подумал: сборник! Утром — 38,8°. Приехал Конев — говорит, что можно ждать дифтерита. Тогда я написал письмо Порфирову, прося его непременно вернуть мне сборник на время. Письмо опустил, уходя на лекцию, — стало быть, оно дошло около 4 часов. В это время смерили температуру — 37 с чем-то и Конев сказал, что по-видимому не дифтерит, а сильная ангина. Как получу, так сожгу проклятый экземпляр. Вы скажете: смешное суеверие. Говорите, — а я не могу преодолеть своего чувства. Душа моя неспокойна, и столько я в себе вижу дурного, что вся жизнь кажется мне неисходным ужасом. Отсюда далеко до отчаяния; но тяжело. И всего хуже то, что почти одновременно с ужасом перед своим прошлым в душе какою-то сладострастною мелодиею всплывают те самые пряные влечения, воплощение которых мне же так омерзительно. И чувствуешь потребность возрождения, и жаждешь исхода этому недугу в светлое успокоение, и не веришь в возрождение и не надеешься на мир душевный. Ну, полно. — Итак, сегодня утром, весь расстроенный, кое-как оформил очерк лекции и поехал. Волнения никакого не испытывал, — напротив, был спокоен, точно у Арсеньевых на прениях666 Лекция шла в актовом зале. Зал был полон и проходы заняты стоявшею толпой. Отчасти это объясняется тем, что многие собрались слушать Сергеевича и за ним пришли ко мне; но по-видимому очень многие поинтересовались и лично мною. Внимание было полное, напряженное; интерес общий и несомненный; я видел и ощущал, как нежится их внимание на моих наглядных, ярких и простых мыслях. Я чувствовал, как им всем хочется меня слушать. В этом я не ошибаюсь, моего опыта мне достаточно. Из профессоров были Сергеевич, Яроцкий, Ефимов, Гольмстен, Лебедев, Петражицкий, Каминка, Гримм. Специально слушать приехали Ефимов, Петражицкий и Яроцкий. С аудиториями явились Сергеевич и Гримм. Впечатление лекция несомненно произвела. Аплодисменты разом грянули густым треском со всех решительно сторон. С разных концов что-то кричали, — вероятно, что-нибудь лестное; но я не разобрал, что. Профессора пожимали руки, но ничего не говорили. Однако Ефимов и Гримм, а также и Гольмстен, видимо от души одобрили. Сергеевич был опять особенно любезен. Хвалил — голос: хороший-де у меня «орган», «серебряный». Спасибо: до сих пор все только и твердили, что у меня пронзительный, резкий голос. Вот и пригодился. Хотя, конечно, я не в протодьяконы собираюсь. Еще сказал, что у меня видна опытность, уменье лекторское, точно я уже много лекций читал. Петражицкий и Каминка были очень недовольны: это тоже признак успеха. Петражицкий руку пожал с гнилой улыбкою, но ничего не сказал. Какая


1899 год
309
завистливая душонка! И чего ему? Недаром он жаловался на завистников. Пусть это насмешит возможною двусмысленностью, но я смело скажу, что я никогда не страдал от завистников. Каждому свое. В целом лекция имела общий «блестящий» успех; но я как-то почти сквозь сон его принял и успокоился только от 37° у Володьки. Его болезнь меня настроила равнодушно. Я был бы так же спокоен, если бы меня освистали. Мне было все равно. — Как бы то ни было, вступительные лекции всегда бывают успешны; посмотрим, что будет 4-го: тогда уж окончательно выяснится степень моего успеха, главным образом — по числу собравшихся на лекцию и по тому, будут ли и, если будут, как будут аплодировать перед началом ее. Вот это будут верные признаки. Меня интересует, будет ли завтра по теперешнему обычаю в газетах. Если в «Нов[ом] вр[емени]» слишком поусердствуют, будет неловко. Но Бор[ис] Суворин вероятно был на моей лекции, — а стало быть надо ждать entrefilet1 в хронике.
29 октября, пятница. Утром поехал в Публичную библиотеку — оказывается, Шильдер бывает только от 2 ч[асов] дня. Вернулся, позавтракал, опять поехал и получил разрешение заняться в Рукописном отделении. Завтра еду с 11 ч[асов] утра. Володьке ни то, ни се, — скорее лучше, потому что не хуже. В городе говорят, что Ледисмит капитулировал667 Слава Богу. То есть эти бууры — одно мое утешение. Только бы им удалось хорошенько затянуть войну: тогда Англии финиш. Да впрочем при нашем благонравии только Россия и выдерживает нелепости высшей политики. Всякое другое государство давно уже сошло бы насмарку. У нас была Оля; но она сегодня не была на курсах, так что справки получит только завтра. В «Нов[ом] вр[емени]» очень приличная заметка. В других серьезных газетах ничего нет. Досадно. Посмотрим, что будет завтра. Но главное — что будет 4-го.
30 октября, суббота. Володе лучше, хотя выздоровление очень медленное. Когда бы не сразу захватили болезнь, так Бог весть еще, что бы это было. — Поехал в Библиотеку — опять Бычкова нет. Я взбесился и стал ругаться. Тогда нашелся мигом его помощник. Но и тут новые помехи: дай ему письменное разрешение от Шильдера, что мне дозволено делать выписки. Пришлось писать прошение и получать удостоверение. Добрый час времени был потерян на объяснения, переговоры, ожидания и пр[очее]. Наконец, получил свое. Оказалось, никакой тетради нет, а есть несколько писем Фета и его стихотворений на отдельных листках, всего 10 №№. Из них 4 новых для меня. В 20 минут все было сделано. А из-за этого потеряно добрых часов 8-10. Возмутительно. И что всему виною? Недоброжелательность и подозрительность, разведенные Бычковым в Библиотеке. Они на посетителя смотрят, как на врага. — В понедельник вновь придется идти, — теперь уже не в Рукописное, а в Русское отделение. — О лекции никаких сведений еще не имею, — т. е. о впечатлении на студентов. Газеты так и забыл просмотреть. Есть немало мыслей к следующей лекции, главным образом по части классификации (вообще моя страсть) и системы.
31 октября, воскресенье. Володьке лучше: весь день меньше 37°; но насморк и слабость. Утром Порфиров с книгой. Немного спустя после его ухода Коля Оболенский. Он что-то сдержан, но по-видимому это так, безо всякой нежелательной для меня подкладки. Своего мнения не высказывал, но некоторые студенческие отзывы
1 Заметку (фр.).


310
Дневник Б. В. Никольского
повторил. В общем по его словам удивлялись моей уверенности и твердости, полному спокойствию, с которым я говорил. Один студент нашел, что, конечно, я все же еще молод, неопытен, но через года три-четыре уж из меня «выйдет идеальный профессор». Другой опоздал на лекцию и все спрашивал, что, «действительно» ли я «очень самостоятелен». Последнее интересно, хотя не совсем ясно. — За разговорами я совсем забыл, что сегодня докторский диспут Таубе, а вспомнил поздно. — Днем еще долго сидел у меня Конев с разговорами.
1 ноября, понедельник. Утром обдумывал лекцию. После завтрака ездил за деньгами. Вечером писал первый конспект лекции, которую надо бы завтра кончить, ибо вечером завтра иду в баню, а в среду вечером будут гости. Сегодня произвел расчет с «Новым временем» за «Идеалы Пушкина» и «Поэт и читатель»668 — последний, конечно, еще не сполна — и выплатил за них типографии — сполна. Очень хорошо. Все-таки часть моих дел ликвидирована: и то утешение. Вечером, перед сном, вот сейчас, привел в полный порядок счеты в папке Inventarium bibliothecae Nicolskianae1. А теперь спокойной ночи.
2 ноября, вторник. Утром написал часть лекции. Днем был в бане, причем пропарил себе поясницу, побаливающую от набрюшника. Не знаю, много ли успею сделать завтра; хотелось бы покончить сегодня подготовку: завтра жду гостей.
4 	ноября, четверг. Вчера кое-что написал для лекции. Вечером пришел Куманин, а подлец Мейендорф надул. Куманин сидел до 2 ч[асов] ночи — и я не скучал. Мне было ужасно интересно слушать его теперешние рассуждения. Его развитие, после нескольких уклонений и колебаний, привело его к самому строгому «консерватизму», как это называют. Русский человек в нем сказался целиком. Мне это было чрезвычайно отрадно. Он не умен, но в его честности, стойкости и независимости никто не усомнится. А с этой точки зрения нельзя его не ценить. И работник он идеальный, стоящий десяти немцев. Все это вместе мне было очень приятно.
— 	Сегодня поехал на лекцию — вышло недоразумение. Гримм по неопытности не распорядился отвести мне аудиторию и включить меня в расписание; студенты и ушли. Но все-таки человек 25 собралось во 2-й аудитории, назначенной для Г ольмстена. Вторую лекцию я читал в аудитории статистического кабинета. Г римм очень извинялся в своей оплошности. Не беда, конечно; но малолюдство было досадно. Я разочарован. Говорят, что на 4-м курсе человек 25 — нормальный состав аудитории. Положимте, что так; но мне этого мало. Я хочу быть выше нормы. Мне хотелось туго набитой, большой аудитории, аплодисментов при встрече, — и вдруг — 25 человек во 2-й аудитории! Но слушали хорошо и с видимым интересом. Один скот меня извел: бесцеремонно сидел и читал «Петерб[ургскую] газету», открыто ее развертывая и перегибая. Впрочем, и он вскоре ее оставил и просидел вторую лекцию. Посмотрим, что будет дальше. — Любопытна полемика Лебедева и Добронравова в «Московских] ведомостях]»669. Лебедев смешон, неприятен, но мне его все-таки жаль. Спорить он не умеет до неприличия, достоинства сохранить не может как явный рамолик; но, если он и не прав, то все же виноват Добронравов. Полемика Лебедева бесспорно губит его же собственное правое дело. Говорят, он дельный и даровитый ученый; я давно слыхал о нем. Следовало бы хоть немного познакомиться с его произведениями.
1 Каталог библиотеки Никольского (лат.).


1899 год
311
5 ноября, пятница. И вчера вечером, и засыпая, и сегодня днем много думал о своем курсе, т. е. о гражданской природе брака. Днем были Оболенские — Д. И. с Соней. Вечером готовил приложения к Фету. Ужасно меня удручает отсутствие известий из Наталя. Отчего задержка? Чем объяснить медленность буров? Хитрость это? Несчастная случайность? Хладнокровная экономия сил? Но Англия — удивительна. «Гром в руках твоих остынет, Перестанет меч сверкать, И сынов твоих покинет Мысли ясной благодать...»670 Воочию сбывается вещее слово.
6 ноября, суббота. Все думаю о природе брака. «Новое время» тоже, к сожалению, занято этою же темою. Печально. — Мне кажется, буры не спешат потому, что им некуда и незачем спешить. Я думаю, что главный театр военных действий по их плану — Капская колония671; но им важно было раздробить силы неприятеля: поставить мушки на востоке и западе. Они так и сделали. Им вовсе нет надобности брать Ледисмит, Мефкинг и Кимберлей672; напротив, им важно, чтобы эти мушки держались как можно долее. Теперь они захватили Коленсо и мост673 Когда восточные подкрепления стянутся к берегу, буры уйдут и взорвут мост. То же и на западе. А разделив армию неприятеля, они хлынут на юг, увлекая с собой африкандеров674, и истребят буллеровскую армию675 Вот почему им вовсе не нужны капитуляции, вот почему они приостановились в своих действиях. Жубер убит, пишут англичане. А я думаю, что он уехал туда, где он всего нужнее, — готовить южную армию. Подкрепления уже раздроблены и английские транспорты идут в Дурбан, минуя Капштадг676. Любопытно бы узнать, правильны ли мои догадки. Я так смотрю на дело, что буры пока действовали только незначительными отрядами, отнюдь не мобилизуя, напротив, только готовя главные силы. Теперь они поставили мушки с боков и поджидают, когда раздробятся английские силы, чтобы, получив известия о их прибытии и значительном углублении внутрь страны, разом, стремительно броситься на южный театр войны. Ведь именно на нем-то их средства всего богаче. Какой для них смысл овладевать Наталем? Только парализовать напрасно свои фланговые силы. А теперь, оставив на востоке и на западе небольшие отряды, они должны притаиться и ждать известий, — а тогда разом устремиться на юг. Иначе я не умею себе объяснить их медленности. Ведь все-таки судьба юга решает войну; судьба Наталя ее только рассрочивает: на что же им мешать высадке в Дурбане? Напротив, высаживайтесь: милости просим! Знаете даже что: быть может Ледисмит давно уже и сдался, но буры об этом ни гу-гу, чтобы заманить «подкрепления». Вот посмотрим, гожусь ли я в полководцы: понял ли я хитрецов-буров, или нет.
7 ноября, воскресенье. Сегодня кроил «Смесь» и думал о сущности развода, как restitutio in integrum1. Много интересного. Конечно, римский развод не был restitutio in integrum: таким должен быть развод. — Был с визитом Сергеевский. Смешно было видеть эту громадину в моем маленьком кабинете, в который он еле и пролез-то. Сегодня разговор был добродушнее. В гостях он приличнее, чем дома. — Конев передавал отзыв Соколовского (член судебн[ой] палаты) о моей статье о дуэли — в высшей степени сочувственный. — Как будто еще что-то было.
8 ноября, понедельник. Докраивал и клеил «Смесь». К завтраку пришла Ольга и разговорами задержала. Сообщила о болезни Маргариты Саломон (тиф брюшной и воспаление легких — это при туберкулах!), о всеобщем одобрении студентами
1 Возврат к прежнему состоянию (лат.).


312
Дневник Б. В. Никольского
моей лекции, о ее канители с философским обществом, Введенским и Лапшиным677, об успехе в институте писанного мной адреса их доктору (она выдала адрес за свой и пожинает лавры с большим достоинством)678, о том, что у Плеске на ужине пили за новорожденного профессора, приветствуя с этим событием Евгению, — еще что-то... Ну, в конце концов я только в 4 ч[аса] поехал с готовою «Смесью». Из типографии зашел к Суворину, чтобы попросить для Ольги удостоверение из редакции (для пропуска на заседания); он расстроен и нездоров: Союз готовит ему какие-то новые кляузы, а домашние и сотрудники раздувают его беспокойство. Жалкий человек. Да притом уж у него и рамоллисмент начинается. Опять они меня втянули в их путаницу. М[ежду] прочим Суворин говорит: «Я, конечно, грешен, и как человек, и как писатель, и совесть меня всегда за многое мучила; но то, что я нынче весною в других литераторах видел, — это уж такие мерзавцы, такая сволочь...»
— 	«Что вы себе все простили?» Острота очень понравилась всем. — Там Тычинкин хозяйничает все решительней. Отвратительный тип. — Вечером писал Суворину письмо. К лекции так и не готовился. Завтра весь день этим занимаюсь. — Великий князь что-то очень долго держит корректуру.
12 	ноября, пятница. Во вторник днем был Петражицкий, но зато в среду вечером никто не пришел и я кое-как подготовил свою лекцию. Хватило в обрез на два часа. Лекция прошла безобидно; народу было столько же, сколько 4-го, и все те же. Кто ходит, те слушают и очень внимательно, видимо вникают и запоминают. На второй лекции присутствовал Дризен, который зашел в университет узнать мой адрес и подождал перерыва лекций, а потом попросился в аудиторию. Сегодня он у нас был днем и рассказывал о своих заграничных впечатлениях. Когда ушел, я отправился к Саломонам. У Маргариты, по-видимому, не воспаление легких, а просто сильный бронхит и легкий брюшной тиф; у Пети тоже тиф, но еще более легкий. Оба очень веселы и довольны своим положением. В общем там ничего интересного, — одни разговоры о Володе и о том, как он не умеет еще устроиться у Гуревича679. — Петражицкий так мелочно и жалко завидует успеху моей вступительной лекции, что мне как-то неловко было слушать его отзыв. Он, сделав оговорки, что, мол, я еще буду, несомненно, отличным профессором, старался доказать, что лекция и по форме, и по содержанию плоха и как лекция, и как научная работа. Я молча слушал и, когда он кончил, заговорил о другом после самого быстрого перехода. Жалкий человек. Ну, чего ему? Уж мог бы хоть мне-то не завидовать! Я был великодушен и пощадил его, когда он, вскоре после разговора о лекции, довольно неискусно перешел к своему возражению на диспуте Пергамента. Хотя — каюсь чистосердечно — не утерпел и, соглашаясь с ним, что возражение было растянуто, ввернул мимоходом, что к концу осталось не больше Уз публики, бывшей вначале. Но сейчас же упрекнул себя в душе за это и больше ему никаких горьких сведений не сообщал. Я по всему вижу, куда он метит: он видимо мечтает, когда и если родится наследник, попасть ему в преподаватели и проложить себе этим путем карьеру. Увы: и его я считал героем! И его угодничество и нашим и вашим принимал за научное беспристрастие! Он этого именно и хочет; но я-то, я-то дурака играл! Нет, ни в ком еще, кажется, я так горько не ошибался, как в этом человеке. Но — странно одно: он меня боится до сих пор и понемногу начинает исподтишка мне завидовать и даже еще более исподтишка мне вредить ехидно-двусмысленными отзывами; а я ни минуты не чувствовал себя слабей его вообще, хотя и уступал ему старшинство в текущей минуте. И насколько я ото всех скрываю мое разочарование в нем, стараясь его


1899 год
313
где могу и как могу превозносить, настолько он ото всех старается скрыть свое признание за мной опасной для него самого силы. И я думаю, что эти инстинкты нас обоих не обманывают. В поисках прекрасного в нем, я до дна разглядел все его слабости и цели; а он, в поисках за моими слабостями и недостатками, многого во мне не доглядел, да и то, что доглядел, способен вовсе позабыть. И потому, если мы в жизни столкнемся, то он будет Англия, а я буду Трансвааль. Только он во столько же меньше Англии, во сколько я больше Трансвааля. Он медлен, цепок и подл; он ползет, присасывается и душит; а я быстр, остр и смел; я бросаюсь, пронзаю и пригвождаю. С ним я слажу быстрою сменою позиций, быстротою нападений и мгновенными ударами в уязвимые места. Я должен на него нападать, но не принимать его вызовов. Спрут и Джиллиат680 — У меня везде опора и тысяча сфер; у него — одна стихия. Мне ни один удар не смертелен; ему нет ударов, кроме смертельных. Но он — ползуч и потому караулит; в борьбе с ним моя задача — выманить его, раздразнить его. Опасно и рискованно; но иначе он неуязвим. Ранить его — бесполезно; его надо убить. А при игре в «нашим и вашим» это в сущности нетрудно. Как ни тонка его политика свободных рук, она все же политика неподвижной жопы. У кого что, конечно. Притом, надо заметить, сколько бы я ни срывался, мне все нипочем; а ему именно важно не срываться: сорвется — погиб. И он чувствует, что я для него столь же неуязвим, как Россия для Англии, и что он для меня столь же уязвим, как Англия для России. Ибо там, где наша сухопутная мощь граничит с морскими захватами Англии, — там ей и капут. И он это каински чувствует, и старается себя в душе подбодрить, мне исподтишка подгадить и перед всеми отнестись ко мне поуверенней и попокровительственнее; но вместе с тем трусит. — И вся его «цивильная политика» — это именно та наука, которую он для царских потребностей готовит. Она — его Индия: и тут-то он и чувствует меня сильнее. Провал его «науки» ему всего ужасней; и он чувствует, что никто ее так радикально не погубит, как я.
13 	ноября, суббота. Сегодня весь день шатался без дела. Впрочем, вечером кончил переписку стихотворений Фета для дополнений. Мыслей интересных не было или не помню. Меня очень смущает медленность моего курса. В пять лекций я прочел вступление, понятие семейного права и его место в системе, понятие брака и его договорная природа, обручение и венчание, да и то не совсем. Теперь прочту окончание обручения, венчание,1 гражданский брак, запись в метрические книги и брак беспоповцев и др., а также и то, что успею из фактического состава брака, т. е. пол, возраст, родство, разрешение, состояние в браке, вдовство (естественное и разводное), исповедание. В ноябре хотелось бы кончить все учение о браке до развода, а до Рождества покончить развод и хоть часть отношений родителей и детей. Мой план во всяком случае таков: на Рождество я постараюсь приготовить лекции по всему семейному праву и начало наследственного, а вместе с тем и начало вещного для юридической академии. Тогда мне в университете придется читать по готовому и готовиться надо будет только по вещному праву; а когда я в академии читать кончу вещное, то получу готовое семейное и таким образом должен буду готовиться только из наследственного для университета; а потом по университетскому же готовому буду в академии читать наследственное. Но ужасно трудно
1 Далее в тексте зачеркнуто: запись.


314
Дневник Б. В. Никольского
поспеть. Я не научился еще сжатости изложения, — т. е. в целом, в смысле концепции курса. А рамки у меня очень тесные. Весеннее полугодие составляет максимум
12 	недель (это для академии), а для университета — 11. Стало быть, в академии 48 часов, в университете 22. Итого в академии на вещное, семейное и наследственное право по 16 часов, а в университете приблизительно 18. Времени в обрез. Надеюсь не особенно скомкать. Да по готовому-то легко сокращать; я это вижу даже на кафедре, когда смело сокращаю свои конспекты; а вот прямо читать сжато, готовить лекции в сжатом виде, — вот что трудно. И еще в университете то скверно, что я много времени потерял. Вместо 48 часов у меня еле-еле набирается 37 часов (вернее 35). Ну, а в академии приходится быть еще элементарнее. Вообще говоря, час чтения вслух равен листу печатному; академический час — 12 страниц. 4 часа = 3 листа. Весеннее полугодие университета — 16V4 листов, в академии — 36 листов. Оно не то чтобы очень мало, но в обрез. И если бы не моя привычка говорить коротко и сжато, ни за что бы не обернуться. Ну, а пока — жив Бог земли русской!
14 ноября, воскресенье. После завтрака пошел к родителям, где встретил Крылова и Ювачева. Там ничего нового или интересного. От них к Оболенским; застал троих: Дарью, Люльку и Колю. Последний сплетничал на моих слушателей и очень протрезвил мое торжественное настроение. Я-то радовался их общему вниманию, — а какие под ним практические подкладки! Нет, уверяю вас, я слушал лекции, если слушал, с тем же настроением, с каким их теперь читаю. Конечно, я себя не слишком обольщал; но все-таки протрезвление вышло небесполезно. Впрочем, мне все-таки думается, что они ходят на лекции из практических соображений, но слушают помимо практичности. — Там же услыхал, что М. П. Соловьев уходит, а на его место — кн[язь] Шаховской. — От них к Саломонам. Маргарите хуже. Саша дал брошюру Лукьянова о смерти Пушкина681 Растянуто и жидко, но кое-что небезынтересно.
— После обеда кончил дополнения к Фету. Теперь только посмотреть издание 40-го года, и все готово: остается только переделать вступительную статью, написать предисловие от редакции, оглавления, — и с богом за хронологический список и алфавитный указатель. Но они готовы уже почти целиком. — Да, еще. Коля меня спрашивает, буду ли я экзаменовать? Я говорю, что, конечно, буду — т. е. в государственной комиссии: по крайней мере, что мне Гольмстен так говорил. Коля переполошился и говорит, что это надо между студентами пустить, эту новость. Его переполох меня утешил: если студенты не думали, что я буду их экзаменовать, и все-таки ходили, то значит хоть что-нибудь есть же в моих лекциях. — В «Праве» статейка Петражицкого682 Опыт пошел ему на пользу: он видимо старается писать кратко. Ничего не выходит; но и намерение похвально. Хотя курьезна его скоропалительность. Сегодня прочел, завтра статья готова. Немудрено, что он на пространстве одной статьи порою меняет свою основную точку зрения. — Хорошо бы, когда бы Ефимову дали 2 помощников и меня зачислили штатным доцентом: 1200+1200=2400. Это прекрасная сумма, если к ней прикинуть 500 в академии и гонорар.
15 ноября, понедельник. Лекции не готовы даже в уме, не только в программе. Завтра надо наготовить побольше. Сегодня у нас были Ольга и Танька. Я был в магазине, где встретил Перцова, с которым поболтали дружески на разные темы. «Что, — я говорю, — “Русский-то труд”683 весь вышел?» — «Да, — говорит, — а я только что получил было поручение просить вас сотрудничать». Посмеялись.
— Я теперь все знакомлюсь с нашею литературою церковного права и нахожу, что


1899 год
315
она очень недурна, — конечно, toute reflexion faite1. Я думаю, что область церковной науки имеет еще перед собой огромное будущее. И меня еще раньше интересовало византийское право и его связь с русским; а теперь как раз приходится изучать семейное право. Но сколько еще надо сделать, — боже мой!
16 ноября, вторник. Сегодня только и делал, что готовил лекцию к четвергу. Теперь дошел до раскольничьего брака. Его я не считаю гражданским браком, но только не умею надлежащим образом формулировать своего взгляда. Зацепки, впрочем, уже есть, и завтра надеюсь все кончить. Слащавый осел Кони тут высказал очень интересную и дельную мысль, хотя у него это просто увертка, преглупо мотивированная; но мысль хороша. Я встретил ее у Суворова684 и был поражен смелостью. Прочитав подлинник, посмеялся на свою доверчивость; но кое-что все-таки нашел, — выписки из недоступного для других архивного материала. — При ближайшем знакомстве с курсом Победоносцева685 начинаю различать его слабости. Слабости — поразительные. Насколько в нем сильна приказная школа, настолько слаба научная, теоретическая. Он смешивает самые очевидные вещи. И потом, очень уж его курс устарел. Но вообще по семейному праву еще нет исчерпывающего обозрения. Не говоря уж о Мейере686, тем паче о Шершеневиче687, даже Победоносцев плох; а церковники со своей стороны недостаточны. Хотя все-таки их работы куда выше нашей с позволения сказать «цивилистики». Во всяком случае смешно говорить о семейном праве, пока у нас делят церковную сторону от гражданской. По моему убеждению, семейное право гибнет от этого разделения. Я, по крайней мере, совершенно не стесняюсь границами и смело беру из церковного права все, что имеет цивильный характер.
17 ноября, среда. Сегодня днем вдруг Занцевич — ненадолго, собственно с целью заручиться моим содействием для помещения иногда статей в «Новом времени». Мне он показался каким-то виноватым, — точно у него какая-то неловкая история где-нибудь вышла. Едет за границу. По дошедшим до него слухам на нашем факультете Петражицкий — «центральная личность». — Вечером никого не было.
— 	Думал-думал, готовил-готовил, но так и не изготовил о раскольниках, хотя по крайней мере какие-нибудь результаты теперь есть. Боюсь, что не хватит завтра материалу на второй час. — Как-то я со своей диссертацией обернусь: много очень вопросов. Одно дурацкое владение pro possessore688 требует чрезвычайного труда и внимания: а ведь это материал для двух-трех страничек. Между тем вопросов — бездна, и каких скользких, каких широких! Не угодно ли: negotia mixta cum donatione11; делегация; приданое и дарения между супругами; плоды; традиция; causa689; — и т. д. без конца. И потом ужасно трудно отграничить дарения между супругами от дарения вообще. Словом, работы — очень много. Ну, да надо приналечь: раз в жизни. В следующем году готовиться придется только из римского права, ибо гражданское буду и в университете, и в академии читать по готовому. Меня ужасно соблазняет мысль ввести в вещное право все имущественное право церкви. Церковное право подлежит растерзанию без остатка и дележу между историею римского и русского права, государственным и гражданским правом, точно так же, как торговое право между гражданским и полицейским, оба судопроизводства —
I По зрелом размышлении (фр.).
II Сделки смешанные с дарением (лат.).


316
Дневник Б. В. Никольского
между гражданским, уголовным, полицейским и государственным, статистика — между полицейским и политической экономией, а финансовое — между экономиею, полицейским и государственным. Вообще установившееся у нас деление дисциплин удивительно неравномерно и вообще нелепо. Ну, да это еще задачи будущего. А в настоящем намереваюсь включить в вещное право надлежащие отделы церковного и торгового права.
18 ноября, четверг. Сегодня на первой лекции было немного народу (мосты разведены), но на второй оказалось не больше 10-12 человек. Студенты сами стали просить переменить час, ибо в одно время со мною (1 ч[ас]-2) читает Тарханов и идут практические занятия у Каминки и Вальтера, на которых участвуют многие студенты 4-го курса. Я перенес свои лекции на утро, от 11 ч[асов] до 1 ч[аса]. Весною можно будет даже и на другой день перенести, если студенты захотят. Беда в том, что с академией еще не решено и я не знаю, по каким дням буду там читать.
— Пришлось знакомиться с Филаретом, его отзывами и мнениями690, — и я в восхищении. Что за ум, что за логика! И гибкость, и стойкость, и властная суровость, и 1_утонченнейшее изящество-1, и бездна вкуса, такта, достоинства, ума. Какой слог, какая логика! Я вне себя от восторга. И что мы за дикие люди, ей Богу! Дожить до 30 лет — быть магистром прав, приват-доцентом университета, быть замеченным писателем и публицистом — и не знать Филарета! Ведь это дико, — это дико!
— Филарет — высокий образец консерватизма. Мальчишка стоек из самолюбия: что он теряет? А Филарет чувствовал, что его падение было бы ударом тому, что считал должным охранять, — и смирялся. Да, ему было, что сберечь, и он учит нас жертвовать собою. Молодость, в жажде тщеславной жертвы, часто11 губит знамя необдуманным порывом. А старик понимает, что ‘"“жертвовать собою часто-111 еще преступнее, чем щадить себя: мне слава, — но знамени стыд: лучше меньше славы! Да, высокий ум. Давно я ничего не читал с таким восторгом и душевным удовлетворением. И всего лучше — его краткость: алмаз к алмазу, жемчужина к жемчужине; и сверкающая мысль, и матово-круглое слово. Великолепно. Как мы все жалки, мелки, суетны перед этою величавостью мысли!
19 ноября, пятница. Сегодня день провели праздно; обдумывал кое-что юридическое, кое-что из Горация, рассуждал о смешанных браках православных в Финляндии и т. д. Завтра буду писать оглавления к Фету и подбирать предисловия из Страхова и пр. Хотелось бы к Рождеству 1, кончить все о браке и хоть начать
об 	отношениях родителей и детей; 2, совершенно кончить Фета; 3, выпустить в свет стихотворения, «Идеалы» и «Дуэль Пушкина». Последнее-то удастся; второе — должно удаться; первое — не знаю... По первому взгляду, кроме опеки, мне все представляется необыкновенно простым и ясным после брака; но, конечно, я сужу только снаружи и на расстоянии. — Мне ужасно надоело и противно все, что не входит в круг моей домашней жизни и моих умственных интересов. Все знакомства, дела, — все это что-то такое для меня теперь несносное, такое далекое и чужое! А замкнуться нельзя, — приходится выглядывать. Но мне это утомительно и докучно.
1-1 Исправлено из: утонченнейшая логика.
11 	Далее в тексте зачеркнуто: жертвует.
111-111 Исправлено из: часто жертвовать собою.


1899 год
317
А сейчас написал на сон грядущий оду, да еще и очень удачную.
20 ноября, суббота. Очень мало сделал, но занимался Фетом, готовя предисловия от издателя, от редактора и обдумывая переделки в моей вступительной статье. Кстати перечел мои гонорарные статьи и остался очень доволен. Они положительно искусно писаны. Искусно — и хорошо в смысле изложения. Но вот что мне делать со вступительною статьею — положительно недоумеваю. Кажется, придется всю заново писать и перерабатывать. Не хотелось бы — а приходится. Между тем времени очень мало. На днях Катя родит; 1-го декабря юбилей «Исторического] вестн[ика]»; 3-5 составлять «Смесь». Остаются: 26-28 ноября, 10-12 декабря и после 16-го. Но на Рождестве я должен лекции готовить — это тоже не шутка. Разумеется, если бы я до нового года всецело покончил Фета, то, пожалуй, было бы можно и не очень спешить с заготовкою лекций. Да впрочем — мне во всяком случае надо его к новому году покончить. Гольмстен меня пристроит на свое место, это очевидно; стало быть, только стань я доктором, профессура не замедлит; остается гнать диссертацию. Рад стараться; но много ли я поделаю? Все лето буду стараться, сколько сил хватит. Кое-что сделано; но как еще мало! — Итак, теперь в первую очередь надо гнать Фета. Завтра постараюсь приналечь; но боюсь, что кто-нибудь из профессоров явится с визитом и помешает. — Сегодня мало сделал от ужасной погоды. Бурый туман был так силен, что даже в 12 ч[асов] дня было тяжело читать и даже писать. — Сегодня мне все мерещится Сережа и до того грустно, что и сказать не умею. Как вспомню его смех, так хоть плачь. И как мы все хорошо под музыку с флагами по комнатам ходили! Как это ему нравилось и как он серьезно держал свой флаг!
21 ноября, воскресенье. Бессмысленно-жалкая статья Петражицкого в «Праве»691 Боже мой, и от этого ничтожества я ждал чего-то! Претензии на краткость, на остроумие, «резвость хама», — нечто убийственное. Что за шарлатан! — Сегодня весь день занимался Фетом, хотя больше механически: составлял оглавление.
22 ноября, понедельник. Наконец одолел и составил лекцию о метрической записи и о раскольничьем браке. Теперь остается фактический состав брака, личные и имущественные отношения супругов... и развод? Но едва ли успею все это кончить до Рождества. 25-го начну пол и возраст; стараюсь быть покороче — но мудрено до крайности. Ужасно трудно. Наследственное право придется кое-как читать. В академии я очень сокращу мой курс, — выкину все самое юридическое. — Меня сегодня заняла мысль: а не написать ли мне на доктора — «Православное брачное право. Догматическое исследование по русскому гражданскому праву»? Много легче, чем дарения между супругами; а уж забористо — и говорить нечего. Сенсацию бы сделало. Но нет, надо быть верным себе. Пойду трудным путем. Чем позже успех, тем прочнее. — Вечером заехал Белогостицкий — все со своим «Другом трезвости»692 Похлопочу для него немножко. Хоть и несимпатичен мне его дух, но все-таки человек он не худой и не глупый, а дело во всяком случае симпатичное. — У нас сакраментальные числа — 3-е и 24-е. Я родился 3-го октября, именины 24-го июля. Катя родилась 3-го августа, именины 24 ноября. Володька родился 24-го июня. Бедный Сережа только родился днем раньше — 2-го — и так и умер. Теперь мы ждали родов 3-го, но вот уже 22-е. Ждем на 24-е. Если сын, то Роман — в честь Рима и римского духа — именины 24-го июля. — Возвращаюсь на свою тему. Какое это малодушие — желать успеха! И как трудно этому малодушию не сдаваться! Но я не сдамся. Не в успехе дело, а в подвиге. И я знаю, что все придет, все будет, —


318
Дневник Б. В. Никольского
только бы меня хватило в свое время. Но думаю, что если теперь хватило, то хватит и впредь. Минутный успех меня сбивает с толку; но не успех прочный, в жизни выросший. Он меня, правда, и не волнует; я его принимаю, как свое, как гонорар. Но выигрыши мне и не к лицу. Все, все придет, не беспокойтесь.
25 	ноября, четверг. Во вторник писал лекцию о браке раскольников. Вчера много писем, телеграмм, всяких поздравлений. Были Леонид, Коля Оболенские, две Тилло, Ольга, супруги Саломоны; был и Перцов, которого я оставил обедать (четвертая была Ольга). Но Перцов забыл об именинах, так что попал случайно. Сегодня был на лекции, которая прошла вполне исправно. Слава Богу, кончил юридический состав брака. Фактический надеюсь одолеть гораздо скорей, а личные и имущественные отношения еще скорее, так чтобы 16-го декабря начать развод или по крайней мере кончить все до развода. Во всяком случае я начинаю сомневаться, чтобы мне удалось кончить до экзаменов мой курс. Часть наследственного права все-таки останется непрочитанною. — Между лекциями встретил Г ольмстена и он стал беседовать. Меня несомненно назначают помощником Ефимова на практических занятиях. Штатное место, 900 р[ублей] жалованья, гонорар по 50 коп[еек] за час; но — 6 часов в неделю, т. е. 3 раза ездить в университет. Коли прибавить 2 ч[аса] гражданского права да 4 в академии, то — 12 часов в неделю. Достаточно. А доход? 900+500, да гонорар... А что такое гонорар? 6 часов по 50 человек и по1 50 к[опеек] за час в полгода составят 300 рублей в год, т. е. 1200 р[ублей] за практические занятия. За гражданское право гонорар — грош: рублей 500 в год, не больше. Итого всего 2200 рублей. Мало — за 12 часов! Хорошо, коли дадут приват- доцентское жалованье; а коли не дадут? — Гольмстен опять говорил что-то неопределенное, — ни то, ни се: не то я буду в академии читать, не то не буду. То же и в университете: на факультете дескать есть опасность. Я рассказал Гольмстену, что у меня был Петражицкий и что мне показалось, будто он приходил выведывать что-то. Когда я передал слова Петражицкого, то Г ольмстен говорит: «Ведь вот сукин сын! Он, — говорит, — у своей шайки служит разведчиком, — он у вас не у первого был за вынюхиваньем». — Вот вам и герой науки! Хорошо, что я был начеку; а ведь этот предатель какую угодно гадость способен сделать! С поляком дружи, а камень за пазухой держи. Противный интриганишка! Ну, да раз он ступил на путь партийных пакостей и предательства, значит сорвется. Это, по-моему, первый признак того, что человек остановился. — Затем Гольмстен просил проредактировать ему какой-то перевод — нельзя было отказаться. Затем просил, нельзя ли его дочь приспособить к Суворинскому театру. Дело не мое, но впрочем я готов ему содействовать, хотя успеха не предвижу. Вот, небось, мне ничего не умеет устроить, а просить умеет. Ну, да Бог с ним, мне же не трудно. Вот только перевод редактировать — скучно, да и некогда, хоть он и уверяет, что это меньше листа печатного. — Затем он направил ко мне двух студентов — Швиттау и Шигорина — просить тем и, главное, указаний для сочинений. Я утвердил темы обоих — гражданский брак и узаконение. Заодно потолковал с ними немножко. Посмотрим, что дальше будет. Очень уж тяжелы проклятые практические занятия по римскому праву, тем более, что я совершенно не знаю, как и за что тут взяться. Надо будет посоветоваться с Ефимовым. Я попробую попросить у него третий курс, предоставив ему с Распоповым первокурсников.
1 Далее в тексте зачеркнуто: 1А.


1899 год
319
— 	Да, я и забыл: за это полугодие мне без гонорара назначено в вознаграждение 100 рублей. Не густо, — говорю без лести.
27 	ноября, суббота. Вчера — что было вчера? Да. Пошел к С. Н. советоваться насчет Гольмстена. Все надо выяснить у Суворина. Но ни А. С., ни А. А. не застал, хоть несколько раз заходил. Еще был в магазине и у Саломонов. Саша выпустил книгу о ссылке693, но еще не для продажи; ему хочется, чтобы ее заметили. Я ему многим обязан и рад сделать, что могу. С. Н. сказал, что можно поручить Глинскому статью. В «Новое время» я — писать не могу; но тут создалась одна комбинация. Мне еще в прошлом году показалось, что Коля Оболенский хочет пристроиться в тюремном ведомстве, — а Леонид, по-видимому, хочет, чтобы он начал службу в провинции. Предусмотрительность Коли сперва немного меня насмешила, но потом я внутренне его одобрил. Постепенно оказалось, что я был прав, но что Коля не только умен, но и деловой малый. Наметив себе цель, он стал заниматься тюрьмоведением у Фойницкого, посещать всякие тюрьмы, частным образом везде знакомиться и все осматривать. Это мне уж совсем понравилось. Человек ставит себе цель и добросовестно и серьезно к ней идет: слава Богу! Вот я и решил воспользоваться случаем: поручить Коле состряпать клеветой о ссылке по поводу саломонова издания. Вчера вызвал Колю и сообщил ему свою мысль, находя 1, что самая работа ему самому полезна, 2, если фельетон удастся, то даст ему и денег, хоть немного, да своих, а кроме того — 3, приятно будет прочесть свою статью, да и 4, в университете она его прославит, особенно в глазах Фойницкого. Словом, один выстрел несколько дел сделает, не говоря уже о том, что угодит Саломону и поможет в будущей карьере. Коля заволновался страшно и пришел в восторг, сразу оценив всю мудрость моей мысли и ушел поздно вечером домой со счастливым «замиранием сердца». А днем я у Саломонов (застал только Евгению) попросил до выхода в продажу несколько экземпляров книги — для Глинского и других. — Сегодня ничего не было. Чувствовал себя нехорошо и все думал
о 	подлости Петражицкого. Я его не люблю, я его презираю, но это — в моей душе; я чувствовал, что мы с ним еще столкнемся, я готовился к этому; но я ни с кем, кроме Мейендорфа, даже намеками не делился своими мыслями; я везде, во всем, где мог, не насилуя своей совести, старался ему быть полезен, его хвалить, ему содействовать; я за него заступался, я пользовался каждым случаем помочь его успехам; словом, мое дурное мнение о нем было моею тайною болезнью. И что же: этот человек, ради интересов своих компаньонов-издателей, подлейшим образом интригует против меня, вредит мне именно в том, что для меня всего важнее, — в вопросах материального успеха, в вопросах заработка! И он знает, как я стеснен, как я нуждаюсь! Мало того: с дружелюбными разговорами, с любезностями, подавляя зависть, он является ко мне шпионом от своей шайки, чтобы, зная вообще мое все-таки некоторое доверие к нему, выпытать от меня нужные сведения! И это человек, который мне обязан значительнейшею долею всего своего успеха, всею своей известностью в России, человек, который ни в ком в России не встретил столько радушия, доброжелательства, гостеприимства, содействия, как во мне, и притом именно в такое время, когда во всем этом нуждался и ничего этого не встречал! Не то мне обидно, что он неблагодарен: разве я для его благодарности за него распинался? Но то мне больно, что так подло, так исподтишка мне гадит этот негодяй! Какое подлое животное! — Ну, хорошо: я говорил ему неприятные вещи, поддразнивал его; он не мог не чувствовать моего к нему охлаждения; но —


320
Дневник Б. В. Никольского
Боже мой! Неужели это его освобождало от долга совести и чести? — Он подлее, чем я думал. Каинский страх, тайная зависть, непомерное тщеславие, — и вот человек начинает меня ненавидеть. Жалкое и гнусное существо. Я его похоронил и сегодня отпел новым стихотворением.
28 	ноября, воскресенье. Постыднейшим образом ничего не делал весь день. Упадок настроения, с которым ничего не могу поделать. Однако вчера, засыпая, придумал план моей будущей диссертации, — т. е. ее исторической части. В ней надо ввести два отдела: законодательство и литература. В первом отделе так: 1, источники запрещения (mores694 и что это значит); 2, начало запрещения (первый развод и дотальная история); 3, мнимые данные (1[ех] Cincia etc.695); 4, Oratio696; 5, новелла Юстиниана697 Во втором отделе надо будет собрать всех юристов, расположить их хронологически и проверить, кто что достоверно внес в науку. Это страшно сложная и трудная работа. На этом кончится историческая часть. Ее надо будет составлять позже догматической, но изложить — раньше. А догматическая очень любопытна и разнообразна. Чего только в ней нет! Единственная область, почти не затрагиваемая, — это наследственное право; а то — чуть не вся пандектная система. — Ах, только бы мне устроиться! С. Н. говорил, что в Публичной библиотеке мне обещано вновь, т. е. подтверждено обещание, места. Запутываются все эти ожидания. Конечно, покамест я все буду принимать; но потом академию охотно уступлю Гордону, а место ассистента еще охотнее постараюсь передать Мейендорфу, которого возможность практических занятий со студентами очень прельщает. Но возможно и так, что мне выгоднее будет отказаться от библиотеки: тогда я постараюсь на свое место пристроить Чичерина. — Боюсь я, что мое ассистентство мне повредит при хлопотах о назначении мне из министерства содержания, если Гольмстену удастся меня провести на факультет в штатные доценты. Но он все чего-то путает и теряет драгоценное время. Мне каждый день дорог. А мне черт побери ассистентство, если из-за него не дадут мне доцентуры. Положим, докторство все поправит; но, не имея доцентуры, я не могу оставить библиотеки, т. е. лишусь свободного лета, — а это значит, что диссертация запоздает... Ах, хоть бы скорее кончалась вся эта канитель, хоть бы скорее было что-нибудь! — Если же и библиотеку, и доцентуру, и ассистентство, и академию совмещать, то сил человеческих на все не хватит. 12 часов лекций, да 24 часа в библиотеке, или, за совместительством,
18 	часов в библиотеке, это 30 часов непрерывной работы в неделю. Ну, а подготовка к лекциям? А факультетские заседания? А другие дела? Сил не хватит, особенно при огромных расстояниях. ^— Академия меня, признаюсь, всего менее прельщает. Но вот доцентура, доцентура, — вот главное. — А в целом мне как-то скучно и на душе смутно. Ну, и пускай.
30 ноября, вторник. Вчера и сегодня сооружал лекцию. Вышло довольно удачно. Я хочу попробовать и дать немножко воли своему красноречию. До сих пор я сдерживался и не выходил из пределов естественной живости и наглядности изложения. Мои подробные конспекты удерживают меня в рамках; а без них просто беда была бы. И то я подвигаюсь отчаянно медленно. Остается шесть лекций, — а мне в них дай Бог начать о разводе; кончить — немыслимо. Отношения между супругами и родственный союз я очень кратко пропущу, часа в 1 Уг отделаюсь; но вот отношения родителей и детей, опека и попечительство, — это опять конца-краю не видно. — Завтра утром поздравлю С. Н. и Богданова, а вечером вероятно будет колоссальное пьянство: между тем в четверг лекция. Но — le vin est tire, il faut


1899 год
321
le boire1. А днем постараюсь еще прибавить кусочек, недоконченный сегодня, о родстве.
1 декабря, среда. Сегодня утром отправился подносить жетон Богданову. Сперва зашел поздравить С. Н., где застал Конского. Посидев, отправились. Были: Глинский, Уманец, Бороздин, Фаресов, Конский, я. Богданов, кажется, был застигнут врасплох. Глинский сказал глупую и пошлую приветственную речь; слушать было неловко; но Богданов был тронут, и это вышло очень мило. Я потребовал, чтобы он возложил на себя и носил по установлению знаки ордена «Исторического вестника»; но у него руки так дрожали, что он не мог нацепить. — Глинский, как бестактный и грубый человек, совершенно забыл при этом чествовании Анисимова. С. Н. поручил ему об этом напомнить и пригласить Глинского зайти к нему поговорить. Я передал. Глинский принял это чуть не в личную себе обиду и стал предлагать обсудить вопрос немедленно. Я сказал, что от всякого обсуждения отказываюсь, пока он не переговорит с С. Н. — «С какой стати Анисимов? С. Н. всегда тащит с собой Анисимова...» — Я очень холодно и твердо возразил, что нахожу очень неудачно выбранным случай говорить о том, кого куда тащит С. Н., раз мы собрались для того, чтобы С. Н. сделать удовольствие и почтить его, как редактора, за его отношение к сотрудникам, без различия больших и малых; а в общем для себя считаю вопрос исчерпанным; если же Глинский сделал ошибку, то его дело ошибку исправить и не превращать ее тоном и неуместным обсуждением в еще большую ошибку. — Он таки осекся, при всей его наглости. — Пешком домой через Таврический сад в чудном зимнем убранстве. Тихий день, солнце, мороз и пышный иней на вековых деревьях. Дивно хорошо. После завтрака написал еще кусок лекции, опять со слезой, и очень удачно. Завтра жду впечатления. — Были Оля, потом Танька, потом акушерка. Катю начало хватать. После обеда сразу начались роды, прошедшие очень скоро, легко и исправно. В Уг одиннадцатого родилась дочка. На юбилейный чай мне так и не довелось попасть. Я уведомил С. Н. по телефону в жандармском управлении. — Уж такая у Кати планида: все делать неудобно для других. Сегодняшний вечер был мне крайне важен: я надеялся познакомиться с Кауфманом, который очень бы пригодился мне для лицея. Лицей я неизменно имею в виду. Ну, да уж делать нечего. Значит, так надо. — Усыпляя Володьку, вдруг, неизвестно почему, придумал 4 новых строчки к старинному стихотворению
о 	бессоннице; стал их вписывать и понемногу переделал всю пьесу. Заодно просмотрел и другую старину. Ничего, — есть вещицы недурные; жаль только, что теперь уж я не могу их переделать (это будут уж не переделки, а новые пьесы на новые темы); а в их виде они никуда не годятся.
2 декабря, четверг. Лекция прошла удивительно живо. Слушали так чутко, как никогда, хотя не аплодировали; но встали так, что можно было ждать аплодисментов. Аудитория как будто снова стала многолюднее, — впрочем, Дворцовый мост навели698 Однако, вторая лекция была люднее первой. Но слушали, повторяю, прекрасно. Коля Оболенский потом сказал, что первый час был хорош, но уж второй — верх совершенства. — Говорил с Гольмстеном; мои дела все еще in pendenti11 Чего он ждет? — После лекции долго толковал со студентами, просившими темы для
I Вино налито, надо пить (фр.).
II Не решены (лат.); дословно: в подвешенном состоянии.
21 	Зак. 3719


322
Дневник Б. В. Никольского
сочинения. — В магазине встретил А. С. Суворина и потолковал о дочери Гольмстена. Завтра напишу, ибо Суворин принципиально не ответил отказом: все будет решено при личном свидании. От девицы зависит угодить или не угодить; а мое дело будет сторона. — К Филиппову за булками и домой. Вчера в честь родов выпил два стакана чаю, и хоть чай был самый кронштадтский699, я сегодня чувствую сильное нервное отравление. — Ну, до завтра.
3 	декабря, пятница. Разносил книги, т. е. «Сборник» и «Идеалы»: Саломону,
2 	Сувориным, Буренину, С. Н. и Победоносцеву. В этом прошел весь день. Завтра вечером будет Мейендорф, днем надо клеить «Смесь», а утром — разные корректуры. — Мерзавец Глинский оказался отъявленным нахалом: никому из «Нового времени» он не послал ни приглашения, ни извещения. Жаль, что я этого не знал. Там все страшно оскорблены, — и вполне справедливо. — Теперь вот возня с рассылкою книг. — В «Вестнике Европы» статья о Пушкине Соловьева700 Мазурни- ческая проделка. Негодяй старается вывернуться, выскользнуть из негодования, которое вызвал своею проделкою, но это ему не удается. Теперь он всячески извивается, чтобы доказать, что он благоговеет перед Пушкиным. Поздно, голубчик, поздно. — В остальном статья вздор. Смешна затаенная ненависть ко мне, старание поигнорировать меня как можно язвительнее. Глупый человек, — он не понимает, что этим себя еще более выдает, чем если бы ругался. Конечно, не перед публикой, а передо мною; но ведь это ему еще должно быть досаднее. В общем эта статья симптом. Он чувствует, что его все больше забывают, все меньше замечают; он всячески старается напомнить о себе, — все напрасно. Зависть и ненависть разъедают его все глубже, и он доходит до азарта, срывается, старается поправиться, чувствует, что это не выходит, видит, как теряет почитателя за почитателем, видит, как вырастают те, кого он боится, как вырастают они до совсем опасных ему размеров, и как никто не приходит, никто его не поддерживает. Он себя все безнадежнее переживает, начинает метаться из стороны в сторону, затевает сотни работ, становится даже добросовестен в работе, — увы, ничто не помогает, все запоздало! Вот вам урок, — кто гонится за скорым и легким успехом, кто хочет прославиться подешевле! Нет, лучше меньше славы, чем достоинства: такая слава — вечна. А эти!.. Вот и Петражицкий катится под гору в такую же точно Лету; только я вовремя его разглядел и оставил под поверхностью. Он глупый человек, он не понимает того, что с ним происходит; но он еще не понимает, что остановился, что начинает даже в науке идти назад, что для него не только нет будущего, но что своим политиканством он себе подрезает крылья для нового подъема. Я уверен, что этот негодяй еще эмигрирует; а что ему нигде уж больше не взлететь, в этом я уверен. Дай Бог, чтобы ошибался.
5 	декабря, воскресенье. Не знаю, почему я расстроен эти дни. До того грустно, так люди противны, такая апатия, так ничего не хочется делать, что и сказать не могу. С горя читаю Сенеку de beneficiis701 и, как всегда в печальные минуты, обрабатываю текст Катулла. Постепенно копится материал, — но еще много работы. — Вчера вечером был Мейендорф и мне было бесконечно хорошо. Какое счастье жизнь, когда видишь таких людей! — Сегодня опять ничего не делал, — а «Смесь» срочная, как никогда. — Был с визитом у Евгении. — Рассылаю понемногу книги. — Ну, скажите, Бога ради, чего я кисну? Но это сильнее меня. — Жизнь моя как-то стала, — т. е. внутри меня. Я работаю чисто внешним образом, и чувствую, что во мне что-то происходит. Может быть, ничего не происходит? — Может быть. — Я думаю, что


1899 год
323
мои друзья из «Вестника Европы» не дадут мне Пушкинской премии за мои стихи. А как бы это мне было важно!
6 	декабря, понедельник. И сегодня такая же пустота в душе, как вчера. Но это состояние начинает мне надоедать. Завтра ехать к Платонову, — любопытно, что выйдет из этого свидания. Судя по письму Гольмстена, против меня положительно агитирует Кузьмин-Караваев. Больше некому, — притом характеристика именно такова, какой следовало ждать от соловьевца, слышавшего мое возражение у Арсеньевых. Ну, это не беда. Караваи мне едать случалось, но быть съеденным караваем едва ли я способен. Хотя, конечно, — чего на свете не бывает! — За весь день я ничего не читал, ничего не писал, ни о чем не думал, — т. е. в прямом смысле этих слов. А так — читал Сенеку, подбирал в нем кое-какой материал для Катулла. Одно меня утешает — буры. Что за прелесть, что за возвышающая душу картина! А в чем вся штука? А в том, что у них неуязвимый тыл — Сахара. Начало конца Англии перед нами; скоро придется ее ликвидировать, как великую державу; тогда настанет черед Германии. Ее малоазиатские успехи неизбежны и нам нечего им противиться: они — в порядке вещей. Нам нужно устье Эльбы, — а Германия пускай слопает Австрию. На эту сутолоку народов никакого единства не хватит; а мы посмотрим. Один вопрос — куда деваться Италии? Кроме Аравии некуда. А султан пусть отправляется в Индию. Иначе негде устроиться. И весь вопрос в том, куда девать Германию: не выселять же немцев из Европы! А в Азии кроме Малой Азии и Месопотамии им действительно некуда сунуться. Так что Палестине суждено достаться Италии, Стамбул попадет Германии; а мы останемся при своем. И это — благо, ибо не наше дело захватывать лакомые куски. Наша задача — найти свои границы, встретиться с Голландиею, как при Петре. И рано ли, поздно ли, но так должно быть и будет. — Наша сибирская дорога — поворот запада на восток; а этот поворот — конец Англии. Пока на нее давила тяжесть всей Европы, из нее выползали всемирные щупальца, упругие, цепкие; теперь давление ослабляется — и грозные щупальца становятся тряпками. Буры и Англия — Джиллиат и спрут702 Англия не может не сойти к нулю; а весь ее флот ровно ни к чему. — Сибирская железная дорога — последний (по времени) отпрыск великого переселения народов. Сперва все на запад, на запад, в Америку, в Индию; потом на юго-запад и восток, вокруг Африки; потом наши две ветви — на юго-запад и на запад; теперь постепенно все на восток. Турки и татары по инерции выжимали из Европы соки кружным путем; теперь инерция ослабела и Европа начинает нажимать напрямик. — Моя мечта — чтобы мой Володька стал полководцем и осуществил то, что нужно России, что нужно миру. — Я думаю, что восточные предприятия ослабят Германию на севере и мы протискаемся таки к Эльбе. Иначе и быть не может. Не удивительно ли: судьбы мира совершаются так, как я в общем предвидел уже годы тому назад, когда никому и не снилось то, что совершается на наших глазах. Европа перестает жать Атлантический океан — и Испания уничтожена Америкой, Англия гибнет на мысе Доброй Надежды... Теперь Франции пора забирать западную и северо-западную Африку. Италия отбита Абиссинией — и правильно: ей следует брать повосточнее, к Египту. Но для этого еще надо прикончить Англию. — Греко-турецкая война была эпизодом того же движения: это была в сущности война Германии с Англией. Английские щупальца оказались бессильны, а Турция почувствовала на себе организующее давление Германии. — Вот Фашода703 — необъяснимое для меня явление. Конечно, Франция взяла слишком на восток, в сферу Италии. Недаром теперь итальянцы


324
Дневник Б. В. Никольского
сочувствуют Англии против буров. Но это скоро пройдет: лишь бы Италия смекнула насчет Египта. — Вот только опасно, что наше давление, рутинное, но тем более упорное, скрещивается с немецким на Босфоре. Трудно переносить центр тяжести народно-исторического давления. А надо. Мы перли на Европу вилой, — теперь надо рогатиной. И ничего, можно. Левый фланг, правда, нуждается в прикрытии, но это только пока существует Австрия. Вот пусть умрет бедный старик Франц- Иосиф, — посмотрим, что тогда будет. Это собственно будет этап. Точка приложения нашей военной мощи перейдет (да в сущности и перешла уже) на Австрию от Турции; зубцы нашей вилы сблизятся. А потом и сольются в рогатину.
8 	декабря, среда. Вчера утром отправлял книги, писал письма и пр. Днем поехал к Платонову — не застал. От него к Гольмстену. Поговорили. Оказывается, мне гадит в Академии действительно Кузьмин-Караваев. Я так и знал. — Гольмстена дочь была у Суворина и тот ей что-то всего наобещал: нехороший признак. Но Гольмстен, оказывается, прехитрая шельма и удивительно тонкий дипломат. Устроив знакомство дочери с Сувориным, он со мною начинает разговор, что его огорчает разлад Суворина со студентами, что это необходимо загладить, исправить, и что Суворину следовало бы что-нибудь сделать. — «Да что же?» — «Да вот, хоть спектакль, что ли, в пользу студентов, — ему ничего не стоит, а выйдет очень хорошо». (Не правда ли, это удивительно тонко? Он начал дело с первым спектаклем, внешним образом примирил студентов, потом начал дело с дочерью, а когда оно устроилось, продолжает: и «Новому времени» услуга за поддержку Г ольмстена моим пером, и ректорская политика правильно ведет к успокоению, и дочь наверное пристроится в труппе. Умно. Вообще, я никак не предполагал, чтобы он был такою тонкою штукою). Я в душе одобрительно рассмеялся, но внешним образом сохранил невинный вид. «Что ж, — говорю, — это возможно. Только не лучше ли какой- нибудь предлог вызвать или создать, — обратиться, что ли, к Суворину, н[а]пр[имер] через Общество вспомоществования студентам, чрез Семенова?» — «Нет, это неудобно. Это неудобно. Тут надо Суворину как-нибудь иначе». — «Но удобно ли ему брать на себя инициативу? Вот, скажут, конкурирует с “Россией”, аукцион на студенческое благоволение! Нет, тут надо что-нибудь объективное, внешний повод».
— «Ну, внешний повод налицо: нынче нужда страшная, ибо множество второгодников, тьма лишенных стипендий и льгот, — исключать придется сотни, — вот об этом пустили слезу, а за слезою спектакль». — «Умно», — думаю. — «А я бы Вам и цифры для слезы сообщил, — они как раз к январю выяснятся». — Какова шельма? — «Хорошо, — говорю, — это так. Но знаете, я думаю, что лучше об этом всем поговорить с Ал[ексеем] Алексеевичем], а уж он от себя повлияет на отца: это было бы не только вернее, но и благоразумнее». — Гольмстен даже вбок на меня посмотрел, — неужто, мол, ты так умен, что все понял? Но я имел простодушный и даже как бы растерянный вид. — «Да, — говорит, — это было бы действительно лучше». — «А я бы Ал[ексею] Алексеевичу] мог и на Вас сослаться».
— «Разумеется, — да я охотно беру на себя и переговорить, и съездить, если нужно и куда нужно». И опять на меня сбоку смотрит с видом: а ведь и ты хитришь, — не может быть, чтобы это было наивно! — Но я имею неизменно простодушный вид. — Так на том и порешили. — Недурная сценка, не правда ли? Но мне жаль. Я знаю, что Г ольмстен человек хороший, но уж очень он хитер. Положим, без этого в жизни нельзя. «Я не сребролюбец, — говорил секретарь консистории, — но и не бессребреник». Так и все люди, — и это еще лучшие. Поистине, чем меньше быть


1899 год
325
с людьми, тем больше чувствуешь себя человеком. — Об Академии в двух словах.
— От Гольмстена к Платонову. Генерал очень милый, вежливый, видимо неглупый и очень тактичный. Ко мне относится без предубеждения. Гольмстен ему меня превознес до небес. Из разговора я ничего не вынес относительно положения дела. Скорее надо будет1, что все пройдет прекрасно. Меня туда берут не столько сверх штата, сколько помимо штата: Гольмстен видимо просто хочет сохранить за собою кафедру на случай, что оставит ректорство; для этого мне «уступает» т. е. замещает себя мною на 4 ч[аса] в неделю и отдает мне за них из своего жалованья 500 рублей. Деньги эти мне будет выдавать Академия, но удерживая их из жалованья Гольмстена. Я нахожу, что 500 р[ублей] очень хорошо: это составляет 125 р[ублей] за недельный час в полугодие, т. е. 250 р[ублей] годовой час. Для магистра недурно.
— От Платонова к Шестаковым с коротким визитом. — Домой. — Вечером уставал, — т. е., я хотел написать, отдыхал. — Сегодня утром отправлял книги. Днем сперва помешал Мартынов, сразу за ним Конев; под конец я убедился, что еле успею составить программу завтрашней лекции, а написать ее — немыслимо. Начал писать программу — звонок: Кусков. Облобызались. Я был страшно рад, а он не меньше. У него даже руки дрожали от волнения. Говорили мало по содержанию, но много по словам. Торопились, мешали друг другу и были очень довольны, что встретились. — Вечером, конечно, успел только обдумать кое-что; очень мало. Завтра придется целую почти лекцию импровизировать. Ничего, я этим воспользуюсь по- своему и разом кончу все, что мне осталось; а 16-го прочту о личных и имущественных отношениях супругов, так что с Нового года приступлю к учению о разводе.
9 	декабря, четверг. Прочел обе лекции неважно. Народу было немного, — т. е. меньше, чем в прошлый раз. Вторая лекция была спешный беглый обзор массы фактов, притом экспромтом, и потому вероятно очень скучна. Что хотел, я кончил; теперь 16-го прочту им оглашение и обыск и отношения между супругами, а 20-го января начну развод. Затем зашел к ректору, которого не застал; но переговорил с его дочерью. Вблизи некрасива ужасно, но издали очень интересна. Голос неприятный, визгливый и какой-то надтреснутый; но неглупа. — Оттуда домой: оказывается был курьер от великого князя с просьбою быть от 4 до 6. Поскакал к 5 ч[асам], волнуясь и недоумевая. Оказалось, великий князь хотел мне подарить своего Гамлета704 и, по-видимому, вновь11 услыхать от меня, что я намерен о нем писать. Очень тронут и писать буду, но не сразу. Ужасно неудачная обложка; вообще ординарно. А уж мог бы издать роскошно. Куда элегантнее мои стихотворения!
— Говорили о Фете, но это видимо только так. — Кусков вчера говорил, что его сын о чем-то просил великого князя и просил меня, если увижусь, подсобить. Случай представился по поводу Г амлета; я ограничился тем, что распространился
о 	преданности Кускова памяти вел[икого] кн[язя] Константина Николаевича, его постоянным разговорам о том, что вел[икий] кн[язь] был несправедливо оклеветан, что он пишет свои воспоминания в оправдание вел[икого] кн[язя]705 и пр.; цитировал стихи Кускова и пр. Но о деле ничего не сказал, ибо это могло бы все испортить.
— Посмотрим, как я извернусь: «Смесь» надо кончать, а завтра напросился Кусков и кажется будет мать; надо Фета гнать; надо лекции гнать; коли меня завтра выберут,
I Так в рукописи; по смыслу вернее: думать.
II Вставлено над строкой.


326
Дневник Б. В. Никольского
надо будет в академии визиты делать профессорам; надо корректуру «Дуэли Пушкина» держать; словом, надо на части разорваться. — В понедельник Гольмстен вносит на факультет вопрос о моей доцентуре: вот гвоздь сезона. Что-то будет? Коли тут удача — все хорошо; коли неудача — все скверно. Будет 3 экзамена: Трампедах из судопроизводства, Боровитинов из уголовного права и Байков из международного. Значит будут: Гольмстен, Лебедев1, Адамович, Гримм, Мартенс, Ивановский, Фойницкий, Сергеевский, вероятно Ефимов, — чтобы меня поддержать, — и Петражицкий. Шансы невелики. Фойницкий будет против из-за неудачи Жижиленки; Мартенс будет против ради Вальтера; Петражицкий — мерзавец, и будет скорее против, чем за. За будут: Гольмстен, Лебедев, Гримм и Ефимов, если будет. Ивановский и Сергеевский — ничего не знаю. — Кто-то еще соберется? Всем надоело. Приедет скот Дювернуа, да и подложит свинью! — Ну, а если мое дело выгорит, то лафа. Доцентура, да гонорар, да ассистентство, да академия, — вот и набегут фартинги706 — На обратном пути домой встретил Ал[ексея] Алексеевича] и ему передал Гольмстенову мысль о спектакле. Тот остался очень доволен и будет в этом направлении хлопотать. Вообще Ал[ексей] Ал[ексеевич] меня по-видимому очень любит. И он не худой человек; его порок — страшное упрямство и мнительное самолюбие.
10 	декабря, пятница. С Божьею помощью даже не притронулся к «Смеси». Днем был С. Н. Это и все впечатления за весь день. У меня живот побаливает и голова не совсем хороша. — Теперь меня уже выбрали или прокатили в академии.
— 	Гольмстен сказал, что на 4-м курсе нынче около 400 человек. Если — после беспорядков — считать, что не платит 100 человек, то все-таки мне в гонорар весною поступит около 600 рублей. Это бы слава Богу. Но — увы! Где мое римское право?
О 	нем и думать нечего. — Но цифра утешительна. Если будут платить вообще по 250 человек, то гонорар даст 1000 р[ублей]. Если пройдет доцентура, то жалованья 1200 р[ублей]. К этому прикиньте ассистентство с его гонораром — 1200 р[ублей]. К этому академию — 500 р[ублей]. Выходит 4000 р[ублей]. А если академию заменить библиотекою, то выйдет 5200 р[ублей] в год. Да, все это хорошо, — но все это очень далеко. А сейчас у меня нет ни гроша. Все ушло на семью и на книги. Книги — это моя дурная страсть. И я сам, и всякий другой понимает, что книги мне необходимы; но меня всегда грызет червяк, что я покупаю слишком щедро, отнимая эти деньги у семьи. Это мое мученье. Так должен себя чувствовать игрок или пьяница. Точно я краду эти деньги. И по правде, меня не прельщают ни удобства, ни комфорт; я одеваюсь плохо, на извозчиках почти никогда не езжу, даже на конках только по необходимости; я не курю, я не пью, не играю, в кабаках не бываю, ни за кем не ухаживаю; платье шью только в случае крайней необходимости, сапоги, шляпы, перчатки, галстухи, — тоже; в театре, в концертах, в обществе не бываю; единственное, в чем я себя упрекаю, — это в некоторой изысканности стола. Но и то вся изысканность состоит в том, что я требую разнообразия и хорошего качества провизии; а иначе мне не позволяет мой желудок: малейшая неисправность стола, н[а]пр[имер] съеденный соленый огурец не от Штурма707, сосиска не от Зернсена7073, прованское масло не Vierge от Соловьева708, капля уксусу не Maille709, — и у меня болит голова, я нехорошо себя чувствую, а то меня и рвет с невыразимою болью.
1 Вставлено над строкой.


1899 год
327
Тут я не баловень, а мученик. Верность моего вкуса всех удивляет: а это не прихоть, но страх, это инстинкт самосохранения. Я говорю: «Молоко скисло» — и все сердятся; но в конце концов выходит, что я прав. Я говорю: «Масло нельзя есть». Катя вне себя, — и потом убеждается, что масло действительно неисправно. Я говорю: «Провансаль тухлый». Все негодуют, — ив конце концов выясняется, что яйцо в него положено быть может и не из-под курицы. Такая требовательность конечно делает стол дороже; но, повторяю, тут я себя не упрекаю, хотя мы едим слишком дорого по нашим средствам; а вот книги — ну, точно я у кого-то краду то, что на них трачу. Одно меня утешает, — что фундаментальные приобретения уже сделаны; теперь будет все легче восполнять пробелы. — Теперь еще горе: ужасно мало времени для лекций; нет никакой возможности читать так пространно, как я начал; приходится комкать, гнать и сушить курс; ибо надо же не только кончить семейное право, а и начать наследственное, — хоть начать. Между тем в новом году мне предстоит всего 22 часа, — 11 поездок; а я дошел только до развода в 15 часов, т. е. 1Уг поездок. Очевидно, так нельзя. Я знаю, что н[а]пр[имер] уж и в академии прочту то же самое гораздо быстрее, самое большее в 10 часов, а то и в 8; стало быть и в следующем году в университете пройду так же скоро, а следовательно буду в состоянии разработать подробно и продолжение; и так год от года, пока не разработаю все семейное право; а тогда я издам свой курс по семейному праву и начну следующий с наследственного, а не семейного права, чтобы постепенно так же подготовить и наследственное. Но скучно это. Конечно, делать нечего. — Завтра отсылаю «Идеалы» в Ученый комитет710. Это может окончиться маленькою выгодою, хотя состав Комитета не обещает ничего особенно хорошего.
11 	декабря, суббота. Вчера меня выбрали единогласно. — Утром тетка. Адмирал назначил (по ее словам) попечителем Лёсика и тот требует отчета. А у тетки долгу до 800 р[ублей] (мне кажется, что она врет, — что у нее больше). Просит 300 р[ублей]. Подозрительно. Я обещал и взял на случай у Ал[ексея] Алексеевича] 300 р[ублей], но боюсь, что это просто кровопускание. Тетка рассказывает, что ей необходимо уйти, что ей Смирновы обещают сейчас же место, дают ей 200 р[ублей] в долг (из 20%, — недурно!) и готовы ее временно приютить у себя; 200 р[ублей] ей нужны к 20-му числу; а затем 700 р[ублей] у ней растрата, а 100 р[ублей] долгов своих, не приютских. Если я 300, да Смирновы 200, то ей надо достать еще 200. Я посоветовал у Гесса попросить, обещав поручиться. Но, не знаю почему, мне как-то не верится и сдается, что это просто вымогательство. А в таком случае нужна осторожность, ибо старая дура истратит 300 р[ублей], не уплатив ни одного долга, и через год придет просить еще 300 р[ублей], потом еще 300 р[ублей] и т. д. без конца. Шестакова ей не дает денег: любопытно бы знать, почему? — Мне дело подозрительно оттого, что тетка видимо вовсе не сбирается уходить из приюта, ибо вовсе не старается достать «остальных» 200 рублей. А между тем, я не Крез и 300 р[ублей] для меня огромные деньги, — огромные деньги. — Я думаю в конце концов, что старая дура попала в лапы ростовщикам, ибо таинственный «господин», которому она должна к 20-му числу 200 р[ублей] и которого не называет, очень как-то сомнителен. Я думаю, что она просто должна уплатить 200 р[ублей] по векселю, а просит 300 р[ублей], чтобы 100 р[ублей] обеспечить на расходы, — т. е. задолжать 900 р[ублей] вместо 800 р[ублей]. Вы скажете: неужели она так бессовестна, что станет с меня драть такие деньги? Увы, — это не бессовестность, а эгоизм старости, старческого легкомыслия. Я понимаю, что нельзя бросить старую дуру на произвол


328
Дневник Б. В. Никольского
судьбы; но не могу бросать деньги за окно. Я сам весь в долгу. Безвыходная задача.
— 	Я завтра буду делать визиты — заеду к Шестаковой, порасспрошу ее, почему она тетке больше денег не дает. — И вот, весь день проведен: приятно и производительно. Утром и завтрак — тетка, затем у Суворина, затем мать, с которою расчет за «Идеалы», — она же навязалась обедать к нашему крайнему неудобству, — и вот день прошел. Ох, круто мне, братцы, приходится. Ну что я буду делать? Ума не приложу. Мало своих забот, — еще с чужими возись. И просто не могу придумать, как бы не выкинуть моих денег на ветер.
12 	декабря, воскресенье. Решил поступить так: заставить тетку написать на имя Ал[ексея] Алексеевича] вексель и с этим векселем явиться к нему и попросить его сделать передаточную на меня надпись. Так будет все-таки на нее острастка; иначе она Бог знает как запутается. — Поехал Гольмстена благодарить; но еще утром прочел в «Нов[ом] вр[емени]», что Гримм назначен исправляющим] должность] экстраординарного профессора. Мне это было очень обидно. Подлец Гольмстен весною впутал меня в неловкую просьбу совершенно зря, теперь не может устроить мне доцентства, а Гримму шутя все устроил. Но его я, конечно, не виню: бесит меня министр. Это выходит уж прямая обида. И спрашивается, почему он мне отказал весной? Обидно в высшей степени. — Ну-с, поехал к Гольмстену. Я ему напрямик высказал, что мне нужна доцентура, и баста. Все прочее мне безразлично. А он оказывается на понедельник мою баллотировку не поставил, опасаясь неудачи. Первоначальная же комбинация провалилась, ибо1 Вальтер и Адамович уклоняются от отбиванья у меня кафедры, а стало быть сонинский план потерпел фиаско. Гольмстен обещал еще раз поговорить с попечителем во вторник. Мало утешения в этих переговорах. Мне необходима доцентура по поручению факультета, — необходима. Если бы подох Дювернуа, меня могли бы назначить исправляющим] должность] экстраординарного профессора на вакантную кафедру; но люди никогда вовремя не умирают. Остается факультет. Но что может поделать «факультет»? А все, что хотите. — Не везет мне, надо в том сознаться с полной откровенностью. Всегда везло, везде везло, а там, где всего нужнее, там-то и не везет. И путает меня Гольмстен, — не нравится мне это. С таким путалыциком немудрено и запутаться. Не успеешь оглянуться, как подлецом окажешься. Надо зорко следить за собою. О, Боже мой, как люди отвратительны в душевной лаборатории их житейского благоустройства! Скажите мне, как создать приют, в который бы не долетали запахи всех этих размышлений и комбинаций? Где такой приют? Wo der Weg dahin?11 Все эти тщеславия, эти ссоры, союзы, бесконечное взаимное предательство, сплетничество, подкарауливанье, подглядыванье... Гнусный дух. Да, вот вам оно, — «выборное начало»! Боже меня упаси. Лучше быть рабом... не знаю кого: лучше быть рабом — ну, чьим хотите, но только не членом почтеннейшей корпорации профессорской. Зависеть от личного произвола — блаженство сравнительно с зависимостью от множества произволов. И я вам скажу, что чиновники, Хозяйственный департамент711, н[а]пр[имер], — да это герои, полубоги, это Катоны, это Бруты сравнительно с нашими профессорами712 Вспоминая теперь Моисеенку и даже Даниловского, я себе кажусь Садкой Ал[ексея] Толстого, который готов был шелудивого пса
I Далее в тексте зачеркнуто: Гримм.
II Где дорога туда? (нем.)


1899 год
329
целовать «и в темя, и в очи, и в морду»713. Нигде так не утрачивается, так не забывается честь, совесть, достоинство, принципы, как при коллегиальных решениях, при выборном начале. И пока не было Страхового комитета714, как было хорошо, как чудесно жилось и работалось, как производительна, крепка, цельна была работа! Явилась корпорация — все стало. Хватил паралич и вместо стройного единства — какой-то хаос перепутанных усилий. Я помню, как самые грубые, жалкие, низменные черты самых милых сослуживцев проявились, едва пришлось решить дело по выбору и по голосам — в обществе взаимопомощи чиновников Хозяйственного] д[е]п[артамен]та! Я не узнавал людей.
Ну, от Гольмстена узнал, что пока визитов никому не надо делать, а надо ждать бумаги от Платонова. И то хоть спасибо. — Завтра утром у меня тетка; затем надо отправить еще несколько книг, — между прочим в Ученый комитет. Любопытно, на какой степени одобрения там остановятся? Там членом Некрасов, — значит, голос Кедрова много значит; притом я помню, что весною Некрасов как-то купил в «Новом вр[емени]» «Идеалы» и «Поэт и читатель». Если он даст особенно горячий отзыв, то можно только радоваться; но вопрос: он ли будет его давать? — Теперь пора и рекламу пускать о моих книжках, — т. е. о стихах и 4-м издании «Идеалов». Как только получу отзыв Ученого комитета, сейчас в Учебный комитет при Св. Синоде; одновременно к Кауфману; а по окончании всего в Военное министерство. Тогда уже, со всеми этими прецедентами, к Победоносцеву. Словом, «Идеалы» во всяком случае пойдут; вот, как стихи. Нынче в четверг зайду в Академию наук узнать подробности о Пушкинской премии. Хоть мало надежды, а все- таки, — вдруг присудят хоть 300 рублей? — Вышел казус: я велел печатать 450 экземпляров], а в типографии не доглядели и напечатали 750 экз[емпляров], т. е. на 440 рублей, — иными словами, издание окупится только при продаже 300 экземпляров. Плохо. Но — не будем унывать. Даже если все плохо и нечего ждать ниоткуда, то все еще ничто не потеряно. Nil desperandum1. — Да, еще. Надо переменить день чтения лекций в университете, перенести его на понедельник или вторник, и выхлопотать, чтобы в академии читать во вторник (или понедельник) и в среду. Иначе мне очень трудно будет все это совместить с ассистентством. Да вообще, черт бы его побрал, это ассистентство. При первой оказии от него избавлюсь. Наиболее желательно было бы мне, получив доцентуру, устроиться так: 1200 р[ублей] доцентура и 1000р[ублей] гонорар по гражданскому] праву; параллельный курс догмы — 200 слушателей — 1600 р[ублей] гонорару; итого 6 часов. К этому академия — 500 р[ублей], по 2 часа в неделю (если на весь год). В итоге выходит 4300 р[ублей] при 8 недельных часах. Это совместимо с Публичною библиотекой, если, конечно, ничего уже больше не делать и ничем не заниматься, кроме лекций и библиотеки, ради 4300+1800=6100 р[ублей] в год. При этом содержании трудно будет только в 1900/1901 году (приготовление лекций по догме); но зато каникулы 1900 и 1901 года могут быть всецело посвящены докторской диссертации. Это было бы еще не умственным, но во всяком случае нравственным отдыхом. — Но — мало на это все надежды. Покамест у меня только 500 р[ублей] академических и 600 р[ублей] примерно гонорару за гражданское право; затем вскоре ассистентство, т. е. 900 р[ублей] с гонораром: в итоге 2000 р[ублей] с хвостиком в год, не считая
1 Не следует отчаиваться (лат.).


330
Дневник Б. В. Никольского
осеннего дохода. Допустим, что доцентура не удастся. Тогда: 500 академических, 1000р[ублей] гонорару за гражданское право, 900р[ублей] ассистентских, 800р[ублей] гонорару за римское право. Все-таки больше 3000 р[ублей] за год; но из них 1800р[ублей] — нет, 2300 р[ублей] — единовременные (почти) получки: а при единовременных получках не может идти никакое хозяйство. Нужно жалованье. Ассистентство с библиотекою несовместимо; ergo1, если есть библиотека, то 500+1000+800+1800=4100 р[ублей]. Но 10 часов лекций в неделю. — Спрашивается, когда отказаться от жалованья в «Новом временю)? Я думаю, что даже при доцентуре отказаться нельзя, пока не получу места в библиотеке. «Смесь» всегда за мною. Итак, подведем минимальный итог, — т. е. без доцентуры и без библиотеки:
«Нов[ое] вр[емя] — 1500 р.
«Смесь» — 400 р. Ассистентство — 900 р.
Гонор[ар за] гражданское] пр[аво] — 1000 р. Гонор [ар за] римск[ое] пр[аво] — 800 р.
Академия — 500 р.
5100 р.
С доцентурой
С библиотекой
С выплатою долга и без академии
«Нов[ое] вр[емя] —
Библиотека —
Библиотека —
1500 р.
1800 р.
800 р.
«Смесь» — 400 р.
«Смесь» — 400 р.
«Смесь» — 400 р.
Ассист[ентство] —
Доцентура —
Доц[ентура] —
900 р.
1200 р.
1200 р.
Гонор [ар за]
Гонор[ар за]
Гонор[ар за]
гражданское]
гражданское]
гражданское
пр[аво] — 1000 р.
пр[аво] — 1000 р.
право] — 1000 р.
Гонор[ар за]
Гонор[ар за]
Гонор[ар за]
р[имское] пр[аво] —
р[имское] пр[аво] —
р[имское право] —
800 р.
800 р.
1600 р.
Академия — 500 р. Доцентура—1200 р.
Академия — 500 р.
6300 р.
5700 р.
5000 р.
Вот мои комбинации. Если доцентура и библиотека, то можно и академию, и ассистентство к черту, — и то, выплачивая Суворину по 1000 р[ублей] в год, останется 5000 р[ублей] на прожитье. Но — увы! — Не смейтесь надо мною. Der Mann muss hinein ins feindliche Leben, muss wirken, und streben, und pflanzen, und schlaffen, erlisten erraffen, muss wetten und wagen, das gliick zu erjagen11 — Во всяком случае, надо подумать и о моих долгах. Это сколько? А вот: 300 р[ублей] Мейендорфу, 700 р[ублей] Вольфу, 450 р[ублей] Риккеру, 250 р[ублей] портному, 1250 р[ублей] «Система и текст XIIт[аблиц]», 1000+1500+300р[ублей] авансу и затем жалованья... 4750 р[ублей]. Итого 10500 рублей, не считая нового долга в типографию (стихи и «Идеалы»), ибо он должен окупиться сам собою. Но только я смутно помню, что были еще какие-то авансы. Ах да, еще долг магазину... ну, это самое болыие[е] 200 рублей. Ну, будем всего считать 11 тысяч. Платя по 1000 р[ублей] в год, это значит, что я в кабале на 11 лет. Однако имейте в виду, что еще мне предстоит
I Следовательно (лат.).
II В эту неласковую жизнь нужно входить, трудиться и искать, расгить и томиться, спорить, играть и рисковать, чтобы счастья добиться (нем.).


1899 год
331
печатать диссертацию, — опять рублей 800 долгу, да еще не окупающегося. Во всяком случае мне придется так поступить: академические 500 р[ублей] уйдут на хозяйство; из гонорара 200 р[ублей] пойдет Вольфу, 100 р[ублей] Риккеру и 100 р[ублей] книжному магазину. Нет, позвольте, еще ассистентство! Ну, тогда так: 125 («Нов[ое] вр[емя]») + 75 (асс[истентство]) на хозяйство; гонорар — для дачи; академические 500 р[ублей] так: 200 р[ублей] Вольфу, 100 портному, 100 Риккеру, 100 Колесову. Тогда я спокоен до самой осени. От Маркса 400 р[ублей], но из них 300 р[ублей] пойдут на покрытие теткиного долга. Одним словом, как ни поверни, пока все хорошо выходит: новых долгов не надобно. Библиотека же не раньше осени, а гонорар (за римское право 800 р[ублей] и за гражданское 500 р[ублей]) — 1300 р[ублей] — к Рождеству. Словом, раньше нового года мне от «Нового времени» ни в каком случае отказаться нельзя, даже при библиотеке. Вот только доцентура несколько меняет дело. — Но, Боже мой, как тяжело и скучно, когда все так далеко, когда все, все впереди, а сейчас — только-только в обрез!
13 декабря, понедельник. Была тетка, получила деньги, выдала вексель и уехала к Стасюлевичу. Нет, по-видимому она правда уходит. Слава Богу. — Но история с нею дала мне толчок к подведению итогов. Я подсчитал мои долги, составил смету расходов, необходимых в ближайшем будущем, вообще — постарался выяснить мое денежное положение. Ну, и выходит не так плохо, как могло бы показаться. При худших условиях, т. е. если я не попаду в библиотеку и не получу доцентуры, я все-таки могу рассчитывать до 1 янв[аря] 1901 года на 5100 р[ублей] в целом, причем рассчитываю погасить мелких долгов на 1000 рублей за весь год и прожить его в остальном безбедно. Между прочим, с тех пор, как я беру книги у Вольфа, я уплатил ему по сей день 1460 р[ублей] 35 коп[еек]. Это выходит в год 300 р[ублей] приблизительно. Но это между прочим; а главное то, что совершенно неожиданно для себя я ожил духом и убедился, что мои дела еще далеко не так плохи, как могло бы показаться. Правда, покамест я не столько плачу долги, сколько их перевожу; но все же отчасти и плачу, так что долги мои растут «шаг назад и два вперед», а не просто по 2 вперед; а в итоге скоро начну и платить начисто, ибо перестану их прибавлять. Как бы то ни было, нынче летом я спокойно могу заниматься моею диссертациею. Сознание, от которого как-то невольно поднимается моя победная головушка. «Будьте, боги, благосклонны! / Не бледней, звезда моя!»715
14 декабря, вторник. Сегодня обдумывал — и много придумал хорошего — мою последнюю в этом полугодии лекцию. Но думал собственно мало, ибо днем явился неожиданно Черногубов. Шельма и хитрец, но симпатичный и дельный человек. Много, но бестолково разговаривали. Затем ничего нового. Завтра напишу, сколько успеется, лекцию, а 16-го день утомительный: надо быть во множестве мест и сделать миллион дел. 17-го и 18-го надо гнать во весь опор «Смесь», затем корректуру 3-го тома Фета, затем корректуру «Дуэли Пушкина» и затем уж окончательно Фета, пока не сделаю всего. А покончив с Фетом, берусь за сочинение лекций по вещному и семейному праву. По моему новейшему расчету у меня в академии будет 46 часов. Значит, на вещное право 15 часов, на семейное 15 и на наследственное столько же. Гольмстен согласился меня избавить от залога. Но возможно, что вещное право у меня несколько затянется; в таком случае семейное и наследственное право, читая по готовому, я буду в состоянии изложить им скорее. А затянуться нетрудно: мне придется заговорить о владении... Роковая тема. Но я, чтобы не погибнуть на ней безвозвратно, буду читать в рамках Мейера716, т. е. не самостоятельно,


332
Дневник Б. В. Никольского
а в виде дополнения к собственности. Хотя все-таки это все до крайности мудрено. Притом надо в особенности обдумать вступительную лекцию, чтобы не потерять даром времени. Вообще, мудреная штука. Ну, да посмотрим, — «все равно, решаться надо».
16 декабря, четверг. Вчера весь день писал лекцию, а вечером были Кусков с Марфой и Мейендорф. Кусков был в премилом настроении духа и Мейендорф особенно его полюбил. Да и нельзя не полюбить милого старика. Украшение жизни такие люди. — Говорил все Кусков и все предавался служебным воспоминаниям, — а Мейендорф слушал с умилением, ибо речь шла о выкупе и все, что говорил Кусков, было трогательно-здраво и простодушно. — Сегодня сперва в Академию, справиться у Дубровина, как надо подавать книгу на Пушкинскую премию. Затем поймал Гольмстена. По его виду понял, что он ничего мне у попечителя не устроил. Обещанных 100 р[ублей] награды к празднику я так и не получил до сих пор: значит, до января. Благодарить не за что. Ну, делать нечего; хоть очень обидно мне остаться даже без доцентуры, не только без исправляющего] д[олжность] профессора. Да Гольмстен — это такая баба, что его поддержка одни слова. — Народу в университете убийственно мало: просто хоть шаром покати. У меня на первой лекции было всего человек 12. На второй собралось до 25. Но что у других профессоров — могу себе представить. — Нам предъявлен циркуляр с требованием отметить день, когда кто кончил чтение лекций. Мера вполне справедливая и разумная при бессовестности профессоров; но разговоров и кукишей в кармане — без числа. Как им не стыдно? Ума не приложу. Я понимаю это в гимназистах младших классов; но у этих молодцов — непостижимо! — Ну, это все. Вечером приятное для меня письмо от Майкова. Это все-таки маленький шанс для Пушкинской премии.
17 декабря, пятница. Утром поехал на панихиду (сегодня 40-й день кончины М. Н. Кедровой). Даль ужасная (Новодевичий монастырь), холодно, едкий морозный ветер, мелкий жесткий снег. Там несколько дам — все незнакомых, К. В., барышни и Алексей. Тяжело их видеть. Плачут, молятся, — особенно жаль бедного старика. Тот же, как всегда, строгий, энергичный, сановитый, — но столько горя во всей его фигуре, что больно видеть. — Затем, в сущности, ничего не делал, — т. е. делал, но пустяки. Выдирал нужные статьи из прошлогоднего «Ж[урнала] Министерства] нар[одного] просвещения]» для переплета. Вечером разобрал газеты и кроил «Смесь». Написал Ефимову. Обдумывал свое положение в университете. Глупое положение, сказать без лести; но оно менее глупо, чем может показаться. Конечно, Гольмстен очень удобно для себя меня эксплоатирует; но он дает мне заработок: стало быть, я не могу не благодарить его. Далее, когда бы он не устроил мне доцентуры по гражданскому праву, я так и сидел бы до сих пор на мели, ибо осенью читать бы мне не позволили, а весной я не мог бы начинать с середины обязательный курс (т. е. я говорю о догме римского права). Правда, я это полугодие работал даром; но зато спокоен за будущее полугодие; а кроме того получил академию. Конечно, ассистентство меня все-таки бы не миновало; но это опять дело особое. Спрашивается, как же быть с доцентурою? По-видимому, эту мысль придется оставить, ибо на Гольмстена плоха надежда. Он умеет только заманивать и подводить, а заступиться не сумеет никогда и ни в чем. Надо просто вести свою линию, т. е. писать диссертацию. Это — главное. Все от этого зависит. И чем скорее, тем лучше. Во всяком случае, если я стану доктором при Гольмстене, то профессура нимало не замедлит; но и при другом ректоре я не жду задержки. — Покамест, конечно,


1899 год
333
не до диссертации: до Рождества дай Боже Фета кончить, а с нового года дай Боже к лекциям поспевать. В академии я взял пятницу и субботу. В пятницу — днем. Вообще надо постараться, чтобы у меня и практические занятия пришлись на вторую половину недели. Тогда хоть какая-нибудь возможность останется для «Смеси» и кое-каких мелких текущих работ. Но, разумеется, мудрено это устроить.
— 19-го диспут Адамовича, — возражают Ефимов и Гримм. То-то будет «подлое позорище», по выражению Победоносцева о пушкинских торжествах. Но я хочу быть, не говоря уж о том, что и следует быть. Гольмстен вероятно не придет. — Ах, какую я глупость сделал! Ведь я увижу Ефимова на диспуте, — зачем же я сегодня-то ему писал?
18 декабря, суббота. Сегодня весь день 1_кроил и клеил-1 «Смесь». Принесли голландские и слоновые экземпляры. Омерзительная брошюровка: грязно, захватано, запакощено, — ужас, что такое. Суворинская типография с уходом Коломнина в жестоком упадке. Фабричная сторона может быть и лучше, но самое выполнение, художественная часть — из рук вон плоха. — Завтра диспут трех олухов: знающий дурак — Гримм, сердечный и милый дурак — Ефимов и сугубый дурак — Адамович. То-то хорошо будет!
19 декабря, воскресенье. Сконапель истоар, как говорит дама приятная во всех отношениях717 Но будем говорить по порядку. Занес в академию мой сборник на Пушкинскую премию — ив университет. Там Ефимов встретил меня, очень довольный моим письмом. Я ему хотел написать, что следует привлечь к совещанию Гримма, но счел это неудобным. И к счастью он сам догадался. Мы условились собраться в среду в университете и обсудить вопрос вчетвером. По всему было видно, что мое письмо пришлось очень кстати, упростило отношения и облегчило разъяснение вопроса. — Собрались. Были: Лебедев, Ефимов, Гримм, Ведров, Георгиевский, Латкин, я, Яроцкий, Горчаков, Ходский и кто-то из филологов. В самом начале диспута пришел Ивановский, потом Дювернуа и под конец Фойницкий. Речь была так же туманна и безлична, как вся книга. Раболепно-идиотский тон напоминал щенка, ложащегося на спину, подымающего ноги, поджимающего хвост и мочащегося от умиления. Но в общем понять в ней что-нибудь было трудно. Это несколько спасало положение. Наконец заговорил Ефимов. Тяжело было слушать его отзыв, но еще тяжелее было слушать Адамовича. В общем Ефимов признал трудолюбие: это было единственное, что он похвалил и что вообще можно было похвалить (как смягчающее вину обстоятельство). Адамович лепетал что-то невменяемое. Ни одного возражения не делал, ни одного аргумента не привел, а все только ссылался на тех авторов, которых цитировал в книге. Возражение было слабо, но отпор Адамовича был жалок. Впечатление получалось крайне тяжелое.
— Заговорил Гримм. Он начал с извинения в тех резких и суровых суждениях, которые должен произнести, но отозвался, что совесть мешает ему говорить иначе. Его суждение было, однако, очень мягко и деликатно. Он сказал, что книга не имеет научного значения, и без труда доказал это целым рядом очень наглядных соображений. Тут Адамович стал жужжать, но так идиотски, что было как-то жутко. Гримм только руками разводил, и смеялся, и беспомощно оглядывался кругом, и сердился, — но щадил идиота до последней крайности. Скандал был полный
1 1 Исправлено из: клеил и кроил.


334
Дневник Б. В. Никольского
и хотелось только, чтобы скорее кончилась эта тягостная процедура. Слава Богу, кончилась. Лебедев приглашает желающих из публики — никто не встает. Лебедев садится снова, начинает опрос глазами, — вдруг голос Фойницкого: «Ввиду достоинства возражений, предлагаю отложить заседание факультета для закрытого обсуждения вопроса, достоин ли диспутант искомой степени». Все замерло. У меня так и захолонуло. Лебедев беспомощно водил косыми глазами, — профессора слегка загудели, Дювернуа и Горчаков заговорили о чем то... Публика притихла, — потом общее молчание... Наконец, Горчаков потребовал голосовать, откладывать или нет. Большинство решило, что нет. Это была первая ошибка Лебедева. С момента заявления Фойницкого он должен был всей энергией поддержать его во избежание скандала; но он растерялся. Тогда Горчаков потребовал голосования о достоинстве. Фойницкий и Гримм высказались, что не достоин, прочие (кажется, все, — Ивановский ушел раньше окончания, Яроцкий не член факультета) — что достоин. Лебедев встал и объявил, что факультет большинством голосов признает и проч. Раздались нестройные аплодисменты и шиканье. Некоторые поздравляли Адамовича; но многие не решились; я тоже. Впечатление было угнетающее. Совестно было смотреть на людей. Конечно, Фойницкий всецело прав; но нужно было большое гражданское мужество для такого заявления, особенно, если им руководили принципиальные соображения. Ну, а если он желал насолить покровителям Адамовича, то надо ему отдать полную справедливость: насолил мерою полной, утрясенною. Противники Адамовича и те, у кого не хватило духу поддерживать его, не приехали. Не было ни Гольмстена, ни Петражицкого, ни Мартенса, ни Сергеевича, ни Кауфмана, ни Сергеевского; не было никого из доцентов, кроме Жижиленки и меня. Но все дело запутал Лебедев. Я говорю: поймали Адамовича в западню, сняли штаны, публично разложили на столе и отрезали яйца. Как он теперь явится на лекцию? Какими глазами будет смотреть на студентов? Отчаянное положение. Geld verloren — Nichts verloren; Ehre verloren — Viel verloren; Mut verloren — Alles verloren, Da ware es besser nicht geboren718 Muth надо читать по-русски: муд; и это случилось с Адамовичем. Новая жертва Дювернуа. Хотя старый негодяй так далеко простер свое лицемерие, что приехал на диспут и голосовал за Адамовича. Я ему не кланялся, что он очень заметил. — Вообще мне было жаль Адамовича; но в частности я нахожу, что бесконечно постыднее было дать ему магистра, чем провалить. Во втором случае пострадал бы человек и получила бы щелчок партия; теперь пострадало достоинство факультета и ученого звания. — Всего более мне было жаль Гримма. Он поступил, как честный человек, верный своим убеждениям; но в таких обстоятельствах для этого много надо стойкости. Я его искренно уважаю. Своею неприятною манерою спорить он восстановляет против себя слушателей; но все, что он говорил, было святая истина; а щадил он этого идиота до последних пределов возможного. На него все напали; я вмешиваться не мог, но вчуже ему всею душою сочувствовал. Фойницкий его безвыходно подвел. — Но что за сволочь вся эта компания!
20 	декабря, понедельник. Теперь только я понемногу начинаю в полной мере оценивать роль цинической симонии719 в науке. Правда, денег господа ученые не берут и не дают, но они с полной откровенностью, с полным цинизмом торгуют пристрастием и строят свои научные отзывы на почве личных отношений. Тут наивность сливается воедино с подлостью, и наука становится лавочкой одобрений и порицаний. О вас молчат, если вы не имели случая заговорить о молчащих; вас называют способным, даровитым, выдающимся и т. д., если вы с похвалою


1899 год
335
процитировали этих хвалителей; о вас отзываются пренебрежительно, высокомерно, о вас молчат со скрежетом зубовным, если вы вступили в полемику с собратом по специальности; о беспристрастии смешно и говорить: это нечто неведомое ученому миру. И прежде у нас это было благороднее; наука не разъединяла людей; наука была областью, где могли встречаться, спорить, обмениваться мыслями, на которой могли друг друга взаимно уважать люди, во всем остальном полярно чуждые, полярно друг от друга далекие. А теперь жадная саранча берлинцев привезла из Германии подлый дух цеховой враждебности, зависти, нетерпимости и ненависти. Негодяи вроде Петражицкого открывают рекламные писсуары вроде «Права» и назидательно уделяют подачки «нашим», не оставляя без надежды — на случай исправления — и «ваших». Дрянные шайки ненавистнически гостинно- дворствуют720, стараясь повернуться друг ко другу задом в самые смердящие минуты, а потом с негодованием перед публикой оглядываться друг на друга. Ученые судят друг друга по личным сношениям и этими сношениями предопределяют свои научные отношения. Гордая свобода — чудовищный абсурд на этой толкучке подержанных истин, на этой ярмарке науки. Тяжелое зрелище — видеть личные интересы подкладкой убеждений, видеть честолюбие, тщеславие, 20-е число721 блюстителями научных теорий, властителями ученых направлений. И вы не поверите, до чего угнетает душу все это видеть вокруг да около, дышать миазмами, заражающими этот воздух. Среди этой мерзкой своры невозможно сломить предубеждение. Если вы похвалили одну книгу, но осудили другую, про вас говорят, что вы предатель; если вы изменили свое мнение, про вас говорят, что вы подлец; словом, от вас требуют лавочной верности, лавочной стойкости, и с этой точки зрения дают вам оценку. Какое же тут уважение?
Подражание совсем не то, что называется подражанием. Надо различать подражание и моду, подражание и усвоение приемов, подражание и соревнование, подражание и возведение в перл создания. Я ищу своих форм; я — застывающий раствор, томящийся потенциями кристаллов; и вдруг соприкасаюсь с родственною мне формою: мгновенно вспыхивают грани и звезды кристаллов. Я у другого нашел свою форму, свою мысль, — я хватаюсь за готовое, — неужели я подражатель? Напротив: я вижу готовую концепцию, не нашедшую своих граней: я разом восполняю пробелы, отсекаю излишки, даю форму уродливой глыбе: неужели я подражатель? А затем часто подражанием называют костюмировку своих идей в чужие формы: как мол выйдет? — Что же, и это подражание? Людмила перед зеркалом в шапке Черномора722: кому она подражает? Великой идее всякая форма к лицу. Таковы т. н. подражания древним: подражания эти ничего не имеют общего с древними; эти подражания порою пишутся людьми, понятия не имеющими
о 	древних. — Совсем иное подражатель. Подражатель не хочет подражать, он хочет быть таким же подражателем, как «подражающий» гений. Ну, и выходит жалкое подражание вместо творчества.
22 	декабря, среда. Так устал, что уж перезабыл события этих дней. В понедельник зашел к С. Н. — он болен и у него был Лазаренко; я с ним так и не видался. Потом остригся, отдал в переплет книги для великого князя, побывал в магазине и у Вольфа, купил булок. Вечером — не помню, что было. Вчера — или все это было вчера? Кажется, вчера... Не помню. Во всяком случае вчера получил проект Ал[ексея] Алексеевича] ответа комитету с просьбою просмотреть. Я нашел очень слабым и после обеда поехал к нему критиковать. Он вполне убедился и принял


336
Дневник Б. В. Никольского
мое предложение — написать ему свой проект. Заодно я убеждал его притянуть всех этих молодцов к суду. Он увлекся моею мыслью. От него поехал к Куманину — только что ушел. Я в конке домой и дома написал проект. Лег спать поздно. Сегодня утром ничего особенного не делал. Днем к Ал[ексею] Алексеевичу], ибо проект не был готов за неимением документов. Получил документы и занял денег на елку. Съездил за деньгами в магазин. После обеда написал окончательный проект и, так как никто не пришел, отвез и прочел его. Днем Ал[ексей] Ал[ексеевич] оставил мысль о суде; но вечером я вновь его уговаривал и даже предложил ему быть на суде его представителем. Дело по-моему верное; а что я им множество врагов наживу, так это мне плевать. Ал[ексей] Ал[ексеевич] опять соблазнялся. — Днем у меня Коля Оболенский был, — он меня и задержал. — Ну, мочи нет, и мозги развялились, и рука устала, и ноги затекают, и спать пора, и завтра заседание романистов по вопросу о практических занятиях, и черт вас всех побери.
23 	декабря, четверг. Собрались вчетвером. Гримм прочел нам краткую лекцию
о 	том, что мы должны делать. Равнодушие его и Ефимова к делу поразительно. Они самым решительным образом не желают заставлять студентов работать. Меня это до такой степени озадачило, что я только слушал и удивлялся. Настроение этих господ одно: отзвонил — и с колокольни долой. Распопов более живой, но и более наивный человек: видимо надеется увлечь, заинтересовать студентов. Симпатичная, но тщетная надежда. Надо не увлечения, но власти. Спрашивается, как и что могу я сделать? Власти у меня нет, а поддержки и подавно. Главное же, я в толк не могу взять: что делать со студентами и как привлечь их к занятиям? Рефераты — очень хорошо; но не на первом же курсе! Не в первом же полугодии!
— В общем решено так, что Гримм, Распопов и я возьмем в этом полугодии по
4 	часа, за которые получим по 150 р[ублей], т. е. 300 рублей за полгода. Ефимов ограничится двумя часами. Занятия будут только на 7 семестрах, 8-й оставят на свободе. Мне с Распоповым достались 1-й и 2-й курсы, т. е. самые трудные. Я не спорил потому, что первое полугодие сойдет и так. Распопов остроумно предложил поделить оба курса, — т. е. предложил читать каждому из нас на обоих. Я согласился. Время взято по четвергам и пятницам от 9 до 11. Таким образом в четверг у меня четыре лекции в университете. Неудобно в виду среды, — но делать нечего.
— Вообще вместо товарищеского обсуждения вышло просто распределение занятий, дней и часов, а план занятий остался для меня по-прежнему в тумане. По четвергам мы занимаемся с первым курсом, по пятницам со вторым. И вместо ожидаемых 900 всего 600 рублей, а кроме того 100 р[ублей] будет выдано особо, — я говорю: на подъем. Печально это. Бестолково, темно, — и полное равнодушие к делу. Гримм по крайней мере хоть знает, чего хочет: и то хорошо. А Ефимов ничего не знает и ничего не хочет. Впечатление неприятное. — После нашего разговора, когда Ефимов уже ушел, Гримм начал со мною разговор о диспуте. Меня удивило, и приятно, что он видимо искал поддержки и надеялся на нее от меня. Смекнул немец, что я понадежнее буду всех этих молодцов. Я ему высказал полное сочувствие и привел его в очень веселое и товарищеское настроение. Между прочим, я ошибся: Дювернуа не лицемерил, а голосовал против Адамовича. 3 голоса было против (Гримм, Дювернуа, Фойницкий) и 6 за (Горчаков, Ефимов, Лебедев, Латкин, Георгиевский, Ведров). Ивановский и Ходский улизнули от стыда до голосования. Постыдное происшествие. — Назад шли до Доминика с Распоповым. Мейендорф прав: он очень напоминает Коркунова; только не так умен и талантлив. Имеет вид желчного


1899 год
337
и выпивающего человека. Успеха как профессор иметь, по-видимому, не будет. Проникнут милым самодовольством и питает целый рой надежд. В сущности ребенок. Не могу сказать, чтобы он мне понравился, но не скажу, чтобы он был несимпатичен. Слишком он какой-то суетливый, неуравновешенный, — как типы Достоевского. Бог весть, что из него выйдет. Он может и опуститься, как Ефимов, и оборваться, как Коркунов. Но он живей и, кажется, энергичней Ефимова; но в нем нет хамской тонкости Коркунова. Во всяком случае он из мещански-ненавистнических, худощавых, суетливых и озлобляющихся людей. Un rat d’eglise h la Russie1. Конечно, это ни в каком случае не крупный человек. Вот из этой породы людей был Достоевский, но из крупных. Из этой же породы, но поляк, а в то же время крупный, Петражицкий. Таков же и Фойницкий. — Ну, а я, — из какой я породы? Кто между профессорами мой тип? — Сергеевич, Сергеевский, Гольмстен, — все это не то. Скорее Гольмстен, — но только где же! Ничего между нами нет общего. — Ну, да не в том дело. Гораздо важней этого всего то, что 600 р[ублей] вместо 900 сильно меняют дело, особенно если их будут выдавать не помесячно, а разом. К 1 июню 300, да 500 из академии: 800 рублей. По-моему это очень мало. — В четверг я буду брать из дому в университет закуску; а в пятницу постараюсь устроиться так, чтобы завтракать у Шестаковых.
24 	декабря, пятница. Сегодня днем была М. И. Ш. с Матильдой и я узнал подробности о тетке, о которых завтра. А вечером держал корректуру «Дуэли Пушкина».
— 	Тяжело жить на свете, видя кругом себя столько всевозможной подлости и гадости, легкомыслия, разврата, ничтожества, безрассудства, предательства, злобы, злорадства... Нехорошо.11
I Церковная крыса в России (фр.).
II Далее в рукописи следует незаполненный лист (л. 109), по центру которого синим карандашом крупными цифрами сделана помета «1900», подчеркнутая двумя чертами.


1900 год
1 января, суббота. Вчера встретили новый год с Катей. Думали, что может приехать Мейендорф или Оля, но никто не был. — Сегодня визиты. Прежде всего к Победоносцеву, где записался, потом к Бабисе723, где был Ляпунов и где я был
2 	минуты. Оттуда записался у великого князя и к Шестаковым. Новые подробности о тетке: ей Лёсик отказал-таки от места, а на полученные от меня деньги она наделала новых глупостей. По моим соображениям старая дура совокупляется со своим Петухом и на него тратится. Иначе я не могу понять, на что у ней выходит столько денег. Ну, да это не мое дело с той минуты, как ее вышибли из приюта. Все хорошо, что хорошо кончается. — От Шестаковых к Платонову. У них по-московски принимают всех в столовой за чаем, по-семейному. Сам генерал в эполетах и при звездах. Дочь — ощипанный цыпленок. Много военных. Говорили о стихах, — не все одобряли. Но очень приветливые и радушные люди. — Оттуда к Майкову. Принимает. Йернштедт и Милюков. Сам Майков в высокой степени рамоллис- мента724. — Оттуда заехал к матери. Лежит больная. Ольга больна. Игорь лежит со своим шанкром725 Странно, что он спит в задней половине комнаты: неужели они тайком продали библиотеку? Ловко было бы. — От матери к Шубинским, где ничего нового. — Наконец домой. Дома милое письмо от Чичериной. У нас были только два наших доктора. — Между Майковым и матерью был у Гольмстена — не принимает.
2 января, воскресенье. Днем был у Оболенских, никого не застал; прочее время провел так, зря. Просматривал свои старые стихи по поводу переработки перевода Ног. Od. 1,3 1 726 Забавно, хотя совершенный хлам. Даже как материал никуда не годится, — разве местами. Но мне жаль, что я сжег мои старые дневники и черновики. У меня бы сохранились драгоценные воспоминания. Но — прошлого не воротишь.
— 	Затем читал «Вопр[осы] фил[ософии] и психол[огии]». Со смертью Грота этот журнал погибнет безвозвратно. Грот привлекал людей отовсюду. А эти молодцы наоборот: их первая забота — выжить всякого, кто не из их шайки. — Я очень доволен моим новогодним стихотворением. Помимо того, что побеждена удивительно трудная форма, я нахожу, что и мысль, и выполнение отличаются твердостью, спокойствием техники. Ни одного стиха нет наскоро склеенного, ни одного слова нет робкого или дерзкого. Все твердо и на месте, sofc^te artistique1. — Теперь надо написать Чичерину и спать.
3 января, понедельник. Днем сперва нанес визит Коневу (никого не застал), зашел к С. Н. за справками о Дантесе, к Ал[ексею] Алексеевичу] Суворину занес рукопись Кускова, получил жалованье, встретил в магазине же А. С. Суворина, с коим и беседовал необычайно дружественно. Дома у нас обедала Ольга. Вечером решил быть у Куманина и на этот раз его застал. У него сидел старый знакомый Левшин. Жена приехала позже от отца. Я ее рассмотрел поближе. Старообразна, некрасива, неинтересна, неизящна, бесцветна. Удивительно. Впрочем, тут никто не судья. Левшин как-то разрыхлел, погрязнел, потратился молью; но человек неглупый,
1 Художественная сдержанность (фр.)-


1900 год
339
хотя склонен, к сожалению, пошарлатанить. Разговоры были скучные, но в общем не вялые. Да, еще был в типографии, — сделал кое-какие распоряжения. А к Куманину отправился вместе с Коневым, который был у нас по поводу Ашеньки. Куманин сделан столоначальником и сияет. Смешной и бездарный, но честный и в том, до чего раз дошел, стойкий человек. Я его люблю сердечно.
4 января, вторник. Днем поехал к Гольмстену за справками. Как громом поразило меня известие, что в академии лекции начинаются 7-го числа. А я еще и не подумал о вступительной лекции, не то что не набросал ее. Оле безумия жидовского! Практические занятия начинаются с 15-го, т. е. для меня с 20-го. В академии мне читать (пренеудобно) по понедельникам и пятницам. Никаких 100р[ублей] наградных я не получу, а только 100р[ублей] подъемных. Печально. Жалованье в академии буду получать 20-го числа по 41 р[ублю] с копейками, а потом разом весь недобор до 500 р[ублей]. Жалованье в университете тоже 20-го числа по 50 р[ублей]. Не особенно удобно, да ничего не поделаете. Скачи, враже, як пан каже. Вообще, не так все хорошо выходит, как издали казалось. — Я высказал Гольмстену мое неудовольствие или вернее недовольство съездом петербургских романистов727 Гольмстен всецело принял мою сторону и стал придумывать меры понуждения против пассивно сопротивляющихся практическим занятиям романистов. Я ему в этом вполне сочувствовал, но никто из нас ничего не придумал. — Затем говорили о мерах против беспорядков и тоже ничего не придумали. Хотя мне дома пришла в голову довольно богатая мысль: нельзя ли устроить так, чтобы градоначальник объявил студентам, что все они получат на дом билеты на акт и что только по этим билетам полиция будет пропускать их на такие-то и такие-то улицы, сообразно тому, где кто живет. Так, жители П[етер]б[ургской] стороны, Выборгской стор[оны] и Вас[ильевского] остр[ова] не будут после акта пропускаться ни через Троицкий, ни через Николаевский мосты, ни по льду; те, кто живет между Невой и Невским пр[оспектом], будут пропускаться только через Дворцовый мост; живущие между Невским и Крюковым каналом будут только по льду, причем дальнейшие разветвления; и наконец живущие за Крюковым каналом будут пропускаться только через Николаевский мост. Затем можно еще несколько застав устроить и таким образом пульверизовать728 толпу.
— 	На извозчиках всюду пропускать беспрепятственно. — Затем еще много было разговоров, — всего не припомню. — Из университета пешком к Филиппову за булками и по Литейной, Бассейной, Надеждинской и Кирочной домой. Так устал, что сил не было пойти в баню. Теперь не раньше пятницы попаду. — Дома кроме того пришлось держать корректуру воспоминаний Кускова, так как фельетон идет сегодня же. Так ничего другого и не сделал. Завтра надо усиленно готовить лекцию в академию, так как возможно, что там занятия начинаются 7-го числа. — NB. В последнем № «Мира искусства» подлец Перцов украл мою остроту: «изложение» от корня «ложь»729 Это он прочел в моей брошюре против Соловьева о Пушкине. Я вспомнил об этом по поводу его письма730. Дурак: ну где же его изданиям равняться с моими? Он мне и подражает, да подражать не умеет. — Не помню, что еще было, — а что-то было.
5 января, среда. Получил уведомление, что моя первая лекция в академии 10-го и воспрянул духом. Но все-таки обдумывал ее вчера и сегодня. Трудный у меня будет нынче январь, да отчасти и февраль, — пока не кончу вещного права. Тогда отдохну немножко. А то сплошь всевозможные трудности. — Получил из переплета книги для великого князя, — следовало бы завтра их отправить. Но у меня


340
Дневник Б. В. Никольского
дел и без того по горло. — Днем были Шестаковы с разговорами о тетке, которую наконец выселяют из приюта. Слава Богу. — Письмо от Чичерина. Стихи убийственно слабы как стихи; но мыслей много. Форма подавлена мыслями. Какой-то рифмованный скелет замысла. Заметно подражание мне. Критика моего перевода убийственно слаба. Половины он не понял, половину переврал, а критерий спутал: то требует от меня дословного подстрочника размером подлинника, то требует передачи тона, то требует переложения стих в стих. Все это совершенно различные вещи. Я перевожу не форму, а дух и тон, но стремясь при этом к дословности, — конечно, ею всегда жертвуя духу и тону. — У нас нет ни одного курса, ни одного учебника, где бы вещное право было удовлетворительно изложено. Мейер731, Победоносцев732, Кавелин733, Шершеневич734, Анненков735, Дювернуа736, — не знаю, что хуже, кроме Дювернуа, конечно, хуже которого ничего быть не может.
6 января, четверг. Поехал Христа славить. Сперва к Вульферту. Чуть ли не поляк, если не жид «по-польски». Слащаво и подслеповато любезен. Напоминает Малешев- ского. Разговоры о правописании, о том, прилично ли писать «рецидива» вместо «рецидив» и пр. В общем ни то, ни сё. — Случевского не застал. — Дерюжинский мило и весело любезен. Мал ростом и ничего не обнаруживает. У него какой-то Арцыбушев. — Генерал Ушаков напоминает старика Бирукова. Старенький, плешивый, с тихим голосом, простой и скромный, как-то заунывно человеколюбивый генерал. Добрый и честный русский старичок. — Шендзиковский как будто был сконфужен моим визитом. Напоминает старика Харламова и в то же время как-то устроен по одному типу с Ушаковым. Это по-видимому установившийся военно-судебный тип: добрые, тихие, скромные, трудолюбивые, простые люди. Вообще мне показалось, что я в нескольких квартирах (у Шендзиковского, Абрамовича, Лыкошина) растлил девственные относительно всяких официальных визитов пороги. Конечно, девственные каждый по-своему. — Абрамович-Барановский не то жид, не то армяшка. Очень конфузился и стеснялся. Живет очень бедно. Говорил очень мало. — Панова не застал. — Кузьмин-Караваев не новость. Тверской земец в военно-судебном мундире737, соловьевец из «Вестника Европы» и Арсеньевского словаря738 Много апломба, картавая решительность тона, но вполне приличное обхождение. — Барон Остен-Сакен — видный генерал с красивыми седыми бакенбардами, учтивый и изящный с любезным самодовольством. Мягкий, светский и спокойно выслушивающий собеседника. Раскланиваясь, шаркает, — хотя, конечно, по-генеральски; но шаркает. Словом, светский генерал из русских баронов. Симпатичный. — Лыкошин — родственник Семевских. Беден очень, женат, есть ребенок, — славный маленький Вася. Квартира так неудобна, что я ему отрезал отступление и он принял меня как был — в русской вышитой рубашке. Впрочем, впечатления не осталось никакого. Как будто нигилистический душок, но введенный в человеческие формы полувоенною выправкою. — Хотел побывать у Грота, поговорить с Гриммом, но не успел, потому что всех заставал и времени совсем не удалось выгадать. Следовало бы и у Певцова побывать, — он мой законоучитель. Ну, да вот в воскресенье быть может удастся. — Озяб ужасно. У меня и без того третий день сильный насморк, а тут еще с 6-й линии из-за Среднего проспекта ехать на Тверскую в мороз при остром, едком морозном ветре. Весь окоченел, еле отогрелся дома.
7 января, пятница. Днем держал корректуру «Дуэли Пушкина»739 Звонок — Юшкевич. Облобызались, — credite posteri740 Но я на всякий случай был очень спокоен, хотя вежлив. Юшкевич же волновался. Я сначала не придал этому значения,


1900 год
341
но потом в душе отметил. Разговор имел вид допроса, как я устроился, сколько где за что получаю, какие у меня с кем отношения, какого я мнения о Гримме, о Петра- жицком, о Никонове. Так как допрос был иезуитский, косвенный, то я и принял меры. Выходило, что я нигде не устроился, ничего не получаю, а если что и имею в виду, то гроши, что у меня со всеми превосходные отношения, что у нас нет никаких партий на факультете, что я о Гримме превосходного мнения, что это благороднейший человек (он настаивал, что злой и завистливый), что Петражицкий превосходный догматик, что с Никоновым я почти не знаком. Вдруг спрашивает меня, отчего я писал о Покровском? Я говорю, что не желал оставить без разбора интересную книгу, касавшуюся темы, особенно меня занимавшей. — «А не то, что ты боялся в его лице конкурента?» — «Каким образом?» — «Да в Петербургском университете?» — «Да разве он сюда собирается?» — «Да не знаю: может быть».
— «Какой вздор! Он же профессор в Киеве, а у нас вакансии прочно заняты».
— «Могут очиститься». — «Ну, мало надежды. Ефимов и Гримм вовсе не собираются уходить». — «Могут умереть». — «Да, вот разве это! Но и тут столь же мало смысла, как в заподозревании меня тобою в таких гнусных побуждениях к разбору исследования по моей специальности». — «Я вовсе не говорю, что это я заподозреваю: я только слышал такую сплетню, которую здесь повторяли». — Вскоре разговор перешел опять на Гримма. Я думаю: погоди, негодяй, я тебя проучу. «Не знаю, — говорю, — что ты имеешь против Гримма. Я его искренно уважаю. Честный человек, не сплетник, не наушник, не забегающий интервьюровать и соглядатайствовать, под личиною приятельства выпытывать материал для мазурничества и обделыванья грязных делишек, — как его не отличить между другими? Конечно, это не много; но разве не лучше иметь немного, но почтенных свойств, чем много дрянных?»
— Закурил папиросу, выкурил, другую, встал, начал ходить по комнате. «Что, — думаю, — ты восчувствуй, дорогая, я за что тебя люблю»741 — Но в душе меня занял вопрос: соврал он или не соврал, — т. е. его ли это личное понимание моих побуждений написать разбор на Покровского, или действительно это чужая сплетня? В первом случае все понятно; но во втором я прямо считаю источником этой поганой клеветы Петражицкого: по крайней мере Мейендорф мне как-то говорил, что Петражицкий во мне особенно осуждает мою критику на Покровского и мое мнение, что Пергамент мою книгу не всю прочел. Если Юшкевич «слышал», то дело вполне ясно. Петражицкий очевидно понял меня на свой аршин: в моей критике увидел зависть; а Юшкевич понял этот отзыв на свой аршин: борьбу за штатное место. Но, конечно, все это проблематично, да и не было бы интересно, если бы не приподнимало немножко завесы над пакостным клеветничеством моего благожелателя и друга с Конюшенной улицы. Что за пресмыкающееся! — Ну, затем разговор коснулся моей рецензии в «Нов[ом] вр[емени]» на его «Намыв»742. Эта рецензия видимо составила эпоху в его жизни. Он твердит, что моя книга такова же, как и его. Я спрашиваю: «Так-таки никакой разницы?» Он как-то смутился, — однако, говорит, о ней можно то же сказать. Я говорю: «Так ты бы и сказал, — вон другие никто не сказал». — Не прошло нескольких минут — он заговорил о Гур- лянде, — знаю ли я его? — «Нет, понятия не имею. Впрочем, я одну его книгу знаю, а о другой читал отзыв Казанского743». — «А Гая744 знаешь?» — «Знаю». — «Какого ты мнения?» — «Да что же — ученическая работа... Мне Петражицкий говорил, что это какой-то озлобленный, неудачник?» — «Нет, я этого не нахожу... Он ведь в “Московских ведомостях” пишет». (Гм, думаю, так вот кем рецензия на Кривцова745


342
Дневник Б. В. Никольского
писана). — В общем хотя и было ясно, что рецензия в «Русском вестнике»746 писана Гурляндом, но вместе с тем был такой момент, что можно было заподозрить и участие в деле Юшкевича. — Вскоре распрощался, — я не удерживал и с женою не знакомил, хотя он и подговаривался. Прокурил мою комнату — точно нравственное впечатление в моей душе оставил. Потом и фортку открывал, и трубу открыл, — нет, пока печки не протопил не продохнуть было. — Потом была Ольга. Приехала Софья, которой муж747 прекратил содержание на нее да и на сына. Я объяснил, что второму ее послушание не помеха, — т. е. судом искать с негодяя. Но Софье деньги нужны, — я предложил устроить в «Исторический] вестн[ик]» и «Нов[ое] вр[емя]».
— Герасимова уволили без прошения с 5-ю детьми, младший в тифе. Дело темное. Похоже на то, что были взяточки. Он требует над собою следствия. — Мать простужена до сих пор. — После обеда был у Ал[ексея] Алексеевича] по делу о спектакле. Без разговора со стариком Сувориным не обойтись, иначе Гольмстенову дочку не пристроить. — От Суворина в баню, а потом держал корректуру. Так и не кончил, остановился на VII форме (всего VIII с четвертью). — Отправил свои книги великому князю.
8 января, суббота. Утром и днем кончил корректуру «Дуэли», обдумал окончательно завтрашнюю лекцию (хотя до сути дела все еще не добрался), написал письма Сувориным и Гольмстену. У Кати был Шершевский, причем он дословно подтвердил все, что я говорил о ее здоровье. Все, что врали Конев и Мартынов, оказалось сущим вздором и нелепостью. Отныне считаю себя великим врачом.
— Ужасно меня занимает, чем кончит Буллер. Уж не собираются ли буры пропустить его в Ледисмит и там запереть всю его армию? — Славное время. Легче дышится, читая о бурах. — Вот и все мои сегодняшние впечатления.
9 января, воскресенье. Утром писал всевозможные письма, а после завтрака составлял конспект завтрашней лекции. Были с визитами Платонов и Вульферт, встретились при уходе Платонова. Потом докончил конспект. По моему соображению хватит с избытком на два часа. Но увы, — при теперешних условиях только конспекты и могу составлять. Даже краткие наброски, как в первое полугодие, становятся невозможны. Гнать, гнать и гнать. А кроме того полагаю, что в следующем году едва ли мне удастся читать догму, — т. е. что не хватит времени готовиться. Впрочем, посмотрим, что дальше будет. До февраля, т. е. пока я не кончил вещного права, нечего и думать о каких бы то ни было работах, кроме лекций. Даже на «Смесь» времени едва-едва хватит. Ну, а с февраля станет значительно легче: тогда в академии пойду читать по готовому. — Кое-какие мысли были к моей теории владения, но теперь поперезабылись. Я очень устал сегодня, сам не знаю почему.
10 января, понедельник. Вступительная лекция в академии. Присутствовали только начальник академии и дежурный полковник Миклашевский. Моя аудитория —
27 	человек. Офицерики исправные, сидят смирно, слушают внимательно, серьезно, словечком не перекинутся. Хотя по правде должен сказать, что преимущество пред университетом не так велико, как я ожидал сначала. Правда, дисциплина, порядок, выправка; с другой стороны — все внимательны, все серьезны, один, как другой; но н[а]пр[имер] в университете меня слушают не только не с меньшим вниманием, но порою чуть ли не с ббльшим. Главное преимущество аудитории — военное доверие к профессору, к начальству вообще: прямо обратное в университете. Но, конечно, впечатление очень симпатичное. Кое-кто записывает — и очень толково: сразу отмечают переходы, новые отделы. — Я спросил Платонова, доволен ли он,


1900 год
343
не растянута ли моя лекция, достаточно ли сжатости. Он как-то уклонился от прямого ответа, но сказал, что во всяком случае лекция очень содержательна и что искусно взята самая главная и живая тема. Так как он несомненно был доволен, то я затруднился, как понять его уклончивость. Думаю, что это педагогия: не хочет особенно хвалить с первого разу. Пришел на вторую лекцию и тоже всю просидел. Во время перерыва приходил Кузьмин-Караваев по какому-то делу к Миклашевскому. Я ушел на минутку в залу; когда вернулся, они молчали: видимо, говорили обо мне. Уходя домой, я распрощался с Миклашевским и спросил его впечатление. Он уж откровенно рассыпался в похвалах. Так что в общем все было хорошо и исправно. — Получил «Romisches Strafrecht» Моммсена748 Пока только разрезал и кое-что просмотрел. — Был в магазине: стихотворения мои749 очень плохо идут; Шестаков750 идет гораздо лучше. Странно и обидно. Ну, да все не беда. Нельзя начинать с удачи. Лучше кончить удачею. — Дома застал окончание корректуры Кускова. — Утром, по дороге в академию, встретил на Гороховой великого князя, обогнавшего меня в карете. Раскланялись. — В академию на извозчике, из академии по Морской пешком в «Новое время», к Вольфу, к Филиппову за булками и в типографию занести корректуру «Дуэли». На конке от Эртелева домой.
11 января, вторник. «Нет, право, это просто непостижимо, сколько в нашей религии глубины, мудрости, величия». — «Да я вообще замечаю, что ты не без удовольствия приобретаешь о ней из разговоров со мною некоторые отрывочные сведения».
Побаливает голова и как-то расстроены нервы. Писал письма, переделывал «Воробья» Катулла751, пошел на собрание сотрудников. Были почти все. Неизвестно, почему Ал[ексею] Алексеевичу] с его штабом взбрендило праздновать юбилей на 24-й год. Провалили и решено просто чествовать шестого Касьяна; а юбилей до следующего года752 Сергей Николаевич рассуждал очень веско, здраво и умно, с большим авторитетом и толком. Выбрали комиссию для выработки плана чествования из Загуляева, Гея и Сыромятникова. Иначе говоря, выбрали Гея. Т. е. не этих собственно выбрали; но Ал[ексей] Ал[ексеевич], Буренин и Маслов отказались. — Накурили — смерть. Потом я поговорил с Розановым. Мне вовсе не нравится его фамильярность; но сегодня я счел излишним его осаживать; при более удобном случае не замедлю. Он сказал, что в «Торгово-промышленной газете»753 будет рецензия — сочувственная «Идеалам», несочувственная стихам. — Познакомился с Ромером. — Сегодня бы «Смесь» кроить, но сил человеческих не хватает. Голова болит от табачища, да еще и помимо того чувствую себя не совсем здоровым. А еще лекции не начались. Что же дальше будет?
12 января, среда. Обдумал лекцию к пятнице; завтра буду составлять конспект, причем намерен обокрасть Пахмана, у которого владение и собственность в общем изложены прекрасно (в смысле учебника)754. Вечером опять никто не пришел. Начал писать стихи на теперешнее счастливое настроение наше с Катею, но ничего не вышло, кроме звонкой рифмы общим — ропщем. — Мне кажется, что нынешний год будет годом общего нравственного успокоения. Дай Бог. Пора. От неудач я не отказываюсь, но не люблю однообразия.
13 января, четверг. Сегодня Катя решила внезапно крестить Ашеньку. Сама поскакала и за теткой, и к Мейендорфу, и к попу, и к доктору. Я тем временем писал завтрашнюю лекцию. Окрестили. Вечером приехал Бёрлинг. Он категорически сказал, что необходима кормилица. Как ни тяжело это мне, однако приходится взять. Теперь


344
Дневник Б. В. Никольского
лекция готова. Завтра постараюсь подробнее записать, теперь очень поздно, а мне в академию утром.
14 января, пятница. Прочел с полным успехом вторую лекцию. Познакомился с Косоротовым. Оказывается, это жидище из пархатых пархатый. Из начальства никого не видал. К величайшему своему удивлению встретил Арсеньева Коку. Он ужасен. У него лицо земляное, испитое, впалое, глаза полоумно-идиотские, вид какой-то растерянно-решительный, взгляд то бегающий, то застывающий, — словом, ужас. Тот ли это кругленький, беленький мальчик, которого я знал гимназистом? Только черкеска та же. Он, оказывается, уже второй год в академии. Надо полагать, ему негде было пристроиться. Но с другой стороны в академию попасть — надо серьезный сдать экзамен... Словом, загадка. — Странно, что я так сильно устаю от лекций. Вернувшись домой, я уже ничего не в состоянии делать, даже читать. Я знаю, что так только первое время бывает; но все-таки мне это неприятно. — Идя домой, встретил Ефимова у памятника Екатерины755 и потолковал. Он тоже переносит свой час на субботу 12-2. Надо все-таки завтра зайти в университет — узнать и посмотреть, что там делается. Кстати, мои 100 р[ублей] получу. — Сегодня бы мне «Смесь» было должно кроить, но сил нет. Еле-еле написал кое-какие письма и соорудил слезу о «Друге трезвости» Белогостицкого756. Я рад ему помочь и постараюсь устроить мою слезу и даровую рекламу.
15 января, суббота. Я снова запустил «Смесь» и просто не знаю, как с нею справлюсь. — Сегодня поехал в университет — так, посмотреть. О начале лекций, конечно, и речи быть не может. Зашел к ректору; он отослал меня... не к матери, а к дочери, и притом к его собственной, поговорить насчет Малого театра. Сперва зашел получить мои 100 р[ублей] подъемных. По дороге встретил Жижиленку. Тот сказал, что у меня есть какой-то гонорар. Справился — точно, имею получить за прошлое полугодие 3 р[убля] 96 к[опеек]. Значит, два каких-то студента на меня записались и деньги внесли. Я это принял за доброе предвестие. У входа еще меня встретил один мой жидок-слушатель и заявил, что они на меня записываются, ибо ректор не читает. Я сказал, что так и следует. — Получив деньги, на дом к ректору. Там меня накормили завтраком, а я утешал и обнадеживал юную дщерь Мельпомены и ее мать, т. е. не музу, а жену ректора. — Оттуда нанес визит Гроту — не застал. Оттуда на конке до дворца и навестил Чичерина. Чуть живой, еле движется; но едва меня увидел, как заспорил по всем пунктам. Уходя от него, встретил Ону и поздравил со вступлением в законный брак. Оттуда к Вольфу, где выплатил условленные 100 р[ублей], в «Нов[ое] вр[емя]», где ничего нового, кроме слухов с биржи о каком-то новом чудовищном поражении Уоррена757, и в редакцию. Сдал слезу о Белогостицком; Розанов ко мне липнет с любовью неукротимой; а я его не люблю. Ал[ексей] Алексеевич] придумал недурно: он запросит у союза подтверждения, что союз не признал приговора третейского суда в части, касающейся Ал[ексея] Сергеевича], и тогда вызовет комитет на суд чести при союзе. Мысль очень недурная. Хотя все-таки было бы лучше в суд правительственный. — Там вот поймал меня Розанов с глупыми разговорами. К нему в комнату еще пришел Энгельгарт, — тоже мне не внушающий доверия субъект. — Затем домой. Надо бы «Смесь» кроить, но сил не хватает. А надо: иначе просто беда.
17 	января, понедельник. Вчера принимал отдающих визиты. Первый — Шенд- зиковский. Очень скромный, простой, милый и симпатичный. Он мне очень понравился. Рассматривал подробно мою библиотеку. Жена Пимена была у них долго


1900 год
345
в семье, так что его семья была на свадьбе (единственными гостями). — Когда Шендзиковский уходил, приехал Ушаков. Вообще все говорили больше всего
о 	моей библиотеке, особенно старики. Впрочем и на всех она произвела весьма внушительное впечатление. С нее начинались все разговоры. — Вскоре после отъезда Ушакова приехал Бёрлинг к Ашеньке, а ко мне за ним Кузьмин-Караваев. Он казался еще более склонным симпатизировать мне; но быть может это только казалось. — После всех приехал Остен-Сакен. Не скажу, чтобы сей бравый барон выдавался умом; но очень воспитанный человек. Был до крайности любезен и говорил много очень лестного. Все это искренно, со стариковским доброжелательством к молодежи. При нем пришел и Володя Саломон, но к Кате. Впрочем, и я его видал. Вечером и обдумал, и составил, и написал сегодняшнюю лекцию. Лег во 2-м часу. Сегодня позавтракал у Шестаковых, где разговоры единственно о тетке. Там было вино и — главное — чашка кофею: яд. Весь день очень возбуждены нервы. Позавтракав, в академию. На первой лекции попросился быть Миклашевский. С лекции в кн[ижный] маг[азин], где встретил С. Н. Рассказ о комичном столкновении с Геем по поводу собрания по вопросу о чествовании 6-го Касьяна. — Из маг[азина] зашел поздравить ген[ерала] Рудановского с новым назначением758 Купил булок у Филиппова. Визит Саломонам. Там обед, не говорят, какой. Не чествуют ли Соловьева по поводу избрания в академию? Позорное избрание. Великий князь, прости ему Боже, глуп как ситный хлеб. Академия становится филиальным отделением «Вестника Европы». Кусков говорит: «Да неужели он не понимает, что такое “Вестник Европы”?». — Я отвечаю: «Надо полагать, что он вообще многого не понимает».
— 	Наконец домой. Дочке как будто лучше, но у Володьки опять сильный жар. Преследуют нас болезни без передышки. — Но и устал же я! — После обеда через силу кроил «Смесь». С. Н. отбирает от меня некрологи. Я очень рад облегчению труда, но жаль. Некрологи я вел вовсе не бесцветно. — Завтра должен кончить «Смесь», быть у С. Н., обедать у Шест[аковых] (именины Матильды), — а о лекции не придется и подумать. Заступи,1 спаси, помилуй и сохрани нас, Боже. Просто беда.
18 	января, вторник. Утром писал нужные письма. Днем кроил «Смесь». Обедал у Шестаковых. К обеду было 3 японца, супруги Чикалевы с дочерью, молодой Балк, тетка; вечером приехали Стюрлер и Вестман (сестры) и Радловы (супруги), а также меньшая девчонка Чикалева. Было очень вяло и неинтересно. Сели играть в карты — но мне надоела эта процедура. Кроме того меня оскорбляла роль шутовки, которую там играет тетка. Я сделал даже маленькую демонстрацию против Чикалева (вполне вежливо); но он, кажется, не понял. Ушел я до чаю — скучно там; а у меня дома много дела. «Смесь» так и не успел кончить: а завтра надо лекцию к четвергу готовить, — но вечером гости. Мудрено. Вообще мне придется прожить очень мудреные 20-25 дней (пока не кончу вещного права в академии). — Заезжал к С. Н., но не застал его. — Какие противные эти японцы! Удивительно поганое племя. Вообще перед этими желторожими только и сознаешь, что такое христианская культура. В области частной жизни для них нет подвигов, — нет идеальных задач. Жрать и срать душою, как и телом, — вот их нравственный быт. Японец добр только если добр, а не потому, чтобы считал своим долгом быть добрым.
1 Далее в тексте зачеркнуто: сохрани.


346
Дневник Б. В. Никольского
20 января, четверг. Вчера кончил «Смесь» и так был утомлен, что днем не в состоянии был ничего делать, а вечером пришел Кусков, сидевший до 3-го часу ночи. Пришлось импровизировать сегодняшнюю лекцию. Но тема настолько интересна и столько думал над нею раньше, что импровизировал безо всякого труда. Однако устал еще больше. Домой пешком, только посидел у Колесова, съел
2 	пирожка у Филиппова и зашел к Саломонам со справкою Саше об авторе статей о Сахалине759. Пообедали очень рано и я свалился спать. Выспался, но уж не в силах был основательно готовиться и завтра буду моим офицерикам просто пересказывать Пахмана своими словами, — верней, импровизировать. — По моему подсчету, мне в академии вещного права не кончить раньше 11-го февраля. Как я поспею прочесть остальное — решительно недоумеваю. И то еще я нынче свободен от залога760: а то и совсем беда была бы. — Но какая это утомительная вещь — лекции! Мне говорили, что один курс готовить — тяжело, так что человек совсем разбит; каково же мне — начинать чтение лекций разом двумя курсами? А скоро еще практические занятия, черт их подери, — совсем беда. До окончания вещного права, т. е. до масляницы, я совсем несчастный человек. О Фете и думать нечего: едва ли успею к нему притронуться до Пасхи. По крайней мере надежды на это очень мало.
21 января, пятница. Прочел две лекции, — первую хорошо, вторую очень плохо, о чем весьма сожалел, ибо ко мне набрались сегодня какие-то посторонние слушатели, — видимо, проверить слухи. Сегодня же выдавали деньги и я получил мои кровные 41 р[убль] 66 коп[еек] с чувством глубокого нравственного удовлетворения. Это был не долг, а заработок. С 1895 года это случилось чуть не впервые. Кроме того, вернувшись домой, я мог отдохнуть, ибо завтра нет лекций и вообще никаких срочных гонок. По дороге зашел к М. И. Ш. узнать, что тетка. Там ничего не знают. Глупая старуха! Чем это у нее кончится? — NB. Я все хотел записать и все забывал. Прошлую субботу, идя в университет, на углу Б[олыыой] Морской наткнулся на Дювернуа. Он ехал на извозчике, но столкнулись мы ближе, чем если бы встретились оба пешком. Дювернуа встретился со мною глазами, — заерзал, замялся, — но я не кланялся и смотрел ему в глаза, покамест он не отвернулся. Не думаю, чтобы старый негодяй чувствовал себя особенно приятно. — А потом встретил Волкова, который заявил, что должен быть у меня в среду, — не назначив, в которую.
— 	В университете надо поторапливаться с курсом. Нынче я хочу в два часа отделать отношения родителей и детей, союз родственный и выкуп родовых имуществ761 Конечно, это будут только общие очерки, без фактической стороны дела. Но тогда опеку и попечительство можно будет кончить тоже часа в 2, maximum в 4, и перейти к наследственному праву, на которое мне остается всего 6 или 7 лекций по 2 часа. Но я хочу кончить во что бы то ни стало. — В воскресенье диспут Дьяконова, на котором я хочу быть. Могут произойти весьма интересные пререкания. — Беспокоит меня вопрос, как быть с чтением лекций в следующем году. Если мысль о доцентуре придется оставить, то я должен объявить курс по догме римского права. Тогда придется очень усиленно готовиться. И вот — вопрос: как это все у меня выйдет? Хватит ли сил? — Конкурировать с Гриммом я могу именно потому, что читаю гражданское право на 4-м курсе: студентам придется у нас обоих держать государственный экзамен. А все прочее — в мою пользу. Но, повторяю, мудрено все это. Если бы сдох проклятый пес Дювернуа, я мог бы отлично устроиться, даже получить исправляющего] должность] профессора и курс в лицее; но этот негодяй всегда всем все назло и в подвох делает. Во всяком случае необходимо мне свести


1900 год
347
знакомство с Кауфманом. Тут кстати пригодится и Саломон, и С. Н., — так что едва ли мне Вальтер окажется помехой, который, как я полагаю, тоже имеет в виду лицей. Ну, да там как бы ни было, а у меня намечено несколько пунктов: Публичная библиотека, доцентура, догма; в случае чего — экстраординатура и лицей. Надо все брать, что дают; потом выяснится, что лишнее.
22 января, суббота. Сегодня готовил лекцию к понедельнику — и приготовил, но очень плохо: у меня все болел живот и потому голова. Я эти дни приналег (вновь выписал) на боярский квас, — и убедился, что эта марка не про меня писана.
— Днем была Мика с неистощимыми разговорами про своих японцев. — Если не очень устану на диспуте, то постараюсь завтра переработать лекцию; но успею ли?
— Надо сознаться, что мои лекции по вещному праву из рук вон плохи. Повторения, недомолвки, пробелы, полное отсутствие системы (ради программы Гольмстена) и общей идеи, — словом, из рук вон плохо. Жду с нетерпением окончания вещного права, так как брак у меня и обдуман, и изложен очень недурно. Прочее плохо. Вероятно, всего слабее будет наследственное право, хотя там мыслей у меня бездна; но все мысли общего характера; между тем нужны и детали. — Из области вещного права я с интересом думаю о способах приобретения собственности, хотя сомневаюсь, чтобы мне удалось изложить их как следует. Вообще, в изложении вещного права я совершенно покинул мою мысль о взгляде на вещь, как основание теории, а по необходимости, держась чужой программы, держусь лица, т. е. субъективного начала.
23 января, воскресенье. Был на диспуте Дьяконова. Диспут бледный и бесцветный. Ни Сергеевич, ни Латкин не явились; зато историки, особенно молодые, были в полном сборе. Возражали одни официальные оппоненты. Ивановский — прилично, толково, но расплывчато и робко. Его возражения мне все показались очень дельны; но он все время имел вид побежденного. Напротив, Гессен говорил неясно, плохо, неопределенно, мычал, искал выражений, плодил материю и городил чепуху. Ну, и «талантливый» приятель Петражицкого! Бездарность хуже Свешникова. — Был Петражицкий. Сидел против меня и боялся на меня взглянуть; а я его рассматривал. Наконец взглянул — я ему кивнул. Он тоже кивнул с какою-то улыбочкою приветливой гадюки; но потом отвел взгляд и вообще боялся на меня смотреть. Был Дювернуа; но этого я изводил: он сидел рядом с Гриммом; я упорно смотрел в пространство между ним и Гриммом; Дювернуа старался не замечать, победоносно посматривать на меня, принимать иронический вид, — но я упорно смотрел в промежуток с идиотски-непроницаемым выражением. Наконец старый мерзавец по- видимому смекнул, что над ним издеваются. — Сам Дьяконов показался мне симпатичным, но не даровитым. — Публика собралась видимо в надежде на возражения Сергеевича — и ошиблась. Но после диспута Дьяконову закатили горячую овацию, — это уж видимо по адресу Сергеевича. Глупо и досадно. Из диспута нечего делать балаган. — Видел моего слушателя Благовещенского — поговорил с ним, спросил, довольны ли они, достаточно ли наглядно мое изложение. Он говорил, что они более чем довольны и что изложение мое — по крайней мере с внешней стороны — не оставляет желать ничего лучшего; что они в Гольмстене очень разочаровались, а мною напротив сверх ожидания довольны. Я спросил, не хотят ли они немного заняться казуистикой? Он ответил, что в весеннем полугодии едва ли найдутся желающие, особенно если после 2 часов: после строевой службы им до крайности утомительно высиживать лекции — по 4 ч[аса] в день; вот если бы вечером — но и то не весною. — Видел много народу: Лапшина, Полиевктова,


348
Дневник Б. В. Никольского
Чечулина, Преснякова, Сильванского, Волкова, Евангулова, Пиленку, Жижиленку, — словом, всякие народы. Филиппова. Соллогуба. Еще кого-то. — Устал сидеть страшно в духоте. Домой пошел пешком. Сперва в магазин, где видел Конского. Потом на Невском встретил у Садовой Крылова — проводил до магазина. Потом догнал Б. Васильева — дружески болтая проводил до Знаменской. Оттуда к Филиппову за булками и пешком по Литейной, Итальянской, Надеждинской и Кирочной домой.
— 	Да, еще: в «Торг[ово]-пром[ышленной] газ[ете]» рецензия Шестакова на мои стихи762. Неубедительна рецензия; но все же я ждал худшего. В стихах-то моих он ни шиша не понял, — даже в форме, не говоря уже о содержании. Вообще говоря, я не жду оценки ни от кого. Еще разве Буренин мог бы сделать несколько дельных замечаний; но плоха надежда и на него. — Вечером бандероль — тетрадь стихотворений. .. Аполлоныча! Выбор — ниже всякой критики; исправлениями он очень испортил даже удачные пьесы; напечатано — нельзя безвкуснее. Надо написать рецензию. Странно: у него положительное дарование, а между тем в этой тетради все очень плохо. — Ну, очень устал я; а завтра лекция. Будьте здоровы. — Да: купил Горского-Платонова по поводу схватки Лебедева с Добронравовым763 Очень симпатично и любопытно, хотя болтливо и утомительно. Прелестны стр[аницы] 110- 113 и 127-129. Я чуть не до слез был тронут тем чудесным духом, которым они внушены и проникнуты. Вот истинно наставническое отношение, истинная любовь к ученикам, праведная гордость их успехами, благородная память и духовная связь школьной семьи! Возможно ли, мыслимо ли что-нибудь хоть подобное в университете? Увы! Профессора и студенты... Это газета и читатели. Ни доверия, ни корпоративного духа, ни общения, ничего. Счастливо духовенство! У него есть свои любимцы, свои излюбленники, которыми оно умеет гордиться, которых умеет ценить и чтить. А мы! Жалкий мы сброд! Никто никого не знает, да и знать не хочет; в мальчишеских мозгах уже неизлечимый сифилис журнальных направлений, в профессорских мозгах — прогрессивный паралич на той же почве... Если бы эти строки попались юноше из духовных, — пусть не идет в университет, пусть дорожит своим сословием, академией и семинарией, с их высокими вековыми преданиями, с их благородным, целомудренным, чистым и подвижнически-трудовым духом! Что это за сокровище! — Вот только в нашей Военно-юридической академии вижу я нечто подобное, — нечто однородное. И до чего это окрыляет, воодушевляет! Как стоит жить и работать в такой атмосфере!
24 января, понедельник. Позавтракал у М. И. Ш. — там разговоры о тетке, точно кошмар. Оттуда на лекцию, которую прочел весело и живо. Офицерики были очень довольны. Благовещенский интересовался опровержением социалистических воззрений, Гладков вопросом о выходе из подданства. Вообще, видно было, что моих мальчиков разбирает. Вот погодите, дайте только попасть на семейное право, — вот где вы меня послушаете. Коли студенты на четвертом курсе у меня порою в азарт приходят, так что же с вами будет? — У нас была Ольга, рассказывавшая о приключениях Софьи и своих (на заседании философского общества и сегодня в редакции со статьею). — Я себя дурно чувствую эти дни. И это не усталость, а какое-то общее недомогание. Усталость тут дело десятое.
25 января, вторник. Приготовил целиком лекцию в академию и очень ею доволен. Это мой экзаменный вопрос — экспроприация764 — Но ужасно бессистемны мои лекции. Ничего не могу поделать. По-видимому, лучше всего было бы теперь же изложить права на чужую вещь; но уж так и быть, кончу сперва собственность.


1900 год
349
Мне достал Миклашевский на время конспект Гольмстена. Убийственно скудно, а кроме того и взгляды Гольмстена мне представляются по меньшей мере рискованными. Я понимаю, что после таких лекций офицерики увлекаются моими чтениями. Ведь они вообще не избалованы: Яроцкий, Вульферт, Гессен, Гримм, Гольмстен, — все это не ахти какие лекторы; а среди университетских я во всяком случае занимаю не последнее место, несмотря на то, что младше меня на юридическом факультете только Распопов и Боровитинов.
27января, четверг. Вчера очень дурно себя чувствовал; днем болела голова, вечер продремал, ибо никто не пришел к моему счастью. Обдумал лекцию плохо, только в общих чертах. Сегодня отправился. К удивлению моему 7-я аудитория была полна и все мальчики исправно сидели на своих местах. На вторую лекцию набрались еще и слушатели Распопова (он читал только час), так что жара и духота была нестерпимая. Слушали очень внимательно и даже с интересом. Аплодировали оба раза, хотя без особого воодушевления, а так, — succes d’estime1. Но многие выразили желание заниматься, писать рефераты и пр. Вообще, видно, что первый курс: есть некоторое доверие, неопытность, есть желание быть большим, не- гимназистом, и заниматься по-студенчески. Это более благодарный и милый материал, чем четвертый курс. — Вот что-то будет в субботу: второй курс — самый дрянной и противный. Притом у них нет экзаменов и стало быть нет непосредственного интереса в практических занятиях. Наконец, та беда, что на 2-м курсе все записываются к Грибовскому, так что норма переполнилась и прочих принудительно записали на римское право: это не обещает мне особенно приятной аудитории.
— Но — le vin est tire, il faut le boire11. — Затем прочел — также экспромтом и безо всякого конспекта — лекцию 4 курсу. Видимо были также довольны; один так даже раскис и стал разговаривать: оказалось, он писал сочинение об обязанностях родителей и незаконных детей, — и моя теория родительской власти, как последствия родительских обязанностей, совершенно перевернула все его мысли, в том смысле, что он именно это и думал, да не мог ни до чего додуматься. — Сегодня взял с собою завтрак ввиду четырех лекций подряд и оттого сравнительно очень мало устал. — Из университета зашел к Чичерину — отнес ему мои старые стихотворения. Там встретил ненадолго С. В. Чичерину. Разговор с ним о моих стихах. Много верного, правильного и меткого. Он особенно меня порадовал своим наблюдением, что все мои стихи, все эпитеты, все, что наиболее во мне характерно, носит на себе следы классической школы. Это именно моя мечта, чтобы это во мне почувствовали, за мною признали. Потом он очень типично сближал мои стихотворения с Бертран-де-Борном. Вообще мне было удивительно приятно слышать хоть и пристрастный и односторонний, но умный и сочувственный разбор своих стихов. Это со мною впервые случается. — Оттуда в магазин, где встретил С. Н.
— Затем домой. — И поверите ли, что у меня устали... ноги? Но только ноги устали, хотя в университет я весь путь совершил на конке и у Чичерина и на двух последних лекциях все время сидел. — Ну, завтра в академии лекция об экспроприации, от которой я жду серьезного впечатления. — Без меня у нас была тетка, которую прижимает Лёсик и которая, по-видимому, собирается на меня с новым
I Умеренный успех (фр.).
II Вино налито, надо пить (фр.).


350
Дневник Б. В. Никольского
кровопусканием. — Смешно было видеть волнение бедняги Распопова. Когда я ему сказал: «Ну, что же, пойдемте, — пора!» — то он весь побледнел, заметался, потом замер, — и наконец пошел. Напротив, я — ни малейшего волнения не испытал. Теперь уж я почти не различаю аудиторий относительно волнения; я их различаю только по степени и качеству внимания, с которыми невольно совпадает мое воодушевление. Вот, посмотрим, как-то у меня вообще пойдут практические занятия.
28 января, пятница. Утром в академию, где кончил ограничения собственности и очень ясно и наглядно изложил экспроприацию. Лекция была на редкость удачна в смысле педагогическом, хотя для красноречия поприще было очень тесное.
— 	В магазин, где видел Коломнина, Тычинкина, Афанасьева, Розанова. Получил расчет по чужим квитанциям за «Поэт и читатель». Немного, но и то спасибо. «XII т[аблиц]» в дешевом издании были вчера куплены в числе более 10 экземпляров]. И то хлеб. — Купил булок, пошел до конки, — гляжу, у Трусова опрятный экземпляр] немецкого перевода Corpus Iuris765, 7 т[ом], 5 р[ублей], а рядом еще более опрятный Ливий Вейссенборна766 за 6 р[ублей]. Сторговал вместе за 9 р[ублей] и чрезвычайно доволен удачною покупкою. Экземпляры превосходные. — Метель такая ужасная, что не дойдя до конки взял извозчика. — По-видимому мне удастся еще 7-го числа кончить в академии вещное право: а это выгода двух часов на семейное право! — Завтра самое рискованное в этом полугодии дело — начало практических занятий на 2-м курсе: удастся мне их заинтересовать и увлечь или нет? Конечно, мне очень выгодно иметь таких конкурентов, как Ефимов, который всем по горло надоел, и Распопов, который, по-моему, едва ли может рассчитывать на успех или симпатии.
29 января, суббота. В ночь заболела правая ступня, под самым желваком на наружной стороне. По-видимому вытянул маленькое сухожилие: у меня скверные сапоги, необходимо заказать новые. — Явился в университет, встретив по дороге Ефимова. Мои предчувствия сбылись: на занятия ко мне явилось четыре человека. Я ничего не имею против: именно при такой аудитории занятия всего лучше идут; но как быть с зачетом? Если ко мне явятся целою толпою требовать зачета, я должен буду отказать; а Ефимов и Распопов не откажут: выйдет история. Пока нет экзамена на 2-м курсе, не может быть никакого смысла в практических занятиях. — Вечером дремал. Это и все мои впечатления. — Но мои слушатели (на первой лекции было 4, на второй один ушел, но зато явились два другие, посещающие мои лекции по семейному праву) казались мне очень живо заинтересованными. Вот посмотрим, что будет на следующий раз. — Распопов говорил, что к нему никто не пришел. Не врал ли? Напротив, у Ефимова было не меньше человек 30-40. Но с другой стороны пожалуй к Распопову и правда никто не явился. Спрашивается в таком случае, чем же все это кончится? — Эх, то ли дело мои офицерики! Одно утешение.
30 января, воскресенье. Совершенно не подготовлен к завтрашней лекции. Началось дело с того, что утром является неизвестный мне человек, рекомендуется присяжным поверенным Одарченко. Желает стать магистром и обращается ко мне за советом, как поступить. Я дал ему все нужные указания, объяснил, что такое программа, как надо готовиться и пр. Особенно рекомендовал обойти Дювернуа и просить Гольмстена. Он мне показался неглупым, упорным хохлом, хитрым, подозрительным и поверх всего этого — грубовато-наивным. Это типично хохлацкая комбинация. Спросил его, кто его ко мне направил? Ясно не сказал: сам, мол, решил, да и студенты о вас говорили и пр. Не знаю, был ли у Дювернуа; но был


1900 год
351
несомненно у Гольмстена. Ну, мне все равно. Возможно, что его Гольмстен ко мне направил; а пожалуй и Дювернуа; а всего вероятнее — что он просто обходит здешних цивилистов по очереди. Впечатления «подосланного» он на меня не произвел. — Едва позавтракал — Грот. Симпатичный человек, но что за слюнявая жевака! Мямлит, тянет, мычит, — и говорит что-то бесконечно вялое, бесконечно бледное. — Вскоре после его ухода — Гримм. Толковали обо всем вообще и ни до чего не договорились, — обо всем, конечно, из области университетских дел. Позавидовал Гримм моей удачной покупке немецкого Corpus Iuris. — Ушел Гримм — недолго спустя Саломон. Тоже разговоры общего характера, без новостей и чего- либо интересного. — Вечером сел за приобретение права собственности — но было поздно. Мыслей нахлынуло много, но еще надо в них самому разобраться; а тут 10-й том767, тут Пахман-Гольмстеновские идеи, — конца-краю нет. Так и махнул на все рукой. Сымпровизирую завтра какой-нибудь взгляд и нечто. Будет и хорошо, и содержательно; а досадно только, что времени не хватает, никуда и ни с чем не поспеваю. Одни клочки какие-то остаются. В следующем году все это, конечно, постепенно дополнится и выровняется; но теперь досадно. Впрочем, если придется читать догму, тогда едва ли что и выровняется: догма все поглотит. Но — посмотрим. Во всяком случае досадно, что множество обязанностей так несносно разрознивает и труд, и мысли.
31 	января, понедельник. Позавтракал у М. И. Ш. Там разговоры о тетке наполняют все их существование. Просто хоть не ходи к ним. Сущая беда. А тетка видимо до конца запуталась и изолгалась. По-моему, теперь нечего вмешиваться в ее судьбу. Надо, чтобы она оказалась в безвыходном состоянии и поневоле сказала правду, в чем дело во всей этой истории; а без крайности она все равно будет лгать. Я посоветовал М. И. съездить к Лисянскому и разузнать, в чем дело. Она с восторгом ухватилась за эту мысль и решила сегодня же съездить. Все-таки мы хоть что-нибудь узнаем.
— 	Оттуда читать лекцию. Читал неважно, хотя горячо. Было много зевавших; хотя зевали благонамеренно, как вполне позволительно в понедельник. На второй час явился Платонов. Во время перерыва офицеры обступили и расспрашивали меня о разных разностях. — В магазине встретил С. Н., который сказал, что я очень плохо выгляжу. Весьма вероятно, потому что я устаю и не имею отдыха. Едва кончу лекции — корректуры «Дуэли», Фет и пр.; вот разве на Пасхе вздохну спокойно. Зато после Пасхи — экзамены: новое утомление. Только после экзаменов настанет кое-какая свобода. Но тут диссертация. Хотя, конечно, диссертация уж не теперешняя гонка. Разумеется, и это не отдых. — Затем заказал себе у Вейса две пары сапог. Дорого, но по крайней мере надеюсь, что будет хорошо. — Дома пришла Евгения, но Катю не застала и беседовала со мною. — Вечером ставлю себе prove^al1. Давно чувствую в этом настоятельную необходимость. — Завтра буду готовить лекцию в академию и выбирать темы для рефератов по «XII таблицам». — Мне удивительно отрадны письма Чичерина768. Вот истинный читатель. Я с ним и не согласен, и ясно вижу его преувеличения, односторонности, недоразумения, — но я очень счастлив, что имею такого читателя. Это великое утешение.
3 	февраля, четверг. Что было во вторник? Во вторник я обдумывал завтрашнюю лекцию в академии и не особенно важно ее обдумал. Тогда же придумал темы для
1 Провансальская клизма (фр.).


352
Дневник Б. В. Никольского
рефератов по «XII т[аблицам]». — Вчера начал готовить сегодняшнюю лекцию и отчасти ее обдумал и приготовил, но был прерван Георгиевским. Ужасно противный субъект, черт его дери. Он видимо мечтает попасть в «Нов[ое] вр[емя]» и терпит неудачи. — Потом я думал и читал дальше — Случевский В. Медоуст Медович, так густо засахаренный, что не верится, чтобы он был умен; а между тем надо полагать, что не глуп. Ведь даже Собакевич говорил, что ему н[а]пр[имер] лягушку хоть засахари, а он ее ни за что не съест. Сидел почти час. Вечером я успел еще кроху сделать, — но пришли гости, Конев и Мейендорф. Первый ушел по-людски, второй сидел до 2 ч[асов]. Говорили о Чичерине. Мейендорф впервые подробнее меня посвятил в тайны его организма и высказал свои подозрения, что бедный Егорий с отчаянием, отвращением и презрением к себе самому употребляет в задницу гадину Кузьмина, который, оказывается, очень популярный пассивный педераст. А у Чичерина врожденная болезненная страсть к мальчикам. Не знаю. Я верю, что Кузьмин гадина и развращает Чичерина; но Чичерин не похож на педераста. Я все- таки немного знаю эту породу людей. Чичерин может стать фанатиком этого дела, но пока мне кажется он еще держится. Но мне его жаль до глубины души. Я покаялся Мейендорфу, что дал Егорию своего Катулла и решил во что бы то ни стало сегодня эту педерастическую оргию769 отобрать. — Ну, сперва практические занятия. На рефераты записалось 10 человек. Недурно. Народу было очень много. Окружили, разговаривали, советовались, расспрашивали, — вздохнуть было некогда. Жаловались, что в университете нет «XII т[аблиц]». Я обратился к Гольмстену — немедленно выписали 50 экземпляров]. Много: когда столько в университете, то никто в собственность покупать не станет. Но я не подумал об этом в первую минуту. А все другие профессора жалуются либо на то, что к ним никто не ходит, либо на то, что им делать нечего: не знают, за что взяться. Сергеевич меня расспрашивал. Идея пробного экзамена ему очень понравилась: «Я, — говорит, — у вас эту мысль заимствую, — можно?» — «Пожалуйста». То же и Гримм в воскресенье моею идеею заразился. Сегодня Распопов меня расспрашивал и тоже хочет попробовать. Насколько я могу судить, из римского права у меня одного идут (если можно о
2 	лекциях сказать «идут») практические занятия. — С рефератами так меня замотали, что я послал сказать 4-му курсу, что не могу читать первой лекции, а буду только вторую. Кое-как закусил и прочел — черт знает что. Мальчики были в восторге. Сидят, раскрасневшись, смотрят на меня блестящими глазами, не смеют даже переглянуться, — у нескольких даже слезы подступали к глазам. Тишина — чуткая, жаркая. Я им объяснял идею семьи, как нравственного учреждения, по поводу родовой связи и выкупа родовых имуществ. Впечатление очень сильное. Во всяком случае кончил выкуп и следующую лекцию посвящу целиком опеке, чтобы кончить к маслянице семейное право, а в посту взяться за наследственное. Добре. — Коля Оболенский вручил мне свой фельетон. Я только что просмотрел. Жидко. И даже не особенно грамотно писано. Только изложение недурное. Но это при беглом просмотре. — После лекции 4-му курсу меня снова задержали студенты и только в 3 часа я освободился. — Пошел к Чичерину, где отобрал Катулла. Но он и С. В. меня задержали разными разговорами до Уг пятого. От них в магазин, к Вольфу и на конке домой. Устал — до безобразия. Легко сказать: я говорил от 10 до 5 с небольшими перерывами в общей сумме не больше часа, т. е. около 6 часов. Тут устанешь. Но весело. Зато уж готовить завтрашнюю лекцию — немыслимо. Голова не действует. А тут еще завтра обед у Мики, утром в субботу в университете пере-


1900 год
353
говоры со студентами о реферате... Наибольший успех имела тема «Виндикация770 по “XII т[аблицам]” и “Русской Правде”». — Явился еще прошлый раз поляк- студент — Керсновский: хочу-де специально заняться римским правом. Я сперва подивился — а сегодня он мне объясняет, что его цель — энциклопедия права. Гм! Это стало быть ученик Петражицкого. Не могу не похвалить за путь, которым он ведет своих учеников; но не типично ли, что этот ученик — инородец и притом поляк? Сомневаюсь, чтобы между русскими нашлись у него приверженцы. Инородцы — да, особенно поляки и жиды; но и только. Конечно, и русские всякие бывают. — Что-то еще было, да все забыл. Совсем размяк.
5 	февраля, суббота. Вчера прочел с одушевлением и успехом лекцию в академии, зашел в магазин, купил булок и у Трусова за 75 коп[еек] Оршанского, «Исследование]
о 	сем[ейном] и обычном праве»771 Обедать к Мике. Там 2 Шестаковы, Сугимура и dame Hertzfeld1. По всему судя блядище непомерное. Заигрывала со мною самым бойким образом. Но я был неразговорчив. И без них говорю довольно. Вообще было очень вяло. Играли в карты. Пешком домой. Дома лег спать. А до обеда готовил справки моим докладчикам о виндикации. Сегодня приехал к 9 ч[асам] в университет. Из шести записавшихся не пришел один только; прочие пришли и видимо заинтересовались делом. Бойчее других и способнее кажется Тимченко; благовоспитанно-молчалив и очень солиден барон Штакельберг; прочие не так. Но — посмотрим, что у них выйдет. Я их очень старался воодушевить и по- видимому воодушевил, возбудил соревнование и вообще желание. Говорили мы с ними почти 2Уг часа и разошлись хорошими товарищами. Но по дороге меня ловили разные студенты, так что я только11 в 12 ч[асов] без 10 мин[ут] взял в руки пандекты772, чтобы готовиться к практическим] зан[ятиям]. Но едва попал в юридический кабинет, как меня ухватил Чиркин, Коля Оболенский, еще кто-то. Прямо с разговора вошел в лекторию, — там Петражицкий, Яроцкий, Распопов. Со всеми раскланялся, причем Петражицкий страшно стеснялся и робел; я с ним не вступал в разговоры. Да: вхожу в лекторию — там сидит Дювернуа. Я свернул в сортир. Он в это время ушел. Иду наверх — он в шинельной сидит справа у окна со студентом. Столкнулись лицом к лицу. Нечего делать, я поклонился. Он вскочил, раскланялся, спросил, как мои занятия, — я поблагодарил, ответил, что ничего, и пошел. На практических занятиях было человек 12-15, причем я сделал опыт с наводящими вопросами. Опыт вышел недурно. Сначала стеснялись, мялись, но постепенно вошли во вкус и под конец даже с интересом обдумывали вопросы и отвечали. В общем невежество — поголовное. Никто не знает, что мужу принадлежит собственность на приданое, никто не знает, что плоды приданого не подлежат реституции etc. Жалко просто их слушать. Не знакомы с основными понятиями. Отрывочные же знания кое у кого есть. Во время перерыва пошел закусить. Тут поймал Распопов. Попросил позволения быть и потолковать о занятиях. Я звал в среду. Кое-как закусив, пошел на второй час. Сперва было мало народу (кое-кто запоздал), но постепенно собралось человек до 30. Наводящие вопросы перешли в разговор на темы семейного права и коснулись судьбы детей при разводе. Я им изложил мою теорию обязательной опеки литигиозных детей773 Очень заинтересовались. Я им рассказал развод Мейера
I Госпожа Харцфельд (нем.).
II Далее в тексте зачеркнуто: без 10 м.
23 Зак. 3719


354
Дневник Б. В. Никольского
с Золотаревой, развод-свадьбу Рамзай-Йорк. Но под конец заявил, что хоть мне и очень приятно так беседовать, но это уж выходят не практические занятия по римскому праву, и потому впредь мы отвлекаться не будем. Они меня облепили: нельзя ли продолжать и урегулировать такие собеседования? Вообще человек 10 по очереди меня ловило с разными расспросами, разговорами и т. д. В итоге я с 9 ч[асов] утра оставался в университете до 3. Но мне было очень весело. Я видел и чувствовал живой рост моего влияния и студенческих ко мне симпатий и доверия. Особенно радовался я доверию, встречая его даже в либерально-инородческих мозгах. Иной и спорит, и улыбается в знак несогласия, и головой покачивает, — а так и чувствуешь, как твои мысли в него неодолимо впиваются и он спорит только потому, что неуловимо им подчиняется, кристаллизуется умом в этих мыслях. Мне было приятно видеть и чувствовать, что они мне нравственно подчиняются, и что это им самим и приятно, и ново: я чувствовал, что русское слово здесь новинка, что оно чем-то невероятно интересным звучит в этих оподленных всякою свешниковщиною стенах774 Я н[а]пр[имер] характеризовал современное государство, построенное на свободе личности, и особенно оговорился, что конечно эта свобода фактически возможна только в самодержавном, а никак не в конституционном государстве. Два-три студента на меня с таким испугом посмотрели, как не нахожу сравнения. Точно я невероятное что-то совершил. И вот это уважение несогласной аудитории крепло и росло. И я командовал, распоряжался, даже выговор сделал за неуместный смех над дурацким возражением одного студента, — и ничего: им все это очень нравилось. Я помню, как относились к нам профессора: лебезили, робели, подходили. А я распоряжаюсь себе по-хозяйски — и все предовольны. Поглядим, что дальше будет. Во всяком случае сегодня я чувствовал вокруг себя жизнь слагающейся аудитории. Посмотрим, что будет в четверг и субботу. Правда, во вторник акт и у нас опасаются беспорядков. Все возможно. — Да, позвольте: в пятницу был с визитом Лыкошин и сплетничал: «Вы, — говорит, — на лекциях с Гольмстеном полемизируете? А он-то на конференции уверял, что Вы с ним заодно!» — Мне это показалось интервьюер- ством и желанием испортить отношения. Я сегодня Гольмстену это рассказал и предупредил его на всякий случай. Но он страшно беспокоится, — ждет акта с замиранием сердца. Конечно, все возможно; хотя я не думаю, чтобы что-нибудь случилось.
— 	Ну, много бы еще было записать, да всего не запишешь. — Из университета в магазин и за сапогами. Сапоги сшиты прекрасно, сидят великолепно, точно я их целый год уже разнашивал. Недаром деньги плочены. — Затем домой. — Когда я выберу референта о виндикации, то думаю устроить ему предварительное пробное чтение у меня на дому; на чтение позвать Мейендорфа, Чичериных, Евгению, Колю Оболенского, Ольгу, Распопова. С. В. Чичерину познакомить с Ольгой, а Колю с Евгенией. И все то благо, все добро. Это бы 29-го или 1-го марта произвести. Но там видно будет.
6 	февраля, воскресенье. Я кажется записал, что Случевский К., встретив С. Н. у Сувориных, поручил ему передать мне, что у него, Случевского, собралось 25 человек «поэтов»1 и говорили о моих стихах, причем 23 отнеслись безусловно отрицательно, а за меня были только он и Лихачев; и он остается при своем мнении, находя, что у меня есть несколько пьес превосходных, хотя относительно других он невысокого
1 Вставлено над строкой.


1900 год
355
мнения, даже удивляется, как мог я поместить их наряду с этими превосходными. Меня очень тронуло это приветствие. Сегодня я нанес визит со своими книгами, надписав от автора. Не застал. Затем в магазин и к Саломонам, где ничего нового. Завтра лекция, но так хочется спать, что едва ли буду готовиться. У нас завтракала и обедала Ольга, но и у той ничего нового. — Ну, сквозь сон, сколько помню, это все.
8 	февраля, вторник. Вчера читал лекцию — да, нет, не так. Сперва завтракать к М. И. Ш. Судьба тетки в конце концов на время устроилась. Приют в Елизаветине775 ей, конечно, улыбнулся, — я думаю, что навели о ней справки и получили совершенно неутешительный результат. Но через бюро Бётлинк она получила место гувернантки у какой-то Храповицкой в Дорогобуже, 35 р[ублей] в месяц, года на два. Неважно, а все-таки что-нибудь. Уезжает послезавтра. Тетка тоже приехала завтракать, и мы с нею поговорили немного. — От Шест[аковой] в академию, где читал лекцию с особенным успехом. После второго часа офицеры меня обступили, и мы с Уг часа беседовали с ними об авторском праве и литературных делах. — Зашел в магазин и домой. Дома после обеда привел немного в порядок свой кабинет и подготовил нужные справки для студентов по реферату о duplum776. Явились довольно аккуратно.
— Керсновский опоздал на Ул ч[аса]. Бухард совсем не пришел, — вероятно, не был в университете в понедельник и потому не получил моей карточки. — Все три неглупы, — по правоведской терминологии «из 1-го десятка»; но не первые. Всех солидней, упорней и цеплястей умом — Керсновский. В нем польское упорство, затаенность и тщеславие и жидовская пронырливость. И ум у него пронырливый, цепкий и молчаливый. Вы знаете, что это такое, — молчаливый и пронырливый ум? Это нота-бене. — Всех подвижнее, бойчей и мягче умом — Волков. Свободно говорит, неглуп, впечатлителен, очень восприимчив; но зато всех легковеснее. Русский человек: культура у него не в крови, а в выучке. Отсюда и подвижность, и гибкость, и непостижимая смелость ума; но зато и неустойчивость, беспорядочность, легкомыслие. Но в целом он самый симпатичный. — Фрей — обруселый немец из Москвы. Педант, солиден, упрям, деловит; но у него такой вид, что он слишком солидно возьмется за любое дело, чтобы поспеть к сроку. По-видимому есть средства.
— Сперва смотрели нужные книги, затем я им объяснил, в чем задача и как надо работать. По-видимому все хотят работать; но всего больше надежды на Керснов- ского. — Я их напоил чаем и представил Кате. Этого они не ждали и им очень понравилось у нас. Они умно и мило разговаривали, сидели до 12 ч[асов]. Керсновский все больше слушал и впивался во всех своими черными умными глазами; Волков болтал; Фрей поддерживал разговор. Но им всем видимо было очень весело и приятно быть в гостях у профессора, пить у него чай, беседовать с его милой и приветливою женой и чувствовать себя взрослыми, серьезными молодыми людьми. — От них узнал, что вчера была сходка и решено Боголепова освистать, а выгнанных из университета почтить овациями. Но они же говорили, что агитация велась вяло, не имела успеха и что вообще не чувствовалось почвы под ногами.
— Сегодня утром на акт, впервые в жизни. Потом оказалось, что начальство колебалось до последней минуты, — праздновать акт или отменить, — и только в 5 ч[асов] утра решили акту быть. Попечитель и Гольмстен ни минуты не вздремнули за ночь. Я немного запоздал, — минуты на три. Обстановка торжественная, но публики почти нет. Все курсистки, несколько дам и генералов, два-три-четыре мундира, один камергер. Много подозрительных штатских, кое-кто из бывших товарищей. Остальное — студенты. Но немного: тысячи полторы наберется ли? Отчет читал


356
Дневник Б. В. Никольского
не знаю кто. Отчет конечно умалчивал об именах, кроме безразличных, а давал цифры и вообще материал самый успокоительный. Скандалисты ждали, ждали, — так ничего и не дождались. Поаплодировали. Сыграли и спели «Коль славен»777 Кто-то захлопал — ошикали; все притихло; Жданов стал всходить на кафедру. Раздались крики «Отчет неполон!», аплодисменты, крики, свистки. Кричали «долой Боголепова», приветствовали исключенных профессоров и студентов, пели «Нага- ечку»778, ревели. Жданов долго ждал — наконец сошел с кафедры. Восторг и рев. Начали стихать. Жданов снова взошел — снова рев и хаос. Гольмстен встал, звонил, звонил, — ему кричат «браво, ректор», «Гольмстену ура!» и т. д. Наконец стихли — он произносит: «Объявляю акт закрытым». Рев и хаос. Профессора и публика поднялись и стали уходить. Рев и стон, свистки, аплодисменты. Но дело было сделано: скандалисты оборвались. Я долго смотрел: понемногу и студенты начали расходиться. Из начальства был только Сонин. Из гостей видел нашего генерала Платонова, Половцова и Герке. Сонин оставался в зале лицом к студентам до тех пор, пока не вышли все гости. Тогда он дал знак хору — грянуло Gaudeamus779 Квириты подхватили, а под общее мирное пение вышел и попечитель. Потом и я убедился, что пожар локализован и ушел в лекторию. И точно, студенты мирно, маленькими группами уходили. Под конец осталось не больше человек 250 считая с курсистками (рожи — сверхдантовские: не стоит быть марксистом, pour voir 9а de plus pres1). Собрались в кружок, собрали 87 р[ублей] с копейками денег, пели песни, постановили мирно и постепенно разойтись. Тогда и я отправился домой. На акте были из наших Гольмстен, Лебедев, Сергеевский, Горчаков, Дювернуа, Яроцкий, Петражицкий, — еще кто-то. В лектории все были возбуждены и восклицали, что «это безобразие», «черт знает, что такое» и пр. Я сказал, что напротив, все это до крайности невинно и мило. Многие рассмеялись. Петражицкий позавидовал и стал говорить ректору, что все ничего, что больше ничего не будет, стараясь показать, что он осведомлен и готов оказать свое покровительство. Я с ним поздоровался (еще раньше), но не разговаривал. Напротив, Дювернуа ко мне прилип с разговорами. Оскорблять его у меня духу не хватило и я отделывался пустяками. — По-моему следовало бы всю историю оставить без внимания, как ни в чем не бывало. Иначе снова могут выйти неприятности: начнут исключать, потом «протестовать» и т. д. — Но и сегодняшний скандал наглядно для меня показал: 1, что малейшая строгость имеет чудодейственно благотворную силу и если бы у нас были хоть пять лет подряд строги до конца, т. е. исключали бы беспощадно, принимали исключенных не иначе, как с солидными денежными залогами, волчьи паспорта сделали бы действительно волчьими и т. д., то все беспорядки бы как рукою сняло; 2, что скандалисты нравственно вымирают в студенчестве и беспорядки утрачивают даже накладной, фанерочный характер идейных движений. Теперь это тупые скандалы, ничем не мотивированные, вовсе не формулированные. Если спросить: чего вы хотите? — ответят: устроить скандал. Это уже марксизм. Это проходит, это должно пройти, не может не пройти. Немножко строгости, — и баста. — Но истинный вред — это излишне легкий доступ в профессора. У нас пускают разных Кареевых, Гревсов и т. д., потом их выгоняют, — и создают скандалы. Таких вовсе не пускать должно. Следует строго разбирать. Я бы н[а]пр[имер] Петражицкого ни за что в профессора не пустил: не только теперь,
1 Чтобы видеть это вполне ясно (фр.).


1900 год
357
когда он мне нравственно гадок, но и с начала. А этот негодяй своим популярни- чаньем много вредит. Правда, я думаю, что он себе еще сломит шею: не его ума дело вести двойную игру; но все-таки увольнять его — великий скандал. Приходится терпеть, довольствуясь тем, что он все-таки полезен, а всего вреда принести, который мог бы, не посмеет. — Любопытно, что будет дальше. Яроцкий говорил, что студенты хотят в знак траура по исключенным прервать на три дня занятия; но об этом на сходке не было речи. Господи, хоть бы их построже пробрали, — хоть бы нынче-то! Но при теперешних... Эх, великий грех Александра III, что он умер!
— 	С акта зашел в магазин и домой. В прихожей встретил уходившую С. В. Чичерину. Вернул ее и она еще посидела. У них с Катею наконец состоялось родство душ, чему я очень рад. — Ну, пока это все. Были мысли о том, что следовало бы ввести в число уголовных наказаний вместо ссылки — изгнание, с лишением подданства и, конечно, всех прав состояния. Можно бы заключить конвенции780 А как мера оздоровления это было бы сущим благодеянием.
11 	февраля, пятница. 9-го числа обдумывал лекции и был на собрании в редакции. Но еще за завтраком тряхнул стариной и съел кусочек горгонзола781 Немедленно заболела голова. С этою головною болью пошел на собрание. Менее многолюдно, чем первое, но более спокойное и миролюбивое. Я говорил и произвел некоторое впечатление, хотя моя мысль и не была принята. Накурили нестерпимо, так что голове совсем больно стало. Домой и пообедал. Вечером Распопов, который тоже все время курил, так что в кабинете стало нечем дышать, а голова разболелась до одурения. За чаем я оставил его с Катей, а сам прилег. Отлежался, хотя все-таки немного вырвало. Хорошо, что без боли. Распопов в сущности симпатичный малый. Он тщеславен, но бескорыстен и не завистлив; он не глубок, неряшлив и ум у него не научный; он шарлатанит больше, чем позволяют его знания, и потому наивно; но при всем том он способен. Бездарным его назвать никак нельзя. Нет в этом человеке выдержки; его ум не бывал на серьезных состязаниях; он в области знания способен упадать духом, уступать очередь и опускаться. А если бы побольше внутренней потребности первенствовать! — В четверг в университете при образцовом порядке вел практические занятия и читал лекции, кончив семейное право. Моя популярность несомненно и видимо растет. Множество студентов знакомится, расспрашивает; несколько человек (5) посещают все мои лекции, т. е. и все практические занятия, и гражданское право. В четверг прихожу в лекторию — оказывается, там разговоры: Горчаков шел мимо IX аудитории, заглянул, у кого столько народу с утра, — ан это у меня. Подивились и расспрашивали, чем это я так студентов приручил. Я говорю — делом. На рефераты явилось еще четыре или пять охотников; очень многие переходят от Распопова, который, как говорили мои референты — кажется, Волков? Или Фрей? — совсем не понравился студентам. Я в этом заранее был уверен. На гражданское право собралось уже более 30 человек: некоторые второкурсники явились слушать после разговора на практических занятиях в прошлую субботу. Вообще, едва ли многие могут похвалиться, чтобы у них на втором полугодии аудитория росла. — На практических занятиях мне было начали даже аплодировать, но шикнули. Впрочем, тут особые причины. Мои слова можно было применить в переносном смысле, как намек, к беспорядкам и вероятно кто-нибудь по наивности так и увидел намек в том, что я говорил; а шикнувшие были здесь те, кто меня лучше понял и притом не желал, чтобы меня компрометировали неуместными аплодисментами. — Я хочу непременно пригласить на свои рефераты ректора


358
Дневник Б. В. Никольского
и Ефимова. Раз дело у меня пошло, надо упрочить его успех. А Гольмстену будет очень приятен мой успех, ибо это блестяще оправдает его рекомендацию. А привлекши ректора и Ефимова, я страшно разожгу самолюбие студентов. Еще, чего доброго, Гольмстен попечителя пригласит на занятия. А у меня в крови от отца бессознательное уменье сближаться с аудиторией и внушать ей уважение и доверие. Между тем я чувствую, всем существом чувствую, что я один во всем университете искренно и прямо высказываюсь в пользу самодержавия, строгой власти, строгой семьи, против социализма принципиально, за исторические начала и уважение к ним и т. д. Это видно по многому, по тому напряженному, замирающему вниманию, с которым меня слушают иные студенты. Их поражает моя смелость, — это видно из разговоров: они совершенно поражены, видя, что консерватизм неизмеримо смелей и либеральнее всякого либеральничанья и что самая отважная свобода не только не подрывает консерватизма, но его, напротив, упрочивает. Я отрицаю то, на что не смеет посягнуть ни один кувыркалыцик и проповедую то, о чем отмалчиваются страха ради салтыковска782 все угодники начальства. Студенты впервые видят убежденного представителя моего образа мыслей. Думаю так потому, что сам в свое время никого такого1 в университете не знал. Мне вон Сергеевский казался убежденным человеком. А у него только протодьяконский бас, да видное место, да рост с каланчу и слоновья тяжеловесность. — Вечером просматривал церковную историографию Лебедева783 и II т[ом] сочинений Антония784 — Сегодня кончил в академии вещное право. В перерывы Брюнелли, Благовещенский и другие расспрашивали об авторском праве. Я страшно их смутил своим отрицанием. Особенно вот Брюнелли отстаивал. И очень неглупо, хотя очень наивно. Знаний не хватает. Под конец я его вразумил. Правда, он чувствовал себя лишь побежденным, а не убежденным. — Письмо от Случевского. Любезность на интерференцию. Ну, что же, смарка, так смарка785 — Завтра кончаю перед масляницею в университете; в понедельник последняя лекция — в академии — и совещательный час для студентов вечером. Тогда же сдаю «Смесь» и со вторника берусь за корректуры и за Фета. Слава тебе, Господи! — Да, позвольте: вчера днем из университета на вокзал проводить тетку. Супруги Смирновы, Матильда, мы с Катей. Еще Николай М. И. брал билеты. Тетка была тронута, но крепилась и не плакала. Всем было грустно и жаль бедную. Катю я привез домой.
12 	февраля, суббота. Практические занятия на втором курсе. Народу мало, но все же человек 25 на первой, человек 12 на второй лекции. Нынче не на что рассчитывать; вот в следующем году мы заведем и на втором курсе рефераты; а теперь смешно и думать. После лекций толковал о11 брачном имуществе в Византии с одним юристом 3-го курса, Серковым, слушающим у меня семейное право. Он писал сочинение о portio legitima786 и очень увлекся по-видимому моими теориями; ему показалось, что византийское (по эклоге787) законодательство о брачном имуществе (dos+urc6(3ota)v)788 иллюстрирует мое мнение. Но получив объяснения, убедился, что дал промах. — Без 20 мин[ут] 4 освободился и пошел на Ждановку, решив проводить Распопова до Волкова. Почти у выхода встретили гуляющего ректора. Он сказал, что со мною по делу студента Устинова должен повидаться старик Харламов.
I Вставлено над строкой.
II Вставлено над строкой.


1900 год
359
Я вызвался ему написать. Пока шли разговоры, Распопов удрал. Между прочим, сегодня Распопов в беседе со мною высказал, что он принципиальный сторонник монархического начала. Хотел бы я посмотреть, посмел ли бы он это высказать (даже мне) без моего примера! — В разговоре с ректором пригласил его на реферат. Он отказался, опасаясь превратных толкований со стороны студентов. Жаль. — Мать больна, хотя ей лучше. Поела колбасы и получила острое воспаление кишечника, доведшее ее до обморока и временной приостановки пульса. — Оттуда на конках домой. Устал как гончая собака.
15 	февраля, вторник. В воскресенье снова был Одарченко, а к завтраку пришли Ольга и потом Коля Оболенский. Едва начал кроить «Смесь» — Дерюжинский, а вскоре после его ухода Абрамович-Барановский с визитами. Вечером сон одолел меня, я прилег вздремнуть, — к 8 ч[асам] явился нежданно Рудановский прочесть свою новую работу. Очень своеобразно и умно, прекрасный слог, типично-русские настроения, хотя мысль не вполне кристаллизовалась. Но очень хорош сон с образами культур. После чтения он пил чай и ушел около 12 ч[асов]. «Смесь» так и плакала. Я ему подарил мой сборник и фотографию Ли-Хун-Чанга, еще летом полученную от Глыбовского. Эта фотография удивительно ему угодила. — В понедельник завтракал у М. И. LLL, проснувшись с отчаянным насморком, до сих пор меня мучающим. Разговоры о тетке. Все мои предположения оправдались. La vieille fee, как говорит М. И., la vieille pouppee a ressorts1, содержала одного из бывших приютских мальчишек и тратилась на него без памяти уже 4 года, связавшись с ним, когда ему было 15 лет. Я подозреваю, что он был и не единственный. Помимо того, что тетка выклянчила у меня, у Мики, у М. И. и пр., она все-таки не выплатила долгов и сверх всего Лисянский за нее заплатил теперь около 500 р[ублей]. Несчастная старая идиотка. Лисянский вел себя как истинный джентльмен, великодушно до рыцарства. Жалкая история. Не напутала бы старая дура и в Дорогобуже. В 60 лет! Невероятно. — Лекцию прочел очень горячо и заинтересовал до крайности началом семейного права. Впечатление огромное, внимание дорастало до высшей психической упругости. — С лекции на собрание в редакцию. Скучища смертная, бестолковщина, неурядица, хаотическое метанье. Пришлось записать 30 р[ублей]. А где мне их достать? Да Катерина уж истратила 50 р[ублей] мартовских денег, — а еще масляница впереди. Просто беда. Хоть лопни. — Пообедал и немного вздремнул. Вечером студенты — Бургард, Колакуцкий и Бех В. Очень милые и симпатичные мальчики, исправные, серьезные первокурсники, но все же далеко не такие способные, как первые два реферата, особенно второй. Но очень симпатичные и простые. Поили их чаем. — Сегодня «Смесь» заняла весь день, и только теперь я свободен. Завтра хочу кончить корректуру «Дуэли» и привести хоть в условный порядок мой кабинет, а с четверга берусь за Фета. Ужасно все отстает. Сущая беда. Но что делать: жизнь не ждет. А тут еще насморк окаянный! Хоть то хорошо, что до Пасхи недалеко, да притом уже везде все наладилось, — ив академии, и в университете. Шесть недель работы — и баста. Вот только второй курс меня беспокоит. Попробую поискать казуистики на тему о дарениях между супругами.
17 	февраля, четверг. Вчера с утра взялся за корректуру «Дуэли» и кончил к обеду, хотя днем пришел старик Харламов. Совершенно размягчился, стал вдвое
1 Старая ведьма (карга), старая бабенка на пружинах (фр.)-


360
Дневник Б. В. Никольского
многословнее, по-прежнему страдает тихим помешательством — проведением гербового устава789; в остальном тот же несносный, бестолковый, но бурсацки упорный, невероятный труженик. Утомил меня своим многословием до крайности; но в целом я был рад его видеть. Хуже всего, что он все время курит. Боже мой, какой это противный порок! Провоняет весь дом, отравит дыхание, утомит нервы, всем мешает, во всех возбуждает гадливость и отвращение, — право, болезненные петоманы790 ничем не хуже. Табак это поразительное зло по неопрятности. Я у себя студентам курить не позволяю. — Вечером Куманин, а в 11 ч[асов] Мейендорф. Сидели до Уг четвертого, беседуя о русской истории, о самоуправлении, о военных, о моих лекциях, о практических занятиях, о профессорах и студентах, о сущности сословности в России и в Европе, а также и о капитуляции Кронье791 Давно я не испытывал такого горя, как прочитав о ней. До сих пор душа болит и не могу найти покоя. — Сегодня должен переделывать Колину статью о ссылке и отвечать на письма, накопившиеся за это время. — А в целом отдыхаю. — Фет недалеко уйдет на этой неделе.
18 февраля, пятница. Вчера переделал Колину статью и написал все письма. Вечером убедился, что нужно еще денег и сегодня поехал за авансом. На это ушло сегодня1 все время до завтрака. А после завтрака скис и ничем не занимался путным. Приобрел киевский пушкинский сборник792. Роскошное издание идиотских статей. Отзыв Владимирова о «Поэт и читатель» — в своем роде верх совершенства. Напротив, Дашкевич сильно воспользовался моим материалом, — гораздо больше, чем меня цитирует. Но удивительно все это грубо, плоско и малограмотно! — В магазине мне сказали, что Сементковский меня с похвалою разобрал. Взглянул — дичь убийственная. Нелепый разбор стихотворений Шестакова, — нелепый и несправедливый: ясно, что человек ни аза не понимает в поэзии. Обо мне опять-таки он, как Репетилов: «о них не знаешь, что сказать»793 Удивило меня, что его не испугал размер «Героя». — Было кажется еще что-то, да не помню сейчас. — Завтра буду корректуру Фета держать.
19 февраля, суббота. Хотел держать корректуру, но так и не держал, ибо приводил в порядок свою... не то, что комнату, а кое-что в комнате. Страшно я все запустил; но как быть? Денег нет на шкаф, а пока нет шкафа, до тех пор книги всюду грудами; а пока всюду книги грудами, какой же может быть порядок? Пока я сегодня собрал листы фетовской корректуры, так и то минут 20 понадобилось. Кроме того писал кое-какие записки, отправлял бандероли и пр. А сверх всего — читал всякую всячину, обдумывал дарения между супругами; вдобавок обдумывал общее понятие наследования. Наследование у нас рассматривают как преемство: верно, да мало! Наследование есть ликвидация лица. Наследование есть своеобразный процесс, actus11. Но это чрезвычайно трудно формулировать. Уж я сколько думаю.
20 февраля, воскресенье. Сегодня очень счастливый день — никого не было. Я без помех продержал последнюю корректуру 3-го тома Фета. Немного, но все-таки хоть что-нибудь есть. Затем думал о разных предметах, хотя не могу похвалиться, чтобы выдумал что-нибудь удачное. Главным образом рассчитывал шансы на чтение в следующем учебном году догмы римского права. Благодаря практическим занятиям
I Вписано над строкой.
II Действие (лат.).


1900 год
361
шансы есть. Именно, я рассуждаю так: на первом курсе я пользуюсь теперь популярностью; на втором курсе нет ни одного интересного профессора; практические занятия на втором курсе дадут мне хоть 80 ч[асов] крепостных; Гримм на 2-м курсе занятий не ведет. Все это мне очень кстати для конкуренции с ним. Готовиться мне ни в академию, ни для 4-го курса не надо; подготовка к практическим занятиям поистине равна нулю, — но даже, если принять подготовку, то она не утомительна. Остается, стало быть, единственно подготовка к догме. А предмет по существу дела знакомый. Но этого мало: можно будет Гольмстена и Платонова просить разбить мои лекции на два полугодия в академии. Тогда у меня будет: 4 ч[аса] практических] зан[ятий] + 2 ч[аса] семейн[ого] пр[ава] + 2 ч[аса] в академии + 4 ч[аса] догмы = 12 ч[асов] в неделю. Если же академию нельзя разбить на два полугодия, то будет осенью 10, а весною 14 ч[асов] в неделю. Порядочно, — но ведь жить-то надо! А на Публичную библиотеку плоха надежда и не знать, как с ней устроиться. Конечно, брезговать нельзя. — А по догме мне достаточно 125 платных слушателей, чтобы получить 1000р[ублей] гонорару. — Но трудно это все и темно. Подождем, — авось доцентуру получу? Или — вдруг Гольмстен мне направляющего] д[олжность] по торговому праву устроит?
22 	февраля, вторник. Вчера завтракал у М. И. Ш. — и не знаю, почему, рюмка шартреза7 4 бросилась мне в голову. Лекцию читал горячо и снова увлек аудиторию — моих офицериков уж начинает разбирать, когда я запускаю руку в самые нутровые вопросы — но чувствовал себя очень плохо. Голова горела нестерпимо и ничем не мог себя успокоить. — Оттуда записался у жида Клапрота чинить зубы и в магазин. Там С. Н. и Тычинкин. С. Н., дай Бог ему здоровья, простил Кате ее долг. По стесненным нашим обстоятельствам и то спасибо. Нового ничего. Оттуда за булками и у Трусова купил за 1 р[убль] 25 к[опеек] неразрезанные «Институции» Капустина7 5 Дома меня ждал Коля Оболенский и корректура его фельетона. Корректуру ему продержал и отпустил его взволнованного и счастливого, польстив еще надеждою на гонорар. Пообедал — но тут голова разболелась до изнеможения. Я лег с грелкою на животе и отлежался, даже проспал до 1 ч[аса] ночи, хотя около 9 меня таки слегка вырвало. Сегодня ничего, даже мысли разные были и я тщательно обдумывал общие начала наследственного права. Существенно нового ничего не придумал, но старое довел до некоторого совершенства. Появился Колин фельетон796, — то-то небось волнуется! Сколько новых и веселых впечатлений! Меня ужасно радует, что все это удалось. Теперь многое сделано и путь в тюремное ведомство пред ним открыт. Еще я думаю, нельзя ли теперь же попросить Сашу, не возьмет ли он его еще студентом на каникулах поработать — хоть рублей за 30 в месяц? А потом как только кончит курс, его сейчас же и на службу зачислить рублями с 50-60? Посмотрим. — Как раз телеграмма от Саломона и письмо от Коли. Ну, вот и прекрасно. Телеграмму в подлиннике переслал юному публицисту. — А дома у нас происшествие: вместо лекарства, прописанного Ашеньке, жена закатила ей прием сулемы797 с глицерином и водою для смазывания горла. Я позвал немедленно Ан- дриевича и все обошлось. Но Катя была уверена, что девочка просто подавилась лекарством; а доктор, придя, спросил, что она дала, взглянул на рецепт — да это сулема! Отравление для 3-месячного ребенка нешуточное, хотя раствор и1 ничтожный. Урок весьма серьезный: вот к чему неряшество приводит.
1 Вставлено над строкой.


362
Дневник Б. В. Никольского
24 февраля, четверг. Вчера обдумывал и составлял конспект сегодняшней лекции, а кроме того и вообще были кое-какие мысли, которыми я очень доволен. Вечером Волков с разговором о словаре. Он же предложил мне редактировать в «Общественной] пользе»798 собрание сочинений Ап[оллона] Григорьева. Идея мне страшно симпатична; вознаграждение — 1200-1500р[ублей] — недурное; но... докторская диссертация? Впрочем, ничто еще не решено. К 11 ч[асам] пришел Мейендорф и они вдвоем напали на меня с какою-то яростью за мой «консервативный» образ мыслей. Я что-то вчера не понимал Мейендорфа. Или он чего-нибудь не договаривал? Но это было сплошь туманные фразы в духе сентиментальной политики. Вздор они оба городили нестерпимый. Я не мог серьезно спорить. Но Мейендорф на меня даже разозлился, хотя я не понял, отчего. — Расстались более друзьями, чем когда-либо. — Мейендорф дал мне пристроить выдержки из писем его деда799 — Волков убеждал вступить в магистрантский союз. Я отнесся очень уклончиво, ибо эта компания мне вовсе не симпатична. Да и вообще я не испытываю никакой склонности к подобным союзам. — Ушли во 2-м часу. Оттого совсем не выспался. Сперва практические занятия. Мне показалось, что на первой лекции скучали. Тогда я на второй оживил аудиторию и мне очень горячо аплодировали под конец. Теперь начнутся доклады с четверга. По крайней мере готовиться не надо. И то спасибо. Разговоров со студентами бездна. Меня так и рвут на части со всех концов. На гражданском праве несколько моих почитателей, но и новые слушатели, очень заинтересовавшиеся. Коля Оболенский, счастливый и гордый успехом. Отец очень доволен; С. Н. подарил юному литератору изящную вставочку на память. Завтра еще получит гонорар: le comble1. — А денег нам не дали. Чиновничьи проволочки, — а мы на мели. Отвратительно. Ну, да ничего не поделаете. — Пошел домой. Хотел быть у Клапрота, но раз денег не выдают, пришлось отложить. В магазин, где встретил С. Н. Он очень советует принять редакцию Ап[оллона] Григорьева. Совершенно усталый домой, где после обеда свалился и проспал часа 2: отошло. Завтра хочу в баню, к Саломонам и в редакцию. — Письмо от Чичерина. Его письма положительно делают меня счастливым. Вот награда мне за мои стихи. Он пристрастен ко мне, односторонен, многого не понимает, — все так; но ведь я все это помню и понимаю. A tout bien pris11, это великое счастье. Даже удивительно, откуда это мне.
25 февраля, пятница. Сегодня какое-то расстройство в кишках. Прочел лекцию в академии с отчаянною головною болью поистине через силу. Однако принудил себя дойти до магазина, где отдохнул. Приехав домой, поставил клистир — подействовал, но не помог. Расстройство было в тонких кишках. Однако стало немного легче. Я поставил второй клистир. Подействовал, но не помог, хотя стало еще легче. Однако, боль правого виска до того смягчилась, что я мог заснуть и проспал до 5-го часа. Проснулся — боль еще продолжалась, но вяло; слабость; однако был уж аппетит. Съел две тарелки бульону, кусок курицы, снова лег и снова заснул. Часам к 8-ми проснулся усталый, слабый, чуть живой, но уже без боли в голове. Чем так засорил свои потроха — ума не приложу. Должно быть, маринованная красная смородина. Я два раза ел с нею жаркое на пространстве 3 или 4 дней: а для меня это уже много. Но быть может и другое что-нибудь.
I Апогей, высшая точка, вершина (фр.).
II В сущности, в конечном счете (фр.).


1900 год
363
26 февраля, суббота. Все еще нездоров, так что принял касторку. Недоумеваю, что это значит. Касторка помогла, но голова была тяжела и болела. Поехал в университет и читал лекции, — т. е. толковал дигесты на «практических занятиях». 10-я аудитория была натоплена без памяти и угарна: как раз для головной боли! Однако, я свое прочел и кажется заинтересовал своих мальчиков. — Гольмстена дочь Сувориным взята на пробу — завтра ее судьба решится. — По дороге домой зашел к Саломонам. Саша выразил желание познакомиться с Колей Оболенским. Дело, значит, сделано. У Саломонов много пустяков, много пересуд, но ничего истинно интересного. — Да: утром письмо от дурака Перцова. Ну что вы с ним будете делать? Я решил ничего не отвечать, пока не прочту его статьи; тогда видно будет. Но трудно что-нибудь ответить. Раз человек сам считает свою рецензию такою, что я должен за нее с ним прекратить сношения, раз он сам особо меня о том уведомляет, — что же мне отвечать? Раз он не понимает, что разногласие литературное не может касаться личных отношений, то как с ним быть? Ведь очевидно, что это отражение его собственных понятий: он мне отрезает пути ко вразумлению его800
29 	февраля, вторник. В воскресенье у нас завтракал Коля Оболенский, которому я передал желание Саломона. Днем была Ольга и обедала. — Впрочем, нет, Ольги кажется не было. Ну, уж не помню, как не помню и того, что делал днем. Ах, вспомнил: был в редакции по поручению Гольмстена, но никого не дождался. — В понедельник прочел лекцию с большим успехом, хотя без увлечения и одушевления. Мне не понравилось немножко слишком веселое настроение аудитории, так что я даже сделал маленькое замечание, которое, между прочим, произвело поразительное действие. В одну минуту подтянулись. А был очень мягкий намек, — даже только тон был; а мигом поняли. — Домой и вечером принимал докладчиков; заходил Коля Оболенский, неудачно бывший у Саломона: тот сидел в ванне. У меня были Давидович, Россиневич, Штакельберг и Квашневский. Готов реферат у одного Квашневского; Россиневич обещал доставить завтра. Квашневского доклад по существу — плох; средняя работа толкового гимназиста; но все-таки приличен; даже хорошо, что не особенно блестящая работа: для начала и лучше, никого не запугает. В общем неважная молодежь эти четверо; хотя неглупы; но не блестящи. Сидели до 1 ч[аса] ночи: студентам видимо у меня очень нравится. Главное им льстит, что я принимаю их как гостей: пою чаем, знакомлю с женой, радушен с ними.
— 	Сегодня чествовали 7-го Касьяна. Завтрак был приличный, вино — не выше среднего, только шампанское хорошее; а в остальном было ничем не замечательно. Речей удачных не было, да никто и не упражнялся в особенных идейных речах. Так было, — пустословие. Я никогда не испытываю ни желания, ни интереса говорить. Циничный и скептический дух «Нового времени» лишает возможности найти какую-нибудь объединительную мысль. А говорить так, как пишут «маленькую хронику»801, я не умею. Серьезное, достойное и убежденное слово показалось бы тут бестактностью. Нет того принципа, той добродетели, похвала которой не была бы порицанием многим присутствующим. Ну, а лгать, лицемерить, как Случевский провозглашать тосты за примерную семью, помогшую многоуважаемому Алексею Сергеевичу сделать то, что им сделано, — этого я не могу и не умею. А в общем все, что говорилось было или таким бесстыдным лганьем, или «маленькою хроникою». Со своей стороны я занялся завтраком и сел для этого рядом с Колесовым и Молчановым. Это люди солидные, которые, как и я, предпочитали полный рот пустым разговорам. А против нас сидел Вишневский, наблюдавший за способами «влияния».


364
Дневник Б. В. Никольского
2 марта, четверг. Вчера мало делал и мало думал весь день. Вечером был на конференции — неизвестно зачем, так как не узнал ничего нового и ничего интересного. Вот только с Гольмстеном поговорил насчет дебюта его дочери и сообщил ему отзывы Суворина и Коломнина. Девица думала, что провалилась безнадежно; все у них безгранично счастливы, что еще ничто не потеряно. — Дома застал Кускова, с которым дружески беседовали. Он принес свою новую повесть — «О спасении души»802 Хорошо, даже очень, — но Бог весть, пройдет ли. Особенно эпиграфы: те не пройдут ни в каком случае. Смешной enfant terrible1. Это Писемский русской лирики. Оба они не оценены по заслугам. В них страшная сила ума и целомудрие наивной безнравственности. За границею все таковы; а у нас только некоторые. Мы больше требуем. — Ушел во втором часу; поэтому я не выспался.
— В университете был первый реферат — виндикация803 по «Русской Правде» и «XII таблицам». Успел представить работу один Квашневский; потому он и читал. Сначала народу было немного, — на глазомер человек 75; а постепенно подкопилось до 200. Россиневич был убийственно слаб; Штакельберг оказался плох; Давидович тоже; Тимченко — хвастунишко, подбитый петражицкими претензиями; но бойко говорил. Квашневский возразил очень дельно и толково, притом удивительно сжато. Еще несколько слов возразил Керсновский. Этот пожалуй будет дельнее всех вообще. Но в целом студенты заинтересовались и слушали очень терпеливо. Жарко было — до положения риз; голова как в тисках от духоты. Словом, начало вышло очень недурное; но зато я устал хуже, чем от чтения лекций, так что еле читал
4-му курсу, — а между тем пришлось импровизировать без программы. Но вышло недурно и слушали отлично; некоторые даже записывают. Затем Гольмстен просил зайти к его жене повторить мой рассказ. Я зашел. Та меня очень благодарила за участие и хлопоты о их дочери. Видел Колю Оболенского. Тот был вчера у Саломона, был встречен любезно, обласкан, обнадежен и пр. Остался очень доволен и Саломоном, и собой. А по дороге домой встретил у Гостиного двора Евгению, которая сообщила, что и шталмейстер остался Колей очень доволен. Ну, теперь мое дело сделано. Вот только бы Гольмстенова дочка еще устроилась. — Устал я — до изнеможения. Пообедав, сейчас же лег спать и еле отоспался. Как-то я в следующем году стану действовать? В субботу мы с Волковым и Мейендорфом согласились быть у Гольмстена вечером: тогда я хочу поговорить, нельзя ли меня устроить хоть доцентом, если не исправляющим] должность]? Меня назначают экзаменовать
I 	курс по римскому праву. Это мне вовсе не улыбается.
3 марта, пятница. Сегодня прочел лекцию в академии так, — ни хорошо, ни худо, и затем весь день ничего не делал и ни о чем не думал; чувствовал себя прекрасно.
— По дороге домой купил книгу Гредескула804 и прочел из нее 44 страницы. Нахожу, что это нелепость, но что книга недурная, живо и ясно написанная. Исходные точки, основные понятия у него чепуха; вообще ум и не глубокий, и не блестящий; но ясный и простой. Мысли не далекие, не стрельчатые (готически), не резкие, но мысли есть и мысли толковые. — Еще что-то было, да забыл, что именно. — Придумал комбинацию, — надо только поговорить с Гольмстеном. Пусть он предложит меня в доценты по поручению факультета, как предлагал попечитель; а я попрошу
1 	Ужасный ребенок; человек, смущающий окружающих своим бестактным поведением (фр)-


1900 год
365
Мейендорфа и Ефимова или одного Мейендорфа и н[а]пр[имер] чтобы он попросил Дювернуа, в крайнем же случае — Волкова и Мейендорфа, объяснив им, что своим аспирантством они мне же окажут услугу, дав возможность ректору предпочесть им меня. Из дружбы они может быть не откажут, а тогда дело в шляпе. Завтра я выясню, насколько это все выполнимо. — Да: в академии мне предстоит одно только полугодие; осенью легче, зато весною туже. Во всяком случае почти нет сомнений, что придется заявить курс по догме римского права.
5 марта, воскресенье. Вчера очень оживленно, со множеством разговоров, прошли практические занятия на 2-м курсе. Меня радует постепенное сближение со мною самых разнообразных студентов, хотя покамест это лишь начинающееся соприкосновение с отдельными лицами, а не группировка около меня сплоченного круга. Еще студенты не имеют внешнего повода мною смело восторгаться: им нужна внешняя заручка. Но я такой заручки не ищу и не намерен искать. Пусть моя сила растет неспешно, понемногу. Я должен сорганизовать, собрать тех, кто меня втайне ищет. У меня нет готовой аудитории. Любопытно, что мне симпатизируют из студентов 1, молодежь из хороших фамилий, хорошо воспитанная и серьезная; 2, молодежь из духовных, по крайней мере по фамилиям; 3, восточные инородцы, — кавказцы и азиаты. Разумеется, все это не сифилитическое, т. е. не из марксистов и им подобных. — Пообедав дома, к Волкову, чтобы с ним и Мейен- дорфом идти к ректору. У Волкова Распопов, а Мейендорф надул. Познакомился с женой и сестрою Волкова, — обе показались мне симпатичными, хотя ничего из себя не представляющими. Затем к Гольмстену. Кроме нас никого не было. Ну, ничего особенного. Пришлось с час времени послушать разговоров ректорши о Суворине и его обращении со своею труппою. А сам Г ольмстен больше анекдоты рассказывал. Один — великолепен. Никитин рассказывает, что у них в гимназической комиссии для обозначения полового члена употребляется термин instrumentum sexuale. Советов, недослышав, сквозь рамоллисмент спрашивает: «А на что этот аппарат?» Хохот — и одинокий вопрос: «А вы забыли?» — Это по-моему недурно. — В общем я не узнал ничего нового. — Пошли пешком и дойдя до Невского решили выпить пива у Лейнера. Зашли и выпили. Затем Волков поехал домой, а мы с Распоповым пешком1 до Владимирской и он меня проводил до Итальянской; оттуда я до Кирочной и дальше домой тоже11 пешком. — Сегодня надо готовить «Смесь».
7 	марта111, вторник. Вчера позавтракав дома заехал остричься и забыл заехать к Саломону спросить, должен ли я расписываться у вел[икого] кн[язя] по случаю опубликования о назначении его нач[альником] военно-учебных заведений. Остригшись, пешком в магазин «Нов[ого] вр[емени]» и оттуда тоже пешком в академию. Там прочел свои лекции и очень заговорился после лекций с офицерами. Решил зайти в Мраморный дворец узнать, надо ли расписываться. Зашел — оказывается, не надо. Пешком через Царицын луг и по Кирочной и Таврическому саду домой. Устал как собака. После обеда вздремнул на час — явились студенты, Керснов- ский, Бех, Евреинов. Бех скоро ушел, а Керсновский и Евреинов сидели до ночи. Евреинов показался симпатичным и неглупым, хотя не талантливым. Но восхищается
I Вставлено над строкой.
II Вставлено над строкой.
III В рукописи ошибочно: февраля.


366
Дневник Б. В. Никольского
Победоносцевым, — для студента великая смелость. Напротив, Керсновский менее умен и способен, чем кажется; пишет безграмотно. Впрочем и вообще, по чести говоря, удивительно безграмотны студенты, — безграмотны и бездарны. Редко удается встретить осмысленно говорящего человека; а то сплошь какие-то бессвязно бредущие слова: болтается язык, болтается, — вот и все. Да вообще на первом курсе рефераты по-моему совершенно невозможны. Разве на втором, — да в сущности и то рано.
— 	Любопытно, что все занимающиеся на четвертом курсе студенты жалеют1, что плохо11 и несерьезно проходили римское право: сами чувствуют пробел. — Евреинов прямо говорит, что введение практических занятий удивительно благотворно повлияло на студентов: посещают лекции, занимаются, — дух шалопайства совершенно выветрился из коридора. Он говорит, что сравнить нельзя студентов нынешнего года со студентами даже предшествующего года, настолько они подровнялись и подтянулись. Это прекрасно, если верно. Во всяком случае я сам наблюдаю, что второй курс положительно стал увлекаться догмою на моих занятиях. Они впервые поняли, в чем тут штука. — Да, в воскресенье у нас была Ольга и рассказывала, что моя слава в университете растет: отовсюду приходится слышать о восторженном отношении студентов. На курсах, между знакомыми, в конках даже ей приходится слышать разговоры и похвалы. Меня уже студенты начинают провозглашать лучшим оратором в университете. Положим, это еще не велика похвала; но меня радует: я ждал вражды, оппозиции моему успеху, ждал встретить ненавистников, — все сделал, чтобы нащупать отпор в этом смысле, — но ничего нет, отовсюду одно сочувствие. Ну, скажите по совести, ну, разве же не профессора кругом виноваты в дикости, шалопайстве и невежестве студентов, в университетских беспорядках и всем, что с этим связано? Студенты так и льнут к серьезному слову, к работе, к серьезным воззрениям и убеждениям. Если в чьих мозгах сифилис, так это в профессорских. Эти штатные шарлатаны, ординарные и экстраординарные, кувыркаются на кафедрах в сифилитическом вкусе, уверовав, будто их публика этого с них требует и будто без этого нельзя. А развращающее влияние этих оговорок и недомолвок, которыми они думают угодить воображаемому большинству, — влияние на большинство действительное, — не поддается описанию. А я вот н[а]пр[имер] чувствую, сколько создается мнимых сифилитиков политических от словесного профессорского гноя: я так и вижу, до какой степени студентам интересно услышать наконец хоть от кого-нибудь, что такое не сифилитические гражданские воззрения. Серьезная и правдивая речь их поражает, захватывает непреодолимо. Это для них ново и увлекательно, как мир четвертого измерения. Им это все известно лишь понаслышке, как что-то изумительно дикое, грубое, невежественное, плоское, бессодержательное, тупое, как что-то в жизни не встречающееся: и вдруг оказывается, что ни один сифилизирующий кувыркалыцик не может сравниться по увлекательности с этим миром политического здоровья. Я заговорил с похвалой и силой о том,
о 	чем все раболепно и трусливо отмалчивались: эффект получается невероятный. Конечно, не для всех, даже может быть лишь для некоторых, но мои лекции не в мечтах только, а и наяву оказываются лучом солнца в темном царстве. Луч солнца — понимаете ли вы все его очарование? И вместо отпора я вижу лишь
I Далее в тексте зачеркнуто: на то.
II Вписано над зачеркнутым: мало.


1900 год
367
огромное радостное большинство, я чувствую, как прозревают десятки молодых и милых голов, — а индюки, храбрившиеся с распущенными хвостами и надутыми соплями, мгновенно свертывают хвосты и вопросительно собираются заклохтать, — только не могут еще решить, в каком духе, подхватывающем или заглушающем?
— 	И это настроение растет. Я чувствую, как оно становится упругим, как нагревается и густеет около меня идейная атмосфера назревающего умственного переворота. Еще немного — и я стану авторитетом для огромного множества студентов. Тогда пусть наступают случайности: посмотрим! Меня страшно радуют мои впечатления. Не так еще оподлилась и беспомощно распустилась молодежь, как может показаться. Еще есть будущее. Нужно только собрать это все, дать живой, энергичный и авторитетный руководящий центр университетскому студенческому большинству. И в этом ближайшая моя гражданская задача. Явится авторитет, явится сплоченность массы у центра, тогда скажется и оппозиция. Теперь оппозиция зевает, дает расти моему успеху. Спохватятся — да поздно. Поздняя слава, нужно быть гражданином, чтобы тебя заслужить!
8 	марта, среда. Сегодня с утра чувствовал себя удивительно вялым и слабым. Однако читал, как и вчера, доклады Фрея, Волкова и Керсновского. Волков слабее всех, а лучше всех, даже прямо недурен, — доклад Керсновского. Недурен — в каком смысле: что человек хочет и может работать, способен сам думать и вдумываться. Объективно же — чепуха, как и все другие. Но эти доклады мне чрезвычайно ценны как оселок моего издания «XII таблиц». Его учебные недостатки мне теперь ясны до очевидности. Нужно переделать с начала до конца, многое переменить, кое-что дополнить, все исправить. Кроме того я многое возобновил в памяти. — После завтрака решил прогуляться — и это вышло мне на пользу. День был чудный и в тающем Таврическом саду с его ребятишками было ярко, тепло, светло, пестро и весело. Вернулся домой воскресшим. Однако заниматься не стал, чтобы не устать: завтра и без того устану. Невозможное дело — четыре лекции подряд. Я не в состоянии ровно одушевляться; притом и подготовляться нет сил; в целом я четвертому курсу черт знает что читаю порою. Правда, слушают великолепно, — значит, цель достигнута; но я собою недоволен: а это главное. Как я в следующем году буду изворачиваться? Ума не приложу. Правда, Пасха будет ранняя — 1-го апреля, так что масляница 4-го февраля, и стало быть весеннее полугодие пройдет без особенного утомления; но все-таки трудно. Еще и то удобство, что, начав читать догму, я начну ее читать по моей системе, так что семейное и наследственное право внесу в учение о лице — и стало быть мне эти два отдела придется прочесть три раза: по римскому праву в университете и по русскому — в университете и в академии. Далее, вещное прочту дважды: по римскому праву в университете и по русскому в академии. Стало быть, готовить придется вновь одно обязательственное право и некоторые отделы общей части; но и этого довольно. — Во всяком случае мне ясно, что рефераты на первом курсе преждевременны, по крайней мере в той форме, как я попробовал нынче; их я рискну на следующий год предоставить 2-му курсу; а с первым курсом займусь более легкими задачами. Буду учить их учиться и слушать лекции, читать с ними памятники и пробовать легонькую казуистику; а также пробные экзамены. На втором же курсе попробую чтение памятников, казуистику и рефераты. Ну, да это осенью; а летом весь уйду в дарения между супругами. Чтение Dig. 24,1805 со 2-м курсом мне было очень полезно. Я многое для себя самого оформил, что мне рисовалось лишь общими очертаниями. — Ну-с, так-так. После обеда принесли


368
Дневник Б. В. Никольского
«Вестник права» и я просмотрел все, что для меня в нем интересно. Убийственные статьи Петражицкого806 — какая-то диалектическая гонорея. Да и диалектика-то... Он залпом выдохся и теперь только воняет. — Вечером — спасибо — никто не пришел и я с чувством умиленной благодарности к моим друзьям ложусь спать.
9 марта, четверг. Реферат Керсновского — очень недурно, toute reflexion faite1, и возражения, очень детские. На первый час пришло человек 40, на второй больше 80. Хлопали всем и мне в особенности. Четвертому курсу опять читал экспромтом, что Бог пошлет. Дома после обеда спал, и сейчас лягу спать. Очень утомительно — четыре часа подряд. Видел мельком Пиленку и до Невского шел домой с Гордоном и Цызыревым. Гримм хочет возбудить вопрос о том, чтобы практические занятия были только на первом курсе. Я не согласен. Это противоречит самой идее практических занятий. Во всяком случае они необходимее на втором, чем на первом курсе. А они хотят, чтобы на первом были только по римскому, а на втором только по русскому праву.
10 марта, пятница. Читал лекцию в академии, возился с книгами и спал дома. Утомление полное, опустошение ума и души безусловное. Готовиться к лекциям совершенно невозможно и приходится их импровизировать как попало. Публика довольна, да я-то не доволен, вот в чем беда. Всего больше меня беспокоит вопрос, как я в следующем году буду изворачиваться. Одну комбинацию я уже придумал. По правилам о практических занятиях нам предоставлено по желанию соединять группы: я и соединю свои, а разъединю их ненадолго лишь для казуистики и пробных экзаменов. Это большое удобство, ибо экономия двухчасовой лекции, т. е. 8 часов в неделю вместо 10 и 12 вместо 14. Притом и готовиться надо меньше. Но все-таки трудненько: ведь осеннее полугодие дольше весеннего. А главное — что придется готовить догму. Это не шутка. Пока я не доктор, мои лекции будут плохи так же, как теперь. Они будут интересовать, даже захватывать слушателей интересом, они будут полезны в воспитательном смысле, но они будут слабы в научном отношении. Их нельзя будет напечатать. Даже наиболее разработанная часть моих нынешних чтений — лекции о браке — сущий брак. Остальное у меня в голове только в виде проектов. А между тем единственная кафедра, на которую могу надеяться — торговое право, т. е. еще новый предмет, еще новый курс. Но это лишь после докторства. Докторство — главное, первая цель. И я сделаю все, чтобы его поскорее добиться. Тема моей диссертации у меня в голове все ясней и ясней. Отчетливо представляю себе план работы; боюсь только, не вышла бы слишком объемиста. Но работы очень много даже для пространного изложения, так что боюсь и мечтать о краткости.
— Завтра предпоследняя лекция по практическим занятиям на втором курсе.
11 марта, суббота. Практические занятия на 2-м курсе — опять очень симпатичные и серьезные. Особенно молодец Саркисов: способный, серьезный, легко и приятно говорит, отлично схватывает, интересуется, — очень дельный человек. Неглуп и наглый жидок Оке. Других не знаю по именам. — Из университета домой.
— А утром, по дороге на лекцию, зашел к Саломону узнать, нельзя ли через него даром получить проекты новых судебных уставов и объяснительные к ним записки. Он одевался и попросил подождать. В кабинете у него сидел меньшой Гревс807, с которым мы и поговорили. Он спросил, где и что я читаю. Я ответил. Он говорит:
1 По здравом размышлении (фр.).


1900 год
369
«А почему бы Вам не читать у нас в училище?» — «А у вас Шейн и Пахман».
— «Шейн уходит». — «Как уходит? Его Пахман пристроил». — «Да, и тем не менее он должен уйти». — «Должен! Так это м[ожет] б[ыть] pia desideria1!» — «Нет, нет, это достоверно так и я вам говорю потому, что очень хорошо это знаю. Ведь и Пахман оставил себе всего какие-то 2 лекции, да и тех, говорят, читать не может. А уйдет Пахман, так и Шейн немедленно удалится, и м[ожет] б[ыть] раньше Пахмана».
— Этот разговор заставил меня призадуматься: ведь и в самом деле, отчего бы не попробовать? Мне все равно Пахмана повидать давно нужно по поводу его курса, — т. е. на случай заимствования из него отрывков для конспектов моих офицеров; а если теперь же у него побывать, то может представиться оказия и об этом вопросе потолковать. А оно бы очень кстати. Я мог бы хоть с Шейным поделиться, уступив ему общую часть и обязательственное право. А тогда мне сущая лафа: сразу в профессора, жалованье, — а работа пустячная. И главное все-таки будет можно параллельный курс открыть по догме. Как бы то ни было, не стану откладывать и побываю у него при первой возможности, т. е. не позже 19-го числа. Но только тогда — 14 ч[асов] в осеннем и 18 ч[асов] в весеннем полугодии... Выдержу ли? А денег — немного. 500 р[ублей] в академии, 600 р[ублей] практические] зан[ятия], 500 р[ублей] «Смесь», ? гонорар за гражданское] пр[аво], 1000 р[ублей] гонорар за догму и 1500 р[ублей] в «Нов[ом] вр[емени]»: итого около 5000, из коих 1500 р[ублей] — долг. А 18 ч[асов] в неделю равно 3 ч[аса] ежедневно. А что плотят в Правоведении? Не думаю, чтобы много. Конечно, если получить н[а]пр[имер] 1800 р[ублей], то недурно бы. Но 3 ч[аса] ежедневно! Это значит 4 дня по 4 лекции весной и 2 дня по 4 лекции осенью... Серьезная штука. Впрочем, подождем: еще я с Пахманом не видался. — А вот еще что. Гольмстен поступил в академию в 1879 году; в 1904 будет 25 лет и он выслужит полную пенсию. Тогда он очевидно уступит мне свою кафедру. В качестве экстраординатуры это кое-что; а если я до тех пор стану доктором, то имею шансы и прямо в ординарные. Было бы весьма удобно. — Кстати: третьего дня Колесов сообщил, что в «Правительственном] вестн[ике]» объявлено о моем производстве в колл[ежские] асессоры. Проверил — точно: с 22 янв[аря] 1900. Приняв во внимание, что я кажется в янв[аре] 1894 сделан помощником столоначальника, это выйдет 6 лет службы. Ну, что же, коллежский асессор, так коллежский асессор. Правда, надо вычесть время с 8 янв[аря] по 26 апр[еля] 1896 года, т. [е.] 3 мес[яца] 18 дней. Но и тогда верно: я определен на службу
5 	окг[ября] 1893 года; прибавить 3 мес[яца] 18 дней — получится 23 янв[аря] 1894 года. Как раз. — Ну, а вечером согласно обещанию поехал к Кускову. Приехал — а его и дома нет: сказал-де, что «вечером» вернется. Я прогулялся по Пушкинской, Невскому, Литейной до Трусова, Владимирской и Кузнечному, зашел снова — нет. Тогда рассердился и вернулся на конке домой. — Сегодня много думал о Dig. 24,1,63808 Загадочный текст. Вообще tignum iunctum809 для меня задача неразрешимая. Как ни много я сделал, а все еще не хватает какого-то чувства научной достоверности, все еще вопрос открыт.
13 	марта, понедельник. Вчера кроил «Смесь» и кончил кройку; теперь вопрос в клейке, которую я собираюсь кончить во вторник; а сейчас пойду на лекцию в академию. За последние 2-3 года я постепенно привыкаю рано ложиться и рано
1 Благие пожелания, благие намерения (лат.).
24 	Зак. 3719


370
Дневник Б. В. Никольского
вставать и теперь довел эту часть до такого совершенства, что редко просыпаюсь позже 7 и встаю позже 8 утра. Это превосходная привычка и ни о чем я так не жалею, как о том, что поздно к ней пришел. Привыкнув с детства подолгу валяться в постели, я много потерял. — Сегодня собираюсь покончить с семейным правом и обратиться к наследственному. — Смешно мне, как умные теоретики гражданского права до сих пор не сообразили, что запрещение дарений между супругами должно быть приведено в согласие с приобретением в собственность мужем fructus dotis1: что же это, если не дарение? А отсюда ясно и положение fructus licitam habere donationem11 С ним, правда, спорит praesumptio Muciana810 (экономия жены из расходов, quae viri esse praesumendo111); но тут ясно понятие fructus: нормальные расходы, еще точнее: траты. Все это NB. — Ну-с, читал лекцию и много толковал с офицерами об экзамене. Славный народ эти офицеры: удивительно симпатичный.
— Почти кончил семейное право, хотя поистине стыжусь того, как его прочел.
— Между прочим, Катя мне вчера предлагает принимать по четвергам, когда я особенно устаю, небольшую дозу соматоза811 Мне эта мысль очень понравилась. Чем переутомляться и уже надорвав силы восстановлять их с грехом пополам, не лучше ли предупредительно позаботиться о их укреплении? И вот сегодня я принял на пробу — и просто поражен благоприятным действием. Не следует себя приучать, чтобы не баловать организм, но положительно необходимо прибегать к этому средству в особенно утомительные дни. В четверг приму непременно. А то мне от усталости приходится иногда пить то рюмку, а то и две, водки: это совершенно лишнее, потому что силы-то поднимаются, но организм не укрепляется. Совсем не то соматоз. А действие поистине чудотворное. Такая бодрость во всем теле, что лучше не надо. — Дома застал мать, которая зашла от Кабатов. Вас[илий] Ильич спрашивает, о чем я читаю лекции? Мать говорит: о браке. Вопрос: так что, будь он моряк, пожалуй, читал бы о крабе {об раке)! Одна из острот, от которых долго душе1У чешется. — Игорь очень неважно себя чувствует. Ему прописаны Саки812, но не прописаны средства на лечение. Одна надежда на даровщинку, о чем теперь просят Саломона. Но если в Саки не удастся, то Старая Русса. Тут пожалуй и мы пригодимся через Тиличеева. Да, не балует Игоря судьба. — 15-го в Лавре богослужения не будет813. — Завтра собираюсь быть у Пахмана утром.
14 	марта, вторник. Пошел к Пахману. Был встречен чрезвычайно любезно и внимательно, хотя старец был в халате; впрочем, дело было Уг одиннадцатого и он болен астмой. Обратился с просьбой о плагиате и получил самое любезное разрешение. Вообще старец в рамоллисменте, но еще крепится, копошится и достаточно еще силен духом, чтобы быть и доброжелательным без идиотства и взыскательным без лицеприятия. Вообще типично наивный ученый немец, благородный и простодушный русский немец николаевской эпохи. Много общего с Люцианом Мюллером, но больше мягкости, чистоты и широты. Премилое в таком старике и притом сановнике сочетание искреннейшей скромности с несколько жеманным ее выражением и ученого тщеславия с требовательностью к самому себе. Это простой
I Плоды, доходы от приданого (лат.).
II (Утверждается), что дозволенное дарение заключает в себе плоды (лат.).
III Которые (расходы) должны быть приняты мужем заранее (лат.).
IV Исправлено из: душа.


1900 год
371
и чистый сердцем безалаберный немец-ученый, которого лучшие душевные свойства пышно и обильно развились в русском воздухе. Зерно самодовольного культуртрегерства, покровительственное отношение к русскому, но это зерно — в целой дыне уважения и доброжелательства к нашей жизни. Простодушие, даже простоватость в характере — и огромный ум в области юридической техники. Самые простые вещи он говорит с такою вескостью и бесконечною тонкостью, что точно видишь перед собою симпатичного немца из романа какого-нибудь очень даровитого русского писателя. Но у него это взаправду, а не выдумано для читателя. Но так типично, что похоже до иллюзии на художественный вымысел. Он меня просил написать о его печатающемся сборнике статей по обычному праву. Я охотно обещал. Расстались очень довольными друг другом. О правоведении я и не заикнулся; он же говорил много о себе, Г ольмстене и Шейне, рассказав, как Г ольмстен из-за Шейна на него обиделся. Между прочим он на Гольмстена сердит — и не без основания. Г ольмстен в личных отношениях иногда действует крайне легкомысленно и странно. Говорили и о Петражицком — Пахман удивлялся, как он выдохся и какую чепуху теперь пишет. Вообще я с интересом провел время. — Позавтракав дома, клеил «Смесь», а после обеда отнес ее в типографию и вымылся в бане. К четвергу лекции так и не готовил, даже не обдумал. Бог знает, что это такое. Катя говорит, что это очень хорошо: когда я очень обдумываю, по ее словам у меня хуже; а вот как надо разом, вдруг, бурю и натиск, — тут-то у меня и выходит всего сильней, ярче и увлекательней. Отчасти это так; я, быть может, и правда всего сильнее, как импровизатор; но это — изложение. А вместо лекций у меня изложение моих юридических замыслов и концепций: разве это то, что требуется? — Еще днем был Колакуцкий, которому я подробно разобрал его работу. Мне он симпатичнее всех моих докладчиков.
15 марта, среда. Сегодня память отца, но мне так и не удалось побывать ни в Лавре, ни на панихиде у матери во Владимирском соборе. Рано позавтракав, пошел чинить зубы. На обратном пути встретил Распопова и вместе побывал у Колесова и Вольфа и зашел за булками к Филиппову, где расстались. Дома после обеда лег спать. Вечером был Кусков, но сегодня очень скучный, — не совсем здоровый. О лекции так и не подумал: буквально не знаю, не только что, но даже
о 	чем завтра буду читать. Скверно.
16 марта, четверг. Доклад Колакуцкого, прескверно написанный, еще хуже прочитанный, — а хуже всего, что перебитый устными дополнениями. Студенты скучали убийственно. А жаль, потому что сам по себе доклад сравнительно очень недурен. Сначала народу было очень мало, — 18 человек; вскоре собралось 35, а к концу доклада было 19; на второй час набралось 60-70 человек (то приходили, то уходили; было 66, но менялись). Возражения несколько оживили публику. Под конец я изложил студентам мои экзаменационные правила. Я объяснил им, что отметку считаю своим отчетом перед государством, обществом и ими самими в их познаниях; что потому не ставлю отметок ни строго, ни снисходительно, а ставлю их только справедливо; что, далее, первая же отметка, мною поставленная, связывает меня для всех последующих, ибо я всех должен мерить одною меркой; и что поэтому ни о каких с моей стороны снисхождениях, поблажках и т. д. речи даже быть не может: поблажка с моей стороны была бы 1, подлогом перед теми, кто доверил мне оценку студентов, и 2, несправедливостью касательно всех товарищей, которые бы тоже пожелали воспользоваться такою же льготою; а всех переспрашивать я не могу.


372
Дневник Б. В. Никольского
Стало быть, балл, мною поставленный, — бесповоротный балл. Еже писах, писах.
— Далее, знанию билета я не придаю ровно никакого значения. Я всех без исключения буду подробно спрашивать по всему курсу, и ставить 5 иногда человеку, безусловно не знавшему билета, а иногда 1 человеку, прекрасно билет ответившему. Делаю же это я в интересах тех, кто робеет и плохо говорит. Такие, неказисто отвечающие, нередко прекрасно знают, усердно занимались, и нужно только дать им обнаружить свое прилежание. Но раз я так спрашиваю слабых, то я по долгу справедливости обязан точно так же спрашивать и самых бойких. Иначе будет неравномерность требований. — Наконец, я снисходителен к фактическим мелочам, если вижу понимание и усвоение понятий; напротив, за недостатком развития я довольствуюсь исправным знанием фактической стороны дела. А засим они и сами понимают, что придираться к ним я не стану и вообще отнесусь с полным доброжелательством. Но, повторяю, пусть не надеются ни на какие «гуманности», «снисходительности» и пр.: об этом речи быть не может и на все просьбы я буду тверд, как камень; мой долг и мое желание быть справедливым вообще и беспристрастным в частности. Так вот мой эдикт, ut scirent cives seque praemunirent1 и потом не роптали. Впрочем, я могу их научить прекрасному средству, которое всем им страшно поможет на экзамене и приведет к тому, что мы с ними останемся обоюдно вполне довольны: это средство — пусть все они приготовятся и отвечают не меньше, как на пять. Я по крайней мере им этого от души желаю. — И что же бы вы думали? Горячие аплодисменты. Когда люди строги на экзамене — им свистят, н[а]пр[имер] Латкину, Бершадскому; а я обещал быть безжалостным, отнял всякую надежду на снисходительность, но обещал справедливость — и мной очень довольны. Ближайшее доказательство, что студенты — мягкий воск, из которого можно лепить, что угодно. Напротив, они любят решительность и твердость, если чувствуют за ними убеждение и доброжелательство. А нелепая взыскательность конечно бесит. — В лектории Распопов передавал мне, что вчера на собрании магистрантов шел разговор о моих успехах в университете и что успехи были признаны eifelthurmisch, т. е., более чем grossartig11. Погодите, это еще только начало.
— Затем, несмотря на прием соматоза, так устал, что не мог читать первой лекции на IV курсе и читал только вторую. Там тоже предупредил насчет своей системы экзаменовать.
17 	марта, пятница. Утром очень плохо читал в академии лекцию по наследственному праву. Я немного простудился и очень плохо себя чувствовал. Придя домой, напротив, совсем не чувствовал усталости. Это видимо действие вчерашней порции соматоза. Кое-какие мысли были. Но главным образом читал офицерские «диссертации». Прочитанные плохи, хотя я с Гольмстеном расхожусь в оценке. Гольмстен по-моему очень пристрастен и всегда относится по предубеждению. Для меня будет очень сложная задача экзаменовать с ним. С одной стороны я не хочу ставить его в неловкое положение, а с другой стороны не могу нарушать справедливости.
— Завтра последняя лекция на втором курсе. Какое это чудное сознание — «последняя лекция»! — Вообще меня беспокоят экзамены. Не имея ни опыта,
I Чтобы граждане знали и себя предохраняли (лат.).
II Подобными Эйфелевой башне, т. е., более чем грандиозными (нем.).


1900 год
373
ни критерия, трудно брать на свою ответственность отметку. Вот что-то покажут пробные экзамены: они и для меня будут пробным испытанием.
18 марта, суббота. Сегодня закончил практические занятия на втором курсе. Ни о чем не думал и ничего не выдумал. Занят был только удручающим меня насморком, из-за которого даже дышать не в силах, не только что думать. Но зато почти вовсе не устал, даже без «почти». Неужели это действие двух приемов соматоза за неделю? Чудасия!1
20 марта, понедельник. Вчера встал очень рано с инфлуэнцой и ничего не мог делать. Около 2 ч[асов] пошел поздравить Д. И. Оболенскую, где С. Н., супруги Раусман, Биркина, Неплюева, Римская-Корсакова, — ну, и хозяева. Было очень вяло, хотя меня там после Колиных успехов принимают с особенным почетом. Вернулся домой к 4 ч[асам] и так плохо себя чувствовал, что лег в постель и проспал до Уг десятого, совсем не обедав. Выпил свое молоко, принял 5 гр[амм] феноцетину и снова лег спать. Сегодня в 5 ч[асов] проснулся если и не совсем еще здоровым, то во всяком случае и не больным. Читал лекцию в академии. Все как следует. Слушали серьезно. — Да, еще в воскресенье утром у меня был Одарченко, который, судя по всему, воспылал ко мне особенною нежностью. Странно мне, почему он меня облюбовал и чего ему собственно от меня надо. — Сейчас у меня будут студенты — сегодня совещательный час и крайний срок для реферата de arboribus succisis814 По-видимому напишет только Бех — и вероятно напишет из рук вон плохо. Он симпатичный и милый мальчик, но очень прост. Хотя говорит недурно: твердо, свободно и ясно.
21 марта, вторник. Никогда еще у меня столько денег не выходило. И чем больше я жене выдаю, тем больше ей не хватает. Сил нет. Долгов не плачу, а новых доходов и не предвидится. Теперь зубы: завтра надо платить Клапроту рублей 20 (сегодня он мне часть зубов запломбировал, а завтра кончит); жена уже год должна Тотвену 40 рублей и теперь пломбирует остатки у Аркадьева — тоже рублей на 40; да надо вырвать 8 зубов: без хлороформа нельзя, да и доверяться какому-нибудь Аркадьеву безумие; надо в больницу, т. е. лечь дня на три. А эти три дня мне составят добрых 100 рублей. Итого рублей 200 на зубы: остается зубы на полку. А кроме 40 р[ублей] Тотвену у жены долгу рублей на 160, да теперь нужны расходы на платье и пр. Мне надо заплатить Вольфу 200 рублей. Ну, а доходы — это другой раз. И на самом деле, все, на что я могу надеяться, — 400 рублей от Маркса за Фета и гонорар из университета. Если 400 рублей пойдет на жену, а 200 рублей на Вольфа, то хорошо, коли не окажется дефицита. Печально это все до крайности. Ведь надо платить, хоть постепенно, хоть понемногу. Думал, думал, — так ничего и не выдумал. А между тем я не могу отлагать диссертацию: я должен добиваться докторства, ибо иначе плохо может прийтись. Единственное, на что еще есть надежда, — это летом вперемежку с обработкою диссертации подготовить издание моих лекций по вещному и семейному праву. Тут еще кое-как можно извернуться и напечатать к новому году книгу. Такая книга даст кое-что и довольно скоро; но «скоро» — не «сейчас». Ведь вон через два года может быть мне и Пушкинская премия достанется. А сейчас, вот теперь, — ? Плохо. Не забывайте, что мне нужно шить летнее пальто, а осенью — зимнее. Это рублей 130-140. — Мало всего этого. Я должен объявить курс догмы;
1 Так в тексте.


374
Дневник Б. В. Никольского
а к нему ведь надо готовиться: когда же диссертация? Я должен Волкову в словарь изготовить кое-что: когда же диссертация? Я должен кончать Фета, писать о Гилярове- Платонове и книге Пахмана: когда же диссертация? А между тем теперь нужен цилиндр новый, осенью нужно высокие калоши новые... Нужно платить квартирный налог — 18 р[ублей], нужно покупать дрова — рублей 120-140... Плохо, плохо. Тут дай Боже вовсе в долгах не увязнуть, а не то что старые платить. — Как бы то ни было, пока мои планы таковы: в первую очередь, между экзаменами, идет у меня Фет, которого дай Боже кончить к маю; если это удастся, то с мая во время экзаменов, т. е. в dilucida intervalla1, начинаю писать для волковского словаря. Если все, и Фета, и Волкова, с текущими работами по «Смеси», кончу к июню, то с июня приступаю к летней работе: читаю для диссертации, а если успею, то и подготовляю свой учебник по вещному и семейному праву. Если удастся его кончить к августу, то я счастливейший человек в мире, ибо с августа, параллельно чтению для диссертации, начинаю готовиться к догме. Если все это удастся, то еще жить можно. Ибо, сообразите сами: приготовив учебник, я не должен готовиться к лекциям по гражданскому праву до Рождества (ибо семейное право у меня затянется до Рождества, если не дольше), и приготовив догму, я и ее читаю без особого утомления. Практические же занятия и вовсе подготовки не требуют. Тогда я могу и «Смесь» готовить, и вообще жить. После же Рождества мне в академию вовсе не придется готовиться; останется догма и русское наследственное право. Но последнее мне будет нетрудно подготовлять, ибо я в догме прочту его еще осенью, в общей части.
— 	Конечно, все это усложняется, если я попаду в правоведение или если подохнет старый негодяй Дювернуа и мне удастся занять его место в лицее. Но ведь обе эти возможности так проблематичны! А от Публичной библиотеки я вовсе решил отказаться. С нею несовместимо мое докторство. Вот если потом, года через три, — другое дело. — Ну, а пока — плохо. Поговорю еще раз с Гольмстеном — нет ли надежды на штатную доцентуру?
22 марта, среда. Утром к Клапроту дочинивать зубы, а по дороге забросил в редакцию рассказ Кускова. В целом починка обошлась 15 рублей, — значительно дешевле, чем я думал. И слава Богу. Затем дома — хоть очень мало — обдумывал завтрашнюю лекцию. Приезжали М. И. с Матильдой. А в остальном все как было. Теперь вероятно будет Мейендорф и может быть Кусков. Завтра реферат Беха: чепуха страшная, которую пришлось ему почти заново переписать в виде редакционных поправок, и все-таки осталась чепуха. А в общем мне как-то грустно. Мало в жизни хорошего!
23 марта, четверг. День огорчения: за весеннее полугодие мне пришлось гонорару — 82 рубля. Факт сам по себе достаточно красноречив. А если бы я читал по поручению факультета, то было бы около 400 рублей, т. е. почти в 5 раз больше. Засим выяснилось, что я, кажется, не буду назначен в государственную комиссию, т. е. лишусь и этого ресурса. Спрашивается, что же мне делать? Г ольмстен меня положительно подвел, заманив обещаниями и ничего не сделав. Ефимов мне гораздо больше сделал, представив меня в ассистенты. — Сегодня был последний реферат, прошедший очень ровно и оживленно. Доклад и споры кончились в первый час, так что второй говорил я один. Затем прочел две свои лекции по наследственному праву,
1 Очевидные промежутки времени (лат.).


1900 год
375
опять-таки неважно, но гладко. В воздухе чувствуется, что пора кончать. — На пути домой мне было очень грустно. 81 р[убль] 18 коп[еек] — а Вольфу надо уплатить 200 рублей... Где их возьмешь? На улице не валяется. По всему вижу, что за нынешнее лето ничего не успею сделать. Кстати: Гримм поднес свою докторскую диссертацию815. Я бегло прочитал несколько десятков страниц. Импотентная диалектика, пустопорожнее изложение, — пустоцвет и полная бездарность солиднейшей учености. Даже удивительно, как может быть ученый ум беспомощен! Так солидно, годами, изо дня в день, — сооружать... карточный домик! Вино такое старое, что выдохлось. А ведь видно, что не дурак. — Все они, Петражицкие, Гредескулы, Гриммы, ничего не сделают, потому что не начинают с начала, а все откуда- нибудь с середины, и не стремятся охватить одною концепциею всей науки. Петражицкий теперь уж кончен; а Гримм так и родился. Ну их. — Вчера вечером был Мейендорф, усталый, но милый и хороший. Ночью я проводил его до Воскресенского проспекта. Он между прочим рассказал, что думал жениться на Евгении Васильчиковой и в Твери отбывал повинность, чтоб испытать себя, а в Митаву уехал816 — убедясь, что не чувствует в себе такой любви, какую считает необходимою для женитьбы. А уж какой ему жены лучше? Она мне очень понравилась и по его же словам выходит, что это не ошибочная симпатия.
25 марта, суббота. Вчера прочел довольно убедительно лекцию в академии, а затем весь день провел праздно. Сегодня намерен делать то же, что и вчера. Вечером должен быть в Юридическом обществе — надо поговорить с Гольмстеном: ведь 81 р[убль] 18 коп[еек] — это ужасно! — Вчера вечером получил из министерства бумагу, что «Идеалы Пушкина» одобрены в средние учебные заведения, городские училища и бесплатные читальни. Надо узнать в кн[ижном] маг[азине], что это значит. По-видимому, хорошо; но мне хотелось, чтобы книгу не только одобрили, но и рекомендовали. Теперь надо подать в духовное ведомство. — Днем сегодня читал всякую всячину о tignum iunctum817 и задним числом сожалел об излишней уступчивости Гримму на диспуте. Он здорово путал. — Затем у нас были Конев и Бёрлинг и Катя таки довела дело до того, что Конев высказал ей претензию. Я видал только Конева, при нем пообедал и с ним вышел и проехал на конке до Знаменья818: Гольмстен сказал, что будет на сегодняшнем заседании отделения обычного права, — а мне необходимо поговорить о доцентуре. Приехал я первым — народу человек 50; но Гольмстен не приехал. Тогда я, приняв участие в выборах, удрал и решил побывать у Кускова. Побывал. Старец был очень рад, но очень скучен. Я подписался свидетелем на его завещании. Пешком домой. Завтра диспут Розина.
— 	Ах, надоело мне все на свете! Безо всякой горечи, досады, утомления, но с полным убеждением говорю: надоело. Я не отказываюсь жить, но хочется спокойствия, однообразия, порядка, равномерности. Душа просится из мира в пустыню. Я знаю, что и это пройдет, — все проходит, — но я чувствую, что этою потребностью сказывается самое пододонное влечение моего существа. Мира и мирных трудов духа, — вот все, чего я хочу.
26 марта, воскресенье. Утром обдумывал кое-что об inaedificatio819, но ничего положительного не придумал. Позавтракав, на диспут Розина. По-моему диспут весьма интересный, хотя защищался Розин из рук вон плохо. Это милый и симпатичный, притом русский человек, но не даровитый. Возражения Сергеевского были очень поверхностны, кроме только упрека в неуместной слепой ссылке на «народное правовоззрение». Напротив, Фойницкий возражал очень умно и интересно, —


376
Дневник Б. В. Никольского
я даже удивился, — хотя изложение было прескверное. Таганцев так, болтал что-то такое, — мог бы и промолчать. Горчаков сделал несколько мелочных замечаний. Но, повторяю, в общем диспут был интересный и очень симпатичный по духу всеобщего доброжелательства. Книги я не читал, но вижу по диспуту, что это в сущности робкая компиляция, которая не дает ничего нового и вообще ничего положительного. А тема стоила бы. Из просмотра книги убедился, что она писана с петра- жицким запахом; ну, с этим ничего не поделаете. Это вроде марксизма: гнилое поветрие на университетские мозги. По-моему, оно пройдет и даже будет выкинуто; но пользу принесет. Это сильное слабительное, которое очистит — и будет высрано вместе с тем, от чего очистило. Но само по себе оно бесплодно, а по характеру — гнило. Это инородческая гниль в русской науке. Вреда принести оно не может: слава Богу, мы не на убыль идем; но — «это гады бегут пред зарею»820
27марта, понедельник. Встал в 6 часов. Удивительно бодро и свежо себя чувствую за последнее время. Об усталости нет и в помине. Затем прочел лекцию — слушали очень внимательно, и было недурно, хотя в научном отношении слабо. Много пропусков и недомолвок. Затем домой. После обеда съездил — чтобы проветриться — за булками к Филиппову. Завтра диспут в академии, — очень любопытно, что это такое. — Буду проситься у Гольмстена в государственную комиссию: за это дают 225 рублей. Игра стоит свеч.
28 	марта, вторник. Встал опять в 6 часов и отправился после газеты в академию. Гольмстен положительно дуется на меня, — т. е. дуться не дуется, а показывает какую-то уклончивость. Если это потому, что его дочь как-то провалилась на малом театре821, так я-то тут причем? Кроме благодарности ко мне он ничего питать не может. Да наконец и провала нет. Но, по-видимому, дело не в дочери, а в чем-то другом. При вздорной мнительности Гольмстена достаточно любой сплетни.
— 	Я поговорил о государственной комиссии — уклонился, сказал, что Дювернуа будет против. Ой, врет! Но как бы то ни было, на комиссию мне нет никакой надежды. Ну, да это все пустяки. В случае чего, можно будет извернуться. Вся суть в докторстве. Пока я не доктор — «нет душе моей надежды»!822 — Затем «диспуты». Как всегда, Гольмстен пристрастен до крайности. Мнимый диспут — просто мотивированный устный отзыв о сочинении. Я ограничился коротенькими мелкими замечаниями. Гольмстен страшно шарлатанил и, как всегда, путал. — Оттуда зашел в магазин, где беседовал с Коломниным о юридическом лице и притворной сделке823 Там же встретил В. Д. Смирнова. Он меня спрашивает, кто мог бы составить историю Петербурга к юбилею города? Я сперва не придумал, — указывал Гессена, Лазаревского, Свешникова, — все народ неподходящий. Уж после меня осенила мысль о Чичерине Б. Н. и Щегловитове Семене8233 Согласно обещанию написал Смирнову. Позавтракав дома, получил записку от Грюнберга. Заодно хотел быть у Шашков- ского. Отправился сперва ко второму. Столковались; хоть я, признаться, не знаю, как я буду исправлять свою статью: я отстал от дела, а справки наводить негде. Но это обещает деньги, а стало быть надо браться. Оттуда к Марксу, где довольно крупный разговор. Маркс прав, я безобразно затянул; но он позволил себе несколько решительный тон, на что получил немедленный отпор, которому даже удивился; но смирился, так что расстались миролюбиво. Затем, опять зайдя в магазин, домой обедать. — Сильно устал. Да: по пути к Шашковскому (пешком) встретил Распопова, с которым недолго побеседовал. У Маркса виделся мельком с Сементковским и Грюн- бергом. — Все это так; но денег нет и взять негде. А Вольфу надо во что бы то


1900 год
377
ни стало уплатить 200 рублей. Ведь у меня — беда: до 1-го июня 2 «Смеси», корректура «Дуэли Пушкина», окончить Фета, переделать статью о страховании, написать в словарь Волкова, экзаменовать 1-й курс и в академии; в академии еще диспут. На носу праздники с визитами. Затем — лето. Но для страховой статьи и Фета крайний срок — 15 мая. Хочешь не хочешь, а изворачивайся. Да: еще надо бы об «Идеалах Пушкина» хлопотать. А затем идет диссертация и, если смогу и сколько смогу, подготовка учебника. Но учебник не поспеет, — отсюда вижу, что не поспеет. Дай Бог подготовиться-то к лекциям — и за то спасибо. А я, между прочим, думаю — не хватить ли мне конкурентного курса с Дювернуа? На Гольмстена ведь нет никакой надежды, я это сам понимаю. Он баба и мямля и только тогда может поддержать, когда и без его поддержки можно свое получить. — Но конкурировать с Дювернуа — дорого стоит в смысле труда и едва ли много принесет в смысле денег. Притом это
3 	лишних часа, — 17 часов осенью и 21 весною... Нет, это, пожалуй, слишком: 13 ч[асов] осенью и 17 ч[асов] весною. Но все-таки достаточно. — Toute reflexion faite1, надо ограничиться догмой и 2 ч[асами] гражданского права — а там будь, что будет. Плохо. — Есть у меня и еще комбинация: не удастся ли попасть на место Кремлева в Консультацию824, когда его вакансия очистится? Только там, кажется, все генералы, так что еще мне долгонько надо ждать.
31 марта, пятница. В среду ничего особенного не случилось; вечером никто не пришел к моему великому удовольствию. В четверг был пробный экзамен. Отвечали так себе, — хоть это были отборные студенты, самые исправные и прилежные. Но в общем все знали. Лучше всех отвечал Тимофеев Леонид, — видимо очень дельный и неглупый. Затем кончил на четвертом курсе. Читал из рук вон плохо, потому что убийственно разболелась голова. — Вечером у нас была Ольга.
— Сегодня заключительная лекция в академии. Прочел горячо и бодро. Потом долго разговаривал с офицерами о сочинениях и диспутах. Оттуда зашел в типографию Маркса по поводу корректур, в контору Маркса обменить не тот выпуск Полевого825 и завтракать к Лейнеру. После завтрака в университет переговорить с Гриммом о его часах по чтению догмы. Гримм был занят, но я встретил Кремлева и от него узнал все, что нужно. Расписание страшно неудобно. Осенью у меня будут свободны только понедельники, а весною по четвергам и пятницам по 4 лекции11; по субботам — три лекции весь год. Не легко. Но делать нечего. И читать придется одновременно на 2-м и на 3-м курсе: на 3-м — особенную часть обязательственного, семейное и наследственное право; прочее на 2-м. Всего 6 лекций. Неудобно. — После разговоров с Кремлевым и с Гриммом потолковал с Гольмстеном относительно сочинения Югана. По-моему это просто нахал. Такие сочинения нельзя пропускать. Но если не пропустить, то может выйти, что у него даром пропадут 3 года занятий в академии: а это уж слишком. Гольмстен вызвался завтра поговорить с Платоновым.
— Оттуда в магазин, где встретил С. Н. Погоревал на свою судьбу перед генералом: так мне все в жизни заколодило, что ни взад, ни вперед. С. Н. говорит, что к осени в библиотеке обязательно111 место помощника библиотекаря — 1800 рублей. Отказаться — безумие; принять — не читать догмы. Конечно, второе; но досадно было бы все
I По зрелом размышлении (фр.).
II Вписано над строкой.
III По-видимому, далее автором пропущено одно слово.


378
Дневник Б. В. Никольского
так переделывать. Ах, об одном моя душа плачет: штатная доцентура! Нет, кончено: завтра — решительный разговор с Гольмстеном. Пусть устроит мне 1200 рублей: тогда и догмы не жаль; а с библиотекой это =1800+1200+600+500+500+1500=6100 р[ублей] с суворинским жалованьем; а с квартирными 6940, т. е. 7000. Ну, это уж деньги.
— 	Покамест мы проживаем примерно по 400 р[ублей] в месяц. Ужасная цифра: ведь у меня 1500+500+500+600+840+...? Жутко.
2 	апреля, воскресенье. Вчера отправился в университет на второй пробный экзамен. Студенты со мною разошлись и мы потом только собрались в 1-й аудитории. Проэкзаменовал. Вчера отвечали значительно хуже, чем в четверг, но все-таки отвечали недурно. После экзамена повидался с Гольмстеном насчет Югана и подал заявление декану о чтении мною в следующем году лекций. Позавтракал у Лейнера и зашел к Шестаковой поздравить с ангелом. Был принят с распростертыми объятиями. Разговоры шли, конечно, о тетке. При мне была Стюрлерша. — От Шестаковых в магазин и домой, не заходя к Пахману ввиду скверной погоды. Вечером спал на радостях о закрытии лавочки. — Сегодня утром к Пахману. Старец болен, киснет и злится; но принял опять весьма радушно. Я обещал рецензию, рекламу от магазина и провести рецензию (пусть велит кому-нибудь написать) в «Исторический вестник». Утешился и даже пришел в жизнерадостное настроение. Я сидел недолго. Дома просмотрел сборник и духом накатал рецензию. После обеда переписал и отвез в редакцию. Дело в том, что мне хочется пустить рецензию в текст, ибо мерзавец Тычинкин всегда держит без конца, да еще и урезывает без смысла. Я и решил просить старика Суворина. Застал, просил и получил обещание пустить во вторник. Беседовали немножко. Получил в подарок «окончание Русалки» на веленевой бумаге с надписью826 Так и день прошел. Завтра надо спешно «Смесь» кроить. «Дуэль» потом будет: все равно я раньше осени ее не кончу. А вот у меня наклевывается клеветой о чичеринской «Философии права»827. Деньги нужны, так поневоле.
4 	апреля, вторник. Вчера кроил «Смесь», писал письма и вечером спал. Сегодня проснулся с простуженною головою — в правом ухе звон с утра. Сегодня надо «Смесь» кончать, а в баню я1 так и не пойду, боясь простуды уха. У меня и без того слух очень причудливый; а глухим быть мне вовсе не заманчиво. — Появилась моя заметка о Пахмане828, так что старец может быть доволен. — Сегодня надо быть в университете получать жалованье. Заодно получу за заметку, а может быть и конверсию произведу, взяв у С. Н. 400 р[ублей] до расчета с Марксом. Но этого еще не решил. — Ну, из-за пустяков целый день пропал. Сперва, конечно, жена опоздала с завтраком и задержала меня почти до двух часов; затем я поехал к С. Н., где так и не решился попросить денег. Оттуда в магазин, где получил свои 24 р[убля] 90 к[опеек]. Но в университет было уже поздно. Из магазина домой. Вечером болела голова. Принял феноцетину, а в ухе все-таки звенит без умолку. — С. Н. говорил, что Петражицкий везде, где может, отзывается обо мне недоброжелательно с самого моего появления в университете. Ну, что же, спасибо. В порядке вещей. Но какая подлая завистливая гадина! — Письмо от Пахмана. Когда я не был женат, меня такие письма радовали; а теперь во мне все отравлено: поневоле думаешь, что хоть и правду я писал и всегда был о Пахмане высокого мнения, а все-таки теперь он мне нужен, а прежде бы я мог то же писать, не нуждаясь в нем. — Тяжело мне, господа. Ни денег, ни спокойствия, ни утешения, ни удовлетворения. «Печален ты, о путь
1 Вставлено над строкой.


1900 год
379
мой, — жизнь моя, — В небытие из бездн небытия»829. Ну, да что делать. Назвался груздем, полезай в кузов. — Где взять денег? Моя жена способна только их тратить и жаловаться. Ей самой нужна нянька. А я не могу разорваться. И я признаю, что со времени смерти Сережи она имеет право устать. Но отдыха дать ей не в моих средствах: я не могу нянчиться с детьми. Отправить ее куда-нибудь хоть с детьми?
— Деньги... — Но я все-таки думаю ее отправить хоть с Евгенией за границу. Боюсь, что мне это рублей в 1000 въедет за один месяц. Но что же делать? Ох, не завидую себе.
5 апреля, среда. Утром к С. Н., где произвел конверсию, и в университет, где получил свои 50 р[ублей]. Там же встретил Гримма — оказывается, субботы заняты Петражицким. Пришлось практические] зан[ятия] перенести на пятницы 9-11. Два дня подряд по 4 лекции: тяжеленько! И главное — 4 часа с одними и теми же слушателями! Ну, да мы как-нибудь еще исправим дело; хотя с расписанием ничего не поделаете. — Затем купил чернил, уплатил Вольфу и домой. Дома все еще не кончал «Смеси». Как, однако, я устал за учебный год! А что-то будет на следующий! Ох, дорого мы деньги покупаем!
6 апреля, четверг. Письмо от Гримма, благодаря которому все меняется. Я имею право по мере надобности соединять группы — и воспользуюсь этим правом: буду читать только 2 часа в неделю. Это мне и четверг облегчит, и среду освободит совершенно. — Затем я сегодня решил отдыхать и ничего не делал. Это может быть и нехорошо, но я имею право хоть вздохнуть, если не отдохнуть. — Ничего не думал, а так только, фантазировал, да кое-что читал.
7 апреля, пятница. Сегодня все еще ленюсь, хотя кое-что и придумал, а также выписал все нужные хронологические данные из писем Фета к Страхову. Прелестные письма. Еще обдумывал свою диссертацию. Придумал кое-что, но пустяки. — Вечером только что собрался докраивать «Смесь» — Чичерин. Говорили о моих стихах. Потом я его проводил до Знаменской.
8 апреля, суббота. Лень посадил на ремень и докроил «Смесь». — Умер Майков. Плакать о нем, конечно, некому; царство ему небесное, а здесь никому он не был нужен; но мне все-таки его смерть не безразлична. У нас образовалось знакомство, расположение; лично я в нем имел все-таки заручку. Теперь надо ждать нового вице- президента830 — да я еще ни с кем и не знаком. Пушкинская премия будет присуждаться уже при новом вице-президенте. Все это вздор, а все-таки не безразлично.
— Думал и кое-что придумал по разным юридическим вопросам. Особенно много думаю, а порой и читаю по части дарений между супругами. И мыслей много, и план готов, и тема удобная. Вот нынче летом хоть все запущу, а подберу весь нужный материал; тогда к следующей осени его и обработаю. С литературой я решил окончательно знакомиться только тогда, когда работа будет готова и написана.
9 апреля, воскресенье. Вчера только что мы с Катею разговелись — звонок и мужской голос. Катя вне себя: «Выйди скорее в прихожую, теперь как раз все в церкви бывают, это мазурики шатаются и звонят по квартирам». Для ее успокоения выхожу — Мейендорф с ландышами для нее. Общий восторг. Он был утомлен, но сердечен и мил. В среду отправляется на учебный сбор в Сувалки. Ушел в 4 ч[аса].
— Сегодня не хотелось ужасно ехать с визитами; но делать нечего. Впрочем, кое- кого я урезал. Зашел к Оболенским — ничего нового. К Л. И. Ш. — там Д. В. Стасов, Хоринский, потом Хомяков-сын, с которым я так и не успел познакомиться, о чем жалел. Нового ничего. — Записался у великого князя и к М. И. Ш. Там разговор


380
Дневник Б. В. Никольского
о 	тетке, Смирновой, Мике. «Avez vous vu M-me Lassime?» — «Non, Madame, mon t£lescope ne tend pas jusqu’ a cet astre»1. — К Платонову, где все очень милы и радушны. Много разговору о моих стихах. Я обещал написать стихи на их пасху с фисташками и коринкой. Удивительно они симпатично принимают. — К Кедровым. Старик, Шуринька, Тоня, Модест, потом Алексей. Тоня невеста, Модест затевает развод. Очень радушны. Модест напросился в среду с консультациею, как ему всего лучше развестись с его женой. Я дал несколько практических указаний. — КГ ольмстенам, где мать и дочь. О Суворине и театре. Это там для меня вроде беседы с Шестаковыми
о 	тетке. — На Ждановку, где тоже ничего нового. Наконец домой. Как изумительно обстраивается и растет Петербург! Только конец Архиерейской, Монетной, Малой Посадской и Вульфовых улиц еще сохранил знакомую глушь и старину; а то — узнать нельзя. — Так и кончим. Пустой день и много зря розданных рублей, хоть я с каждым годом на это прижимистее. — Завтра Фет на три дня и в четверг экзамен.
15 	апреля, суббота. Вместо Фета готовил статью о страховании, которая почти и готова. Во вторник обедали у Оболенских. В среду был Модест Кедров, всячески подговаривавшийся к тому, чтобы я взялся быть его представителем на случай переговоров с Верховскими о разводе. Я наконец помог ему и сам предложил взять на себя эту роль. Обязанности ответственные и сложные, но интересные.
— 	В четверг был первый экзамен, вчера второй. В общем студенты знают не так уж плохо, как бы можно было ждать; хотя на пятерки я не особенно щедр. Но Ефимов, а за ним и Распопов, экзаменуют совершенно несерьезно. Вчера они отэкзаменовали: Ефимов 25, а Распопов 21, пока я спросил только 11. И несмотря на то, мною вполне довольны. Конечно, не все, не всегда; но в общем. Неприятно получить тройку; но все они понимают, что я ставлю справедливо. Прогнал пока только одного: действительно, ничего не знал. Сегодня после академического диспута заехал на экзамен, но было уже поздно. — А в академии диспут сенсационный. Сочинения Павловича и Якубовского я получил только вчера, так что читать было немыслимо и я ограничился только тем, что просмотрел и поискал зацепок для возражений. Павлович говорил еще гораздо лучше, чем написал, а защищался так прямо превосходно. Видимо, железного упорства и хитрый братушка. После диспута нам сообщили, что он милановец831 Я говорю Гольмстену: «Потребуемте журнал, — скинемте 2 балла по крайней мере!» Но действительно молодец. Знает, усвоил, понимает, — прекрасно. Жаль, что такое крохотное поприще — какая-то Сербия. Такой человек и у нас бы пригодился. — Якубовский — прилежный и усердный нуль. Очень симпатичный и надежный, но бездарный офицер. — Ну, а Юган — какой-то полоумный. Его сочинение — абсурд, невежество и порядочное шарлатанство; а его вступительное слово был бред душевнобольного. Кончил он прямо столбняком: мычал, мычал, вздыхал, краснел, но так и не мог ничего сказать. Его отпустили даже без возражений. Стали судить, сколько кому. Я по сущей совести нашел, что больше 5 Югану поставить нельзя; Гольмстен и Платонов поставили 4: чтоб неповадно было. Скверное было впечатление, в особенности у меня; но Г ольмстен имел чуть ли не жизнерадостный вид. Узнал об этом Бессонов — в ужас пришел и начал за Югана просить:
1 	«Вы видели мадам Лассим?» — «Нет, мадам, для моего телескопа эта звезда недосягаема» (фр.)-


1900 год
381
приставал, приставал к Гольмстену, — мне его просто расцеловать хотелось: вот истинно товарищеское отношение к подчиненным и вообще «своим»; но уступить было невозможно. Гольмстен тоже крепко стоял на своем. Наконец пошли втроем к Платонову. Платонов, как и я, видимо был в душе за Бессонова, но понимал всю несправедливость снисхождения. В конце концов пригласил нас завтракать. Пришла дочка Платонова и тоже стала нас уговаривать (милая девочка); Платонов стал колебаться, Гольмстен тоже; Бессонов торжествовал; спросили меня — я сказал, что шесть могу поставить только против совести. Платонов говорит: «Ну, если против совести, то делать нечего», — и вернул журнал. Сели завтракать — Бессонов твердит свое. В душе я любовался им; он же меня по крайней мере возненавидел. Кончилось дело тем, что к моему удовольствию Югана спасли и поставили ему 6: второй разряд, но по крайней мере кончит академию, а не будет отчислен. Но я остался при своем мнении: я поставил 5, а Гольмстен и Платонов по 6; вышло шесть. — Но и Гольмстен каналья порядочная. Поставил бы сразу шесть, но хоть возражал бы; а то отказался от возражений: ну как же тут шесть ставить? А под конец сам же и сдался, так что я вышел кровопийцей. Ну, да, все хорошо, что хорошо кончается. — Завтра любопытный диспут Мандельштама. Я непременно пойду.
18 	апреля, вторник. 16-го был на диспуте Мандельштама с большим интересом и удовольствием. Сам Мандельштам с виду — препротивный жид. В какой мере он способный человек — судить не берусь. Скорее берет упорством и сметкою. Не похоже, чтобы он обладал не только юридическими, но и вообще дарованиями. Защищался бледно и безлично; весьма благовоспитанно. Студентов почти не было, а публики набралось порядочно. Присутствовал Зиновьев, который, оказывается, тоже по какому-то случаю магистр832 Раскланялись, хоть он меня и не узнал: пришлось напомнить. — Мартенс, как было известно, превозносил диссертацию Мандельштама833 до небес и настаивал на возведении его прямо в доктора. Но большинство (в том числе Мейендорф) находили книгу чрезвычайно трудолюбивою компи- ляциею — не больше. И вот перед диспутом состоялось заседание факультета по этому вопросу. Горчаков выступил против Мартенса и привлек на свою сторону большинство. Решили просто признать магистром. Но заранее ничего не сказали.
— 	Речь Мандельштама была повторением предисловия. Мартенс превознес до небес книгу, сообщил, что он бы признал автора за первый том магистром, а за второй доктором, предсказал блестящее будущее, упомянул о зависти, о клевете, о недоброжелательстве, которые Мандельштаму суждено препобедить с избранным им девизом labor omnia vincit834, намекнул на строгость своих предстоящих возражений и вероятно еще большую строгость со стороны не-специалистов по международному праву, — еще какие-то были камешки по анонимному адресу. Возражения были пустяковые. — Возражение Таубе было каким-то картавым шипом и сапом, но тоже касалось только мелочей. — Заговорил Горчаков — и заговорил великолепно. Надоедали его поповские ухватки, семинарское многословие, неприятны были вульгарные поповские манеры, — но по существу он удивительно умно, тонко, с внешней стороны даже простовато, пересыпая притом все время свою речь похвалами, полушуточками и подходцами, со смирением поднял все камешки Мартенса, увязал их аккуратно в платочек и тоже анонимно высыпал их все обратно Мартенсу на плешь. Это было прелестно. Мартенс злился и старался быть неуязвим, но Горчаков вел себе свою линию, гарцевал на фигурах околословия и таки доехал друга короля Бельгийского835 Я давно так в душе не посмеивался,


382
Дневник Б. В. Никольского
как слушая эти тонкие поповские околословия. — Затем Петражицкий блудил языком какую-то чепуху, — так, ни то, ни се. По существу верно, по претензии нагло, по изложению — гнойно. — Вчера и сегодня экзаменую. Отвечают очень хорошо: почти сплошь пятерки. Меня это даже удивляет. Я спрашиваю по всему курсу, обязательно по каждому отделу, баллы ставлю по сущей справедливости — а все выходят пятерки. Кое-кто и режется; но четверок почти нет. Надо быть построже. Хотя трудно решить. По-моему, я пятерок не ставлю даром. — После экзамена со мною заговорил Орбели. Удивительно что-то в нем привлекательное. Мне он чрезвычайно симпатичен. Вообще должен сказать, что я очень полюбил всех наших армян. Способный, мягкий, умный и художественный народ. В них что-то добродушное — и в то же время восточное, что-то изящно-привлекательное. Все любят диалектику — и замечательно горячие, сердечные люди. Может быть, это лучшие? Но пока я за армян. — Так вот, заговорили с Орбели и долго разговаривали. Он хочет призаняться римским правом — просто в виде школы, и просил руководства и указаний.
20 	апреля, четверг. Еще два дня экзаменов. К моему большому удовольствию я должен признать, что наши студенты совсем не так плохи, как мне казалось, когда я сам был студентом. За те десять лет, которые протекли, серьезность студентов заметно повысилась. Мальчики видимо учатся, работают, занимаются. Проэкзаменовав 80 студентов, я нахожу, что плохие составляют самое слабое меньшинство. Самые лучшие — русские и жиды. Тут не только знание и понимание, но и даровитость. Затем поляки: ни одного блестящего ответа, но сплошь солидное, полное, добросовестное усвоение предмета. Наравне с поляками, но прямо противоположны азиаты и кавказцы. Самые жалкие ответы — немцы. Разные Мейеры, Веберы, Шульцы и т. д. — и бездарны, и бестолковы, и несолидны. Из худых самые скверные — жиды и поляки. Тут и наглость, и неуважение, и нравственная дрянность. Лесковец, Мулюкин, Палецкий, Пушин, Скойбедо, Тимофеев и Эпельбаум — вот лучшие покамест ответы. — Теперь, вообще, лучшие по-видимому отэкзаменовались и идет чернорабочая команда. Режутся довольно исправно. Под конец будет вероятно еще хуже. — Любопытно, что мне почти не приходится ставить четверок: либо 5, либо 3, либо — ничего, ничего, молчание. Но, повторяю, грешно было бы наших мальчиков бранить: они вовсе не так плохи, как мы, профессора, привыкли думать, и не столько думать, сколько говорить. — Наша коллегия — Ефимов, Распопов ия — прославились в лектории, как самые жизнерадостные экзаменаторы. Настроены отлично, работаем дружно, единодушно, и очень довольны друг другом. Уж и ректор, и декан, смеясь, говорили нам, что нас нечего и посещать: очевидно, что все у нас идет прекрасно. — Меня теперь по-видимому окончательно признали самым строгим, но зато серьезным экзаменатором. — Вчера Фрей меня очень огорчил: я спрашиваю Мулюкина — вдруг Фрей подходит, страшно взволнованный, говорит, что не знает, что ему делать, что он оскорбил Ефимова, бросив ему платок в лицо. При этом навзрыд плачет, — горько плачет, как маленький. Оказалось, он немножко ненормален и ему нередко мерещится в минуты нервности: ничего подобного не было, он отлично ответил Распопову и получил пятерку. Я его как умел успокоил, напоил водой, сам увел из аудитории, — жаль, что не мог привести до конца в чувство. Ужасно жаль. И такой милый, с виду такой здоровый юноша, симпатичный, воспитанный, — и такое несчастье! Жаль. Я предупредил декана и просил заранее предупредить других экзаменаторов.


1900 год
383
22 апреля, суббота. Еще два дня экзаменов отработали. Всего мною проэкзаменовано 118 человек. Моя репутация как строгого экзаменатора упрочена, хотя больше половины у меня пятерки. — Острота (безымянная): Александр III — царь- миротворец, а Николай II — царь-мироварец (муроварец). Ничего. Но любопытно, что Александр III не был предметом зубоскальства. — Завтра свадьба Тони Кедровой — надо быть. — Жену я нынче летом отправляю за границу. Очень уж она издергалась. Она поедет с Володькой, а мы с Ашенькой останемся в городе под надзором Ольги. Я буду писать свою диссертацию. Нельзя терять времени. Еще два года — и я летом отдыхаю. Отдыхаю, быть может, не особенно, но все-таки отдыхаю.
23 апреля, воскресенье. Был на свадьбе. Было грустно и серьезно. Меня тронул весь обряд. Народу было порядочно; мужчин мало; гости очень скромные. Жених — нечищеная кастрюля по цвету лица, паршивка; но славный по глазам. Были Обо- ленские-родители и Коля — шафером. Модест с девочкой — миленькая, но неприятная. Какие-то подлые задатки в губах и подбородке. Назад с Колею пешком до Сената и затем на извозчике. До него дошли слухи, что я свирепствую на экзамене. Вчера в магазине встретил Брюнелли — оказывается, и у них в академии обо мне самые зловещие слухи. Я показал Брюнелли мои отметки студентам: это его успокоило. «Пойду, — говорит, — поднимать дух у товарищей».
26 апреля, среда. В понедельник и сегодня экзаменовал в университете, а вчера в академии. В университете пошли золоторотцы836 Отвечают отчаянно, возмутительно. Просто удивляешься, как могут люди выходить на экзамен при таком невежестве. Я помню, как я сам шарлатанил; но когда я говорил, что «ничего не знаю», то это в сущности значило только, что я могу наткнуться на погибельные вопросы, погибельные билеты и т. д. В конце концов, бывали, конечно, и чисто нахальные проделки; но ведь и не дурак же я: потому только и нахальничал, что знал и чувствовал себя способным, а кроме того представлял себе манеру экзаменаторов. Но эти — и дураки, и тупицы, и наглецы невероятные. Я себя упрекаю в излишней снисходительности. Но с другой стороны и то меня прославили особенно строгим: а наряду с Ефимовым и Распоповым оно даже и основательно выглядит. Поневоле приходится сдерживаться. — Напротив, экзамен в академии — сущее зверство. Платонов губит офицеров безо всякого снисхождения и судит о них крайне придирчиво. Не пристрастно, а именно придирчиво. Манера спрашивать Гольмстена способна всякого сбить с толку; а они заставляют минут 10 отвечать по билету, 2-3 случайных вопроса по курсу — и конец. Всяко лыко в строку; даже изложение влияет на отметку. При выводе отметок я страшно спорил и отстаивал офицеров и кое-кому помог — особенно Новицкому и Крейцеру, которых только мои баллы спасли; но не всем. Гольмстен уступает, а Бессонова не было. Всего досаднее мне за Альфонского и обидно, что Закомельскому поставили 11. Но Альфонского жаль всего больше. Можно ли так губить такого превосходного, дельного, исправного офицера? Кривцова мне не жаль, так ему и надо; но жаль Альфонского. Сколько проскочило таких, которые половины его не стоят, а он споткнулся, сбился — и получил 9. Я поставил 10, Гольмстен 10-, а Платонов 8.
27 апреля, четверг. Закрытие лавочки — последний экзамен в университете. Сущая золотая рота. Невежество поразительное; полное нежелание поработать хотя бы дня приличия. Ефимов поразительно вредно действует на студентов. При его манере экзаменовать можно только удивляться, что еще занимаются студенты. Его балл ничего не стоит в глазах проэкзаменовавшегося. Смею думать, что мой балл ценится


384
Дневник Б. В. Никольского
несколько иначе. — Я прямо высказал Ефимову, что это нехорошо с его стороны. Он отнесся очень умно к моим словам, но ссылался на то, что не может изменить хода дела. Я спорил очень горячо. Да и как-никак, а Ефимов при нас подтянулся и нынче относился гораздо серьезней и приличнее, чем обыкновенно. Все-таки струя деловитости и порядка мною внесена; постепенно я постараюсь усилить ее воздействие. В следующем году я не допущу такого безобразия как нынче. Надо подымать, повышать требования, тем более, что заметен рост серьезности среди самой молодежи. Наш долг идти этому настроению навстречу, всячески усиливать и укреплять его. Строгость никогда не возбуждает неудовольствия, лишь бы была справедливость, последовательность и определенность требований. А если «резать», то понятно, что явится всеобщее недовольство. — В итоге, какие наблюдения сделал я на экзамене? Серо, безлично, но серьезно, дельно и солидно. Хорошие преобладают. Склонность к науке, к научной работе заметна никак не у самых лучших. Наиболее выдающиеся — русские. А главное: все беды, все несовершенства, все дурные стороны учащихся — от профессоров. Улучшать нашу жизнь надо с улучшения профессоров. Они, они плодят невежество, легкомыслие, неуважение к науке, нежелание работать. Они безжизненны, ленивы, небрежны, неразвиты, невежественны, малодушны, легкомысленны, недобросовестны, безличны, формальны, мелочны, чужды твердым и цельным убеждениям. Где взяться достойной уважения молодежи, когда ей некого уважать среди своих профессоров, когда ей всегда есть кого не уважать между ними (это в лучших случаях)? Вот поле, вот ведро, вот семя: где плуг, где пахарь, где добрый сеятель? А были, — было время!
30 апреля, воскресенье. 28-го составил отчет о ходе практических занятий и решил им воспользоваться для статьи в «Новое время». Сказано — сделано: вчера и сегодня статья была готова и вышла удивительно забориста. Эта статья наделает шуму и произведет большое впечатление — пожалуй, больше, чем гонорарные статьи. Я с ней ударяю в самый центр дела. Писав ее, впервые знал публику, для которой пишу, впервые представлял себе точно и определенно, кто и как меня будет читать и с какими чувствами. До сих пор я всегда писал на ощупь. А тут я чувствовал настроение, чувствовал заочно свою будущую читательскую аудиторию. И статья меня сильно выдвинет. Будут ругать, будут завидовать, но впечатление будет сделано и мысли поданы; а что ими все воспользуются, в этом не может быть сомнения. — 28-го же у нас была Д. И. Оболенская. — Вчера утром прогулялся — обошел вокруг Смольного по набережной. Я ужасно люблю это место. Облупившаяся монастырская стена Смольного одно из немногих несовременных впечатлений в Петербурге. Есть старина, хоть и не старая, а все-таки старина, напоминающая старину древнюю: монастыри с их вековой историею. Стена, башни, собор, часовни, сад, размытая водою непроезжая набережная, широкая Нева, мещанские домики, верфь и фабрики Охты, — точно не Петербург, а Россия, какая-нибудь Елабуга что ли. — Весь день писал, но болела голова, а после обеда больно рвало с кровью. Проспал до 11 ч[асов], напился молока и спать. Сегодня до завтрака писал статью, после завтрака зашел к родителям. С. Н. не было дома, Е. Н. была. Побеседовали. Отправился к Малеину. Не застал. Оставил карточку и сборник стихотворений837 Оттуда в магазин, где видел Крылова. На михайловской конке838 домой.
1 	мая, понедельник. До завтрака занимался не-деланием в сознании, что ничего нет на душе... и грустил, что почти ничего нет за душою. После завтрака поехал за деньгами. В магазине встретил Суворина самого и дружески беседовал, излагая


1900 год
385
свои экзаменные впечатления. Зашел к Вольфу. Затем навестил Фрея, который по- моему скоро совсем помешается. Я его старался развеселить, подбодрить и поднять духом. Он был очень тронут моим участием и по-видимому развеселился. Все отказывался понять, как это я, чужой человек, такое в нем участие принимаю, «когда близкие, свои... впрочем, это в сторону». Вероятно в ссоре, бедняга. Но ужасно унылый он и тяжело ему с его душевным состоянием. У него безумие на дне души, но порою затопляет сознание или врывается в него мутными потоками. Над этим зудящим безумием — тревожная, шаткая мысль, запутывающаяся, раздразнивающаяся, самой себе не верящая и вздрагивающая от страха, что вот-вот подступит, нахлынет, замутит — и потом так тяжело и стыдно будет очнуться после бессознательных нелепостей. И мысль простая, прямая, но именно вся дрожащая. А среди этой дрожи неуверенной мысли светится, хоть и мерцая порою, сознание. Безумие только на дне и сознание мирно светится; но достаточно серьезного потрясения, чтобы все замутилось и уже безвозвратно. Пока, по-видимому, только взрывы, толчки, более внешние; но спокойным быть за него нельзя. Жаль, очень жаль. — Оттуда в редакцию, где послал готовую страховую статью Шашковскому и Ал[ексею] Алексеевичу] передал свою статью о практических занятиях. Там Киреев. Опять разговор о моих экзаменных впечатлениях. — Домой к обеду. Дома 2-й том Гилярова839 Ну, не знаю, как тут быть. Мне сперва надо Фета кончать. Да еще тут отъезд жены на носу, деньги и пр. Кроме того у Володьки режется его выбитый зуб и, кажется, неправильно. Новая забота.
2 мая, вторник. Вечером вчера написал Лебедеву о Фрее, чтобы тот предупредил экзаменаторов, главным образом Петражицкого. Сегодня ездил по делам: сводил счеты с портным, отдал несколько книг в переплет, был в магазине «Нов[ого] вр[емени]» и еще кое-какие мелочи сделал. У нас была Евгения по поводу Катиной поездки, а вечером Ольга. Завтра с утра хлопотать о Катиной поездке, — ездить по всему городу. Предвижу, что ничего не успею сделать за лето. Жена свалила мне на шею переезд на новую квартиру, которую будет Ольга подыскивать на Петербургской. Ну, и пусть подыскивает. Но с переездом и ремонтом что я времени потеряю, — а что денег... Сегодня держал корректуру моего клеветона о практических занятиях. А заметьте, что надо кончать Фета, надо писать о Гилярове, надо писать в словарь Волкову, надо массу дел покончить мелких и пустых, но требующих времени... Вся моя надежда на июнь месяц, да разве еще август. Июль погибнет на переезд, а май едва ли хватит на срочные работы. А денег — где их возьмешь?
— 	Завтра весь день пропадает, 5-го тоже, 9-го тоже (Катя едет). А 15-е крайний срок для Фета. Скверно. Совсем скверно.
3 мая, среда. Вчера жена (как всегда, в последнюю минуту) объявила мне, что я должен ей какие-то бумаги выдавать для заграничного паспорта. Хоть я просил ее позаботиться еще недели 2 тому назад, но она предпочла закатить мне сюрприз: 1_заставить меня-1 натратить денег и потерять день. — Утром к Саломону, который лежит: лимфатические железы на ноге. Побеседовали. Он просил вчера через Ольгу и Евгению устроить ему знакомство с Ювачевым. Я поговорил. Там ничего особенного, кроме того, что нога разболелась у него как раз, когда ему на правах товарища министра дозволили присутствовать на заседаниях Государственного совета по
1 1 Вставлено над строкой.
25 	Зак. 3719


386
Дневник Б. В. Никольского
отмене ссылки. Все заседания теперь идут без него. Конечно, досадно. — Оттуда к С. Н. — взять денег. Взял. Общий разговор, несносный и докучный. Он жалуется на то, что все больны. Конечно, старику тяжело. Но мне-то каково? Приняв во внимание разницу лет, сил, энергии, характера, я нахожу, что мне в лучшем для меня случае не легче. Ну, да не в этом дело. — От него в канцелярию градоначальника навести справки. Сел в конку (Невскую) на Знаменской — на Пушкинской лезет Кусков: тоже в градоначальство получать заграничный паспорт. Едет в Константинополь венчать дочь с ее женатым сожителем. Ехали вместе. Оттуда домой, где мать, но жены нет. Позавтракали. Мать из казначейства (получала пенсию).
— 	Любопытно, что моя мать теперь, в 55 лет, ходит на различные курсы, сдает экзамены, изучает психологию, педагогику, историю, кристаллографию (о, Господи!), всякое естествознание, кулинарное искусство, посещает Фребелевские курсы840, — словом, готовится к жизни. Изумительная живучесть. Ведь при ее страшной толщине, при множестве болезней, в таком возрасте, после 11 детей и 2 выкидышей, — зубрить наравне с Ольгой, Игорем, — чего тут: наравне со внуками, т. е. Саломонами! Непостижимо. Я узнаю в этом свое упорство. Я себя вполне собою чувствую только под гнетом невзгоды. И по сущей совести думаю, что Суворин был прав, когда сказал, что я умею заступиться, — не отречься, не выдать, отстоять до конца. Конечно, петухи трижды поют841 и к концу второго тысячелетия; но я себя и не считаю безгрешным. Я грешен, я всех грешнее; но я этого и не хотел, и не хочу, и желаю наказания в полной мере. Не буду я спокоен, пока не пострадаю во всей мере своих грехов. Не искупить их, не возместить подвигом, а именно принять на себя все, чего за них достоин.
4 	мая, четверг. Весь день писал оглавления к Фету и почти кончил, да только рука устала и я бросил. Авось успею докончить завтра между завтраком и обедом. Утром я должен быть в университете, а вечером конференция в академии. — Итак, я писал весь день. Вечером в 9-м часу прогулялся — обошел по Кирочной и Шпалерной Таврический сад и, обогнув Ольгине кую больницу842, домой. Только вернулся — Бармина: не добилась свидания с Сувориным. Надоела мне ее возня порядочно, да нечего делать. Я Гольмстену многим обязан и должен быть ему благодарен. Потолковали. Я написал Коломнину. Жаль, что у девицы много претензий, да и аппетиты порядочные. Талант у ней едва ли есть, хоть я в этом деле не судья. Во всяком случае, с того момента, как она устроится в труппе, я умываю руки: покамест я могу хлопотать; а раз она устроится, мое вмешательство не только бесполезно и бестактно, но и прямо вредно и мне, и ей. — Любопытно, пойдет ли завтра мой фельетон. Боюсь я, не задержал бы его Ал[ексей] Алексеевич]. Он на все способен. Но фельетон такой невинный, а в то же время такой забористый, что вероятно пройдет. Хотя1
6 	мая, суббота. Вчера утром явился в университет на экзамен к Ефимову, который бессовестно ставил тройки негодяям, которые бы у меня поголовно срезались. Удивительно вредно действует этот человек на студентов. Нет ничего удивительного в поголовном невежестве студентов по части римского права. Я не желал принимать участия в этом безобразии, а потому занялся статистикою. Вот мои цифры — с маленькими неточностями, которые мне лень было проверять вторичным
1 В рукописи фраза не дописана.


1900 год
387
подсчетом. Должно было (считая с приписанными к печатным спискам) явиться на экзамен 838 человек, не явилось и срезалось 170, выдержали экзамен 668, т. е. около 80%. Из этого числа 331, т. е. около 40%, получили пятерку, 188, т. е. около 22%, получили четверку, 153, т. е. около 18%, получили тройку. Лично я проэкзаменовал около 22% явившихся, т. е. около 17% всего списка. Пятерку получили у меня около 60% и 3,4 и срезались примерно по 14%. Как, однако, ни утешительны эти цифры, надо сказать, что в них больше разврата, чем отражения действительности. — От Ефимова зашел к ректору. Я назначен ему помощником по судопроизводству. Экзамен с 15-го. Все-таки это деньги. Как-то я буду экзаменовать? Судопроизводство для меня самого плохо знакомый предмет. — Во время разговора Гольмстен упомянул, что я заявил курс догмы. Я ответил, что не объявил бы, если бы получил штатную доцентуру. Он понял и ответил, что вопрос теперь стоит за деканским кризисом. Лебедев и Гримм перессорились; Гольмстен за Гримма, но Лебедев не уходит. Мне сдается, что Гольмстен прочит в декана Ивановского. Во всяком случае, он проведет своего, а тогда проведет и меня. Только бы не провел за нос. Впрочем, положение просто: или убыток Гримму, или я штатный доцент. — Затем домой с привалами в магазине и у Суоминнена, где примерял летнее пальто, а также у Филиппова, где брал булки. — Позавтракав, докончил оглавление Фета и написал Черногубову. — После обеда на конференцию в академию. Начальник просил меня осенью быть ассистентом на приемном экзамене из всеобщей истории. Так как другим это неудобно, а я все равно в городе, то я согласился, хотя и высказал опасение, как бы не пришлось всем ставить 12 по своему малому знанию предмета. — Расписание лекций улажено ко всеобщему удовольствию: мне придется читать по средам и пятницам утром. — Удивила меня всеобщая бестолковость в несогласиях. Совершенно неясно, зачем и почему тот или другой возражает. Но в общем мне понравилась полная свобода и независимость мнений членов конференции, необыкновенная деликатность в этом отношении Платонова и общий тон доброжелательства. Председатель Платонов превосходный. Гольмстен путает. — Под конец, после занятий, Платонов пожаловался на почтовую цензуру, которая вырезала какую-то статью из «Revue des deux mondes»843 и сослалась на то, что академия может получать без цензуры только ученые и технические повременные издания. Я обещал навести справку, как освобождают генералов от цензуры. После конференции зашел к С. Н., где все и узнал. Домой, где написал Платонову о результатах справки с приложением сонета на московскую пасху, и спать. — Сегодня отправил телеграмму Гольм- стену и письмо Черногубову и составлял хронологический список стихотворений Фета. Годы 1886-1892 никаких трудностей не представляют; 1854-1859 тоже довольно просты; 1859-1874 уже шатки, а 1875-1885 убийственно темны. Наконец 1839-1854 имеют только библиографическую хронологию. Впрочем, при помощи писем к Страхову и писем Толстого, Тургенева и Боткина в «Мои воспоминания»844 можно многое выяснить в рукописных альбомах. Кое-где помогают чернила, кое- где почерки. — Около двух часов просидел днем Малеин, который мне показался неглупым и симпатичным. Беседовали больше о филологических вопросах. Он мне сообщил, что американцы нашли (Hull) новую рукопись Катулла, которую приравнивают к G и О, но Шульце уверяет, что она пустяки. Я думаю, что Шульце прав: уж одно то, что новоявленный список хранился под именем Проперция. Вот если бы нашли F845, тогда другое дело. — Еще днем была и обедала Ольга. — Ну, завтра продолжаю работу над хронологическим списком. — Из надежд С. Н. я вывожу


388
Дневник Б. В. Никольского
только, что он очень неопытен. О месте в библиотеке раньше января нечего и думать. Да и слава Богу. Мне теперь диссертация всего важнее.
7 мая, воскресенье. Весь день работал над хронологическим указателем к Фету. Сделал за эти два дня удивительно много; но зато и работа неуловимо вырастает. Завтра я кончу хронологию с 1854 по 1892 годы и хотел бы прикончить всю хронологию вообще; но не знаю, удастся ли. У меня нет изданий 1840 и 1856 гг. А без них трудно добиться порядку. — Я с ужасом думаю о деньгах. Два хозяйства при расходах моей жены — нечто само по себе обременительное; а тут еще переезд, ремонт, одновременная плата за две квартиры в течение месяца или двух, — словом, сущая смерть. Извернусь ли? С нами Бог. Нынче год суворовский846. — Переехать нам надо куда-нибудь в 1-й участок Коломенской части, — на Торговую, Офицерскую, Английский или Екатерингофский проспекты, Могилевскую, Пряжку и т. п. В крайнем случае — Канонерская и та или другая из Мастерских. Кроме того я решил завести телефон и электрическое освещение. При тратах жены совершенно зря на извозчиков телефон безусловно составит экономию; об электрическом освещении нечего и говорить. Но беда в том, что нужны единовременные расходы. Брать в долг — но у меня 12000 долгу. Брать аванс — но я не могу писать зимой при лекциях, а летом должен писать диссертацию. Гонорар за догму и гражданское право кое-что даст, но только к Рождеству. За экзамен я получу кажется только в апреле. За страховую статью не раньше января. За словарь Волкова тоже когда-то через год. Ох, невесело. Ну, да унывать не следует.
8 мая, понедельник. Кончить-то я моей хронологии не кончил, но сделал столько, что моя совесть спокойна. Завтра я кончу во всяком случае, хотя завтра жена уезжает и хотя еще надо пересмотреть издания 1840 и 1856 гг. Но зато тогда конец. Правда, еще не совсем конец; но все-таки. И вот, если 9-го кончить хронологию, 10 переделать вступительную статью, 11 написать все предисловия, 12 и 13 переписать (окончив) указатель, почти готовый, а 14-го оформить все листки, проставить №№, страницы и пр., то 15-го я в срок после экзамена представлю Марксу рукопись. Не верится даже такому счастью. Вот что-то мне Черногубов пришлет.
10 	мая, среда. Вчера уехали наши «путешественники». Дом опустел, — не слышно ни шуму, ни смеху; нет игрушек, везде порядок; прислуга смирно сидит по своим углам; никто не мешает ни думать, ни заниматься, — и вот, нет никакой возможности ни заниматься, ни думать. Ну, да это сначала. — Проводил я их на вокзал. С ними рядом в купе Вульферт с женою. Видел Каваками, Опацкого, еще кого-то. Была мать с Игорем. Оттуда пешком к Лейнеру завтракать, ибо я должен был быть у С. Н. и в редакции. Думал выгадать часок-другой, а вышло что ничего не выгадал, да еще и сегодняшний день потерял. С. Н. я просил из Публ[ичной] библиотеки] достать мне на дом «Лирический пантеон»847 и издание 1856 г.848, но он отъехал почему-то, — т. е. не почему-то, а из педагогии, чтобы заставить меня побывать у Шильдера849 Значит, сегодня опять лишняя трата времени. — От родителей в редакцию, где битых 2 часа ждал Ал[ексея] Алексеевича]. Оказалось, он просто забыл о моей статье и я должен сегодня побывать у кн[язя] Шаховского насчет циркуляра: можно ли мою статью печатать? Ведь и она касается внутренней жизни университета. Черт их всех подери. — Вечером не мог заниматься, слег и проспал до 10 ч[асов], а потом снова лег спать. — Так два дня и пропали.
Ну-с, после завтрака поехал к Шильдеру, которого ждал довольно долго, и получил разрешение заниматься в отделении русских книг. Завтра туда. Затем был


1900 год
389
у кн[язя] Шаховского, где ждал еще дольше. Ко мне присоединился мерзавец Военский и долго со мною беседовал. Прохвост отъявленный. Шаховской, конечно, никаких препятствий не встречает. Я из магазина сообщил об этом Ал[ексею] Алексеевичу]. Затем домой. Утром и вечером приводил в порядок карточный алфавитный указатель. Привел. Таким образом день не вовсе потерян.
11 мая, четверг. К 11 часам в Публичную библиотеку, где Ламбин как всегда вежлив, мил и любезен. Опять видел Стасова, опять с ним немного потолковал, но на сей раз уж остерегся и так и не спорил. Еще видел Полиевктова, Малеина, Военского. Малеин работает над Кошанским850 Это очень важно для Пушкина; но Малеин о Пушкине, к сожалению, не заботится. — Оказалось, что в «Лирическом пантеоне» еще масса не перепечатанного: надо идти завтра, да еще кончу ли завтра! Переписать надо около 50 стихотворений! Сегодня еще перечитывал свою статью и решил ее не переделывать, а только немного почистить. Затем составлял окончательный карточный указатель. Пока закончил 16 листов первого тома. Это примерно 75 всей работы, не считая переписки. — Письмо от Черногубова. Плут он, Черногубов. Но незаменим для Фета. Насколько я понял его, это посмертный Босвель851 Жаль только, что он мне кажется не то неряхою, не то немного фантазером. — В библиотеке пересмотрел «Современник» и «Отечественные записки». Думаю поглядеть и «Москвитянин»: пожалуй, и там кое-что сыщется. Факт налицо — присланная Черногубовым пьеса. — Сегодня переписал еще оглавления «Пантеона» и издания 1856 года. Вообще, работа по-прежнему так и растет, так и взмыливается под пальцами. Но все же конец ближе и ближе. Мне остается написать только предисловие; затем почти все сделано и остается только переписывать. Вообще, я могу быть доволен своим изданием. Такого ни Майков, ни Полонский, ни Тютчев не имеют.
12 мая, пятница. Снова занимался от 11 до Уг второго в библиотеке. Видел Киреева, Полиевктова, Малеина, Соболевского; познакомился с Сайтовым. Дома кончил весь алфавит к 1-му тому. В библиотеке переписал около Уз «Пантеона» (немного больше). Жары пошли тропические: +31 °Р852 на солнце. Хорошо бы завтра кончить «Пантеон»! Да едва ли.
13 мая, суббота. Вчера получил и продержал корректуру моего фельетона. Сегодня утром занес его Ал[ексею] Алексеевичу]. «Пантеон» почти кончил: осталось кажется 8 пьес. В библиотеке видел Сергеевича, Полиевктова, старика Гедройца, который на старости лет ударился в генеалогические изыскания, — еще кого-то. Дома составил указатель к 16 листам второго тома. Во всяком случае, к июню я Фета прикончу, несмотря на экзамены. Завтра попробую кончить алфавит к напечатанному тексту. Вечером просмотрю судопроизводство: надо же хоть немножко вспомнить. А затем после каждого экзамена придется «Смесь» кроить и клеить: 18-е — крайний срок. Но какое блаженство для меня будет развязаться с Фетом! Ведь это два года работы. А стряхнув эту обузу, я развяжу себе руки. Статьи для словаря и фельетон о Гилярове составятся шутя. А затем — диссертация. Наконец-то я до нее доберусь. Хотя нынче и речи быть не может об оформлении материала: придется только его собирать.
15 	мая, понедельник. Вчера кончил весь указатель и вечером читал судопроизводство, а под конец начал Писемского «В водовороте»853 — сравнительно слабая вещь. Да и вообще Писемский несносен. Это, как и Кусков, представитель наивной русской безнравственности, безнравственности не по злому умыслу, а по грубости душевной. — Сегодня в университет на экзамен. Отвечают очень плохо, но нельзя


390
Дневник Б. В. Никольского
и требовать: два экзамена в один день — поневоле второстепенный предмет хромает. Ну, и спрашивал я снисходительней, а в то же время и скорее. Спросил 34 человек. Безобразие наши экзамены. А все-таки лишь они и заставляют кое-что делать этих шалопаев. Были, конечно, хорошие ответы, но тонули в море бессвязного лепета, непродуманных запоминаний и дикого изложения. На первом курсе куда лучше отвечают: сравнения нет. Преимущество здесь то, что сохраняется внешний порядок. Лучшие ответы опять-таки даны русскими — особенно Васильев Николай отличился. Дювернуа взял себе помощником Вальтера. Но Гольмстен экзаменовал кое-как, все время уходил, пропадал по часу с лишком и все-таки спросил 29, пока я 34. У него один срезался; я был бы должен поставить «неудовлетворительно» Бодунгену, но покривил душою — прогнал его. Жаль дурака. Хорошо хоть то, что экзамен всего 5 дней: 20 конец. Это очень приятно. Но и утомительно, скажу вам, стольких спросить.
16 	мая, вторник. Сегодня день был двойственный: до завтрака отвечали прекрасно, после завтрака — из рук вон плохо. Я никого не срезал, потому что надо бы было всех резать. Черт с ними, пусть живут. Но были и очень хорошие ответы.
21 	мая, воскресенье. Вчера закрытие лавочки после сильного утомления. В пятницу и субботу я экзаменовал до 7-го часа; в субботу было всего хуже, — последний день. Всего я спросил 176 человек в 5 дней, всего больше в пятницу — 45 человек. Из спрошенных срезалось 11, т. е. около 61А%; 47 человек получили «удовлетворительно» (около 26V2%) и 118, около 67/4%, получили «весьма удовлетворительно». Из этого видно, насколько я был снисходительнее сравнительно с римским правом; а если принять во внимание, как они отвечали, то моя снисходительность будет граничить со слабостью. Но и то я сильно подчистил и подтянул. Кажется, у меня срезалось больше, чем у кого-либо из 3 остальных, — Гольмстена, Вальтера и Дювернуа. В четверг был праздник, который я провел праздно и «Смесь» до сих пор не готова, даже не начата. Между тем сегодня диспут Гревса, на котором нельзя не быть. Да и вообще три дня у меня пропадают: сегодня диспут, завтра «Смесь», во вторник закупки и кое-какие визиты. Со среды начинаю работать над Фетом. Слава Богу. Теперь видимо сезон окончаний. Кончил лекции, кончил экзамены, кончаю Фета и брошюры о Пушкине. Разом крупная ликвидация. Начинается последний перевал: докторство. Правда еще впереди — переезд на новую квартиру. Впрочем, и его можно рассматривать, как ликвидацию. Вчера получил 5 р[ублей] 94 коп[ейки] дополнительного весеннего гонорара в университете. Не густо. — Меня радует оживление и обогащение нашей научной литературы. Все новые книги, книги большие, серьезные, по важным, значительным вопросам; диспут за диспутом, доцент за доцентом, книга за книгою, — так и кипит. Слава Богу.
21 	мая, воскресенье. Были с Ольгою на диспуте Гревса854 Там много народу, но не ахти сколько. Студентов меньше полсотни. Курсы в полном, кажется, составе. Отвели зачем-то IX-ю аудиторию. Духота была смертная. Затем диспут как диспут, только с восторженными аплодисментами. Возражали Зелинский и Соколов — оба недурно, что для меня со стороны Соколова было большим сюрпризом. Защищался Гревс из рук вон плохо. Детский спор, а не ученое возражение. В общем все было необычайно благонравно, — чуть ли не в пику начальству. Был Гольмстен. В общем гражданское любопытство осталось во мне не удовлетворенным, а научного я и не питал. — 28-го диспут Гримма Э., — я пойду. Сегодня одновременно с Гревсом диспутовал Вальденберг855 с Петражицким и Ивановским. Ну, там было около 20 человек публики и кажется 6 человек факультета. — Я на диспуте сидел


1900 год
391
с Холодняком, которого очень люблю. — Да, неофициально возражал Кареев, но я ничего не понял и зевал так, что чуть не свихнул себе челюсть. — На возвратном пути зашел к родителям. С. Н. не застал.
22 мая, понедельник. Сегодня утром к Ольге заходила снова и завтракала ее приятельница Антонова; потом я кроил и клеил «Смесь», а вечером отнес ее в типографию и был в бане. Письмо от Кати меня успокоило, а то я напросто начинал обижаться. Но с деньгами плохо. Надо ей назначить по 200 р[ублей] в месяц. Но это очень тяжело, особенно ввиду переезда. Конечно, назвался груздем, полезай в кузов, хотя вернее было бы сказать — взялся за гуж, не говори, что не дюж. Вся беда, что мерзавец Суворин по-видимому так и не напечатает о практических занятиях.
— 	Ну, завтра шатаюсь весь день без толку.
23 мая, вторник. Ну, денек! Утром переписывал отметки выпускных и в 11 ч[асов] отправился в академию, где получил жалованье за треть. Оттуда к Шестаковой. У нее события. Николай со скандалом сошел с ума и теперь сидит у Николая Чудотворца856 Она объявила мне о своей предстоящей свадьбе. Удивляюсь и ничего не понимаю. Мика очень опасно больна, была при смерти и еле спаслась после трудной операции. Надо навестить. От нее в Credit Lionnais857 — переводов на Кольберг858 не принимают. Оттуда позавтракать к Лейнеру. Зашел в магазин «Нов[ого] вр[емени]», где узнал, что Ал[ексей] Алексеевич] уехал еще в субботу. Затем купил всякой всячины: гренделену859, свечек, зубную щетку, шнурки к ботинкам. Остригся у Сансерро и в редакцию, где застал Гея и был очевидцем, как мой фельетон отправили в типографию. Слава Богу. 70 р[ублей] всегда деньги, а теперь более, чем когда-либо. Из редакции к Саломонам, где шталмейстера не видал. Наконец к родителям и домой уже на конке. Прочее пешком. Устал. А еще сейчас вероятно будет Чичерин на консультацию.
24 мая, среда. Вчера были оба Чичерины и мы просовещались и пробеседовали почти до часу ночи. Сегодня я переписал отметки для Гольмстена уже по всей форме и в 10 ч[асов] отправился в Публичную библиотеку. Появился мой клеветой860 Жалко, что ни с кем о нем не пришлось поговорить. Деньги я получил и купил кредитных немецких билетов на 330 м[аро]к, ибо переводов на Кольберг никто не делает. Завтра пошлю жене. В библиотеке видел Малеина, поболтал с Сайтовым, видел Шильдера. Позавтракал у Филиппова — пирожками и бульоном. В 3 ч[аса] ушел домой. Дома ничего толком не делал. Читал Гейне, Мятлева, написал заметку
о 	«Зенгаре» для «Нов[ого] вр[емени]», а вернее для денег, которые у меня все вышли. Еще что-то было. Теперь буду писать жене.
25 мая, четверг. Утром ничего не делал; после завтрака был у родителей (не застал), в редакции, где оставил Г ею заметку и записку и просмотрел сегодняшние газеты (о моем фельетоне нигде ни слова), у Л. И. Ш. и у Мики. Л. И. в горе: ее люди окончательно отказались и завтра утром уезжают. Старушка плачет и огорчена до крайности. Я думаю, что этот удар она недолго переживет. Но в остальном бодрится, хлопочет. — Затем у Мики. Очень слаба, худа, бледна, но поправляется. 7-го едут в Тур. — Вечером опять бил баклуши. Заходил Шнейдер вернуть Дерн- бурга861; у Оли была опять ее Антонова.
27мая, суббота. Вчера был в Публичной библиотеке, где почти все, что было нужно, просмотрел. Сегодня совсем докончил последние остатки и дома начал уже


392
Дневник Б. В. Никольского
составлять хронологический указатель за 1840-1854 гг. Составил до 1850. Завтра надеюсь совсем окончить. Сегодня сдал в типографию Маркса оригинал Приложений. Даже как-то не верится, что моему Фету наступает конец. — Обедала и вечер у нас сидела опять Ольгина Антонова. — А только мне сдается, что я мало сделаю нынче для моей диссертации, если только что-нибудь успею сделать.
28 мая, воскресенье. Сегодня кончил хронологический указатель; предисловие от издателя написано было раньше, а предисловие от редактора уже начато, так что его только и остается докончить. Как это удивительно и неправдоподобно — кончить какую-нибудь большую и долговременную работу! Все не верится, все мысленно оглядываешься, нет ли еще чего-нибудь, еще какой-нибудь зацепки: «и ищу противоречья — и нигде не нахожу». Как бы то ни было, моим изданием я навсегда связал мое имя с именем Фета; во всяком случае крепче и прочнее, чем н[а]пр[имер] Анненков с именем Пушкина. Страховское издание безвозвратно поступает в архив с выходом в свет моего. Положим, это еще не честь, ибо страховское издание из рук вон плохо, можно даже сказать — совсем никуда не годится. Я думаю, что теперь до 1942 года862 мое издание останется основным; а поправки и дополнения к нему ничего в нем не могут изменить по существу. При следующей перепечатке можно будет его даже полнее переработать мне же самому, тем более, что поправки повсюду, хоть и очень мелкие, необходимы.
Думал, думал, — придумал еще одну финансовую комбинацию. Если взять Катуллову «Свадьбу Пелея и Фетиды»863 и моего «Странника», то выйдет 900 строк; и если продать их Сементковскому в «Ниву» по 40 к[опеек], то получится 350 рублей. Это мне не только вполне окупит не хватающие 275 р[ублей] на Катино путешествие, но даже даст маленький излишек в 75 р[ублей] на перемену квартиры, особенно если присоединить к этому гонорар за Гилярова. Вопрос только, возьмет ли Сементковский? Надо будет приналечь покрепче. Ведь этим предприятием все ддя меня решается. Тяжело только, что придется «Странника» пускать в необработанном теперешнем его виде. Я, конечно, кое-что переделаю; но многого и нельзя переделать, а кое-чего и не успею разом, по заказу. Но что делать: надо жить. Так что, кончив Фета, в первую очередь переписываю обе поэмы и везу их Сементковскому. Была не была.
29 мая, понедельник. Были с Ольгою на диспуте Гримма. Диспут серьезный, деловой и симпатичный. Независимо от прений я нахожу, что его книга864 умна и основная мысль правильна. В сущности, вся книга — лишь критический разбор теории Моммсена о диархии Августа865 Но книга, будучи умна, далеко не полна и не блестяща. Пробелы весьма существенны. Прения вовсе их не выяснили, так как шли больше о мелочах. — В комиссии все еще экзамены; я видел несколько знакомых студентов. Евреинов все горюет об «удовлетворительно» из римского права. Я посоветовал ему съездить к Ефимову и от себя вызвался написать ему, поддерживая Евреинова. Тот очень обрадовался. На диспуте были Олины приятельницы — Докучаева и еще какая-то латинистка, с которыми меня познакомила. Оказывается, они у Холодняка занимаются и все мои переводы из Горация и Катулла у него проходят. Жаль что узнал только дома и с ними не успел поговорить.
30 мая, вторник. Сегодня счел себя вправе «предаться сладкому безделью». Результатом немедленно явилось стихотворение, притом очень мрачное, а в то же время похожее на мои другие стихотворения. Не особенно музыкально, зато мысль стеснена до крайней сжатости. В общем я как-то холодно его написал и остался им не то доволен, не то недоволен. Замысел сам по себе хорош; есть величавость;


1900 год
393
но и только. — Утром был у С. Н. хлопотать по делу Игоря и получил записку к Тиличееву. Тоже несколько холодновата, — ну, да я от себя еще ему напишу.
— Затем был в магазине и у Вольфа.
1 	июня, среда. Вчера переписывал и писал предисловия к Фету от издателя и редактора. Утром рассыльный от Вольфа. Во вторник я был у них в магазине и разговорился о пожаре866, причем объяснил Вольфу, что они нисколько не ответственны за убытки комиссионеров. Это ему очень понравилось. И вот вчера в 9 ч[асов] утра рассыльный — когда меня можно застать? Я сказал, что дома до 3, а после 3 могу зайти в магазин. И вот в 2 ч[аса] Александр Вольф посоветоваться подробно. Я ему растолковал все до тонкости. Он ушел очень довольный. — Затем вечером был Евреинов, очень что-то поглупевший, — надо надеяться, это только от экзаменов и пройдет за лето. Пил чай. Принес тетрадку своих записок по моим лекциям. Довольно бессвязно, многое напутано; впрочем, кое-что схвачено и понято вполне верно. Мне это интересно просмотреть как назидание: вот в каком смысле моя мысль может быть не понята и вот в каком направлении искажена; а стало быть вот на что надо по преимуществу обратить внимание на лекциях, вот что надо поярче, понагляднее растолковать.
3 июня, суббота. Вчера доканчивал предисловие редактора к Фету, но не кончил его и сегодня. Потом заболела голова, а потом пришел Мейендорф. Я проводил его через Таврический сад и по Сергиевской к нему домой и вернулся пешком, просидев у него с полчаса. Вечером смотрел Буше-Леклерка, «Manuel des institutions romaines»867 Неважная, но удобная книга. От Мейендорфа, как и от Евреинова, слышу, что моя энергия заражает и других, подымает дух и настроение. Верю и радуюсь. Речь об этом зашла по поводу моего стихотворения «К солнечному лучу»: Мейендорф говорит, что, мол, какая же у меня бессильная скука, если от меня он приходит заражаться энергией и деятельною бодростью. А я говорю: «Так каково же уныние в те минуты, когда моя энергия срывается?» — На днях вспомнил мое двустишие «Силы могучи твои, — твои подвиги их недостойны». — «А мои силы легко ль мне в равновесьи держать?» — и удивился верности этих слов. Да, это я. Так разнородны мои силы, как народы России. Сколько трат на единство и равновесие! Надо копить и не уставать. Огромность накоплений, вот в чем проявится полная мера моих сил. Не спеша не переставать. Взять во мне что-нибудь одно в отдельности — хорошо, но не первоклассно. Взять все вместе — мир хорошего. А это много. И притом я непрерывно расту во всех отношениях. Я чувствую свой широковетвистый рост, хоть он сказывается лишь едва уловимыми потугами крайних жилок на листках.
— И всего более мне заметен мой рост в области знания. Тут я как скупой рыцарь чувствую свое могущество — и сего с меня довольно... покамест. Я всем существом чувствую, что должно еще прийти время, когда все это знание, все это размышление перейдет в дело. Как — не знаю, когда — не знаю, но знаю, что «кристаллы дивные невиданных камней» когда-нибудь «впервые встретят день веселый». Пускай поздно, пускай в учениках, но моя мысль, моя воля станет жизнью народа. Эта вера во мне сильна как жизнь. Я гляжу вокруг, вижу бесчисленные победы правой веры над верою неправой — и переживаю блаженство веры, сознательно чреватой простым, но непреложным будущим. Аминь.
4 июня, воскресенье. Сегодня кончил-таки предисловие от редактора и таким образом развязался с Фетом. Правда, еще делу не совсем конец: надо составить карточный указатель стихотворений, вошедших в дополнение, — а их немало; надо


394
Дневник Б. В. Никольского
проставить окончательно №№ в1 хронологическом указателе и вписать их в указатель алфавитный; наконец надо переписать алфавитный указатель. Всего тут работы дня на четыре. Затем корректура. Но корректуру надо продержать сперва и потому покамест моя работа кончена. Завтра приступаю к «Смеси», которую кончаю во вторник. Затем переписываю поэмы и стараюсь их пристроить в «Ниву». Затем, ура, держу корректуру страховой статьи и «Дуэли Пушкина» и приступаю к рецензиям и Гилярову. Хотел бы все покончить к 15-му и пожалуй это желание сбудется. Тогда словарь Волкова займет у меня недельки две, не меньше. Зато покончив со словарем, я окончательно вольная птица и не знаю за собою никакой срочной работы, ибо корректура Фета уже не работа в строгом смысле слова. Тогда начинается хозяйственная каторга — переезд. И в августе или самое счастливое в конце июля я берусь за диссертацию... Берусь ли? Ведь тогда пора уже думать и о лекциях. Да, и так-то все в жизни! Но как бы то ни было, я все-таки нынче летом ликвидирую все обязательства, а зимой не предвижу надобности закабаляться в новые, так как гонорар за догму должен существенно поправить мои дела. Допустив, что квартира нам обойдется в 100 р[ублей] в месяц и что 200 р[ублей] я даю жене на хозяйство, я могу изворачиваться, ибо 120+40+70+50+41=321 р[убль] в месяц. К Рождеству и к Пасхе будет гонорар не менее, как по 500 рублей; а кроме того мной уже теперь зашиблены кое-какие гроши: за экзамен, за страховую статью; скоро прибавится еще и словарь. Это про запас. Словом, если ничего не произойдет особенно скверного, то мы проживем без лихорадки и даже на дачу успеем припасти. Тогда я могу сделать очень много для диссертации. Зимою, конечно, к ней и прикоснуться не придется. Дай Боже с лекциями не сорваться. Хотя, в сущности, с лекциями-то гладко пойдет. Догма хорошо знакома, вещное, семейное и наследственное уже разработаны в общих чертах, — теперь будет легко. Вся суть, стало быть, в запасе на лето. Меня спасла бы штатная доцентура, — но это мало вероятно. Итак, покамест я чувствую, что начинаю выкарабкиваться из той ямы, в которую посадил себя своею статьей о страховом отделе. Не скоро, но я утешаюсь тем, что все-таки выкарабкиваюсь.
5 	июня, понедельник. Утром читал Марциала и книги Малеина868 и гр[афа] Олсуфьева869, подготовляясь к рецензии на Малеина. Читал и думал о классическом образовании. За последние годы, постепенно все ближе ознакомляясь с античною словесностью, я начинаю приходить к очень еретическим мыслям насчет системы классического образования. Т. е. эти мысли собственно у меня давнишние, но они смелей обособляются в настоящее время в моем уме. Впрочем, о них другой раз.
— 	Днем кроил «Смесь». Подают пакет от Вольфа. Я на ошупь никак не мог догадаться, что это такое. Смотрю счет — а это письмо: оказывается, подарок за консультацию. Мне это показалось и любезно, и деликатно. Вскрываю обертку — Фойгт «Rechtsgeschichte». Обидно: оба тома есть870 Но самый выбор книги опять-таки неспроста: это самое крупное новое сочинение по римскому праву, которого я у них не брал. Очень мило. Но жаль, что есть. Впрочем, самый подарок очень тонко сделан, а это главное. Книги я осенью кому-нибудь из доцентов продам с уступкою за 20 р[ублей]. Деньги всегда кстати, а любезность запомнится. — Вечером был в бане и переживал райские впечатления на полке под душистым весенним веником. Такой веник душу ласкает, а не поясницу, — еще верней, и душу, и поясницу.
1 Далее в тексте зачеркнуто: алфавитном.


1900 год
395
6 июня, вторник. Кроил «Смесь», которая вышла очень велика. Юбилей Суворова, Волкова871, диспуты, общества, премии, — очень много всякой дряни. Кроме того надумал еще одну финансовую операцию: не возьмет ли С. Н. в «Исторический] вестн[шф> мое предисловие от редактора к Фету? Все-таки рублей бы на 80 набежало: это никогда не лишнее. Вот завтра понесу «Смесь» в типографию, так зайду к Шубин- ским и разузнаю. Уж так бы хорошо было! А коли притом и поэмы пойдут, то я богач. — Да надо хоть какую-нибудь удачу, а то просто беда. Все мои надежды меня обманывают — пусть хоть эта сбудется. — Перевел Mart. 3, 88: «Близнецы разным девкам пизды лижут: / Что, тут — разницы больше или сходства?»872 Вообще, Марциал, не тем будь помянут, на редкость омерзительная гадина.
7 июня, среда. Вчера, вырезая «Смесь», все наталкивался на фельетоны с адюльтерною беллетристикою всякого рода и они на меня нагнали скверное настроение. К этому прибавилось расстройство желудка, от которого я проснулся около Уг четвертого и уж не мог заснуть. Пока пытался задремать, мысли все возились с женой и вчерашним чтением. Ревнивая фантазия начала работать — и как всегда в таких случаях захотелось оглянуться на себя самого, чтобы найти мечтательное утешение в своей правоте. А при невозможности заснуть все это приняло форму стихотворения. Дело в том, что произнося мысленную грозную речь, я заметил, что она выходит вроде ionici a maiore873; а я давно собирался попробовать этот размер. Да как хлынут стихи — так и потекли. Но я стал засыпать и засыпая забывать их. Карандаша и бумаги не было. Со страху, что засплю, я взял, да и встал в 4 ч[аса] с несколькими минутами. И в новый, неожиданный размер так и влилась вся мысль. Никогда я, кажется, себя до такой степени самим собою не чувствовал, как в этом стихотворении. Да и по форме оно совсем особняк: ничего подобного нет ни в одной литературе. Я очень доволен.
Ну, кое-как успел выкроить «Смесь», наклеить и даже отнести. Но мне помешали. Сперва принесли кое-что от Вольфа, потом был Конев — обревизовать Ашеньку (весьма одобрил) и так время и прошло. Наконец к 9 вечера все было готово, я отнес в типографию оригинал, а заодно зашел к С. Н. насчет статьи о Фете. Принята в сентябрь, но надо еще потолковать с Грюнбергом. Едва ли успею раньше понедельника. Но во всяком случае денежная заручка есть. И то хлеб. — Получил лотерейное открытое письмо от Чичерина. Что, как выиграю? Мне что-то подвозит немножко: подарок от Вольфа, комбинация с Фетом, — чего не бывает! А теперь более кстати, чем когда-либо. — Я совсем не выхожу из дому — раз в 3—4 дня. Некогда. А как в Таврическом-то саду хорошо! Я туда пойду Гилярова читать, когда придет очередь. Завтра корректуры страховой статьи и «Дуэли Пушкина», в субботу переписываю поэмы. Я перечитал «Свадьбу Пелея и Фетиды» и нашел, что с точки зрения гексаметров это крайне плохо, но засим — очень недурно. Господи, благослови! Если с поэмами удастся, то лучше и желать нельзя.
8 июня, четверг. Сегодня газеты принесли вести о штурме Таку874 83 человека — ужасно. Вот уж в чужом-то пиру похмелье! Мне до того было жаль, что я невольно расплакался и как ни старался, не мог уняться. Целый платок измочил. Разумеется, победа наша; но к чему она и стоит ли она этих драгоценных жизней? — Будем ждать дальнейших событий, а пока — работать усерднее, чем когда-либо. Так и сделал. Сегодня продержал обе корректуры — и страховой статьи, и «Дуэли Пушкина», и оба пакета пешком снес в «Новое время». Зашел в редакцию — там узнал о смерти Муравьева. Черт его дери, дурака. После Лобанова — Муравьев!875 — Но устал


396
Дневник Б. В. Никольского
я очень: весь день стоя занимался, так как мой зад опять что-то двусмыслен в геморроидальном отношении. Вчера и сегодня я все хожу и стоя работаю.
9 июня, пятница. Сегодня переписал до обеда с самого утра, да еще с переделками в начале и вставкою в конце, моего «Странника», который оказался совсем не так плох, как мне издали казалось. Конечно, заключительный роман и теперь еще скомкан, но все-таки мотивирован и морально разъяснен. Всего хуже было начало, которое теперь совершенно прилично. Речь старца уже не напоминает городового, как метко сострил Чичерин. Ему я посвящу эту поэму. — После обеда ровно час гулял в Таврическом саду, так что за весь день сидел 20 мин[ут] утром за чаем, Уг часа за завтраком и около 1 ч[аса] за обедом. Разумеется, после прогулки мои ноги кажутся мне свинцовыми. Зато я думаю, что такого режима никакой геморрой в свете не выдержит, не то что мои намеки. — Итак, теперь очередь за «Пелеем и Фетидою», которых ужасно хочется кончить завтра до завтрака, чтобы завтра же съездить к Сементковскому. Ох, только бы удалось ему всучить! Вы только подумайте, какое тогда наступит для меня благополучие! Боюсь я только, что их две: в таких случаях легче одну принять, а другую вернуть. А что мне с другою делать?
10 июня, суббота. Сперва переписал до конца «Свадьбу». После завтрака пешком сквозь Таврический сад, по Сергиевской, Косому, Царицыному лугу, Конюшенной, Невскому, Малой Морской в «Ниву»876 С Грюнбергом все устроено; Сементков- ский ничего не взял, ибо для «Нивы» не годится. Он прав, но жаль. Оттуда пешком к Колесову, где отдохнул, к Филиппову за булками и по Надеждинской и Кирочной с Таврическим домой. Хотел бы я посмотреть, какой геморрой такие прогулки выдержит! — Ну-с, мои планы рухнули. Видно, так надо. Ничем так не трудно приобрести известность, как стихами; напротив, став известным, можно и стихи печатать. Потому пусть мой «Странник» еще немного отдохнет. А «Свадьбу» постараюсь пристроить в «Ж[урнал] Министерства] н[ародного] просвещения]», отдел классической филологии. — Обидно, господа, не правда ли? Ничего, пустяки. Много хуже бывало. Только все-таки, где мне денег взять? На переезд наберем с Гиляровым; а 275 р[ублей] Катерине? Как ни финти, без нового займа не обойтись. Грустно. — Завтра переправляю предисловие Фета на потребность «Исторического] вестн[ика]». Это пойдет на электрическое освещение в новой квартире. Ну, а на жену 275 рублей? — Плохо.
11 июня, воскресенье. Утром час гулял в Таврическом саду, а затем, огорченный вчерашнею неудачею, не писал ничего, а либо думал, либо читал Гилярова. Очень интересно, очень умно, очень искренно и добросовестно; но это ум, сомневающийся про себя, проверяющий себя молчком. А это опасно. Запугали ум в себя самого, вогнали сыпь в организм. А она пусть высыпает. И вот эти загнанные внутрь умы: они не умеют выражать себя острием, мечом, прямо, непосредственно: они могут проявлять себя косвенно. Они не кликнут и ведут, а идут и предоставляют их понимать тем, кто сам пошел за ними следом. Иначе они не могут. Их вся душа живет невыразимым. Немые умы, — афазия умов877. Истина вливается в их душу — и они тревожны, но не высказывают того, что вливается: они говорят о другом. И лишь мимоходом, между прочим, случайно высказывают свою самую сущность. Это типично для людей из духовного звания. Таков был и Страхов. Таков во многом и Победоносцев. Оттого они так и неровны, эти загнанные в себя умы. Они себя проверяют про себя, а не проявлениями своего. Оттого они не умеют собирать, зажигать, централизовать. Они умеют примыкать к центрам и быть бесконечно


1900 год
397
стойкими. О, да, это они умеют. Такие не выдадут, отстоят и спасут. Но зато сколько же в них ребяческого, детского, неровного! Сколько в них уязвимого! Как прекрасно думают эти люди и как они совсем не умеют додумываться! Капитаны Тушины878 Безмолвные твердыни думы. Читателю часто ужасно трудно понять, что то, что они пишут, учено, глубокомысленно и умно. Кажется, что все это только бледно и обыкновенно. Слишком гладко. Все точно намеки, все осторожные предоставления читателю самому сделать требуемый вывод. А ведь природа читателя такова, что ему вывод-то и всего нужнее. Робость это все, неуменье верить в себя. Подымите вы головы, смотрите миру в глаза! Прочь намеки!
12 июня, понедельник. Вчера днем был у меня еще Князев — просил пристроить в «Нов[ое] вр[емя]» его статью о глухонемых. Сегодня ее занес, был в типографии. А днем либо читал Гилярова, либо (мало) думал, а главным образом был как-то грустен. Ничего у меня не поспевает, ничего не выходит. Не умею сказать, до чего обидно потерять все нынешнее лето для диссертации. Ведь в диссертации для меня все. А между тем надрываешься над статьями и рецензиями, тоже неизвестно, для чего. Боже мой, когда же конец этому всему?
13 июня, вторник. В Китае все еще неясно, хотя события видимо назревают. Сегодняшний манифест о русском языке в Финляндии879 меня очень порадовал, хотя не понимаю медленного темпа в делах такой важности. Но и то спасибо. — Я сегодня
ООП ОО1
написал рецензию на Марциала Малеина и «Бюллетень» Волкова ; завтра напишу о Зенгаре и Гилярове для «Исторического] вестн[ика]». Послезавтра, Бог даст, начну о нем же для «Нового времени». Хотелось бы к 20-му покончить Гилярова, чтобы приступить с 21-го к присматриванию квартиры и словарю Волкова. Не знаю, что-то у меня из этого словаря выйдет. Ну, да там видно будет. Во всяком случае, квартиру я буду присматривать по утрам, а днем и вечером буду работать; то же и в первые дни ремонта; а за 2 недели до переезда придется уж и книги убирать. Я подумываю теперь о Казанской, Казначейской и Мещанской улицах. Скверные улицы, что и говорить; но цены те же, что в 1-м участке Коломенской части; а ведь в смысле удобств — какое же сравнение! Центр города, ото всего близко. — Оля у нас до 30-го июля: к этому дню весь переезд должен быть вполне закончен. Ну, что же, пока это можно. Весь вопрос только в том, где добыть денег на жену. Я загнал ей сердитое письмо, отдавшись первому впечатлению; а теперь жалко. Но с другой стороны мне обидно. Sic meos amores!1 Конечно, по бабьей глупости; но ведь не для всего же указки ждать. — Утром заехал Мартынов, посмотреть Ашеньку, но не застал, она гуляла. Мы побеседовали недолго.
14 июня, среда. Сегодня жара, убивающая всякую возможность заниматься. Я даже заснул около 3 ч[асов] дня, так было томно и жарко. До завтрака был Яковлев из типографии Маркса. Все-таки я читал немного Гилярова; но больше таял. — Огорчают меня китайские дела. Совсем нам не следовало брать Порт-Артура882: нужно было уладить дело с Германией, убрав ее из Киао-Шау883. А теперь вот и впутались. Безумная затея. Никогда бы при Лобанове этого не случилось. Теперешняя путаница — муравьевское наследие. И трудно выпутаться. Обидно и тяжело: что дальше?
15 июня, четверг. Как ни принуждаю себя, но по такой жаре не в состоянии заниматься. Сегодня весь день даром пропал. Кое-что из Гилярова читал, но зато
1 Пусть мои страсти! (лат.)


398
Дневник Б. В. Никольского
ничего не думал и не придумал. Переделал мой «Солнечный луч». Стало лучше, но все-таки еще не совсем ясно. — Но как интересны и симпатичны воспоминания Гилярова! Сколько ума, чистоты и совести! Главное — совести. А затем великолепное (хотя многословное, растянутое) изображение быта и нравов. Как очевидна лживость и н[а]пр[имер] тенденциозность Лескова, когда прочесть воспоминания Гилярова и хотя бы «Голос старого профессора» Горского-Платонова884! Вообще, я совсем не знаком с жизнью, нравами и понятиями духовенства. Это мир мне вовсе неведомый, хотя удивительно почтенный. Вот уж где почтенности-то и серьезности! А кроме того — чистота нравов поразительная.
16 июня, пятница. Все наше общество поголовно за китайцев. Меня чрезвычайно радует эта справедливость и трезвость суждения. Но как-то мы выпутаемся из этой кутерьмы? — Начал рецензию о Гилярове и явились собственные мысли, которые постараюсь подробно записать завтра, кончив рецензию. Ну, да рецензия что: главное — фельетон. А жары такие, что просто смерть.
17 июня, суббота. Итак, мне хочется вкратце записать мои мысли. Вся моя философия наиболее характерна, имеет наиболее притом русский характер, тем, что в ней нет противопоставления двух субстанций в европейском смысле, что в ней не разрознены субстанциально мир и я. Ох, эти субстанции! Два бесплотных отвлеченных понятия, из которых извольте-ка получить плотской мир с плотским человеком! У меня этого нет. У меня дается зримый внешний мир, в нем плотской человек, в человеке бесплотное я. Призвание духа — согласие, гармония всего, мира с человеком, человека с духом, духовного человека с миром. Таким образом я беру дух в лице его плотского союза, человечества, беру дух словесный снаружи и вношу как космическую стихию в мир. С этой точки зрения мне нравится и кажется близкою к истине мысль Грота о психической энергии. Начните рассматривать дух объективно, снаружи, — дух станет не-я, материей или силой. Эту силу назовем энергией — и все. А вы думаете, что это материализм? А рассмотрите-ка мир изнутри электрической энергии — признает ли она себя «силою» в физическом смысле? Никогда: она — дух! Так и мы. Но молния ближе была бы к истине: она бесплотна. А мы, «зримые сосуды», — мы не материальны? Зато, конечно, эта материальность духа вовсе не материализм. — И вот моя философия. В ней я, разум, дух становятся космическою силою. Вместо дуализма я и мира, остается мир и в безднах его бесконечности, одним из космических множителей, является влиянный в человечество дух. Вместо равенства двух бесконечностей является бесконечность иксов плюс один икс. И это материальное представление вполне совпадает с теориею компетенции разума. Это кантова заслуга. Разум подзаконен, познание и сознание закономерны, зависимы от немногих принципов. Глаз есть тело, ограниченное снаружи, а не внаружу вывернутая в бесконечность точка, около которой образуется приблизительною фотосферою глаз. Иными словами, подзаконность, закономерность сознания гласит, что мир есть представление, т. е. что я — творец мира. «Космическая сила — творящая мир?» — Да, ибо, творя мир, или познаваемое, она творит в нем, поскольку себя познает, творит и себя, как познаваемое. Бытие мира есть бытие нашего я изнутри я\ а наше я снаружи есть бытие познаваемого мира. Вот зерно всего моего мировоззрения. Теперь переход от него к практическому. Роль духа в мире — всеобщая гармония, всесогласие бытия. С точки зрения частной, а не всеобщей, это значит, что идеал жизни — разумная, духовная жизнь (я говорю все время «разумная» и «духовная» безразлично, так как в данном случае, где все


1900 год
399
рассматривается с точки зрения познания, дух есть познающее сущее1; поскольку можно в нем различать элементы не познающие, т. е. элементы жизни, живущего, постольку он для нас безразличен; об этом вкратце сейчас). Однако, общий закон познания — несоизмеримость познаваемого с Ding an sich885, несоизмеримость бытия и представления, бытия и познания, жизни и разума. В жизни всегда есть что-то большее против того, что мы о ней знаем, или против того, какою мы ее знаем. Оттого разумность жизни мыслима лишь приблизительная: «Напрасно мыслью жадной Ты думы вечной догоняешь тень»886 (это то же самое, только форма другая). Совпадение бытия и разума есть абсурд. Это было бы совпадение оо+х с х—, это было бы: оо+х=х или, еще лучше (оо+х)=(-х). Стало быть, не совпадающее тождество, но гармоничное сближение: вот верховный идеал бытия. Ну, а затем — natura anima Christiana11, что, конечно, верно только в смысле церковности, т. е. единства в свободе и любви или свободы в единстве любовью.
Сегодня кончил рецензию на Гилярова для «Исторического вестника»887 и после обеда поехал. Сперва к Гаевскому — ругаться по поводу порчи книг. Затем к Колесову. Там лежит мне пакет, адресованный собственно в редакцию на мое имя, — от великого князя: его стихотворения, именной экземпляр. Надо завтра писать благодарность. Затем домой. Завтра приступаю к фельетону о Гилярове. — Да, на пути назад заехал попрощаться к родителям. Завтра едут в Любань, а 1-го июля Ек[атерина] Ник[олаевна] в Старую Руссу.
18 июня, суббота. Сегодня взял, да и написал залпом !4 статьи о стихотворениях великого князя. Берет меня раздумье — писать или не писать? Мне было бы жаль, если бы он огорчился; если рассердится — не жаль, но досадно; а с другой стороны — кто и как тут разберет? Попробую средний путь: покажу ему статью в корректуре, если позволит. Конечно, всего проще было бы вовсе не писать; но меня так и подмывает. До сих пор я не раз писал о скользких предметах и высказывал горькие истины. Конечно, кое-кто и сердился; но в общем ни Победоносцев, ни Гольмстен, ни Майков на меня не обижались. Разумеется, статья ни в каком случае его не приведет в восторг, а если даже и он отнесется хорошо, то, почем знать, не повлияет ли она на присуждение Пушкинской премии? Ну, да посмотрим: может, и не повредит премии.
19 июня, понедельник. Докончил статью о К. Р. и вечером понес Гею. Оказалось, что Ал[ексей] Алексеевич] вернулся, — по случаю Китая раньше срока. Я к нему. Дружески побеседовали. Очень неприятны эти события. С подлецом Муравьевым мы запутались и сами подорвали к себе доверие китайцев. Ал[ексей] Алексеевич] говорит, что слышал, будто Муравьев застрелился. Не верю; но будь этот осел порядочным человеком, ему больше нечего было бы делать.
20 июня, вторник. Упустил прекрасную и удивительно дешевую квартиру на Казанской. Досадно. Сдали раньше, чем я пришел. — Утром вот ходил за этою квартирою, получил жалованье в университете и гонорар за Зенгару. Каково-то мне будет искать квартиры? Надо выходить пораньше, чтобы начинать поиски часов с 8 утра. — Вечером надо попросить у Ал[ексея] Ал[ексеевича] денег. С Катериною не обернуться. Переехать возможно только в том случае, если занять все 275 р[ублей],
I Вставлено над строкой.
II Душа — это христианская природа (лат.).


400
Дневник Б. В. Никольского
которые нужны для ее заграничного пребывания. Да и то переезд будет возможен только благодаря двум фельетонам — о Гилярове и К. Р., которые на него уйдут без остатка. Но ведь о Гилярове-то еще нужно будет написать. Словарь Волкова... Кончу ли я его к 15 июля? А уж тогда надо будет убирать библиотеку. Вот вам и диссертация, ради которой я не поехал на дачу — и истратил 600 р[ублей] на жену; а добывая деньги, не прикоснулся к диссертации. Жестоко. — Но если я не найду квартиры до 1-го июля, то и не перееду. Без дезинфекции и ремонта я не перееду; а на них надо не меньше трех недель. Ольга уедет 30-го июля. Ну, крайний срок —
3 	июля. Если 3-го июля не найду, то кончено. Я не могу без памяти тратиться на капризы. Всему есть мера.
21 июня, среда. Не везет мне — просто беда. Поехал в академию купить с уступкою «Великорусса» Шейна888: оказывается, продается только у автора. Досада. Ну, а чествование Пушкина?889 Это только у Дубровина. Иду к Дубровину — только что уехал. К Ернштедту предложить «Пелея и Фетиду» для «Ж[урнала] М[инистерства] нар[одного] просвещения]»890 А тут дождь. Дошел все-таки до 7-й линии — на даче. Проклял всех и на конке приехал к Дворцовой площади. Пешком к Заксу новый бандаж покупать. Нет ничего подходящего, а на заказ спрашивают 10р[ублей]. Так обидно стало, что я ничего не купив, ушел. Посидел у Колесова, съездил в редакцию, взял у Ал[ексея] Алексеевича] 300 р[ублей] и вернулся в магазин получить. Получив, домой, усталый и огорченный. Завтра утром еду на поиски квартиры. Господи, благослови. Это будет мой первый опыт. Но я так настойчив и решителен, что опыт, если и не удастся, пойдет на пользу. Да: еще я не объяснил, почему я сегодня по квартиру не пошел. В воскресенье у нас была ботвинья с осетриной. Осетрину оставили и на завтра: к обеду с провансалем. Я нашел, что от теперешней жары она как будто попахивает. Однако съел. Вчера был очень слаб, все потел, затылок сводило, голова побаливала, в животе были нелады. Пить хотелось — без памяти. Зашел к Лейнеру выпить пива. Зайти-то зашел, да к пиву спросил лепешку майнц- кого сыру с пумперникелем891 Это было уже нехорошо. Дома позавтракал — а гренделена все еще не было. Доставили незадолго до обеда. Я уже чувствовал себя плохо. Поглотал семечек, но едва пообедал, стало голову ломить и в заключение, конечно, рвота. К счастью, без крови, но очень утомительная. Так в этом занятии прошел вечер, да и сегодня я заспался. Потому только завтра отправляюсь в 7 ч[асов] утра.
22 июня, четверг. День первый. Обошел: Казанскую улицу, Фонарный переулок, Екатерининский канал, Мещанскую, Казначейскую, Новый переулок, Демидов, Столярный, Максимилиановский пер[еулок]. Квартир мало. По месту, числу комнат (6), цене (840 без дров) подходит квартира на Казанской, но по расположению и свойствам комнат плоха. Если бы из темной можно было сделать столовую, тогда бы еще куда ни шло; но едва ли возможно. Все прочее не годится. Вообще говоря, исканье квартир для всех так утомительно лишь по всеобщей лености, несистема- тичности, непривычке к движению и т. д. Конечно, не очень весело; но мне, делавшему чуть не по 18 визитов пешком, искать квартиру только полезный моцион. Вот главная беда — жара. Но и то пустяки. Завтра второе плавание: Офицерская, Торговая, Крюков кан[ал], Английский, Екатерингофский, Мастерские и пр. — Ночью снова бессонница — на этот раз уж совсем не понимаю, почему. Скверные сны. Сложил стихотворение и послал его жене. Поймет ли? Еще я старше стал, — вот беда. Чем старше, тем человек опытней и умней; а в этом ничего нет хорошего.


1900 год
401
— 	В магазине, где отдыхал, встретил нашего офицера — Раупаха. Дружески побеседовали. — Завтра же думаю приступить к фельетону о Гилярове, если не начну его сегодня. Разложил на счастье пасьянс: вышло, что переедем. Разложил, какова будет новая квартира. Вышло, что не худая, но не превосходная, а с какою-то маленькою зацепочкою. Посмотрим. — В Китае нехорошо. Благодаря бурам, дело еще может кончиться благополучно; хотя насчет Японии мне очень подозрительно; во всяком случае, неприятно892
24 июня, суббота. События идут с убийственною медлительностью. Полная неизвестность кругом, хлестаковщина Вильгельма — и Порт-Артур на нашей совести неподъемным камнем, на нашей чести позорным пятном. Безумное дело. Несмываемый стыд, за который теперь приходится расплачиваться. Бедный старик Колесов целыми днями в слезах. Сдерживается, крепится,.— но каково ему? Один сын, примерный сын, блестящий юноша, — ив Пекине... Страшно подумать, какой он смертью погибнет. И ни слова достоверного. И всего ужаснее, что китайцы правы, что все мое сочувствие на их стороне и что мы попались, как цапля с воробьями. Стыд, стыд, вечный нам стыд и срам. И эта необходимость губить все доверие к нам Китая, вести борьбу заодно с разбойниками против ограбленных, — ужасно. Помоги, Боже! Только бы нам уйти оттуда. Будь проклят этот болван Муравьев! Вот он, — концерт! Наш долг быть заодно с Китаем против гнусной Европы; а мы! Стыдно и больно. Стыдно, больно и скверно. А как подумаю о Пекине — слезы так и приступают к глазам. Тяжело и думать о всей этой смуте. Какой урок! И какой ужас! Вразуми нас, Боже, и спаси Россию от нашего безумия! «Европейское государство!» Да никогда, ни за что, ни в каком случае, ни в каком смысле! Ох, худо! И после всего этого — хлопотать о своих делах, думать о пустяках, писать фельетоны, нанимать квартиры... А что делать! — Вчера поехал к Покрову893 и пошел по Английскому. Перешел Аларчин мост, — дай, думаю, пройдусь по Екатерингоф- скому до Куманиных, — так, сверх абонемента (я там смотреть не собирался). Прошел немного — 91 № квартира показалась подходящею по числу комнат и цене. Посмотрел — превосходно: все масляная краска вместо обоев, удобное распределение комнат, бельэтаж, два хода, ванна, три водопровода и особый котел для теплой воды в спальной, 6 комнат, 7-я людская, чудные окна, — все прекрасно и 85 р[ублей] без дров. Вернулся и съездил с Ольгою. Сегодня туда же с Коневым. Столковались насчет полного ремонта. Завтра все решим. Между тем сегодня С. К. Гертнер мне из конторы прислала объявление до печати о квартире на Казанской — также очень подходящей по описанию. Завтра еду — посмотрю. — А по поводу Володиного рожденья у нас обедала мать и мы пили их здоровья. Новость: Саша Саломон директор лицея. Для меня это дивная заручка в смысле кафедры. А чем он руководится — не понимаю. Думаю, что с Муравьевым у них что-нибудь вышло. Беспутный человек. Впрочем, Бог с ним. — Ой, как все удивительно вокруг и сколько в мире непредвиденного!
25 июня, воскресенье. Квартира на Казанской не годится и завтра, вероятно, мы покончим со вдовою Шуппе. — Но как скверно в Китае! Мы на востоке повторяем 19-й век. После революции мы при Павле поддерживали троны, мешались во внутренние дела — и кончилось все нашествием на нас Наполеона. Теперь мы безумно лезем в Китай во имя «Европы», «цивилизации» и пр. И теперь, как и тогда, глупо стоя за идею, которой ничуть не угрожают, мы стоим за воров и грабителей. Тогда за висельников-королей, теперь за висельников-европейцев. Если в Китае
26 	Зак. 3719


402
Дневник Б. В. Никольского
мятеж, то не наше дело его усмирять. Мы должны ждать и в крайности примириться с князем Туаном и кем бы то ни было. Китай наш естественный союзник против Европы. Мы должны быть со всеми, кто против Европы. И вот — дождемся второго Наполеона с востока. Выручая теперь, как тогда, висельников, наживем вражду опаснейшего соседа. Мы не должны говорить о «мятеже сановников», когда весь народ встает за свое законное духовное и земное достояние. Нашею кровью мы снова хотим «искупить Китая вольность, честь и мир»894 Глупая, жалкая слепота нашего немецкого дипломатического чиновничества. Мы несем до сих пор иго немцев. И у нас маньчжуры на шее, кроме династии, с которою мы готовы мириться. Мы должны бороться за Европу.
26 июня, понедельник. Из Китая вести как будто лучше, но, конечно, это не может иметь никакого значения. Тем, кто осажден в Пекине, надеяться не на что. Лучшее, что им остается, — покончить всем самоубийством в последнюю минуту. Тяжело. Я видеть не могу старика Колесова, чтобы слезы к глазам не подступили. Бедняга. — Но все за китайцев, кого ни встретишь. Можно смело сказать, что вся Россия сочувствует Большому Кулаку895. — Ну, о себе писать как-то стыдно в такие минуты. Утром был у меня Иван Фролов, с которым мы порешили о квартире. Днем я отнес Вейсу мошеннически сшитые мне из скверного товару сапоги, лопнувшие на 4-й месяц (16 р[ублей] уплочено!), зашел к Колесову, купил конвертов у Полякова, встретил Алексея Кедрова и домой. Дома сочинял контракты о ремонте новой квартиры и о найме ее. — Эти дни я очень скверно себя чувствовал и наконец сегодня принял касторку. Судя по последствиям, с этого следовало начать. — Теперь надо торопиться с Гиляровым, «Смесью» и словарем Волкова, который окончить не позже, как к 15-му, ибо тогда уже крайний срок укладывать книги. Не уложив книг, нельзя переехать, а не кончив статей для словаря, нельзя укладываться. Завтра еще полдня даром пропадет на разную суету, а потом уже за Гилярова. Это важно и для денег, и для душевного спокойствия. Ведь не надо забывать, что мне еще предстоит корректура и последние указатели Фета, что также требует некоторого времени. Немного, но все-таки требует. А потом корректура статьи в «Исторический] вестн[ик]»: опять пустяковая работа, но все-таки работа. — Да, так-то. При каких тяжелых обстоятельствах жить приходится! — А жаль, что так ничего и не сделано для диссертации. Вся надежда на следующее лето. Оно все решит.
27 июня, вторник. Полная неизвестность дает простор надеждам на избавление осажденных в Пекине; но — Ездил примерять новый бандаж. Затем ничего не делал, т. е. нарисовал планы трех комнат новой квартиры вполне точные и обдумал расстановку вещей в кабинете, которая долго не удавалась, да и теперь еще не совсем закончена, а также расстановку столовой. Написал письмо Кате. Изучал Петербург по плану, исходя из новой квартиры. Обдумывал устройство электричества, которое, боюсь, не въехало бы слишком дорого. — Великий князь уехал за границу, не получив моего письма: такая досада! Теперь еще Бог весть, когда получу от него ответ. — Но я думаю, что насчет лицея мне можно теперь надеяться. А это было бы куда как хорошо — получить лишнюю тысчонку. 1440+600+500+480+840+1000... А если бы при этом штатную доцентуру, то и Суворин не нужен: 1200+1000+840+ +480+500+600=4620. Гонорар в университете по догме и гражданскому праву мне должен дать никак не меньше 2000, ergo даже без лицея и доцентуры я спокоен за 4420 р[ублей] в наступающем году. Вообще, Публичная библиотека не имеет теперь для меня никакого смысла. Это ясно. Однако, надо помнить, что литературный


1900 год
403
гонорар теперь кончается, ибо зимою писать будет некогда, а летом надо думать
о 	диссертации. Как бы то ни было, 1901 год пройдет уже вполне благополучно, а 1900 кончится гладко, если не случится чего-нибудь экстренного.
28 	июня, среда. Вчера подводил итоги, соображал, рассчитывал, — и убедился, что несправедлив к Кате. Под рубрикою «на хозяйство» я даю ей 200 рублей. Но ведь туда же входят ее карманные деньги, т. е. рублей 50; остается 150. В обрез, когда все гладко. Надо будет с нового года отпускать по 250. Вообще говоря, в 1901 году мне вполне должно хватить: это несомненно; вопрос только в том, много ли я долгов успею выплатить. — Начал статью о Гилярове и доволен собою. Постепенно я начинаю писать своим слогом, круто, властно и стремительно. Прежде мне это плохо удавалось в печатных работах. Хотелось бы кончить статью до 1 -го числа; но завтра часть дня пропадет, — надо ехать за бандажом к Заксу после 12 ч[асов] дня. Но даже если я кончу 1-го, то все хорошо. Тогда я со 2-го берусь за словарь Волкова, который для меня последний кошмар моего кризиса, т. е. увольнения из страхового отдела. На этой квартире мне его не кончить, ибо во время уборки к переезду я должен держать корректуру Фета. По этому поводу загнал ультиматум Грюнбергу.
2 	июля, воскресенье. Кончил Гилярова и отнес статью в редакцию896 Удивительно мне надоело писать. Статья вышла неважная. Начал недурно, кончил посредственно, а в серединке плохо и вообще неважно. Ну, да мне все равно. Мне дайте денег и избавьте от писанья, — вот все, чего я желаю. — Завтра буду на новой квартире и потом два дня составляю «Смесь», а 6-го начинаю писать для словаря. Надоело, все надоело. Пора кончать всю эту докуку. К сентябрю все кончу, иначе и нельзя; но дорого бы я дал, чтобы кончить раньше. Во всяком случае, теперь не набрано только окончание Фета и Гиляров; прочее все набрано, задержка только за корректурами. Я как-то сам себе не верю, что наступит день, когда я скажу: все готово, берись за книги и готовься к лекциям. А когда-то будет отпечатана моя докторская диссертация! Вот это будет поистине счастливый день. Тогда кончится важный период моей биографии, кончится начало моей жизни, наступит мужество.
5 	июля, среда. Покамест время все еще уходит на бесконечные хлопоты с новою квартирою. По-видимому, однако, теперь все устроилось и выяснилось. Ну, и слава Богу. Но как быть со словарем? Не понимаю. Конечно, лекции начнутся не раньше 1-го сентября, да и то начнутся ли; но все-таки. До переезда едва ли я успею что- нибудь написать; а после переезда надо разбираться, что возьмет добрую неделю времени. А потом возня с электричеством — опять беда. Ох, плохо. Но с другой стороны развязаться надо. А мне все так надоело, да и жары такие нелепые, что нет сил заняться. Сегодня и завтра следовало бы кончить «Смесь», но не знаю, кончу ли. Завтра обедаю у М. И. Шестаковой. — Сегодня вышел указ Сенату о назначении
897
Саломона
Глупость, сказанная дураком, есть глупость, сказанная дураком; глупость, сказанная умным человеком, есть уже поступок; глупость, сказанная человеком выдающимся, есть уже общественное бедствие. Не глупость ли чья-нибудь... желающие могут назвать, что они думают.
8 	июля, суббота. Получил от великого князя корректуру с его отметками, частью наивными, частью справедливыми, частью... ну, все равно, я его люблю. Исправил и отнес в редакцию. Завтра держу корректуру приложений Фета, потом корректуру Гилярова, потом корректуру статьи о Фете, — потом берусь за словарь, сколько


404
Дневник Б. В. Никольского
успею. 15-го начинается укладка книг. — Говорят, что получено достоверное известие: наши в Пекине живы. Не верится, — а хорошо бы их оттуда выцарапать.
— Мне все надоело, все противно, все скучно. Я хочу отдыха. Между тем до Рождества и думать нечего о каком-нибудь отдыхе. Отдыхом для меня будет переезд. Хоть бы доцентуру мне штатную дали, право, — а то просто смерть. В голове пусто, в кармане пусто, в душе пусто. Saison morte1. И в этом приятном сознании могу заметить, что половина каникул прошла. — Да, сегодня еще «Смесь» сбыл с плеч. И то спасибо. — Что-то принесет новая квартира? На Тверской состоялось знакомство с великим князем, окончание экзаменов, защита диссертации, начало лекций в университете и академии898 В Любани за то же время — смерть Сережи, издание стихотворений, статьи. На Тверской еще «Идеалы» удачно разошлись и вообще укрепилась моя литературная известность. На Екатерингофском выйдет Фет и, надеюсь, я получу доктора и, быть может, профессуру. Во всяком случае, при переезде на Тверскую все было темно; теперь многое вполне ясно и многое намеченное стало ближе. Назначение Саломона в лицей как нельзя более на руку мне. Покамест только за доцентурою задержка.
9 июля, воскресенье. Сегодня разом продержал корректуру всех 12 полуформ Фета. Завтра буду на квартире и кончу гиляровскую корректуру, 11-го кончу корректуру статьи в «Исторический вестник» о Фете и 12-го приступаю к словарю. Я, кажется, когда-то мечтал кончить его к 1-му июня. Das ist das Leben, Kind11! Всего до переезда на словарь пойдет не более 3-х дней; может быть, впрочем, если начать укладку с Катиной библиотеки, то до 5 дней, но не больше. А на раскладку в новой квартире тоже дней 5 уйдет; всего, стало быть, на словарь остается не более двух недель. Успею ли? Да и что собственно успею? Но успеть надо. Как перемена работы, оно не трудно. Как маленькое повторение римского права, оно очень полезно. Ну, а как только словарь покончу, немедленно браться за лекции. Надо обдумать хорошенько три курса, главным образом — особенную часть обязательственного права. Общая часть и русское семейное право никакой трудности не составляют.
10 июля, понедельник. Был на новой квартире, где все удивительно чисто становится и красиво. Вечером поленился держать корректуру Гилярова: все равно завтра поспею. Написал несколько писем. Мое мнение, что осложнения в Китае кончились, так как теперь уже трудности предрешены. Т. е. не исчерпаны, а кризис совершился. Но что будет дальше? Темно. Будущее сложно. Нам приходится быть в мире с Китаем; но Китай рано или поздно выгонит европейцев, в том числе и Францию. Придется выбирать. Но выбор ясен: нам нужен Китай, а Франция не нужна. Вся беда в том, что мы не разгромили Европы, а должны считаться с востоком. Безумная политика двух Александров и Николая приносит свои плоды. Россия между двух огней. Положим, дело упрощается выяснившимся ничтожеством Англии; но этого мало.
— Ликвидация моих невзгод в полном ходу. Наступает последний перевал — новый учебный год. Он должен все закончить.
11 июля, вторник. Ну, корректуры все готовы. Завтра начинаю занятия к словарю на четыре дня, вернее — на три. А затем укладка. Как ни далек еще я от полной ликвидации нынешнего лета, а все-таки хорошо. Теперь только Фет и словарь
I Мертвый сезон (фр.).
II Это жизнь, дитя! (нем.).


1900 год
405
остались. Но словарь кончится к 15 августа, а Фет не позже 1-го сентября (надо принять в расчет чтение корректур великим князем). Ну, а Гиляров и К. Р.899 прокорректированы и сданы, статья в «Исторический] вестн[ик]» сдана, «Смесь» сдана, рецензии уже напечатаны. Вот разве еще в «Ниву» стихов послать? Хоть немного бы, а все-таки не вредит.
12 	июля, среда. Мало сделал; но обдумывал свою работу в словарь и кое-как распланировал материал о физическом лице. Его, status900 и capitis minutio901 кончу до переезда, а все прочее — после переезда. Полагаю, что успею. 16-го начинаю укладку. Полагаю, что книг с катиными наберется не больше 11 ящиков; хотя, конечно, здесь у меня очень много прибыло, не говоря уже о складе «Идеалов», «Стихотворений», «Поэта и читателя». Надо бы хоть часть этой обузы сбыть в «Новое время». На новой квартире мне негде склад устраивать. — Завтра пишу, сколько можно, для словаря и обедаю у М. И. Ш.
14 	июля, пятница. Вчера и сегодня сделал около половины того, что назначено сделать до укладки. Это хорошо, потому что материал, как всегда, вырос под пальцами. Сегодня к обеду явился Игорь. Неприятный он и жалкий. Вечером был в бане, — вследствие ремонта 40-копеечных в восточной902 Сегодня же Ольга выяснила вопрос о дровах. Нужно 100 р[ублей]. Грустно. Обойтись можно; но уплату 400р[ублей] в «Исторический] вестн[ик]» придется рассрочить и 300 уплатить немедленно после расчета с Марксом, а 100 р[ублей] из университетского гонорара. По крайней мере без займов. Беда в том, что Катя, как приедет, так спросит денег на множество необходимых на новосельи расходов. А мне август самый трудный месяц. В сентябре прибавится за статью 60 р[ублей] и 40 р[ублей] из академии. Между тем в августе надо платить за электричество, в августе необходимо покупать цилиндр, осенью надо шить теплое пальто... Это, конечно, не требует немедленной уплаты, но это все-таки расходы.
18 	июля, вторник. Эти дни прихворнул, — хватил после бани маленькую ин- флуэнцу и ларингит, которые проходят. К словарю не все успел написать до укладки, что хотел. Вчера и сегодня уложил два ящика и совсем не устал. Уложена Катина библиотека и начата моя. Первый ящик убирал медленно, ибо успел позабыть, как это делается, да притом вначале изобретательности меньше, а кроме того у Кати в библиотеке преобладают однотомные книги, — а их укладывать куда труднее, чем многотомные. По-видимому с пятницы у нас поселится на несколько дней Евгения, которая приехала перебираться в лицей. Думала остановиться на Ждановке, но у матери Варвара больна. Я командировал на два дня с Ольгою Степаниду и велел сказать, что прошу к себе, если за эти два дня Евгении не удастся устроиться с кем-нибудь. — Кроме всего, сегодня продержал вторую корректуру приложений ко 2-му тому Фета. Завтра к ним указатель начинаю. Слава Богу, ближе к концу.
— 	Если Фет пойдет скорее, чем я надеялся, то перепишу несколько стихотворений для «Нивы». Сементковский наверное примет, а мне все-таки хоть маленькое подспорье.
22 	июля, суббота. До сегодня обеда уложил почти 6 ящиков и все еще не освободил ни одного поперечного шкапа. Завтра надеюсь их освободить и вынести. Это будет около половины всей моей уборки. Устаю очень мало, только задыхаюсь от убийственной пыли. Трудно поверить, сколько ее накопилось. Здоровье мое плохо и по-видимому от пыли. Желудок страшно расстроился. Я ем только бульон и яйца, да ягодный компот, и то по ночам нестерпимые рези в желудке. По-моему, это от книжной пыли, которой я поневоле наглотался. Укладка в полном ходу


406
Дневник Б. В. Никольского
и к 27-му мы, кажется, не опоздаем. Но и книг у меня — русская армия. — Евгения эти дни у нас останавливалась. В среду пила чай, в четверг обедала, в пятницу пила чай и ночевала, сегодня приезжала завтракать. Переезжает в лицей, но полна мрачных предчувствий. Я убежден, что они сбудутся и Саломон скоро умрет. У меня самого такие предчувствия. — А он... Ох! — В инспекторы приглашает — Шмидта! Мальчишку, моего ровесника! Если тот не дурак, то откажется. Невольно вспоминаю слова Горчакова Шестакову: «Ти as toujours ёгё un jeune prdsomptueux»1. Это не по адресу Шмидта, но по адресу Саломона. Он хочет быть всем в лицее. Ну, и будет олухом. — Но это все пустяки: главное, что мне не выдали жалованье, затянув канцелярскую волокиту. Сукины дети. Ассигнуют по полугодиям — а они вспомнили только 5-го июня. Мерзавцы. — Был в редакции. Гиляров будет пущен во вторник, а [в] К. Р. требуют новых переправок. Ох, когда бы не нужда в деньгах! Но поневоле приходится идти на компромиссы. Скучно все это. Все, все надоело. Тоска.
23 июля, воскресенье. За сегодняшний день уложил еще почти 2 ящика, до 7-го включительно. Осталось еще примерно ящиков на 6, на 7. Ужас, что такое. А после обеда, отдыхая, составлял указатель. Почти совсем окончил 2-й том; оканчиваю завтра. Хорошо. Но какая бездна у меня книг! Просто беда. Укладываешь, укладываешь, а их все не становится меньше. Только сегодня совсем оголил два поперечных шкапа. Осталось 3 шкапа, 3 этажерки, 5 куч и еще 2 большие кучи — «Стихотворения» и «Идеалы». Тех куч, которые хочу отправить в «Новое время», не считаю: их одна, но очень большая. Впрочем, и шкапы, и этажерки, и кучи, — все уже пощипаны больше или меньше. Несколько ненужных, случайно ко мне попавших книг, сбыл- таки с рук; прочее лишнее отдам Егору. — Много вообще возни и хлопот с переездом. Как бы то ни было, я положительно отдыхаю за укладкою, хотя все устало: и спина, и ноги, и руки. Но усталость — что! Усталость — удовольствие. Предстоящие дни будут самыми крутыми: я не ожидал, что у меня так много книг, и теперь в 3 дня придется покончить шесть или семь ящиков, причем будет довольно трудно, ибо осталось очень много мелких книг, а они самые противные. Несносны и очень крупные, но все-таки лучше; да их я почти всех уж и уложил. Киты спят; снетки зато — куда ни плюнешь.
24 июля, понедельник. Убрал и заколотил еще два ящика. Стало еще просторнее, но все еще нет очевидной пустоты. Обед Ольга закатила, достойный социологического человека, так что после обеда я слег и разом проспал часа полтора. Был и обедал Игорь. Письмо от матери. Умер Кармалин. Болен Вл[адимир] Соловьев, если только подлец не шарлатанит и не подогревает остывающее к нему сочувствие. В «Московских] ведомостях]» пишут, что причащался. Сейчас на сон грядущий посоставляю еще немножко указателя, — пожалуй и кончу.
25 июля, вторник. Вчера кончил указатель, а сегодня убрал почти два ящика. Несколько медленно потому, что много мелких книг, — а их дольше укладывать.
— 	Появился фельетон о Гилярове, — но кто же прочтет в такую жару тысячу строк? Unus aut duo11 Но все-таки хоть напечатано, — и то слава Богу. — Я уверен, что Ли903 не умер. Хитрит подлец. — Не знаю, кончу ли завтра укладку. Еще очень много остается, так, что едва ли в трех ящиках уместится; а ведь еще надо «Идеалы»
1 Ты всегда был самонадеянным юнцом (фр.).
п Один или два (лат.).


1900 год
407
и «Стихотворения» убрать, надо рукописи и письменные принадлежности — просто беда. Но кончить надо — стало быть и кончу. Странно даже подумать, что нынче — предпоследняя ночь на Тверской. Но мне не грустно. Я бодр и готов на какие угодно испытания. Не дай Бог; но если так надо, то не за мною дело станет.
26 	июля, среда. Сегодня убрал З'Л ящика — прошу покорно! Вот это я называю поработать. Но это бы еще ничего, а вот беда: не хватило 14 ящиков и осталось с рукописями, запасом газет для «Смеси» и писчими принадлежностями материалу еще ящика на два. Заметьте, что еще я сплавил в магазин 338 «Идеалов» и 78 «Стихотворений». Нельзя делать книжного склада у себя на квартире: мало у меня книг и без того! — Завтра утром придется залпом уложить два ящика, хоть на скорую руку. Ничего не поделаете. Во всяком случае мои издания займут не больше 1-1 Уг ящика; Уг ящика — рукописи и бумага; стало быть все-таки с Катиными книгами у меня библиотека в 14 ящиков. Стеснительное удобство. Теперь еще разбирать весь этот дом буду дней пять. Я даже отупел. Засну — и во сне все книги, книги, все ровные столбики, ложатся точно кирпичи у каменщиков. — Ну, Господи, благослови. В последний раз пишу мой дневник на Тверской. Она была для меня местом упорного, непрерывного и успешного труда, усталости, утрат и житейских успехов; но мое развитие на ней мало подвинулось. Я работал, а не учился и не думал. На Екатерингофском хочу учиться, думать и развиваться. Ох, сколько еще надо сделать!
30 июля, воскресенье. Вот уже третий день на новой квартире, которая мне чрезвычайно нравится. В ней соединилися все удобства, каких только можно пожелать. Я бы хотел здесь прожить как можно дольше. — Переезд обошелся значительно дешевле, чем я мечтал. Вообще мне здесь хорошо и по себе. Слава Богу. Но устал я за нынешний переезд — сущая беда. Все время нагибаться, подымать, таскать тяжелые ящики, заколачивать, распаковывать, двигать мебель, — и это в течение почти двух недель изо дня в день. Четыре ящика у меня еще останутся не разобранными, в том числе Катина библиотека; один ящик (2/з) осталось еще разложить сегодня. Но это вечером, после обеда. А завтра можно и в баньку закатиться.
31 июля, понедельник. Сегодня отдыхал от переезда. Наслаждаюсь полученным насморком. Несмотря на гнусную погоду побывал в редакции и поговорил с Ал[ексеем] Алексеевичем]. В общем, конечно, перевожу дух и больше ничего. Получил письмо от Кати, где опять самые удивительные сведения обо мне (Господи Иисусе Христе, — я «фанатик» чего-то и «иезуит»! Совсем моя супруга в Коль- берге рехнулась), ни слова о деле и нет единственного, что должно было быть: точного дня приезда. Конечно, письмо по старому адресу. Она и телеграмму способна будет загнать на Тверскую. Ну, да Бог с ней. В такой семье, как у ее родителей, при таких примерах, наблюдениях, вопиющей несправедливости всех отношений и общей безнравственности, да еще в атмосфере бессмысленного перемежающегося баловства, — каким чудом спасла она в себе то, что в ней есть хорошего?
— 	Но огорчает меня, что ее малокровие выразилось в озлоблении каком-то против меня. Я тут надрываюсь, распинаюсь, ничего для глупой, начиная с себя, не жалею, а она все мне что-то прощает, простить не может и т. д. Ну, да Бог даст это еще пройдет. — Об одном мечтаю — чтобы мой фельетон не был отложен на следующий вторник. Да: в редакции видел Буренина. Говорит, что в «Русском богатстве»
904
о 	моих стихах рецензия , колкая по поводу античных метров, но в заключении признающая кое-что за оригинальными пьесами. Надо будет посмотреть, что это такое.


408
Дневник Б. В. Никольского
1 августа, вторник. С утра получил в «Нов[ом] вр[емени]» денег и побывал у J1. И. Ш. Старушка бодра, весела и жизнерадостнее, чем когда-либо. Сидели, беседовали. Что-то она, кажется, снова затевает; только сегодня еще не выяснилось ничего. — От нее зашел в артель электромонтеров. Обойдется значительно дороже, чем я думал; но они мне говорят, что дорожат рекламой и ради рекламы много дешевле делают. Я говорю: «Вот возьмите с меня дешевле, я вас в лицей рекомендую». Так и всполохнулись. А мне Евгения говорила, что в следующем году хотят в «Унион» обратиться. Ну, я ничего не обещал, а только посулил. Авось и правда дешево сделают. — Оттуда зашел в «Гелиос»905 Завтра утром будем толковать о смете и пр., а также попробуем условиться с Шуппе, т. е. аптекой и хозяйкой906 В целом устройство мне въедет рублей в 150, да около того же обойдется годичное освещение. Дорогонько. Ну, да посмотрим. — Подох Соловьев. Царство небесное, хотя надежды мало. Но что он закрыл лавочку — это умно. Я его считал и считаю прохвостом и не могу переменить моего мнения. Смерть тут не может иметь значения. Вот если бы я в нем ошибался или был к нему несправедлив, тогда смерть еще могла бы, многое раскрыв, опровергнуть меня; но я в нем не ошибался и его смерть ничего не доказывает. Это был жалкий и гаденький лицемер, фокусник и шарлатан в русском стиле. В нем воплотилось гаденькое и лицемерное русской натуры. Он был Иудушка907, только способный, тонкий и трусливый до неспособности к преступлению, караемому законами. Инстинктивно все его поняли и охладели к нему. Он умер среди всеобщего равнодушия, которого не подогреть никакими некрологами.
2 августа, среда. Сегодня у меня были разные агенты от «Гелиоса»; я со всеми разговаривал и от каждого узнавал что-нибудь новое, так что постепенно устройство все удешевлялось. Я думаю, что обзаведение будет мне стоить не дороже 100 рублей, а самое освещение рублей 75 в год. — Кроме того, клеил, то есть кроил, «Смесь». Завтра ее наклею и отправлю, а 4-го приступлю к окончанию словаря. Ах, нет: четвертого должен кончать, сколько успею, Фета, а уж потом примусь за словарь. А покамест отдыхаю от переезда, утомившего меня до крайности. Неудобство еще то, что на новой квартире как на биваках. Крышка от конторки в починке, шкап еще даже не заказан, книги везде бестолковыми грудами, уставлять их нельзя, потому что полки все равно должны еще ремонтироваться (подгонять репки), и в итоге как-то не приспособиться мыслями. Да вот еще электричество будут проводить, — еще несколько дней возни. Словом, до 1-го сентября еще порядка быть не может. А уж 1-го сентября почти начало лекций. Нечего сказать, приятное провел я лето! Ну, да взялся за гуж, не говори, что не дюж. Во всяком случае больше я такой петли на себя не надену. Достаточно удовольствия. На теперешней квартире надо постараться прожить как только можно дольше. А летом я должен работать над диссертацией. Аминь.
3 августа, четверг. Окончил «Смесь», корректуру 3-го тома Фета, весь указатель (можно переписывать) и номеровку хронологического указателя. При всем том просматривал Гиббона в издании Бьюри908 При всем том праздно шатался и принимал разных электрических агентов. — Нажил пренеприятный кашель. Даже не кашель, а просто перхота в горле. Подлец Конев не едет, Бёрлингу написал — и тот не едет. Сейчас написал Коневу вторично, а сам принял моих любимых нашатырноанисовых капель. Ашенька у меня тоже кашляет очень сильно и резко. — Сегодня Катино рожденье, да никак не отпразднуешь. — Завтра надо будет кое-что купить.


1900 год
409
Сегодня весь день сидел дома и ждал доктора. Но вообще я не могу, когда в доме нет хозяйки. Если бы ее вовсе не было — другое дело, я бы прекрасно устроился; но вот в промежуточном состоянии — хуже нет. Хуже нет. — Как бы то ни было, завтра делаю несколько необходимых покупок и готовлю, что и сколько можно, из Фета; затем 5-го возобновляю занятия по словарю. — Неудобно только, что у меня кабинет выходит утром на солнце (до 1 ч[асу] дня). Зимою, конечно, все равно, а вот весной и вообще в жару — утомительно. Кроме того книги будут выгорать.
4 августа, пятница. Все еще шатаются агенты; сегодня я отнес почти все окончание Фета, сделал несколько закупок, расплатился и пр. Вышла неловкость с Бёр- лингом. Я ему вчера написал — он не ответил; я его и не ждал сегодня, отпустил Ашеньку гулять, — а он и приехал. Неприятно. Совсем точно моя супруга. А она — прости ей Боже! Ну, да уж если у человека нет живого чувства в сердце и долга в сознании, так лучше рукою махнуть. Правду говорил Метелл: женитьба — государственная повинность, подвиг во имя гражданского долга909. Я не ропщу, не упрекаю, не преувеличиваю, — но оскорбляет меня тупость в людях. Тупость сердца. Серьезному испытанию подвергается мое сердце на этих микроскопических мелочах. Серьезное, большое, — ничего; но эти мелочи для меня всего хуже. На них моя мнительность, как болезнь на бациллах, принимает чудовищные размеры, мучительные для меня и должно быть несносные для других. Но смолчу, не хочу расстраивать возвращения.
5 августа, суббота. Теперь только я чувствую свою усталость по неспособности взяться за работу. Правда, что мне мешает и беспорядок на письменном столе, и отсутствие крышки на конторке и вообще неустройство; но и усталость свое делает. Сегодня наконец решился сходить в баню — раньше кашель мешал. 40-коп[еечной] нет нигде в окрестности, мылся в 20 коп[еечной]. Неважно: грязновато, тесно, нет купе для раздеванья, — словом, не то, что на Бассейной910 Зато близко911 И вообще блаженство: ведь я переехал не бывши в бане, весь грязный. Хотел писать для словаря, но так и не собрался. Очень мешает солнце по утрам, тем более, что эти дни жара стоит 25 °-28 ° — Хуже всего, что денег совсем мало. Опять придется брать жалованье вперед. — Мне бы очень хотелось покончить с устройством электричества к 1-му сентября; но все и отовсюду задержки. — Каким- то мой Володька приедет. Я его просто жду не дождусь. Какой он должно быть «оглёмадный» вырос! — В свободные минуты читал Гиббона. Учено, но не научно. Умно, но не серьезно. Красиво, но не художественно. Интересно, но не глубоко. И в общем хорошо, но ординарно. Это рассказ, хороший рассказ о событиях, действительно бывших, и только. Это не история. О наивной точке зрения, о смешных рассуждениях его я уж и не говорю. Каким тупоумным пошляком чистейшей воды представляется мне каждый англичанин! А тут еще бойкость XVIII в., глупейшие нападки на христианство, ослиная прямолинейность предвзятой ребяческой мысли, — все, чтобы душе чихалось от пудры этого чванного парика. Но, повторяю, все это для того, кто начнет вникать поглубже. Для чтения же это книга весьма приятная. Это, так сказать, история для чтения. По-английски и по-итальянски я теперь свободно и легко читаю; очередь за греческим. Его я плохо знаю, а мне он необходим. Пока я знаю русский, немецкий, французский, английский, итальянский, латинский и неважно греческий. Когда хорошо усвою греческий, могу успокоиться. Я до сих пор не знаю ничего, что мне было бы необходимо прочесть в подлиннике на каком-нибудь другом языке. Понадобится — выучиться недолго.


410
Дневник Б. В. Никольского
6 	августа, воскресенье. Сегодня опять ничего не делал, но было 32 ° Это хоть в Пекине, который, положим, взят по жаре еще большей. Но то война. — Завтра возвращаются наши. Я уж их во сне вижу. Ашеньке лучше, но кашель продолжается. Сегодня сам ставил ей, благословясь, клистир. Переставлял немного мебель. Был столяр за заказом новых полок и пр. — Хотел еще прибавить о Гиббоне. Я не совсем то написал, что надо. Они, со слов римских биографов, дают нам краткие биографии императоров. Но кому это нужно? Один совокуплялся так-то, другой обжирался так-то, — неужели это нужно историку? Неужели это все, чем замечательны их правления? Разве дело в личностях императоров? Вот главное в моей мысли. Коммод был развратен; а какие законы он издавал? Chronique scandaleuse1 не история народа или государства. — Ну, как бы там ни было, а завтра конец моей летней каторги; послезавтра берусь ретиво за словарь.
10 	августа, четверг. 7-го наконец дождался наших. Пили шампанское. Вообще я рад был, как даже сам не ожидал. Этот приезд и страшные жары меня совсем выбили из колеи, в которую никак не могу войти. Надеюсь 12-го взяться за словарь. Тут еще с электричеством страшная возня. Вообще, хлопот много и отовсюду. Но понемногу все устраивается. — Володька премилый. Большой, веселый, ласковый и страшный плут. Но к несчастью унаследовал от Кати склонность затевать всякую всячину именно тогда, когда не надо или нельзя затевать. Нет, не выйдет из него военный. Из меня бы мог выйти, а из него не выйдет. А у него в крови: на охоту ехать — собак кормить. И все от усердия. — Но все-таки, как ни хлопотно, а я точно сам домой попал, как они вернулись. — Никого и ничего не вижу. Новостей никаких. Здесь мы ото всего в стороне и от редакции в особенности. Впрочем, оно и хорошо. Я за это время хоть немножко успел отдохнуть.
13 	августа, воскресенье. Жара эти все дни убийственная. Нет сил ни думать, ни читать, ни писать. То 32°, то 33°; а сегодня сильный ветер, тучи, — и все-таки
20 	° Катя хлопочет по устройству квартиры; у нас начали установку электричества. Главная беда — что денег мало; да спасибо Шашковскому, — он немедленно выслал мне мои 85 р[ублей] за страховую статью. Как нельзя более кстати. Вообще, по тщательному расчету выходит, что еще можем обойтись; но в обрез. На новой квартире стольким обзаводиться всегда надо, что деньги плывут — хоть не считай. Хорошо, что я летом по[д]заработал малую толику, — одно спасение.
16 	августа, среда. Сегодня приобретена арматура, хотя не вся еще: придется немало прикупать. Сегодня же очень подвинулась установка; к субботе вся установка будет закончена и на следующей неделе все электричество будет уже в действии. Очень это весело — устроиться; но скучно и долго устраиваться. И расходы удивительно растучее растение. Совсем не то, что доходы. Но еще ничего, кое-как обойтись можно. — Словарь, однако же, на точке замерзания: так и не притрагиваюсь к нему. И некогда, и негде (все столы завалены всякою дрянью), и сил нет среди суеты и всевозможных мелочей. — В свободные минуты читаю Венгеровского Белинского, два тома912. Как критическое издание — вовсе плохо; примечаниям вся цена грош; а самый текст такой нестерпимый вздор, такая нахальная пачкотня, такая розановщина, что сил нет читать. Т. е. читать так, как читают то, что стоит читать. Положим, это первые томы; но и дальше то же. Невежество, нахальство,
1 Скандальная хроника (фр.)-


1900 год
411
пустозвонное борзописанне на тему «плюю в глаза тому, кто помнит, что я говорил вчера», полное отсутствие чувства меры, вкуса и твердых понятий, — одно кликушество. Критический вкус у него так и остался дикою способностью, не приведенною к сознанию. Чувствовал он недурно; но все, что выражал, — точно кобель, с ожесточенной исполнительностью мочащийся на каждую тумбу.
18 августа, пятница. Завтра у меня кончают установку. Надоели мне эти молодцы отчаянно и насвинячили на квартире порядочно. Но, слава Богу, завтра конец. Надоело мне все решительно. — Почитываю понемножку особенную часть обязательственного права. Плохо у меня она сойдет; ну, да ничего не поделаете. А словарь так и стоит. Пока работают установщики, нечего и думать о занятиях; да впрочем и после них надо ждать, пока столяр доставит новые полки, я размещу свои книги, в комнате повесят шторы, выколотят оттоманку913, — тогда я спокоен и могу заняться. — В понедельник пойду за жалованьем в университет и во что бы то ни стало доберусь до Гольмстена. Необходимо мне хоть какое-нибудь определенное положение. У нас уже третий направляющим] должность] экстраординарного утвержден. Мерзавец Боголепов. Ну, да посмотрим. Я должен добиться хоть чего-нибудь и немедленно: иначе всякому другому легко передо мною забежать и отбить у меня из-под носу любую вакансию.
19 августа, суббота. Утром нарочно сходил в университет узнать заранее, выдадут ли жалованье; нет, не выдадут до сентября. Что за сукины дети! Придется занять в «Новом времени», как это ни прискорбно. — Кстати измерил расстояние: до академии ровно Уа часа, до университета ровно Уг часа моей спокойной ходьбы.
— Установку не кончили и еще Бог весть, успеют ли кончить в понедельник. Но уж теперь совсем немного. — В понедельник я намерен повидаться с Гольмстеном и самым решительным образом добиваться от него чего-нибудь определенного.
— В лектории прочел рецензию на мои стихотворения «Русского богатства». Слабо. Как и все, что обо мне было писано, это предубеждение, не желающее признавать очевидности. Стараются обругать, но не умеют и не могут, а по мере совести не могут и не похвалить. — Повесили шторы.
22 	августа, вторник. Кончили установку; теперь за «Гелиосом» остановка. Сегодня же вернулась из починки моя вертушка и крышка от конторки. В субботу вечером был Мейендорф, а в воскресенье была мать. Теперь жду с нетерпением новых полок, чтобы окончательно почувствовать себя устроившимся. — С умилением и восторгом читал рапорты наших героев, особенно молодца Станкевича914 Вот это по-русски. Душа оживает, когда читаешь эти рапорты. Еще не разучились мы просыпаться. Слава Богу. — Что же еще? Веду победоносную войну с негодяем Вейсом915; намерен окончательно его прихлопнуть заметкою в «Нов[ом] вр[емени]». Сегодня был в Воронинской бане916 с огромным удовольствием. По-моему, изящней и чище, хотя менее поместительно, чем на Бассейной. Был очень расстроен и огорчен эти дни препирательствами с женою, но кажется мир восстановлен и упрочен надолго. Трудная задача — мир да совет, даже если любовь есть. А всего труднее — совет. Но и тут, как везде, надо чтобы человек был прав и умел стойко верить в свою правоту: тогда все придет. Но вот трудно не сбиться, и с женщиною всего трудней. Она ни во что не верит и потому всегда права. Ее надо переупрямить; а для этого порою нужно годы твердить свое, не озлобляясь и не озлобляя. А как это все трудно и сколько сил уходит незримо на эту борьбу за душу своей семьи! Но цель такова, что стоит жертв. Спасти святыню семьи среди мелочей будничной жизни,


412
Дневник Б. В. Никольского
спасти ее не только в глазах света и даже не только в себе самом, но и в жене и детях — ох, какая трудная задача! Ну, да покамест мне удавалось ее решать; посмотрю, что дальше будет. — Через 9 дней официальное начало лекций. Что-то я буду читать? Господи, спаси и помилуй!
23 августа, среда. День за днем, случай за случаем, а человек учится жить, учится житейской сноровке. Учусь и я. И вижу, что житейская сноровка — это только теория военного дела. Хотите знать теорию жизни? Изучайте теорию войны. Война — проявление жизни, самое мощное, самое сжатое, самое полное, самое соразмерное. Жизнь — тактика и стратегия. Какова теория победы? Очень проста: 1, считать, что ничто не достигнуто, пока не достигнуто все и не пройдено хоть полсотни шагов дальше за «все»; 2, всегда действовать и наблюдать и выжидать не иначе, как действуя самому, никогда не уступая другим инициативу: Attaquez toujours1! 3, копить силы прежде, чем принимать вызов, но, приняв его, не жалеть сил до конца; концом считать не поражение противника, но его истребление; великодушным быть только по взыскании контрибуции; 4, вызов принимать не тогда, когда его делают, но тогда, когда себе выгодно; 5, атаковать преимущественно оттуда, где атака противника была бы всего опаснее самому нападающему, а затем, собрав туда главные силы врага для отпора, бросаться на него сильнейшими частями; 6, заранее взвешивать наибольшие свои интересы, чтобы не лезть даром на стену. Переводя это11 на житейский язык —: требуй, а не отказывай. Или в области мысли: утверждай, а не отрицай. Crie lui «coquin!» le premier111! Упрекай противника в том, в чем тебе выгодно, чтобы он тебя упрекал. Но, конечно, мало нанести удар, мало отразить удар: надо уметь не принять удара и заставить принять удар. Мало быть достойным уважения: чтобы оно вас окружало, умейте презирать недостойных. Вот наша русская политика: мы не умеем презирать Европу — она и не умеет нас уважать. Если это неприятель, то бейте его: как может он вас уважать, пока вы его не побили, даже пока вы только защищаетесь? Бит бывает не всегда тот, кто слабее; а кто побил, тот всегда сильнее, — разве фуксом до реванша.
24 августа, четверг. Сегодня пошел в университет потолковать с Гольмстеном. Общее впечатление было неважное. На ректорстве сказались те его стороны, которые были скрыты в тени. От него надо быть подальше. Он путает людей и способен запутать; чтобы с ним иметь дело, надо быть ему нужным. Он предатель по природе и на его преданность и верность рассчитывать нельзя. Не понимаю почему, но он что-то не хочет меня устраивать в университете. Ну, да это пустяки; а мне не понравилось другое. На экзамене у меня срезался некий Яхонтов, дурак и тупица; но срезался для меня совершенно неожиданно: я был уверен, что он ответит превосходно. Он посещал все лекции, видимо зубрил, — но поставить ему «удовлетворительно» не было никакой возможности. Он спорил со мною, говорил очень фубо, приставал, говорил, что я к нему пристрастен, и все это с величайшею наглостью. Потом пожаловался на меня Гольмстену. Тот к моему большому удивлению принял очень живо его сторону, даже предложил мне вместе проэкзаменовать
I Всегда нападай! (фр.).
II В рукописи слово повторено дважды.
III Первым кричи: «Плут!» (фр.).


1900 год
413
этого Яхонтова вторично. Я сказал, что ничего не имею против того, чтобы сам Гольмстен его экзаменовал, но что 1-моего мнения-1 изменить не могу. И вот сегодня Гольмстен вдруг говорит, что на факультете против меня, что какие-то профессора рвут и мечут, зачем я его «срезал», что все им очень довольны, что тут за моею спиною была будто бы целая история, и что они прибавили в комиссии Яхонтову балл; а что говорили, будто я «срезал» Яхонтова потому, что товарищи ему руки не подают и я желал между студентами спопулярничать, так что спрашивали даже, уместно ли допускать приват-доцентов в экзаменную комиссию. По всему было видно, что человек лгал без памяти, а я вынес такое впечатление, что сам Гольмстен подложил мне за спиною свинью в комиссии, отстаивая этого Яхонтова, причем мне показалось, что это просто был шпион, отстаиваемый Гольмстеном. Но я-то на экзамене этого ничего не знал, а скорее был расположен в пользу Яхонтова, считая его усердным, хотя и не способным. Как бы то ни было, ясно, что Гольмстен мне что-то нагадил в благодарность за помощь ему. Во всяком случае, он все-таки обещал мне устроить штатную доцентуру. Я бы не поверил; но так как это невыгодно Адамовичу, то верю. Общее впечатление затем было то, что Гольмстен прочен и с Сониным в отличных отношениях, но что его политика выдвигания ничтожеств, на которых он потом все сваливает, уже начинает порождать смутное недовольство. Покамест это недовольство глухо и смутно; однако при первой сомнительной оказии дело может перемениться. Вот тогда он и поймет, кто чего стоит. Да притом он такой человек, который вечно готов себе хара-кири сделать от страха и ожидания. С этим недалеко уедешь. — Завтра хочу быть у Саломона. Ох, плохи обе мои заручки. Один на ладан дышит и притом идиот, а другой баба, трус и предатель. Вот оно что значит — сохранять свое достоинство: из-за такой мелочи, как провал Яхонтова, человек забывает все, чем мне обязан за время, когда нуждался в моих услугах и я в нем не нуждался, 11-а просить себя не заставлял,-11 и гадит мне там, где я нуждаюсь в его поддержке 111 и прошу о ней 1П, а он может ее оказать. Ну, а я все- таки себе верен останусь. Рано ли, поздно ли, а моя возьмет. И еще увидит Гольмстен, как его предадут все те, кого он выдвигает из ничтожества, чтобы для него быть громоотводами. Теперь он на них сваливает — а понадобится ему на них опереться, они сразу расступятся, и даже не фыркнут, когда он в лужу сядет, а от души, серьезно позлорадствуют. И вот я, на кого он недоволен за недостаток сервилизма, я-то его и не выдам по старой памяти. Хотя покамест он больше мне должен, чем я ему. Он оказывал мне услуги только для того, чтобы получить из них особые выгоды или удобства; а я его поддерживал, ничего не ожидая от него, а между тем заведомо раздражая его (тогда сильных) противников. Ну, да еще посмотрим. Я не думаю, чтобы он мне стал серьезно портить; а если только устроит — хоть не исправляющего] должность], но штатную доцентуру — ну, тогда спасибо: это будет его первая не своекорыстная услуга. Да только подозрителен мне он. И главное, не могу понять, какие у него виды. — А дома у нас была Ольга. Кое-какие подробности о Саломонах, — неясные подробности. Но вот завтра поеду.
м Вставлено над строкой.
II-11 Вставлено над строкой.
III-111 Вставлено над строкой.


414
Дневник Б. В. Никольского
25 августа, пятница. Поехал в лицей — нет Саломона, уехал к Протасову. Ну, думаю, дважды такое путешествие совершать не желаю. — Поехал на Ждановку, посидел несколько минут и обратно. Тут решил подождать и дождался. Просил меня иметь в виду, если правильны слухи об уходе Муромцева. Сказал, что непременно, но что ему, по правде, было бы очень жаль, если бы Муромцев ушел. Затем сослался на автономию лицейского совета и значение голоса Дювернуа. Спросил
о 	моих с ним отношениях. Я сказал, как не подал ему руки, но что теперь кланяемся. С остальными членами я хорош: Ивановский, Яроцкий и другие. В общем он меня формально обнадежил; а по существу я вполне в нем уверен. Но вот вопрос, — уходит ли Муромцев? Что, если уходит? — Дома у нас была Микса с дочерью. Всякое ренегатство мне противно; но такого брезгливого презрения, как женщина, вышедшая замуж за иностранца, никто мне не внушает. По-моему это предел разврата. Если бы моя дочь вышла за иностранца, я бы ее больше на порог свой не пустил. Ну, а Микса... Бог ей судья917. Мне приходится ее постоянно уклеивать и срезать по всем пунктам, ибо я не могу в своем доме терпеть ее развязности. И неинтересно, а приходится, ибо есть предел брезгливому молчанию. Наконец вечером был Конев насчет своего шурина. Завтра буду в университете, так постараюсь повидать Гольмстена.
26 августа, суббота. Гольмстена не застал, он уехал; но в библиотеке был и забрал нужные книги. Погода отчаянная. Думал об окончании статей в словарь.
918
По-видимому до сих пор не существует полного списка сенатусконсультов Придется ограничиться основными. — Сегодня были от «Гелиоса» — смотрели установку. Клянутся, что к 31 -му все будет готово. — Наше новое распределение дня прекрасно подходит к чтению лекций и вообще правильной жизни; но теперь я к нему совершенно не могу приспособиться и ничего не успеваю сделать. Зимой это будет иначе. Писем накопилось неотвеченных — множество.
27 августа, воскресенье. Сегодня с утра собирался заняться словарем — не тут-то было. С утра привезли новые полки и чердаки к старым; с их установкою мы с рабочими возились часов до 3-х; утром же принесли новые ботинки от Вейса и я ему писал краткое заключительное нравоучение. Только отобедали — Черно- губов, с которым разговаривали часов до 6-ти. После его ухода уставлял сколько мог и успел книги. Красота моего кабинета при новых полках и чердаках не поддается описанию. Завтра мне хотелось бы окончательно привести комнату в порядок, т. е. выгрузить последние четыре не разобранных ящика и расставить книги не только систематически, но и до мелочей в порядке. Успею ли? — Вчера осмотрели установку, завтра вероятно начнут работы, а послезавтра кончат1, так что 31 -го у меня уже будет гореть электричество. Душевно рад. — С Черногубовым говорили, конечно, о Фете. Я ему говорю, что Фет его «на всю жизнь несчастным сделал»919 Острота очень понравилась. Из разговора я убедился, что Черногубов сильно подчиняется моим взглядам: у него проскальзывало несколько признаний, что, мол, жалко так, сразу, отказаться от своей мысли, но что конечно... Показал ему в корректуре мой комплимент ему в редакторском предисловии. Развивал свою мысль
о 	том, что Фет и Толстой разомкнувшиеся полюсы того тока, который просиял
1 Первоначально было «кончут»; буква «а» написана карандашом над строкой.


1900 год
415
в Пушкине. Показал, что весь Толстой ни слова не прибавил к «Однажды, странствуя среди долины дикой»920 Словом, развивал свою теорию Фета. Вообще, я Черно- губова поддерживаю: это человек, в котором Фет если не оживет, то не умрет. Это посмертный Босвель Фета921 Хотя глуповат он во многом кроме Фета. Его ум ужален Фетом. Он все видит около этого центра. Я даже влюбленных таких не видывал. Мне кажется, он готов по-персидски учиться, чтобы оценить переводы Фетом Гафиза с немецкого922 И влюбленный видит в любимом все совершенства; а Черногубов докапывается до самых отрицательных данных — и радуется им, точно подвигам. Ему нужна достоверность, он ей радуется. Вывез из Воробьевки923
15 	пуд[ов] рукописей.
28 августа, понедельник. Весь день выгружал и расставлял книги. Остается очень немного, так что завтра пожалуй к обеду все успею кончить. Устал ужасно; но так весело, когда выступают законченные полки, что усталости не чувствуешь.
— 	Нынче ночью сочинил вдруг стихотворение «Афродита». Недурно; хотя мысль так густа, so inhaltsschwer1, что музыка пьесы еле гудит где-то нижнею контроктавой. Я сам, когда сочинял, все терял эту музыку и лишь постепенно ее вновь ловил и подхватывал. Но слог и мысли хороши. Все веско, все плавно, все на месте. Мне кажется, что я вполне сложился, как лирик. В отношении слога безусловно. Вот только моя проза еще неровна. — При новых полках, четырех чердаках по две полки и шкафике к оттоманке в две полки мои книги только-только размещаются. Когда расставлю, попробую подсчитать число томов. С окончанием расстановки места новым книгам почти не останется. Да в сущности новых особенных обогащений и не предвидится; так, текущие новости. Положим, эти «текущие новости» тоже кое-что; ну, да уж не так.
29 августа, вторник. Все-таки еще не удалось убрать до конца, хотя немного и осталось; быть может даже я после ужина и успею кончить. Считая с этажерками 49 полок совсем готово; остается еще приблизительно около 20. Говорю приблизительно потому, что некоторые полки останутся наполовину пустыми, а некоторые будут заставлены в 2 ряда. Конечно, главное сделано, так что сущие пустяки не готовы. — На этой квартире я намерен прожить как можно дольше и потому — «по одежке протягивай ножки»: приходится умерить рост библиотеки применительно к помещению.
30 августа, среда. Как ни старался, не успел окончить кабинета; зато уж завтра кончу наверное. Остались только две полки юридических книг (не цивильных924) и низ пушкинского шкапа. План окончательной расстановки прилагается, довольно точный, кроме расстояния письменного стола от энциклопедических полок и вертушки.
1 Так существенна, значительна (нем.).


416
Дневник Б. В. Никольского
1, 2, 3,4 — полки с чердаками, именно: 1 — только что сделанные, 2 — малые поперечные, 3 — большие поперечные, 4 — литературные, 5 — постамент с висячими полками, 6 — мое кресло, 7 — вертушка, 8 — римский шкап, 9 — глюковские полки, 10— конторка, И — энциклопедическая этажерка, 12— стол, 13 и 14— малые стулья, 15— шкафчик для словарей, 16— оттоманка, 17— паркетный столик,
18 	— этажерка со шкапчиком, 19 — печка, 20 — большой стул, 21 — пушкинский шкап. Звездочки отмечают: у № 5 — штепсель для лампы на столе, у № 21 — выключатель у плафона, у № 10 — ключ у лампы с блоком.
Не знаю, поспею ли завтра кончить: много дел; но хотелось бы поспеть.
— 	Послезавтра уже начало занятий: экзамен в академии. Кончено лето. Во всяком случае, надо сознаться, что за время переезда и устройства на новой квартире я встряхнулся и отдохнул головой. И то спасибо. Но настоящего отдыха не было, потому что меня еще на работу не тянет.
31 	августа, четверг. Утром отнес в университет книги, которыми так и не пришлось воспользоваться. Лекции начнутся не раньше понедельника, но в понедельник уж непременно. — После обеда был у Маркса, которого снова не застал, и в бане. Книг так-таки и не успел убрать до конца, хотя кое-что и сегодня сделал. — Прокладывают кабель, так что завтра надеюсь получить электричество. — Завтра начало: экзамен в академии, хотя меня задержат недолго.
1 	сентября, пятница. Утром остригся и в академию, где Гольмстен не был и я сидел за него ассистентом у Дерюжинского, а после завтрака так и остался, ибо для ускорения Гольмстен с Платоновым экзаменовали поступающих одновременно с нами. Второй курс превосходен, еще лучше 1-го; знают великолепно.


1900 год
417
— 	После обеда у нас устанавливали счетчик и эти строки я пишу уже при свете прелестной блоковой лампочки. Только штепселя еще не действуют почему-то, кроме одного. Я немедленно же написал Беликову. Счетчик тоже поставлен никуда не годный, который показывает черт знает что. Я заявил, что на него не согласен и требую нового. — Гольмстен очень жизнерадостен и счастлив звездою Саввы925 У Платонова показывали ее и Гольмстен подробно расспрашивал, как ее надо носить. Ребячество. — Завтра уставляю последние книги, пишу все письма1, держу корректуру Фета; в воскресенье готовлюсь к лекциям по принадлежности. — Вечером была Ольга, просившая меня устроить Игоря по справочным изданиям у Суворина. Я написал Шашковскому. — Но что я буду делать со словарем? Ума не приложу. Мне ведь еще указатель переписывать к Фету и корректуры додерживать, не говоря уж о «Смеси». Ну, да пока плакаться еще рано. А спать пора.
2 сентября, суббота. Сегодня, благодаря Бога, кончил уборку своей комнаты, хотя еще есть немало мелочей, которые требуют отделки; но это уже роскошь, так как обо всякой вещи я знаю, где именно ее найти. Сегодня же горит все электричество. Словом, я устроился. Жена, конечно, еще далеко не готова; надеется кончить
5-го. — Сегодня хочу кончить все запоздавшие письма. Надо ответить Софье, тетке, Дворжецкому, — правда, и только; но вместе с Софьею надо бы написать Суворину; вот в понедельник узнаю, здесь ли он.
3 сентября, воскресенье. Вчера изготовил письма тетке и Дворжецкому, а сегодня за целый день успел только написать Софье и продержать корректуру и подписать к печати последние сверстанные листы Фета. За корректуру предисловий, оглавлений и хронологического] указателя так и не успел взяться. Их придется держать 8-го. Вообще, теперь несколько изменю свои порядки: «Смесь» буду кроить по возможности каждое воскресенье, потому что иначе придется беспрестанно запаздывать. — Вечером заехал на Уг ч[аса] Мейендорф за книгами, причем, к моей большой радости, взял в подарок мои дублеты по римскому праву. Их всего три; но книги все солидные и вполне исправные на вид. — Завтра лекция, которой я еще даже и не обдумал; но завтра все утро в моем распоряжении, конспекты прошлогодние вполне готовы, а тема такая, что ее хватит часа на три — на четыре. — Мейендорф порадовал меня вестью, что у него для словаря готова только-только половина. Значит, уж не так я преступен, как начинал себе казаться. — Вообще говоря, я доволен политикою Государя. Не знаю, в какой мере она идейна; вероятно, она практична (мир с Китаем выгоден) и лично-тенденциозна (мир); но идейно это самая целесообразная пассивная политика (активная политика — союз с Китаем против Европы). Это все же удар Европе, т. е. вольный вздох России. Ну, и слава Богу.
4 сентября, понедельник. Сегодня отправил все письма и пошел читать вступительную лекцию по семейному праву, которую подготовил и частью набросал утром. В университете оказалось, что Гольмстен не читал лекции; потому и я не стал читать. Видел Дымшу, с которым долго разговаривал о финляндских делах. Ни в чем, конечно, его не убедил, но сильно его заинтересовал. Показался мне он глуповатым. Да все поляки на один фасон: легкомыслие и упрямство, фанатизм и ubi bene, ibi patria926 He знаю более ничтожного племени. — Из университета записался у Клапрота, купил лампочек и роликов, зашел в магазин за деньгами, к Филиппову
1 Вписано над вымаранным: книги.
27 	Зак. 3719


418
Дневник Б. В. Никольского
за булками и на двух конках домой. Дома все готово, полы натерты, мебель выколочена, все чисто и в порядке, электричество горит и хозяйская душа радуется.
5 сентября, вторник. Прочел лекцию на третьем курсе, где видел 2-3 знакомые физиономии. Очень мало народу: на первый час человек 8, к концу лекции человек 15; на второй час человек 25. Конечно, не все бывают, кто записался, и не все на меня записались из тех, кто бывает; но все-таки грустно. Ведь Кремлев еще не начал читать. Положим, теперь только самое начало года. — Но слушали хорошо, да и я себя чувствовал во всей силе своего изложения, только торопился: не было должной gravitas1. Вот посмотрим, что скажет четверг, т. е. второй курс. Там и читать я буду интереснее, да притом и по своей системе, хотя не вполне. На 3-м курсе я дополняю чужое. — Завтра я не еду в университет, потому что объявил студентам о начале своего курса с понедельника. — Мерзавец Гольмстен положительно не хочет меня проводить в штатные доценты, хотя клянется и божится, что ни о чем другом не думает. Вчера он мне вдруг выпаливает, что семейное и наследственное право были в прошлом году необязательным курсом! Я ему сегодня написал очень дипломатичное разъяснение. Если бы11 он мне просто отказал, не беда; но он хочет, кажется, подгадить и свалить на факультет. Но если так, то это уже прямая подлость. Впрочем — где же доказательства, что он на нее не способен? — Моя статья о К. Р. по-видимому произвела огромное впечатление. Все решительно о ней говорят; многие находят жестокою, другие — очень смелою, третьи — очень тонкою, но все — искусною; многие даже восхваляют. Вчера встретил Величку — и тот говорит: восхшцался-де моим искусством дать бархатных розог. Сегодня все, с кем встретился в университете, начинали разговор с этой статьи. — Жаль было бы, если бы великий князь понял ее, как проявление того подленького недоброжелательства, которое некоторых приводит в злорадное восхищение от моей статьи: маленькое неудовольствие может навести его на эту слабость. Но — что делать. Не мое призвание быть льстецом и придворным; а рано или поздно он не сможет, как и все, не понять и не оценить меня. Аминь.
6 сентября, среда. Сегодня много собирался сделать, но удалось только побывать у Клапрота, где запломбировал зуб (еще нерв не был обнажен, так что все сразу вышло), и днем обдумать завтрашние лекции. Дело в том, что у меня разболелась голова.
7 сентября, четверг. На этом меня вчера прервали; так я и стал. Сегодня отправился в университет, где пришлось начать в совсем пустынной аудитории. Постепенно мальчики прибывали и на второй час набрались очень густо. Не знаю, что дальше будет; но мне и это неприятно, — т. е. что с первой же лекции такая неаккуратность. Придется читать часом позже, а 2-му курсу читать с часу до трех. Иначе ничего не выходит. Я и то устал ужасно, даром, что перерыв часовой для завтрака. — Ну-с, читал я хорошо, и чувствовал, что хорошо; но меня приняли как-то холодно на 1-м курсе. Посмотрим, что дальше будет. — На 2-м курсе всего утешительнее, хотя все-таки мало: в статистическом кабинете было, правда, полно, а все-таки хотелось бы больше. Но там все старые знакомые, экзаменовавшиеся у меня и участвовавшие в практических занятиях, хотя далеко не все. Очевидно, еще многих нет, а другие еще не успели записаться. Тут после первой лекции
I Солидность (лат.).
II Вставлено над строкой.


1900 год
419
аплодировали, хотя вновь скажу: я чувствовал, что читаю хорошо, интересно и сильно. Да и аудитория была у меня вся в руках. — Итак, все-таки еще я прошлым годом немногого добился и утешает меня только 2-й курс. Сидят крепко, видно, что все вместе слушают и хотят слушать до конца. Да я и снял сливочки: лучшие студенты все-таки были у меня. — Но жаль как-то, — еще надо завоевывать слушателей... Я думал, что дело проще. Непопулярность римского права, вот что мне мешает. Я не думаю, чтобы Гримм мог со мною потягаться своей аудиториею. Но уж не знаю, как еще лучше читать. Я — не умею. А затем, конечно, следует свою линию вести. 2-й курс меня не выдал, а ведь он только меня и знает: ни 3-й, ни 1-й, ни 4-й не знают меня толком, — вот разве 3-й курс по практическим занятиям; а уж 1-й и 4-й совсем не знают. — На новой квартире совсем сократились расходы на конки: я все хожу пешком, и туда, и назад. — Вчера я много думал и беспокоился: хорошо, коли гонорар даст мне 1000 р[ублей] в полугодие; но если меньше — тогда что? Брать больше лекций, чем я имею, — нельзя; рисковать практическими занятиями — верх безрассудства. Конечно, устройся я штатным доцентом — ура; тогда я через год могу объявить полный конкурентный курс Дювернуа, пока он не подохнет. Это давно пора было сделать. Но если я штатным доцентом не устроюсь — тогда? Прибавлять еще шесть лекций? Тяжело; да и Дювернуа будет всячески мстить. Если умрет Кремлев — а на то очень похоже — то это несколько меняет дело; но смерть такое событие, которое всякого может постигнуть, часто совсем не того, кто кажется первым кандидатом. Да и что нам даст Кремлев? Каких-нибудь 30 слушателей на двоих. Так что в итоге, судя по впечатлению первых лекций, мое материальное положение не из блестящих. Главное то, что Гримм не только профессор, но и секретарь факультета. Понятно, что большинство должно записываться у него, так как все-таки нужна доля гражданского мужества, чтобы подавать ему на подпись заявление о записи на его конкурента. Я просмотрел несколько студенческих заявлений в деканской — на меня мало, все больше на Гримма. Но ведь мне достаточно 150 платных на 2-м и 200 на третьем, или 200 на втором и 100 на третьем, чтобы было 1000 р[ублей]. Будет ли? Четвертый курс даст гроши.
— А меньше 1000 р[ублей] в полугодие мне было бы очень грустно получить.
— Во всяком случае факт налицо: практические занятия создают преданную аудиторию. А другой факт — что Гримм секретарь факультета. «Вот положение наше».
— Хорошо, что завтра праздник: устал.
10 	сентября, воскресение. 8-го весь день держал корректуру, но все-таки не додержал до конца. Вчера утром приготовился к лекции и отправился на практические занятия. Мне был отведен статистический кабинет. Набит был битком. Все видимо ждали. Я прочел лекцию хорошо, видимо расшевелил и воодушевил аудиторию. Чувствовался даже маленький восторг. Я был в ударе, ибо чувствовал, что захватил-таки аудиторию. Второй час прочел может быть еще удачнее, чем первый. Когда уж я выходил, кто-то сзади зааплодировал — да как грянут со всех сторон аплодисменты, как затрещат, — ну, думаю, наконец-то поняли! Кричат «браво», хлопают, топают, — и все как один человек. Искра в порох. Тут я успокоился. Мне их аплодисменты не нужны; меня удивляло и обижало отсутствие аплодисментов: всегда всем аплодируют — вдруг мне ни хлопка. Ну, а теперь я думаю, что просто не смели начать по своей первокурсности, дожидались сигнала. Теперь могут не аплодировать: связь с аудиторией образовалась и прочна. Остается только третий курс, который не так-то легко прошибить. А когда там почувствуется связь, —


420
Дневник Б. В. Никольского
тогда я спокоен. Тогда мне останется только ждать следующей осени: когда меня будут встречать аплодисментами, тогда уж нечего добывать аудиторию, она уже готова к моему появлению. — И хорошо слушали мальчики. Раскраснелись, разгорелись, все глаза на меня, кто выглянет из-за товарища, кто улыбнется, кто рассмеется, у кого немножко рот раскроется, — так и переливается напряженное внимание по лицам и блестящим глазам. — Дома застал Мику с дочкой. Посидела. Была приличнее, чем когда-либо, по крайней мере в разговоре со мною. По ее словам все в лицее очень довольны и Саломоном, и Шмитом. Ну, что же, в добрый час. — Да, еще: от Пиленки, выходя из университета, слышал, что Вальтер читает сегодня в лицее вступительную лекцию по торговому и морскому праву. Это значит, что Дювернуа его проводит. А это значит, что в лицее почва для меня неблагоприятна. Саломон, Шмит, Ивановский, вероятно Лемм, возможно Фойницкий, — вот большинство. Но если бы выставили Вальтера мне конкурентом, то конечно дело колеблется. Впрочем, оно быть может и прекрасно, что ему дали в виде отступного торговое право. Тогда ему можно сказать: довольствуйся тем, что имеешь, а другим не мешай. Ведь я все-таки старше его, как магистр. Ах, скорее бы стать доктором! — Ну, все равно. — Я думаю, что пока Дювернуа в живых, мне в лицее не бывать, разве уйдет Свешников. — Вечером был Мейендорф, милый и хороший, но мрачный. У него такой вид, точно его упрекает совесть за какую-то гадость. Но что может он худого сделать? Разве влюбился в замужнюю женщину? Мрачен, озлоблен и безотраден. У него в разговоре мельком проскользнула фраза, что вот мол в случае, если он худо кончит, н[а]пр[имер] застрелится, — мне это очень не понравилось. Худо, если человек вроде него, допускает такие посылки. У него брат застрелился927. — Сегодня буду «Смесь» готовить. — Но вообще я почему-то мрачен. Моя судьба уж такая — «вкусив амврозии928 небесных вдохновений / Лишь смерти яд найти на дне».
После обеда был с визитом Евреинов. Это мой первый ученик. Правда, он не много1 обещает; но симпатичный и благородный юноша. Меня очень тронула его преданность. В четверг непременно отдам ему визит. Он передавал мне разговоры
о 	моей лекции на втором курсе. Судя по его передаче, в моей мысли там ничего ровно не поняли. Хотя трудно судить, ибо мое определение права11 дошло до него из уст петражиста. — Хотел кроить сегодня «Смесь», но так ничего и не накроил. Воображаю, как я буду уставать под конец полугодия! Удобно, что вначале возможно соблюсти некоторую постепенность: на первой неделе я читал во вторник и четверг, пятница была праздник, и в субботу. На этой неделе праздник в четверг, — самый утомительный день; и наконец на следующей неделе уже не будет перерывов, и так до конца октября.
11 	сентября, понедельник. Вчера вечером явился Коля Оболенский, с которым болтали до 11 ч[асов]. Ничего существенно нового. Он восхищался нашею квартирою, рассказывал о их новой квартире. В Мурине929 они жили на даче Миллер, так что на месте архи-знакомом. Хочет служить в провинции. — Сегодня после обеда первая моя лекция по семейному праву: будет ли кто-нибудь? И быть-то еще
I В рукописи «не много» сначала написано вместе, а затем поставлен карандашом разделительный знак.
II Вставлено над строкой.


1900 год
421
будут, а вот запишется ли хоть одна душа? Сомнительно. Впрочем, на четвертом курсе я ничего не жду; моя главная задача — третий курс. Если я на нем завоюю себе аудиторию, то я молодец. Завтра этот вопрос еще не решится, но уже значительно выяснится.
К удивлению, было человек 20 с лишком. Насчет чтения могу сказать, что горячо было, но за вкус не ручаюсь. Неудобно читать один час. Не успеваешь округлить впечатления. — В лектории Сергеевич критиковал статью о Гилярове930 Критика была, конечно, цеплянье; но я Сергеевича люблю, хоть он и плут, и люблю его ум. Он никак не ожидал от меня столь искусного отпора, как тот, который получил; по крайней мере атака его была эристически931 отбита по всем пунктам. Впрочем, я не переходил в наступление, ограничиваясь обеспечением базиса. По всему было видно, что Сергеевич опешил; но, как умный и опытный спорщик, сумел отступить с достоинством.
12 сентября, вторник. Читал на 3-м курсе несколько скучновато: сам это чувствовал. Но что же делать, я не фокусник и шарлатанством не вербую аудитории. Дело так дело. А материя теперь конечно вовсе не веселая. На второй лекции было несколько меньше, чем на первой; вернее, был несколько другой состав: двое-трое исчезли, двое-трое прибавились. — В лектории познакомился с Нольде. Разговор был бесцветный. — Видел Гольмстена, который очевидно уклоняется от содействия мне. Остается последнее средство: подать прошение факультету. Если Гольмстен не предаст, то у меня все шансы пройти. Я хочу завтра его поймать и с ним напрямик объясниться.
14 	сентября, четверг. Вчера — нет, не то. Во вторник вечером был Швиттау, приходивший со справкою насчет сочинения, но разговорившийся и просидевший весь вечер. В сущности милый и симпатичный юноша, хотя все-таки толкует что-то такое о «протесте» и т. п. Кажется, мне удалось его несколько вразумить. Он ушел очень задумчивым и высказал, что столько нового узнал и услыхал! — Вчера читал лекцию девяти слушателям. Спасибо и за то. Но я объясняю себе малочисленность аудитории случайностью, так как не было ни одного из верных: ни Коли Оболенского, ни Швиттау, ни других. Вероятно, многие ходят на практические занятия к Гримму. Надо с ним, канальею, поговорить: он после меня назначил на среду свои практические занятия — обязательные для IV курса. — Вчера прихожу в университет — в шинельной Волков и Распопов. А я кажется еще не записал проделки Распопова. 25-го апреля, когда я экзаменовал в академии, отвечал Суворин. Я приехал к самому концу экзамена, когда Ефимов с Распоповым в лектории переписывали отметки. Спрашиваю: «Сколько Суворину?» «Пять». «Ой, — говорю, — фуксом932! Ничего не делает малый, да и готовился по конспекту». Посмеялись. Потом как-то в мае захожу в редакцию, встречаю Тычинкина и узнаю, что Суворин Б. в страшной на меня обиде, зачем я так его дискредитирую в глазах профессоров, сообщая, что он ничего не делает и пр., причем узнал-де он об этом через Распопова от одного своего знакомого студента. Я посмеялся и сказал Тычинкину, что о «неделании» Суворина знаю от Ал[ексея] Сергеевича], а что конспект наш студент купил 2 недели тому назад. Но в душе я возмутился на эту пакостную проделку Распопова. Встретив Ефимова, рассказал ему и сообщил свою претензию. Он, как и я, был и поражен, и крайне недоволен такою бестактностью, заявил, что никак не ожидал от Распопова подобного поступка и что всецело присоединяется к моему неудовольствию. — Вот я вчера, как увидал Распопова, так и высказал ему свою претензию в очень мягкой форме, как товарищеский упрек. Этот дурак так и вскипел,


422
Дневник Б. В. Никольского
вломился в амбицию, вообразил, что это я ему делаю замечание и выговор и прилип ко мне с глупыми хорохореньями. Я не знал, как отвязаться, но с другой стороны не мог своих слов взять назад и напротив очень твердо на них настаивал. Распопов злился, юлил, обливался ядом, говорил разные колкости, заявлял, что он от дуэли не отказывается, что права делать ему замечания не дает еще мне то обстоятельство, что я случайно получил ученую степень раньше его, который меня, в сущности, старше, ввернул, что мои приемы практических занятий (все это, конечно, иносказательно, но с тою хамскою дрожью, которая стоила прямых слов) напоминают ему Сенную площадь и т. д. Все это производило до крайности тяжелое впечатление. Жалок он был невыразимо и противен до того, что даже Волков свою страшную мордищу с болезненным выражением как от фальшивой ноты воротил, краснея, в сторону. Насилу я от него отвязался и попал на лекцию. Несчастный человек. Он либо сопьется, либо помешается, либо, во всяком случае, скверно кончит. Мучиться такою гнойною завистью, перепревать бессильно в таких жалких претензиях, — ужасно. Это тип Достоевского. Это маленький Достоевский. — Выходя из университета встретил 2 офицеров — Новицкого и Дамаскина и с ними в дружеской беседе прошел до Торгового моста (с Дамаскиным до Английской набережной). Славные люди наши офицеры. Нельзя их не любить. — Вечером был Мейендорф, а потом Куманин. Мейендорф в понедельник читал пробную лекцию на свою тему (о наделе) и неудачно. Вот не везет-то! Но все решит лекция на тему факультета, — понятие сервитута933 Я снабдил его всеми монографиями, которые могут ему понадобиться. То, что он читал, великолепно по основательности, солидности, твердости, очень интересно с конструктивной точки зрения (надел, по его теории, не res extra
• 934 935\
commercio , но территория сингулярного законодательства ), но несколько экстравагантно.
Сегодня поехал к баронессе Торнау936 Сначала дама была покровительственна, но постепенно становилася все любезнее, кончила приглашением бывать. Не подходящее дня меня знакомство, да и времени у меня мало и ничего нет интересного в их обществе. Похоже на сволочь, хотя и титулованную. Но стихотворение Фета подлинное и неизданное. — Оттуда забросил карточку Евреинову и к Оболенским. Там всегда нас очень радушно и приветливо принимают. Там и пообедали (вторично, ибо обедали уже дома), так что в 7 ч[асов] собрались домой. «Смесь» даже не начата, лекция завтрашняя не только не обдумана, но даже не намечена. Не могу себя похвалить.
15 	сентября, пятница. Утром обдумал лекцию, после завтрака ее в университете прочел. Народу было меньше, но главные все были налицо. Слушали прекрасно; читал я хорошо. — Завтра заканчиваю вступление на 1-м курсе, так что с понедельника на всех курсах уже буду излагать сущность дела. — После обстоятельных расчетов убедился, что мог бы объявить в следующем году параллельный курс с Дювернуа. Ну, а это мне, как хотите, кое-что непременно дало бы. Сто платных слушателей уже составили бы 1200 р[ублей] в год. Правда, на двух курсах, — но все-таки. А в следующем году у меня уже знакомый третий курс и отчасти знакомый четвертый, не говоря уж о знакомом втором. Тогда ничего. — Но, конечно,
16 	часов осенью и 20 часов весной — очень много.
Прислали от Маркса из типографии сверстанные предисловия. Господи Боже мой, неужели я кончаю Фета? Невероятно. Ведь это 2!4 года работы. Как я вздохну, когда совсем его кончу!


1900 год
423
16 сентября, суббота. Утром вместе с женою съездили поздравить с именинами J1. И. Ш. Старушка была очень довольна. Оттуда пешком, купив свечек, в университет. Практические занятия людны просто невероятно. Жара и духота в статистическом кабинете тропические. Вышел я точно из бани. Заинтересованы мои мальчики вполне. Посмотрим, что будет дальше. Сегодня Распопов начал свои занятия, но у него, говорят, никого не было ровно. Во всяком случае второй лекции он не читал. Злится на меня по-прежнему. Собирается в среду. — Из-за J1. И. не завтракал и потому особенно устал. Придя домой и пообедав, разделся и проспал с 4 до 6. Сейчас должны быть Мейендорф и Чичерин.
17 сентября, воскресенье. Вчера были оба друга, ужинали и беседовали. В конце концов не сообщили ничего нового и разговор был очень бесцветный. — Ночью снова были скверные сны. Странно, как они меня преследуют. Даже во сне отовсюду мерещится подлость, предательство, подлоги, клевета... Скверная вещь быть взрослым человеком. — Сегодня весь день буду кроить «Смесь».
Кроить-то кроил, но мало накроил: пяти страниц ни за что не наберется. Такой месяц: летние материалы исчерпаны, осенние не появились. Ни ученых обществ, ни диспутов, — а находки и открытия уж окончились. Не моя вина. Притом Китай и буры вытеснили весь пригодный материал из газет. — Но это что, — а вот как мне с Фетом и словарем развязаться. И еще с Фетом успею; но словарь —. А во вторник у меня Волков будет — т. е. в среду — о нем беседовать. И праздников на неделе больше месяца не будет. И к лекциям с каждым разом надо все серьезнее готовиться, особенно на втором курсе, где приходится излагать собственные теории.
18 сентября, понедельник. Утром наклеил все, что вчера накроил, а потом на лекцию. Вместо 9 (что было в среду) человек 40, пожалуй больше. Ужасно неприятно читать с таким непостоянным составом. Были все надлежащие, — Шнейдер, Швиттау, Коля, Фруктов, — все слушали хорошо, с волнением, а я читал хорошо. Любопытно, что в среду будет: Гримм имел нахальство назначить в один час со мною практические занятия. Гольмстен очень часто пропускает лекции, а два часа сидеть ради Гримма едва ли кто станет; из досидевших же ко мне идет народу больше. Вот нынче увидим окончательно, если Гольмстен не пропустит своей лекции.
— 	Вернувшись из университета, съездил в баню, где вынес такой пар, что самому даже стало удивительно. Только вымывшись и наплававшись в бассейне, пришел окончательно в чувство.
19 сентября, вторник. Читал 3-му курсу из рук вон скучно. Никогда и нигде не читал я таких плохих лекций. Ничего не поделаете: мудрено внести оживление в окончание чужого курса. В университете Распопов, который так и злится, так и лезет из кожи, чтобы отыскать хоть какой-нибудь предлог для колкости по моему адресу. Жалкое, хотя и назойливое существо. Петражицкий потерпел на факультете крушение. Шла речь о переводе студентов с курса на курс. Он настаивал на строгих требованиях, говорил крайне резко и назвал прежнюю практику «развратом». Все это справедливо и почтенно. Строгое мнение восторжествовало. Но тогда студенты взбунтовались, ссылаясь на прежние обещания профессоров и ректора. Вот тут-то наша гниленькая гадина и струсила: приехал и заявил ректору, что не настаивает на своем мнении. Тогда уже все Георгиевские «радостно взыграли и шумно полетели»937 с протестом, требуя внесения вопроса на новое рассмотрение факультета: как же так, «разврат» — и вдруг назад свое мнение? У Петражицкого вид гремучей змеи, которой отщемили хвост.


424
Дневник Б. В. Никольского
21 сентября, четверг. Дернула меня вчера нелегкая поесть пикулей938: голова разболелась невероятно и я с трудом прочел часовую лекцию, а вернувшись домой провалялся почти до 8 ч[асов], приняв под конец касторки, что и помогло. К 8 ч[асам] явились Волков и Распопов, сидевшие недолго ввиду моего прискорбного вида. Сегодня мне все еще было плохо, а пришлось читать четыре лекции, притом все четыре экспромтом. На 1-м курсе было легко, ибо лекции прошлогодние; но что я читал на 2-м курсе — стыдно и вспомнить. Устал как редко уставал и, придя домой и пообедав, лег спать до 8 ч[асов]. Подготовляться к лекции буду завтра. Страшно подумать, как я читаю: я ни одной лекции не обдумываю, а все либо воспроизвожу по конспектам и учебникам, либо импровизирую. Но импровизировать можно лекцию, когда весь курс обдуман и материал освежен в памяти; а когда приходится весь курс импровизировать, то плохо. В довершение беды возникли у меня новые мысли по поводу теории брака — и нет возможности ввести их в изложение начатого курса. Если при этом вспомнить о словаре, о Фете, об академии, — то мороз подирает по коже. Ох, нехорошо. Деньги будут, но уж и закабалился же я! А ведь пока диссертация не готова, ни один курс мною не может быть приведен в порядок. Нет, конкурировать в будущем году с Дювернуа — немыслимо. Сил не хватит. Хорошо ли, худо ли, а придется ограничиться тем, что теперь заведено.
22 сентября, пятница. Опять зашел утром в академию и опять не застал канцелярских. Досада страшная. Ну, оттуда в университет, где весело, живо и убедительно читал лекцию. Второй не читал, ибо присутствовал на вступительной лекции Нольде. Из рук вон плохо. Тупо, бессодержательно, бездарно. Удручающий подбор фактов, беззвучный голос, невнятная дикция, тяжелое изложение, деревянная бесчувственность к аудитории, — все, чтобы умертвить внимание. Затем получил-таки деньги в академии. Бессонов просил бесплатно поместить объявление об академическом обеде в «Новом времени». Обещался, и подписался на участие, хотя сказать не умею, как не люблю таких обедов: жаль денег, скучно и бессмысленно. Но в академии я не желаю быть чужим, ибо тут военная среда, где понимают и ценят товарищеское чувство. 8 рублей или 10 на это можно пожертвовать. Хотя ужасно жаль. У меня лишних 10 рублей не водится. Ну, le vin est tire, il faut le boire1. — Грустно мне, что так плохи мои лекции. Студенты слушают и довольны; да я-то собою недоволен. Так все неполно, так недосказано, так отрывочно, так мало увлекает и захватывает! Мое семейное право куда лучше: там есть порыв одной идеи, там нет механических подборов. Положим, эта идея требует поправок и дополнений, даже весьма существенных; а все-таки есть идея. Ах, сколько еще надо учиться, сколько работать, сколько ошибаться, поправляться, и вновь ошибаться, и снова учиться, и т. д. без конца! Одно меня утешает: я все-таки учусь, пополняю свои сведения, упрочиваю почву своей мысли.
Смотрю я вокруг себя, присматриваюсь к моим слушателям, слежу за университетскою жизнью, — вот мой вывод: я не центр большинства. Для большинства слишком со мною трудно. Большинство — ропщет, большинство — недовольно, большинство — жадно и завистливо. Со мной ему не спеться. Я ничему скверному в нем не льщу, я зову его ко всему самому дорогому — оно же самое трудное. Ни дешевого, ни легкого я не даю. Меня уважают, мне сдаются, но ко мне мало
1 Вино налито, надо пить (фр.).


1900 год
425
льнут. Быть может, я очень многого хочу? Ведь я все-таки встречаю какую-то мечтательную, поэтическую преданность в некоторых, — ту, которая всего сильнее воодушевляет юношу на труды и подвиги, — чего же еще? Нет, все-таки не то. Не мирюсь на дешевом. Я зову к самому трудному и к самому высокому, — давайте же мне самых лучших, самых могущественных, самых даровитых и сильных. Меньшинство — да, но меньшинство творящее, зиждущее. Конечно, несчастному приват-доценту, да еще романисту, да еще гнусному консерватору мудрено достичь того, что мною достигнуто; но ведь я и не говорю, что мною ничего не достигнуто; я только нахожу, что все еще мало, мало, все еще не то, что нужно.
23 сентября, суббота. Нынче первый курс меня даже сочувственнее встречает, чем в прошлом году: аплодируют каждый раз, иногда каждый час. Посмотрим, к каким это практическим приведет результатам. — Дома у нас был молебен и освящение новой квартиры, а вечером будут — должны быть — Оболенские всем домом.
— 	Но тот, кто читает много лекций, должен отказаться от всяких посторонних занятий: иначе надорвется, или ничего из этих посторонних занятий у него не выйдет. Это я все теперь вижу с полной очевидностью. Ну, да весною, когда сбуду Фета, куда легче будет. Только бы его и словарь сбыть. Тогда можно будет и лекции кое-как готовить, по крайней мере догму. Покамест немыслимо. И ведь что бесит: интерференция. Ни к лекциям не готовишься, ни Фетом не занимаешься, ни мыслей никаких нет, — так, какое-то прозябание, зыбь ни на что не направленных нервов. Душа тужится на месте. Холостое жиленье. Спасибо, хоть то, что дали мне сегодня третью аудиторию: не задохся на практических занятиях; а в душной аудитории вдвое устаешь, если не втрое. — Предстоящая неделя снова перебита академическим обедом, черт его побери. — Но если бы Фет не кончился к Рождеству, мне бы с весенним полугодием не сладить при всей его краткости. — Затеваю предприятие: хочу устроить совещание из Кремлева, Ефимова и Распопова и выработать план отметок для практических занятий. Я этот план обдумываю очень тщательно и всесторонне. А если мы его проведем, то все у нас его заимствуют: важно только начать.
24 сентября, воскресенье. Диспут Гримма или посрамление Петражицкого: итог сего дня. Возмутительное гноенье гниленькой гадины длилось три часа, но Гримм его отбил на всех пунктах; и еще он не умеет спорить, плохой оратор; будь хоть на йоту того или другого, Петражицкий бы сквозь землю провалиться был должен. Хоть маленькая атака Гримма — и где ты, Буллер!939 Он ее, к сожалению, не произвел. Гримм своей мысли не защитил, — но на нее и не нападали; а книгу защитил блистательно940 Я очень хотел в заключение возразить несколькими словами, но как-то зазевался и промолчал, о чем очень жалею. Многие студенты видимо ждали от меня возражений. Да и вообще, если тяжело досидеть до конца возражений Петражицкого, то уж и выгодно же говорить после него. Но как бы то ни было, я упустил оказию. Впрочем, горевать не стоит; еще будет время поговорить. — Но голова у меня разболелась — невыразимо. Хотя добрая половина собравшихся разошлась еще до окончания диспута, не выдержав Петражицкого, все-таки под конец было очень жарко, тем более, что студенты отовсюду столпились. — Из публики выскочил какой-то полоумный с возражениями. Не знаю, кто такой; но судя по неразвитости, смелости, путанице в голове и клочкам сведений — кто-нибудь из наших, петербургских юристов. Впечатление было такое, что это кто-нибудь писавший на медаль и не получивший даже почетного отзыва. Батюшки, уж


426
Дневник Б. В. Никольского
не Растеряев ли? Очень возможно. — Факультет был в очень скудном составе, но доценты и магистранты весьма многочисленны.
25 	сентября, понедельник. Утром взял, да и написал в 200 строках мое возражение Гримму для «Нов[ого] вр[емени]», а после лекции — прошедшей весело и поучительно, но без восторга — отнес Ал[ексею] Алексеевичу]. Оказывается, что завтра праздник: вот приятная-то новость! Я успею, пожалуй, докончить остающиеся корректуры Фета: то-то бы хорошо было! — Теперь Мейендорф читает вторую пробную лекцию. Только бы не вышло с ним какой-нибудь зацепки. — В редакции видел даровитого и невежественного нахала Розанова, который прилип с разговорами и на меня всячески злился. Было очень забавно, хотя под конец надоело. — Ну, а затем все в порядке. В университете Сергеевич продолжал спор о моей статье о Гилярове941 Спорить с ним интересно и забавно, хотя праздное занятие. Это своего рода шахматы: игра диалектическими ходами. Но меня ему трудно сбить: я сам умею показывать фокусы; а игрою словами от меня не отъедешь.
27 	сентября, среда. Вчера утром писал великому князю и держал корректуры до обеда. Тут приехала Мика с Милочкой, а вскоре Леонид с Алей942 Так прошел день. Поужинал, а в 8 явились студенты: милый и поэтичный Орбели, кн[язь] Урусов, братья Львовы. Все были в первый раз, все не ожидали моего радушия, все весело провели время и после чаю собрались в 1 ч[ас] домой, а Орбели просидел и до 2 с лишком. Едва он ушел, мне схватило живот и резало так здорово, что я чуть не орал. Благодетельная электрическая грелка много помогла, но начался жестокий понос. Послал в 5 ч[асов] ночи за касторкой и 11 раз сбегал за ночь в № 100. Не знаю, откуда такая пакость. Строго испытываю свою совесть и ни в чем не могу себя упрекнуть. Или это копченый олений язык? Куплен не у Зернсена, — но это все, что можно против него сказать. — Как бы то ни было, слабость сегодня ужасная. Однако сходил на лекцию и обратно, да и лекцию читал очень недурно. Публики не меньше. Видно по всему, что семейное право заинтересовывает и увлекает. — Жду Мейендорфа, читавшего в понедельник пробную лекцию. Письмо от Чичерина с известием о Б. Н. Чичерине. Прискорбная весть. Дай Бог выздороветь старику.
— 	Указателей вчера таки не кончил, а лекций на завтра так и не приготовил. Вот сейчас берусь в ожидании гостей.
29 	сентября, пятница. Вчера две лекции практических занятий, без перерыва, но с окончанием до звонка, чтобы поспеть на молебен. Разговоры с аудиториею, но неудачные: шла речь почти исключительно об экзамене. Было оживленно и весело, но это не то, чего мне хотелось. — Затем молебен. — Прогулка из академии и вообще эта поездка меня прекрасно проветрила и я решил непременно гулять по четвергам во время перерывов между лекциями, т. е. от 12 до 1 ч[аса]. — Благодаря прогулке, бодро, ясно и весело читал 2-му курсу. — Домой, где слегка закусил, переоделся и к Донону. Обед не людный, но весьма симпатичный. Платонов хотел, чтобы были стихи и все меня вызывал на экспромт; но я этого не умею и только говорил два раза. Вообще было очень симпатично и выпито основательно; но только для того, чтобы согреть душу: не больше. — Пешком домой. — Сегодня первый час читал, а второй провел на вступительной лекции Пиленки. Надо похвалить: прочитано было хорошо, умно, серьезно; неприятна его манерность и старание быть шикарным, усиленные нервностью; но хорошо. Чувствовалась живая, резвая, но хорошая, энергия, чувствовался сквозь шикарность искренний восторг. Студенты были в восторге. Очень все это весело. Диспут Гримма, лекция Пиленки, завтра лекция Цитовича, —


1900 год
All
все это жизнь, подъем, приток ума и мысли к нашему факультету. Вот Нольде лекция — неважно; едва ли многого можно ждать и от диспута Жижиленки. Но не в этом и дело. — Видел дурака Устинова. Он вдесятеро поглупел с тех пор, как был глуп и когда я чаще его видел. Говорит, глядя перед собою вдаль и делая жесты вперед, точно от плеч в стороны что-то открывает. Хочет казаться умным, взрослым и ученым. Словом, букет. Ах, по поводу букета: Боровитинов и на диспуте Гримма и на лекции Пиленки сел со мной и довел меня до тошноты: душится какими-то модными французскими духами, да так, что благоухает при каждом движении. Я думаю, что он жид, или хоть жидовкин сын. Я не стерпел и говорю ему: «Послушайте, зачем вы душитесь? Ведь это же неприлично. С вами сидеть рядом нельзя: голова болит. Qui sent bien, sent mauvais1. От порядочного человека ничем, кроме разве хорошего одеколона, пахнуть не должно». Опешил и так и не знал, что ему делать: обидеться, негодовать, рассмеяться, — или что? Я предоставил его собственным его чувствам и догадкам. — У меня кончается прошлогодний материал для11 практических занятий и отчасти материал для общей части догмы. Семейного права, я надеюсь, мне хватит до Рождества, но все-таки уже к Рождеству придется многое обдумывать. Спрашивается, когда и как я буду это проделывать? Ну, семейное право — можно; практические занятия — можно; но двойная подготовка из догмы — уже нечто. Правда подготовка перемежающаяся: то читать готовое, то готовить; но все-таки. А весной еще прибавится четыре лекции в академии. Одно спасение — что весеннее полугодие нынче совсем коротенькое: к 20-му марту придется закрывать лавочки. — Удар в самое сердце: за государственные экзамены мне ничего не придется получить. Покорно благодарю. Есть надобность, черт их подери, упражняться в подобном ремесле — даром! Второй раз не поймаете. Из-за чего я весною нынче бился, терял время, запускал работу, — неужели так, для удовольствия Гольмстена? Выходит, что так. Убийственная новость.
30 	сентября, суббота. К 10ч[асам] в университет на вступительную лекцию Цитовича. Лекция очень бесцветная, скажу прямо: неважная. Волновался он до странности: не мог спокойно сидеть, весь двигался, руки дрожали, голос обрывался, повторял по нескольку раз то же слово, — словом, как мальчик. Основная мысль была ложная — будто торговое право составляет особую от гражданского дисциплину и будто критерий тот, что гражданское право индивидуально, а торговое социально. Это смешно. Что же, юридические лица — в торговое право, как явления не индивидуальные, а социальные? Конечно, встретили с сочувствием d’estime111.
— 	Затем час просидел в лектории, закусывая, готовя лекцию и разговаривая. Был Пиленко, которого я всячески дразнил, но дружелюбно. — Практические занятия. Победа: аудитория заговорила, да так, что хоть отбавляй. Я был очень доволен, похвалил и уходя послал им воздушный поцелуй: взрыв веселого хохота и неистовых аплодисментов. Но и раньше смеялись. Я пришел и говорю, что мне ужасно весело теперь жить и следить за факультетом: подъем, прилив сил, рост науки. К этому еще то, что и студенты лучше становятся: мои прошлогодние наблюдения. В аудитории пошел маленький покровительственный шумок и улыбки: подлизнуться, мол,
I Кто пахнет хорошо, тот скверно пахнет (фр.).
II Вписано над зачеркнутым: к.
III Умеренным (фр.).


428
Дневник Б. В. Никольского
хочет. Я прервал речь. — «Вы что? Вы думаете, я Вас хвалить собираюсь? Не-е-ет... Совсем напротив!» — Такой славный взрыв смеха и такое всеобщее удовольствие, что лучше и желать нечего. «Нет, — говорю — государи мои: я совсем не к тому. Не только Вас не за что хвалить, а напротив: я вам хотел сказать, что и на вас теперь лежит долг особенно подтянуться, особенно поработать и постараться, чтобы по мере ваших сил быть на уровне нашего подъема. В прошлом году было хорошо, а нынче мы будем требовать, чтобы было еще лучше. И вы это себе намотайте на ус, занимайтесь хорошенько, в настоящую минуту “XII таблицами”, а именно 7 пунктом
1-й т[аблицы], на котором мы остановились прошлый раз». — Это мне очень удалось с точки зрения ораторской: я поймал аудиторию. Поймать собеседника — удача; но поймать аудиторию с поличным — это мне, кажется, впервые удалось1. Поймал и оконфузил. Это очень повлияло на всех, подбодрило, развлекло и дало мне еще большую власть над их вниманием. Им чрезвычайно импонирует моя решительность, твердость и вообще хозяйничанье с ними: совсем просто, точно век у меня занимались, — а между тем активная роль у меня: они чувствуют, что я к чему-то их веду, что-то с ними делаю, и очень интересно, то смешу, то волную, столько всякой всячины рассказываю, — что же это такое? К чему нас ведут? Потом, мне еще в четверг показалося, что есть попытки к неуместной шутливости; я сегодня их немедленно и отделал, очень мягко и спокойно, но вполне достаточно. Мигом поняли, подтянулись и больше я ничего не заметил неуместного. Мне как-то почувствовалось в аудитории настроение: нет, черт возьми, лучше поостеречься, — а то так чисто отделает перед всеми, что хоть бы и не начинать. Вообще нынче я лучше собрал аудиторию, чем в прошлом году. Мой первый курс мне теперь начинает напоминать академию: чувствуется живая, веселая и вполне серьезная связь, не чувствуется разлада, т. е. ни скуки, ни несогласия, ни подозрительности. Есть уверенность, что непременно будет интересно. Вот поглядим, что у меня будет после Рождества. До Рождества интерес не ослабеет, потому что пока им все вновь, а в октябре Ефимов начнет им читать «XII т[аблиц]», т. е. слой11 по моему курсу: все будут очень интересоваться и сравнивать. Затем в ноябре в середине я начну репетиции. Если они очень скоро пройдут, то остальные часы я посвящу избранному кружку, который постараюсь настрочить ко второму полугодию. Факт налицо: у Распопова, как мне сказал вахтер, бывает человек по 5-6, а у меня всегда более 200. Вообще, мне сдается, что я забрал руководительство первым курсом. Ими никто не руководит, им все только лекции читают; а я руковожу. Конечно, я могу и ошибаться. Но сегодня очень удачный, экстренно удачный день.
Простудился я где-то: горло болит, больно глотать, и голова тяжела. Несмотря на горло, я сегодня читал; но больше не хочу, пока не вылечусь. Послал в университет извещение о нездоровьи: до четверга думаю поберечься. Дела у меня все равно везде и всегда много; а рисковать горлом мне нельзя.
Сегодня в лектории толковал с Гейне, а так как за журналами сидел с подслушивающим видом Петражицкий, то я безымянно разнес нашу факультетскую шайку: все, мол, шпионы, соглядатаи, интриганы, завистливые гадины, жадные и корыстные и т. д. Гнусный адресат получил посылку сполна. Положим, он из этого может
I Вписано над зачеркнутым: случилось.
II Вставлено над строкой.


1900 год
429
развести нашептываньями длинную историю; ну, да плевать. — Между прочим, он много в своих теориях заимствовал у Цитовича; а сегодня на лекции я убедился, что и манерами его копирует до смешного.
1 	октября, воскресенье. Сегодня кроил дальше «Смесь», которую свободно кончу 8-го числа. Это единственный способ не опаздывать — кроить каждое воскресенье.
— 	Затем вчера и сегодня писал во все концы письма. Завтра и в среду занимаюсь усиленно Фетом, а может быть и словарем. Начну его же сегодня вечером. — Кроме всего этого днем немножко поспал. — Во вторник заниматься не удастся, ибо жду гостей со Ждановки.
4 октября, среда. Хворал, особенно в понедельник: слабость, голова, лихорадка, горло особенно. Принял меры и вчера было лучше, а сегодня почти хорошо. В понедельник был Миклашевский, забравший два больших тюка книг для его сочинения. Мне он очень симпатичен и я был бы рад видеть его профессором Академии. Книгами я видимо ему очень угодил. Затем был Вольф. Просит быть его представителем на третейском суде с Дягилевым943 Так как его дело я считаю правым, то согласился. Он заговорил о вознаграждении. Я очень резко сказал, что о вознаграждении тут и речи быть не может: я не адвокатом к нему иду, а соглашаюсь быть его судьею- представителем. Конечно, если потребуются от меня расходы, то их дело меня вознаградить; но я расходов не предвижу. Сконфузился, но не без удовольствия. Своего рода чувство приятного стыда. Потом еще долго толковал о новом издании словаря Даля944 — Что было вечером — не помню. Кажется, я спал, больной и усталый. — Вчера мне минуло 30 лет. Знаете, что я все еще не чувствую себя вполне взрослым? Право. Я не вполне еще уравновешен, хотя приближаюсь к равновесию. И Бог весть, когда я к нему вполне приближусь. Но и работа же тогда начнется! Не то, что теперь. Я таков, что мне нужен простор и внутреннее спокойствие. Тогда я могу широкими вздохами дышать, думать и работать. Мне не идет ничто «легкое». «Тонкое» у меня выходит, но только если это что-нибудь пронизывающее. Низ моей души — тяжелый, серьезный, массивный, упорный; в нем много угрюмой твердости, много желчи с уксусом; в нем много немецкого, много педантизма,1 честность, бесстрашие, справедливость. Но это низ, подножие. А верх — легкий, шаловливый, непостоянный, предприимчивый, изворотливый, тонкий. Верх и низ сливаются на восторге. Верх восхитится — низу это, по его добросовестности, нравится, — он «движется» за «волнующимся полетом» верхней души «И тяжкой твердостью своею Ее стремления крепит»945. Зато в шалостях не поспевает, а в гневе устыжается. Только в нем разгорится гнев, разольется желчь, заест уксус, двинется едкая сила мысли — а верх уж и забыл: добросовестный низ пристыжен и начинает брюзжать, не действуя. Напротив, для шалостей он слишком тяжел. Он не умеет быть достаточно безобиден для парадоксальной предприимчивости верха. Заденьте обоих — тогда это очень серьезно; но они редко вместе поспевают. И постоянно так бывает, что верх, чувствуя за собою низ, лупит до конца, а низ, держа равнение по передним, прет за ним в такие трущобы, что порой и сам не рад. Так и выходит то, что у меня... то, что у меня выходит и что не выходит. Когда они вполне споются, тогда начнется взрослый возраст. А пока его нет. — Ну, званы были мать, Ольга и Игорь. Дамы обедали и пили чай, т. е. с 3-х почти до 10. Ничего нового, так, —
1 Далее вымарано: есть.


430
Дневник Б. В. Никольского
обоюдное доброжелательство. — Вечером явился студент — так и не помню его фамилии. Плох. Глуп, болтлив, очень практичен, но совсем не умело, — вообще, нуль, хотя живой, шевелящийся нуль. Явился несомненно с практическою целью — ознакомить с собою заблаговременно. Это сын присяжного поверенного по увечным делам, который смотрел нашу квартиру на Тверской. — Сегодня читал всякую всячину, а Фетом так и не занимался. Впрочем, за эти дни до конца разметил карточный указатель и завтра хочу составить рекламу, додержать корректуру и еще что- нибудь поделать. Сегодня жду все-таки хоть кого-нибудь в гости.
6 октября, пятница. Вчера весь день был мрачен, подозрительно настроен и огорчен неискренностью жены. Все делаю, чтобы лжи в отношениях не было, — и поминутно все готово рухнуть. «Дщери лжи!»946 Да это бы что, — я ведь настойчив; скверно, что так это на душу тяжело ложится. Целый день — без мысли, без дела, — totus dies sine linea947! Упадок, нет аппетита, бессонница, лень двигаться, немыслимо думать — а это все на геморрой влияет — и противно, и глупо, и скучно. Ну, да уж поздно горевать. — Сегодня на лекцию. Сравнительно людно; кажется, не было очень скучно. «Подлог документов» от автора948 Видимо, дельная книга. Прочел отдел, касающийся римского права: скомпилировано толково, но своей мысли нет.
— 	Бех дал мне прочесть свое возражение на мою статью о практических занятиях. Очень мило, очень учтиво, наивно и с оттенком самостоятельно работающей и искренней мысли. Конечно, это только сплошной ряд недоразумений в смысле содержания, но кое-что мне было там любопытно. Нынче практические занятия должны дать особенно живой материал. Я хочу перебрать если не всех, то почти всех студентов. — Я все грушу, что у меня так мало слушателей, — а выходит, что мое дело не так еще плохо: сегодня Гримм читал от 1 ч[аса] до 2 объяснительную лекцию к заданной факультетом теме на медаль. Я не читал поэтому своей лекции. Гляжу, а Кремлев идет наверх. «Вы будете читать?» — «Да, — говорит, — у меня только один студент заявил желание пойти слушать Гримма». Я и ушел в лекторию. Не прошло 3-х минут — Кремлев, красный и злой. Я на это сперва и не обратил внимания, да он вдруг с желчным смехом: «Ну, — говорит, — и у меня захотели Гримма слушать». Тут я и смекнул: все слушатели у него разошлись. Это значит, что у него и пяти человек не набирается, коли он вдруг остался без аудитории.
7 октября, суббота. В университет, где вступительная лекция дурака Устинова. Впрочем, он себя держал вполне прилично и только под конец распустил слюни, вдавшись в какую-то ландриновски-сладкую949 поэзию. Успех был, аплодировали и кричали весьма горячо; но н[а]пр[имер] Пиленко прочел эффектнее. Устинов был водянист и почти скучноват. Впрочем, и вообще он не мог перестать быть дураком даже по случаю вступительной лекции. — Потом второй час практических занятий, который я затянул почти на два часа, только бы раз навсегда развязаться с разговорами о делении на группы. По-видимому развязался; по крайней мере заявил, что больше об этом предмете разговаривать не буду. Приходилось осаживать нахалов, причем нашлись довольно настойчивые, так что пришлось усиленно их пробирать учтивыми оборотами речи, пока не окажутся ссаженными1 на травку со своей лошадки. В конце концов пробрал. Любопытно, что самые противные нахалы в объяснениях — это латыши. Грубость и нахальство невероятные. Жиды куда
1 Одна буква «н» в слове вставлена над строкой.


1900 год
431
лучше: тоньше; поляки даже (гнусные) — и те: все-таки тщеславие, боязнь оказаться смешным; но эти животные — подлинно, из-под немецкого кулака. Впрочем, сегодня пришлось повозиться главным образом с соотечественником. Лез напролом, стараясь добиться заявления, что и без практических занятий можно сдать экзамен отлично. Я наконец ему говорю: «Да послушайте, что же мы обходами говорим, — не лучше ли без обиняков? Вы хотите знать, можно ли при недобросовестном отношении к занятиям перейти на следующий курс? Извольте: к сожалению — да, это возможно, хотя значительно реже и гораздо меньшему числу студентов, чем думают и особенно рассказывают; скажу более того: есть такие, что умудряются и курс окончить, и диплом получить, мошеннически прошмыгивая в боковые щели; но так и выходя невеждами, как невеждами поступили; но не скрою, что с каждым годом это труднее, что это все реже удается и что, главное, наконец сами студенты понемногу развиваются, — начинают не то чтобы стыдиться невежества — этого еще нет — но по крайней мере хоть настолько, чтобы сознавать пользу и преимущества для себя самих добросовестного труда; впрочем, понемногу и стыдятся, потому что сами товарищи — будучи развитее — так пренебрежительно (и слава Богу) к ним относятся, как даже для их самолюбия нестерпимо. А затем, конечно, едва ли удастся когда-либо вполне вытравить этот дух недобросовестности».
— Подействовало, хотя и то пробовал было выворачиваться; но уже было поздно. Слушатели стали на него ужасно снисходительно и юмористически смотреть; он это спиною почувствовал и смирился. Должно быть самолюбивый и неглупый юноша, потому что и потом не отстал и все старался показать1, что он уж вовсе не такой пошляк, каким себя почувствовал в моих глазах, да и перед товарищами: до дверей со мною шел, разговаривая и расспрашивая о репетициях. Наконец на мои разъяснения говорит: «Да помилуйте, это гимназические занятия!» Пришлось опять выпороть: «Вы, — говорю, — что же под “гимназическими занятиями” разумеете? Заучиванье? Но вы что же, хотите знать, не учившись, или учиться, не заучивая? Вы полагаете, что вам уже довольно учиться, что вы теперь не учась будете все знать? Ошибаетесь, мой дорогой: вы будьте благодарны гимназии, которая вам дала все, что вы знаете, и не думайте, что ваши знания достаточны: они настолько еще недостаточны, что вы, вон, даже не поняли, что знать, не учившись, а учиться, не заучивая, нельзя! Вы полагаете, что взрослый человек от гимназиста отличается тем, что не учится? Но не тем ли отличаются и исключенные за неспособностью из гимназии? Насколько же обогнали вы их, поступив в университет? Вот погодите, на третьем курсе опомнитесь — плакать будете: и развитие-то маленькое приобретете, и поймете, что надо учиться, и себя проклянете, что по прежнему недостатку развития не учились, теряли время». — Как нарочно один из моих четвертокурсников около стоит: «Вот, — говорит, — истинная правда-то! Теперь, с государственными экзаменами, просто беда: на первых двух курсах вот так же, как эти господа, рассуждал, — а на третьем спохватился — так и то еще как надо наверстать не могу потерянного».
— Эта поддержка удивительно пришлася кстати: совсем задумался и смирился мой собеседник, — даже голову повесил и вздохнул немножко (украдкою). Положим, заниматься все-таки не станет; а все же зерно заброшено и в свое время пользу принесет. Я считаю своим первым долгом вот такие вразумления. Чем резче, тем
1 Исправлено из: показаться.


432
Дневник Б. В. Никольского
лучше. Коли я этого не скажу, никто им не скажет. Это — миссионерство в трущобы студенчества. Обыкновенно профессора пасуют перед таким нахальством; а я считаю, что не только пасовать нельзя, но прямо напротив: необходимо в тот же миг нападать, в ту же минуту доказывать, как эти господа неразвиты, и скромных и добросовестных, которым они импонируют своим нахальством и недобросовестностью, учить чувствовать себя умнее, развитей и старше (как оно и на самом деле есть, — в общем, конечно) этих господ, кажущихся им обыкновенно старшими за их смелость и бойкость. Это мне уже несколько раз удавалось. И я люблю это делать при свидетелях, чтобы сбить их с товарищеских пьедесталов. А потом уж они просто стараются хоть в моих глазах себя спасти, — с товарищами, мол, потом сладим. Но я и тут их ссаживаю до конца, — пока совсем не задумаются.
От великого князя получил одобрение моего предисловия «От издателя». Порадую Маркса в понедельник. Завтра буду докраивать и клеить «Смесь», а после обеда кончать, сколько успею, Фета. Со словарем нечего и думать: до Рождества я не могу за него взяться. Так и Волкову надо написать. А то он меня совсем сочтет за мазурика.
8 октября, воскресенье. Что-то я все похварываю: то живот, то горло, то снова живот, то голова, то сонливость... Нехорошо. Так и теперь неважно себя чувствую, хотя спал почти два часа днем. — С утра кроил «Смесь», потом был Конев (у Кати флюс на верхней губе), потом после какао я спал, потом писал рекламу о Фете для Маркса по Страхову (после ужина) и теперь, сомневаясь насчет своего живота, собираюсь спать. Наклеить «Смесь» хочу завтра утром, перед лекциею.
9 октября, понедельник. Утром обдумал лекцию и наклеил «Смесь». Лекцию читал спокойно, хотя и живо. Слушали с интересом. Разговаривал с Ивановым и Чельцовым. От Гольмстена узнал, что за экзамены деньги будут. Студенты говорили, что хотели бы, чтобы меня назначили к ним по практическим занятиям ввиду огромного наплыва желающих у Адамовича. Я не прочь получить денег и потому взялся бы, если бы Гольмстен меня предложил: ведь только в этом полугодии, да еще с середины; а деньги-то — 150 рублей. Это клад. 2 часа в неделю можно урвать.
10 октября, вторник. Читал на третьем курсе лекцию и чувствовал, что довольно интересно. Было человек 15-16. После обеда написал несколько мелких писем и в баню, где всячески блаженствовал. Сейчас буду ужинать и жду разных студентов на совещательный час. — Эти дни я все неладно себя чувствую, главным образом мучаюсь неутолимою жаждою. В день выпиваю не менее четырех бутылок сельтерской950 с невыразимым наслаждением; на лекциях во рту сохнет чуть не до боли; во сне все вижу, что пью шампанское; так как при этом во рту прескверный запах, то думаю, что дело в желудке; а так как ем вполне гигиенично, то отношу насчет кишок; и в итоге думаю в четверг себе загнать lavement proven^al1: давно не было.
— 	Семейное право я читаю несомненно с огромным успехом; а чтобы поддержать настроение, придется готовиться: потому я должен растянуть свой курс, благо он необязательный. По этим соображениям я решил немного манкировать своими лекциями. Но завтра и в понедельник буду читать; а в ту среду не буду. — Вчера увидел второе издание 1-го тома майковского Пушкина951 Старец ссылается на
1 Провансальская клизма (фр.).


1900 год
433
меня, но старается делать это по возможности покровительственным тоном; а безмолвно пользуется моими указаниями на каждом шагу. Достаточно сказать, что почти все поправки к тексту — он принял. Ну, да царство ему небесное; приходилось спасаться и хоронить концы в воду. И во всяком случае он меня сколько могло поддетое самолюбие поцитировал.
11 октября, среда. Вчера вечером были Бех П., Аптекман, Коля Оболенский и Шигорин. Всех удовлетворил. Аптекман скоро ушел, а те три сидели за чаем до 12. Беседовали о литературе. — Сегодня читал историю обручения, которая у меня плохо разработана. Следует именно показать, как оно было pactum952, как стало особым договором, как церковь сделала его формальным договором, как раздвоилась его природа на священнословное и бессвященнословное обручение, как в России бытовым путем эти формы обособились, как Петр преобразовал бес- священнословные элементы, но безразлично, т. е. и применительно к священнословному обручению, как остался пустой юридически обряд обручения (ставший возможным лишь на почве договорного обручения [а не pactum]) с церковным участием и как теперь этот обряд стал только составною частью брачного ритуала, а цивильная1 сторона вновь получила природу pactum. Я это и показывал, но все недостаточно ярко и наглядно. — Сегодня едва ли гости будут: погода ужасна.
— 	Во всяком случае прекрасно слушали студенты. А ведь еще я не дошел до самых захватывающих частей курса.
12 октября, четверг. Сегодня день удивительно удачный. Сперва практические занятия, многолюдные, оживленные, со множеством вопросов, возражений, с веселым и чутким вниманием. В лектории много разговоров о многолюдстве моей аудитории. Затем, поговорив немного с Сергеевичем, прогулялся по набережной до Николаевского моста, позавтракал, помолчал — и совершенно бодрым отправился читать
2-му курсу. Тут у меня вышел небывалый казус: я не заметил звонка и говорил все горячее. Только читаю, читаю, — пора бы уж и кончить, — а звонка все нет. Наконец у меня и материал кончается — звонка нет. Гляжу на часы — половина третьего. Батюшки, да я уж почти кончил. «Что это, — говорю, — звонка-то не было?» — Смеются: был. Ну, тут я даже сконфузился — и не мог продолжать. Еще минут пять поговорил и ушел. Но во всяком случае понял сам, что должно быть хороша была лекция, коли так смирно сидели, не шелохнувшись и только слушая. Я им говорю: «Вы бы хоть бы шикнули, что ли, напомнили бы...» — «Помилуйте, — говорят, — такая лекция!..» — Ну, это было очень приятно. — Я им противопоставлял римское право, формальное, современному, материальному, и сближал римское, акционное953 право с современным уголовным, предсказывая в будущем переворот и для уголовного права. — Сегодня же утром письмо от Винавера. Хочу после ужина отвечать; а покамест отдыхаю. — Ну, сегодня главную трудность с плеч свалил; завтра и в субботу будет уже гораздо легче. А только все-таки очень утомительно столько читать. Сил не хватает, или в обрез приходится. — Обидно мне только, что так поредела моя аудитория на втором курсе. Не знаю, наберется ли человек 25 постоянных посетителей. Правда, эти уж восторженно верные. Что делать: ни экзаменов нет — раз, ни живого непосредственного интереса в массе нет. Сравните первый курс! — Любопытно бы знать, какая у Гримма на втором курсе
1 Цивильная (лат.) — здесь: светская.
28 	Зак. 3719


434
Дневник Б. В. Никольского
аудитория. У Кремлева по-видимому нет ни одного слушателя, так как он сегодня свои два часа целиком просидел в лектории. Записавшиеся есть, но посетителей ни одного. На третьем, кажется, есть, хотя немного. — И все-таки я доволен. Я убежден, что моя аудитория будет расти: не в продолжении каждого отдельного года, но из году в год. В прошлом году восторженных у меня еще не было; а нынче есть. А в них-то все и дело.
13 октября, пятница. Лекция на втором курсе — опять удачная и интересная; читал я во всяком случае с большим увлечением. Но сегодня весь день туман такой, что на 20-30 шагов ничего ровно не видно в 12 ч[асов] дня; из-за погоды, быть может, и не так чутко слушали. Но все-таки слушали отлично. — Дома Д. И. Оболенская, при которой обедали. — После обеда пришел Вольф, с которым долго толковали. Неглупый он малый и даже, если не касаться деловых отношений, приятный, безусловно воспитанный человек. В делах, конечно, жаден, ненадежен и вообще хищник. Но я с ним и не собираюсь вступать в деловые сношения. — Ох, хорошо, что завтра суббота. Все-таки отдых; притом первые три дня в неделе у меня легкие. А всего лучше, что на следующей неделе суббота — праздник. Но с другой стороны я сильно застрял со вторым курсом. Не могу иначе: любимые мысли, хочется их изложить если не сполна, то хоть в существенном виде. — Курьезно, что жиды меня любят: между моими преданными слушателями несколько жидов. Вот уж не могу похвалиться юдофильством-то! Правда, я к ним беспристрастен, не притесняю, вежлив и любезен; но и только. Однако и этого они не могут все испытать; а ведь их так ко мне и тянет. И в жизни, и в университете я пользуюсь их доверием (поскольку они способны к доверию) и симпатиею. Стоит вспомнить, сколько жидов около меня ютилось. И в них есть много... как бы сказать? Много нравственнобезразличного, но такого, что собери это все около нравственного центра души — и было бы изумительно хорошо. Но у них хищность, жадность и животный эгоизм — единственный центр; и все эти силы остаются изнутри неосвещенными, темными силами. — Во всяком случае сегодня я кончил теорию иска; в четверг начну римскую догматику иска. Хорошо у меня эта теория вышла. До Рождества мне хотелось бы прочесть учение о праве, о факте, о норме, об иске, о лице (включая наследственное
954ч
и конкурсное право ) и начать вещное право; а весною кончить вещное и сколько можно — если можно, то все — учение о сделке, чтобы на следующий год осталось обязательственное и семейное. Но боюсь, что не поспею. Всего хуже наследственное право. Ну, а учение о лице сойдет прекрасно. Тоже учение о вещи. А вот об иске — не знаю... Сомнительное место. Но все должна искупить общая теория, т. е. нынешние четыре лекции.
14 октября, суббота. Практические занятия на первом курсе, как всегда людные, веселые, разнообразные. Нынче у меня уж не только сплотилась аудитория, но и образовалось веселое взаимное расположение. В прошлом году был интерес, была готовность работать, были аплодисменты, — но была какая-то как бы оппозиция, было как бы нежелание ввериться. А нынче есть и это: нынче меня любят, чего в прошлом году еще не было. Сегодня мне при выходе стали аплодировать, — я машу руками, шикаю, — погодите, надо еще сказать, — а они еще горячее хлопают и насилу унялись. И это весело, со смехом. В прошлом году слишком отрывочно я вел занятия, да притом и явился с ними в середине года, когда свежее внимание уже примагнитилось к другим преподавателям; а нынче я повел дело с самого начала и по-видимому стал в центре интереса. Посмотрим, что дальше будет. Во всяком


1900 год
435
случае несомненно, что сравнительно с прошлым годом моя популярность несравненно укрепилась, упрочилась и возросла. В этом году я именно чувствую, что меня полюбили. Не все, даже только некоторые; но на всяком курсе такие набираются, даже на третьем; на четвертом помогает предмет, но и там есть почитатели независимо от предмета. Но, конечно, все это только начало. Все это вырастет; но и работать для этого надо. И много, и трудно работать. Конечно, стоит. Получил отрадную повестку, что 17-го лекций не будет. Чудно. Я немедленно послал в университет объявление, что не буду читать в понедельник и в среду: итого до четверга у меня свобода для Фета; а суббота кроме того праздник. Ура. Я славно успею отдохнуть и подвинуть работу; а семейное право мне все равно приходится затягивать. Хотя больше манкировать я не желаю, так как все равно и без того затянул как раз достаточно.
16 	октября, понедельник. Вчера после обеда поехал по делу о третейском суде. Сперва Герке не застал; тогда зашел в «Нов[ое] вр[емя]», где заручился согласием Колесова. Оттуда рискнул еще раз зайти к Герке. На сей раз и застал, и был принят. Как я и предвидел, он был очень польщен моим предложением; а я воспользовался случаем обеспечить себе успех. Не знаю, что дальше будет. В телефон хотел договориться с Вольфом (между Герке и Колесовым я говорил), но разболелась голова. Домой идти не мог — взял извозчика. Ужинать не мог. Пришла Ольга. Рассказывала, как у них на курсах деву Гусеву исключали и как они по этому случаю сперва шумели, а потом поджали хвосты. Но у меня голова так разболелась, что я ушел спать и с грелкою заснул благополучно. Они с Катей долго что-то врали. У Ольги устроен кружок с рефератами по философским вопросам и она в восторге: все-то у них умные, глубокие, серьезные и пр. Словом, то, что я переживал вначале на
1-м курсе. Она только теперь до этого дошла. Катерина хоть и понимает, в чем дело, но ей тоже обидно стало — как это, вон, философиею занимаются, рефераты читают, тоже умные, глубокие, серьезные, — туда же! Я, чтобы ее утешить, сегодня утром ей и предложил читать желающим из курсисток по ольгиному предложению и выбору у нас на дому семейное право. Очень понравилась мысль, так что вероятно дело состоится. Я потому согласился, что курс готов. А если нынче пойдет, то в следующем году можно будет и публичный платный курс прочесть: от этого можно и доход получить. — Ну, затем сегодня писал кучу писем: Волкову, Мейендорфу, Мике, Вольфу, Винаверу, Грюнбергу, Малоземову, — еще кажется кому-то. Завтра утром в академию на заседание по поводу офицерского академического капитала; а потом буду корректуру Фета держать; вечером совещательный час; в среду стараюсь докончить, что можно, из Фета и обдумываю догму. В субботу крою «Смесь» и занимаюсь Фетом; в воскресенье тоже.
20 	октября, пятница. Во вторник был на молебне в академии и потом на заседании по поводу кассы. Говорил с большим успехом и был избран членом комиссии по составлению устава вместе с Бессоновым, Яроцким и Миклашевским. — Вечером у меня был Карабегов, — постоянный усердный участник моих практических занятий на 1-м курсе. Простодушный и плутоватый, бойкий, способный — и глуповатый армяшка. Но симпатичный. — В среду — что было в среду? В среду я держал корректуру Фета. Вечером были Евреинов и Зубов. Зубов и насмешил, и тронул и восхитил меня. Конечно, он полоумный; но это типично русский человек и его безумие тянется в ту сторону, откуда человечество получит экономическую истину будущего. Он враг процента и помешан на беспроцентном взаимном кредите; он


436
Дневник Б. В. Никольского
враг насилия, но не толстовец; он враг капиталистической наживы, но не социалист; он верует в победу любви и всепрощения, но (по-видимому) не христианин; он стремится к нравственным идеалам, но в экономической области; он полоумный, но неотразимо мил и привлекателен; он фанатик, но бесконечно терпимый; он русский мечтатель не от мира сего, но подъесаул Войска Донского. Как все это похоже! Точно выдумано. Точно основатель какой-нибудь народной секты. — В результате я мало спал и в четверг еле-еле читал свои лекции. На первом курсе немножко даже скучали. На втором курсе было лучше, но начал я при четырех слушателях. Оказалось, Сергеевич «раздавал» какие-то «задачи». — Вечером по уговору в Юридическое общество. Порядочно народу. Герке непрерывно жужжал, говорил, спорил, бегал, всех знакомил, всех втягивал в прения, — словом, был легендарным молодым человеком. Наглец Винавер читал доклад. Достоинство доклада — что в нем был смысл, хотя и не ахти какой. Разговоры были — убийственно-глупые. Герке назудил Карницкого и тот пригласил Гордона и меня, как теоретиков, высказаться. Мы высказались; я — бестолково, а во второй раз эффектно. В общем все было преглупо. Винавер, говорю, нестерпимый нахал; но это мне выгодно, ибо восстанов- ляет Герке, а я веду линию почтительности. Вероятно Винавер не выговорил гонорара и потому старается иметь во все стороны покровительственный вид. Впрочем, я его немного осадил; однако мало, не желая обострять отношений до поры до времени. В целом это мазурик, берущий только нахрапом и наглостью; других заручек у него нет. — Познакомился с Карницким, Цухановым, Трансэггэ (?У, Башмаковым; возобновил знакомство с Книримом, Лыкошиным; видел Гольдштейна, Гершуна, Гордона. — Сегодня лекция на 2-м курсе — интереснее вчерашней; аудитория люднее, но скудна: была сходка по поводу Гусевой. По-видимому все кончилось ничем. — Из университета в академию на панихиду по Александре III955 и за жалованьем. — Дома Ольга, бесконечно счастливая ролью, которую стала играть на курсах, благодаря моим лекциям. — После лекций беседовал с Саркисовым и с моим любимцем Орбели. Тифлис поставляет мне самых преданных слушателей.
— 	Ну, это пока все. — Да, в четверг докончил корректуру предисловий Фета и отправил в типографию. Теперь только указатели не готовы.
22 	октября, воскресенье. До обеда кроил свой урок «Смеси», после обеда спал, потом работал над указателями к Фету. Так и день прошел. — Вчера утром как-то ничего не вышло, с обедом запоздали; немного покроил «Смесь», — приехал Вольф, с которым довольно долго разговаривали. После ужина в академию, где очень симпатичное и деловое заседание нашей комиссии. Но как ни спешили, кончить удалось только к Уг второго (с 8 ч[асов] вечера — 51Л часов). Яроцкий говорит: «Ну, кто нам дома поверит, что мы с заседания об уставе заемной кассы возвращаемся в такое время?» — Вообще, повторяю, мне очень понравился дух заседания: деловой, доброжелательный, уступчивый и отзывчивый. Подашь мысль — охотно принимают; подашь возражение — беспристрастно взвешивают. — В четверг общее собрание и делу конец. — Заседание мне также и потому было приятно, что прошло много моих мыслей и все мои редакции. Под конец меня даже особо благодарили за содействие и полезные советы. Бессонов и Кузьмин-Караваев, которые ко мне
1 	Фамилия вписана на нижнем поле листа рукописи со знаком вставки. По-видимому, Никольский сомневался, правильно ли расслышал фамилию нового знакомого.


1900 год
437
всех холодней относились и как-то мне не симпатизировали, переменились по поводу вопроса о кассе. Кузьмин-Караваев предложил меня в комиссию, а Бессонов от лица комиссии благодарил. Ну, и прекрасно. — Гонорар выдадут между 3-м и 5-м ноября. Любопытно, сколько-то мне придется. Ах, только бы 1000 р[ублей] заработать! Ведь эти цифры никогда резко не колеблются; а притом у меня тенденция на повышение. Если нынче будет 1000, то в следующем году я могу надеяться осенью и на 1500. Весною цифра будет та же, что и осенью. Но если меньше 1000 р[ублей], то скверно. Уйди Гримм из секретарей, я и на 2000 в полугодие могу рассчитывать; но Гримм сел крепко. Ну, да это все пустяки. Впрочем, есть еще то соображение, что нынче 2-й курс огромный, — свыше 600 человек; а на первом кажется и 500 не наберется. А это значит, что нынче у меня менее шансов на прибавку в следующем году. Но с другой стороны первый курс у меня нынче воодушевленнее, чем в прошлом году. Второй курс меня совсем выдал. Постепенно все рассеялись. Не говорю о чужих, — но даже Россиневич, Давидович, Квашневский, Штакельберг, — все перестали ходить. Орбели, Керсновский, Бех, Калакуцкий, Волков и несколько неизвестных по имени — ходят. Обидно все-таки. Но ничего не поделаете. — Вчера на заседании узнал у Яроцкого, что в лицее плотят за годовой час 350 доктору и 250 прочим. Римское право стало быть = 1250 и 1750, а гражданское 1500 и 2100 р[ублей]. Отсюда вывод, что надо скорее становиться доктором.
23 	октября, понедельник. Лекция в университете, горячая, но неудачная. Я переменил свою конструкцию поворота1 свадебных издержек в случае отказа от брака, но не переделал конспекта. Condictio sine causa956 у меня и остается невыясненною. А такие штуки трудно импровизировать. Кое-что я и напутал. После лекции подошел и заговорил Лопатин — оказывается, романист и хочет остаться при университете. Очень умно и дельно говорил и сделал мне замечания на мои ошибки — безусловно правильно. Показался мне умным и серьезным, хотя не блестящим. Я был очень рад знакомству и пригласил его к себе. Любопытно, что интересуется семейным правом. Эк нас! Распопов, Ефимов, Лопатин, я, — все по семейному римскому праву; да и Петражицкого лучшая работа — о приданом. Русских монографий всего больше по семейному римскому праву: Казанцев957, Загурский958, Ефимов959, Азаревич960 — Зашел к Колесову и заказал теплое пальто Суоминнену. — Получил нелепую третейскую запись Винавера. Завтра надо ее переделать и послать Вольфу.
25 	октября, среда. Вчера лекция на 3-м курсе, ничуть не более увлекательная, чем обыкновенно, а между тем очень увлекшая и занявшая аудиторию. Правда, я читал очень горячо и живо. — Дома Мика с дочкою. Рассказ о ее встрече с матерью у Кавтарадзе. Всего тяжелее впечатление оттого, что Мика уверена, что она была в этой встрече tr6s chic11 (так ей муж сказал). Даже Сигма — и тот не счел себя chic. Ну, черт с нею. — После обеда был в бане. К ужину зашла Ольга, страшно волнующаяся по поводу предстоящих лекций. Она, кажется, хочет, чтобы я потолковал с их светилами и выяснилось, кто устоит в неравном споре. Очень забавно. Катерина же скрывает волнение, но страшно боится, как бы не оконфузиться перед учеными девами и с успехом оказаться старшею между ними. Впрочем, это всего больше скрывается от меня. Мне показывается только равнодушие. Впрочем, разговоры имеют
I Исправлено из: и поворот.
II Весьма приятной (фр.)*


438
Дневник Б. В. Никольского
боевой «охранительный» тон, так как девы ожидаются самые радикальные. — Вечером Коля Оболенский с Шигориным. Болтали очень дружелюбно. Трусят экзаменов до одурения. — Сегодня лекция на четвертом курсе, опять прослушанная с величайшим интересом.
26 октября, четверг. Вчера ничего не успел сделать толком. Дома была у нас Танька, потом ненадолго Мейендорф, а также и Ольга, — но ту я даже не видал. Завтра открытие лавочки. — Сегодня трудный день, — четыре лекции, к которым я, впрочем, хорошо подготовился и читал исправно. Так, — ничего особенного; но прилично. — После обеда спал 1Уг часа и на заседание в академию. Заседание совершенно пустое по содержанию; только то, что внес 5 р[ублей] безвозвратно. Еще то хорошо, что отпустили в 10 ч[асов] — это гуманно. — На 1-м курсе мне удалось закончить сегодня 1-ю таблицу; в субботу начну 2-ю. Завтра хотел бы кончить исковую давность961, в четверг мечтал бы окончить процесс и в пятницу начать учение о лице. — Получено оглавление 2-го тома Фета. Господи, неужели кончается эта работа? А ведь кончается и вправду. — Сегодня в лектории Жданов сообщил мне об издании Академиею постоянного пушкинского сборника962 и пригласил участвовать. Я был чрезвычайно доволен. У меня материалов нет, но сыскаться всегда могут. — Говорил после лекции с Орбели. Большое, в сущности, влияние имеет Петражицкий на студентов, и влияние в научном отношении полезное. Взгляды его смесь серьезной мысли с нахальною чепухою, но учащийся все-таки схватывает главным образом серьезное настроение. Как я понял и в самом начале: хорошее в нем преобладает, а дрянное он по трусости прячет. Он вполне по плечу всему нашему полуневежественному сифилису мозгов: он именно человек полупросвещен- ной сволочи. Он в своем роде Петенька Струве, только умней и даровитей. Он Моисей этой челяди.
28 	октября, суббота. Вчера успел с шиком закончить исковую давность; но раньше пятницы мне процесса не кончить. Пообедав, обдумал предстоящую лекцию. К ужину прибыли Ольга с Антоновой, — девы-учредительницы. Взволнованные, беспокойные, — просто беда. К 7-ми часам довольно аккуратно кроме двух, которые опоздали более чем на 1Л часа, прибыла вся братия. Конечно, стеснялись, робели, жались в кучу, а то от конфуза развязничали и все волновались. Постепенно обошлись: моя спокойная уверенность подействовала прекрасно, лекции страшно заинтересовали, а кроме того я их как можно больше предоставлял себе самим. В результате все сразу освоились и уж в понедельник, я уверен, все пойдет как по маслу. Напоили всех чаем, накормили бутербродами и отпустили. Но я очень устал, ибо читал
2 	натуральных (а не академических) часа. Легли около 12, сегодня разбудили рано. В итоге страшно разболелась голова. Я через силу прочел 2 ч[аса] практических занятий, да и то 2-й кончил за 10 мин[ут] до звонка от усталости. Дома поспал Уг ч[аса], пообедал и только после обеда отлежался. Но заниматься уж не могу.
— 	Ученые девы пока еще не оставили никакого впечатления, кроме только восторженно разгорающегося внимания; но и его я знаю; а в отдельности я ни с кем еще познакомиться не успел. — Ольга волновалась до смешного; Катерина сразу почувствовала себя на высоте положения, подхватила мой тон, всех, кого могла, приручила и осталась очень довольна. — Запомнил я — не считая Жуковской и Антоновой — Кричевскую, Рындину, Полубояринову, Депрейс, Пятницкую, Секачеву, — а затем помню лица и имена, но не помню, которое имя к которому лицу относится. В общем серо. Это то же, что наши студенты. Только добродушия


1900 год
439
больше и веселья; хотя последнее приписываю своему тону, потому что вначале ужасно серьезничали.
31 	октября, вторник. В воскресенье кроил «Смесь», а вечером была Ольга. От нее узнал кое-что о впечатлении от моих лекций и в точности ознакомился поимянно с учеными девами. В понедельник читал лекцию в университете в несколько малолюдной аудитории, а вечером дома девицам. Нынче, конечно, они уж совсем освоились и развернулись. Явилось две новых — Жилинская и Громова. За чаем много говорили, я давал много разъяснений. Было очень мило. — Сегодня с большим впечатлением читал на 3-м курсе: вступление к учению о найме. Очень заинтересовались. — Дома наконец был в состоянии заготовить свой проект третейской записи и отослать его Вольфу. Вечером был Унтелов. Очень неглупый и симпатичный юноша. Курьезно, что тоже тифлисец. Везет мне, однако, на кавказцев.
1 	ноября, среда. Лекция о метрических записях — обыкновенная. После лекции еще один князь явился за темою — Гагарин. Чуть ли это не становится признаком хорошего тона — писать сочинение у меня. Урусов, Коля, Львовы, Гагарин. Ну, Бог с ними. С лекции зашел за деньгами, где меня ждал прискорбный вычет в 7 р[ублей] 50 коп[еек] на суворинскую стипендию по поводу предстоящего юбилея «Нового времени»963 Затем у Суоминнена примерял новое зимнее пальто и домой, где меня ждал Вольф. Столковались о подробностях и завтра, на докладе Башмакова, надеюсь окончательно сговориться с Герке и Винавером. Но опять непомерно трудный день. Впрочем, я с доклада постараюсь удрать. Вообще, горячее пошло нынче время. Ох, скорее бы кончалось полугодие с судом и Фетом. Все-таки я лучше сосредоточусь весною на лекциях. Да во всяком случае больше половины полугодия уже прошло: и то слава Богу. — Ведь не поверите, до чего меня Фет тяготит: из-за него у меня нет ни одного не отравленного досуга. Правда, впрочем, остается еще кошмар — словарь. Ну, да с ним постараюсь на Рождестве хоть отчасти разделаться. И вот с нового года настает мое блаженство: ничего, кроме лекций, экзаменов и летом — диссертации. Аминь.
3 	ноября, пятница. Вчера читал лекции ординарно. На 1-м курсе скучали, на
2-м слушали без оживления. Поговорил с Платоновым касательно курса о Фете, получил ответ благоприятный и сегодня подал прошение для голосования на факультете. Дома пообедали с Ольгою, которая рассказывала о впечатлениях. Девы видимо волнуются, что мое гнусное реакционерство не только интересно, не только увлекательно, но и неуязвимо, — по крайней мере для них: ни сучка, ни задоринки. Но интерес идет crescendo1. Уж Платонов слышал о наших собраниях и слышал, что девы в восторге. Словом, «пошли звоны по городу»964. — После обеда был Конев. Его шурина таки приняли в университет и теперь Конев, по крайней мере его квартира, «гремит моею славой». По мнению студентов, я занял первое место, далеко обогнав Сергеевича. Т. е. студентов Конева. Он говорит, что они просто влюблены в меня и благоговеют во всю мочь. — Вечером на заседание Юридического общества, чтобы повидать Герке и Винавера. Герке не был. Поговорив с Винавером, я удрал с первых слов доклада. Написал Герке. — Сегодня утром обдумал толково лекцию (мысли о приговоре) и прочел ее менее интересно, чем ожидал. Пообедав дома, к Герке. Все улажено, в понедельник я подпишу запись и в четверг, если ничего
1 По возрастающей (итал.).


440
Дневник Б. В. Никольского
не случится, первое заседание на дому у Герке. Еще заходил в магазины Вольфа и «Нов[ого] вр[емени]». — Не сегодня-завтра выдадут гонорар. Сколько-то мне придется? Возможно, что 600, а возможно и 1200. Нынешняя раздача многое предрешит. У Гримма вид недовольный при виде меня. — В ответ на запрос декана подал заявление о чтении мною необязательно сем[ейного] и наследственного] права. Он поднял разговор о ненормальности того положения, что я необязательно и бесплатно читаю обязательный курс. Я ему жаловался на несправедливость. О том же был разговор с Сергеевичем. Все мне очень сочувствуют; но черта ли в сочувствии? Впрочем, посмотрим. Не худо бы заключить союз с Жижиленкой и Фойницким. Вообще, следовало бы с этим как-нибудь устроиться.
4 	ноября, суббота. Практические занятия. Идти-то идут, но чувствуется некоторое охлаждение. Камчатка поредела. Впрочем, 16-го я и кончаю, — т. е. 18-го. И пора. Хорошенького понемножку. — Сегодня мне удар. Гонорару я получил (первую половину, ибо еще в январе дополнительная выдача) 281 р[убль] 16 коп[еек], причем на студентов вычли у меня 14 р[ублей]. Итого 267 р[ублей] 16 коп[еек]. Это значит, что за полугодие я получу 400 р[ублей], т. е. за весь год — 800 р[ублей]. Это очень плохо. Это только-только на прибавку Кате по 50 р[ублей] в месяц на хозяйство и на уплату Вольфу обещанного. Во всяком случае это значит, что на меня записалось на 3 курсах (II, III и IV) немного более 100 человек, — по 50 на курс, приблизительно. Я сегодня видел запись Саркисова: ходит ко мне, а записался на Гримма. Вот что значит секретарь факультета! Любопытно впрочем, что на Кремлева записалось больше народу, чем на меня. Это уж совсем удивительно. Однако, я не унываю: надо надеяться, что в следующем году мне останутся верны записавшиеся нынче на 2-м курсе, а 1-й курс даст более обильную жатву, чем нынешний 2-й: это, конечно, улучшит дело. Но это еще в будущем; а покамест — грустно... Совсем грустно. Надо хоть портному заплатить; да и «Нов[ому] вр[емени]» хоть что-нибудь, да в академии взнос 25 р[ублей] обещан, да будет в ней же вычет, да в «Нов[ом] вр[емени]» тоже вычет на стипендию. Ужасно. — Впрочем, другие конкурирующие доценты в еще более грустном положении. У кого 2 р[убля], у кого 8 р[ублей], у кого 14, — у всех меньше 100 р[ублей], кроме, конечно, Грибовского, Кремлева, Яроцкого и т. п.
7 	ноября, вторник. В воскресенье был на диспуте Перца, считая себя косвенно уже принадлежащим к филологическому факультету. Диспут бесцветный и жалкий. Удивительно бессловесны эти словесники. — Потом был у Сувориных, поздравлял. Там какие-то подозрительные молодые люди. — Дома был нездоров и дело кончилось рвотой. — В понедельник кончил о раскольничьих браках, а вечером читал ученым девам. Разговоры были оживленнее, чем когда-либо. Особенно мне нравится милая Краснопольская. Удивительно милая девушка. Впрочем, теперь я говорил уже со всеми, кроме только Рындиной. — Сегодня читал свои лекции на 3-м курсе. Очень пустынно. Не было даже завсегдатаев. Кончил наем. Теперь два праздника, — перерыв до 28-го. Завтра необходимо кончать «Смесь»: в воскресенье и понедельник не успел по нездоровью и из-за диспута. Да и 19-го диспут, — Жижиленко. — Во- лодька сегодня стал произносить Ш и Ч. Теперь только Р и твердое Л остаются.
— 	Да, еще в понедельник платил по условию Вольфу и подписывал третейскую запись. В четверг, если ничего не случится, заседание. — Суворин, когда я у него был, вызвался быть экспертом. Чего доброго — и правда согласится? Я его предложу в четверг. — Я очень доволен, что удалось осадить наглеца Винавера и осадить


1900 год
441
с тем холодным и вежливым видом, который в таких случаях всего действительнее. Теперь, надеюсь, он остережется. Если же (возможно) все-таки нет, то урок придется повторить. Для этого надо ему предоставить резвиться по желанию и, выбрав момент, вдруг хватить под пятую пуговицу965 Первый опыт вполне удался.
— 	Я все-таки устаю с этими лекциями. Хорошо, что весеннее полугодие такое краткое. — Но плохо, что так не вышло с гонораром. Совсем плохо. А весеннее полугодие даст никак не больше осеннего, скорее меньше. До следующего года прироста нечего ждать. Ой, надо с диссертациею торопиться! — Очень рад, что сегодня на совещательный час никто из студентов не явился: это кажется первый свободный вторник.
8 	ноября, среда. После обеда, к которому явилась Ольга, в университет. Там, оказывается, молебен о здравии государя императора966 Я заявил студентам, что и на молебен пойду, и лекцию читать буду. Так и сделал: и был на молебне, и читал лекцию. Ивановский и Гримм удивительно неприлично вели себя: разговаривали, смеялись, — закладывали руки за спину, — вообще, были до крайности неприличны. Особенно такое нахальство нестерпимо в иноверце. Преподлое племя — «ученые». — Лекцию читал о скопцах, старцах и пр. Интерес был захватывающий. Теперь и вообще наступают самые интересные лекции. — С лекции пошел по делам, — на Дворцовом мосту обогнал великого князя: идет пешком домой из Главного управления военно-учебных заведений967 Раскланялись. — Купил грен- делену, примерял пальто, подписывал третейскую запись и домой, где конечно жены нет, все опоздало, ни за что невозможно взяться и прочие прелести бабьей аккуратности.
10 	ноября, пятница. В среду вечером был и долго сидел Евреинов. Мочалка. Но он и умный, и симпатичный. Т. е. не то, что умный, а здраво размышляет и размышляет сам. Пишет все на медаль. Как и Унтелов, упустил вовсе из виду legatum per vindicationem: непосредственное вещное право легатара968! — Вчера четыре лекции, что, вообще, очень утомительно. Прочел однако же. На 2-м курсе начал учение о лице (2-й час) и очень заинтересовал аудиторию. Тот же интерес сохранился и сегодня. — После обеда все еще был не в порядке, хотя и прилег отдохнуть. Заснуть однакоже не мог. Поехал на заседание к Герке. Заседание в сущности пустое. Герке зудел, Винавер резвился, Дягилев разнообразно соблюдал педерастическую элегантность, Вольф жался и мялся, я присматривался и закидывал петли, зондируя всесторонне почву. Все свои аргументы я берегу для последних заседаний, а пока только знакомлюсь с делом и аргументациею Дягилева. Аргументации там нет. Там только милая беспомощность педераста, существа слабого и малосильного, хотя предприимчивого. Сидели почти 3 Уг часа. Мое утомление достигло крайнего предела и вторично выразилось тяжелою, смутною бессонницею. Я забывался ночью, но не спал. Голова была как-то угнетена, хотя не болела. Сон прикасался ко мне, но все реял, все реял, не вспархивая, но все потихоньку подымаясь, все покидая мое сознание. Неприятное состояние. Утром встал слабый, вялый, хотя и с ясными мыслями. Прочел свои две лекции через силу, хотя предмет любимый и читал я хорошо, непреодолимо захватывая мысль аудитории в поток моей диалектики. Но говорить было трудно. Даже на пути в университет я все боялся, не сделалось бы у меня прилива крови к голове. Одначе, обошлось. Теперь ничего не буду делать. Надо и отдохнуть. «Смесь»-то крайний срок; но не могу. Завтра. Счастье мое, что предстоит несколько праздников. Правда, на легкие дни; но и то спасибо.


442
Дневник Б. В. Никольского
Роздых необходим, тем более, что рождественский отдых для меня будет очень кратким: в академии начало с 7-го января: т. е. с 20-го декабря у меня всего 18 дней.
11 	ноября, суббота. До сих пор еще не могу толком оправиться от усталости за четверг и потому и сегодня день, т. е. вечер, провожу праздно. Утром корректуры от великого князя. Два часа практических занятий — так себе, ни вяло, ни бойко. Посмотрим, как-то пойдут мои «репетиции». Студенты ожидают их с интересом, составляют хвост и другой хвост дополнительный, читают Ефимова, — словом, оживленно занимаются. Меня это радует. Эта жизнь внесена мною, только мною. На экзаменах скажутся и плоды моих практических занятий, — надеюсь, гораздо более зрелые, чем в прошлом году. Не знаю, словом, как дальше, но пока я вполне доволен ходом занятий. — Платонов сообщил, что по вчерашнему голосованию на факультете я принят в доценты русской словесности. В четверг надо будет условиться о дне и часе. — Дома обедал, спал и внимательно читал диссертацию Перца. Дурак он и бездарность оглашенная. Упорства много, бездна материалов, но полное отсутствие плана в собирании, полное бессилие что-либо в материалах осветить одной идеею. Какие-то случайные обрывки, — где густо, а где пусто; какие-то заметки старьевщика вроде: «А то вот еще какие попадаются факты» и т. д. Это библиотечная крыса и только. Ну, и на здоровье.
14 	ноября, вторник. В воскресенье к обеду явился Игорь, не знаю хорошенько, с какою целью, и просидел довольно долго, помешав составлять «Смесь». После ужина поехал на свадьбу Настасьи Сувориной. Свадьба нарядная, модная, блестящая. Дурново и Хилков, много разных генералов. Жених очень изящен и красив, невеста имела какой-то затравленный вид. Под венцом держали себя хамски, хоть и от волнения. Шампанское плохое, конфеты отчаянные. Со стороны невесты были artes liberales1. Дамы жениха были скромны, но изящны; дамы невесты были роскошны по туалетам, но халды и хамки. Не говорю уж об Анне Ивановне969 Во время поздравлений я нечаянно разбил бокал с шампанским. Все зашевелились: «На счастье!»
— Вчера докончил и отправил «Смесь», читал лекцию, был в магазине «Н[ового] в[ремени]», у портного, купил угощение ученым девам. Ужинала у нас Краснопольская с Ольгою. Лекция была интересная, хотя, конечно, более сухая, чем прежние. За чаем преглупый разговор о земских начальниках; Полубояринова из кожи лезла, чтобы отличиться, но я остался бесчувствен, как камень. — Сегодня утром узнал
о 	смерти К. А. Куманина и в 3 ч[аса] на панихиду. Грустное чувство. Лежит, красавец, спокойный и благородный, — лицо белое, красивые волосы чуть поседели, выражение тихое и величавое... Не знаю, случайно ли, пел мужской хор с одним только тенором. Удивительно художественная мысль. Так шел этот хор к его мужественной красоте. Завтра похороны. Мне хочется быть и сказать поминальную речь. Она у меня выйдет от души, тем более, что все Куманины будут ею довольны и тронуты, и тем более, что кроме меня там говорить некому. Конечно, все зависит от минуты. Может быть, и промолчу. Но мне хочется принести ему эту дань слова.
— Сегодня вечером будут студенты и кажется много соберется. — Умер Куманин от брюшного тифа, кончившегося заражением крови: не остерегся в еде после молочного лечения. — Жаль и Наташу, и тетю Надю, и Левушку, и Юрия, — всех жаль.
1 Свободные искусства (лат.).


1900 год
443
15 ноября, среда. Вчера вечером были Гагарин, Аптекман, Карабегов, Лопатин. Последний рано ушел и почти ничего не говорил, как и Карабегов. Беседа шла между Гагариным, Аптекманом и мною. Кончилось Хомяковым и Фетом. Засиделись до Уг второго; а я и без того был утомлен. Сегодня проспал и так и не попал на похороны. Мне это очень неприятно. Но делать нечего, тем более, что мосты разведены и ледоход. Позавтракав у Лейнера, прочел лекцию. Слушали с интересом, но читал я плохо. Я чувствую себя утомленным. Оживления не хватает на лекциях. Мысли есть, слово есть, но вялость одолевает. Кое-как дотяну остающийся месяц, — но тяжеленько. Хорошо, что весна у нас коротенькая: а то бы просто смерть была970
— 	Вечером жду, хотя ждать некого, гостей. Но мне теперь не до гостей. Мне нужен отдых, полный и серьезный отдых. А какой тут отдых! Скверно. Конечно, я не унываю. — Сегодня же произвел репетицию студенту Комаровскому (не графу). Стоило тройки; я уж так и быть, для начала, поставил четверку. Надо построже. Ну, да покамест не беда.
16 ноября, четверг. Практические занятия прошли бледно, хотя людно; догма прошла не худо, хотя довольно безлюдно. Мосты разведены, так студентов значительно поубавилось. Обидно мне, что я многого не записываю. На ходу мне мысли приходят, и мысли хорошие; но не записываются. А привести в порядок систему права, пока не записан весь курс, невозможно, особенно такую систему, как моя, — полное претворение всего гражданского права во всех его отделах. 2-му курсу я хорошо и интересно читаю; но это в сущности скорей очерки, чем действительная система. Еще бездна работы. Цельной системы ранее лет шести-семи ни за что у меня не получится. Я считаю так, что нынче летом и в следующие каникулы буду писать и кончать диссертацию; стало быть только летом 1903 года отдохну, — впервые через 10 лет. С осени начну готовить конспекты догмы, а летом 1904 года их понемногу обработывать. Главная трудность — учение о факте. Этот отдел придется создать из ничего. Тут две темы: 1, случайность и 2, причинная связь. Со случайностью неразрывно связан риск 71 и весь вопрос об ответственности. Я ведь одно время думал о монографии «Случайность в праве».
17 ноября, пятница. Читал свои лекции о лице, которые несомненно чрезвычайно интересуют и собирают мне несколько более людную аудиторию. Не густо, это правда; но все-таки собирается кое-кто. Сегодня совсем закончил общее учение
о 	лице и начал о дееспособности, хоть у меня этот вопрос и неясен. Дома после обеда поспал часок и отправился в баню, где радикально парился. С каждым разом я требую все более высокой температуры и от детских опытов перехожу ко все более серьезным испытаниям. Удивительно возрождающее действие. Смело говорю, что если бы не соматоз972 и не полок, то я бы надорвался за нынешнее полугодие. Но соматоз меня поддерживает, а баня возрождает. И чем я сильней устану, тем больше пару хочется. Прежде меня баныцики парили покровительственно, а теперь сочувственно, причем сегодня я подметил даже оттенок уважения (как Максимыч у Пушкина: «По всему видно, что персона знатная»973). — За последнее время мне все чаще приходится убеждаться в росте моей известности. Везде говорят о моем успехе и моей популярности, о восторженном, будто бы, отношении студентов. Посмотрим. Гонорар пока еще не показывает особенного восторга. Идеальная же сторона есть: есть преданные слушатели. Изотов, Орбели, Волков (этот неровно), Бех, Путрамент, еще несколько человек незнакомых по имени на 2-м курсе и несколько на 3-м. Отбывателей повинности у меня не может быть: они все у Гримма.


444
Дневник Б. В. Никольского
18 ноября, суббота. Последняя лекция практических занятий, вся прошедшая в разговорах по поводу учебника Ефимова. В четверг начинаются репетиции. Блаженная нынче неделя: два праздника, оба подряд. Правда, и они у меня отравлены; да ничего не поделаете. — Сегодня Яроцкий услыхал, что я буду читать на историко-филологическом факультете. Пойдут звоны по городу. Надо еще будет пустить своевременно в «Нов[ом] вр[емени]» entrefilet1. Особенного успеха быть не может; но для меня вопрос, — читать или не читать вступительную лекцию? В интересах курса — читать; но я еще не решил окончательно. — Я имею полное право думать, что мой курс — великое торжество Фета. Такой чести — специального курса — еще не удостоился ни один поэт. Не то важно, сколько слушателей будет, а то важно, что прочитан университетский курс. — Меня очень занимает мой курс догмы, особенно же моя система. То, что издали было мною намечено, теперь начинает выясняться и не все вдруг. Н[а]пр[имер] давность я уже собственно прочел, но еще не совсем ее одолел теоретически. Во всяком случае я чувствую, что мною создана крупная юридическая концепция в виде цивильной системы. Еще работы много, и не мне одному; но есть огромный захват, есть план. Ведь я вообще силен в целом, а не в частностях: это Чичерин правильно почувствовал даже на моих стихотворениях. Я силен там, где нужно циклопически ворочать идеями. Я не ювелир. И мне думается, что таково и должно быть «новое слово» русского ума. Надо всю науку права захватить в одну мысль. И я думаю, что мне это удалось. Мое понятие права, мое учение о воле в юридическом смысле, о лице, о вещи,
о 	действии, о власти (юридический долг) — все это одна мысль, но зато сводящая к единству все разнообразие правовых явлений, все отрасли правоведения. Одолев понятия власти, представительства, договора и трехстороннего договора (семья, государство, юридическое лицо), я одолел все науки права. Только уголовное право как-то не поддается моему анализу. — Ив чем главная сущность моей идеи? В ее философичности. Философия — душа моего правоведения. А история и живой народ — его тело и заповедь.
19 ноября, воскресенье. Только что вернулся с диспута Жижиленки. Очень симпатичны у нас все уголовные диспуты. Надо отдать справедливость Фойницкому, что это его заслуга. В остальном диспут был оживленный, но бессодержательный. Возражали еще Слиозберг, Боровитинов и Грибовский. Все это было вяло и утомительно. Существенны, хотя мелочны, были только возражения Сергеевского, очень насмешившего всех своими мелочами. Но н[а]пр[имер] диспут Розина был куда содержательнее. Возражал Жижиленко в высшей степени бледно. Вообще было скучно, но симпатично. Забавное соединение; но уверяю, что было именно так. Народу было маловато, — т. е. для юридического диспута: неполный актовый зал со множеством свободных мест; почти одни студенты; очень мало дам и ученых дев. Никого знакомых.
20 ноября, понедельник. Читал лекцию ординарно, как и быть должно; а вчера весь вечер проспал. Теперь будут ученые девы. — Много мыслей у меня, да не успеваю не только записывать, а даже конспективно набрасывать. Обидно. А ничего не поделаете. Пока я не доктор, у меня все прекарно974
1 Заметка, краткое газетное сообщение (фр.).


1900 год
445
21 ноября, вторник. Вчера лекция ученым девам. Ужинали Ольга с Антоновой. На курсах какие-то ссоры и штабные переругались не на живот, а на смерть с Пятницкой и отчасти Краснопольской. Поручили Антоновой передать мне, что на чай они оставаться не будут ввиду обострившихся отношений и невозможности вести общий разговор с одной из присутствующих. Я поручил сказать, что ответ мой был: «Мне нет никакого дела до отношений слушающих мои лекции между собой; у меня в доме могут быть только мои гости и я не допускаю мысли, чтобы кто-нибудь из моих гостей мог у меня видеть в ком-либо другом кого бы то ни было, кроме моего гостя; так что переданного мне Антоновой я ни в каком отношении не могу принять и не принимаю к сведению». Но вообще привычная нигилистическая замашка: шпионство и стремление подгадить тем, кого не одолеть в открытом и честном споре. Ввиду этого я был особенно внимателен к Пятницкой и Краснопольской. Впрочем, Полубояринова, Громова и Жилинская вовсе не пришли, а Сека- чева и Трутовская не остались чай пить. Я остался к этому совершенно равнодушен. Но какие глупые девчонки! Впрочем, они страшно злятся, что не могут меня слушать; я в этом убежден; и если перестанут бывать, то это будет только хара-кири. — Устал я, при всем том, отчаянно; сегодня ночью просыпался с тяжелою головой и засыпал с тяжелыми снами. Сердце билось, было страшно, — а во сне я в нарядных залах среди множества гостей обедал, пил шампанское и летал по воздуху, а меня все хищно старались поймать. Ждали ведьму, которая как Вий должна была меня увидать975 Двери были заперты. Вдали слышалась буря, в которой приближалась баба-яга. А я был весь светлый, золотистый, невидимый, легкий, — сердце замирало, я ждал исхода, — но мне было так жаль себя, так тяжело, — у меня все поникала голова, такая тяжелая на моем воздушном теле, и я невольно глядел вниз, откуда пьяная толпа так и пожирала меня пьяными глазами, так и тянулась за мною жадными пьяными руками. — Постепенно я стряхнул с себя этот сон и заснул уже спокойно; однако решил сегодня и завтра отдыхать. И точно, мне отдых необходим. Сегодня ровно ничего не делаю весь день; полчаса гулял с Володюшкой.
22 ноября, среда. Вчера вечером были Орбели и Карабегов, сидевшие до 2 ч[асов] ночи. Разговор был очень для меня интересный, — мы с Орбели толковали о моих теориях пандектного права976 — Сегодня после обеда был с визитом у J1. И. Ш., где ничего нового, и у родителей, где тоже ничего нового. На обратном пути зашел к Вольфу настрочить его на завтрашнее заседание. Вечером был Мейендорф, рано ушедший, хотя в итоге из-за его посещения я так и не подготовился на завтра. Ну, да не беда: как-нибудь обойдусь. Все-таки за эти дни я не то чтобы отдохнул, а все- таки дух перевел. И много было мыслей. Но мне отдых необходим. Я жду — не дождусь Рождества. Вздохну — увы, ненадолго: потом снова лямка, да еще даже и тяжелее, чем теперь; но все-таки большая часть года будет сброшена с плеч. Осеннее полугодие относится к весеннему приблизительно как 55 к 48, если взять произведение часов на продолжительность занятий. Но главное то, что у меня вечера и воскресенья будут свободней; а кроме того будет масляница, да еще в самом начале февраля. Всего будем читать лекции в университете 8 недель и 2 дня, а в академии
10 	недель и 5 дней. Вместо 192 часов лекций осени придется прочесть 150 часов лекций весной. Интенсивность утомления будет весной абсолютно выше осени во столько, во сколько 55 > 48, а относительно — еще выше; но и разница та, что весною будет сперва crescendo, а потом отпадут ученые девы. Учение о браке и разводе


446
Дневник Б. В. Никольского
я собираюсь им кончить до Рождества, а в новом году все учение о семейной власти пройти в четырех собраниях.
24 	ноября, пятница. Вчера первая репетиция на 1-м курсе. Спросил 11 человек. Отвечали старательно, но неважно. Лучше других — Квашнин-Самарин и Буко- вецкий. Но удивительно, как им трудно даются такие пустяки. Особенно это заметно на самых старательных. — Затем, плохо передохнув, читал на 2-м курсе. Чувствовал себя очень бодрым и даже на второй час мало устал. Спрашивать-то (даже без перерыва) легче, чем говорить. — На 2-м курсе я очень хорошие читаю вещи, но курс у меня мало продуман, — конечно, было бы удивительно, если бы экспромт оказался продуманным. — Домой, где пообедал, подремал и отправился к Герке. Сперва купил Кате на сегодня шоколаду, был у Суоминнена, зашел к Колесову в «Нов[ое] вр[емя]». И вот на заседание, куда явился первым. Экспертов явилось к величайшему сожалению только двое, — Фельтен и Мамонтов: Девриен захворал. Мамонтов был предвзятым экспертом в пользу Дягилева; Фельтен был между двух огней. Их решение с одной стороны нелепо, с другой — беспристрастно в пределах возможного: они оценили «Мир искусства» в 35% с номинальной цены. Конечно, это оценка нелепая; но беспристрастная. Цифра убытков у них выходит 4550. Но это без комиссионного процента, о чем еще придется возбудить речь. Тогда выходит что же: сперва 6500, потом 4500, потом 3500; потом мы выясним и дальше, до 2450, а со скидкой и до 1600 р[ублей]. А затем еще один шаг — и Вольфовская 1000 р[ублей] вступит во все свои права. Но вообще впереди еще тьма дела. Герке уже недоволен, что впутался в такую кляузу. Но я очень доволен вчерашним вечером: я прижал и одолел Винавера, как он ни злился, и вообще выказал такое упорство, что он по-видимому пойдет на уступки. А между тем еще впереди самые лучшие мои аргументы. Собственно только техническая сторона и сомнительна; юридическая во всяком случае в пользу Вольфа, а нравственная стоит в тесной связи с юридической. В целом я очень доволен вчерашним днем. На первый взгляд экспертиза неблагоприятна Вольфам, но по существу она менее неблагоприятна, чем кажется; а главное, что Винавер никак не ожидал во мне встретить того упорного и опасного противника, какого начинает разглядывать. Уже те щелчки, которые я ему неукоснительно задаю в безупречно вежливой форме, деморализуют его каждый раз; уже тот холодный отпор, который неизменно встречает его нахальство, ему совсем непривычен: наглость удачлива только там, где нет уверенности; а тут еще моя внезапная для него деловитость, которую он во мне разглядел, и упорство, и находчивая твердость до конца, и присутствие духа (несмотря на усталость, я до конца был бодрее всех из состава суда)! Он чувствует все время перевес на моей стороне и кроме того догадывается — начинает — что еще я не отходил козырей, что я только раз козырнул, и эффектно, и притом с непонятною для него целью. Всего больше его сбивает, что я уступаю все время, но в то же время непрерывно атакую. Не трачу сил, уклоняюсь от борьбы, не стесняясь отступать, но там, где за что- нибудь ухватился, свое беру. Впрочем, экспертиза еще не кончена: слово за Дев- риеном. — Удивительно, что я был более возбужден, чем утомлен. Я эти дни много принял соматозу. — От Герке к 1 ч[асу] ночи пришел домой, поужинал, лег — но не мог заснуть до 5 с лишком утра, а встал уже в 9 (проснулся раньше). Ночью был очень взволнован, — точно чаю напился. — Сегодня гости: Оболенский Коля, Игорь, мать, Танька, Ольга с Антоновой. В университет я не пошел, опасаясь нервов: ночь не спал после утомления, — вдруг прилив крови сделается! Это первый


1900 год
447
существенный произвольный пропуск лекции с начала моей доцентуры. — Завтра снова репетиции, так что устану мало. Большое счастье, что теперь у меня четверги полегчали.
26 	ноября, воскресенье. Ну, в субботу прочел о внезапной смерти Коломнина. Жаль. Хороший, умный и привлекательный человек. Во всяком случае это удар Суворину. — В университете было волнение по поводу истории с «Контрабандистами»977; в 12 ч[асов] была сходка. Однако я ровно в 12 ч[асов] 20 мин[ут] отправился в аудиторию и спокойно производил репетицию, хотя было довольно безлюдно, — человек 25. Так как перерыва я не делал, то в университете ничего не узнал. Вечером говорили, что на сходке вышла драка и жидовствующие потерпели поражение. Вполне естественно. Я не думаю, чтобы могло выйти что-нибудь серьезное: слишком нелепо, чисто по-жидовски затеянный скандал. — Из университета зашел за свечками и домой, где к концу обеда Ольга с Антоновой за «Сынами Израиля» из «Исторического] вестн[ика]»978 Едва получили и ушли, братья Вольфы по условию для переговоров о следующем заседании. Толковал им долго и привел их в совершенное восхищение. [В] IVa ч[асов] отправились все трое, причем Евг[ений] Вольф подвез меня на Эртелев979 Опять панихида, опять слезы, опять жаль хорошего человека, опять в невиданном благородстве строго вырисовываются черты знакомого лица... Мне было грустно. — В редакции конечно речь о «Контрабандистах». Я сказал, что Союз опять притянет Суворина к суду980 Зашел и к нему. Старик бесится на циркуляр981; а я циркуляром очень доволен. Гораздо было бы хуже, если бы запретили пьесу, не издавая циркуляра. — На спектакле был принц Ольденбургский, из себя выходивший и требовавший, чтобы пьесу продолжали. Это очень хорошо, что был такой очевидец. Говорят, он хочет ее поставить в Попечительстве трезвости982. — Пешком домой. — Сегодня весь день, не евши, не пивши, провалялся с головною болью, хотя и принял касторку. Думаю, что это — скверные конфеты, которых мать привезла Кате. — Впрочем, составил правила для сдающих репетиции. Но и только. — Завтра снова денек: похороны Коломнина, домой обедать, в академию за деньгами, в университет на лекцию, в баню, домой ужинать, лекция ученым девам. А я сегодня плох: голова болит, точно ее в левом виске сверлящим теплым хрящем изнутри распирает. Препротивное чувство.
29 ноября, среда. В понедельник не поспел на похороны Коломнина, зашел за деньгами в академию (вычли 25 р[ублей] добровольного взноса да 5 р[ублей] месячного) и на лекцию. Сходки продолжались, но ничего выходило, ибо на каждое постановление сходки жидовствующих контр-сходка отвечала контр-постановлением. Читать в IX аудитории было невозможно. Меня так и взманивало пойти туда поговорить, но я воздержался. «Не убо прииде час мой983».
30 ноября, четверг. У Петра Великого меня встретили мои слушатели и заявили, что в IX аудитории немыслимо читать; мы отправились в статистический кабинет, где и состоялась лекция. С лекции я прямо в баню, из бани домой. На подъезде встретил Ольгу и Краснопольскую. С ними ужинали. На лекцию штабные не пришли со злости, Секачева по недосугу, Трутовская уехала из Петербурга, у Антоновой и Пятницкой больные, Кричевская, Жуковская и Танька сами больны, так что кроме нас и Ольги были Рындина, Зданович и Краснопольская. Но я читал им особенно горячо и удачно. Они привезли нам бесплатные билеты на свой бал. Я в благотворительных увеселениях по принципу не участвую; но отказаться было нельзя; я предоставил ехать Кате, а сам сослался на среду. Все-таки 10 р[ублей] (по цене


448
Дневник Б. В. Никольского
билетов) пришлось прожертвовать. — Во вторник сходки все еще продолжались, но я читал свою лекцию как по маслу. Вечером были Карабегов, Квашнин-Самарин и Керсновский. — В среду читал лекцию, опять очень удачно, получил в «Нов[ом] вр[емени]» деньги, купил, что надо, и домой. Катя поехала на девий бал и провела очень весело время. За нею там наши девы всячески ухаживали, она познакомилась с родителями Рындиной; те ей понравились и просили быть знакомыми. У меня был Евреинов. — Сегодня репетиция — отвечали очень плохо, из рук вон. Во время перерыва ректор описывал положение дел. Они просили студентов успокоиться до решения дела у мирового и в университете. Те прекратили сходки, но временно, пока не кончится у мирового и если никого не исключат в университете. А так как не исключать нельзя (во время сходок вытолкали в шею субов984 и намяли им бока), то, значит, надо ждать беспорядков. Ну, делать нечего; тем хуже для студентов. Надеюсь, что их нынче накажут построже и посерьезнее. — В остальном ничего особенного. Пора, пора закрывать лавочку.
1 декабря\ пятница. Прочел свои две лекции в очень пустынной аудитории, но кажется не без интереса прослушанные, и домой, где были братья Вольфы, опоздавшие на целый час (по недоразумению), но собственно напрасно приезжавшие, потому что упрямый Людвиг таки не написал своей речи. Проводив их, поужинали с Ольгой и на судбище, где экспертиза Девриена, очень дельная и вполне благоприятная Вольфам. Но у Герке инфлуэнца и потому заседание наше рано кончилось, чему я был очень рад. Во всяком случае факт налицо: каждое заседание уменьшает сумму декадентской претензии. По-видимому кончится дело денежным компромиссом, но принципиальным торжеством Вольфов. Герке даже намекал сегодня на сумму компромисса: 7% вместо предлагаемых 5%%. На это Вольфы готовы. Конечно, вперед загадывать нельзя; но меня радует успех моего первого судебного дела, ибо, чем бы дело ни кончилось, во всяком случае очевидно, что оно лучше кончится, чем Вольфы могли бы ожидать и ожидали, особенно ввиду проигрыша ими однородного дела в Коммерческом суде985
2 декабря, суббота. Сегодня с 10 минут первого по 3 ч[аса] 10 мин[ут] экзаменовал и успел спросить 19 человек. Сегодня вновь отвечали очень исправно и толково, а один так даже блестяще, — Кандауров. Но затем это все, что сегодня случилось. Вечером я хотел держать корректуру Фета, но вместо того проспал. — Считая, что последняя лекция будет 16-го, можно сказать, что мне остается только две недели каторги. Хотя не скрою, что я начал к этой каторге привыкать. Я думаю, что весна мне дастся легче осени, хоть она по существу и труднее. Впрочем, посмотрим.
7 	декабря, четверг. Столько дела и хлопот, что не успеваю ни отдыхать, ни сознавать, ни размышлять, а только в обрез успеваю кончать одно неотложное дело и перейти к следующему. В воскресенье был у М. И. III., которая ждет своего дурака, и вечером продержал корректуру Фета. В понедельник утром у меня был Вольф со своим проектом возражения Дягилеву и Философову. Проект был так плох, что я должен был взять на себя составление нового. Наскоро собравшись11, отвез корректуру Марксу, получил окончание «Истории литературы» Полевого986 и на лекцию. Обломал все руки проклятою тяжестью, тем более, что по случаю перемены
I В рукописи ошибочно: ноября.
II Вписано над вымаранным: пообедав.


1900 год
449
кухарки обедал у Лейнера, а по льду не пускают, — прорубают лед для Дворцового моста. Я вышел к Сенату — перехода нет и ни одного извозчика. Пришлось пешком обходить две набережные. — Вечером читал ученым девам так себе, без восторга. Во вторник еле-еле обдумал лекцию, прочитал, пообедал и сдал указатель Фета для переписки и для проверки Зданович. Это заняло время. После ужина пришел Лопатин и сидел до 12. Все это ничуть не содействовало отдыху. На этот раз мне Лопатин как-то не полюбился: что-то распоповское, немного шарлатанства, много легкомыслия, хотя притом и умен. По-видимому, для него и профессура кажется карьерой и он ее себе намечает. — В среду весь день писал речь Вольфу, писал Марксу, еще что-то кому-то, — не помню. Устал. — Сегодня два часа репетиции — очень печальные ответы; потом брал в библиотеке книги для завтрашнего суда и для Ал[ексея] Алексеевича] Суворина; потом читал 2-му курсу об опеке и попечительстве; потом дома писал великому князю, Суворину; резал «Журн[ал] Министерства] нар[одного] просвещения]» и ужинал. После ужина Керсновский заходил поговорить
о 	сочинении. Неглупый малый. Затем немножко походил по комнате, написал эти строки и сейчас валюсь спать, ибо теперь уже почти 12 ч[асов], а завтра еще не обдуманная лекция о neg[otiorum] gestio987 «Смеси» так и не коснулся до сих пор. Надо успеть в субботу и воскресенье. Завтра после лекции у меня Вольф, а после ужина заседание суда у Герке. Я подготовился, сколько мог. Посмотрим, как-то кончится дело. Я надеюсь, что написанная мною речь окажет свое действие. Ну, а в понедельник опять лекции — в университете и ученым девам, во вторник — лекции и приемный час, в среду — лекция и вечером гости, четверг — отчаянно трудный день и доклад Винавера, на котором не могу не быть ради Герке, — и только в пятницу отдых. Да, в понедельник еще будет блаженство — баня между университетом и ужином. Ох, тяжко. Пора, пора кончать. Осталось 8 трудовых дней и 18 часов лекций, 2 заседания, 2 приема, 1 спешная литературная работа, — и только. Суньтесь-ка, попробуйте!
9 	декабря\ суббота. Ну, вчера читал свои лекции; Вольфы на совещание к счастью не приехали; а вечером было заседание. Моя речь, как я и рассчитывал, произвела очень сильное впечатление, как на Герке и Винавера, так еще более на декадентов: они так и притихли, как мышь на шаги. По всему было видно, что им нанесен удар и что они это чувствуют. Впрочем, они и сами в начале заседания сбавили свою претензию, соглашаясь вполне удовлетвориться 2100 рублями. Врете, голубчики: я не я, коли не доведу вас до 1000 рублей, а вернее до 800, предлагаемых Вольфами. Вольф прочел речь недурно. Потом начались судейские совещания. По всему видно, что к новому году история кончится. Je ne demande pas mieux11. И Винавер, и Герке видимо склоняются всецело принять сторону Вольфов. Однако, будет еще экспертиза: Клочков и Риккер. Но с ними Герке будет совещаться один. — После суда Герке удержал меня с Винавером. Нужно-то ему было только меня, но он решился (видимо, чтобы не возбудить подозрений) оставить обоих. Бобров, бывший правовед, украл (литературно) стихотворение Б. Арсеньева, переделал лицейские эпитеты на правоведские и выдал пьесу за свою. Ее прочли на обеде 5 декабря, дали Герке, а тот послал в «Новое время»988 Скандал. Бобров бросился к Герке: спасите. Дурак,
I В рукописи ошибочно: ноября.
II Я вполне доволен, большего мне не надо (фр.).
29 	Зак. 3719


450
Дневник Б. В. Никольского
мальчишество, — а казус вышел отчаянный, ибо не только ему самому, но и всем правоведам конфуз. Ну, я посоветовал Герке немедленно написать благовидное объяснение в «Нов[ое] вр[емя]», ручаясь, что проведу, хотя «Нов[ое] вр[емя]» отказывалось щадить Боброва. Втроем мы обдумали редакцию, Герке написал, и я прямо от него отвез и провел-таки письмо989. — Сегодня репетиции, — так себе. «Смесь» (ох, «Смесь» не готова!): ни то, ни се. — Вернулся домой — Бобров, приехавший благодарить. Такой несчастный и пришибленный вид у болвана, что невольно жаль его. И смех, и грех. Я обещал помочь, если история не остановится на письме Герке, — т. е. написать болвану письмо и провести в «Нов[ое] вр[емя]». Его проделка уж огласилась, ему на службе начальство сделало резкий выговор (начальство — Чаплин, правовед), пригрозило, — словом, от грошовой свечки Москва сгорела, а тут из-за мальчишеского плагиата, под пьяную руку оглашенного, хоть пропадать дураку.
— 	Ну, вечером так, ничего не делал. Завтра надо спешно клеить «Смесь». Т. е. еще сперва кроить.
12 	декабря, вторник. В воскресенье был нездоров и «Смеси» не кроил: болела голова, была слабость, запор, — но мысль работала горячо и упрямо. Много придумал. Я вообще эти дни нездоров. Мои потроха совсем портятся. Еще желудок кое-как действует, но уж кишки совсем плохи. Худо. Мне 30 лет. — В понедельник читал лекцию о незаконных детях, прослушанную с огромным интересом. Затем в баню. Дома к ужину были Ольга, Пятницкая, Краснопольская; Антонова больна. Вечером кончил о разводе. Все чувствовал себя неладно. Сегодня все еще плохо. Читал о negotiorum gestio на 3-м курсе, и плохо, но на 1-й лекции страшно заинтересовал, излагая свои мысли 10-го декабря относительно особенной части обязательственного права. В лектории слышал, что в Киеве полные беспорядки в университете, много арестованных, имеют в виду правила об отбывании воинской повинности и т. д.990 У нас ожидают завтра сходки. Господи, хоть бы это все вразумило немножко наших олухов! Вот они, плоды благонравия! Ну, да теперь ничего не выйдет. Лекции все равно кончаются в субботу; а на праздниках всех лишних исключить не трудно. — Мне осталось четыре дня работы. Правда ли это? Не верится как-то. Завтра последний трудный день: четыре часа лекций и доклад Винавера, на котором я не могу не быть, черт его, проклятого жида, побери. — Хотя в сущности настоящего отдыха мне все еще не видать. Это будет не отдых, а только передышка, да и та занятая: словарь Волкова — мой кошмар. Уж только бы с ним хоть немножко развязаться. А Бог весть, развяжусь ли. Две недели — это самое меньшее, что мне нужно; да и то еще в обрез. Правда, развязаться необходимо. И тогда еще шаг вперед сделан. Тогда только за диссертациею задержка. — Сегодня никого из студентов нет. Слава Богу. Давно пора мне получить свободный вечер.
15 	декабря, пятница. В среду — в среду я читал лекцию (сходка не состоялась вследствие малочисленности), остригся и обедал с женой у М. И. Ш., а вечером у нас был Евреинов. Вчера репетиция — так себе: вначале очень плохо, под конец очень хорошо. На 2-м курсе было 4 человека, на второй час 5. Я заявил, что все- таки буду читать сегодня, т. е. в пятницу, хотя бы даже одному студенту. Насчет Орбели я был совершенно спокоен. — Вечером отправился на доклад Винавера, где много и с очень большим успехом говорил. Многие подошли во время перерыва знакомиться со мною, да и во время прений чувствовалось, что я был центром собрания. Мною было высказано несколько моих мыслей, которые очень всех заинтересовали. Винавера совсем даже забыли. А кроме того Винавер вообще смирился.


1900 год
451
На него сильное впечатление произвело известие, что я в родстве с Саломоном (не метит ли он на кафедру в лицей?), что я читаю гражданское право в академии и университете и наконец мои успехи в Юридическом обществе. Ко мне подошли знакомиться Змирлов, Поворинский, Полетаев, Ильяшенко, — еще кто-то, — многие разговаривали, было много комплиментов, было заметно заинтересованное внимание и т. д. Хотя я почти ничего существенного не сказал; я только напоминал учебник по каждому поводу; а так как невежество там поголовное, чепуху они все порют невероятную, то выходило и кстати, и эффектно. — Сегодня кончил на 2-м курсе
о 	представительстве. Было 2: Орбели и Змитрович; потом явился еще Серков.
— Я подарил Орбели мои «XII таблиц». Он был очень польщен и тронут; пришел на нашу лестницу и когда я уходил, благодарил меня за мой курс, говоря, что он больше из него вынес, чем откуда бы то ни было и пр. Очень милый и симпатичный юноша.
Только что была Зданович, принесшая указатели Фета, ею переписанные и проверенные. Итак, моя работа кончена. Корректура только хвост. Конечно, и с нею придется повозиться, но все-таки это уж пустяки. Это первое окончание. Второе окончание будет работа на словарь Волкова. Третье окончание будет «Дуэль Пушкина». Четвертое окончание будет последняя лекция ученым девам. Пятое окончание будет «Академический Пушкин». Шестое окончание будут экзамены. Седьмый же день суббота диссертации твоей991 Аминь. — И сознание, что Фет окончен, подымает мое настроение до невероятной высоты. Я думаю, что я даже лекции буду читать весной иначе. Да и Волковский словарь пустяки сравнительно с Фетом, а «Дуэль» — одно название. Вот «Академический Пушкин» еще заставит повозиться; но его на Пасхе можно без труда закончить. И в конце концов к лету мною будет ликвидировано все наследие переходной эпохи, в ней же 5 лет с хвостиком. А ей предшествовало 6 лет университетских. А им предшествовало 5 лет право- ведских. А раньше была гимназия — но не столько гимназия, сколько лицей составил эпоху в моей жизни. Это почти 7 лет. — И вот, когда я буду доктором, начнется уже настоящая жизнь, настоящее мужество. К тому времени я стану вполне известен, вполне прочно стану в общественном мнении. Покамест я все еще как-то не совсем упрочен. Но сегодня у меня свалилось великое бремя с сердца и тяжелые путы с рук. Я чувствую, что могу ими двигать. Нет на душе кошмара «Фет».
16 	декабря, суббота. Сегодня спросил еще 12 человек и последнюю репетицию назначил на среду. Все-таки значит не совсем еще конец; но это уже не в счет.
— Гнилое время кончилось, пошли морозы. Началась-таки зима. — Сегодня же отнес Марксу окончание Фета. — Завтра надо прикончить «Смесь», а в понедельник принимаюсь за словарь. Впрочем, есть еще и неотвеченные письма: Софье, Дворжецкому, Гроту, — еще кому-то... да, еще тетке. Много всяких хвостов. Ну, да не беда. Самый факт отдыха драгоценен, т. е. возможности заняться чем, когда и сколько хочешь. — Ну, подписал к печати оглавление 2-го тома Фета.
18 	декабря, понедельник. Во воскресенье начал, но не кончил «Смесь». Был Игорь, который просил работы. Разве я могу что-нибудь достать, да еще в последнюю минуту?992 — Днем прошелся. Морозы трескучие, а дом у нас ужасно холодный; кабинет совсем не отогреть, особенно при электричестве. — Сегодня весь день до ужина докраивал и доклеивал «Смесь». Вероятно завтра возьмусь за словарь.
— Великий князь прислал переписку Фета: как это все у него любезно! — Кое-что юридическое почитываю между прочим, главным образом о давности. Ознакомившись


452
Дневник Б. В. Никольского
основательно с аргументациею Савиньи, нахожу, что она крайне слаба. Они все так: положительное право для них больше значит, чем логика. Нет, господа: приобретательная давность993 — недоразумение. Нет давности, кроме погасительной994, и нет разницы родовой (видовая есть) между давностью и преклюзивным сроком995
— 	План моего пандектного курса мне все лучше и чище выясняется в мыслях, частью на ходу, во время чтения, частью в свободные минуты. Один только вот отдел еще совсем не меблирован: о причинной связи. А туда многое просится. Прежде всего — понятие случая996, а стало быть и риска. А быть может туда же и учение о доходе
997 990
и omnis causa . Но causa сделки туда не относится.
20 декабря, среда. Вчера ничего толком не делал, а вечером были Бех, Кан и Лопатин, долго сидевшие. Кое о чем думал днем, составлял списки разных desiderata1 в мою библиотеку и прочие пустяки. — Сегодня на репетицию. Из 8 человек
1 	получил зачет, прочие либо «условно», либо срезались вовсе. Дома подвел статистику. В 9 собраний (более 20 натуральных часов) проэкзаменовал я 93 человека. Из них к моей группе принадлежат 53, из чужих групп 40, т. е. мои составляют 57% явившихся и чужие 43% явившихся; явившиеся мои составляют 35!/з% моей группы, а явившиеся все составляют 62!/г% с моей группы. Из явившихся «5» и «весьма» получили 56 чел[овек], т. е. 60%, «зачет» 18, т. е. \9У2%, «условно» 13, т. е. 14%, «х» 6, т. е. 62/з%. В частности из 53 моих «5» и «весьма» получили 28, т. е. 53% (30% явившихся), «зачет» 12, т. е. 23% (13% явившихся), «условно» 8, т. е. 15% (8V2 явившихся), «х» 5, т. е.п 9% (5!/з% явившихся). Из 40 чужих «5» и «весьма» получили 28, т. е. 70% (30% явившихся), «зачет» 6, т. е. 15% (6Уг% явившихся), «условно» 5, т. е. 12V4% (5!/з% явившихся) и «х» 1, т. е. 2Уг% (11/з% явившихся). Единственное, что поддается сближению со статистикой экзамена, это пятерки — и процент совпадает: 60%. Но прочие отметки, да и абсентеизм999, — величины несоизмеримые. Посмотрим, однако же, что покажет нам экзамен. Мне бы хотелось, чтобы уровень поднялся, — не у меня, конечно, а в общей массе. Хотя надежды мало. Если же поднимется, то это будет моя заслуга. — Ну-с, разделавшись с этими золоторотцами, получил деньги в университете и академии, пообедал у Лейнера, взял 100 р[ублей] у Маркса, кое-какие мелочи заказал и закупил и домой, где были родители. Вечером составлял приведенную статистику. Завтра, если ничего не случится необыкновенного, буду готовить словарь Волкова.
21 декабря, четверг. Любопытно, что эти дни я всякий раз удерживаюсь, чтобы не вписать в заголовке «суббота»: так привык я, что если нет на завтра лекции, значит суббота. — Сегодня весь день все еще провел праздно. Сил нет принудить себя к словарю. Прах его побери совсем. Завтра утром буду на панихиде, — 40-й день К. А. Куманина. Не знаю, буду ли и завтра заниматься. Если нет, то хоть студенческие сочинения буду читать. — Сегодня думал о понятии диспозитивной нормы1000, читал разные брошюрки романистов о реформах пандектного и вообще университетского преподавания по введении нового уложения, кое о чем юридическом подумывал. Но не стоит собственно и думать: пока я не доктор, все это только праздномыслие. Ох, только бы скорее доктора заполучить! Еще два года каторги до тех пор. Хотя все-таки я приближаюсь к этой цели, — медленно, но верно. Нынешнее лето будет
I Книги, необходимые для пополнения библиотеки (лат.).
II Далее в рукописи зачеркнуто: 90.


1900 год
453
посвящено только диссертации и ничему другому. Правда, поработать придется порядочно, особенно по части собирания чернового материала источников. — Занимает меня вопрос, что сталось с дарениями между супругами в Византии? Базислики1001 не в счет.
22 декабря, пятница. Утром был в лавре на обедне и панихиде по К. А. Куманине. Народу было немного, но кое-кто был. К обедне кроме родных я был чуть ли не единственным и во всяком случае единственным мужчиною. Зашел после литии1002 на могилу отца. Висят какие-то бедные, но свежие веночки. — Дома все еще ничего не делал. Не упрекайте меня: я право могу отдыхать. Дело не медведь, в лес не убежит. Я и завтра едва ли буду заниматься. Сегодня после ужина только письма буду писать. Да еще завтра прибрать надо мой кабинет: расставить книги, убрать лишнее и пр.
— 	Получил «Весь Петербург»: энциклопедия в Правоведении там показана вакантною1003 Что это значит? Не понимаю. Я бы не отказался. Надо спросить Герке, в чем тут штука. Конечно, докторство — прежде всего.
Так и не писал писем, а только часть книг расставил и вообще привел часть стола в порядок. — Меня одолевает жажда чтения: мне хочется читать, как можно больше читать, — чтобы хоть немного выяснить себе те основные вопросы, которые меня занимают, — и некогда. А теперь время есть, да силы нет. Да и время на исходе: скоро пора браться за словарь. Авось завтра покончу с письмами, с уборкою комнаты и прочими пустяками, а с воскресенья возьмусь за словарь. Вот разве не сделать ли часть визитов на Рождестве? Ну, хоть у матери побывать, у Л. И. Ш., — вот такие визиты?
23 декабря, суббота. Сегодня только что собрался писать, жена меня выгнала на прогулку, ибо явились полотеры. С горя пошел смотреть Нарвские ворота1004, а заодно версты 1Уг прошел за заставу по направлению к Путиловским заводам. Любопытные места. Толпа громадная перед праздником: идут, едут, торгуют; у всех трактиров куча саней; везде елки, мороженые гуси; у всех веселые, деловые лица. Ну, а Нарвские ворота (в первой раз в жизни сподобился увидать) ничего из себя не представляют особенного. «Ну, что, брат Пушкин?» — «Да что, братец, — все так как-то...»1005 То же было и дома. Кое-что читал, кой о чем думал; убирал дальше комнату; не написал ни одного письма; топил камин (это моя специальность: без меня камин не топится); думал о причинной связи в гражданском праве, о поэтическом словаре Фета, о словаре к 10-му тому1006, de omni re scibili et quibusdam aliis1. Думал и об Орбели, — славный юноша. Словом, выдерживал направление, принятое за последние дни.
24 декабря, воскресенье. Знаете, несмотря ни на что, я неважно успею отдохнуть на праздниках. Ведь надо запастись силами на трудное полугодие. Правда, я все еще ничего не делаю, даже писем не пишу; но все-таки. — Сегодня все еще праздновал, т. е. кое о чем думал, кое-что писал, даже перевел один отрывочек из Бэра, Anerkennung1007, особенно умный и интересный; но в общем насильной работы не было. А это называется отдыхом. — Я все думаю об Auflassung1008 Интересная штука, тем более сравнительно с гражданским браком. — Вообще я должен отметить в себе новый перелом: я начинаю переходить от римского права к праву современному. Сперва я занялся историею Рима, потом историею римского права, потом
1 	О всякого рода письменном деле и некоторых других (лат.).


454
Дневник Б. В. Никольского
сдал государственный экзамен, потом занялся страхованием, потом опять историею римского права, но уже в значительно более филологическом духе, потом догмою к экзамену на магистра, потом русским гражданским правом, теперь снова догмой и гражданским правом уже в широком смысле. Для диссертации займусь снова историею римского права, но уже в догматическом духе. Это будет третья чара1009 Но по-видимому мне суждено быть профессором гражданского, а не римского права. Все к тому идет. Ну, идет, так идет: бу-бу-бу, идет, так идет. — С 1-го января я начинаю новую часть моего дневника, так как с окончанием Фета считаю формально закончившимся период, наступивший с января 1896 года. Хвосты еще есть, но это уже хвосты. — В новом периоде я жду докторства; этот период вероятно кончится — чем? Изданием Катулла. Не издав Катулла, я не могу его считать оконченным. Ближайшие ожидания — вакансия на какую-нибудь профессуру и мечты о Пушкинской премии. Деньги, увы, всего нужнее. — Да, сегодня «Северный курьер» закрыли1010 Слава Богу, — догадались! Удивительно, чего ждали? Разве только, что дали денежек поспустить. Вот теперь очередь за Ухтомским. Когда его уберут и «Право» закроют?
25 декабря, понедельник. Сегодня обдумывал вопрос о том, что такое possessor pro possessore и убедился, что Dig. 5,3, 11 сл. неверно понимают в литературе. Вообще, учение о possessio pro possessore1011 — крайне сложная материя, над которою мне таки придется повозиться. Ну, затем у нас было духовенство, Христа славило; я почти до конца убрал свою комнату; писал Вольфам об отмене завтрашнего заседания; после ужина и до сих пор, т. е. до 1 ч[аса] ночи, убирал елку. Мне эти дни все наклевывается мысль об издании такого сборника — «Источники 10-го тома»: напечатать 10-й том с приложением дословных выписок всех текстов, указанных Сперанским, а также и всех изменений в первом издании свода по время издания. Это создало бы целую эпоху в изучении 10-го тома.
26 декабря, вторник. Сегодня все утро записывал свои осенние мысли, т. е. мысли моих лекций по догме 2-му курсу, но только в более сжатой и кое в чем дополненной форме. Затем у нас обедали мать с Игорем и Ольгой и были Леонид с Колей, а после обеда жгли елку. В этом и день прошел. Но я все-таки чувствую, что моя голова еще не проветрилась от лекций. На это надо не меньше двух недель. А между тем предстоит еще марксовская корректура и визиты 1-го числа. Ну, да все равно. Дайте вздохнуть. Ведь мне еще полугодие остается, — вот разве только, черт их побери, устроют наши негодяи серьезные беспорядки. «Печаль же радости залог»1012
— 	Да впрочем и это все пустяки: диссертация — вот болезнь моей души.
27 декабря, среда. Сегодня проспал до 12 ч[асов], прямо, без утреннего молока, сели в 2 ч[аса] обедать, потом переснимал с елки свечи, а до ужина съездили с женою поздравить Таньку. Дома читал Нарбекова о Номоканоне Фотия1013, да просматривал и самый Номоканон1014 Как досадно то жалкое состояние, в котором находится наше богословие! Жалкие компиляции, разрозненные, чуждые и все вместе, и каждая в отдельности, какой-нибудь общей идеи (исключения только подкрепляют правило), — тоска смертная. Павловы — великое исключение1015 Ведь вот н[а]пр[имер] православное учение о таинстве брака — где найти о нем что-нибудь? Негде. Семейное право чрезвычайно меня занимает, но пугают его трудности. Везде незатронутые вопросы, везде груды сырого материала, везде необъединенные попытки, которые не примыкают одна к другой, а просто валятся одна на другую, как осенние листья. Нет никакого преемства, а где есть, там преемство тупоумия.


1900 год
455
Нет накопления. Т. е. не поймите меня ложно: я говорю в смысле высших требований. А ученость, усердие, трудолюбие, — все это есть. Но где плоды их? «В журналах можешь ты однако ж отыскать Его отрывки...1016» Журналы! А где системы? Где долговечные, самостоятельные монографии? Вместо концепций — компиляции, вместо мнений — оговорки. Оговорки не мнения! Забитая ученость. Только историей и могут заниматься. Сконапель истоар, как говорит дама, приятная во всех отношениях1017 Да и наконец что ж, — история наука; но у них разве наука? Где итоги? Где мнения? Вот я читал книги Лебедева1018 — Боже мой! Что за детский лепет! И главное — желание все начать сначала, желание прямо взять итоги! Что могут такие люди завещать ученикам? Какую задачу могут они поставить будущему поколению? Черновой работы нести не желают, хотят прямо начать с конца, — ну и выходит жалкое чванство нахватанными верхушками. Претензия знать при нежелании учиться. А рядом с этим — неверие в себя. Автор стыдится своей монографии: мыслимое ли это дело? Как может расти и развиваться его мысль, когда сам он о ней молчит? Не знаю, я так упорно буду преподавать мои «XII таблиц», упорно буду проводить свои мысли и взгляды. Чтобы создать школу, нужно создать учеников; а их надо выбивать как искры из аудитории. Сто раз, двести раз твердите, не падая и не скудея духом, — наконец и разгорится. Ничто в мире само не делается: и учеников надо выискивать. Они сами не явятся, не придут. Сами приходят только те, кого и звать бы не стали. А вот когда разгорится ваш идейный очаг, то всякий, кто пришел, питает этот огонь, и греет мир, и светит миру, и собирает все разрозненное, одинокое к источнику света и тепла. А эти... Не то окна светятся, не то волчьи глаза горят. — Почему они не создают ничего? Потому что им не ученики нужны, а лакеи. Ученики нужны не учителю, а идее учителя. А у этих — какая идея? Им ученики нужны только из тщеславия. Им страшно, чтобы их не забыли. Им челядь нужна, шайка. Но зато нет у них и воодушевления, кроме завист- ничества. Они учат «протесту». Им ненавистно то, что сильно, — и тут они искренни, а потому тут их слово и действует.
28 декабря, четверг. Вписывал разные заметки в свои «Материалы к теории пандектного права». Частью новые мысли, частью старые, частью даже прошлогодние из вещного права, т. е. из курса Военно-юридической академии, которые неожиданно всплыли у меня из-под всего потока мыслей, который хлынул нынче осенью во время лекций.
29 декабря, пятница. Утром Кате надо было повидать Андрея-дворника на Тверской и она меня с собою захватила. На обратном пути были у Л. И. Ш. Прозяб я отчаянно, ибо все время на извозчике, и хоть отогрелся, но голова до сих пор болит. Вечером жгли елку для детей. Вообще я все еще не чувствую себя отдохнувшим. Мыслей, правда, много, но мало существенно нового. На праздниках я постепенно заинтересовался новым немецким уложением1019 (отчасти по поводу обсуждения в нашем Юридическом обществе проекта 5-й книги1020) и нахожу, что это не праздное любопытство. Умно это, но удивительно плоско. Finis jurisprudentiae germanicae1. Критическая юриспруденция у немцев кончена. «Очередь наша»1021 Они точно после Седана1022: удивительно им стало все легко и просто. Ох, эта простота хуже воровства. А легкость в мыслях и у Хлестакова была, даже необыкновенная1023
1 Конец германской юриспруденции (лат.).


456
Дневник Б. В. Никольского
30 декабря, суббота. Сегодня до обеда были кое-какие мысли касательно системы права, которые я и набросал. После обеда ездил за деньгами, визитными карточками, вином и пр. Дома у нас горела елка, на которую званы были Краснопольская и Жуковская. Жуковская не была, а Краснопольская привезла Вавке игрушку, что меня страшно смутило. Небогатая девушка, — и вдруг дорогую игрушку. Неловко было. Затем она рано уехала. Я не знал, что бы ей такое придумать, — подарил оттиски статей, — все, какие сохранились. Она имела вид очень довольный. Отдал последний экземпляр «Суда над Пушкиным». Обещал «XII таблиц». — Итак, послезавтра — последний день века. Наступает тот, который не при мне кончится. Но я жду, что это будет век русский по преимуществу, и в России, и в мире, и в войне и мире. К тому идет. А в частности к тому и я живу.
31 декабря, воскресенье. Воскресенье — последний день 19-го века: будем ожидать для 20-го воскресения человечности в человечестве. Этот день я провел спокойно, чувствуя, что начинаю отдыхать. Думал о разных разностях по части моей теории пандектного права, которую отныне сам зову и всех прошу звать Изложением общего права. «Изложение» новое слово, пропорциональное «Уложению». Обозначает не действие, но результат действия. Соответствует иностранному слову теория, хотя скромней и проще («учение» буквальный перевод, но вовсе не то, что «теория»). Lehre vom Einkommen я бы перевел «Юридическое изложение дохода». Ну, баста. Какой же итог 1900 года? Тот, что я вылез из ямы. Правда, еще я на самом краешке; но я вылез. Я чувствую, что мне начинает хватать: в обрез, но хватает кое-как. Авось в первый год нового века и совсем хватит. Конечно, со мною всяко бывает; но мне верится и хочется верить. Давно забытый отдых приводит меня в спокойное и миролюбивое настроение. Все равно, — пусть будет, что будет. Я должен жить — и готов жить; ибо для себя самого я всегда готов умереть; но для других моя смерть была бы несчастьем; и потому я согласен жить, хотя бы в самом бедственном состоянии. И это не восторг, а спокойное чувство отдохнувшего на привале. Тут нет ни дерзости, ни смирения, — тут мирная готовность. Господи, благослови.


1901 год
1 января, понедельник. Утром прочел о смерти М. П. Куманиной. Которая уж это смерть! И старики, и молодые, — все мрут вокруг. — Утром же у нас был Ши- горин. — Поехал по визитам, которые обошлись 8 р[ублей] 40 коп[еек]. Прескверный обычай. И то я всячески ужиливаю. Не входил, а только оставлял карточки и записывался у великого князя, Победоносцева, Герке, Гольмстена, Платонова, Кедрова. Впрочем, начну по порядку. Забросил карточку Герке и Победоносцеву. Зашел к родителям и Оболенским. Оттуда к Л. И. Ш., где была ее племянница гр[афиня] Мусина-Пушкина с дочерью и генерал Хоринский. Этот очень длинно болтал, но много любопытного. Витте докладывает государю, что убытки Маньчжурской дороги, рассчитанные на 10 миллионов, обойдутся около 5. Очень приятно. Но справедливость требует признать, что это только благодаря мужеству, отваге и пр. наших войск и руководителя их — Куропаткина: не мешало бы воспользоваться остатком и его наградить. Отчего же; сколько бы? Ну, 200.000. Отлично. Но если так, то обидно будет министру иностранных дел ничего не получить: ведь и он и пр. Конечно, конечно. Витте молчит и ждет. Однако, ведь есть и 3-й министр, которого Вы забыли, — тот, который нам деньги давал: несправедливо его обидеть. Витте кланяется и благодарит. Итого 600.000. Недурно. Сукины дети. — От Л. И. записался у великого князя и к знатным родственникам1024 Не знаю почему, но невыразимо печальное чувство в знакомой квартире, хоть она и вся преобразована. Томительное чувство. Все новое, все другое, — но точно во всех углах смерть, вырождение, болезнь, предательство, — точно проклят воздух, точно во всех темных углах просачивается проклятие, поджидая, пока все стемнеет и оно воцарится безраздельно. У шталмейстера были гости, а потому я прошел к Евгении. Были очень любезны. — Оттуда к матери. — Из-за многословного генерала я засиделся у Л. И., а потому и запоздал везде. У Гольмстена и Кедрова был без 5 мин[ут] пять. К Платонову поэтому тоже не зашел, только карточки. Кончил день у М. И. Ш. У той цаца в Одессе, задержан снежными заносами1025. — Так и день прошел.
2 января, вторник. Я эти годы расписывался у Победоносцева и никогда не получал ответа. Меня это несколько удивляло при его всегдашней отзывчивой любезности. Наконец я решил, что он просто не просматривает книгу, потому что в ней записывается одна мелкая шушера, и нынче оставил ему карточку. Сегодня же с его карточкою получаю его новую брошюру. Значит, верно. — Ну, сегодня отдал визиты Мейендорфу и Распопову, был в магазинах у Вольфов и в «Нов[ом] вр[емени]», на улице видел Ал[ексея] Алексеевича] Суворина. У нас застал Матильду. А на похороны Куманиной так и не попал: утром меня конечно «забыли» разбудить и ехать было поздно. Трудно быть аккуратным женатому человеку.
3 января, среда. Вчера вечером вдруг Кусков, а потом Орбели. Я рад был старцу, хоть он очень постарел. Ушел в 1 ч[ас] ночи, а Орбели без малого в 3 ч[аса]. Сегодня не выспался. Был по соглашению у матери. Там Евгения с детьми, Ольгин ученик Ибельман с матерью, Елизавета Карловна, Курзановы гимназистик и девочка. Собрание было для детей. Сперва скучали; но тогда я принял участие во всех играх, чем очень оживил. Потом и все родители последовали моему примеру. Потом обед. К 8 ч[асам] я домой, думая, что кто-нибудь придет... А вот в эту минуту звонок. Кто бы это мог быть? Мейендорф.


458
Дневник Б. В. Никольского
4 января, четверг. Женится, — каков! И конечно на чужой жене, которую все это время разводил. Старше его на пять лет, трое детей (14, 11, 6 лет), меньшая девочка с ними будет жить, родом имеретинка. На другого я бы только плечами пожал, но Мейендорфу это идет. На него похоже именно так жениться. Хотя едва ли его жена долго это счастье переживет. Она, я думаю, слишком привыкла быть несчастной. Очень бы рад был ошибиться. — Сегодня прочел о смерти Агнессы Норман. Как жизнь-то идет! Смерти, свадьбы, — одно за другим. — У матери пообедал без гренделена1026 вчера, да еще начал со стерляди по-дубинински, а потому вечером заболела голова, так что еле отоспался с подружкой сегодня к 1 ч[асу] дня.
5 января, пятница. Вчера вечером был на заседании Юридич[еского] общества. Было немноголюдно, начали поздно, кончили рано. Я был победоносен и пожинал главные лавры, хотя сделал политический промах. Книрим был глупее, чем когда- либо и говорил страшную чепуху; но это у него всегда; а вчера он меня извел тем, что, озлившись на решительность моей критики ст. 49 проекта, стал очень пренебрежительно ко мне относиться и меня перебивать. Ну, переорать-то мне его не трудно, он не межа, я не соха; но он озлился. Тогда и я рассердился и сказал, что в самом элементарном учебнике есть достаточно материалу, чтобы убедиться в невозможности его заключения. Он сделал вид, что не заметил, и продолжал, твердить о своем примере с ломовым извозчиком, который де дает рубль «в задаток». Я и говорю, что если извозчики неуместно употребляют термин, так ведь мы юристы, а не извозчики; и что неуменье отличить задаток1027 от отступного с залогом1028, родственное статье 49-й, по которой их и нельзя различить, является самым убийственным аргументом против ее сохранения; а закону превращать юристов в извозчиков не приходится. Ну, конечно, это было уж очень резко; но черт его дери, этого дурака. Лыкошин, специализировавшийся на лизаньи этой жопы, стал мне потихоньку читать мораль за резкость. Но Бог с ним, я не спорил, а очень мягко отклонил его мораль. После перерыва наоборот, Книрим очень подхватывал мои мысли. К счастью, впрочем, меня не все слышали, так как я говорил одновременно с другими. Карницкий во всяком случае не слыхал. Как бы то ни было, я пользуюсь там большим успехом и провожу время небесполезно. — Сегодня заседание нашего суда, — надеюсь, последнее. Признаться, всем надоела эта педерастическая кляуза. Впрочем, я не согласен сдаваться и не помирюсь на половине.
6 января, суббота. Вот уж и праздники близятся к концу, — а я не только ничего не сделал, но даже не могу сказать, чтобы отдохнул как надо. Ведь весеннее полугодие будет ой-ой-ой! Но — le vin est tire, il faut le boire1. Во всяком случае, наш суд окончен и притом моею полною, безусловною победою. Герке принял сторону Вольфов по всем пунктам. Винавер был вчера весьма недоволен. Теперь одна только задержка — написать мотивированное решение, причем я предвижу, что еще с ним придется попотеть; но все-таки спор решен: и то спасибо. Впрочем, надо прибавить, что я доехал Винавера не столько вчера, сколько всеми деталями ведения дела. Таким образом, мой адвокатский дебют очень удачен. — Мейендорф женится; ergo11, надо заплатить ему долг; ergo, надо занять у Суворина. Все это скучно. — К словарю я даже не прикоснулся. Читая лекции в академии, я буду одновременно читать
I Вино открыто, надо пить (фр.).
II Следовательно (лат.).


1901 год
459
студенческие сочинения. Как-то корректура Фета? Я до сих пор ее не получил. А не кончив корректуры, я не могу выпустить обложки от «Дуэли Пушкина».
— 	Но словарь меня мучает. Не могу я на словарь работать, когда диссертацию надо писать. А на Пасхе не в состоянии буду им заниматься от усталости. А в мае я мечтаю (печальные мечты!) заработать что-нибудь экзаменами, т. е. кроме экзамена на
1-м курсе экзаменовать с Ефимовым в комиссии, а если можно, то и с Гольмстеном. Тут не до словаря. А летом — какой летом словарь при диссертации? Хотя, конечно, мы еще посмотрим. — Осенью почти решил устроить публичный курс семейного права. Осень у меня свободней, а заработок всегда нужен. Говорят, что публичные курсы дают прекрасный заработок. — Вчера Герке мне сообщил, что издания комиссии по составлению уложения можно раздобыть частным образом через Поворинского. И прекрасно: с Поворинским у меня особая симпатия. — Пока у меня, стало быть, такие расчеты: к 10-му янв[аря] ответить на все письма, к 20-му января прочесть студенческие сочинения, к маслянице покончить корректуры Фета и «Дуэль», к 19 февраля (самое позднее) покончить курс для ученых дев. Как я проведу Страстную и Пасху — еще не решил. Волковым, разумеется, заниматься не стану; вот разве «Академического Пушкина»1029 покончу; но и то едва ли. А вот в промежутках между экзаменами быть может удастся кое-что. Дай Бог.
7 января, воскресенье. Хотел «Смесь» кроить и клеить, но так мысли хлынули, что еле успел за весь день в них разобраться и толком записать. Хотя, признаюсь, немного нового; но зато старое мне все яснее. Правда, система рисуется мне лишь в общих очертаниях и от первоначал нет непрерывных нитей ко всем частностям; но я как-то чувствую все больше уверенности, все чаще прихожу к тем же мыслям и кое-где начинаю нащупывать внутреннюю связь. Не надо только торопиться. Впрочем, торопиться мне и времени нет. Сперва диссертацию бы одолеть, — и то спасибо. А пока мне понятие факта не ясно до всех мельчайших подробностей и оттенков, до тех пор о системе и речи быть не может.
8 января, понедельник. Утром поехал на панихиду по М. П. Куманиной, где был единственным посторонним лицом. Погода была ужасающая, меня всего занесло снегом. Пообедав дома, пустился по делам. Пешком прошел до Михайловской, заходя к Анисимову и в «Нов[ое] вр[емя]», а затем на конке в редакцию. Не все сделал, только получил денег, билеты на «Контрабандистов» для Холодняка и др.; но со стариком Сувориным не удалось поговорить об Игоре. Обидно, что придется ехать вторично. — Вечером ни одна ученая дева не пришла в гости. — Брошюра Казанского об университетском преподавании1030 наводит на желание высказаться
о 	том же. Она ничего не дает, но все-таки хорошо и симпатично изложена. — Дурак Юшкевич выпустил новую пошлость в виде брошюрки1031 Брошюрка стоит четвертак, да и пошлость не меньше. — Послезавтра уже начало лекций. По совести могу сказать, что я мало отдохнул.
9 января, вторник. Совершенно не готовился к завтрашней лекции. Трудно снова налегать на лямку. Притом экспромты у меня всегда лучше выходят, особенно что касается вступлений. А после обеда остригся и был в бане: это ведь тоже подготовка. Днем был какой-то студент, — не расслышал фамилии, кажется Быков, — очень симпатичный, не кончивший курса естественник, который теперь проходит юридический курс, а сам служит химиком на металлургическом заводе. Из разговора с ним я лишний раз с удовольствием убедился, что мои практические занятия и репетиции производят на студентов сильнейшее подтягивающее, но в то же время


460
Дневник Б. В. Никольского
и увлекающее действие. Уж десятки раз я слышу, что студенты в меня «влюблены», «увлекаются римским правом» и все это при репутации самого строгого и требовательного экзаменатора. Но покамест аудитория только накаливается; искры еще только прыщут в одиночку. Приходил мой гость с наивною, но понятною целью допытаться, можно ли выдержать экзамен, не посещая даже практических занятий. Я ему сказал, что у меня — трудно, и что я могу ему только посоветовать (дружески) экзаменоваться не у меня. Однако он меня тем самым навел на мысль спрашивать во время экзамена — когда понадобится — и по «XII таблицам»: это часто поможет выяснить вопрос, резать или пропускать. Надо приучать студентов к мысли, что практические занятия не только полезны, но и необходимы для экзамена. Ох, то скверно, что ни в ком я поддержки не вижу. Не увлекай я студентов моими лекциями, не импонируй им своей энергией и твердостью, давно бы мне скандал закатили. И в конце концов один я первый курс хоть немного подтягиваю. — Ну, так завтра встреча с новой аудиториею. Господи, благослови!
11 января, четверг. Вчера чуть не опоздал на лекцию, но все-таки поспел вовремя. Ужасно плюгавый нынче младший курс. Слушали внимательно, чутко, напряженно, с видимым увлечением. Говорил я, кажется, недурно, хотя не особенно был собою доволен и очень растянул вступление. О впечатлении судить, конечно, не могу. Но знаю, что лекция была в высшей степени разнообразна. Был и маленький восторг, была и серьезность, была и шутка, были и остроты, была и литература, была и юриспруденция, — всего было и всего в меру. — После обеда, только что раскачался чем-нибудь заняться, — Холодняк: благодарить за билеты на «Контрабандистов». Сидел долго и болтали весело и дружно. — Ушел он — только успел я снова раскачаться — принесли от Вольфа книги на просмотр. Просмотрел. Интересного мало, но есть. Пока ужинал да книги просматривал, — явились Мейендорф и Евреинов. Мейендорф веселый, оживленный и разговорчивый. Сегодня правительственное сообщение о киевских беспорядках, очень меня порадовавшее. Слава Богу, наконец-то. И даже снисходительность министра в данном случае представляется мне вполне уместною1032 Ну, теперь, я думаю, беспорядков и у нас не будет; если же будут, то в последний раз. — Очень был рад и это удовольствие наполнило мне все утро. Днем кое-что читал юридическое и думал о разных вопросах. Принесли статью Суворина против Мартенса1033 на мое заключение. Снабдил примечаниями, что заняло около VA часов времени. Только что успел все это запечатать и отослать, как позвали ужинать. Так и день прошел. Завтра вторая лекция. Нынче я начал не с собственности, а с владения, и думаю, что хорошо сделал. Но пока успел только начать. — Теперь буду заносить на листочки мои сегодняшние мысли, из них же одна — о ratio scripta1034 — важная.
12 января, пятница. Вчера на ходу, во время переписки, нахлынуло множество мыслей, местами очень важных. Особенно я дорожу учением об объективном праве.
— 	Сегодня лекция в академии, в шутливом тоне, прослушанная снова с напряженным вниманием. Записывающих — множество, гораздо больше против прошлого года. — Дома были полотеры, которые мешали заниматься, и только к 3-м часам их унесла нелегкая. А вечером надо к Таньке ехать: сегодня ее именины и она нас звала в карты играть. Так день и ограничится лекциею.
13 января, суббота. Ну, вчера к Таньке. Там, конечно, собралась отчаянная сволочь и я с восторгом уселся за винт1035 Порядочно поотвык и поперезабыл, но на ходу начал вспоминать и под конец играл почти прилично. Проиграл-таки, но это уж


1901 год
461
не моя была вина, ибо карты были отчаянные; хотя раз назначили и взяли большой шлем1036 Ужин был такой же, как гости: черт знает что. Уехали после 14 четвертого.
— 	Сегодня «Смеси» не кроил. Возьму последние минуты свободы. С понедельника начнется уже работа. Надо читать студенческие сочинения, сегодня получил корректуру от Маркса, две лекции в академии, первая лекция в университете, завтра кое-какие визиты, — словом, суета. А после 21-го уже лямка с краткими отдыхами по воскресеньям. Спасибо еще маслянице. — Однако, я не праздно провел день, а много думал, кое-что читал и просматривал, разрезал новые книги. Драгоценные мысли о правах на чужую вещь, об особенной и общей частях обязательного права,
о 	депозиции1037 и др.
14 	января, воскресенье. Был с визитом у Рындиных — простая, милая военная семья — и зашел поговорить с Сувориным по делу Игоря; но тот болен. В редакции сонмище идиотов, от которых меня тошнит. — Вчера я прочел очень умный, интересный и богатый мыслями обзор австрийской цивилистической литературы Унгера1038 Он меня очень заинтересовал, хотя мысли его недодуманы до самого конца, — а может быть и додуманы, да недосказаны: австрийский будущий министр из жидков не мог не остеречься. — Мои мысли вкратце таковы. Монархия благоприятна философии, в частности философии права. Она выжимает из свободной мысли высшие обобщения. В области духовной монархия благоприятна религиозности вообще, церковности в частности. Церковь есть идеал общения в любви и свободе. Монархия дает обществу дисциплину, и это — ее высшая благодать. Но дисциплина создает товарищество, церковность, а в целом — единство. Убейте монархию — вы убьете товарищество, единство, религию, философию, идеализм, — убив дисциплину, вы убьете дух: не нагнетаемый, он с высот упадет и распластается в свиной грязи. Смерть монархии — праздник свиных элементов: история и позитивизм, самодовольный и корыстный дух шаек, свиной национализм, личные тщеславия, писаревщина и соловьевщина, жидовщина и пр. Монархия давала Европе естественное право, веру в творческую силу разума, критическую и догматическую философию; конституции дали позитивизм, самодовольный историзм в праве, смерть естественного права. Теория права умерла: явилась теория положительного права, т. е. черт знает что. Разнузданная мысль от высшей критики опустилась до нюхательной критики свиного пятачка. Где есть трюфели, это может оказаться небесполезным; но там, где искали Бога, нынче разве трюфелей ищут, да и тех не находят. Теперь мысль раздробилась, прилипла к плоской действительности. Нынче мысль самодовольна; ее брожение переходит в разнузданную болтовню, разнузданное борзописание, всякую агитацию, в дрейфусовщину. — Напротив, духовный монархизм убийствен для духа. Если политическое народовластие есть низведение града Божья в свиное царство, то церковь должна быть церковна, ибо из церкви бежать некуда, кроме свиного стада. Монархичность папства сделала католицизм политическою доктриною; когда же в политике воцарилось народовластие, церковность была убита. Их богослужением стало чтение газет, их вселенским собором стал парламент. Животная эгоистичность стала содержанием их политики. Вильгельм воплотил в себе всю подлость этого духа в роскошных формах древнего монархизма. Монархизм в союзе с церковью создает крестовые походы, безумные, но героические балканские кампании, бескорыстное заступничество; народовластие голо, оно плоско. Это льдина, которая рухнула, расползлась, растаяла и стала грязью. Погодите: высохнет, высохнет; погляжу я на вас в той пыли! Да уж дрейфусовщина и есть


462
Дневник Б. В. Никольского
распыление народа: полный туман, полная рознь, исступленная жажда и рев свиного стада. Этой жажде нет воды, нет дождя, — ей нужно крови, ей нужна резня. Но теперь, при армии, не до резни: распыляйте армию! Распыляют, — ничего, подождемте.
15 	января, понедельник. Сегодня заспался, а после обеда едва успел написать заметки для «Нов[ого] вр[емени]»1039, как приехала Рындина, которая меня совсем очаровала. Прелестная женщина. Сидела долго; ей, кажется, у нас понравилось. Затем, после нее, я думал о разных предметах1 (богатейшие мысли, занесенные мною сегодня же на клочки в мое «Общее право»1040) и намечал кое-какие desiderata11 по Матиасу1041, Козаку1042 и Эндеману1043 (у Эндемана много тонкого, — н[а]пр[имер], его учение о лице почти приближается к моим теориям). У меня вообще такое чувство, что моя библиотека теперь перевалила за половину. — Странно: я многому теперь научился, много передумал, — после отдыха мысли у меня хлынули с небывалою силой, — а между тем моя диссертация меня пугает, т. е. начинает пугать. Странное, жуткое чувство, совсем не похожее на восторг, — что-то вроде страха при издании Фета на Тверской. «Не возмужалости ль окрепнувшая власть» — и пр.? Может быть. Авось летом после отдыха у меня также нахлынут мысли, как теперь к концу рождественских вакаций. Дай Бог. Но предстоит одолеть все дигесты сплошь. Я нынче летом должен собрать материал и набросать основные мысли и хоть часть работы, сколько успею, чтобы в следующем году ее закончить во время каникул. И тогда отдых. Честный отдых, с боя взятый.
17 января, среда. Вчера еще несколько мыслей. Днем только взялся за «Смесь» — Игорь, долго не уходивший и совершенно сбивший меня с толку, т. е. с намерения кроить «Смесь». Так день зря и прошел. — Сегодня лекция в академии о собственности. Критика социалистических учений — ив заключение аплодисменты. Оттуда зашел поздравить Матильду и домой. После лекции хотел спать и «Смесь» все-таки не кроил. Однако, думаю, что это становится бессовестно и таки покрою сегодня хоть немножко. — Ах, господа, кстати: если Вам случится чужую книгу попортить, то или не переплетайте ее, или хорошенько присмотритесь к тому, какие переплеты любит хозяин. Иначе Ваше усердие только досадит. Это я по поводу Мейендорфа: переплел мне «Feldmesser»1044 в бумажный переплет с коленкоровым корешком, без уголков, без каптана1045, без цветного, даже мраморного обреза, и ободрав обложку. Ведь сплошь возмутительно. А чувства самые лучшие. И ведь он заплатил копеек по 50-60; заплати всего 75, но сделай шагреневые корешки: и просто, да прилично. Но всего ужаснее — что без каптана при коленкоровом корешке! Это почти то же, что приехать в гости в некрахмаленном белье.
18 января, четверг. Ну, сегодня надо разом проделать всю «Смесь», как это ни надоедливо. Еще спасибо, не назначено заседания Юрид[ического] общ[ест]ва.
— 	Есть у меня мысли по поводу природы вещного права, которые постараюсь сегодня записать. Я думаю, что вообще права могут быть только безусловные и ограниченные; но и то не права, но иски; а учение о правах и исках вещных и личных пора сдать в архив. Права же могут быть только безотносительны. Безусловными исками снабжена власть; все прочее — ограниченными. Власть может быть государственная и частная. Последняя может касаться вещей и лиц.
I В тексте: предметов.
II Книги, необходимые для пополнения библиотеки (лат.).


1901 год
463
19 января, пятница. К 12 ч[асам] успел вчера докончить и отправить окаянную «Смесь» и потому сегодня не выспался, а в академии читал — неважно. Мне самому было это чувствительно. Хотя слушали все-таки прекрасно. — Завтра первая лекция в университете и с понедельника начало каторги. В итоге у меня по существу кончены только Фет и «Суд», а по форме и те не кончены. Скорее всего кончится «Суд», потом Фет, потом ученые девы. — Но во всяком случае теперь мыслям конец, отдыху конец, — все поглотят лекции, которые дай Господи вынести. До Пасхи я весь погружаюсь в работу. И то сказать — серьезное будет полугодие. 2 месяца, но каких! Осень я проделал прекрасно, даже для меня самого удивительно; теперь вот как-то весна. — Одно могу сказать: я начал приобретать известность. Если академия мне присудит пушкинскую премию, то это будет первый серьезный итог. Мой курс о Фете даст мне повод слить воедино Б. Никольского-юриста и Б. Никольского-писателя; академия помогла бы мне. А то ведь до сих пор еще и юриста, и писателя, каждого в отдельности, и плохо знают, и не отождествляют. Но покамест моя известность еще не перешла за стены аудиторий. Вне университета меня еще плохо знают, как профессора; мои ученики еще вполне равнодушны ко мне, как к писателю. Один Шестаков начал отождествление, — но кто же его читает или обращает внимание на то, что он пишет? А прочие все обо мне, каждый по-своему, молчат. Молчат сифилитики, молчат антисифилитики. Нужно всех заставить говорить: тогда многое выяснится. Но — подождем. Не надо упреждать событий. Пусть все выходит само собою.
20 января, суббота. Прочел первую лекцию в университете. Было довольно пустынно, — человек 30, не больше. Но лучшие ответы репетиций все были. Задал два казуса на пробу. — Выдали дополнительный гонорар, превзошедший мои ожидания: 170 р[ублей] 28 коп[еек]. Это слава Богу. Это около 450 р[ублей] в полугодие. — Получил и в академии жалованье, — заодно расписался у Маслова по случаю благополучного избавления от покушения1046 Затем домой, где чувствовал себя спокойно по поводу гонорара. Entrefilet1 «Нов[ого] вр[емени]» о моем выступлении с Фетом перепечатано и «Русскими»1047 и «Московскими ведомостями»1048 Ко мне со всех сторон обращаются с запросами, так что я вчера послал даже «Письмо в редакцию», afin d’obvier a des depredations11, как сказано в предисловии издателя к стихотворениям Малларме.
21 января, воскресенье. Жена с утра уехала в Сестрорецк. В начале 12-го часа зашел Игорь. Только что он ушел — наш офицер с младшего курса, Шендюк: хочет жениться на сестре жены своего брата и не знает, как об этом хлопотать. Обещал навести справку. Пока он уходил — Коля Оболенский. Но я сел с Вавкой обедать. К концу обеда — Евреинов. Словом, целый прием. Евреинов сидел до 4 ч[асов] с лишком. Коля приходил поговорить насчет службы и просил похлопотать у Саломона касательно тюремного ведомства. Я не отказал. Посоветовал ему явиться к Бобрикову лично и попроситься. Ему мысль понравилась: он очень хочет в Финляндию, сочувствуя нашему новому духу. А Бобриков его может быть и возьмет.
— 	Евреинов приходил насчет своего медального сочинения. Спрошу завтра Гольмстена. — Итак, вот: четыре человека были, частью с просьбой о совете, частью
о 	помощи, частью с благодарностью. Смешно. Казалось бы, — что я могу? А вот
I Заметка, краткое газетное сообщение (фр.).
II Во избежание ущерба (фр.).


464
Дневник Б. В. Никольского
есть же люди, для кого и я опора в делах. — Шендюк показался мне симпатичным, но каким-то полоумным. И притом вовсе не дурак; но так как-то, — заунывнопростодушным: все в одну точку глядит. Ну, жена вернулась. Дача 230 р[ублей] без дров. С дровами, водою, курбилетами1049 и пр. значит около 275 р[ублей]. Дорогонько. Однако, сделав кое-какие выкладки, считаю возможным извернуться, хотя с великим трудом. Прямо в обрез. Пронеси, Боже! Есть, конечно, кое-какие шансы. Допустим, что нынче приват-доцентов в комиссии не будет: это равно свободе в мае, т. е. преудобному окончанию волковского словаря, что, надеюсь, очистит около 100 р[ублей]. Отказываться я во всяком случае не буду. Вот еще, может быть, публичная лекция устроится в Сестрорецке, — с той что-нибудь получу... Все зависит от того, найдутся ли там мои слушатели и почитатели. Найдутся — прекрасно. Но писать я ничего не буду, кроме диссертации; да и ту еще не знаю, буду ли писать: может быть, только материалы собрать успею.
23 января, вторник. Вчера прочел свою лекцию, произведя большое и хорошее впечатление, причем напал на мысль, что брак вообще не прекращается. — Была сходка, но весьма немноголюдная, совсем неудачная. Все чувствуют, что это надоело, что все против и что пора перестать. Однако силятся и тужатся, — но статистов не набирается. — Из университета в баню, где немного перепарился: при больном животе надо осторожнее. Потом весь вечер болела голова. А вечером были Ольга, Краснопольская (эти две ужинали), Рындина и очень опоздала Жуковская. Я поэтому лекций не читал, а мы так, беседовали о всякой всячине. — Сегодня прочел свои лекции 3-му курсу. Было что-то очень много народу и слушали прекрасно.
— 	Вчера вечером Розинер от Маркса, который очень торопит с Фетом, — и совершенно напрасно. — Говорят, в четверг должна состояться сходка-монстр. Это будет последняя попытка. Надеюсь, что вполне неудачная. — Заварил я кашу с моим Фетом. Все интересуются, все хотят непременно быть; да кроме филологов соберутся вероятно и юристы, — т. е. профессора; а тогда придется в актовом зале читать, ибо за ними их аудитории немедленно явятся. Посмотрим, как-то у меня дело сойдет. Мои-то юристы меня, я знаю, не выдадут; но все-таки. Я своему курсу придаю еще и то значение, что ко мне должны собраться все любители поэзии; а я их всех — кто из юристов — соберу к римскому праву. Вообще, популярность моя чрезвычайно возросла от этого причисления к двум факультетам; теперь только ее поддержать. — У жены перебили дачу и ей завтра снова надо ехать.
24 января, среда. Ну, сегодня первый день чтения и в академии, и в университете. Сошло вполне удовлетворительно, даже так, что в университете читал куда лучше, чем в академии. Там у меня офицеры несомненно скучали, так что я только социализмом и анекдотами их немного удовлетворил. Жена снова в Сестрорецке. Ничего не поделаете. — Сергеевич будет слушать о Фете. — Гольмстен в академии переезжает на понедельник от 12 до 2. Я в восторге, ибо займу семейным правом эти часы в университете и таким образом освобожу себе всю среду на нынешнюю осень. Вот когда бы удалось четверг разбить... Увы, надежды мало. Но я в следующем году обязательно буду I курсу читать от 9 до 11, ибо их еще можно подтянуть, а Н-й курс не соглашается зря целый час в университете проводить, — и прав. Тогда — куда ни шло. Дело в том, что все-таки очень мало народу на меня записывается. Правда, в следующем году будет больше, да и качественный состав моей аудитории несомненно лучше, чем у Гримма; но я должен и о материальной стороне дела подумать. — Есть новые и интересные мысли о вещном и семейном праве. Я кажется


1901 год
465
начинаю понимать Auflassung и ипотечные книги1050 Успею ли их записать? У меня много дела и без того; а уж на письма я и совсем отвык отвечать. «Таков ли был я, расцветая!»1051 — Вообще, нынче пробная неделя: ведь завтра и послезавтра по четыре лекции. Хорошо еще, что есть и праздники.
27января, суббота. В четверг я читал мои лекции в университете как следует, а началом наследственного права прямо увлек моих второкурсников. Слушали чуть не с замиранием сердца. На это время была назначена сходка по поводу киевских историй1052 Читал я безо всяких препятствий и приключений. Было известно, что устроители сходки, хваставшиеся собрать 2000 человек, не могли собрать даже в самые людные моменты более 250. В воздухе чувствовалось, что провал скандалистов полный, что всем они надоели и никого не запугали. — Вечером была последняя беседа по поводу замечаний Винавера. Народу было совсем мало и Герке не пришел, так что я даром потерял вечер утомительного дня. Правда, между лекциями и ужином я проспал часа 2 с хвостиком. — Вчера самый трудный день, особенно потому, что я начинаю по соглашению с офицерами не в Ул одиннадцатого, а в 5 м[инут] одиннадцатого (выгадываю 10 минут), а второй час не в 25 м[инут] двенадцатого, а в 10 м[инут] двенадцатого (выгадываю 15 мин[ут]), но зато кончаю ровно в 12 (теряю 10 мин[ут]), а всего стало быть выгадываю 15 м[инут], читая 115 мин[ут] вместо 90. Это ужасно утомительно. Между тем вчерась я обещал быть у М. И. Ш. к завтраку, т. е. должен был после 115 мин[ут] разговаривать, да еще за едою, да еще по-французски, да еще о выеденном яйце. Оттуда на извозчике приехал в университет — в шинельной Орбели познакомил меня со своим отцом — замечательно красивый и очень симпатичный — который, прослышав о волнениях, приехал из Тифлиса, чтобы сына увезти домой на 2 нед[ели]. Я его успокоивал и говорил, что не стоит: слишком-де ничтожно и бессильно движение. С ним говорил все время, пока не пришлось идти в аудиторию. Поднявшись к Петру Великому, увидал воззвание попечителя к студентам, из которого понял, что началась история уже формально. Впрочем, читал свою лекцию беспрепятственно. Сойдя в лекторию мог опять — блаженство! — помолчать. Оказалось, в четверг постановили объявить университет закрытым и с 26-го не допускать лекций; но любителей по-прежнему так мало, что «срывать» лекций им совершенно не удается. От 2 до 3 читать приходилось всего
3-4 преподавателям, в том числе Нольде, Введенскому и мне. Утром же — говорили — сорваны были лекции Маркова, Мартенса, Фойницкого — не вполне, ибо он с ними говорил — и затем 2 часа проведено было в собеседовании с Петра- жицким. Ну, пошли. Идя в свой статистический кабинет я встретил толпу человек в 40-50, которая шла к Петру Великому. Кто-то назвал меня в толпе, кто-то крикнул: «Профессор, лекций не будет», но тем дело и кончилось. Как потом оказалось, режиссеры шли на лекцию Введенского, с которым и беседовали до Уз третьего, когда это ему надоело и он ушел. «Гости» отправились ко мне. Сперва приотворилась дверь и заглянула чья-то рожа, потом скрылась и через несколько минут без шума начала входить вся толпа, встреченная мною. Слушателей у меня было 3, ибо Калакуцкий удрал, Бех не явился, а Орбели был только на 1-й, а потом уехал с отцом. Я продолжал читать, но когда входит целая толпа, читать трудно. Наконец я замолчал, — жду, — выступает какой-то жидок и говорит, что они пришли просить меня прекратить чтение лекций. Я ответил, что что касается настоящей лекции, то я и без их просьбы ее должен буду через несколько минут — вынул часы — через
8 	минут прекратить; но до звонка затрудняюсь равно исполнить и понять их просьбу.
ЗОЗак. 3719


466
Дневник Б. В. Никольского
— «Неужели Вам неизвестны обстоятельства нашей университетской жизни? Неужели Вы будете читать лекции, когда полиция вступит в университет?» — «Тут несколько вопросов. Мне известно, что делаются тщетные и бессильные попытки прервать правильное течение университетской жизни; это прискорбное обстоятельство конечно может иметь прискорбным последствием появление полиции в стенах университета; но признавая прискорбным это появление, нельзя не признать его лишь последствием, а не причиною; не вижу затем, почему я должен прекратить лекции при появлении полиции, когда появление полиции имеет единственною целью оградить беспрепятственное чтение лекций от возможных его нарушений; не верю в появление полиции, так как вижу по всему, что никакого серьезного бесчинства (подлинное выражение) ждать нельзя; и наконец уже имею опыт в чтении лекций при полиции»: рассказал, как мы в кутузке читали рефераты. Общий смех, удовольствие и миролюбивое настроение. Многим это не нравится. «Это анекдоты, Вы просто искусно смешите нас, а не отвечаете на нашу просьбу». — «Как не отвечаю? Я категорически отвечаю, что нахожу те основания, по которым Вы меня просите прекратить чтение лекций, совершенно неуважительными: кажется, это ясный ответ!» — «Но как Вы можете находить неуважительными наши протесты против правил, которые...» — «Ах, правила, вот и прекрасно: Вы недовольны правилами? Так объясните мне, правду ли говорят в обществе, что ни о каком протесте против правил у Вас не может быть и речи, так как одни кричат, что надо протестовать, а другие возражают, что — господа, это глупо и смысла не имеет, ибо если мы не протестовали против правил, то как же мы будем протестовать против их применения?» — «Позвольте, как могли мы протестовать? Правила были изданы летом, когда нас тут не было...» — «В котором году?» — «В 1899». — «Теперь 1901-й». — «Мы были высланы, — нас высылали, нас били». — «О втором я бы на Вашем месте умолчал, — т. е. если бы меня побили; а главное — я не видал того, как Вас били». — «Неужели же Вы не знаете этого факта?» — «Нет, не знаю, потому что не знаю, факт ли это». — «Т. е. как это?» (Шум и ропот). — «Так. Я этого не видал, в комиссии не судил, а рассказам не верю: Вы сами знаете, какое чудовищное вранье всегда окружает в обществе всякие студенческие истории даже тогда, когда как н[а]пр[имер] теперь оно единогласно осуждает студентов, не находя к ним ни тени сочувствия». — Ропот. «Вранье — враньем, а это факты...» Тут звонок.
— «Ну, да не в этом дело: Вы все-таки что-то не отвечаете мне на мой вопрос, — правду ли говорят, будто между Вами самими есть партия, находящая протест не имеющим смысла?» — «Мы не знаем, — отдельные мнения могли быть, но партии...» — «Это все равно: такие мнения значит раздавались, имели представителей?» — «Может быть и были, но мы с этими мнениями не согласны». — «Да не то, господа: 1, если были, значит и здесь есть их представители?» — «Нет, здесь нет». — «Ага, значит здесь представители одной только партии». — Шум. «Нет, у нас всех направлений». Шум дружный и со всех концов. — «Прекрасно, прекрасно, — здесь представители всех партий, кроме той, которая находит протесты бессмысленными; благодарю, я удовлетворен (легкий ропот и конфузливые смешки и переглядывания); так вот второе: итак, Вы отрицаете, что такая партия есть?»
— Смущенный ропот и отдельные голоса. — «Господа, я ничего не могу разобрать. Скажите ясно: есть такая партия или нет?» — Отдельные голоса, 5-6, при общем смущенном ропоте и конфузе, неуверенно: «Нет-нет-нет». — «Прекрасно, — стало быть явившиеся ко мне студенты на мой прямой вопрос, есть такая партия или нет,


1901 год
467
отвечали «нет». Верно это или неверно, мне все равно; самый факт налицо». — Ропот и наконец повторение вопроса, буду ли я читать? — «Господа, прошу Вас успокоиться». — Голос: «А вы, профессор, читали психологию?» — «Я? Нет, я римское право читаю». — Смех; я делаю вид, что только теперь понял вопрос, но смех избавляет меня от необходимости отвечать и грубиян сконфуженно стушевывается.
— 	«Ну-с, господа, Вы по-видимому хотите от меня еще чего-то, но мне некогда и я устал, я сегодня прочел четыре лекции.1 Я Вам прямо говорю: если мне внизу прикажут, я прекращу лекции; но пока не приказали, я Вашей «просьбы», как Вы ее называете, исполнить не могу, так как мой долг исполнять приказания моего начальства. Пока не приказали перестать, я должен читать». — «Так Вы значит отделываетесь формальной отговоркою...» — «Что-о? Как! Я — формальной отговоркой? Я — отделываюсь формальной отговоркой? О-о-о... Нет, не отговорка, но глубочайшее убеждение, вот что заставляет меня читать лекции. Я Вам прямо говорю: я здесь по убеждению, потому что избрал своим долгом и призванием учить Вас уму-разуму и прежде всего учить Вас уважению к порядку и к свободному убеждению. Я здесь для того, чтобы быть для Вас первым примером долга и характера, не говоря уже о знаниях. Я по убеждению буду читать лекции, и буду их читать во всяком случае и до самого конца, несмотря ни на что, — говорю Вам это решительно, прямо и открыто. И мой отец, и мой дед были наставниками и “ руководителями молодежи-11, от них получил я уважение к долгу и честное имя, которое честно ношу и честным передам моим детям, — и от этого имени говорю Вам, что по убеждению буду читать лекции. А моему долгу и убеждению Вы ничего кроме насилия противопоставить не можете. Но насилие есть насилие, т. е. оно всегда бессильно перед правом, долгом и убеждением. Надеюсь, это ясно? Я вам прямо, честно и открыто говорю, что буду читать лекции и что никто мне в этом не помешает. Это мое последнее слово». — «Ну, профессор, видите ли (это опять грубиян, спросивший о психологии), мы тоже действуем по убеждению, мы тоже честные люди, поступаем как наши отцы и деды». — «Неужели они не умели ничего кроме насилия и неуважения выставлять против убеждения и долга? Не верится мне что-то, — как не верится и тому, будто они с Вами теперь солидарны и Ваш образ действий одобряют». — Ропот. Грубиян продолжает речь: «...И мы получили честное имя и честным хотим его сохранить, а потому будем действовать по- своему». — «Ну, это уж Ваше дело; а покамест честь имею кланяться». — Справа горячие, энергичные аплодисменты, подхваченные большинством; часть молчит, а часть шикает, но не мне, а аплодирующим; шикают немногие, человек 5-6; аплодисменты продолжаются, не слабея; тогда раздается 2-3 свистка, но тут я уже выхожу на лестницу восточников1053 — Впечатление несомненно было, и сильное; из всех профессоров один я говорил прямо, твердо и решительно; нравственное мое торжество несомненно; а кроме того мне подвезло, — я значительно дольше звонка пробыл в своей аудитории. Но в то же время я не совсем собою доволен. Надо было говорить и решительней, и больше; надо было гонять их вопросами, ставить в тупик, отделывать грубиянов, действовать и насмешкой, и упреками; но я был измучен
1 	Далее в тексте зачеркнуто: — Да что же Вы.
11-11 Исправлено из: руководители. Последний слог первого слова и второе слово вставлены над строкой.


468
Дневник Б. В. Никольского
лекциями, а кроме того это был мой первый опыт. Может быть оно и лучше, что для первого разу я говорил так мягко и спокойно. Несомненно, что моя уверенность на них прекрасно действовала. Я вошел в роль доцента, распоряжался, унимал шумевших и т. д., — словом, вел практические занятия. — Потом домой.
— В шестом часу лег отдохнуть и проспал до 1 ч[аса] ночи, а тогда, напившись молока, снова лег спать. — Утром сегодня ждал событий и немножко волновался. Пришел в университет — все тихо. Буяны ходили по аудиториям, но сорвать им удалось только вторую лекцию Маркова. Мои первокурсники — Карабегов, Тягель- ский, Поляков, Коркин, Эрфурт, Каиров, Бауэер и др. — прекрасно занимались и с успехом разбирали наш казус. Всего было человек до 30. Разные интервьюеры заглядывали все время в 3-ю аудиторию, но не входили и не мешали. Видимо, скандал кончается. Но вот беда: в понедельник моя вступительная лекция, придет много профессоров — Сергеевич в том числе — много народу, IX аудитория, — самое время и место для «обструкции»... Ну, поглядим. Сорвать вступительную лекцию конечно весьма эффектно. Но я решил читать до конца, хотя бы ни слова моей лекции не было слышно: весь час буду говорить. Ведь можно говорить буквально что угодно. Если не помешают профессора, то я непременно так и сделаю. — Ну-с, дома отдыхал от четверга и пятницы. А сейчас жена тащит на симфонический.
28 	января, воскресенье. Сегодня за весь день только слегка обдумал завтрашнюю вступительную лекцию и написал несколько писем; обедала Шептала, а днем был Куманин Лев. Днем же я спал. А вчера поехали с женою в концерт. Прекрасный скрипач Герман, скучный, хотя ретивый немец-дирижер Фидлер1054 Главная пьеса — скрипичный концерт Бетховена. Слушал с удовольствием. Видел Ефимова, Сергеевича, Герке, Кабата Александра] Ивановича], Карницкого, Киреева, Форстена, Нечаева, Лосского, много других еще. При выходе поймали братьев Орбели и обоих напоили чаем. Славные юноши. Конечно, инородцы; но славные. — Ну, завтра надо ждать чего-нибудь интересного.
30 	января,1 вторник. В воскресенье чувствовал себя очень слабым и каким-то вялым. Однако шевелил мозгами сколько силы хватало. В понедельник все утро набрасывал вступительную лекцию. К 12 ч[асам] был подан обед и я, в новом фраке, при белом галстухе, в новых калошах и ремонтированных ботинках, жених- женихом, отправился в университет. Педель1055 снимает с меня пальто — «Ваше Благородие, сегодня Ваша лекция вступительная?» — «Да, — я и приехал ее читать».
— «Ваше Благородие, да ведь она уже была-с... Ведь она в 12 ч[асов] назначена-с...»
— Картина: я приехал часом позже! В лектории меня встретили общим хохотом и издевались надо мною целый час. Это называется свалять дурака! Оказалось, что человек 10 профессоров съехалось меня слушать, никто лекций не читал, тьма народу собралась в IX-й аудитории — и наконец все разошлись и разъехались. Обструкция! Никогда еще я кажется не бывал в таком жалком и глупом положении. Оставалось бы ехать домой, — но надо было читать 4-му курсу. Я читал 6-7 слушателям. Как это со мною произошло — и сам не понимаю. Всего обиднее, что это случилось так сразу после моих объяснений с обструкцией, о которых, как я вчера понял из слов Антоновой, уж «пошли звоны по городу»1056 Опоздал на свою свадьбу с новою кафедрою. Хохотали надо мною все решительно. Я говорю, что такие
1 Далее в тексте зачеркнуто: понеде.


1901 год
469
штуки только во сне порою видишь, просыпаешься в ужасе, — и Бога благодаришь, что это только сон. А тут нет и этого сознания. Черт знает что такое. Тьфу. До сих пор злость берет. — Вечером читал ученым девам лекцию об отношениях супругов. Следующий раз будем об отношениях родителей и детей. — Сегодня болит горло. Впрочем я пошел на лекцию и читал 3-му курсу в составе человек 18-20. Просто удивительно, откуда это у меня столько слушателей на 3-м курсе. На 2-м, который так хорошо меня знает, гораздо меньше бывает. Вот 1-й курс нынче очень меня поддерживает. — Вечером будут Урусов, бр[атья] Львовы и новый знакомый — третьекурсник Верховской. Завтра начинаются утомительные дни, — хотя, слава Богу, 2-го праздник, а на мас[л]яной только до среды занятия. Сегодня слышал в университете, что решили акт отложить.
31 	января, среда. Читал свои лекции в академии и университете. Оказывается, что теперь действительно заседает солдатская комиссия1057 Прекрасно. Если бы даром сошло, то это было бы возмутительно. Судя по всему, мы являемся зрителями последних беспорядков. Пора, пора. Но, конечно, это должно бы быть только началом серьезных преобразований. — Ну, а вчера у меня были Урусов, братья Львовы, Карабегов и Верховской, который меня как-то удивляет. Не то он очень умен и тонок, не то он склонен к психическому нездоровью. Хотя зубы как жемчуг. Во всяком случае это сильный человек, у которого есть будущность. — Затем сегодня получил деньги и расплатился с портным. Вечером никого не жду, хотя может явиться Евреинов. — Был.
1 февраля, четверг. Провел свои практические занятия, прочел на 2-м курсе (где вновь появилось несколько знакомых физиономий) часовую лекцию и, не читав
2-й, ушел домой, а из дому отправился в баню и по возвращении из бани спал до ужина и после ужина, а сейчас иду и вовсе спать. В субботу не пойду в университет. Надо Фета, сколько можно, подвинуть, надо на письма ответить, надо к лекциям кое- что подготовить, надо о Фете вступительную лекцию окончательно продумать, — словом, дела довольно. А еще в пятницу надо в редакции быть и у Кускова, в воскресенье у Холодняка, — словом, только бы поспеть.
2 февраля, пятница. Утром ничего не делал, думал. Во время обеда явился от великого князя драгун Григорович, составитель истории драгунского Военного ордена полка1058, за справками о Фете и переписке с ним великого князя. Я его принял холодно, но потом нашел не таким несимпатичным, как сначала показалось, и адресовал его к С. Н. и старой пизде Торнау. Потом в редакцию. Там, конечно, никто ничего не сделал, никто ничего не обдумал и не приготовил; ни одного авторитета, ни одного умелого, симпатичного и пользующегося доверием распорядителя; все неряхи, все пыжатся, ежатся, чванятся, злятся и галдят. В общем однако до кое-чего договорились. Все в последнюю минуту, все кое-как, наспех и на смех.
— 	Завтра на лекции не иду, держу корректуру Фета. Пора кончать. Да и третейская запись у меня все еще на душе, а у Герке на совести.
4 	[февраля], воскресенье. В субботу и пятницу ничего не пришлось делать. Вчера вечером была Ольга. У них была сходка, которую молодец Рындина преумно сняла. За это кто-то из штабных ей сказал, что «это подло». Ольга пришла интервьюировать меня, как поступить. Я посоветовал третейский товарищеский суд, сочинил нужные фразы для объяснений, настрочил Ольгу, составил план действий и отправил. Сегодня утром она должна была побывать у Рындиной и вместе с нею приехать ко мне. Я ждал до четвертого, но потом пошел к Холодняку. У него


470
Дневник Б. В. Никольского
недурная собой усатая симпатичная жена из бывших курсисток. Мило проболтали. Домой — а там Ольга. Они с Рындиной опоздали. Ну, Рындина будет завтра утром в 10 ч[асов]. Ольге я составил текст вызова на третейский суд и нужных писем. Затем она с Катей отправилась на институтский (Мариинский) концерт. — Да, еще в субботу утром был Мейендорф — сделал своего рода visite de condoleance1, узнав о моем скандале с несостоявшеюся вступительною лекциею. Весело беседовали, много говорили касательно диспозитивной нормы1059. Зыбучий вопрос: стань на его почву — засосет невозвратно. Man gerath ins Bodenlose11. — Курьезно, как-то я завтра извернусь: утром Рындина, потом вступительная лекция, завтрак у Лейнера, лекция на 4-м курсе, дома ужинают Антонова и Краснопольская и потом лекция ученым девам. Вторник — легкий день; я начну деликтные обязательства1060 Среда — пустяки. Затем Фет. Господи, благослови кончить!
7 	февраля, среда. Без хвастовства скажу — устал. Сперва — понедельник. Приехала Рындина, которую я всячески хвалил за ее поведение, успокоивал, утешал, наставлял, учил, накормил завтраком и отправил на курсы. Сам на лекцию. Нынче, конечно, и народу было меньше (человек 250, едва ли больше), и профессоров мало: Сергеевич, Платонов, Соболевский, Браун, Ларонд, Пиленко, Холодняк, Яроцкий, — кажется, только и всего. Однако лекция была удачна. Декламация произвела громадное впечатление, интерес и внимание были доведены до высшей степени. Но еще больше впечатление у профессоров. Сперва стеснялись новизною дела и не смотрели на меня, а потом не сводили глаз, кроме тех, кто особенно близко сидел и жалел свою шею (лекция была у Сергеевича в IX-й аудитории). Когда я взошел на кафедру, меня встретили аплодисментами, хоть и очень нетвердыми, но вообще подхваченными. Потом начали притихать. Держал я себя с полным спокойствием и уверенностью: во время речи снял мешавший мне стул и отставил его к сторонке — и сам не заметил, как спокойно и уверенно это сделал: потом сказали и я вспомнил. По окончании рукоплескания так и грянули шумным взрывом по всей аудитории. Впрочем, когда я был уже в дверях, то расслышал среди общего шума и «браво» одинокий отчаянный вопль: «Скверно-о!» и свисток; но общий шум совершенно это поглотил и никто из преподавателей этого не слыхал. Словом, если была победа, то была полная победа. Похвалы были вполне единодушны, вполне искренни. Слово «оратор» было произнесено несколько раз. Платонов удивительно искренно, с увлечением сказал, что я «мало сказать — сторицею вознаградил за напрасное ожидание в понедельник» (это по поводу напоминания со стороны Пиленки); кто-то сказал «почаще бы такие лекции, так мы бы и без аудиторий остались». Словом, форменный, безусловный успех, самый решительный в университете, больший, чем на юридической вступительной лекции. — Затем закусил у Лейнера, вернулся и прочел лекцию по семейному праву. От нее домой, где переоделся и поспал часок. К ужину пришли Ольга с Рындиною, разочарованные дебютом. Еще ничего не понимают. Я их вразумлял. Но тут стали собираться прочие девы. Было мало: Краснопольская, Жуковская, Кричевская и те две. После лекции еще раз обсудили с девами план действий и отправил их. Во вторник утром Ольга с письмом Гугенавы. Продиктовал ей текст заявления и залпом отправился на лекцию, прочитанную при очень людном
I Визит с выражением соболезнования (фр.).
II Поглощает бездна (нем.).


1901 год
471
составе. С лекции домой и снова спал. Вечером был Мулюкин, — милый и серьезный мальчик, понравившийся мне с первого раза на экзамене. Хочет заняться специально римским правом. Потолковал с ним. Вечером же явилась Ольга, очень довольная: полный почти успех, почти полная капитуляция Гугенавы. Я этому не особенно доверялся, — и вышло, что был прав. — Ну, сегодня лекция в академии. К несчастью, не успел окончить экспроприации1061 Страшно мало времени. Пообедал дома и прочел лекцию в университете, откуда прямо на Ждановку, поздравлять мать1062 Мы с Катей, Олей и Игорем поднесли ей боа в 45 р[ублей]. Мать была видимо довольна. Я входя встретил уходившего шталмейстера. Посидев у матери, домой. Все пешком. Вечером никого не жду. — Все это вместе взятое жестоко меня утомило. И лекции, и девы с их ссорами, и посетители, и всякая всячина. Ну, да зато теперь конец. Т. е. не совсем конец, ибо надо еще дело Рындиной вести до конца; но это пустяки сравнительно. — Неумно обращение попечителя к студентам. Он бестактно пишет. Особенно эти «сверх-студенты». Сегодня Сергеевич в лектории читает объявление и расспрашивает, какая роль попечителя в комиссии солдатской? Я говорю: «Сверх-член». Общий фурор. Это уже повторяют. — Зато приговор меня глубоко радует, ибо показывает, что правила не для виду изданы, а взаправду: 6 человек на 3 года, 15 на 2, 7 на год. Это хорошо. В связи с приговором объявление попечителя имеет тот смысл, что буянов надо добивать; но все-таки слог бестактен.
8 февраля, четверг. Вчера вечером был Евреинов, огорченный неудачею своего сочинения на медаль, но не падающий духом. Я его поддерживал в этом настроении и обещал содействовать оставлению его при университете. Но в целом я так был утомлен, что совершенно засыпал и он рано ушел. Сегодня после блинов я что-то не могу раскачаться и взяться за корректуру Фета. Вот после ужина хочу начать. Отлагать некогда. На редакционное завтрашнее собрание не сбираюсь ехать. Черт их всех побери.
9 февраля, пятница. Ни вчера, ни сегодня корректуры не держал; но сегодня помешали полотеры, а вечером Боровитинов. Неглупый, но что за суета! Точно мопс-щенок. Еще была тоже вечером Танька, но эта мне не мешала.
10 февраля, суббота. Ну, сегодня утром получил от Рындиной письмо, что они с Ольгой у меня будут по делу. Ольга опоздала и мы еле к 4 ч[асам] успели окончить проект нового заявления на курсах и выяснить план дальнейшего поведения. Девы струсили авторитетов и предпочли обратиться в Юридическое общество. Все равно, идея та же. Быть может даже и правда практичнее в общество. — Утром были кое- какие мысли, но я так и не успел их записать; а вечером, т. е. до и после ужина, кончил корректуру хронологического указателя. Завтра думаю кончить указатель алфавитный; тогда «Смесь» пойдет на 18-е число. Неудобно, ибо февраль месяц короткий; но делать нечего. Утешаюсь тем, что всего две лекции ученым девам остались. 19-го я кончу, хотя не прочь бы и 12-го; но не успею. Как бы то ни было, я завтра кончаю последнюю серьезную корректуру Фета; остальную корректуру мне окончить недолго. Итого разом два дела близится к концу. Не исчерпаны дело Рындиной и Вольфов; но оба кончатся скоро. В Посту же кончу и «Дуэль». Итого к Пасхе будут закончены: 1, лекции; 2, Фет; 3, третейский суд; 4, дело Рындиной; 5, лекции ученым девам; 6, «Дуэль». Останутся: «Академический Пушкин», словарь Волкова, экзамены. Экзамены кончим; словарь Волкова надо кончить; Пушкина постараемся кончить. И тогда — диссертация. — Но я как-то все еще не могу себе


472
Дневник Б. В. Никольского
вообразить, что я сбуду Фета и у меня праздники будут без этого кошмара. Правда, еще словарь... Ну, все равно. Все-таки пол-кошмара. И все-таки я выкарабкиваюсь больше и больше. Нынче год окончаний и перелома. Ох, только бы Дювернуа не умер раньше, чем я стану доктором. Иначе новая груда тягостей на мои плечи. Положим, в материальном отношении хорошо; но все-таки тяжко. Два года, два года мне только нужно. — Осенью решаюсь читать публичный курс семейного права. Среды у меня осенью будут свободны; а 10 понедельников всегда можно занять, начиная с 10-го сентября. Это составит 20 часов. Для семейного права вполне достаточно.
11 	февраля, воскресенье. Одним натиском кончил Фета. Правда, из-за всех причин, известных читателям, понабралось мало-мало грешков; но грешки невинные, с которыми даже ученая, не только научная, совесть может помириться. — Ну, теперь на шесть недель начинается лямка. Это главный в году перевал. Свалив эти шесть недель, я прав. Но уж и время! Изо дня в день непрерывный переход от дела к делу с пятиминутными остановками. Пример: завтра — две лекции в университете, две дома; во вторник думаю кое-что из писем написать; в среду надо, кроме 3-х лекций, готовиться к четвергу и ждать гостей; в четверг 4 лекции и баня; в пятницу 4 лекции и письма; в субботу сниматься (для юбилейного № «Нов[ого] вр[емени]») и готовить «Смесь»; в воскресенье весь день «Смесь»; в понедельник окончание курса ученым девам. Здорово, — не правда ли?
13 	февраля, вторник. Вчера читал о Фете при полной XI аудитории. Встретили и проводили аплодисментами. Тьма народу с 1-го курса юристов, ушедших от Сергеевича. Затем 6 или 7 слушателям с 4-го курса читал семейное право. Вечером были ученые девы, с которыми я кончил опеку и попечительство, так что 19-го у нас последнее, притом коротенькое, собрание. Слава Богу. — Сегодня читал
3-му курсу и кончил о деликтных обязательствах; теперь только кондикции1063 и общий очерк наследственного права. — Завтра первый из 3 трудных дней. — А днем спал. — Вечером никто, к счастью, не пришел. — Мучает меня 2-й курс, где я отчаянно застрял. Просто не знаю, как бы поскорее кончить. Меньше 4 лекций, т. е.
8 	часов, нельзя потратить, — да и то успею дойти за весь учебный год до вещного права. Его мне читать видно вовсе не придется; ибо в следующем году я начну читать о сделке и общую часть обязательственного права. Этого как раз хватит на
2 	годичных часа 3-го курса. Иначе будет черт знает что: ни одного отдела, прочитанного целиком! А тут я хоть покончу всю общую часть, наследственное право, общую часть обязательственного и часть семейного. Правда, впрочем, и общую-то часть не всю, — без учения о вещах.
26 	февраля, понедельник. Столько было дел и столько спеху, что минуты не было записать сюда хоть что-нибудь. За это время я кончил лекции ученым девам, подписал третейское решение по делу Вольфов с педерастами, подал Янжулу ответ на его запрос о практических занятиях, вчера продержал до конца предпоследнюю корректуру указателей к Фету, снялся у Чеснокова, был вечером у Рындиных, получил 175 р[ублей] за экзамены (браво!), 170 р[ублей] доцентских (браво!!) и пр., вел переписку с Боцяновским по поводу моей публичной лекции о Фете, читал свои курсы — и изнемогал от усталости. Теперь вот только вздохнул свободно. А тут были и происшествия: подлое покушение на Боголепова (а ему, кажется, несдобровать)1064, вчерашнее отлучение Толстого1065 (справедливо и умно; хотя — стоило ли придавать такое значение Толстому? Я понимаю, почему стоило: церковь не может презирать;


1901 год
473
но — дальше? Это повод к манифестациям в его пользу, т. е. ущерб вескости церковного слова. Но, конечно, самый факт отлучения полезен и полон смысла. Хорошо написано), новый скандал 19-го февраля1066, чухонские гасители1067, — все это любопытно. — Теперь я немного возвращаюсь к не-лихорадочному состоянию. Хочу попробовать сегодня кончить в университете семейное право: ведь курс необязательный, так что я могу это сделать. Нынче вообще безобразное весеннее полугодие. Студенты в университет почти не заглядывали. — Итак, мне остается: 1, дело Рындиной; 2, лекция о Фете; 3, «Дуэль».
1 	марта, четверг. Каторжное полугодие перевалило на1 вторую половину, остается только 3 недели с двумя днями, но этот остаток не легко переживется. Беспорядки все-таки происходят, хотя и не повсеместно и хотя вообще все идет своим путем. Вчера был юбилей «Нового времени»1068 Ох, право, даже не знаю, что сюда записывать, столько всякой всячины, столько усталости, так мало времени. Скажу одно: по-прежнему остаюсь при своей мысли, что теперешние беспорядки — последние судороги вылечиваемого сифилиса. Мы перевариваем Финляндию — и конечно этот блин ложится комом. Но если Польша дала в виде несварения нигилизм, то теперь ничего подобного получиться не может. Ограничимся брожениями в университетах — и на том и кончим. Но судороги довольно жестки, особенно в Москве. Сумели притянуть фабричных подростков. Да вот любопытно еще, что сегодня у нас в университете происходит. Гольмстен показывал нам письмо, им полученное, где «группа решившихся на все» угрожает стрелять в профессоров. Само по себе оно хорошо, потому что ставится вопрос ребром и становится невозможной иезуитская политика и нашим, и вашим; но жаль, что не иезуиты сделались бы первыми жертвами, если бы дурацкая угроза выражала действительную решимость каких-нибудь полоумных. Я сегодня читал невозбранно свои лекции, хотя народу совсем мало и происходила сходка. Участников не больше 300, но настроение крайне возбужденное и буйное. Когда я уходил, сходка перешла с площадки в библиотечный конец коридора с воплями, выламыванием дверей, выбиванием стекол и т. д. Двери в библиотеку выдержат любой напор, так что всю эту шайку будет накрыть немудрено; хотя жаль, что без полиции в стенах университета будет не обойтись. Завтра все, вероятно, будет вполне спокойно. — Теперь два слова о юбилее. Что и как было вечером, не знаю: ни сам не был, ни жена не попала по нездоровью. Потом узнаем. А утром я был. Говорят, студенты сбирались с утра, но полиция всех выпроводила. К двум часам все было тихо, полиции мало, хотя кое- где виднелись студенты. Съезд был большой. Из сановников был Дурново, если не считать Мясоедова-Иванова. Были адресы, депутации, приветствия. Много лжи, много фальши, много преувеличений. Хороша была сильная, твердая, симпатичная речь Баженова, недурны адресы «Котлина»1069 и «Кронштадтского вестника»1070. Хуже всех был наш адрес сотрудников. Пошло, вяло, банально, длинно, бессодержательно и с грамматической ошибкою1071 По-джентельменски поступил Лелянов, остроумно и умно приветствовавший Суворина1072. Когда он выходил, я крикнул ему: «Браво, городской голова!» Кто-то еще поддержал. Лелянов очень оценил это одобрение, было по всему видно. Около четырех я пошел домой. Эртелев был с обоих концов загорожен до половины взводами конной полиции, а вдоль тротуаров непрерывно
1 Вписано над зачеркнутым: за.


474
Дневник Б. В. Никольского
ездили на близком расстоянии цепи жандармов. Пускали всех, но только не на противоположную сторону. Нескольких (всего, говорят, около 12 человек) арестовали. Затем полиция наполняла Итальянскую и Бассейную и около них Литейную. Выуживание студентов и разрежение групп шло вполне успешно. Говорят, впрочем, что на Литейной ученые девки и студенты разных ведомств рвали №№ «Нов [ого] вр[емени]», особенно приложение, топтали их и оплевывали. Ну, это вот развлечение невинное и никому не возбраняемое. Хотя, конечно, в душе я благодарен Тычин- кину с его дурацкою поспешностью, избавившею мое изображение от этой участи. А вечером у меня были Мейендорф и мой милый Верховский, очаровавший меня своей евангельскою чистотой, искренностью и вдохновением. Я положительно умиляюсь на него. Прелестный юноша. Сам лучше становишься, глядя на такие неземные души и сердца. Умный, твердый, сильный, мягкий, ровный, спокойный и бесконечно чистый сердцем. Его детская серьезность, которая улыбается только тому, что чисто и ей понятно, в особенности меня восхищает. Все обаяние девственного мужества души. — Мейендорф, напротив, был глуп. Хотя люблю я этого человека всею душою. Дурак он. — Еще видел на днях Волкова на улице. Ругает Петражицкого всячески: и прохвостом, и сукиным сыном, и гавном собачьим, и поляком, и иезуитом, и подлецом, и интриганом, и всячески. И прав. Меня утешает, что эту гадину начинают раскусывать шаг за шагом.
2 	марта, пятница. Я думал, что вчера состоятся аресты; на самом деле всех оставили на свободе и полоумные негодяи сегодня сорвали около 10 лекций. Под конец, однако, утомились и разошлись. Ко мне никто не приходил. Я не понимаю, чего у нас дожидаются, поддерживая такие бесчинства. Вчера необходимо было всех забрать и всех сдать в солдаты. А у нас все чего-то дожидаются. — Днем стало известно, что Боголепов умер. Прискорбный исход. Мне сдается, что Сергеевский имеет шансы стать его преемником. Но жаль бедного Боголепова. Печальное время. Тяжело приносить жертвы за неразумие монарха. Но место свято не будет пусто, а пока живы, будем соблюдать свой долг. — Сегодня — позор гадины Петражицкого: ему сорвали первую лекцию, так что он струсил и ушел. Во время перерыва Гольмстен дал ему (с умыслом?) прочесть угрожающее письмо. Подлый полячишка прочел — и струсил, не пошел читать вторую лекцию. Студенты пришли просить его читать им хотя бы в другой аудитории, — он все-таки не пошел. Я громко сказал, что такова подлость человеческая. Петражицкий имел вид клопа, забившегося в щель и поджигаемого свечкою. Но что за мерзавец! Правда, что теперь его песенка спета; по крайней мере от меня он не уйдет, а студенты не могут его не презирать теперь. — Я свои лекции читал, хотя первый час ушел на разговор
о 	событиях. Студенты меня слушали хорошо, хотя сидело всего шесть1 человек.
— 	Interregnum11 теперь. Печальное, смутное время. Но любопытно, что я чувствую себя в значительной степени центром бодрых и твердых настроений в лектории. Я смеюсь, говорю, что все это пустяки, хожу на лекции, — словом, примером и силою слова прерываю общее уныние, заставляю смеяться и помогаю не робеть. Далее, кроме меня никто твердо и решительно не говорит в лектории; только Горчаков да Сергеевич; но и те имеют вид серьезный и удрученный. Мне это приятно и весело.
I Вставлено над строкой.
II Междуцарствие (лат.); здесь: безвластие.


1901 год
475
Много ли, мало ли, но благодаря мне смеются; пошлое уныние не остается без протеста и твердая решимость все время слышится. Словом, мои убеждения не молчат среди этой общей трусости и подлости. С нами Бог. Вот что-то завтра будет по поводу смерти Боголепова. Ох, скверно. Нужны решительные меры, а мы все чего-то ждем; ведь это нашею шкурой играют, не дорожа людьми, которые выполняют свой долг. Ждут, чтобы кого-нибудь из нас подстрелили. Это не политика, а предательство. Людей долга выдают головою стаду остервенелых негодяев. Нужно разом очищать университеты, а не зарубцовывать раны, плодя гнойные воспаления. Скверно. — Ну, а затем я все-таки скажу: все это — предсмертные конвульсии. Так дольше идти не может. Нужны меры. А меры эти оздоровят настроение. Хотя — достаточно назначить неудачного министра, чтобы зло приняло угрожающие размеры.
4 	марта, воскресенье. Вчера явился в университет, — лекции прекращены до погребения министра, хотя неясно, до понедельника или до среды? Скорее до среды (т. е. до четверга). Впрочем, у меня по вторникам лекций теперь нет. — Посидели в лектории, потолковали. Я добиваю подлого полячишку, всем рассказывая, как он струсил в пятницу. Мне приват-доценты сперва было даже не поверили, но последствия были великолепны. Сели мы около круглого стола, — Распопов, Жижиленко, Пиленко, я, еще кто-то, Петражицкий. Пиленко начинает: «Правда ли, что вчера нашлись профессора, которые не читали?» Петражицкий поспешно: «Очень многие, человек 10». Разговор идет о тех, чьи лекции сорваны. Пиленке ясно, что полячишка виляет. «Это, — говорит, — так, но вот, говорят, были такие, что вовсе не пошли читать. Такие были или нет?» Петражицкий: «Нет». Пиленко: «Так совсем не было?»
— «Так!» — Тут я взял на себя роль палача: «А я, — говорю, — слышал, что Вы не пошли читать, даже тогда, когда студенты прислали за Вами депутацию».
— «Т. е., — говорит, — я не мог все равно читать, мне бы не дали, да и эти бедные студенты могли бы пострадать от свалки...» Пиленко: «А разве была свалка?»
— Петражицкий: «Т. е. свалки не было, но чуть не произошла, я ее прекратил (это он удрал из аудитории), но во всяком случае могла случиться; а депутация верных, преданных студентов (а эти “преданные”-то говорят: “Вот подлец! Мы, студенты, его зовем, а он трусит!”) пришла предлагать мне читать в другой аудитории, пройдя туда незаметно. Это я счел недостойным...» Я: «И предпочли просто струсить?»
— Петражицкий: «Ну, почему* струсить!» и т. д. Словом, грандиозно. И прямая ложь, и прямое изобличение, и название «труса», брошенное в глаза, — но мало того: потом разговор принял общий характер, — я и говорю: «Во всяком случае, если бы я даже помимо настояния студентов не пошел читать лекцию, то считал бы себя окончательно подлецом, ибо и к себе прилагаю ту же меру, что и к другим». Ну, он и это съел, даже не поморщился. По чести, сложное это искусство — быть подлецом! Но Пиленке видимо даже его жалко стало. — Посидев немного, пошел завтракать к Лейнеру, от Лейнера к Колесову, оттуда в фотографию. Были все наши девы, снялись мы тремя группами, две с ногами, одна без ног. Краснопольская и Антонова имели такой вид, что пойдут сегодня на Казанскую площадь. Антонова, хоть и дура, не вовсе пропадет, даже если попадется; но Краснопольская, которая в ссоре с отцом, может плохо кончить. Мне ее жаль было и вечером я написал ей краткое вразумление. Подействует ли? Жаль было бы, если бы не подействовало.
— Ну, из фотографии домой и обедать с Катею к М. И. III., где Доможиров. Много толков. Называют будущим министром Ковалевского, князя Львова и даже Саломона.


476
Дневник Б. В. Никольского
Мне думается, да и хочется, чтобы назначили Сергеевского; но не исключена возможность и для Сонина быть министром. Последнее мне лично всего выгоднее. Саломона же нельзя принимать всерьез. Скорей уж Кобеко, которого тоже называли. Но лично я думаю, что Сергеевский и Сонин имеют чуть ли не наиболее шансов.
— Ну, после обеда к девятому часу домой, написал Краснопольской и лег спать. Сегодня выспался по крайней мере, да еще и впереди два денька отдыха. Нет худа без добра.
4 	марта, воскресенье1. Сегодня был Игорь и с визитами братья Вольфы и Кази; сегодня же я кончил и подписал к печати последнюю корректуру Фета; сегодня же написал Сыромятникову. Он способен к подлостям и отнять у него эту способность было бы величайшею несправедливостью; но он способен и быть честным человеком; а то, что он теперь пишет, настолько смело, трезво и умно, что приводит меня в восхищение. Он поступил по отношению ко мне подло, — но я ему охотно прощаю; зато как гражданин он заслуживает уважения и я не могу ему в том отказать.
— Письмо мое к Краснопольской, увы, не подействовало (если дошло). Жаль дурочку. По рассказу вольфовского рассыльного (очевидца), сволочь начала собираться с 11 ч[асов] на площади. Были и в соборе, где вели себя крайне буйно. По окончании обедни настоятель с крестом вышел их вразумлять, но они кидали в него и в крест снежками. Толпа собралась с палками, камнями и кастетами. К Уг первого полиция и казаки ее наконец атаковали, оцепили и, говорят, знатно взлупили. Это меня очень утешает и радует1073 Наших студентов было совсем мало, все больше лесники, технологи и горные, а также ученые девки1074 Этих было много. Затем на Невском собралась огромная толпа смотреть на происшествие. К нам под шары1075 после
5 	ч[асов] прогнали большую партию лесников и технологов, человек в 200. Вокруг толпа народу, очень любопытствовавшая. На площади толпа не расходилась и в 4 часа. Образовалось целое гулянье. — Все это, конечно, прискорбно. — Кази рассказывал, что в Горном институте профессора постановили двусмысленное решение, объявленное негодяем Мушкетовым, и высказали, будто бы, что настойчивостью студенты своего добьются, что временным правилам они не подлежат, а если их подведут под действие правил, то они, профессора, все подадут в отставку. Конечно, это только слух; но все-таки ясно, что нужны радикальные меры. За наш университет я спокоен; но, вообще говоря, нужны люди, а прежде всего нужен министр. Кого указать? Мудрено. — Повторяю, вся эта глупая смута, — «плоды гуманности». Это на нашей, честных и верных подданных, шкуре Его Величество изволит обучаться здравому смыслу. А историческое значение момента — что мы с болью в затылке перевариваем Финляндию. Польшу переваривали — был нигилизм; теперь чухны — еще поганее кусочек. Нужна касторка. А у нас хотят грелками взять. Но с другой стороны чухон переварить много проще, несмотря на их «войско» и смотря на него. Они, конечно, готовятся; но напрасно. — Прискорбное время. Мы роняем Россию, теряя нить политики Александра Ш-го. Я этого ждал, конечно; а все-таки тяжело. Помогай, Боже. Все это вздор, и события мы встретим крепко; но скверно, что не мы событиями правим.
8 	марта, четверг. За эти дни мне выяснились подробности. Судя по всему, общество раздражено, казаки взлупили площадную шайку довольно внушительно,
1 Так в тексте (повтор даты).


1901 год
477
и распорядители поджали хвосты. Даже забавно видеть, как они поджали. Правда, все силятся не сдаваться и все на что-то надеяться; но ничего не выходит. В воздухе чувствуется запах дисциплины и строгости. Благодарю Бога: не вовсе он нас забывает. Я повторяю: студенческие беспорядки в судорогах издыхают. По- видимому, я один придерживаюсь этого мнения; но держусь его крепко. А быть одному мне в привычку вошло. — Краснопольская мое письмо получила и меня послушалась; зато все дуры-девки таки сбаранили и подписали заявление об отказе их учиться. Вразумлять их я не мог, все было раньше сделано, чем мы увидались. Но вместе с тем ходят слухи, что на бабьи курсы ляжет главная мера обузданий. И это, по-моему, хорошо; хотя, разумеется, нужны не частные меры, а коренное преобразование. Моя программа такова: l.Bce учебные заведения в России, кроме военных и духовных, но не исключая ведомства императрицы Марии, объединяются в Министерстве народного просвещения. 2. Существенно усиливается состав инспекции и особенно педелей1076 3. В высшие учебные заведения принимаются молодые люди не иначе, как по гимназическим и проч[им] отметкам. 4. Уничтожается безобязательность стипендий, освобождение от платы и т. п. 5. Серьезно повышаются экзаменные требования. 6. Исключенные из учебных заведений по закону безусловно лишаются всех льгот и преимуществ по образованию касательно воинской повинности. 7. Исключенные принимаются обратно не иначе, как по взносе 3000 р[ублей] залога, которые безвозвратно поступают на усиление средств инспекции в случае нового исключения. 8. Однажды исключенные навсегда лишаются права на стипендии, пособия и освобождение от платы; плату же должны вносить в первую очередь без каких бы то ни было отсрочек. 9. Вторично исключенные на несколько лет лишаются права государственной и общественной службы, навсегда лишаются права преподавания в каких бы то ни было учебных заведениях и вообще педагогических прав, навсегда лишаются права служить на фабриках, заводах и т. д., словом, навсегда устраняются от соприкосновения с рабочими. 10. Получающие стипендии обязательно служат не менее пяти лет в провинции. — Вот первые меры, которые должны создать порядок и развязать руки для дальнейших преобразований. Из этих преобразований главное — введение во все высшие учебные заведения обязательных курсов юридического характера: практическое изучение уголовного и гражданского права и судопроизводства, государственного, полицейского и церковного права. Все это не теоретически, а практически, а потому только действующее наше право, без сравнений (иначе времени не хватит). Специальные заведения дополняются специальными курсами: горным правом, лесным правом, водным правом и т. д.
— Одновременно с тем элементарное законоведение вводится в разном объеме во все учебные заведения, от самых низших. Притом радикально преобразовываются юридические факультеты. Изменяется постановка древних языков. Вообще образованию придается утилитарный и народный характер вместо исторического и отвлеченного. Воспитательная часть усиливается. Целью школы становится выработка граждан, знающих и чтущих законы, знающих свое отечество и готовых в нем работать. — Вот первые шаги, намечающие линии постройки. Дальше — больше. Но для начала и этого довольно. — Ну, что же еще? Да еще выдали 100 р[ублей] гонорару; а весною будет его совсем мало. Хоть я пострадаю меньше других: буяны на меня мало записываются, не та у меня репутация. Правда, что зато и шалопаи меня не жалуют. Ну, а все-таки я мало потерплю сравнительно с другими.
— Петражицкого я упорно добиваю, всем повествуя об истории с ним. Из этой


478
Дневник Б. В. Никольского
ямы он у меня не скоро вылезет. — Теперь лекции приостановлены вероятно недельки на две — на три; но экзамены конечно будут; быть может и лекции еще состоятся; хотя едва ли. — Из наших девок взята только дура Зданович; прочие целы.
— 	Теперь у меня кончен Фет, кончена «Дуэль», кончен суд... Ах, да: в воскресенье были Вольфы с визитом, а в понедельник прислали взятку: очень красивый массивный бронзовый прибор для письменного стола. Особенно хороша чернильница с гудоновской статуэткою Вольтера. Дорогая и красивая вещь. — Вообще говоря, за это время я окончательно вылез из ямы, в которую влетел из Страхового отдела. Теперь я совсем на ровном месте и спокойно готовлюсь к работе над докторскою диссертациею. Завелись у меня кое-какие деньжонки, завелась известность, упрочилось положение в университете и в литературе и завтрашний день перестал быть загадкою. Теперь — словарь и диссертация.
9 марта, пятница. Сегодня распоряжение градоначальника с серьезными мерами, очень меня порадовавшими. Слава Богу, очнулись. А рабочих уймут и за чертою города. Хотя, конечно, взвесив риск предстоящей таможенной борьбы с Германиею, можно ждать и дальнейших осложнений. Разумеется, все это вздор; но вздор досадный. — Прочел первую лекцию в академии, а во второй час офицеры меня попросили высказать мое мнение о студенческих волнениях. Я заговорил, увлекся и проговорил целый час (62 минуты). По окончании они мне такую овацию закатили, какой я даже и не запомню. Все как один человек встали и во всю мочь офицерскую зааплодировали. — За отсутствием лекций чувствую себя как-то выбитым из колеи. Теперь до среды свободен совершенно. Даже нечем заняться. Ну, да это все еще наладится. Я воспользуюсь свободным временем, чтобы дальше набросать лекции по семейному праву.
11 	марта, воскресенье. В пятницу вечером была Ольга, сразу сцепившаяся со мною по поводу правительственного сообщения. Была разбита по всем пунктам, но упорно сопротивлялась. Вразумить ее не вразумил, но осадил существенно. Игорь предлагает, по ее словам, выбить медаль: с лица — профили Клейгельса и Сипя- гина с надписью «4 марта 1901 года», а на обороте — две скрещенные нагайки с надписью «Сим победиши». Очень недурно. — В субботу прочел о покушении на Победоносцева1077 и поволновался. Стар он, жить ему немного, а все-таки его каждый день России дорог. Сходил к нему пешком, оставил карточку, а кроме того написал по почте1078. А почти одновременно получил письмо от Несмелова, наивное, глупое, но милое и искреннее. В своем роде нечто подобное моему письму к Победоносцеву. Затем все писал — и в пятницу, и в субботу — список моих «библиографических трудов» для идиотского Библиологического общества1079. А во время ходьбы к Победоносцеву было жарко и я простудился, так что вчера не ужинал, не пил молока, а проспал с 6 часов до 11, принял хины и проспал до 8 часов. Проснулся здоровым, только насморк. Днем был Игорь, взял кое-какие книги для русского сочинения. Он, кажется, развиваться начинает и серьезнее становится. Невероятно; но семья наша такова, что всему поверишь. Затем писал разные письма. Сегодня по слухам готовилась новая сходка уличная, но ничего не было. «Сим победиши!» — Я был — когда? — 7-го на выставке передвижной1080, более всего ради репинского «Иди за мною, сатано»1081 На самом деле выставка бедная и вялая, хотя мне кое-что понравилось. Слащаво, но кое в чем недурны обе картины Богданова-Бельского: «Воскресные гости учителя» и «Ученицы»1082 Славный пейзаж Брюллова «Теплый вечер»1083, — немного вроде Любани за 28 июня. Недурной


1901 год
479
портрет маленького графа Мордвинова (А. Маковский)1084 и очень забавная картинка Недлера — портрет (вернее бы: карикатура). Выражения лиц очень хороши. Вот все, что я заметил, кроме репинских картин. Да, еще Савицкого — «Вести из дома»1085 Главная фигура очень хороша. Прекрасно схвачено выражение. Хорош и фельдфебель — спина. Теперь Репин. Портрет Стасова1086 — верх совершенства. Стоит быть Стасовым для такого портрета. И нужно быть Репиным, чтобы так написать Стасова. Словом, нечего хвалить. Вещь бесподобная. — Напротив, бледен и ничего мне не говорит портрет Толстого1087 Может быть, это очень хорошо; но это Толстой, каким он умеет казаться толпе, а не Толстой, как он есть. Вы приняли позу — а художник так глуп, что поверил Вашей позе. Вот так и тут: Репин Толстого не понимает и все старается изобразить не действительного Толстого, но Толстого его славы (нечто вроде «мерзавца своей жизни»). Выходит тускло. Это актер, а не человек; так какой же это портрет? Да, в рубахе, босой, в саду, с угрюмым выражением, но разве это Толстой? Конечно, этот портрет умнее тех дураков, которых оригинал обморочил; но это не похвала портрету. «Повелительница»1088 — какой-то не то семинарский, не то приказчичий мадригал. И судя по мадригалу, того и стоит оригинал. Requiescat1. Хорош «Белорусе»1089 Он мне объяснил многое в иных студентах. И симпатично, и верно, и типично, и правдиво. Хорошо. — Теперь главное — «Иди за мною, Сатано». Из сегодняшних объяснений Глубоковского в «Новом
1090 * II
времени» ясно, что vrcaye олкш цои надо перевести «отстань от меня», — ибо «отстать» и значит двинуться за то, от чего отстаешь. И во всяком случае ясно, что Спаситель дает властный, подавляющий ответ искусителю: весь евангельский рассказ к тому приводит. Фет понял величие этого момента. Сатана искушает, но Спаситель неискусим. Он сверху созерцает соблазн, ибо несоблазним. Борьбы, сомнения — в нем нет. Он ушел искать искушения, но не нашел его искусительным. «Отстань, Сатана, — говорит он. — Отстань, ты мне жалок». И Сатана исчезает. — А у Репина Христос написан в таком душевном состоянии, что Сатане не стыдно будет уйти. Репинское «Отойди» — страдальческий вопль. Евангельский Сатана только назойлив. Он сбоку пристает, заглядывает по-жидовски сбоку Спасителю в глаза, как фарисей1091 на картине — кажется, Тициана?1092 — и Христос, поглядев ему грустно в глаза, произносит: «Отстань, жалкий соблазн! Ты не можешь поспеть за моим божественным шествованием, — иди за мною, Сатано!» — А у Репина? У Репина Христос загнан на край обрыва; Сатана подкрался к нему, окружил его, обогнул, — и подкарауливает. Здесь это хищник, злорадно ждущий, чтобы слабость окончательно превозмогла в намеченной жертве. А Христос? Христос и не видит соблазна. Если же он отвернулся, то где победа? Это бегство, а не победа. Спаситель мира победил соблазн лицом к лицу: он глядел лукавому в глаза — и лукавый рассеялся. И отвернуться от соблазна, и не видеть соблазна, все это то же, что превозмочь соблазн. А превозмочь — значит бороться. В Евангелии нет борьбы. В Евангелии Христос дает соблазну выставить все свои искушения — и спокойно говорит: отстань, — ведь ты видишь, как ты ничтожен и бессилен! И притом, разве это победа над соблазном, — очи, возведенные горе? Это фанатический экстаз, а не величавая мощь. Евангельский Спаситель не тощий, голодный, изможденный жид Репина (брови
1 	Покоится (лат.).
п Отойди от Меня (греч.) (Матф. 4, 10; Лук. 4, 8).


480
Дневник Б. В. Никольского
с подглазниками производят издали впечатление черепаховых очков): он — умиротворенный, величественно кроткий, самоотреченный агнец. Он «взалкал» — конечно; но это не значит, что его таки прошибло голодом; это значит только, что был момент, когда он почувствовал, вспомнил, что постится; но и эта минута не была для него соблазном; назойливому дьяволу он спокойно сказал, что не о хлебе едином жив будет человек. А у Репина ясно, что Христу живот подвело с голодухи, а он все-таки стоит на своем. Кстати: ноги Христа — нечто ужасное. Эти ноги, облитые слезами грешницы, эти ноги, лобзаемые всем христианским миром, — это были прекраснейшие ноги, попиравшие когда-либо землю. Пустыня святилась и благоухала от нагого прикосновения этих ног. А у Репина... Зритель чувствует, как воняет от этих ножищ в перепрелых онучах. Право, точно назло. Да неужели же в минуту молитвы может кого-либо соблазнить вонь от потных ног? Если же нет, то к чему это подсаливанье прекрасного образа? Ведь дьявол-то был хоть настолько умен, чтобы понимать, как мало убедительны для духа потные онучи. Но Репин без онуч обойтись не может. Для Репина, точно, уже и то великий подвиг, чтобы не соблазниться онучами. — Оттого не понял Репин и Сатану. Евангельский Спаситель дает волю Сатане, позволяет себя искушать; а репинскому Сатане очевидно со стороны позволено искушать Христа. Он глумится, по крайней мере старается глумиться. Евангельскому Сатане не до глумления: он сам изнемогает, он весь напряжен, весь коварство и соблазн, он жадно ищет хоть намека на смущение, ничего не находит и рассеивается. А репинский Сатана любуется мукою христовою. Репинский Сатана горд и могуч; весь он так написан, что Спасителю потребуется сверхчеловеческое усилие, чтобы преодолеть его, разомкнуть кольцо, которым он охвачен. А в Евангелии нет никакого усилия. — Но с другой стороны Сатана Репина сравнительно удачен. Хороша мысль крыльев — освещенных закатом облаков. Хорошо его жирное, бабье туловище, его плотоядное лицо. Хороша самая туманность очертаний: не то мужчина, не то женщина; не то красавец, не то чудовище; не то похотлив, не то соблазнителен; не то бессилен, не то сладострастен. Ни у ног, ни у рук, ни у крыльев нет ни движения, ни жеста: вы всего можете ждать. Этот дьявол — дьявол: он может принять любой образ. Он ничем себя не связал. Он спокоен и вооружен. Начните только всматриваться — и это туманное явление примет те очертания, которых вам не должно в нем найти. Всякому вожделению вашему в нем готов повадливый ответ. И на любой порок всплывет готовый товарищ из этого тумана. Ведь он, хотя крылат, но всплыл, всполз, как туман, по земле из темного обрыва. Он крылат, но он ползуч. Его крылья только ползать ему помогают. Эти крылья не подымут его над землей. Отрешиться от земли он не может. Это плотоугодник, а не парящий дух. Опять-таки, евангельский Сатана не таков; но я говорю только, что репинский в своем роде хорош. — Вот мои впечатления. Итог их таков: с репинским рылом не суйся в евангельские темы.1 Картина мне почти ничего не говорит. И к чему этот огромный холст, которого никак не охватить одним взглядом? Репинский Христос скорбно взывает: «Избави мя от лукавого!»
— 	Жалкий век, жалкая кисть. — Но хорошо вечернее небо с бледною звездою. Напротив, странны скалы: точно цензура икрою какой-то текст в иностранной книге вымарала.
1 Далее в тексте зачеркнуто: От.


1901 год
481
15 	марта, четверг. В понедельник, несмотря на вьюгу, должен быть у М. И. Ш. — ее рожденье. Доможиров 1-го апреля (коли не ложь, так правда) будет произведен в адмиралы и назначен директором Морского корпуса. Затем в июле свадьба, а с осени открытие лавочки. Курьезно. — Вечером ко мне явился Несмелое «и горько изливал души прощенной муки1093», причем порядком надоел. Славный человек, из которого ничего не выйдет. Разве еще сопьется или с ума сойдет. Он кое в чем напоминает мне Миронова. Сидел весь вечер. Жена была на «Трех сестрах»1094
— Во вторник (вообще я все эти дни лодырничаю) днем не помню, что было. Вечером Верховский повез жену в свое общество духовно-нравственного просвещения1095; а у меня были Коровиченко, Мулюкин, Кази; а жена из общества привезла Верховского, Несмелова и Аникиева. Коровиченко очень неглуп и способен, но берет только храбростью, ибо ничего толком не знает. Хвастун и привирало порядочный.
— Сидели до 2 ч[асов] ночи. — В среду я читал свою лекцию и днем покроил «Смесь», съездив с женою вторично на выставку. Впечатления мои не переменились. «Иди за мною», как я теперь окончательно убедился, не имеет зрительного центра. Я думаю, что он сам сбился и потерял общую концепцию картины. Единства в ней нет. Это несколько этюдов на одном холсте и в одной раме, а не картина. Сатана, хоть и плох, имеет еще право на существование; но голодный жид-толстовец вместо Христа — покорно благодарю. — Вечером были Ольга и Краснопольская. — Сегодня мы ездили в лавру, днем я спал, а у нас был Игорь. Он положительно хочет стать человеком. Слава Богу. Не влюбился ли в курсистку? Есть основания думать.
— По-видимому, все беспорядки теперь кончены. Можно подвести им итоги. Я нахожу эти итоги в высшей степени утешительными. Общество в лице родителей спокойной молодежи начинает озлобляться на негодяев-руководителей. Студенты либо поразительно равнодушны, либо прямо враждебны, и враждебны не буйно, а стойко и твердо. Правительственные меры энергичны и спокойны. Буйствующая часть везде составляет ничтожное меньшинство, бессильное провести что бы то ни было. Поколоченные буяны, тем более — зрители, поджали хвосты. Их успех держался тем, что большинство думало, будто буянов колотят только как злоупотребление; теперь все поняли, что это не только не злоупотребление, но долг полицейских и войска, и что их бьют нагайками не в виде превышения власти, но в виде снисхождения, — чтобы не бить оружием. Вместе с тем выяснилось по циркуляру Сипягина (отрадный тон), что впредь будут еще энергичнее1096 В целом, стало быть, провал полный: все сочувственное отшатнулось, все примыкающее поджало хвосты, оппозиция укрепилась и чувствует под ногами почву. В то же время утрачена всякая возможность играть роль хотя бы случайного большинства, что страшно укрепило отпор. Кроме того, в стенах учебных заведений беспорядки становятся немыслимы: нет статистов, никто не интересуется и всем ясно, что буйствует жалкое меньшинство. Последняя надежда — искать любопытных на улице — убита действительностью. Скандал сделан, но нагайка никому не понравилась. Любопытные были, но не равнодушные или сочувственные, а равнодушные, либо осуждающие, либо насмехающиеся. Привлечь к себе улицу совсем не удалось. Опять-таки, мое впечатление — что мы видим последние учебные беспорядки. Единственное, чего еще можно ждать, — это покушений на профессоров. Этого, по-моему, ждать возможно и я в числе тех, кому грозит эта опасность, хотя, как я полагаю, мне меньше других, что, в свою очередь, очень глупо, ибо уж если где есть для этого сброда серьезная опасность, так это в моей плешивой голове. Но меня любят. Первая опасность грозит Сергеевичу,
31 Зак. 3719


482
Дневник Б. В. Никольского
Сергеевскому, Маркову, быть может Фойницкому. Даже Петражицкому может выйти хуже, чем мне. Мой час еще не пришел. — Итак, по-прежнему будучи, быть может, единственным, кто в России держится такого мнения, нахожу, что беспорядки кончаются. Будем надеяться, что навсегда. Если же не кончатся, то события поневоле выдвинут меня — и тогда уж они действительно и навсегда прекратятся. За это готов ручаться перед историею.
17 марта, суббота. Вчера читал лекцию в академии, где услыхал о выговоре нахалу Вяземскому1097 Очень порадовался. Затем дома обдумывал тезисы к своему докладу и самый доклад для Юридического общества. Наконец сегодня кроил «Смесь», беседовал с обедавшей Ольгой и опять кроил «Смесь». У нас хворает бедный Володька: днем было 39,4°. Вызвали Конева. Ничего опасного не нашлось, но острая инфлуэнца. Вечером в Библиологическое общество, — сделать визит по избрании. Там сонмище мрачных идиотов. Боцяновский, Лященко, Мальмгрен, Мазанов, Перец, Павлов-Сильванский и им подобные. Один был человек — Малеин. Я говорил, конечно, и очень оживил и развеселил общество подробностями о моем знакомстве с Капнистом, о котором читался доклад. В общем все чрезвычайно убого во всех отношениях. Не предвижу в себе усердия к дальнейшим посещениям.
19 марта, понедельник. В воскресенье сходил за свечками, а дома застал Верховского. Милый и симпатичный. Из него прок будет несомненно; хотя первоклассной даровитости я в нем не вижу. Но крупный человек тем не менее может выйти. Из моих учеников он мне, по-видимому, наиболее предан. Мне кажется, что он из медленно зреющих, но зато прочно и сильно зреющих умов. Как дуб. Долговечный ум. Впрочем, посмотрим. Во всяком случае он мне очень симпатичен. — Сидел с 3 почти до 9. «Смесь» так и не поспела. Впрочем, я кроил почти до 2 ч[асов] ночи и кончил, а сегодня утром наклеил и отправил. Днем была и ужинала мать. Я просматривал Павлова, 50-ю главу Кормчей1098 Хорошо. Но у меня все то же впечатление: не спрыснута живою водою наша богословская и каноническая наука. За минувший век она стала собирать disiecta membra1 православия. Теперь дайте мертвой воды — чтобы срослось тело; и тогда — живой! — И меня радует, что Верховский налегает на церковное право. Этой области необходимы работники. И как хорошо, что он из старой дворянской семьи, сын инженера, чуждый духовному сословию, весь мирянин по крови, весь церковник по духу. Так это по-русски! — У него есть кое- что общее с Рудановским; но тот психически отравлен; а этот ясен, тверд и чист.
— Мулюкин куда пожиже; хотя и тот неглупый и способный юноша. Вот не знаю, что такое Аникиев. Верховский очень высоко его ставит. Мне с ним толком не пришлось поговорить. — Покамест у меня все решительно кончено; в пятницу кончаю даже курс в академии. Остались по расписанию словарь Волкова и диссертация; коли успею, так можно будет о практических занятиях написать; однако печатать я этого не хотел бы до осени. — У меня тут еще была мысль: составить комментарий ко «Временным правилам» и издать отдельною брошюрою. Такое издание прямо необходимо; а в материальном отношении труд не был бы напрасен.
— Теперь мое расписание: 1. Словарь. 2. Диссертация. 3. Катулл. 4. Семейное право. Потом можно будет и систему общего права оформлять. — У нас будут перемены. Если Гольмстена (что возможно) сделают попечителем, то меня профессором
1 Разбросанные части (лат.).


1901 год
483
гражданского права; но тогда мне придется изучать гражданский процесс, черт его побери, да и вообще менять многое в своих занятиях. Если же умрет Дювернуа, то процесса не понадобится, а Лицей прибавится. Буде же ни того, ни другого не случится, то — то и в моей судьбе перемен не произойдет. — Очень растет и крепнет моя известность вообще и популярность в университете в частности.
23 марта, пятница. Во вторник у меня были Верховский (пришел днем), Бех и Кази. Дружески беседовали. Бех решил специально заниматься гражданским правом. Я советовал начать с одного какого-нибудь специального вопроса.1 — Днем снимался в общей группе сотрудников, а также приобрел иосифовскую Кормчую в издании Единоверческой церкви1099 Ужасно симпатичный фолиант. В среду утром читал лекцию в академии и чувствовал себя неважно. Вечером были Евреинов и девы: Пятницкая, Жуковская, Кричевская, Рындина, Ольга, Рындина подчинилась Ольге, а та страшно счастлива, что ей подчиняются. Болтали все довольно долго. — Вчера я читал — т. е. начал читать и обдумывать — офицерские сочинения. Лучше всех — Железов. Это прямо прекрасная работа, хоть прямо в печать; лишь несколько редакционных поправок нужно. По поводу этой работы доискался канонических оснований недействительности завещаний самоубийц, чему очень рад. Кроме того, жестоко болел живот, так что я много лежал днем. — Сегодня прочел последнюю лекцию в академии. Офицеры слушали очень невнимательно. Кто подзубривал уголовное право, кто составлял конспекты. Под конец, впрочем, — о разводе, — все слушали. — Пришел домой. Только съели суп (а у нас полотеры) — старик Дризен. Посидел — совсем разваливается, несчастный! — объяснил: ему нужно чем-нибудь жить и он просит места заведующего каким-нибудь отделением книжного магазина Суворина. Плохо дело, если предо мною хлопочет и готов хоть в приказчики идти. Жаль несчастного старика, — но что же делать? Это ни к чему не пригодный и совершенно не заслуживающий доверия человек. Я бы ему рубля не доверил, — как же я буду за него хлопотать? Я его принял, как мог любезнее, — но... У меня духу не хватило напрямик отказать и я лишь косвенно дал ему понять, что шансов очень мало. Как ни хотелось ему надеяться, но он понял1100. — Вскоре забежала Краснопольская — узнать, здоровы ли мы. Объяснили ей, что только дети все еще хворают, а сами мы пока живы. — Затем я читал и готовил отзыв о сочинении Городецкого. — Вскоре пришел Верховский и принес мне в высшей степени приятное подтверждение моим мыслям. Я со своей точки зрения находил нелепым пожизненное безбрачие; на днях убедился, что оно не канонического, но светского происхождения; Верховскому стало интересно. Он пришел во вторник спорить об этом. Я его опроверг. Он пустился дальше — и открыл, что я был вполне прав. Об этом придется писать Победоносцеву. Милый мальчик целый конспект для меня составил по синодскому собранию мнений1101 Какой из него труженик выйдет! Только бы хорошенько работал, копил знания, а не вершки хватал. Я его всею душою полюбил1102
— 	Завтра понесу Гольмстену офицерские работы. — Вечером получил от Платонова извещение, что мой реферат назначен на понедельник. Отлично. KataStx;11
25 	марта111, воскресенье. Вчера отвез офицерские работы и узнал, что министром нам назначен Ванновский, а в товарищи ему, говорят, Шварц и Анреп. Второй
I Далее в тексте зачеркнуто: В среду чит[ал].
II Хорошо, отлично (греч.).
1,1 В тексте ошибочно: ноября.


484
Дневник Б. В. Никольского
не внушает мне особого доверия, хотя человек очень умный. В книжном магазине встретил генерала Рудановского, только что вернувшегося из своей поездки по полкам, куда сданы в солдаты наши революционеры. Генерал великолепен; рассказы его — верх совершенства. Между прочим, сдали одного революционера фельдфебелю1. Потребовал его фельдфебель. «Вот, — говорит, — что: ты много до сих пор учился, много знаешь по своим книгам. Это, конечно, хорошо; но только этого мало. Покамест ты учился, но еще не думал, не рассуждал. Ну, а теперь ты солдат: знай и помни, что солдат все время, каждую минуту рассуждать должен. Он ни одного слова сказать, ни одного шагу ступить не должен, не рассудив и не подумав. Так ты это пойми и хорошенько запомни. А покамест ступай, — на сегодня с тебя довольно, — да подумай об этом хорошенько». Гениальная речь. Генерал сам в восторге, потребовал к себе фельдфебеля, расхвалил его и говорит: «Ты, — говорит, — вот, не учился, так не знаешь, что был такой мудрец — Сократ: ну, так знай, что ты умней этого Сократа». — Другой эпизод. Поговорил он там с одним, — «Ну, — говорит, — я еду в Киев, — кому же там от Вас поклониться?» — «Да никому», — говорит. — «Как никому? Неужели у Вас никого в Киеве нет, кому бы Вы хотели поклониться?» — «Да есть, — говорит, — знакомые, только...» «Ну, знакомые, это конечно не то; а из начальства? Неужели Вам некому поклониться?»
— «Некому». — «Как — некому? Да как же это может быть? Да Вы разве не знаете своего начальства? У Вас кто попечитель? Вы знаете попечителя?» — «Нет, не знаю».
— «Что за чудеса! Своего попечителя — не знаете?.. Ну, а ректора?» — «Да и ректора не знаю». — «И ректора не знаете?.. Да где же Вы живете? Как же это может быть, чтобы молодой человек своего ректора не знал? У Вас кто ректор?» — Называет.
— «Это какой, — его как по имени и отчеству?» — «Не могу знать». — «Не знаете?!.. Да что это такое! Да Вы с ним значит никогда не говорили?» — «Никогда». — «Непостижимо... Ну, а декан у Вас кто?» — «И с деканом тоже, и с профессорами, п-и с инспекциею-11». Ахает генерал, изумляется. «Ну, а здесь Вы у кого в роте?» Называет. — «Это который?» — Называет по имени и отчеству. — «A-а, его-то Вы знаете по имени и отчеству. Вот это прекрасно, — прекрасно! Превосходно! Ну, а фельдфебель у Вас кто?» — Называет. — «Как, Вы и его по имени и отчеству знаете? И его? Прекрасно, — вот это прекрасно! Вот это прекрасно!» — По-моему, этот разговор стоит речи фельдфебеля. — Я говорю: «Образовать из отечественной революции особую золотую роту и поставить во главе генерала Рудановского — так и Берлин рукой подать станет, не то что Пекин!» — Петр Рудановский преуспевает в Китае. Пишет отцу, что сейчас Китай — Россия пред Петром Великим. Ли — это китайский боярин Матвеев1103 Партии, смуты, но весь Китай ждет своего Петра Великого. — Я говорю: «Пока довольно с них и нашего Петра Рудановского».
— Вечером писал письма. — Сегодня ничего не делал, только тоже письма писал. Получил «Последнюю дуэль Пушкина». — В газетах письмо Антония. Прекрасно. Какой это поразительно умный человек! Как он превосходно выбрал время, задачу, как мудр весь его образ действий! Положительно, я восхищаюсь им. Путь, на который он ступает, скользкий и трудный путь, но первые шаги его — великолепны. Мне дело представляется так. Гонимая церковь в языческом Риме была неодолимою
1 Подчеркнуто карандашом.
11-11 Вставлено над строкой.


1901 год
485
нравственною силою. Проповедь и мученичество покорили древний мир. Покорилось и государство, но по-римски: приняло в себя церковь. На западе она вселилась в языческое тело плотской государственности. Католичество стало государством. Церковь захотела стать государством1, воплотиться в государство. Это было язычество, — земля всегда мечтала свести на себя рай; а тут глашатаи рая захотели стать строителями на земле. И получилось западное раздвоение: государство не слилось с церковью, видя в ней государство же. А церковь не сливалась ни с государством, будучи государством, ни с обществом, будучи государством. Но церковь, став государством, стала монархиею: папство. Став государством, перестала быть церковью. Почему? Потому что церковь — свобода в совершенстве; земное несовершенно и райской свободы, свободы царства Божьего, нет на земле. Усвоив земное строение власти, церковь перестала быть свободной. А зато государство, усвоив идею церковной свободы, от объязычившейся до государственности церкви усвоив безумную надежду на царство Божье на земле, стало разлагаться. Монархическую властную церковь подтачивает революционная, безвластная государственность. Церковь на западе стала организациею власти, — государство стало там организациею безвластия. Раздвоенное безумие. Но посмотримте на восток. На востоке, напротив, государство пожелало одухотвориться церковью, всосать ее в свое плотское строение. Государство захотело стать церковью, осуществить собою царство Божье. И это было язычеством, ибо и для востока царство Божье не от мира сего. А тут зиждители земли захотели стать глашатаями рая. И вышло так, что государство растворило в себе церковь. Церкви не осталось, осталась Византия. Общество оставалось языческим эллинством, а церковь жила в языческом доме государства. И вот, земными руками стало созидаться царство Божье. Соборная воля церкви стала выполняться царскими законами; а сила-то была в законе — и закон стал вторгаться в церковь. Отсюда номоканоны. Колебания государства, треволнения истории грозили кораблю спасения. Придворные партии влияли на догматы в виде ересей, церковь повелевала царскими законами. Язычество рвалось отовсюду. Такою вступила церковь в наше отечество. У нас явилась изумительная, небывалая в мире гармония. Церковь явилась ковчегом просвещения. Церковь охватила и государство, и общество. Общество было церковно, государство преклонялось пред церковью. Как древний Иаков фараона, церковь благословляла государство. Сергий благословлял Донского, Филарет — своего сына. Государство и церковь не сливались, церковь и общество совпадали. Опасности были разнообразны и сложны. Первый соблазн явился при первых общественных раздорах. Государство было вместе с церковью; церковные споры вовлекали в себя государство; церковные решения становились государственными мерами. Явился раскол, а вместе с ним и разлад государства с церковью. Церковь, разойдясь с обществом, начала становиться монархическою, властью. А это вызвало соперничество властей. Петр это дело решил: язычество, плоть государства, подчинило себе церковь. Опека государства над обществом охватила и церковь. Церковь стала, как и в Византии, государственным делом, а церковные решения — государственными велениями. Это было искушение и соблазн. Раскол рос, а бороться с ним без государства церковь не могла. Роли переместились. — И вот в наши дни — благодаря почину Антония — церковь
1 Часть предложения до запятой подчеркнута карандашом.


486
Дневник Б. В. Никольского
обособляется от государства. Лицемерие Толстого дает к тому предлог и повод. Политически Толстой, как искусный лицемер, никогда не провинится. Pas si bete1. Но он спекулировал на том, что церковь связана государством: и прекрасно, это предлог показать, что общество заблуждается. Антоний выводит церковь в область ее чистой свободы. Он обличает старого лицемера тем церковным оружием нравственного обаяния, которое он пронырливо себе присвоил. По-моему, Толстому нанесен смертельный удар, от которого ему не оправиться. И хоть он и действует через супругу, но это лишь окончательно его добивает. Ведь непротивление злу теперь поставлено перед дилеммою. Бороться? Но против чего? Негодовать? Но на что? Насилия нет, — есть простое обличение. — И письмо Толстой не ею писано, даю голову на отсечение: это именно подлое, пресмыкающееся заманивание в пререкания с дьяволом. Ответ же Антония — шедевр1104 Он не воспользовался ни одною соблазняющею слабостью письма. Он величаво и спокойно продолжает обличать гадкого лицемера. Жена кинулась, желая поспекулировать перед почтеннейшею публикою выгодами отлучения, — напрасно: Антоний ясно поставил перед нею дилемму. Или ей не на что негодовать, ибо ее муж враждебен церкви, — или она заодно с мужем против церкви. Старому лжецу преудобно было спекулировать мнимым разладом с семьей: ему так выгодно было, что, де, его семья с ним не солидарна! А теперь дело ясно: или солидарна, или не солидарна. И все ждут полицейских мер — а полицейских мер нет и не предвидится. Толстой отлучен, но верующие призваны к молитве о нем. Превосходно. Вот истинная мудрость. Повторяю: это удар, от которого Толстому не встать. Это яркий луч света в темный угол, откуда искусный фокусник показывал всякую чертовщину. Тайна и ложь исчезли. Умен Толстой, но насколько же умней Антоний! Вот гибель мирского ума перед мудростью церкви! Это — истинное обличение. Каким жалким мальчишкой остается этот лицемер и какими пошлостями являются те грубые приемы, которыми он морочил невежественный мир! И до чего глупы выходят все, кого он морочил! Ни в науке, ни в искусстве, ни в государстве он себе школы не создал; но все его считали чем-то. Луч церковного света — и вот он, прокаженный кумир гноя мирского! Задача искусства — «заражать»... Увы, — здоровьем нельзя заражать. Заражают сифилисом, проказою, словом, болезнью, но не здоровьем. Заражают ложью, но не истиною. Заражают смертью, но не жизнью.
28 	марта, среда. В понедельник, как и в воскресенье, чувствовал себя неважно, и чем далее, тем хуже. Прогулялся до Николаевского моста1105 и назад, но легче не стало. За обедом еще поел молодой редиски. Становилось все хуже. Через силу набросал конспект 1-й половины своего доклада, но больше не мог. Ужинать не мог. Загнал клистир — не легче. Тошнило, но рвать было почти нечем. Наконец к 8 часам немного вырвало, но больше судорога сводила. Тут же заехал Боровитинов. Однако я все превозмог, оделся и с Боровитиновым отправился. По дороге меня еще порвало. И все-таки я на своем поставил. Ну, приехали. Народу было очень мало, но посторонней публики сравнительно много. Несколько студентов; знакомый только Верховский. Еще был мой почитатель, с которым я тут же познакомился, — Врасской. Он все мои лекции нынче посещал. Были Ольга с Рындиной и примазавшаяся к ним Кричевская. Все посматривали на трех хорошеньких штучек и это подымало меня
1 Не так глуп (фр.)-


1901 год
487
в глазах общества. Ну, начал я читать, еле выговаривая слова. К середине оправился, к концу одушевился. Доклад не только заинтересовал, но положительно увлек. Но прения Платонов отложил. Возразили мне только идиот Васильев и Боровитинов. Оба чепуху. Был Мейендорф, но промолчал. Пешком с ним домой. Вчера все еще слабость и в животе точно булыжник тяжесть. Сегодня слабости нет, но в животе тоже. Provencal1 необходим. — Ну, вчера гулял опять до Николаевского моста и начал писать для «Нов[ого] вр[емени]» свой доклад. Вечером были Карабегов (рано пришел и рано ушел) и Казн. Казн очень симпатичен. Умней и симпатичнее, чем сначала казался. По его настроению и рассказам назначение Ванновского встречено студентами прямо с восторгом. Слава Богу. Но все-таки сомнительно: стар уж он очень. Положим, если объединит учебные заведения и расширит смету, так уж и то спасибо.
— 	Сегодня весь день писал свой доклад и довел уже до первого тезиса. Но дальше писать не буду: устал. Завтра, вероятно, успею кончить, а не завтра, так в пятницу.
29 	марта, четверг. Сегодня утром зашел к Мейендорфу: я решил послать Софье денег. Она больна, лежит в больнице. Как ни жаль мне 25 р[ублей], но делать нечего. Так вот, я хотел это сделать анонимно, просто со словами «Христос воскресе». Адрес и приветствие велел написать Катерине. Но как быть с «отправителем»? Вот и нужен Мейендорф: отправитель-де Крюков кан[ал] 27, кв[артира] 4, А. М. Объяснил ему, что нужно послать безымянно деньги, — нельзя ли с его адресом и буквами? Позволил. От него на почту, где отправлял. Оттуда к Победоносцеву, забросил благодарственное письмо и получил «Мнения»1106 В магазин. В магазине победоносно сокрушил интригу. Оказалось, они продали моих книг с вычетом комиссионных на 319 р[ублей] с копейками: восторг! Но выдавать деньги они, конечно, не хотели. И вот придумали такую комбинацию, — что де типография с них требует по моим счетам. Но я сразу проник в их затею, сказал, что в типографии с ума сошли, что мне нет дела до типографии, что я считаю это нахальством и буду жаловаться на типографию Суворину и пр. Яковлев и Федор Иванович1107 струсили разом, особенно, когда я заявил, что сегодня же разнесу типографию. Но чтобы их проучить, я и действительно написал типографии грозное письмо: пусть-ка магазин изворачивается. Но помимо сего, 319 р[ублей] — восторг. Продано 24 экземпляра] «Системы и те[к]ста» и Н. Д. Колесов заявил, что вообще за последнее время книга пошла, — не тоненькая только, но и толстая. Прекрасно. Вот стихотворений разошлось всего 30 шт[ук]. Но я и тут еще не унываю. Все в свое время. Поторопился издать, так не буду торопиться продавать. «Идеалы» идут средне — 100 экземпляров] в год. «Поэт и читатель» все еще идет, — это удивительно: 24 экземпляра] в год. Словом, все идет. И слава Тебе, Господи! — Зашел к Вольфам, где узнал о выходе в отставку всех педерастов из театрального ведомства1108 Наконец домой, пообедал, в баню и обандероливал даровые экземпляры] «Последней дуэли Пушкина» для рассылки. Посылаю экземпляр Антонию. Не совсем подходящее чтение, но тут не для чтения, а в знак почтения. — Нынче год окончаний, это ясно. Книги мои пошли, деньжонки завелись, работы сданы, — пора! Теперь я вылез из ямы, вылез окончательно. Если Г ольмстен попадет в попечители, то я не только вылез, но и карьеру сделал. Хоть оно и сомнительно. Впрочем, я надеюсь.
1 Провансальская клизма (фр.).


488
Дневник Б. В. Никольского
30 марта, пятница. Сегодня привел свой кабинет в порядок и расставил на столе Вольфовский письменный прибор. Может быть я к нему пригляделся, но только на красном сукне он как-то бедно выглядит. Во всяком случае очень изящно и красиво. — Затем по поручению жены весь день искал и в Писании, и в Доброто- любии1109 хоть какого-нибудь подходящего текста насчет обычая — сделать надпись Верховскому, — и так и не нашел. Текст нужен такой, что мол держитесь неослабно добрых обычаев и навыков, раз они завелись; от соблюдения малых добрых навыков много добра бывает. Ну, и не нашел. Правила свв. Отец1110 пересмотрел — опять ничего. Удивительно. Казалось бы, об этом ли не сказать? — Ну, что же еще? — Да, был обруган Бурениным1111 — и совершенно зря. Так, ругня ради ругни. Его изводит мой невозмутимо-покровительственный в обращении с ним тон. Он чувствует, что я его не боюсь, ни в грош не ставлю, а между тем в обхождении вежлив и насмешлив. И вот он пробует, как я отнесусь? Уж он не в первый раз ко мне подъезжает. «Но я молчу»1112. И ему очень любопытно, — что, тресну я его в случае чего-нибудь по роже, или нет? С одной стороны — как будто да, а с другой стороны — как будто нет. Это очень забавно. — В частности сегодня неудачный фельетон: ничего яркого, удачного. Просто человек старается что-нибудь сказать умное, оригинальное, но ничего не может. Он ведь это без злости, — просто старается сделать вид, будто он очень своеобразно-умен. А это иногда выходит, но иногда нет. Сегодня не вышло. Как бы то ни было, этот фельетон — показатель уже достигнутой мною настоящей известности. Очень приятно. Кроме того, внимание ко мне Буренина за последнее время не только признак известности, но и выгода: это меня обособляет в глазах врагов «Нового времени» и хотя симпатий не создает, но снимает антипатию за мое сотрудничество. И в университете оно чрезвычайно удобно. Теперь вот еще — курьезно, что в этот момент получаю письмо Боцяновского с извещением, что моя лекция разрешена. После буренинского фельетона момент выгодный, — демонстративно будут приветствовать.
31 марта, суббота. Сегодня продолжал подыскивать текст для жены — и все- таки ничего не нашел. Затем кое-что читал. Делать ничего не делал и думать ни о чем не думал, — так, приятно время проводил: обандероливал остальные экземпляры «Последней дуэли Пушкина» для рассылки по рецензиям, а часть отнес на почту. Вот и все. Зато завтра придется ездить и деньги бросать. Терпеть этого не могу. Жаль, что нельзя так устроить, чтоб и бедным быть, и в деньгах не нуждаться.
— 	В университетских делах затишье. Все ждут. Я лично думаю, что Ванновский непременно приедет на экзамены и побывает на них во всех учебных заведениях. Конечно, главные меры будут проведены летом; но несомненно и теперь старик себя так или иначе проявит. Не знаю почему, но не верится мне в его долговечность. Но тогда что? Сергеевский? Шаховской? Не годятся. Победоносцев? Умен, но какой же это министр народного просвещения? Анреп? Сразу шею сломит, да и вообще не годится. Скорее всех попасть Шаховскому. — Ох, Господи, как тут все темно и смутно! — Да уж рано или поздно быть мне на этой каланче. Ну, что же, не посрамим земли Русския. А пока — сколько лет уж не был я у заутрени! Сегодня не пойду, а есть желание пойти.
2 	апреля, понедельник. Ну, вчера потрудился. Сперва к М. И. Ш. Ее цаца1113 наконец произведен в адмиралы и назначен директором Морского корпуса. От нее к Платонову. Там ничего нового, — так, мелочи. Оттуда к Кедрову. Разговор об учебных делах. Анреп не будет товарищем министра, остается Зверев, по крайней


1901 год
489
мере на первое время. Оказывается, что Боголепов был противником «Временных правил»1114 Оттуда к матери, записался у великого князя, к JI. И. LLL, — старушка в инфлуэнце, но крепится, — к Рындиным, Оболенским, родителям, загнул карточки Победоносцеву, Герке, Кускову1115 и домой. День обошелся в 10 рублей с копейками.
4 	апреля, среда. В понедельник были М. И. Ш. с Матильдою — нет, вру. В понедельник никого не было днем, зато вечером были Краснопольская с Пятницкою. Во вторник были М. И. Ш. с Матильдой, О. Тилло и Ольга; последняя ужинала. Вечером были Карабегов, Баранов и Черняев. Сегодня был генерал Платонов. Кати опять в это время дома не было. Теперь могут быть Кусков и мое трио — Верховский, Несмелов, Аникиев. Завтра могу кончать мой фельетон-доклад. Эти дни все по Кормчей, Павлову, Книге Правил1116 и пр. изучаю наше церковное брачное право. Боже мой, — сколько еще тут надо сделать! Правда, мы имеем то преимущество, что пойдем от выработанных конструкций к собиранию материала. У нас есть руководящие нити, есть достоверные начала. Но все-таки работы бездна.
7 	апреля, суббота. Еще в понедельник был весь день Мейендорф, с которым спор о Победоносцеве; Мейендорф свел спор на ничью, переведя его на принципиальные разногласия; но в сущности сам сознавал себя разбитым. — В среду было трио и Танька. Аникиев — слюнтяй и губошлеп, но хороший и умный. Глаза у него — поразительно умные, добрые и красивые. Ему в глаза смотреть сущее наслаждение.
— 	В четверг я писал мой доклад, а вечером был у Куманина. Смешной он, но я его люблю. Работает, преуспевает, делает карьеру, доволен собой и торжественноконсервативен. Очень хвалил во всех отношениях Сергеевича-сына. — В пятницу писал дальше и кончил доклад. Сегодня после обеда повез его пристраивать. Встретил Тягельского, с которым зашел в магазин и дружески беседовал. Там же видел педерастов, пришедших сдавать Колесову оттиски Мережковского1117 Потом в редакцию. Алексей Алексеевич] завтра уезжает. Вид у него полупомешанный, глаза безумные. Он совершенно болен и по-видимому поссорился со всею редакциею. Поболтали. Затем к Гею, но Гей не заведует газетой и ничего не знает. Ал[ексей] Сергеевич] уехал. Буренина нет. Пошел к нему на дом — тоже нет. Вернулся и стал ждать. В общем провел в редакции время с 1Л четвертого до 1А восьмого, но зато поставил на своем. Виделся с Бурениным и Сувориным. Фельетон приняли и по-видимому пустят его без подвоха. Устал как собака, но зато своего добился. Хотя и то возможны подвохи, — в «Нов[ом] вр[емени]», как в жизни, все возможно!
В городе слухи, что на понедельник студентам назначена начальством сходка под председательством ректора для решения вопросов об экзаменах. По-видимому, все это вздор; просто, кажется, министр велел ректору поговорить со студентами и по мере возможности вразумить их. Я во всяком случае поеду в университет посмотреть, что будет. В редакции говорили, будто сегодня студенты сами собрались на сходку во дворе университета, ибо до них дошло, будто бы, что кто-то из новобранцев треснул начальника, за что и был расстрелян. Конечно, все это вздор; но что сходка могла быть, — это возможно. Я стою на своем: теперь не время снисхождений; теперь нужны крутые, радикальные меры. Моя программа мной уже изложена. И в целом я полагаю, что мои студенты за себя постоят и не успокоятся, пока их не уймут; ну, а Ванновский, надеюсь, их сумеет унять. То, что он теперь пишет и говорит, прекрасно, если будет сопровождаться строгостью; в противном случае — нестерпимый вздор. Вообще, бездарность царствования начинает уже


490
Дневник Б. В. Никольского
сказываться. Полумеры, полурешения, полудозволения — и полное всеобщее недовольство, полная неуверенность в завтрашнем дне. Боже мой, как медленно вразумляются монархи! — Погана мне теперешняя — нововременская — мода ругать Толстого и Делянова1118 Погодите, — сами увидите! Ванновский привык действовать на почве вековой военной дисциплины. Тут легко быть искусным. А вот пусть-ка он попробует все создать из ничего! Вообще, для меня во всем, что происходит, нет ни йоты нового. Старый спор европейской анархии с русским самодержавием. И слабость современных правительств приучила народы к наглой дерзости. Создаются разные обструкции. А что такое обструкция? Наглость, развившаяся из уверенности в безнаказанности. Нужны крутые меры, нужна энергия, необходимо немного напомнить оголтелой черни, что власть есть власть. И в России оно необходимее, чем где-либо. Да и легче, нежели где-либо. Но зато у нас необходимы и реформы, необходимо изгнание конституционалистической двойственности нашего государственного строя, идущей от Петра и Екатерины. У нас все есть, но мы невоспитанны, кроме военных и духовенства, да отчасти чиновничество. Все прочее должно быть воспитано. Без реформ невозможно. Нужно возродить нашу грозную государственность.
8 	апреля, воскресенье. Начальство действительно назначило сходку. Безрассудство поразительное. Порою мне приходится спрашивать себя: сомневаюсь ли я хоть на йоту в своих воззрениях, затмевается ли во мне какое-то невыразимое чувство связи моих мыслей со всею нашей историею? И всегда одна эта мысль уже усиливает во мне спокойную твердость. Точно в п[р]озрачную морскую глубину гляжу в наше прошлое и всякое уныние, всякий страх во мне пропадает. Все возможно, все случается; но поколебаться мне невозможно. И чем ясней окрестное безумие, тем я крепче сознаю все его бессилие. Нет такой эпохи в нашем прошлом, с которою бы я чувствовал себя порвавшим невыразимое преемство. И потому во мне бывают минуты огорчения, раздражения, негодования, но не упадка духа. Я волнуюсь, но не отчаяваюсь. Так и теперь. То, что происходит, огорчает меня, но не пугает. Все это такой вздор, такие пустяки, что смешно было бы принимать это всерьез. — Ия знаю, что из «примирительной» политики ничего путного не выйдет и выйти не может. Но с другой стороны будет очень полезно, если Ванновский сразу, а 1а Сабуров1119, сломает себе шею. По-видимому, он к тому идет. Хотя, конечно, покамест всякие суждения были бы преждевременными. Подождем событий. Я надеюсь, что завтра же начальство получит надлежащее вразумление. В частности никакого доверия не внушает мне Мещанинов. — Вчера утром был у меня Мейендорф и передал, что встретил Петражицкого, который в одно слово со мною не ждет никакого толку от предстоящей сходки. Мое мнение таково: скандалисты не идут на подчинение; сходка несомненно собирается для того, чтобы явилось большинство и высказалось за экзамены. Это может случиться; но ведь меньшинство потому и буйствует, что заведомо считает себя меньшинством и знает, что оно ненавистно большинству: оно, конечно, останется при своем. Спрашивается, зачем же сходка? Если бы она была ловушкою — другое дело; но ловушки никому не нужны. Притом, сходка назначена в 10 часов: спрашивается, как же будут происходить экзамены? Если же они не будут происходить, то это лишь новый предлог для торжества буянов. Неужели кому-нибудь еще неясно, что нужна все более строгость и непреклонная твердость? Непостижимо. — Ведь эта подлая манера ругать Толстого и Делянова, — какой иезуитский прием! Верно, постановка ими


1901 год
491
преподавания была неправильна. Они своею классическою системою слишком идеалистично предъявляли слишком высокие требования к нашему дикому обществу. Оно еще не доросло до настоящего просвещения. Но вместе с тем они вносили дисциплину, организацию, порядок; они давали хоть это. А ведь под предлогом «бессердечия», «формализма», «классицизма» и пр. именно и ведется поход против образования и порядка. Я не почитатель классицизма: не мечите бисера перед свиньями; но я знаю, что система Толстого давала закал, давала порядок и дисциплину. Теперь хотят свести все это насмарку. Профессиональное разногласие, тщеславное нерасположение военных к классицизму и судебного ведомства к дисциплине становятся руководящим настроением ведомства в лице Ванновского и Мещанинова. Я знаю, что вразумляющий опыт не замедлит, но я не могу радоваться, что снова требуются вразумления. Доколе, Господи!
9 	апреля, понедельник. Ну, был в университете. Полный хаос. Никто ничего не знает, не понимает, все в смущении и замешательстве. Студенты совершенно сбиты с толку. Профессора вполне растерялись. Словом, полная смута и общее недовольство. Все ждали спокойствия, порядка, твердости; все буквально жаждали отдохнуть. Вместо отдыха — сходка и полная неизвестность. Никто не отдает себе отчета в происходящем. Одно бесспорно и несомненно — хоть это ясно и так, — что Ванновский и его помощники понятия не имеют ни о том деле, за которое взялись, ни о той среде, в которой призваны вращаться. Поневоле делают опыты, пробуя перестроить учебные заведения на манер Военно-медицинской академии. Безумие. Ведь старик может каждую минуту умереть: что же тогда? Нагадил Головнин — еле привел в порядок Толстой. Начали гадить после Толстого — едва наладил Делянов. Теперь новая смута. Что за нелепость! — Хотят ввести выборное начало в факультеты и пр. Покорно благодарю. Не было печали! — Одна моя мольба и надежда: вразуми нас, Боже! Пока жив Ванновский, все темно. Но и после него смута не кончится. Придется искать твердого человека. Но ведь когда же и где же его найдут? Шаховской? Опять новичок. Сергеевский? Не такого человека нужно. Тут потребен сановник, человек энергии, ума и творческих начинаний. А где такого взять? — Я хочу поехать к Победоносцеву потолковать с ним. Хочется твердой опоры хоть в ком-нибудь. Но и он, я думаю, только брюзжит. Боже мой, как отвратительна неизвестность! Нужны новые люди — но их либо нет, либо они еще только зарождаются. Сегодня сходка постановила просить, чтоб экзамены были отложены до осени. Очевидно, будет отказ; а тогда начнутся буйства и поголовные исключения. Но в таком случае, зачем же сходка? Чтобы уяснить себе общее настроение? Но 1, его нет, а 2, плохо, если министру нужны для этого опыты. Ведь дозволить сходки надо раз и навсегда; если же дозволить и потом запретить, то это в миллион раз хуже простого запрещения. Между тем запретить придется, ибо сходки в России противны законам и государственному строю. И как все «пробные меры» — это чистопробное безрассудство. — Вечером был у Суворина — но тот только все видит шестидесятые года. Похоже, как гвоздь на панихиду. Разве только что теперь несварение от чухон, как тогда от поляков и жидов. — Противно все это. — Завтра снова еду в университет. Надо же знать, что будет.
12 	апреля, четверг. Невозможно все записывать, а записать есть что. — Во вторник отправился в университет к 10 ч[асам]. Оказалось, что экзаменов нет, а сходка будет в 12 ч[асов]. Сидели. Сходка началась. Между часом и двумя съездил на пароходе пообедать к Лейнеру. Когда вернулся, то вскоре Петражицкий отправился (во время


492
Дневник Б. В. Никольского
перерыва) говорить со студентами, сперва в коридоре, потом на сходку. Имел огромный успех, но сходки не сумел (дурак) сорвать. Под конец большинством 17 голосов (651 и 668) решили экзаменов не сдавать. Новое голосование. До объявления результатов я пошел посмотреть, что в зале делается. Недовольство было у всех и всем. Все были не удовлетворены. Бестолочь убийственная. Прения шли по вопросу (!), обязательно ли для меньшинства подчиниться большинству. Решили, что обязательно. Тогда объявили: 649 сдавать экзамены, 687 не сдавать. В душе я сказал «слава Богу», но пожалел, что решение такое миролюбивое. Ванновский видимо свалял дурака и дал возможность вредным элементам развить обширную деятельность, сплотиться и собрать рассыпавшуюся храмину. Беспорядки возрождены, и возрождены надолго. Еще нам придется с ними повозиться. Не такие же дураки студенты, чтобы не воспользоваться выгодами своего положения. По крайней мере не все такие ослы. — Ну, со сходки домой. Дома телеграмма
о 	фельетоне и разнос из академии. Мне это было страшно неприятно. Поужинал, переоделся во фрак со значком, поехал извиняться к Платонову. Приехал — генерал ванну берет. Чтобы домой не возвращаться, зашел к М. И. Ш. Поболтали. Затем снова к генералу, где объяснился. Дома у нас был Лопатин Ал[ексан]др и позже Казн. В среду утром читал лекцию в академии. В университет, где узнал о посещении Ванновского. По просьбе Бессонова говорил с Гольмстеном о диспуте. Тот стал просить поговорить с Дерюжинским, не возьмется ли он вместо Гольмстена дис- путовать. Отправился в Государственную канцелярию. Дерюжинский не может. Познакомился с Коревой. Оттуда в академию к Бессонову и домой. После обеда на Кирочную к Платонову насчет моего доклада и повесток, затем к Суворину, в типографию, в магазин и домой. Вечером Кричевская, Ольга, Евреинов, Верховской. Сидели мальчики до 2-го, а девы почти до 3-х ч[асов] ночи. Вероятно понравилось.
— 	Сегодня весь день зевал. Был Боровитинов по делу — просил рецензии о книге Блосфельдта1120 — Ну, это все. — Я нездоров что-то. — Во вторник на сходку пошел и говорил Петражицкий. Проныра ужасный. — Итак, завтра вечером у меня диспут в академии, в субботу лекция, в воскресенье «Смесь».
16 апреля, понедельник. Ну, в пятницу был диспут. Железову к моей величайшей досаде 11. Ужасно это нехорошо, что так неравномерно строги. Павловичу 12 — а Железов насколько же выше! Вообще в нынешнем году какие-то зверства на экзаменах. — В субботу утром читал лекцию. Вечером были прения по моему докладу. Народу было нестерпимо мало. Досада страшная. Только ученые девы набрались, — Катерина, Ольга, Кричевская, 2 Краснопольские, Пятницкая. Прения были дурацкие, все возражалось мимо, кроме полезных частных замечаний. Боровитинов был особенно плох. Ну, а вчера весь день сидел дома. Мне очень обидно, что никто на прения не собрался. Посторонней публики было больше обыкновенного, но членов совсем мало. Какая же разница по другим докладам, даже самым убогим! А то словно у Башмакова1121 Очень досадно. Пожалуй и о Фете лекция выйдет так же неудачно: уж это было бы мне совсем обидно. И чего эти дьяволы затеяли публичную лекцию в такое время? Ну, все равно: по крайней мере не мой риск; неудача, так не мои расходы. — Убивает меня скудость богословского учения
о 	браке. Бог знает что такое. Вот тема для богослова! Сколько тут можно сделать!
17 апреля, вторник. Сегодня кроил «Смесь» и накроил больше, чем надеялся, так что завтра без труда кончу после обеда. Завтра же последняя лекция в академии. Помимо того ничего толком не делал, только горевал о смуте в умах и воспитании,


1901 год
493
да снова пересматривал богословие Сильвестра1122. Когда-то я его внимательно читал. Как бы то ни было, мое впечатление такое: христианство началось в детскую эпоху; его проповедь обращалась к доверчивым, детским умам; в пределе своем оно было тысячелетиями первым словом просвещения, т. е. обращалося к детям; мудрецов же оно знало только языческих, да и их убеждало подвигами, а не логикою. Наше время другое. Церкви теперь предстоит иная проповедь. Ее слово звучит уже не только для детей. Вера может не быть наукою; но вера должна быть не слабее науки. Наше язычество либо учено, либо полупросвещенно. Потому церковная проповедь должна быть научна. Богословие должно быть не беднее любой науки. И это я говорю не об основном только богословии, но и о догматическом. Раз оно наука, оно должно быть способно расти и процветать даже в воздухе безбожной мысли. Древнее христианство как богословие воплотилось в древнюю науку; теперь ему предстоит перевоплотиться в новую. Естествознание и теория познания должны окислить его истины. И новое богословие должно вооружиться всем арсеналом современного неверия. Древнее богословие не доверяет новой науке: напрасно, — это слабость и робость. Это китайщина. Бояться тут нечего. Христианство призвано мир освящать. Если христианство вселялось в языческие храмы, то как не вселиться ему в научные книги? Теперь христианство отвлекает в себя от других знаний: жаль! Оно само должно идти во все знания. Не бояться надо мирской силы, а идти в ее стан. Не открещиваться, отплевываться, отворачиваться и не слушать, но напротив: убедиться, что никакое знание вере не опасно. Теперь церковь уговаривает: не ходи-ка ты на лед...1123 Напротив, надо благословлять на это, посылать на лед. Ведь до чего убого для нас богословие! — Я думаю, что церковь не должна бояться языческого сотрудничества.
21 	апреля, суббота. В среду кончил-таки, — прочел последние две лекции в академии, после обеда докроил «Смесь» и после ужина были гости: Ольга, Кри- чевская, Пятницкая, 2 Краснопольские, Верховской. В четверг я доклеил «Смесь» и отнес ее, был у Суворина, в магазинах и т. д. В пятницу получал деньги в академии, университете и «Нов[ом] вр[емени]», а потом обедал у Контана1124 по случаю окончания академического учебного года. Обед был посредственный, вино тоже, но сами обедавшие — голое свинство. Не все, конечно, — главным образом мерзкое животное Кузьмин-Караваев и добродушная скотина Яроцкий. Прочим было немного неловко. Похабство было невыразимое. Я ничего не имею специально против похабства, но пусть оно, при всей ядрености, будет или забавно или остроумно; если же все сводится к упоминанию кстати и некстати хуя и т. д., без намека на веселье, задор, остроумие и жизнь, то становится погано. Я ушел пораньше. Дома была Ольга. На обеде услыхал о множестве арестов и вообще о1 полицейских строгостях ввиду ожидаемых рабочих волнений и отдохнул немного душою после всех ванновских и мещаниновских политик. Арестована все самая мелкая сволочь, вроде Мякотина, Лезгафта, Зброжека, Поссе, еще кого-то; но все-таки хоть какой- нибудь страх найдется среди общей вакханалии. Да, студент Селюк взят, — председатель наших сходок. Вот это тоже прекрасно. Хотя разумеется покамест всего этого мало. — Сегодня моя лекция, на которой будет пять человек слушателей.
1 Вставлено над строкой.


494
Дневник Б. В. Никольского
Идиот Боцяновский сам не знает, чего хочет. Мне конечно все равно, а все-таки обидно читать перед пятью слушателями.
22 апреля, воскресенье\ Ну, вчера лекция. Народу конечно совершенно мало, — не знаю, было ли человек 70-80. В зале, рассчитанной на 300 с лишком, это совсем мизерно. Публика состояла в значительной мере из моих знакомых; «сторонних» было десятка два, не больше. Не думаю, чтобы выручка была велика. Читал я старательно и несомненно произвел впечатление. Это ведь по отзывам сразу видно. Никто не ожидал, что будет так хорошо. Ну, что же, для начала и то недурно.
— 	Сегодня два диспута; но перед самым обедом явился Григорович за перепискою Фета с великим князем. Никонова диспут — убогий; я слушал только Гримма, а когда начал Петражицкий, ушел. За мной ушли Дебольский с женою, Волков, Яроцкий, два-три студента, понемногу и другие. Народу же было не более человек 30-40.
23 апреля понедельник1 У филологов другое дело: публики человек 100-150, множество оппонентов и хотя плохая защита, но диспут оживленный и интересный. Особенно хорош, как и всегда, Соболевский; недурен Браун. Домой шли с Гейне. Все удручены бессмысленными мерами Ванновского. Гейне рассказал, что у Жижиленки срезалось несколько шалопаев. Они отправились к Ванновскому и тот назначил им второй экзамен по окончании комиссионных занятий. Не правда ли, как умно и тактично? У меня душа болит ото всего этого безумия. Вот когда началось новое царствование. За что нам все это, Господи! Вразуми его! — Ну, вечером была Танька, а я спал, как нильский крокодил в армянском зверинце, ибо спал, спал, спал, а вечером проснулся и спал, спал, спал...1125 — Теперь мне остается корректура моего «Эдикта чести»1126, несколько писем, словарь Волкова и, если Гольмстен пригласит, экзамен, ибо у Ефимова мне нечего делать. Но я не могу радоваться всему этому, потому что хаос в учебном ведомстве полный. Беспокойство и тревога наполняют все мое существование, все мои мысли. — Мое мнение таково. Стараются разделить университет и диплом. Какое безумие! Но раз нельзя, то надо их связать прочней. Если диплом нужен, то нужны волчьи паспорта. Если высшая школа готовит к правам на службу, то она должна и лишать этих прав.
Ну, за день переделал свой «Эдикт», хоть и плохо. Я действительно смешиваю суд третейский1127 и суд чести1128 Только их трудно и разграничить. Вообще в моем «Эдикте» удачны лишь отдельные мысли, целого же в нем нет. Это жаль. Но как- нибудь доживем до второго издания, — тогда можно будет и дополнить, и обогатить, и переработать. Главное сделано — сделан первый очерк, в котором намечено и устройство, и производство, и значение суда чести. Я глубоко убежден, что моей мысли рано или поздно еще принадлежит будущее, что я попал в потребность минуты. Но вообще странно, как мне внешний успех туго дается. Внутренний идет за мною по пятам, но внешний очень медленно и туго. Если бы не мое упорство, я был бы несчастнейшим человеком на свете. — Покамест несомненно одно: я за этот год чрезвычайно процвел в смысле успеха и известности; но по-прежнему еще не упрочился в смысле общественного положения и влияния. Бог весть, состоится ли еще что-нибудь в этом отношении при Ванновском? А ведь какой бы это был
I Вписано над зачеркнутым: суббота.
II Вписано над зачеркнутым: воскресенье.


1901 год
495
жестокий удар, если бы мне кого-нибудь на шею посадили в случае н[а]пр[имер] карьеры Гольмстена или смерти Дювернуа! Беда. Но будем надеяться и — самое главное — работать. Завтра несколько писем и затем словарь, словарь, словарь. Неужели я до него добрался? Ла илла1129 и пр.!
26 	апреля, четверг. Во вторник я днем, сколько помню, ничего не делал. Вечером вдруг явился Базя Рудановский просить меня написать в «Нов[ое] вр[емя]» статью по поводу злоупотреблений в Сибирском банке1130, где его дядюшка Калачев председателем. Дело шло о том, чтобы выжить из банка жидов. Я сказал, что принципиально ничего не имею против посредничества в помещении такой статьи, даже против ее предварительного редактирования, но что писать статьи не могу, ибо в деле не сведущ. Базя сказал, что заедет на днях. При нем пришел Железов, которого я вызывал для того, чтобы утешить его в 111131, устроив его сочинение у Слиозберга. Он что-то робел. Потом была Ольга, а под конец Кази. Ольга злится на Краснопольскую и считает ее предательницею. Бабьи самолюбия и авторские права на «Э!». В среду утром в десятом часу утра Базя, — везти меня к своему дядюшке Калачеву и его соакционерам-золотопромыпшенникам: Козел-Поклевскому, Маклецкому, Тарасову и еще кому-то. Приехали к дядюшке. Придворный, но какой-то убогий человек, видимо с деньгами, с изящными манерами, с некоторыми связями, но в сущности без положения. Декоративный член правления. Он меня подготовил объяснительною речью и повез на совещание к Поклевскому в Европейскую гостиницу, пояснив, что мои собеседники представят капитал в 26 миллионов. Приехали. Там были четыре золотопромышленника и еще старик Перфильев, тайный советник, убранный без шума после смерти Макова. Слушая акционеров, я наблюдал суету, бестолочь, незнание на что решиться, и вынес впечатление, что они, главным образом Калачев, проморгали жидовские проделки и попали в лапы жидам. Главный в их кружке Поклевский, неглупый поляк, очень деловой. Калачев при нем чем-то вроде поверенного. Они мне объясняли проделки жида Соловейчика, которого убирают, и толковали о новых сочленах, выбранных жидовскою партией, особенно о каком-то Михельсоне. Стук — дверь открывается — Михельсон. Началась у них беседа и перепалка, причем Михельсон так на Калачева прикрикнул и так его осадил, что любо-дорого и вообще не обращал на него никакого внимания, напротив, очень любезничая с миллионами, особенно с Поклевским и — почему-то — со мною. Заинтересовало ли, что я новый человек, или он подумал, будто меня призвали на совещание, или он подслушал у входа, что разговаривали именно со мною, но мне он оказывал особенное внимание, совершенно не обращая такового ни Базе, ни Калачеву, ни Перфильеву. Но я молчал, ибо чувствовал себя совсем не на месте в этом обществе. Мне ясно было только одно, что золотопромышленники правы, ибо Соловейчик проворовался, и что кагал теперь его выручает; но что вместе с тем жиды чувствуют у себя почву под ногами, которой упускать не желают. Особенно это чувствовалось по наглости Михельсона. Калачев попался, прозевал, не доглядел подвоха и когда главные акционеры прискакали из Сибири, то оказалось, что уж поздно. Все это было занимательно, как etude de mceurs1, тем более, что я попал в совсем новое для меня общество. — Дома праздно проводил время; вечером были Евреинов, рассказывавший о столкновении Фойницкого с Янжулом на заседании
1 Обзор нравов (фр.).


496
Дневник Б. В. Никольского
Юридического общества по поводу доклада Гессена, и Краснопольская. Все они меня изводят, ибо все говорят о делах высшего образования, в которых мало смыслят, и пережевывают и без того мучительную неопределенность положения. Все неясно, ничего не видно. — Сегодня опять ничего не делал, — т. е. думал о бумагах на предъявителя. Был Конев — у Володи или легкий тиф, или сильная инфлуэнца, причем скорее первое. Вечером Ольга с разговором о Сестрорецком девьем общежитии. — Ну, это все.
27 апреля, пятница. Сегодня день совершенно праздный. Перед самым обедом был Поклевский-Козелл с визитом. Не знаю, как понимать его любезность: имеет он на меня какие-нибудь виды или просто так? Скорее последнее, потому что какие же на меня возможны виды у миллионера-золотопромышленника? — Затем думал о всякой всячине, но ничего не придумал. Голова пуста. Речь Ванновского в Москве1132 меня поразила. Мне прямо начинает сдаваться, уж не морочит ли всех нас ядовитый старик? Тогда я ему конечно простил бы; хотя все-таки это странно. Хвалить московских профессоров с их бессмысленным воззванием?11331’y suis au bout de mon latin!1 Уж если кто похвалы не заслужил, так это москвичи. А впрочем — махнемте рукой. Я ничего не знаю, ничего не понимаю, ни в чем не могу разобраться. Пошли, Боже, терпения, да успеха в диссертации. Аминь.
28 апреля, суббота. Утром прогулялся в университет и обратно, — просмотрел в лектории научную библиографию. Ничего интересного и нового. Там участвовал в магистерском экзамене: Форстен экзаменовал по новой истории некоего Черно- усова, а кроме Платонова филологов не было. Декан и привлек меня, в качестве амфибии, третьим, чтобы образовать присутствие. Экзамен убогий, невежество полное. Я бы не пропустил такого молодца ни за какие коврижки. Однако пропустили. Безобразие. Дома застал мать. После обеда снова прошелся к Вольфам, в «Нов[ое] вр[емя]» и в «Яву» за вафлями и oaten biscuits11 У Вольфа с восторгом увидал «Beitrage» Штинцинга1134: новое исследование о possessio pro possessore111 Однако вновь с точки зрения hereditatis petitiolv Но это узко. Мне необходимо полное изображение этого владения для моей темы. Сегодня же написал Гольмстену об экзамене по судопроизводству и вел переписку о 22 р[ублях] 12!/2 коп[ейках] в Библиологическом обществе.
30 	апреля, понедельник. Вчера сидел дома, кое-что читал, кой о чем думал. За последние дни я по Григоревскому1135 повторяю греческую этимологию. Склонения меня не затрудняют; спряжение, вот беда, и неправильные глаголы. Скучно все это зазубривать, а приходится. Когда пройду этимологию, возьмусь за вокабулы. Читать я пока еще не могу. Между прочим, уча грамматику, думал о языках. Изучая чужой язык, мы переводим, т. е. делаем подстановку. Ну, а родной язык? Тут подстановка не слов на место слов, а слов на место понятий, впечатлений, настроений. Язык — опыт жизни. Попробуйте писать так, чтоб у вас не было ни одного заученного слова: посмотрю я, много ли вы напишете! Я не скоро научился так писать. — Кроме того, я продолжаю, — т. е. начал продолжать, — составление карточного каталога моей
I Это предел моей латыни! (лат.).
II Овсяным печеньем (фр.).
III Владение без всяких оснований (лат.).
IV Иск об истребовании наследства из чужого владения (лат.).


1901 год
497
библиотеки. Немного сделаю, но и то спасибо: лучше, чем ничего. — Кроме того, читаю Евангелие с толкованиями еп[ископа] Михаила1136. Жалкие толкования, которые ничего не дают. — Наконец, думаю кое-что и на юридические темы, но плохо. Только сегодня пришла мысль — отрицание самого понятия «преемство». В праве нет преемства. Это опять застарелая конкретность в обращении с отвлеченными понятиями. Пора с нею развязаться, создать бестелесную диалектику права. — Ну-с, после четырех пошел прогуляться, — по Английскому, на Английскую и Адмиралтейскую набережные, выпил пива у Лейнера, по Садовой — тут меня перехватил Верховской: он не застал меня и поехал с Катей, увидал по дороге и мы вместе на екатерингофской конке вернулись домой. Верховской сидел до 11. Еще в субботу вечером у меня был Кази — все с их студенческим обществом. Верховской очень увлекся, а Кази его туда ждет. Признаюсь, мне хотелось бы, чтоб эти мальчишки выбрали меня председателем. Я считаю себя наиболее для этого подходящим. Но они что-то не выбирают. Глупы. — Ну-с — сегодня я был в бане, где продолжаю делать успехи в пареньи высокой температуры. — Судя по «Московским] ведомостям]», после поездки Ванновского в Москву можно поднять несколько голову. Благодарю Бога, если так; но уж очень рискует ехидный старец. Будь он моложе, будь надежда на его завтрашний день, я был бы спокоен; а теперь — смутно. Боюсь надеяться. В таких случаях надо особенно упорно работать. Но покамест я упорно бездельничаю. Вот может быть завтра начну работать на словарь. Но лень — неодолимая.
2 	мая, среда. Вчера днем ничего не делал особенного, но кой о чем думал, кое- что читал. Вечером — Карабегов, Орбели, Верховской, Фридландер, Аникиев. Было очень оживленно и весело. Отовсюду слышишь, как везде растет и крепнет стойкий отпор шальному брожению. Слава Богу, слава Богу. — Сегодня днем ходил за деньгами в «Нов[ое] время». Новостей никаких ни вообще, ни в частности. Завтра думаю взаправду взяться за словарь, ибо только что подписал к печати последнюю корректуру моего «Эдикта». Берет меня охота издать что-нибудь церковно-славянским шрифтом. Не дернуть ли диссертацию свою? Было бы эффектно. Безобразный петровский шрифт мне опротивел. Европегацина какая-то. То ли дело античное или славянское письмо! Вот посмотрим. — 16-го начало римского права; но может быть я попаду в комиссию? В смысле денежном это было бы прекрасно. Хотя уверенности нет, несмотря на то, что Гольмстену моя помощь прямо необходима.
4 	мая, пятница. Вчера весь день сидел дома, был не совсем здоров. На ночь загнал provei^al1, чему очень рад. Сегодня отослал великому князю «Дуэль» и его переписку с Фетом, а кстати прогулялся в магазин и домой. Кое-что почитываю, но мало. Думаю, но тоже мало. Нынешний год мою голову совсем опустошил. Хочется отдыха, лени, по крайней мере — работы по своему выбору. А как еще все это далеко! — Ну, затем все шансы в пользу того, что не позже понедельника я берусь-таки за словарь. Завтра и в воскресенье крою «Смесь». — Я думаю, что моя теперешняя праздность имеет свой raison d’etre11 Я вылез из ямы, я кончил Фета, я добился известности, обзавелся своим кружком. Словарь Волкова мне совсем не нужен; я просто хочу сдержать однажды данное слово. Ибо мое слово крепко.
I Провансальская клизма (фр.).
II Смысл существования (фр.).


498
Дневник Б. В. Никольского
5 мая, суббота. Сегодня пообедал в кабаке — очень ботвиньи хочется, ну, а дома ведь никогда нельзя сделать то, чего хочется — а вечером был на конференции. Это и все. Маловато, не правда ли? В комиссию не буду назначен: подлец Гольмстен взял Каминку. Свинья. Ну, да это не беда. Я вот осенью не буду экзаменовать по римскому праву. Не буду по множеству политических соображений. Пускай Распопов с Ефимовым отдуваются. А моих я все равно всех успею теперь отэкзаменовать. Осенью же будут экзаменоваться все, кто ко мне враждебен, все, кто не желает заниматься вообще, кто не желает заниматься римским правом в особенности, все, кто в частности не желает экзаменоваться у меня и все, кто надеется на подлую тактику Ефимова; а я знаю, что он и всегда-то развращает студентов своими поблажками, а нынче осенью будет развратительнее, чем когда-либо. А я подличать осенью считаю столь же невозможным, как весною. При таких условиях мне остается единственный исход: не экзаменовать осенью. Что я и сделаю. — На конференции отчислили бедного дурака Альфонского, получившего 5 по уголовному судопроизводству. — На досуге почитываю «Мой вклад1»1137 Чрезвычайно много умного, дельного, меткого, справедливого, хотя, по-моему, едва ли основательно главное — раздел экзаменов и преподавания. Положим, Любимов не имел того материала, который создался благодаря его же трудам и уставу 1884 года. Нужны другие меры, меры более серьезные. Сантиментальничать в деле высшего образования нечего. Надо созидать и созидать. Европейская университетская наука не наука, но ремесло, враждебное науке; наука там процветает не благодаря университетам, а напротив, университеты процветают благодаря науке. Университеты — цех, средневековщина. Пора стряхнуть этот хлам и создать то, что всего нужнее, — государственную высшую школу, поделив университет от академии, создав академию. — Говорят о сокращении классического преподавания. Беды я в этом не вижу, конечно; беда в том, что под знаменем классицизма стоит нечто другое, несравненно более нужное. Впрочем, посмотрим. Еще не все сразу, не все вдруг. Торопиться некуда. Ничто вдруг не делается. Но больно за ту смуту, которая началась. Хотя понемногу я начинаю делаться спокойнее. По-видимому, я верно понял Ванновского с самого начала: он хочет всех сбить окончательно с толку, причем не жалеет вначале своих, чтобы тем вернее не пожалеть под конец чужих. Немного жестоко, но целесообразно. Все сбиты с толку, никто ничего не понимает, — это выигрыш времени, это свобода рук, это полная растерянность неприятеля. Под- тянуть-то он конечно сумеет. Но вот беда — что он создаст? Мещанинов единогласно и всеми признан дураком. Я думаю, что в этом меньше ошибки или преувеличения, чем может показаться. Но тогда это опасно. Впрочем — подождем. Все темно. Ясно только, что я не попал в комиссию. Теперь вся надежда на публичный курс семейного права: должен же я что-нибудь на нем заработать.
6 мая, воскресенье. Сегодня кроил не спеша «Смесь». — Вчера в магазине толковали о рабочих беспорядках на Сампсониевской мануфактуре1138 Удивительное дело: чего у нас плодят всю эту музыку? Не только для меня, — для всех становится ясно, что при массовом скоплении вместе неорганизованных групп людей порядок невозможен, — вернее: всегда возможен беспорядок. Жизнь вынуждает к таким скоплениям, — прекрасно, дайте им организацию, непременно дробную,
1 Название вписано над зачеркнутым: На досуге.


1901 год
499
и особые законы. Взгляните на войско: мыслимы ли в нем беспорядки? Нет. Почему? Дробная организация, железные законы. Теперь образуются скопления студентов, фабричных: прекрасно, введите принудительную организацию, введите суровые законы. У нас хотят непременно распылить толпу и вытравляют организацию мерами строгости: напрасно! Необходима строгая дисциплина, строгая организация и строгие законы. Тогда создадутся кадры, создастся строй. Разве социализм не есть жажда организации? Но на западе все это невозможно, ибо там организация возможна, но исключительное право немыслимо, дисциплина почти невозможна. У нас §£§ — у нас возможно! Возьмите армию, возьмите духовенство: где тайна? В исключительном законодательстве, в строгой дисциплине, в организации. Поймите: исключительные законы без организации, без дисциплины, — бесплодны1; организация без исключительных законов — абсурд; дисциплина без организации и исключительных законов — немыслима. Строгая подчиненность, исключительные законы, дробная группировка: вот устройство армии. Таково же должно быть и устройство фабричных, и устройство студентов. Ведь в чем нелепость: все всех знают, но знание беззубо, ибо власть бессильна, ее мало. Надо, чтобы всякий начальник насквозь знал каждого своего непосредственного подчиненного. Нужны мелкие, ровные ячейки, со стойкою подчиненностью. Тогда сложатся кадры; а кадры — все. Но нужны и строгие законы, притом с ответственностью применителей, чтобы сквозь пальцы смотреть было страшнее всего: сам влетишь. А когда подчиненный понимает, что начальник ответит, если строг не будет, — тогда на строгость ему и роптать не вздумается. Одной организации — мало, одних строгостей — мало, одного исключительного законодательства — мало. Нужно стройное слияние всех элементов. Погибель современных государств — в эгалитарности. Все должны быть равны перед законом: но из этого никоим образом не выходит, чтобы все11 законы для всех должны были быть одни. Это безумие. Дворянству — т. е. служилому сословию — свое, свободным профессиям — свое, купечеству — свое, духовенству — свое, военным — свое, мещанству — свое, фабричным — свое, прислуге — свое, студентам — свое. Законы должны быть гибки, разнообразны. Тогда и получится порядок, леонтьевски изящная, пестрая, красивая организация1139 Тогда возможна и строгость, и стройность, и твердость, и сила. Тогда никого не задушите подлой эгалитарностью. Невозможна свобода в однообразии! Надо не приказывать, а созидать, непрерывно созидать государственное домостроительство. Вечно стройте, вечно стройтесь. Только в сказке все является по щучьему веленью. Велеть — хорошо, но надо чтобы веление было велением, а не звуком. Войско — вот образец государственности. Как бесконечно разнообразна каждая армия! Но как искусно ее однообразие! В однообразии — организация, в разнообразии — свобода. — Вот так и социализм исчезнет, как дым, едва будут организованы рабочие; взгляните на крестьянство. — Церковь — да разве она не вопиет к организации? Организуйте верующих, созидайте церковь Божью! Тогда явится и пропаганда, тогда и растворятся в православии все неорганизованные общины. Но помните, что нужна не регламентация, а организация. Нужно не выдумывание новой действительности, а лишь воплощение, оформление текущей, живой действительности. Распыление — боевой
I Вписано над зачеркнутым: невозможны.
II Вставлено над строкой.


500
Дневник Б. В. Никольского
прием; это — разрушение; но разрушая, надо созидать, надо претворять. А мы не претворяем. Впрочем, спасибо и за то, что кое-что разрушаем. Распылили немцев, распылили поляков, распыляем чухон. Пора. Но пора и самим созидаться.
7 мая, понедельник. Сегодня докроил «Смесь»; завтра намерен ее доклеить.
— 	На диспуте Железова я стяжал себе в академии славу знатока церковного права. Случилось это само собой, а когда случилось, я увидел, что это недурно: если очистится кафедра, я постараюсь ее занять, а когда Верховской кончит курс и сдаст экзамены, ему ее уступлю. — Покамест мои планы таковы: словарь я буду понемногу писать до июня; летом займусь упорно диссертациею; покончив диссертацию, вздохну свободно и в виде отдыха подготовлю издание Катулла. Затем не спеша возьмусь за семейное право. После него можно будет и русский перевод Катулла выпустить. Вот покамест планы, — на ближайшее будущее, не считая мелких работ и биографических событий, которые могут многое перебить. Впрочем, все эти работы, кроме диссертации, таковы, что их можно сколько угодно и чем угодно перебивать. Новых изданий ни одной из моих книг покамест еще не предвидится даже в отдаленном будущем; а идти, как я вижу, все идут, даже стихотворения. Кстати о них: через Уг года их судьба решится: если мне присудят премию, хоть какую- нибудь, то издание шелохнется; если же нет, то моей спящей царевне еще поспится. Зато «Идеалы» и «Поэт и читатель» осенью шелохнутся по случаю моего курса о Пушкине. «XII таблиц» пойдут своим путем. «Дуэль» и «Эдикт» — осенью только и шелохнутся, ибо «Эдикт» я не раньше октября пущу в продажу. Вообще, при благоприятных условиях я могу рассчитывать на то, что получу за продажу книг весною 1902 г. столько же, сколько и нынче, т. е. рублей 320. Вообще, бесспорно, что рост моего долга не только стал, но даже покачнулся в обратную сторону. Спиридонов поворот1140 А в то же время и сбережения мои как в нововременской кассе, так и в академической, растут ежемесячно на 10 рублей; всего у меня к 1 янв[аря] 1902 г. будет своего капиталу в 2 кассах около 450 рублей (не считая процентов). Если же считать проценты и суворинское удвоение взносов, то получится и 800 с лишком. — Впрочем, я поторопился. Спиридонов поворот еще не начался. Начнется он в тот блаженный день, когда я перестану брать суворинское жалованье. Тогда — о! — Два раза в жизни мне случалось выплачивать долги. Теперь я готовлюсь к третьей выплате, — будем надеяться, что выплате окончательной.
Обновление университета мне представляется вовсе не средством к устранению беспорядков или к отливу студентов: ничуть не бывало. Не средством должно быть обновление: целью\ — Начать надо, конечно, с воспитательной части. Надо профессоров привлечь к ней, а вместе с тем повысить значение инспекции. Не говорю о денежной стороне: sine qua non1; говорю об организационной. Для всего этого необходимо сблизить инспекцию с профессурою; ввести в факультетские заседания и в совет инспекцию; постараться совмещать профессуру с инспекторством. Путь к этому — оставление при университете. Всякий оставленный должен быть оставляем профессором, но лишь при одобрении его надежности инспекцией, а при оставлении получать содержание и, готовясь к экзаменам, быть старшим в студенческих группах, являясь представителем и необходимым посредником между студентами и помощником инспектора. Преимущественно помощниками инспектора
1 Непременно (лат.).


1901 год
501
должны быть приват-доценты, не ведущие обязательных занятий и не читающие обязательных курсов, — словом, доценты безо всякого содержания, кроме гонорара. Затем — допускается совместительство. Оставление при университете несовместимо с другою службою, кроме вечерней, ибо все оставленные должны ежедневно бывать в университете. Каждый магистранд имеет свою группу студентов, разбитых на подгруппы со старшими из студентов же. Чем мельче группы, тем лучше. Оставление без жалованья и без обязанностей отменяется. Таким образом получаются кадры, одновременная связь студентов и с профессорами, и с инспекцией. В то же время ни один профессор не будет лишен опыта в смысле воспитательном. Однако, нужны особые собрания. 1, факультетские заседания — это теперешние заседания факультета. 2, факультетские конференции — заседания инспекции с магистрандами по факультетам. 3, факультетские советы — заседания факультета и инспекции, смешанные, но без магистрандов. 4, конференция — заседание всей инспекции с магистрандами, ректором, инспектором и деканами; 5, совет — заседание всего совета, т. е. всех факультетов, с инспекциею, т. е. без магистрандов. Кроме того, допускаются курсовые конференции, т. е. заседания курсовой инспекции с магистрандами и старшими студентами, — а тогда и никакие сходки не нужны. При этом полная субординация и дисциплина, не в смысле формы, а по существу: каждый старший отвечает перед своим непосредственным старшим за своих непосредственных младших. Далее, нельзя обижать провинциальные университеты. Надо устроить так, чтобы ни один профессор1 столичных университетов не миновал провинции. А для этого правило: никто не может быть в одном и том же университете последовательно доцентом, экстраординарным и ординарным профессором. Впрочем, трех степеней по-моему мало: нужно четыре: адъюнкт, доцент, 2 профессуры. Адъюнкт — руководитель практических занятий. Может читать необязательные курсы. Совместимо с обязанностями оставленного при университете. Доцент — читающий обязательные курсы. Имеет адъюнктов. Адъюнкты разделяются по кафедрам и обязательно посещают лекции профессора или доцента, у которых ведут практические занятия. Доцент не может быть адъюнктом; но жалованье получает только если читает по поручению факультета. (Это значит, что каждый адъюнкт может стать доцентом, если может рискнуть жалованьем адъюнкта — но не ма- гистранда — ради возможного гонорара: я полагаю так, что адъюнкты получают свое, а инспекционное — свое, н[а]пр[имер] по 600 р[ублей] инспекционных и за практические] занятия по часам с половинным гонораром со студентов, причем не меньше 4 часов на каждого, т. е. по 600 р[ублей] в год, и группами не более11
25 	человек на каждого, т. е. 100 р[ублей] гонорара в год). Так вот, адъюнктом и доцентом можно быть в том же университете; но для профессуры — ступайте в другой, для ординатуры — в третий. Для пенсии считается срок тот же, что и нынче; но для отчисления — 20 лет университетской профессуры (адъюнктура и доцентура не считаются для выслуги). Зато после этой выслуги при университете профессор может оставаться только доцентом, не так, как теперь. «Заслуженным» считается всякий, выслуживший пенсию, хотя бы даже и не ординарный. Каждый член факультета может совмещать свое звание со службою в инспекции. Педагогическая
I Далее в тексте зачеркнуто: людного.
II Далее в тексте зачеркнуто: 30 челове[к].


502
Дневник Б. В. Никольского
деятельность дозволяется только в одном каком-либо заведении. Для повышения в профессора и в ординарные должно менять не только заведение, но и округ, причем двух степеней в 1 округе иметь нельзя. Н[а]пр[имер] в Петербурге я был доцентом — кончено, профессором мне здесь уже не бывать. Был экстраординарным — кончено, ординатура ступай в провинцию. Никакая служба с профессурою несовместима. При этих условиях мы добьемся того, что выдвигаться можно будет только в провинции, а в столицах будут избранные ординарные. — Сохраняются непременно две ученые степени с двумя диссертациями. Инспекция пополняется только оставленными при университете или сторонними, получившими ученую степень. — При этих условиях инспекция сольется с профессурой и со студенчеством в одно целое.
— 	Прошу не забывать, что все это я проектирую при условии одновременного преобразования Академии наук по моему плану.
10 	мая, четверг. Во вторник вечером были Тягельский, Верховский и Кази. «Смеси» я до сих пор не наклеил, — все лень. Я ничего не делаю целыми днями. Все равно скоро экзамены, а потом диссертация. — Вчера были Евреинов и Мейендорф. Последний в состоянии злости на события. Все это меня радует. У него стихийная ненависть ко всему живому в России, стихийная симпатия ко всему гнилому и вырождающемуся. В этом смысле они с Чичериным почти безупречные барометры. Их теперешнее злобное и мрачное состояние меня утешает, когда случится загрустить. — Сегодня снова ничего не делаю. Словарь... Ау, словарь! Вот начнутся экзамены — возьмусь и за словарь.
Гольмстен просит завтра вместо него экзаменовать в академии. Вот просить-то небось умеет, а делать что-нибудь затрудняется, черт! — Перед ужином прогулялся по набережной, где встретил Распопова и Степанова. Прогулялись вместе. — Мы собираемся понемногу на дачу, хотя едва ли попадем ранее двадцатых чисел мая. Мне, конечно, все равно; детям лучше бы пораньше.
Занимают меня этруски. Несомненно, в них были примеси италийские, были примеси финикийские (Tarchun1141 = KagpiSov.. .* — Не «Карфагенянин» ли «Тархун»? Тогда преинтересная связь Энея1142, Дидоны1143 и пр. с древностью этрусской, Тарквиниями и Римом! Ведь к и /я, к и /, часто меняются), было греческое влияние; но в целом я не могу поверить, чтоб этруски приплыли1144 Они пришли сухим путем, откуда-нибудь через Балканский полуостров. Не родня ли они албанцам или их соседям каким-нибудь? Это моя давнишняя мысль. Тогда мы не обязаны
1, 	выводить их из индоевропейского корня, а 2, устранять всякую индоевропейскую примесь. Но, конечно, мы знаем так мало! И наши сведения так бедно обогащаются!
/ 1 мая, пятница. Экзаменовал своих старых знакомых. В общем недурно, хотя нельзя сказать, чтобы блестяще. Только дурак Девисон очень плох. Прочие на высоте положения. Вот как-то мой младший класс будет действовать. С ним я не очень-то буду церемониться. — После стольких дней праздности меня экзамен вовсе не утомил. Вот теперь предстоит у Ефимова удовольствие. Ну, да нынче все это сущие пустяки. — Понемногу присматриваясь к Распопову, я вижу, что это грязненький человечишка. По-моему он не только сподличать готов, но даже на взятку
1 Ka(;xrj8ov (правильно KapxrjSwv) — Карфаген (греч.).


1901 год
503
способен, — конечно, с опаской и с оглядкой. Это так, больше настроение, чем даже подозрение, но я за него стою.
17 	мая, четверг. Не думайте, чтобы со мною что-нибудь экстренное случилось или чтобы я был особенно занят это время: просто не удавалось сюда записывать.
— 	Сегодня второй день экзамена. Вчера проэкзаменовал 10 человек; зато сегодня явился один Гочев — переотвечать свою тройку на пятерку. Вчера всего спросили
31 	человека, сегодня 8. Посмотрим, как дальше будет. Золоторотцы вовсе ко мне не идут. Ну, да нынче сплошной хаос. — За это время особенно часто виделся с Верховским и Кази. Эти двое, как и Евреинов, совершенно у меня привились. В следующем году по-видимому привьются окончательно еще Бонгардт и Лопатин, не считая новых знакомых. Орбели за последнее время отстал; но это случайность, ибо мы друзья по-прежнему. — В воскресенье начинаю приводить мой кабинет в порядок и вообще на летнее положение. — Сегодня был в магазине и слышал о новых административных высылках: 17 человек, не считая Дорошевича, высланы подальше и все более на 3 года. Молодец Сипягин. Он понемногу становится моим героем. Единственный твердый, честный и смелый человек среди наших министров.
19 	мая, суббота. Ну, еще поэкзаменовали немножко. Всего человек 60 спросили. Распопов почти не спрашивает никого. — Слухи не прекращаются. То говорят, что уходит Ванновский и на его место Победоносцев, то что Ванновский просто ослабел и не в состоянии работать, то что его Витте подсидел. Еще много толкуют
об 	отставке Волконского из-за нахальства Кшесинской1145 Вообще злословие, недовольство и ропот со всех сторон. И вместе с тем — удивительное дело! — никто ничему не верит. Все ждут окрика или ассаже1146. Я лично жду только дальнейшей смуты. Спаси, Господи! — Поневоле думаешь о событиях. Как вам сказать... Классицизм у нас был последним словом западничества. И Катков, и Толстой были западниками. Это был последний акт подражательного заимствования. Наша старина требует иного: история, закон Божий, география, законоведение, русский язык, арифметика, естествознание. Вот предметы общего образования. Языки тут не нужны. Языки нужны университету. Я полагал бы первые — пять, что ли — классов отдать этим предметам; затем языки: оба древних и три новых, из коих один не обязателен. Наряду же с общим образованием — технические сведения на выбор по группам: черчение, рисование, домоводство, земледелие, счетоводство и т. п. Деловая переписка в самом широком смысле. И тогда на службу можно принимать хоть прямо из гимназии, но при 2 условиях: 1, отбытия воинской повинности и 2, достижения определенного возраста. До тех же пор только на писцовые должности. Университетское же образование, вообще — высшее, пусть будет лишь дополнением, но уже специальным. — В университете необходимо ввести 12-балльную систему, постоянную конкуренцию, определять служебные преимущества успешностью, стеснить специализацию (н[а]пр[имер] чтобы филологи могли идти только по учено-учебному ведомству, естественники — по надлежащим отделам администрации, юристы — по общей администрации и юстиции, равно стесняя специалистам путь в общее, как общим в специальное), а главное — вести построже экзамены, а с этою целью вести экзамены не иначе, как комиссиями. Великое зло наши единоличные экзамены с немедленным объявлением отметок студентам. Этого не должно быть. Нужно, чтобы не менее 3-х лиц выставляли отметки, по окончании экзамена выводили среднюю. А председателями должны обязательно быть Ж профессора, но члены инспекции. У них решающий голос. Словом, так, как


504
Дневник Б. В. Никольского
везде, кроме университета. Конечно, при этих условиях больше 30 человек в день спросить невозможно. Но зато так и спрашивать. Однажды поставленный балл изменениям не подлежит. Переответов и переэкзаменовок не существует. Срезавшихся отчисляют (предоставляется поступать снова). Никаких объяснений об отметках не существует: отметки объявляются лишь в окончательной форме и лишь по окончании каждого экзаменного дня. И при этом адъюнктам предоставить обязательное участие, введя репетиции. Эти можно хоть по-теперешнему, но все-таки с обязанностью отметки выставлять раз и навсегда, причем сдачу репетиций допускать не ранее 15-го декабря и не иначе, как в определенные часы, свободные от лекций на подлежащем курсе. Вот при таких условиях будут поневоле заниматься, да и тем, кто хочет заниматься, дана будет полная к тому возможность. Наконец, помимо репетиций ввести для каждого студента обязательную работу у адъюнкта. Окончательная отметка должна слагаться так: сперва берется средняя из экзамен- ной и репетиционной отметки; средняя из всех предметов слагается1 с отметкою за письменную работу. Средняя определяет разряд. Разряд и старшинство определяются отметками за все предметы по всем курсам. Вводятся для желающих обязательные (для доцентов) экзамены по всем необязательным курсам, которых отметки вносятся в аттестат, повышая старшинство. — С другой стороны обставить важными служебными последствиями небрежность, уклонение от занятий и т. д. Важные проступки вносить в аттестат, как в формуляр, воздерживаясь от каких-либо общих аттестаций, но заменяя их фактическими данными. На службе это важно. Известное число выговоров и т. п. в аттестате должно влиять на право службы как правительственной, так и по выборам. Карцер же и т. п. конечно пора уж отменить. Нужны не отметки, а формуляры. Всякий вышедший из высшего учебного заведения до окончания курса лишается учебной льготы по отбыванию воинской повинности. Однородные правила — mutatis mutandis11 — и для женщин. О стипендиях нечего и говорить: за них — обязательная служба с обязательным вычетом стипендий из жалованья. То же и для гимназических стипендий. Лишенные стипендии (почему-либо) не освобождаются от обязательной службы или возврата всего полученного. Стипендии приобретаются не раз на весь курс, а непрерывною конкуренциею. Все стипендии уравниваются по размерам и зависят не от бедности, а только и единственно от получаемых отметок. Для лучших студентов все ведомства дают к выпуску вакансии. Стипендиаты служат в провинции; чем лучше учился, тем ближе к городам. Вот это — действительное преобразование, вполне возможное, вполне надежное. При таких условиях будет не до беспорядков и всякие беспорядки безвозвратно отойдут в прошлое.
20 	мая, воскресенье. Сегодня днем был и обедал Игорь. Я кое-что убрал и привел в порядок у себя в комнате. В остальном все без перемен, все темно и смутно. Эти дни я все читал и перечитывал «Соборян» Лескова1147 Превосходная вещь. Чем более читаешь, тем больше нравится. Хоть есть и фальшь. Мало, косвенно, — а все-таки есть.
26 	мая, суббота. Восемь дней экзамена прошло. Все главные уж ответили, так что больше мне ждать некого. Но вообще — убого это все. Я ставлю тройки — но
I Далее в тексте зачеркнуто: из.
II Изменив то, что следует изменить (лат.).


1901 год
505
собственно следовало бы поголовно резать. Впрочем, я с понедельника становлюсь беспощаден. Мне это все надоело. Любопытно, между прочим, что все истиннознающие идут отвечать ко мне и если случайно попадают к Ефимову или Распопову, то те поражены их знаниями. Стало быть, факт налицо: надо только уметь пользоваться, а способность собирать к себе занимающихся и даровитых у меня есть. Второе, что для меня бесспорно, — огромное значение практических занятий, настоятельнейшая необходимость среднего юридического образования, ложность университетского юридического преподавания и вообще уродливость всего, что мы делаем. Ну, разве праву можно научиться со слов или из книг, без практики? Невежд и выпускаем, и ничего в том нет удивительного. Идиот Несмелое, н[а]пр[имер], только то и понял, и знает, что пройдено на практических занятиях. Пассивность юридического студенчества — вот бедствие.
27мая, воскресенье. Вчера было курьезное заседание. Исполняющий] обязанности] декана теперь Ефимов. Свое вступление в эту должность он ознаменовал тем, что пригласил на заседание факультета по вопросу о смете расходов на ведение практических занятий всех приват-доцентов и магистрантов, ведущих эти занятия. Но зато из членов факультета на это заседание прибыли только сам Ефимов, Гримм, Фойницкий (с опозданием) и Петражицкий. Заседание, стало быть, не состоялось и состоялось только частное совещание декана. Ефимов человек добрый, хороший, но ни к чему решительно не способный. Вел заседание Гримм, а потом Фойницкий. Главными ораторами были он, Петражицкий и я. Сперва Петражицкий начал плодить материю. Его цель — по-видимому, нагадить Грибовскому. С этою целью он старался возбудить вопрос о необходимости отменить «группы». Надоело это страшно. Спасибо Фойницкому, который его осадил и унял, к моему большому удовольствию. С этого момента я стал подхватывать все, что говорил Фойницкий. Но вскоре заметил, что и этот скот хочет провести свою идейку: он все толковал о том, что бессмысленно деление занятий на обязательные и необязательные. Это, конечно, было не более, как приемом борьбы против Янжула. Я это смекнул и стал зорко выжидать, ничего не возражая. И вот Фойницкий решил, что его цель достигнута: «Итак, — говорит, — стало быть здесь никто не стоит за обязательность занятий?» Сорвалось: Боровитинов, Дебольский и я самым решительным образом запротестовали. На нас и Ефимов, и Фойницкий напустились, но никто из тех не смалодушествовал, а я подавно. Так и Фойницкий провалился, чем был жестоко недоволен. Во всяком случае, Петражицкий был засушен и я все время всаживал в него всевозможные шпильки, начинал разговаривать с соседями, через стол — с Ефимовым и Фойницким и т. д. Он злился добела, но всем было скучно его слушать и хотя никто не понимал, чего ему дались эти никому не мешающие группы, однако1 все инстинктом чувствовали, что мерзкий полячишка интригует. Под конец он понял, что его затея провалилась и засох. Ну, а самое заседание так ничего и не выяснило. В понедельник назначено заседание в общении магистрантов и я тоже приглашен туда. Идя вчера с заседания, мы с Гейне зашли к Волкову ненадолго по поводу этого приглашения. — Сегодня 30°Р.1148 и я ничего не могу делать.
28 	мая, понедельник. Утром экзаменовал, днем был в бане, а вечером пошел на 70-е заседание магистрантов. Но туда явился и Петражицкий и был избран
1 Вписано над зачеркнутым: но.


506
Дневник Б. В. Никольского
председателем. Тут передо мною встал вопрос: оставаться ли? Я решил, что нет: как председатель, он может меня заставить. А этого я ему не могу дозволить. Потому я подождал, когда заговорил он сам после доклада, пожал Мейендорфу руку, встал и ушел. Жаль не видал, заметили это, или нет. Т. е. некоторые бесспорно заметили; но вообще? Потом, конечно, тоже заметят. Но мне важна именно демонстрация. Ведь я не член, а гость. Жаль, что не мог сам оглянуться. — А уйти мне было нисколько не жаль, потому что кроме словоиспражнений самого подлого полячишки было бы — разве только несколько слов Мейендорфа; все же прочее было бы сплошным вздором. Ну, а слушать гной Петражицкого — слишком дорогая плата. Я и ушел и очень этим доволен.
Да, еще. Идя на заседание, думал о себе. Моей натуре свойственно покровительствовать. Оттого я и преподаватель. И оттого меня любят все, кто хочет учиться. И потому я не выношу воров, завистников и хлыщей. А они меня ненавидят.
30 мая, среда. Вчера был последний вторник за этот сезон. Были Мулюкин и явился Поляков, — способный и умный жид. Оказывается, он — поэт. Принес мне несколько штук своих стихотворений. Недурно, изящно, музыкально; очень законченно и гладко. По-моему, безусловно есть талант, хотя покамест еще мало индивидуального, особенно в слоге: все слова вычитаны, ни одного слова подслушанного. Комнатный слог, мертвый язык. И тем не менее талант есть: сжато, ярко, сильно. По-видимому он не ожидал ничего подобного моему разбору и впечатление вынес огромное. Очень самолюбив, — ему трудно все на свете дается, ему болезненна каждая мелочь. Внешне — он чванный, надменный, ядовитый жидок; внутри у него вся душа прокажена тщеславием и самолюбием и мучительно томится в своем прокаженном одиночестве. Несчастное племя. Несчастное не только своим несчастьем, но и своими пороками, своими хищными, подлыми инстинктами. Дух, ставший зверем, — зверь духа, вот что такое жид. — Ну, Мулючкин тот так, благонравное дитю. Но дитю хорошего закала. — Сегодня еще поэкзаменовали, — два дня всего этой пакости остается.
31 мая, четверг. Сегодня спросил 6 человек, из которых срезал 4. Т. е. не срезал, а только выражаюсь студенческим языком. Ничего, это им очень полезно. Сплошь шалопаи и проходимцы. На дороге встретил милого Орбели. Получил деньги и купил шляпу. Завтра должны бы ехать на дачу, но Володя захворал: утром было 39°. Инфлуэнца. — Завтра последний экзамен. Хоть я нынче не спросил и 50 человек, а все-таки Ефимову мое сотрудничество было небесполезно, тем более, что я человек надежный и аккуратный.
Думаю порой о Толстом. Жалкий человек. Насмехаясь над операми Вагнера, он забыл музыку; насмехаясь над христианством, он забыл Христа. Этот несчастный заикающийся ум всегда умудряется слона не заметить. Ведь Христос не только учил, но и жил. Для Толстого жизнь Христа не указ. Он из всего христианства берет только Евангелие и наивно копошится над ним со словарем и грамматикою. «Подражание» Христу для него абсурд. Изгнание торговцев из храма для него не существует. Уплата подати — также1149 В «учении» де этого нет. Присутствие на браке в Кане Галилейской ему ничего не говорит1150 Благослов[е]ние (неоднократное) Спасителем вина и «убоины» (рыбы) ему тоже не указ. Потому-то он и позволяет себе в собственной жизни вовсе не стесняться собственным учением. Жалкий страус: уткнул нос в Евангелие и думает, что миру его пушистый хвост не виден!


1901 год
507
4 	июня, понедельник. 1-го числа кончили экзамен и я начал отдыхать, а главное — читать дигесты. Прочел 3 книги, начал 4-ю. Дело идет гораздо скорее, чем я полагал. Пожалуй к середине июля я кончу весь подбор источников. Это было бы благодатью. Вчера и сегодня крою «Смесь», сейчас иду в баню, вечером хочу наклеить. Из-за Володьки едем только в четверг. Были на этих днях Евреинов, Мейендорф и вчера Орбели, сидевший до Vi четвертого. Удивительно благородный, поэтичный, умный и широкий юноша. Я его на редкость полюбил. Был еще Коля Оболенский — кончил курс. Идет время, идет.
13 	июня, среда. 7-го мы переехали в Сестрорецк. Погодою, местностью, воздухом, морем, купаньем, соснами, песками, — всею, словом, обстановкой я как нельзя более доволен. Здесь точно в другом климате живешь. Комаров почти нет. Правда, жидов — несметное количество. Но особенно назойливых и наглых пока что-то не встречаю. Впрочем, и негде: я с самого переезда читаю дигесты. Сегодня дошел до 26-й книги включительно. Я думаю, что это четверть всего, что мне предстоит сделать. Работа идет хорошо. Жара такая, что даже удивительно, а гулять по здешним пескам при всякой погоде нелегко. Вот и остается купанье. Впрочем, главное — воздух: точно ключевая вода. После прошлого лета я наслаждаюсь вдвойне. Знакомых никого, — мы ведь на музыку не ходим. У Оли гостит Коля Соколов, — славный гимназистик. Мы с ним купаемся. События меня не затроги- вают. Студенты не посещают. Только Верховский да Кази пишут, последний с орфографическими ошибками. Вот и все. В частности о дигестах. Материалу набралось гораздо меньше, чем я думал. Существенно новых мыслей нет. Старые зато укрепляются и все устойчивее налаживаются. Я собираю материал разом по нескольким вопросам: 1, для диссертации, 2, для actio in factum1151, 3, для officium iudicis1, 4, для tignum iunctum1152, 5, для ancillae furtivae partus11, 6, для possessio pro possessore1153, 7, всякая всячина, что только попадется. Для officium iudicis придется еще раз просмотреть источники ради тех мест, которые, не заключая в себе самого термина officium iudicis, дают материал для учения. Мне это очень важный вопрос: он в связи с моею теорией юридического долга. Это теория колоссальной важности. Ее значение мне теперь только начинает вполне раскрываться, после лекций нынешнего года. — Да, еще я подбираю материал для римского учения о факте.
17 	июня, воскресенье. Дошел благополучно до 34-й книги дигест. Самое позднее к 20 июля, но вероятно раньше, я кончу Corpus iuris1154 А это примерно четверть всей моей работы по диссертации. Потом пойдет первый набросок, — вернее, первая черновая разработка собранного материала. По окончании разработки начнется первый набросок. Затем пойдет пересмотр литературы. Наконец составление всего текста. По окончании останется переписать, придав окончательный вид изложению. Я полагаю, что трех переработок совершенно достаточно. Поспею ли все сделать в два года? Надеюсь, что поспею. При энергичной и настойчивой работе, как н[а]пр[имер] теперь, это возможно. Конечно, тогда начнется возня с печатанием, корректурами, указателями и пр. Но это уже кормление грудью. Главное — выродить. — В чтении дигест я провожу целые дни. Встаю в 8-м часу, к 8-ми уже кончаю молоко. Брожу по комнате, ставлю свечку, читаю и купаюсь.
I Должностные обязанности и полномочия судьи (лат.).
II Ребенок похищенной рабыни (лат.).


508
Дневник Б. В. Никольского
В этом проходит время до обеда. После обеда сплю 1-2 часа, читаю дальше, купаюсь и ужинаю. После ужина дочитываю, что остается из дневной порции (теперь пойдет по две книги в день, — больше невозможно, и то много). Вот жизнь Никольского святая1155 За политикою почти не слежу, потому что подлое «Новое время» возмущает меня до глубины души. Я теперь только вполне понимаю, почему его так ненавидят и почему так справедлива эта ненависть. Не Суворин и Буренин, а вот именно эти безымянные гады вроде Гея, А. П. Никольского, Боцяновского, частью Кояловича, Иванова и т. п., — вот в ком зло. Теперь еще Розанов, — тоже цветочек. Но этих бы всех можно еще сократить, — корень зла, лейб-подлецы — Гей и Никольский. Это хамы в кристаллическом виде. — Кази продолжает мне писать и утешать своими письмами. — Прочие скисли. — 16-го я был в городе с несколькими мелочами; уехал чтобы не встречаться с Софьею, бывшей у Ольги в этот день. Она очень назойливо к нам примазывается по инстинктивной бабьей потребности лезть туда, где ее не желают. Ну, да я это прекращу, хоть моя умная жена и тут успела напутать и всех совершенно с толку сбить. Софья — вредный человек и даже опасный. Ума в ней уж нет, а совести никогда и не было; но умелость и развращенность праздномыслия пышно расцвели, а лицемерная повадливость выразилась в «стилизованном» кривляньи на монашеский лад. Где у других стыд и совесть, у ней открыта уездная бордель под фирмой a la belle rtligieuse1. Я знаю, что ее жалеть надо; но я не Юлиан Милостивый, у которого не было ни жены, ни детей, ни ждановских родственных сношений1156 Каждому свое, — это даже Мартенс понимает. — 20-го еду снова в город за жалованьем. До июльской «Смеси» хочу кончить дигесты и кодекс; после «Смеси» — новеллы1157 Что касается Василик1158, то их самостоятельно просматривать не стану, а только собранные в Corpus iuris места по ним проверю. Затем не лишнее будет прочесть Бехмана1159 и Чигларжа1160 Без них мне план не ясен. — С 13-го был ветер и я впервые купался при сильном волнении. Наслаждение. Жаль только, что нет ни одного хорошего пловца среди купающихся, чтобы поплавать на глубоком месте. А один я не решаюсь. Случится судорога — что я поделаю? Но славно. Я совсем возрожденным вернусь в город.
— 	Купил себе кокосовый английский шлем. Для жаркого времени — лучшая шляпа в мире. Но зато идиотский фасон привлекает здесь всеобщее внимание. Ничего, я к этому равнодушен.
28 	июня, четверг. Как и назначил, вчера кончил дигесты. Это чтение было мне очень полезно, хотя, конечно, я не ожидал от него особенно новых результатов. Материалу собрано достаточно; впрочем, на ходу выяснились еще кое-какие предметы. После докторской диссертации начну еще раз подбирать материал для officium iudicis, а тогда заодно и на другие темы: 1, boni viri arbitratus1161; 2, alluvio1162; 3, рабское право, — юридическая теория рабства; 4, пререкания юристов, — свод разногласий; 5, единство вещи; 6, альтернатива; 7, duplum, triplum, quadruplum1163; 8, fructus1164; 9, colonus1165; 10, furtum11 Пока я подобрал сполна — только о дарениях между супругами. Менее тщательно, но все же готов материал для 1, tignum iunctum; 2, ancillae furtivae partus; 3, officium iudicis; 4, actio in factum. — Кроме чтения дигест у меня нет никаких событий. Мелочи. По газетам слежу за политикой
I Прекрасной монахини (фр.).
II Кража (лат.).


1901 год
509
и несколько уясняю себе план Ванновского. Я теперь успокоился и только боюсь одного: не умер бы он до начала строгостей. А за классицизм я не стою. Конечно, худо то, что его политика — голое разрушение; но если он заведет порядок, так и за то спасибо. Пока он действует по-кутузовски: отдает классицизм без боя. А там видно будет. Одно мне жаль: в глубине его политики лежит цинизм. Его «сердечность» — лицемерна. И это скажется. Нужно другое: нужна прямота и справедливость: вот основы всего в мире. И в воспитании они прежде всего. В политике министра народного просвещения не должно быть политики. Он должен быть прям и тверд. Но как это мудрено, — Боже мой! Быть создателем школы, порядка и дисциплины, оставаясь правдивым и справедливым, — непомерно трудная задача. И если мне придется ее когда-нибудь выполнять, то не жаль будет постараться. По крайней мере я к ней сознательно готовлюсь. Учусь не только жить, но и создавать жизнь, сооружать государственность. Это не трудная наука; но не всем она дается.
29 июня, пятница. Сегодня продолжал отдыхать. Утром прогулялся в Дубки1166, — там очень хорошо. Днем искупался (эти дни не купался, был насморк и маленький ларингит), — вода теплая удивительно и чудные волны. Сущее наслаждение. Но потом заболела голова, — это вчера нам подали суп на нефильтрованной (по моему убеждению) воде. Я лег спать, но и после голова болела часов до 9. Теперь, благодарение Богу, прошла. Читал Мережковского, — продолжение его статьи1167 Очень интересно и хорошо. Ответил Верховскому и Кази. Завтра буду читать Кодекс. Я сегодня вспомнил, что мной еще не читан Codex Theodosianus1168, — а это очень много. Мое чтение отсрочивается. Но делать нечего. Нынче летом надо кончить источники, набросать план работы и по возможности классифицировать материал. Это много, если я все успею сделать. Кроме того, если останется время, надо будет читать о приданом, «Familiengiiterrecht» Mandry1169 и о дарениях. Это все для выяснения частностей. Писать нынче мне едва ли придется, — как мне это ни прискорбно: ведь в таком случае Бог весть, успею ли я кончить диссертацию в следующем году.
30 июня, суббота. Сегодня дважды купался и прочел 1 Vi книги Кодекса. Ну, это не то, что дигесты. Хотя и здесь найдется кое-что не лишнее, тем более, что пока шло все о Св. Троице и византийских чиновниках: предметы, в которых мало юридического. Завтра мечтаю отхватить еще страничек 75. Тогда у меня всего дней на пять кодекса останется. Если на «Смесь» я потрачу два дня и один на поездку в город, то к 9-му кончу кодекс, а к 15-му, стало быть, новеллы. Аминь. Когда кончу все это, буду составлять программу публичного курса и пошлю прошение градоначальнику. Надо рисковать, ибо нужны деньги. Затем Codex Theodosianus, вырезки и выписки из Corpus iuris и работа над карточками. — Кончив в августе работу, начну в сентябре подготовляться к моим курсам. Нынче мне предстоит один только трудный — третьему курсу. Лекции о Пушкине подготовки большой не требуют, второй курс — повторение, публичные лекции и 4-й курс — повторение; весною — все повторение, кроме опять-таки 3-го курса, ибо мне до особенной части обязательственного права никогда не дойти. Практические занятия, — вот к чему полезна еще некоторая подготовка. Нынче я хочу заняться третьею таблицей, а затем пятою. Вот к пятой-то и нужна подготовка. — Вообще, нынешний учебный год не грозит мне таким утомлением, как минувший.
5 	июля, четверг. Не могу начать «Смеси», но зато усердно читаю Кодекс и кроме того перечитываю Гая. Нестерпимая скука читать болтовню прохвоста Юстиниана.


510
Дневник Б. В. Никольского
Я поверю какой угодно гадости о человеке, который так длинно и самодовольно пишет. О чем бы ни писал, все так пишет, точно себя похваливает. Что-то вроде Петражицкого. — Во вторник у меня был Мулюкин. — Жара эти дни — уфимская. Но дивное купанье все искупает (sic)1170 Я себя чувствую прекрасно и при всей усидчивости моих занятий так и набираюсь сил и свежести. — Сегодня волнение в море, а вода — 21°. Вечером пускал Володе очень удачно змея. Завтра крайний срок для «Смеси», — т. е. для начала. К воскресенью кончу. Тогда кончать Кодекс (я на 292-й стр[анице] из 488), Cod[ex] Theodosianus, новеллы — и клейка диге- стальных карточек. — Толстой не умер1171, — а я признаться поверил тревоге. Хотя не все ли равно, — сегодня или через 10 лет? Теперь — эффектнее; но Божье дело в эффектах не нуждается. — «Упразднили» греческий язык1172 (заметьте, — не преподавание греческого языка, но греческий язык)... На здоровье. По-видимому в обществе царит недоверие к Ванновскому. Напрасно.
7 	июля, суббота. Вчера еще раз прочел институции Гая, а сегодня кроил «Смесь» и славно купался, далеко плавая в море с одним здешним реалистиком, недурным пловцом. Теперь я вполне вспомнил свое уменье плавать и могу совершенствоваться дальше. На меня эти упражнения влияют удивительно благотворно и в смысле здоровья, и в смысле настроения. Жара только — невероятная. Мороженого я пожираю невероятное количество, сельтерской — от 2 бутылок в день. И все благополучно. Надо отдать Сестрорецку справедливость, что это прекраснейшая местность. Точно в чужом климате. Песок, море, сосны, заслонено от ветров, — что может быть лучше? Дно в море — как бархат, пологое, ровное... Словом, все достоинства. Завтра с Божьею помощью мечтаю кончить «Смесь» и 9-го возобновить занятия к диссертации. К августу все должно бы было быть готово, чтобы весь месяц посвятить карточному подбору материала. Если я этот подбор весь закончу, то я сделаю все, о чем мог мечтать для нынешнего лета. Если же успею больше, то моему торжеству не будет пределов. Написать-то я не напишу. Ох, только бы кончить работу следующим летом! — Чудовищно. Знаете, на сколько я сожрал (не могу сказать иначе) мороженого за этот год? 12 р[ублей] 30 коп[еек]. Прекращаю. Так нельзя. Трудно бросать, но у меня нет миллионного состояния. Буду как-нибудь иначе.
9 июля, понедельник. Вчера с Ольгой и детьми Катя взяла меня посмотреть курорт. Очень прилично и отвечает своему назначению. Однако, из-за этой прогулки, а кстати и тропической жары я ничего не делал. Вечером захворал Володюшка. Вчера 38,9°, сегодня утром — 39,1°. Однако, ничего угрожающего нет. Вероятно, сильное расстройство желудка. Теперь ему лучше. Из-за возни я вновь застрял, но все-таки «Смесь» докроил и завтра наклею, чтобы взяться снова за дело. — Письмо от Верховского, видимо удрученного тем, что другого намечают на кафедру Барсова. Я загнал ему немедленный ответ, по моему расчету самый животворный. Пускай работает и не падает духом; а уж я не выдам его. Ответить еще надо Кази; но это поспеет: нет никакого спеху. — Вчера же плавал без передышки 525 взмахов, а с передышкой 650, передохнув после 125-го. Это составит более 160 сажен, т. е. почти Уз версты. Но сегодня свежо и не было компаньона, так что я плавал всего по 250 взмахов, утром с передышкой, а днем без передышки.
11 	июля, среда. Сегодня наклеил и отправил «Смесь» и ответил Кази, а также читал дальше Кодекс. Хочется завтра его прикончить. По-видимому, это и удастся. Тогда на новеллы надеюсь затратить не более 6 дней и примерно столько же на Codex Theodosianus и прочее, так что к 26-27 июля все будет окончено. До августа


1901 год
511
я буду составлять программу своего публичного курса и подавать прошение градоначальнику. В Пассаже читать я не буду, — там слишком дорого. За 11 вечеров они хотят 1000 рублей. Я столько не могу. Вернее будет устроиться с Красным Крестом. Там 11 лекций можно смело рублей за 250 или 300 прочесть. А если считать 300 р[ублей] помещение да рублей 100 другие расходы, то и выйдет рублей 400, т. е. может очиститься рублей 500-600 чистого доходу. Ох, только бы!
12 	июля, четверг. Не успел кончить Кодекс: осталась на завтра 12-я книга. Теперь колеблюсь, с чего начать: Новеллы или Феодосиев кодекс? Скорее начну с новелл: после этой скучищи на Феодосиевом кодексе я отдохну; иначе совсем погибну со скуки. — Плавание также прогрессирует. Сегодня плавал без отдыха на 570 взмахов. Завтра думаю хватить на 750 или 800. Это составит около 200 сажен, т. е. почти Уг версты. Мне удивительно полезен всякий спорт. Мускулы, кости, — все у меня крепкое и сильное и при малейшем упражнении дает прекрасные результаты. Я так и набираюсь здоровья, несмотря на сидячую жизнь.
14 июля, суббота. Вчера дочитал Кодекс, сегодня внес в тетрадки собранный материал. В остальном весь день ничего не делал, даже в море не плавал, только купался: не говоря о воздухе, уж и того довольно, что в воде 22°. Смерть. Все раз- вялилось, и дух, и тело. В такую жару только и можно читать Горького, чем я и занят. Поганая гадина. Хотя любопытно, как характеристика сочувственного (внизу) материала для воздействий отечественного либерализма. Любуйтесь: это — ваши единомышленники. Этот смрадный навоз чувствует себе родными ваши речи. Вот все, что можно извлечь из этого зловонного дарования. А дарование бесспорно есть, хоть и небольшое. О нем толкуют, начиная с «если бы...». Но тогда и Горького бы не было. Как все у них ничтожно!
15 июля, воскресенье. Именины Володюшки, память отца. Утром съездил причастить Вавку (жена не могла в церковь, у нее регулы). После обеда все отправились в парк пикником пить чай. Я не мог от невыносимой жары. Пошел только после 6. Утром не купался. Зато вечером плавал на 1300 шагов без передышки с моим реалистиком. — Анисимов привез из города карточки для выписок, т. е. для наклеек нужных мест из источников. — Начал читать новеллы. Ну, это скоро пойдет, тем более, что материалу в них почти не будет. Однако, из-за невыносимой жары я сильно отстаю, так что к 20-му дай Боже Corpus iuris окончить; а мне еще Codex Theodosianus, а потом перерыв для прошения о публичном курсе и его программы.
— 	Вообще, не знаю, как дальше будет, но пока у меня вышло славное лето. И работа успешна, и здоровье лучше, и силы больше, и настроение бодрей и спокойнее. Как-то теперь учебный год пойдет. Господи, благослови.
16 июля, понедельник. Сегодня день еще жарче, но в небе туманно и всплывают облака. По Демчинскому к 18-му будет сильное понижение. Покамест я не в состоянии работать и новелл сегодня вовсе не читал. Плавал утром на 600, вечером на 750 взмахов при ветре и небольшом волнении. Поплавал бы и больше, да мой реалистик немножко трусил. Впрочем, утром я плавал один. Вообще купальня у нас — мужской клуб. Купаются минут по 20, а раздеваются и одеваются — по часу с хвостиком. Пловцов хороших нет, так что я выхожу львом купального сезона. Пользуюсь очень большою популярностью. — Заготовил вырезки на весь 1-й титул 24-й книги дигест. — Меня радует способ введения в действие нового устава о воинской повинности в Финляндии1173 Это и умно, и хорошо, и благородно, и — главное — неожиданно. Как верноподданный, я радуюсь за Государя, и тем более, что


512
Дневник Б. В. Никольского
мне редко приходится нынче переживать это чувство. В данном случае я восхищаюсь и благодарю Бога. Вообще финляндская политика Государя — кажется единственное, что меня мирит с ним. Так просто и человечно вынуть почву из-под ног всех западных военных набатчиков, всей чухонской оппозиции, всех Российских Чичериных, дискредитировать всех вожаков в глазах народа и ничем не ослабить ни силы, ни смысла закона, — может только Русский монарх. Неспешная стойкость в мелочах во имя широчайшего русского захвата, — спасибо, Государь. За это — прощаю все, чего не могу похвалить. Что, конечно, вовсе не значит, будто, простив, не воспользуюсь первою возможностью поправить все, в исправлении нуждающееся. Но теперь — спасибо. Работать хочется при таких впечатлениях. Да вот все жара: нельзя требовать невозможного.
17 июля, вторник. Демчинский не врет: сегодня день прекрасный, но сильный ветер ослабляет жару, так что я усердно читал новеллы. К 19-му вечером надеюсь окончить. Читаю конечно не сплошь, потому что это пустословие сплошь читать немыслимо, да притом многие новеллы уже по заглавию стоят только просмотра. Однако я дочитаю во что бы ни стало. Еще Codex Theodosianus. Не скрою, что мне уж эта музыка порядком надоела. И все поганец Юстиниан виноват. Еще были идиоты, которые хвастались тем, что он, будто бы, славянин1174! Erubescamus1; но это вздор. Такой вздор гноить не может славянин. Вот разве только поляк, да и то из самых идиотов.
18 июля, среда. Убедился, что читать новеллы от строки до строки было бы лишь бессмысленною тратою времени, и просмотрел их по заголовкам и прочел внимательно все, могущее касаться моих тем. Это все было кончено сегодня еще до ужина, так что вечером я читал еще раз «Сентенции» Павла1175 Завтра читаю кодекс Феодосия. Феофила и Василик читать сплошь — не стоит; для моей темы в них ничего не найдется, а соседние темы могут и подождать до более благоприятного времени. — Итак, я по существу сделал очень много и сделал хорошо, по совести. Аминь. — Послезавтра еду в город. — Сегодня сильный ветер и превосходное купанье. — Сезон, по-видимому, достиг мертвой точки. Не нравится мне только газетное жужжанье во всех направлениях. Распускают у нас печать, а сами не знают, во имя чего. Безобразное время. И почти безотрадное. Рассрочки, рассрочки... События, пора!
19 июля, четверг. Codex Theodosianus оказался очень легким для чтения. Книга-то в издании Генеля1176 громадна, да все больше балласт. Уж я сегодня Уз всего кодекса кончил, а читал совсем не спеша. 22-го значит все будет готово. Это весьма приятно.
— 	Завтра еду в город. Как ни финтил, а все-таки деньги ушли. Возьму у Маркса остаток, чтобы потом его погасить в «Историческом] вестн[ике]». Все-таки будет не заем, а аванс в прямом смысле слова и мой долг не увеличится формально. А уплочено в этом году всего 444 р[убля] долгу. Немного. Даже совсем мало.
21 	июля, суббота. Вчера был в городе, где очень устал по страшной жаре, но все, что надо было, сделал. Сегодня купался — особенно хорошо в 5 ч[асов], после грозы, при славном волнении — и читал Cod[ex] Theodosianus. Прочел, однако, мало, ибо вечером явился к Ашеньке Воинов и с ним завязался у меня разговор о религии. В конце концов мой архиатр1177 заблагоговел передо мною, хотя сначала
1 Какой стыд (лат.).


1901 год
513
копошился и отбивался. Так что кончу я мое чтение не раньше понедельника. Но все- таки это очень успешно. К 1-му августа пожалуй будут окончены все работы по выборке, вырезке и наклейке материала. Целый месяц на разработку, — это превосходно. Можно много сделать за месяц работы. — Мне эти дни пришло в голову, что моя короткая стрижка волос вполне символизирует мой умственный характер. Обнаженный (но не оголенный) ум. Ум, который себя не боится и себя не скрывает. Ну, да это только так.
23 июля, понедельник. Сегодня кончил Codex Theodosianus — очень мало пользы — и начал новеллы после-феодосиевских императоров. Завтра едва ли много сделаю, но хотел бы кончить новеллы. Тогда мне останется прочесть Феофила (1 день?), Юстиниановы институции1178 (1 день?) и кончить Collectio librorum iuris anteiustiniani1179 (1 день?). Тогда к 27-му июля (включительно]) я безусловно покончил бы все собирание источников. Как бы то ни было, итоги ясны уже теперь. Я приобрел полную уверенность. У меня под ногами непоколебимая почва. Кроме того самое знакомство со всеми нашими источниками в полном их объеме чрезвычайно укрепило мое знакомство с римским правом. Прежде мои знания были чем-то вроде Птоломеевой карты мира1180 А теперь — глобус. Пределы моего мира установлены. Вот эта достоверность внешних пределов — драгоценна. С нею только и возможно истинно научное построение. Вот материал: строй. Это не то, что постройка без материалу. Тут нечего ждать внезапных перестроек из-за неожиданного текста. Ну, а в какой мере мое собрание даст что-нибудь новое, — сказать мудрено. «Открытий» мною кажется не сделано. Открытия мои не в источниках, а в пограничных с моею темой областях, всего более в дотальном праве1181 Оно впервые получает смысл и объяснение. — Но мне самому еще множество мелочей неясно. Впрочем, иначе и быть не может. — Жары прошли, настала славная свежесть. Я купаюсь неукоснительно. Без купанья неизвестно, выдержал ли бы я, не вдавшись в геморрой, огромное чтение источников. А теперь выдержал.
24 июля, вторник. Сегодня мои 31-е именины. Ну, и слава Богу. — Кончил новеллы после-феодосиевские и прочел четверть парафраз Феофила. Завтра, стало быть, кончу, — а может быть и юстиниановы институции начну. Хоть их, собственно, и не стоило бы перечитывать, да уж все равно. — Хорошее чувство, когда кончишь большую работу. Я теперь его вполне переживаю. То-то праздник будет, когда я всю диссертацию кончу! — Пока — все.
25 июля, среда. Я очень доволен, что не поленился прочесть целиком Феофила. Это драгоценный источник, которым не умеют пользоваться. В нем, да еще в Васи- ликах, непочатой угол материалов. — Но зато чтение медленней идет, чем я предполагал. Сегодня едва успел довести до 2/з. Завтра значит кончу и еще немного времени останется. Тогда стану кончать Collectio. А уж юстиниановы институции на закуску, после всего. Авось все-таки окончу к 27-му вечером. Хотя сомнительно. Вероятно и на 28-е перейду. Ну, да один день не беда. Все равно, теперь вполне выяснилось, что за нынешнее лето я дальше фундамента не пойду: соберу источники, наклею вырезки в должном порядке, сделаю нужные разметки, рассортирую данные, намечу отделы работы и т. д. В следующем году буду писать. Не знаю, как-то и что-то у меня выйдет. Жаль было бы откладывать работу еще на год. Но, конечно, против невозможности ничего не поделаешь. Пока я не доктор, все неверно и сомнительно. Вон Жижиленко получил уже кафедру Ведрова. Чью-то я получу? Могу много, да все занято.
ЗЗЗак. 3719


514
Дневник Б. В. Никольского
27 	июля, пятница. Вчера кончил Феофила, сегодня почти кончил Collectio. Институции, стало быть, застряли: завтра едва ли я кончу и Collectio, и их. Но все- таки прекрасно. Теперь до 1-го только писать письма, программу и прошение. С 1-го взяться за проклятую «Смесь», а покончив ее (это скучно, как регулы) — начать игру в карточки. Еще раньше я покончу кстати другое. Ведь я почему застрял: мне эти дни присланы антикварные каталоги, которые я и читал. Теперь надо будет выбрать и заказать нужное. А это тоже не так-то просто.
29 июля, пятница. Вчера кончил все и сегодня провел день в законной праздности, только вот сейчас написал письма Кази и Верховскому. На завтра остались письма JI. И. ILL, тетке и Таньке, а затем прошение градоначальнику и программа курса по семейному праву. 1-го еду в город, 2-го начинается наклейка вырезок из источников. Давно я не испытывал такого хорошего чувства трудового удовлетворения, как сегодня. Даже окончание Фета не так меня порадовало. Завтра, стало быть, начинается новый учебный год. С Божьею помощью надеюсь и его прожить непостыдно. Он будет еще труднее прошлого по числу лекций, хотя подготовки потребуется меньше. Но я в первой половине сентября успею подготовиться хоть немного к осени, а весенние курсы вовсе (почти) подготовки не требуют.
30 июля, понедельник. Сегодня весь день ничего не делал, только дважды выкупался, второй раз с дальним плаванием на 1300 взмахов (один). Вечером написал всем трем письма. Завтра значит составляю программу и прошение, а послезавтра — еду в город.
31 июля, вторник. Составлял программу и составил, но очень плохо; впрочем, это только программа всего курса, а не вступительной лекции. Дело в том, что весь мой курс должен быть перестроен заново. В его теперешнем виде он никуда не годится. Много мыслей, но нет зиждущей центральной мысли, нет плана. Чувствуется, что я сам в этих лекциях иду на ощупь к своей идее. Шаг за шагом к открытию Америки. Да и самые мысли надо исправить, дополнить материал, закончить самое изложение, перетасовать, вернее — разобрать мысли по мастям и порядку и дописать до конца. Но дописать до конца — это когда-нибудь потом; а вот привести в порядок немедленно следует. И однако это невозможно. Придется вновь импровизировать почти весь курс. Сегодня я не могу закончить программы, так что прошение пошлю 3-го или 4-го. Не опоздать бы! — Новое письмо Кази. Вот человек, который весь попал под мое влияние. Правда, он был к этому подготовлен; но все-таки видно, как мои мысли в него влились, точно вода живая, которой ждал его ум. Так они из него и цветут, так и ползут живыми побегами. Дай Бог, это мысли будущего.
3 	августеi, пятница. 1-го был в городе. Обедал у Лейнера, где встретил Платонова (декана). Говорили о наших реформах. Я давно не говорил, накопил много яду и острот, так что Платонова совсем разбирало. А меня волнуют все эти реформы. Не верю я в них. Ну, да посмотрим. Осенью назначены сходки (от начальства). Преподавание, стало быть, отложим до следующего года? Безумие какое-то. Разумеется, все это ненадолго; но тем хуже. — Хорошее нынче лето; дай, Боже, чтобы не случилось чего-нибудь худого зимою. Только бы мне доктором стать! — Сегодня послал прошение градоначальнику о публичном курсе. Что-то из него выйдет? Может много выйти, а может ничего не выйти. Если ничего не выйдет, то хоть бы
1 Исправлено из: сентября.


1901 год
515
деньжонок заработать. Моя мечта получить не меньше 300 р[ублей] чистого дохода. Получу ли? А как бы надо! — Сегодня такая невероятная жара, что нет сил кроить «Смесь»; покамест я выкроил все тексты из кодекса и около половины из дигест.
4 августа, суббота. Такого парного и жаркого дня я не запомню. Истома и вялость во всем теле, поджилки еле держат. Купался, но плавал мало. «Смесь» не кроил, — сил не было; чтобы даром дня не потерять, кроил свои тексты. Кодекс уже весь выкроен, дигесты доведены до 25-й книги. Это больше половины. Институции дошли до 2-й книги. Эта процедура медленнее, чем я думал. Впрочем, в неделю надеюсь прикончить все главное. Vaticana fragmenta1182 после 20-го, ибо я поздно заказал
2 	экземпляра] Collectio librorum. Из-за этого я плохо использую свободный август месяц. Впрочем, это еще неизвестно. Я кое-что быть может и напишу, а если не напишу, то хоть набросаю. Демчинский пророчит бури. Слава Богу, в дурную погоду работа веселей идет.
5 августа, воскресенье. Жара по-прежнему сверх-человеческая. Гибну. Купаюсь, но в воде больше 19°. «Смесью» заниматься немыслимо, карточками с источниками — еще невозможней, если у невозможности есть степени. Только после ужина кое-что и делаю. Между прочим, эти карточки все-таки порядочная возня. При сплошной работе они займут недели две, при перерывах — больше. Правда, порядочно уже сделано: многое выкроено, кое-что надписано, кое-что выписано. Однако впереди еще: докроить (Vi, даже более), надписать (почти все), наклеить (все), сделать приписки (все), разметить (все) и разбирать. Правда, что все это работа не для диссертации только, но и для всех будущих работ и занятий. Это капитал, а не расходы на паству.
7 августа, вторник. Вчера накоптела-таки лампа и потому сегодня весь день чистка в столовой и у меня. Конечно, заниматься немыслимо ничем. Впрочем, вчера я кое-что выкроил для «Смеси». Думал сегодня кончить. — Погода, видимо, повернула к осени. Впрочем, я купаюсь по-прежнему. Никакой массаж не сравнится с ударами прибоя.
8 августа, среда. Вот и лето кончается. Славное лето, какого давно у меня не бывало. Это первое лето после ямы. Теперь посмотрим, какова будет зима. Все предвещает, что удачна. Дай Бог. — Сегодня кроил «Смесь» и не докроил потому, что пришла Ольга с Тацитом и мы с нею больше VA часов, даже 2 часа занимались. Невежество поразительное. Эти курсы — удивительно вредное и нелепое учреждение. Ольга сама говорит, что новому на курсах после института ничему не научилась, а забыла — многое. — А вот по поводу классицизма: толкуют о его благородстве, о возвышающих примерах и т. д. Ох, господа! Нет, я убежденный классик, но я враг школьного классицизма. — Мои карточки неизменно подвигаются. Завтра я кончу «Смесь», так что 10-го вплотную берусь за них. Теперь у меня готов весь кодекс, 2 книги институций, 3А дигест. Еще возни порядочно, хоть я во всяком случае нынче кончу всю возню с карточками. Так как и зима пройдет не вовсе бесплодно, то, пожалуй, в следующем году мне и удастся написать. Уж только бы!
9 августа, четверг. Докроил «Смесь», хотя была и обедала Антонова. Но зато я купался только один раз: холодно и ядовитый ветер, все крепнущий (Демчинский-то не соврал). После ужина буду1 докраивать карточки, а завтра утром наклею и отправлю
1 Исправлено из: будут.


516
Дневник Б. В. Никольского
«Смесь». К 20-му я, пожалуй, покончу всю возню с карточками... Впрочем, нет: еще ни Гай, ни Fragmenta Vaticana не прибыли. Вот и все.
10 августа, пятница. Дважды выкупался, доставил домой со станции ящик с сельтерской, докроил до конца дигесты, начал выписки из Феодосиева кодекса, прочел с Ольгой урок Тацита, наклеил «Смесь». А в сущности сделал немного. Скучно и надоедливо делать выписки, тем более из болтливых и пустых императорских указов. Но вырезать и наклеивать стоило бы слишком дорого, тем более, что на очереди новое издание кодекса Моммсеном1183 Потому приходится выписывать. Скверно, что рука ужасно легко устает. А уж казалось бы могла забыть свой спазм после гимнастики с купаньем. Хотелось бы завтра покончить с Феодосием; но рукою рисковать нельзя.
11 августа, суббота. Упорно делал выписки, но все-таки не совсем кончил. С выписками из юстиниановых новелл решил покончить завтра. Тогда останутся только наклейки и вырезки. Затем еще дня два придется повозиться с Ольгой и Тацитом. Ольга же привезла известие из курсового штаба, что на 16-е назначена сходка — держать ли экзамены, с намерением их не держать. Вообще говоря, я был прав, что наши студенты за себя постоят и не дадут Ванновскому опочить на дешевых лаврах; притом это в высшей степени полезно, — столь же полезно, сколь бессмысленно, ибо старцу таки придется действовать и, стало быть, навсегда прекратить беспорядки; но засим я вижу в этом бесчинстве прямой ублюдок от содомского союза Ванновского с Мещаниновым, так что в итоге могу считать себя оправданным событиями. Впрочем, посмотрим, что дальше будет. Распускайте, распускайте: тем круче придется повернуть. Нельзя, господа, безнаказанно пережевывать собственную неоднократную блевотину. — Вот жаль, что беспорядки могут помешать моему курсу. Но этим неудобством можно не огорчаться. — Иди, иди, история: хочешь не хочешь, а позовешь-таки меня в круг действующих и зиждущих. И я думаю, что не ошибешься.
12 августа, воскресенье. Благодаря Бога, кончил всю переписку, несмотря на то, что сегодня утром с полициею выставлял кухарку, а вечером были Оболенские Jl. Н. и Коля. Зато Ольга не занималась по поводу именин у Ибельманов. Завтра жена едет в город. Я начинаю размечать карточки из дигест. До моей поездки в город 20-го я, стало быть, окончил первую главу второй части моей работы. Вторую кончу к поездке. Третью после поездки. И тогда я закончил все, что мог закончить за нынешнее лето.
13 августа, понедельник. Сегодня пометил все вырезки из Кодекса. Это заняло целый день. Стало быть окончание этой работы возьмет еще неделю. А вообще возня с карточками только-только, в обрез будет кончена к сентябрю. — Коля Оболенский привез слух, что вторым товарищем Ванновского — Фойницкий. Это чудовищно, и тем не менее — возможно, даже правдоподобно. Что из этого всего выйдет — одному Богу известно. Я верю и не унываю, но для этого надо много силы духа. В одном Сипягине мое утешение. Его меры чрезвычайно здравы и разумны, — н[а]пр[имер] сегодняшнее закрытие ресурсов всех беспорядков. И еще я думаю, что Ванновский все-таки недолговечен: а умри он — такая пойдет безвыходная путаница, такая заварится каша, которую дай Боже расхлебать в десятки лет. Только бы жил старик подольше или умирал поскорее.
14 августа, вторник. Сегодня кончил Тацита с Ольгой и очень удачно (много) размечал вырезки из дигест, так что завтра их совсем окончу и, стало быть, с четверга


1901 год
517
начну клеить. Это пойдет медленнее. Что касается институций, Гая и пр., то все это буду наклеивать только в том случае, если останется время после необходимого для диссертации подбора. У меня прескверная манера — делать больше, чем непосредственно нужно. Оттого и с деньгами мне трудно устраиваться: я всегда трачу «с походом». А получаем мы, увы, всегда без похода. Или почти всегда. Так оно и выходит. Но подождем. Без хвастовства могу сказать, что я своего умею добиваться. У меня, по-видимому, начинается полоса неудач и запинок. В переписке о моих лекциях вышла задержка в 2 недели, а при медленности официальных сношений это очень много. Но это-то, конечно, пустяки. Нынешней осенью разом решится несколько вопросов: публичный курс, Пушкинская премия, университетский курс
о 	Пушкине. Если бы встретилось несколько удач, то было бы превосходно.
15 августа, среда. Сегодня, как и собирался, кончил разметку дигест. Институции подождут, пока я не кончу наклейку: иначе я могу опоздать. А времени мне в обрез. Так что завтра я начинаю наклеивать вырезки. В этой механической работе у меня теперь проходит все время. Думать почти не приходится. Но я чувствую, что мысли так и хлынули бы, только бы им дать волю. Теперь не время, — пусть на лекциях удаются. А и хороши у меня будут нынче лекции — так и жгут меня уже теперь. И сил, и желчи, и охоты прибыло. Жаль только, что плохи будут аудитории. Всего лучше будут вероятно публичный курс и лекции о Пушкине.
16 августа, четверг. Как и назначил, кончил наклейку более половины дигест. Она идет несравненно скорее, чем я ждал. Послезавтра вся наклейка будет окончена, ибо завтра я кончу дигесты и начну кодекс. А в таком случае до 20-го, т. е. до 19-го вечером, кончу и наклейку институций. Разметить их можно будет и после. Тогда после 20-го я шутя кончу институции, дополнительные вырезки из дигест и все, что надо, из Collectio. — Демчинский не врет: сегодня сильный ветер и купанье такое, какого за все лето не было. Волны выше моего роста и весь залив как закипевший котел. — Царь едет во Францию1184 Не оглашать ли торговые соглашения с Францией? По-моему, соглашение с Турциею теперь было бы нужнее. Вильгельм видимо хочет, в союзе с аграриями, нагнетать немецкую торговлю на турецкий рынок. Как кот через руки, он скачет через кольцо Европы. Чтобы уклеить нахала, надо бы было не жалеть усилий в Константинополе; а соглашения с Парижем не помогут. Успехи в Константинополе мигом устранили бы всякую мысль о таможенной войне, которая во всяком случае никому в России не может доставить никакого удовольствия. — Впрочем, подождем, посмотрим. Еще Австрия существует, — а в этом загвоздка. История решит, кому кого поглотить. Я думаю все же, что скорей Австрия поглотит Германию, хотя бы династия и оказалась прусскою. А впрочем — все так темно! 1 В теперешнее царствование-1 мудрено ждать чего-нибудь, кроме путаницы.
17 августа, пятница. Кончил наклейку дигест и наклеил почти половину кодекса. Завтра кончу кодекс и не меньше одной книги институций; 19-го кончу институции, — т. е. 2-ю книгу. К 3-й и 4-й карточки еще не готовы. — Катя сегодня в городе и потому Володя почти весь день со мною. Мы два раза с ним гуляли. Что это за прелестный мальчик, — даже удивительно. Гляжу кругом и нахожу, что наши дети
1 1 Подчеркнуто карандашом.


518
Дневник Б. В. Никольского
лучше нас. Дай Бог. — А вот и вопрос: как и чему их учить? Воспитать я сумею; но как учить? Пока я решил так: классическая гимназия не дает классического образования; потому лучше мальчику быть с большинством ровесников в новой гимназии; древние же языки он пройдет и дома. Притом латинскому он будет учиться на институциях Гая, а греческому — на Св[ященном] Писании. — А в частности о реформе. Несомненно, что победить классицизм далеко не так просто и легко, как могло показаться с первого раза. Но реформа Ванновского, как все реформы невежественных людей, сводится к бессмысленному компромиссу. Ни то, ни се. Классический язык — так, для больших оказий1185; но ведь середины нет. Я полагаю, что дело вполне ясно. Западно-европейская школа износилась. Она уже ни к чему не годна. Нелеп университет с его мнимой универсальностью, нелепа гимназия, готовящая на диалектическом спорте к мнимо-универсальному образованию, нелепы классицизм и реализм, — все нелепо, все ни к чему не годно. Новая школа не будет «приготовительной». Она должна быть так построена, чтобы в ней все проходилось для сейчас, а не для потом. В ней все должно быть осмысленно и все утилитарно. Тройственная школа (низшая, средняя, высшая) — нелепость. Должна быть школа грамотности, — церковно-приходская — и на ее почве училища — прикладные школы. Кончивший их уж образован для ремесла, хозяйства и т. п. Параллельно с ними идут уездные училища, дающие мещанское гражданское воспитание: Закон Божий, русский язык, география1 и история, арифметика (вся), основы законоведения (гражданское], уголовное] пр[аво], судопроизводство и полицейское право — для гласного думы или члена ремесленных учреждений) и и основы естествознания, а также и прикладные знания41. Выше стоят губернские училища, дающие полную гимназическую программу без древних и новых языков, всеобщей истории, низших ремесел, но зато с прикладными искусствами и полным курсом прикладного законоведения. Наконец идут семинарии — для кончивших губернские училища: тут проходятся оба древних языка, три новых языка, русская литература, всеобщая история. Но семинарии — двух типов: сейчас увидите, почему. После семинарий идут академии. Университетов нет. Есть только академии (разобщенные факультеты). Их множество: академия горная, технологическая, юридическая, историко-словесная, естественно-математическая и т. д. Однако из них образуются две группы: академии прикладные и общеобразовательные. Последних — три: юридическая, историкословесная, естественно-математическая. Для этих трех требуется окончание семинарии по словесному отделению; для прочих — по прикладному. В словесном требуются оба древних языка; в прикладном — ни одного, с предоставлением для желающих прохождения латинского. В академии принимаются по аттестатам семинарий, без экзаменов, но с цензом к семинарским аттестатам относительно отметок: сумма не ниже того-то и для каждой академии по ее специальности отметки не ниже того-то. Итого, стало быть, получается: 1. сельская школа, над которой училища 2. волостное, 3, уездное, 4, губернское; над ними 5, семинария, над которою 6, академия. Все школы устроены так, чтобы каждую можно было кончить самостоятельно и пойти дальше, или перейти не кончая. Для ясности прилагаю неточную и грубую, но понятную схему.
1 Вставлено под строкой, последней на листе рукописи. 11-11 Вписано на верхнем поле листа.


1901 год
519
Сельская школа 1.
2. волостная школа 1.
2. уездная школа 1.
2. губ[ернская] 1
2. сем[инария] 1.
2. 	акад[емия] 1 2.
Ученик прошел 1-й класс сельской школы. Если его отметки достаточны, он м[ожет] б[ыть] принят в 1-й класс волостной; иначе должен продолжать 2-й класс. Окончив его, он уже в волостную не годится, а может, если позволят отметки, перейти в 1-й класс уездной школы вместе с теми, кто кончил 1-й класс волостной, но выдержав при ней добавочный экзамен. И т. д. Вместо 3-х ступеней — 6. И притом каждый ученик имеет утешение, что начатая им школа дает не только подготовку к следующей ступени в 1-м классе, но и завершает ему образование, в случае неудачи или нежелания, во 2-м классе. А кончив 2-й класс, он может, выдержав через год испытание, идти на 2-й класс следующей ступени или же провести этот год в 1-м классе следующей ступени. Этим устранится второгодничество и исключение за малоуспешность: все будут кончать, только на разных ступенях. Наконец родители получат возможность отдавать детей в школу в том возрасте и на той ступени развития, на которой сочтут это всего уместнее. Наконец экзамены должны быть свободны, т. е. безгранично доступны для экстернов, но непременно не в той школе, куда экстерны поступают, а в той, из которой переход возможен, чтобы сохранить возможность конкурсов и равенство условий в получении аттестатов. — Еще: академия художеств, консерватория, театральные училища и т. д. должны быть приурочены к той же схеме. Пусть у нас и художники, и музыканты, — все будут общеобразованными людьми. Женское образование должно идти буквально по тем же программам, но, конечно, с нужными различиями. — Наконец, для учителей и учительниц нужны особые отделения в академиях и семинариях; вообще учителем, начиная с волостной школы, нельзя быть лицу ниже семинарского полного образования. Вот мой идеал. Фильтрация сквозь утилитарные школы к высшему образованию. Наконец и общеобразовательные академии могут быть расположены в лествичном порядке: словесно-исторические и естественно-математические должны стоять над юридической и не давать никаких самостоятельных служебных прав. Впрочем, это все уже детали. Главное — в основной мысли; а та у меня вполне ясна.
18 	августа, суббота. Кончил кодекс, 1-ю книгу институций и начал 2-ю книгу. Завтра, по-видимому, все кончу до обеда. Как раз к поездке. С 22-го начнется последняя порция. — Сегодня, ради отсутствия жены, снова дважды гулял с Володей, да и днем он играл у моего стола. Объяснял ему традицию (передачу); все понял и усвоил. Но пока еще он медленно усвоивает. От добросовестности в нем мало догадка действует. Он от усердия часто не умеет ответить; а из самолюбия хочет отвечать непременно сразу; нет — так молчит. — Я рад, что все успел сделать; но мне жаль, что кончается лето. Нет охоты запрягаться в зимнюю лямку. А скоро, скоро. Через два дня уже первый экзамен. — По моему расчету я раньше 30-го должен вполне окончить всю возню с карточками. С 1-го начинаю готовиться к лекциям, поскольку сие возможно.


520
Дневник Б. В. Никольского
19 	августа, воскресенье. Как и назначил, все кончил по части карточек. Завтра и послезавтра пробуду в городе. А сегодня днем ходили с Володюшкою за желудями в Дубки до самого взморья. Помолились на часовню, разговаривали о Петре Великом, смотрели Кронштадт, кидали в воду камешки, пели «Солдатушки, бравы ребятушки» при виде белых палаток пограничной стражи, «берегли деревья», срывая желуди, и возвратились усталые, но вполне довольные. День свежий и немного ветреный, но без дождя, — как раз для прогулок. А на мысу очень красиво и разнообразно. Каждый шаг новые виды.
25 	августа, суббота. В понедельник был в городе по делам. Вечером у меня был Верховский, очень скучный (не по настроению, а по впечатлению). Оставил читать свое сочинение. Много, так что я печален. А прочесть надо. — Во вторник экзаменовали с 10 утра до 12 ночи и еще 13 человек отложили на вторник, — до
3 	ч[асов] дня с 10 утра. Были прекрасные ответы, но были и отчаянные. Многих порезали, многие сами ушли. Слушая ответы, я вспоминал, как сам когда-то все это учил и отлично знал, и удивлялся, как все это ненужно. Странные мы люди: тому, чему нужно, мы не учим, а учим тому, что ненужно. Павловская обмундировка: штиблеты, краги, косы, парики, — все ненужное в походе1186 Современный гим-
11R7 11RR
назист — гатчинец Не только гимназист, конечно, а и кадет, и реалист Сколько ненужного должны знать бедняги! — Завтрака у генерала не было, дали закусить в профессорской. Я поневоле выпил чаю — но и был же наказан! Только сегодня начинаю выздоравливать от этого яду. Во вторник и в среду я был как с похмелья. Спать почти не спал. — В четверг и вчера кроил, что осталось, а сегодня наклеил все дополнение к дигестам и 3-ю книгу институций. Остаются 4-я книга институций, Гай и псевдо-Гай. Когда все это наклею и надпишу, еду в город. Здесь я дольше не могу оставаться. Смысла нет. Так что Fragmenta Vaticana и пр. уже в городе окончу. Ехать думаю 29-го. Это будет ликвидация лета. Хорошее лето. Какова-то выйдет зима? На зиму: 1, Свадьба Пелея и Фетиды1189; 2, Пушкинская премия; 3, публичный курс; 4, пушкинский курс. Если удастся хоть что-нибудь, так и то спасибо; если же удастся несколько №№, то это был бы успех, достойный трудового лета. Первый полный успех после ямы. Дай Боже. Мне все-таки еще денег в обрез. Только если я получу малую премию (500 р[ублей]) и на публичном курсе не меньше 300 р[ублей], я могу все насущное покрыть и кое-что из долгов уплатить. Но это уж очень много. Я буду рад и 600 р[ублям] (300 р[ублей] поощрительной премии и 300 р[ублей] курс). Положим, гонорара нынче надо ждать более крупного, чем в прошлом году; но едва ли это увеличение будет особенно существенно. Вот если бы кафедра — это стоит всякой премии! Но на кафедру надежды мало, увы! Да еще если Фойницкого назначут, так неизвестно, как он ко мне отнесется. Положим, Победоносцев не выдаст.
27 	августа, понедельник. Наклеил до конца институции, почти кончил Гая (осталась половина четвертой книги) и накроил V* Vat[icana] fr[agmenta]. Завтра намереваюсь окончить Гая и Fragmenta. Послезавтра еду в город. Итого лету конец. Удивительно я в обрез кончаю свою работу, причем, однако, сделал значительно больше не только чем ожидал, но и чем требовалось. Как-то следующее лето? План работы мне все яснее. В нем отразятся и мои общие взгляды. Вообще мне кажется, что работа может выйти очень недурна. — До 1-го сентября в городе я размечу наклеенные карточки и постараюсь прочесть работу Верховского; с 1 -го поскорее составлю «Смесь» и постараюсь, если надо, кончить Верховского; затем


1901 год
521
буду спешно готовиться к лекциям, хотя торопиться с началом их мне некуда. Вот нужно будет подготовить публику к моему публичному курсу.
28 августа, вторник. Кончил Гая и половину, даже более, Fr[agmenta] Vat[icana]. Кончить не удалось. Но не хочу задерживать жену и оставаться здесь еще на день. Завтра утром, т. е. до обеда, завязываю и упаковываю свои вещи, после обеда мы гуляем всею семьей и затем я еду с Егором (он сегодня у нас по случаю перевозки) в город. Следующая запись в эту тетрадь сделана будет уже в городе. — Возмужал я и поумнел. Я это чувствую по своему спокойствию. Не самоуверенность, но уверенность во мне достигла полной силы. Я совсем перестал торопиться. Притом и Володюшка подрастает. Каждый его разговор меня радует. Не знаю, лучше ли мы своих отцов, но мы, кажется, умнее; наши дети не глупее нас (по крайней мере), но лучше. Гораций жаловался на то, что они дали progeniem vitiosiorem1190 Моя радость обратна его скорби. Растите, дети, — стоит жить. Сколько могу, готовлю вам поприще. Только правды не бойтесь, ищите знаний и духом не падайте: остальное само приложится.
29 августа, среда. Утром увязал свои книги и прочие пожитки, после обеда прогулялся с женой и Вавою в Дубки, приехал с Егором в город — и вот я на старом пепелище. Жаль воздуха и моря; но что же делать.
30 августа, четверг. В сущности ничего не делал. Утром отпустил Егора, приходившего за корзинами, потом читал Донелла1191 и кое-что из Thesaurus Отто1192, а также думал. Кроме того немного привел в порядок кабинет. Так прошло время до 2 ч[асов]. Пешком обедать; по дороге остригся у моего Эжена. От Лейнера прошел к Соловьеву и Филиппову, по Троицкой, Графскому, Чернышеву, Садовой до нашей конки и домой, где еще немного повозился над бумагами и книгами. Собственно говоря, я мог бы призаняться, но мне всегда лень при перемене обстановки; а нынче я могу хоть недельку-то полениться. Невзирая на неслыханные жары всего лета, я работал точно зимой.
31 августа, пятница. Сегодня хлопотал о деньгах, а кстати зашел в университет. Там еще мало народу; притом многие на экзамене. Члены комиссии волнуются по поводу того, что изобретенные ими пошлости попали в газеты. Особенно Введенский. Какое он, однако, тщеславное, мелкое и завистливое животное! Удивительно дрянная и ничтожная душонка. Еще был Меншуткин. Я критиковал довольно твердо и едко их упражнения. Меншуткин был поражен не столько даже моим мнением, сколько именно тоном, особенно когда я ему сказал, что стыдился бы и в моем возрасте пережевывать такую черствую жвачку, как сенцо 1863 года1193; а ведь он — если и не седой наружности, то все же мужчина зрелых лет. Он не обиделся, но как-то вдруг... состарился. Вообще же, ясно, что делали эти негодяи. Мы, говорит, составляли программу для всех будущих студенческих сходок. Они, говорит (т. е. министерство), ждали от нас совсем другого, — ну, а мы им и подложили сюрприз. Мы все прекрасно понимали под конец, что ничего из этого не выйдет, но потому-то так и писали. — И вся эта гадость высказывается без злости, а так, — игривость чиновника, устроившего подвох начальству. Да, ученые у нас есть еще, но руководителей и друзей у нашей молодежи нет. Нет, если вы хотите создать школу, то вы должны начать с профессоров. Вон всех этих гадин, всех этих безнадежных политических сифилитиков. Хоть луч света в это темное царство!1194
— 	Ну, затем обедал, гулял и вымылся в бане. Так и день прошел. — И еще вот Меншуткин, Иностранцев, — это лучшие. Это люди, которых не сосет честолюбие


522
Дневник Б. В. Никольского
притаившейся гниды и в которых не зудит поганенькое интриганство шептунов. Ох, эти шептуны! Они делают тайны из своих окурков, чтобы только хоть кому- нибудь казалось, будто они играют какую-то роль, будто они хоть что-нибудь значат. Шепчутся, шепчутся, — ох, столоначальники не удавшиеся! Наши профессора — ничтожества-неудачники. Они все, все выбросят, — только дайте им иллюзию роли в обществе. На студентов нам наплевать: суньтесь-ка к ним, они вам намнут шею!
— Это заявляется со смешком и встречается сочувственным хохотом Фойницкого, Введенского, Иностранцева, Э. Гримма и других. — Анреп обещал передать им настояние министра, чтобы они старались сблизиться со студентами и влиять на них. Меншуткин рассуждает: «Вот пусть бы он сам попробовал сближаться! Они нас и знать-то не хотят, — да не знаю, что и мы-то в них увидим». — И опять общее сочувствие. — Иностранцева я понимаю: тот жизнерадостен, пьян и слушает с единственною целью — найти повод к похабству. Меншуткин опять-таки человек спокойный, — ученый и добродушный мужик. Но вот Фойницкий, Введенский, Дювернуа, частью Горчаков, Платонов, ополоумевший рамолик1195 Ламанский, — вот где истинные-то цветочки! Ну их к дьяволу, противно и подумать о них. А ведь в провинции ничтожества еще ничтожнее, претензии еще непомернее, раздавленные честолюбия матерых гнид еще омерзительнее... Тьфу!
1 	сентября, суббота. Экзаменовали офицеров по церковному праву. Ответы были прекрасные. Видна обстрелянность, привычка к условиям и требованиям. Конечно, это 2-й курс, — старые знакомые. Ну, а кроме экзамена — ничего. Жене отправить денег не мог и думаю завтра съездить в Сестрорецк. Скучно здесь одному. Не в неудобствах дело, — что неудобства! Нет, не хватает жизни кругом. «Не хорошо быть человеку одному». Я не могу заниматься толком, когда один; а когда кругом и шум, и крик, и писк, и стук, и со всех сторон жужжат, юлят, мешают и суются, — Господи, как спокойно сосредоточивается мысль, как ровно кипит работа! — Покамест я почти ничего не сделал, только немного привел кабинет в порядок, разложил привезенные с дачи книги, снял бумажные завесы с книжных шкафов. — Сегодня годовщина электрического освещения. Сожжено почти 245.000 уатг, т. е. 68 р[ублей] 60 к[опеек], т. е. около 5 р[ублей] 75 к[опеек] в месяц или 20 коп[еек] в сутки.
4 	сентября, вторник. В воскресенье съездил в Сестрорецк, в понедельник экзаменовал. Очень плохи офицеры. Мы порезали чуть ли не шесть человек из 19. Но вина не наша: напротив, мы были чрезвычайно снисходительны. Из рук вон плохо.
— Вечером приехали наши. — Сегодня вечером впервые читал Володе вслух сказку о царе Салтане. Впечатление громадное, хотя мы прочитали только десять страниц; продолжение завтра; но я думаю начать снова сначала и потом уж идти дальше. — Первое впечатление — русская сказка стихами Пушкина\ — Четыре великих элемента. — Вот как быть потом? — У меня в виду при первой возможности взяться за Евангелие от Иоанна. Конечно, не все; но и то боюсь поторопиться. Главное — начать не ранее, чем предмет захватит душу: иначе — все пропало. Теперь ему кроме сказок едва ли что придется вполне по душе. Конечно, толковать все время приходится; но он и сам все время требует объяснений и угадывает продолжение. Правда, слов новых очень много. Я потому и хочу с ним перечитывать,
1 Каждое слово подчеркнуто отдельно.


1901 год
523
чтоб он понемногу вник во все слова. Это важнейшее в чтении и в слушании: пусть не только схватывает смысл, но и все слова понимает. Сказка о Салтане мною потому особенно выбрана, что в ней речь о море, — все явления, которые по Сестро- рецку и Кольбергу ему отлично знакомы, так что рассказ чуть ли не больше говорит воспоминанию, чем воображению. Только коршун и был незнаком, да частью гонец, ткать и — непонятная всем детям — сватья баба Бабариха. Но тут мы остановились на смешном и тем сразу запомнившемся слове Бабариха.
7 	сентября, пятница. За это время все более возвращал кабинету вид жилого и человеческого помещения, читал скучнейшее сочинение Верховского (вчера он был у меня вечером и получил его с помарками, критикой, общими идеями и разными назиданиями), шатался по городу с разными пустяками, которые называются делами, и вообще убивал драгоценное время. Читал Горбунова1196 Третьего дня вечером был Мейендорф. Был в университете, где спорил с Нечаевым о психологии в праве. — Верховский много работал, много собрал материалу, много возился, но и только. Собрал, составил отчет, — и не знает, что же дальше. Творчества в нем нет, обобщающего живого взгляда на факты. Он — серый волк, который может только собрать disiecta membra1; но где взять мертвой и живой воды? Удивительно, как в нем вовсе нет юридического духа и вкуса. Точно и не бывал на юридическом факультете. Юридическое в явлениях его совсем не занимает, — он даже просто не видит его. Он из очень медленно зреющих и развивающихся. Ну, посмотрим. Авось хоть благодаря государственным экзаменам поразовьется. Я советовал ему идти на практические занятия по римскому праву, — особенно, если это у него пойдет параллельно с зубрежом курса.
9 	сентября, воскресенье. Кроил «Смесь», а вчера был на конференции в академии. Завтра начинаю хлопотать о зале Красного Креста. Пора. Завтра же сдаю в набор мою программу. — Сергеевский назначен товарищем Плеве по чухонским делам1197 На его место Жижиленко. — На этих же днях ходили с Володюшкою пешком к Berrin1198 за пирожными, а от Berrin до Публичной библиотеки и на Покровской конке1199 домой. — Уж скоро начало лекций, а я еще и не прикоснулся ни к одному курсу. А пора давно.
11 	сентября, вторник. Вчера был у Тонкова, а сегодня у Кремера. Дело с залою Красного Креста устроено, хотя за ними сохранено право отобрать залу для своих заседаний в случае надобности. Вчера вечером был Орбели. Привез с Кавказа персиков и чудесного винограду. Завтра с утра я позволил ему прийти смотреть целиком мою библиотеку. А сегодня был Верховской. Горчаков назначил на медаль почти ту же самую тему, которую задал ему на зачет. Это очень ему выгодно. Завтра утром буду в университете наводить кое-какие справочки. Сегодня был за справками же в академии.
13 	сентября, четверг. Всю среду, с 11 утра до 11 вечера, Орбели рылся в библиотеке, обедал, ужинал и чай пил. А вечером был Мейендорф. Сегодня еще не кончил «Смесь»; вероятно завтра кончу. А в среду до обеда я был в университете. Там в сущности ничего нового. — Завтра буду в Красном Кресте для окончательных переговоров и объяснений, а также и «Смесь» отвезу. Сегодня был Игорь — в мундире Института путей сообщения. Наконец-то. Я радуюсь, хотя сомневаюсь,
1 Разбросанные части (лат.).


524
Дневник Б. В. Никольского
уместно ли радоваться. Он врет и хвастается без памяти, да и мечты у него самые положительные: накопить побольше денег, учредить металлургическую компанию и разбогатеть. А чтобы накопить, поступить сначала на службу. Мечты о наживе, безгрешных заработках и т. п. Тяжелое впечатление. Это пропащий, хотя и способный человек. Точно ему душу кто-то ушиб и в ней нравственное чувство умерло. Оглохла душа для совести. У него мечты о водке, о разных изящных вещицах и т. п. Мне долго после него бывает как-то стыдно и неприятно. Когда-нибудь он будет под судом и за Уралом (но не по делам службы), потому что и врет он так глупо и очевидно, что не может быть искусным негодяем. Он возьмет взятку или украдет как самый последний дурак. Неприятное будущее. — Одно только неприятно: ни к одному еще курсу я не готовился. Положим, оно и не требуется; но все же не мешало бы хоть немного. На 3-м курсе ведь сплошь будет новинка. — Программа у меня уже набрана и в субботу пойду получать на нее разрешение в университете (вместо цензуры — скорей и дешевле).
14 	сентября, пятница. Днем был Евреинов с визитом. Оказывается, у него было дело о разрешении моего публичного курса и ими давно уже дано согласие. Дело, стало быть, за Победоносцевым и нашим министерством. Как все это долго! Уже месяц прошел со дня начала переписки. — Завтра иду окончательно условиться и выяснить дело в Красном Кресте. — Удача меня ждет в наступающем полугодии или неудача? Все похоже на удачу; но я везде жду подвоха и гадостей. Пронеси Боже.
16 	сентября, воскресенье. Вчера условился окончательно о зале Красного Креста, в которой, оказывается, всего 182 места; с трудом можно дотянуть до 200-220, но и то не хватит мебели. Ну, да это пустяки; мебель найдется, если понадобится: лишь бы понадобилась. Вчера же сдал заметку о своем курсе, появившуюся уже сегодня. Теперь надо еще готовить письмо в редакцию, — потом уже реклама — и тогда дело в шляпе. Завтра куплю газеты, — посмотрю, которые перепечатали (если перепечатают). Курс-то несомненно интересный и животрепещущий. — Завтра пойду на молебен в университет, а если можно, то и на речь ректора к первым курсам.
— 	Сегодня Христа славили: с женою поехали к Доможировым — в отпуску за границею; к JI. И. Ш.; я загнул картон Евреинову1200, пока Катя1 не заставала Мику; и вместе к Оболенским. Послезавтра кончаю «Смесь» (немножко не кончена) и в среду готовлюсь к догме на втором курсе. — Через 1 Уг с небольшим месяца (5 ноября) выяснится вполне успех или неуспех наступившего учебного года: через
3 	недели — публичный курс, через месяц (19 окт[ября]) — премия, и 5 ноября — осенний гонорар, который нынче должен быть несравненно выше прошлогоднего.
18 	сентября, вторник. В понедельник был на молебне и слушал умную, твердую и мирную речь Анрепа. В сущности, ее можно было бы и не говорить, а в смысле «сближения» она и совсем неуместна; но засим, как впечатление на молодежь — она небесполезна. Если бы наши профессора не были негодяями, они бы со своей стороны постарались поддержать в студентах то настроение, которое она внушает; но они разве постараются его посильно подорвать. Я со своей стороны постараюсь, как могу и умею, закрепить это настроение на своих вступительных лекциях. Другие как хотят, а я как могу. Прямо после лекции Анрепа меня дома интервьюировал
1 Вписано над зачеркнутым: Мика.


1901 год
525
какой-то убогий идиот из «Петербургской газеты»1201 по поводу моего курса. По- видимому, я попал с этою затеею в самую точку. Расспросы, любопытство и интерес со всех сторон. Курс удастся, это ясно уже теперь; весь вопрос в степени успеха.
— После интервью был в бане. — Сегодня — полное недоумение — чувствую свой живот в беспорядке, — и это после двух превосходно поставленных прован- салей! Непостижимо. — Впрочем, кончил и отнес «Смесь» и переговорил в типографии о билетах, афишах и программах. Хлопотливая все-таки вещь публичные чтения. Ну, да что, — лишь бы удались! — Если курс вполне удастся, то я могу рассчитывать на 1500 р[ублей] чистого дохода. То-то что «если»! — Завтра готовлюсь к лекциям и хлопочу по поводу благотворительного сбора в Ведомстве] учреждений] и[мператрицы] М[арии].
21 сентября, пятница. Прочел первые четыре лекции. Прочитаны были замечательно удачно, но так как я импровизировал (почти), то многое для мальчиков осталось неясно. Народу довольно много; все старые знакомые, хотя с прибавками.
— Вчера получил 95 р[ублей] дополнительного весеннего гонорару. Никогда еще в жизни, кажется, не получал я так неожиданно, так своевременно и так достаточно денег. Quod numen di ratum habeant1. Все устроивается, благодаря этой получке.
— Говорят о моем курсе везде и ждут его с нетерпением. Только что пришла из типографии моя программа по семейному праву. Завтра будут окончательные хлопоты по билетам, афишам и т. д. Затем останется только ждать окончательного разрешения. Завтра же знакомлюсь с первым курсом на своих практических занятиях. Вообще, поток деловой жизни сразу меня захватил и понес. Господи, благослови.
— Я по вечерам заношу в виде конспекта прочитанную лекцию на бумагу. Не знаю, надолго ли у меня хватит на это сил и возможности; но я хочу это делать только на 2-м курсе: понедельники, вторники и среды по вечерам заняты.
22 сентября, суббота. Сегодня читал на 1-м курсе. Впечатление неопределенное и не особенно благоприятное. Плюгавы что-то очень. Таков был на вид нынешний второй курс академии — и это первое впечатление не обмануло меня. Народу было мало, — человек 100-120, никак не больше. Впрочем, утешаюсь тем, что в прошлом году я начал при 9 слушателях. Г ром рукоплесканий после второй лекции меня не тронул. Второй курс я больше люблю, хотя там и плут народ. Главное — пушкинский курс. — Был в редакции, — гнусный сортир. Ах, да: узнал, что Розанов там изготовил пасквиль на меня по поводу моих практических занятий, но Г ей статью выставил. Жаль. С точки зрения высшей политики мне выгодно быть обруганным в «Новом временю). Всего милее, что Розанов воображал, будто его статья «вызовет» меня «на полемику». Это даже трогательно: он воображает, что я стану (или стал бы) с ним — полемизировать! Я так от души на это рассмеялся, что они там даже обиделись. — Ал[ексей] Алексеевич] кажется совсем плох и едет лечиться за границу. Бедняга: единственный порядочный человек в этой мерзкой трущобе.
— Ну, теперь я могу перевести дух до понедельника.
23 сентября, воскресенье. Утром и вчера вечером переводил дух, а днем сегодня хотел кроить «Смесь», но к концу сладкого пирога пришел Боровитинов за книжными справками, просидел почти до 5, и так я ничего и не сделал. Положим, я не горюю. — Завтра вечером вступительная лекция Берендтса1202 Я хочу быть.
1 Поскольку боги обладают неизменной волей (лат.).


526
Дневник Б. В. Никольского
Любопытно, как и кто его встретит, любопытно, как и что он скажет. Кроме того, завтра моя вступительная в семейное право лекция. В среду праздник — и им закончится первое начало полугодия. Второе начало пойдет с получения корректур афиш и билетов, разрешения градоначальника, хлопот по рекламе, вступительной лекции в Пушкинский курс, в публичный курс, — и на ней и кончится. Полугодие началось. Тогда определятся — т. е. начнут определяться — мои доходы. Сперва плата за курс, потом — что даст Пушкинская премия и, наконец, в первых числах ноября — гонорар. Тут полугодие вполне выяснится. Через две недели кончатся практические занятия на первом курсе, пойдут репетиции; потом кончу необязательные курсы — семейное право и Пушкина; потом публичный курс; наконец обязательные лекции и репетиции. Настанет Рождество. За это время я стану вполне известен. Вероятно, мне предстоит пережить крупный газетный на меня поход. Это не беда. Без таких походов не создается настоящей широкой известности. Но если в самый разгар этого похода я получу Пушкинскую премию, то мое дело в шляпе. Если не получу — все-таки не худо. И во всяком случае нет сомнения, что нынче — критический год для моей известности. В чем-нибудь, а успех должен быть, — хотя бы потому, что я своею настойчивостью по сущей совести его заслужил. Пора устроиться в жизни хоть немного. — Да: в Историко-филологическом институте может образоваться кафедра законоведения, — против которой я ничего не имел бы. Мне Холодняк намекнул в этом смысле. Кедров, Некрасов, Холодняк, Зелинский, Малеин, Образцов, — безусловно были бы за меня; вероятно за меня — Соколов, Введенский, Форстен, Середонин; неизвестны — Бороздин, Середонин1, Томасов, Гельвих; мог бы оказаться против — Булич. Словом, благоприятнее быть не может. Соперников я не предвижу. Гримм? Едва ли. А профессура в Институте — прекрасно. Я сейчас же отказался бы от четверговых практических занятий на 1-м курсе и даже поколебался бы насчет субботних. Совсем от них отказаться я не могу, пока не разошлись целиком мои «XII таблиц». В крайнем случае можно бы отказаться от лекций по филологическому факультету. Ужасно неудобно, что я в академии читаю лишь в одном полугодии. Необходимо похлопотать об этом деле, и лучше бы устроиться заблаговременно.
В Риме синойкизм выработал основы гражданского права; в Европе завоеватель- ность и феодализм выработали основы публичного права1203; у нас реципированное христианство выработает основы церковного права; полного единства культура должна достигнуть в Китае. Там нет ни синойкизма, ни феодализма, ни христианства.
24 	сентября, понедельник. Хорошо читал вступительные лекции по семейному праву. Статистическая аудитория была сплошь, битком набита, хотя много 3-го курса, чуть ли не больше, чем 4-го; были и со 2-го. Интерес сильный, внимание горячее, непрерывное. — Подал Кремлеву мысль переиздать обе его диссертации1204 на счет факультета. Старцу эта мысль чрезвычайно понравилась и он долго на меня смотрел благодарными глазами. — После обеда был по делам, — между прочим в редакции, где беседовал с Бурениным — долго — и с Энгельгартом — по дороге домой. Буренину дал мысль продать его сочинения Марксу через С. Н. Это Буренину понравилось не менее, чем мой совет Кремлеву. — В университете Штейн просил меня
1 Так в рукописи (повторно).


1901 год
527
принять редакцию сборника студенческих стихотворений. Я в принципе согласился, но потребовал предварительных точных сведений и объяснений. Завтра будет, по- видимому, очень людный и деловой вторник. — По делу о публичном курсе все готово: теперь только бы скорее разрешение от градоначальника. Тогда рассылка билетов, афиш, публикаций, сдача их в магазин «Нового времени» — и все спокойно. Но я до такой степени все сделал заблаговременно, что торопиться вовсе не придется. Все готово, как перед боем. — Завтра конец первого начала, — вступительная лекция на третьем курсе и первый совещательный час.
26 	сентября, среда. Вчера читал 3-му курсу. Читал вяло, слушали холодно и народу было немного, — человек 18-20. Досадно. А делать нечего. — Вечером было людно: Верховской, Казн, Орбели, Минко, Карабегов, Поляков и два новых — Благодатский (= 0) и Мичурин. Оживленный и веселый вечер. — Сегодня хотел кроить «Смесь», но приехала Лопатина с сыном (у него в 19 лет — сахарная болезнь!), — сидели 2 часа, перебили день. Вечером жду Евреинова, — а надо бы подумать и о завтрашних лекциях.
28 сентября, пятница. Вчера читал 4 часа и смертельно устал, так что дома мог только спать и вечером плохо записал свою лекцию. Сегодня кончал о времени, хотя читал только час, ибо от 12 до 1 ч[аса] был на вступительной лекции Свят- ловского. Бледно, вяло и бесталанно, хотя серьезно. — Был назначен обед в академии; я пошел — отменен. Позже узнал почему: умер бедный Миклашевский. Жаль. Славный человек. Как однако «личный состав» кругом меняется! — Горчаков очень лестно отозвался о моей программе семейного права: очень, говорит, оригинально, интересно и ново; своеобразная и очень заманчивая конструкция, которая много обещает; желал всяких успехов в работе по семейному праву, которое так нуждается в работниках. — Теперь у меня все готово к лекциям: только за градоначальником дело стоит. По-видимому, 8-го удастся начать. — Из университета шел домой с Тягельским и Мацулевичем. — Следующая неделя составит второе начало полугодия и до 19-го октября события пойдут ускоренным темпом. В довершение всего я имею виды на получение практических занятий Цитовича. Занятий обыкновенных я не поведу, а сведу студентов к мировому, в окружной суд, судебную палату и, если можно, в Сенат. Для этого надо будет съездить к Муравьеву.
29 сентября, суббота. Практические занятия. Гораздо люднее, чем в прошлую субботу. После 2-й лекции дружные, крепкие аплодисменты. Чуткое, жаркое внимание. Но я не тронут. Не знаю, неужели такова власть надо мной этого мещанинов- ского паскудства с сердечностью по циркуляру?1205 Но нет в сердце ничего. Точно сорвался голос. Нет желания ни сойтись, ни сблизиться с этими бедными мальчиками. Ну, да посмотрим еще. Пока только начинаем. — После лекции был у градоначальника, — оказывается, это подлое Министерство народного просвещения душит мой курс! Поганая клоака. Написал Дебольскому и Мулюкину с мольбой
о 	содействии. Ведь я пожалуй только 15 октября начну курс: понедельник потерян, — праздник. — В университете... Ох! Одним словом, они баллотировали, кому поручить полицейское право, Яроцкому или Грибовскому(\) и провели ГрибовскогоИ Правда, дело пойдет еще в совет, но все-таки факт вопиющий. Вот вам и выборное начало, которое гарантирует обновление профессорской коллегии достойными элементами! С нетерпением ожидаю диспута Грибовского. Неужели и здесь ему удастся?
30 сентября, воскресенье. Диспут в академии, формальный, серьезный, но скучный. Очень скучный. Я зевал так, что даже мой сосед чуть не свихнул себе челюсть, на


528
Дневник Б. В. Никольского
меня глядя, и мы оба несколько развеселились. Я составил отчет и послал в «Новое время». — Лекция дуры Лухмановой имела большой успех1206. Не объявить ли мне повторение моего курса, — ну хоть по пятницам? Если будет большой успех, я повторю.
1 	октября, понедельник. Думал накроить очень много «Смеси», а накроил только половину всего, что надо: приходил жид Рафалович и студент Ведерников. Ра- фалович двоюродный брат моего студента Полякова, который и просил меня его принять и потолковать о его стихах. Я позволил. Стихи его мне раньше показывал Мейендорф: чепуха. Мертвый язык, жидовская безвкусица и душа с дуплом вместо совести. Студент Ведерников приглашал меня от коллегии на вечер в годовщину ее существования. К несчастью, мы родились в один день и притом нынче 3-е октября в среду. Пришлось поблагодарить, но отказаться. — Я простудился: сухой насморк, красное горло и что-то очень сухое першит в бронхах. Несноснее ничего не знаю. Лучше кашель, чем эта першащая сушь. А тут еще лекции, которых ни отложить, ни пропустить нельзя, да и завтра дела, — хлопотать по случаю курса. Вообще нынче каторжная неделя, — слава Богу, что последняя: разрешение на курс должно быть получено и эти хлопоты кончатся. — Холодняк что-то спрашивал мой адрес: не в институт ли меня пригласят? Хорошо бы. Тогда мне и на лицей наплевать. Правда, мудрено устроиться с лекциями из-за академии; но я поставлю вопрос ребром и разобью свой курс на два полугодия.
7 	октября, воскресенье. Целую неделю пропустил, — но столько всяких хлопот и мелочей, что не успеваю. Во вторник опять было весело и людно, — были м[ежду] пр[очим] 3 корифея затеваемого сборника, Штейн, Анненский и Мейер. В среду были Ольга, Рындина и Евреинов, — да, во вторник была мать. В четверг я совсем измучился от 4 лекций, а м[ежду] т[ем] был у Кази — навестить болящего. Меня там встретили с величайшею любезностью и вниманием. Познакомился с его родителями — очень симпатичные. Без меня у меня был цур Милен Александр. В пятницу я не в силах был читать лекции от кашля и насморку, а потому цур Милен у нас завтракал. Он хлопотал о каких-то несчастных Голицыных, матери и 3 дочерях; ему родня, разорены мужем; вероятно ни к чему не пригодны. Я ничего не могу сделать. Затем в субботу вечером — нет, в пятницу же — сидел Рафалович. Я нашел у него кое-что. Очень мало, но все-таки — хоть что-нибудь. В субботу, т. е. вчера вечером, сидел Верховской со множеством справок и просьб о книгах, советах, наставлениях и пр. Все получил. Сегодня второй диспут в академии, — смертная скука. Оттуда с Вульфертом — этот скучнее всякого диспута — пешком в Уделы, на свадьбу Вольфа. Свадьба жидовская, но — поверите ли? — симпатичная. Ей-богу правда. Я был кажется единственным представителем отечественного просвещения. Потеха. — Оттуда зашел к дуре Шабановой, — ура, не застал — и домой. Вот краткая летопись этих дней. При всем том готовил и читал лекции, писал тысячу писем, хлопотал о курсе, был и у градоначальника, и в Ведомстве] учреждений] и[мператрицы] М[арии], и держал корректуры, — словом, один Бог знает, чего я только не делал. — Сегодня у нас без меня был отец Кази, — благодарить за отношение к его сыну. Приняла жена. По-видимому и у них вышло родство душ. Кази удивительно симпатичные люди. — Да, да, да: совсем забыл. 3-го начал пушкинский курс. Мальчики остались довольны, я — нет. Во-первых, пришлось начать в актовом зале за неимением аудиторий: а слушателей было очень много, но не на актовый зал. Во-вторых, там было холодно как в погребе. Я совсем там просту-


1901 год
529
дился. В-третьих, во время перерыва вышло недоразумение: я хотел читать без перерыва, но предложил желающим уйти. Многие поняли, что я сделаю перерыв минут в 5 и вышли; но затем началось заглядыванье, вхожденье, выхожденье, мешали ужасно — ия таки сделал перерыв. Второй час был малолюднее, но чужд «сторонних элементов», которые, по рассказам, все явились на 1-й час — послушать, что будет. По окончании горячие аплодисменты. Так что объективно — успех и пр.; субъективно — какой-то холостой выстрел. Лучше бы я всех не удовлетворил, да собой остался доволен. — Теперь посмотрим, что выйдет с публичным курсом. Уповаю начать 15-го, хотя все возможно с нашим окаянным министерством. — Пушкинский курс, однако, еще развернется, — погодите, не все вдруг. Центром будет Андре Шенье1207 Когда мы до этой элегии доберемся, — вот тогда держитесь. — Как я и говорил, мой публичный курс уже сделал меня злобою дня. Известность полная началась. И не то что известность под сурдинку, а настоящая известность вслух. Если академия присудит мне Пушкинскую премию — даже только поощрительную — то эта известность не только упрочена, но и завострена, и шпиль освещен. Академии цена — грош; но показная сторона дела влияет на толпу. Я начал в прошлом году становиться известен в университете, — принятие меня в доценты филологического факультета перевело эту известность в общество и меня пригласили в Библиологическое общество; теперь мой публичный курс перекинул обратно в университет мою известность в обществе; а успех курса и мост из общества в университет через женские курсы был построен мною лекциями ученым девам. Мой расчет, как видите, оправдался. Если бы теперь Академия наддала пару в самый разгар публичного и пушкинского курсов, то университетскую и общественную известность спаяла бы премия с известностью литературной. А тогда профессура уж от меня бы не ушла. При Ванновском мне в этом отношении чрезвычайно пригодится Военно-юридическая академия. Словом, я чувствую, что начинается широкий рост моего общественного влияния. Впереди еще мое влияние научное, — хоть оно уже началось на молодежь, — в значительной степени литературное и, наконец, политическое. Последнее подготовляется моим могущественным личным и отчасти ораторским влиянием на молодежь. Но, конечно, это все еще впереди. Пока имеется главное: влияние, известность, уважение, деньги. Впереди — власть и... слава? Посмотрим. Во всяком случае, признайте за мною то, что я своих целей умею достигать.
11 	октября, четверг. За эти дни вновь уставал. В понедельник были поэты, в том числе Семенов Леонид, который остался дольше всех, — до 3-го часу ночи. Он мне удивительно понравился. По-видимому, его мать жидовка1208: он удивительно похож на Шперка, хотя en beau1, и вообще изящен (но не по манерам: очень плохи), благороден и поэтичен. Это глубокий и чистый сердцем юноша. В нем — если его мать жидовка — поразительно гармонично и счастливо слились жидовский святой идеализм с русским великодушием и благородством. Словом, он меня в восхищение приводит. Только непрочен, — того и гляди чахоточным окажется. Какие чудесные глаза и взгляд! — Во вторник он был опять, а кроме того Поляков, Мулюкин и Мичурин. — В среду была Пятницкая и Коля Оболенский. — В среду лекция о Пушкине, выслушанная сплошь со вниманием, доходящим до волнения
1 Красавец (фр.).
34 Зак. 3719


530
Дневник Б. В. Никольского
и беспокойства, и оба часа сопровождаемая восторженными аплодисментами. Впрочем, это не те аплодисменты, какие нужны: лекция была по необходимости очень вольной и могла показаться либеральничаньем. Но это я скоро поправлю.
— Сегодня вновь 4 часа — устал. И вообще за эти дни утомление доходит у меня до бессонницы и я ночью сплю часа 4 — часов 5. Правда, я немного сплю и днем, — но н[а]пр[имер] эту неделю спал только сегодня. — В понедельник я получил разрешение читать лекции, вчера появилась реклама и заметка в хронике, вчера получены афиши и билеты, вчера же то и другое разослано по литераторам и пр., афиши вывешены в университете и сегодня решился успех или неуспех курса продажею билетов. Теперь все готово, все устроено, — Господи благослови. — Цитович хотел сбыть практические занятия; я попросил передать мне; он согласился с удовольствием; но на факультете меня прокатили. Я не плачу, — мне все равно; хотя любопытен самый факт моего неуспеха. Есть стало быть у меня довольно друзей. Как проба, несогласие факультета для меня знамение. Конечно, там, где процветают Грибовские, было бы странно мне иметь успех; но все-таки характерно. — Сегодня на практических занятиях студенты наконец заговорили. По-видимому, начинается родство душ. Хотя что касается меня, то я все еще как-то не отвечаю на их восторги.
13 	октября, суббота. Вчера меня убило известие, что билетов продано за четверг и пятницу всего 42 на 32 р[убля] с копейками. А я-то думал, что придется повторить лекцию! Сегодня еще немного продано, но все-таки очень мало. С 11 бесплатно розданными билетами не наберется, помнится, и 75 человек. А мест 184. Меньше половины. Правда, все говорят, что большинство у нас покупает билеты при входе. Будем надеяться. Успех вступительной лекции для меня страшно много значит. Те, кто меня услышит, все запишутся: мне и важно, чтобы услышали все, кто может. А начинать при пустом зале — не только для самолюбия, но и для настроения аудитории, и для успеха лекций1. Но все-таки я удручен. Правда, это выражается у меня в особенном подъеме энергии; но все-таки неприятно. — Ну, лекции вчера и сегодня очень эффектны, сильны, горячи; внимание жаркое, накаленное; не пройдут бесследно эти часы для моих мальчиков. — Поэты отзываются один за другим и материал растет. — Сегодня я получил афиши, билеты и пр. для курса. Продажу билетов у входа я поручу Орбели и Верховскому: по крайней мере не буду обсчитан.
— Сегодня у меня только что была Шабаниха. Я ей даром дал билет на свою лекцию, но несколько афиш для раздачи и расклейки в их старокрысьем обществе. Мне не жаль им сделать любезность: окупится. Популярность между бабами очень много значит. А я ее приобрету. Только бы хоть раз послушали. Потому и в их обществе я согласен читать бесплатно. Иначе бы ни за что. — До понедельника у меня душа болит. Неужели не удастся мой курс? Ведь как я был уверен в успехе! И сколько ждал! Яематериальная сторона, конечно, остается; но деньги, деньги!.. — Неужели неудача? Ведь это всем моим надеждам зарез: я не выплачу намеченных долгов, я не обеспечу себе спокойного лета для работы над диссертациею, — жутко подумать. Ну, полно. «Будьте, боги, благосклонны, Не бледней, звезда моя!»1209
19 	октября, пятница. Моя жизнь окончательно вступила в полосу неудач. 15-го умер Казн. Давно уже ничья смерть меня так не огорчала. Я много плакал. 15-го состоялась моя первая лекция, на которой вместе с бесплатными было 100 человек
1 Так в рукописи (по-видимому одно, ключевое слово или выражение автором пропущено).


1901 год
531
на 60 с чем-то рублей. Это — неудача полная, хотя довольна была публика — безгранично. Отзывов почти нигде нет. Словом, полная неудача. 16-го я был на сходке
о 	Мещерском. Мною была составлена резолюция: «Студенты С[анкт-]П[етер]б[ургского] университета, обсудив содержание такой-то статьи, постановили оставить ее безо всяких последствий, единогласно признав, что в вопросах об отношении к женщинам редакция “Гражданина” безусловно некомпетентна». Студенты попросили меня ее предложить. Я предложил — но поздно, и взял предложение назад, ибо председатель уже заключил прения и не мог дать мне слова. Наконец сегодня состоялось присуждение Пушкинской премии, которой я не получил. Одно слава Богу, что не присудили почетного отзыва. Таким образом, целый ряд неудач. Практических занятий не получил, курс не удался, резолюция не принята, премия не присуждена, — и все, все — несправедливо. Я, конечно, не унываю нравственно; но мне жаль бедного Кази, а кроме того денежная сторона моих неудач меня убивает. Я мечтал уплатить более 1000 р[ублей] долгов, а не уплачу, по-видимому, ни копейки. И главное — хоть бы одна справедливая неудача! Ведь мои практические занятия — лучшие в университете, мой курс — безусловно лучший из всех читаемых теперь публичных курсов, моя резолюция — безусловно лучшая из возможных, мой сборник — безусловно лучший из поданных на премию. И почти все неудачи — кроме резолюции — происходят за мои убеждения. Вражда со всех сторон за то, что я русский человек и честен. Пойди я на компромисс — о, как бы я был знаменит и богат! Но видно такова судьба. Ну, а коли так, так стало быть и нечего унывать. Можете мне посылать сколько угодно неудач, подлостей, несправедливостей, затирать меня, замалчивать, — а я все-таки не сдамся, ибо мое дело — право и свято, и никакой низости его не одолеть. Видит Бог, что во мне даже раздражения нет, не только уныния. Чем больше неудач, тем живее моя вера. Храни, Боже, Россию, а меня не жалей.
24 	октября, среда. Нет возможности что-либо записывать: либо занят, либо устал до полного нежелания писать, либо, наконец, болен, — 18-22 провел дома в инфлуэнце. Курс мой окупился, хотя (с бесплатными) абонированных 54 человека. Но я не унываю. Я никогда не унываю. — В воскресенье вечером был у меня Базя Рудановский с азиатскими воспоминаниями Петра1210, прося их напечатать. Похлопочу. Скучно только редактировать. Тогда же заходил Орбели. Во вторник опять много студентов. У меня рукописи уже 20 поэтов и предвидятся еще. Вообще это предприятие сильно растет и множится. Я при его помощи надеюсь осуществить мою давнишнюю тайную мысль и сблизиться хоть немного с нашею художественною молодежью. — Сегодня опять пушкинская лекция. Народу немного, но полный общий восторг. Приходил послушать Мейендорф. — Знаете, мне не везет в деньгах и карьере, но мне везет в людях, везет в молодежи. Студенты меня действительно любят, крепко любят, — и славная собирается молодежь. А коли так — не все ли равно, что мне туго живется? Все вздор, все пустяки. Что может огорчить меня, когда я чувствую в себе жизнь, источник энергии, жизни, сил и добрых чувств и настроений? Я понимаю христианскую проповедь: я чувствую, что невольно любя моих дураков-студентов, я стихийно им проповедую царя и Россию. Я знаю, например, что я из Орбели хорошего русского человека сделал. Я знаю, как я им дух подымаю, как за мною для них понятны и святы мои святыни. К ним мои ученики не могут быть не только враждебны, а даже равнодушны. И слава Богу. Благодарю


532
Дневник Б. В. Никольского
Его за все мои неудачи, потому что чувствую себя живым и чувствую, как жизнь от меня истекает при всяком душевном прикосновении.
25 октября, четверг. Устал — невероятно, но дух бодр. Хлопочем о нашем поэтическом сборнике. Дело все растет. Уже 23 поэта есть, да еще 2 ожидаем. Господи, неужели начинается жизнь в молодежи? Страшно поверить, а так хочется! Слабо это, вяло, бледно, а все-таки жизнь есть, — настоящая жизнь сердца и вкуса. Наивно, робко, смутно, — да разве все начинают хорошо? Главное, что жизнь есть. Радует меня этот сборник. Как жизнь дает радости не там, где их ждешь! Публичный курс провалился, премии я не получил, — а зато студентов забрал. И не только забрал, но все крепче забираю. Я создал себе круг, — и не аудиторию, но круг. Меня знают все, не одни юристы, и знают не на политике, а на литературе и науке. И это у меня все растет и растет, — а между тем никакого популярничанья с моей стороны не было. Я сделал все, чтобы ни один из этих политических сифилитиков не смел даже подойти ко мне без готовности к покаянию. И так оно и выходит. Ненавидят, а не уважать не смеют. Но зато есть любовь, живая, чистая юношеская любовь. Больше мне и не надо. Где это есть, там все будет. Глупы мальчишки, а не понять человека не могут.
26 октября, пятница. Читал вяло по смыслу, но горячо по впечатлению. Ну, а потом был в бане, где то же: вяло по существу, но горячо по впечатлению. Завтра суббота — лучший вечер трудовой недели. — Я думаю, что мои неудачи еще не кончились, хотя пора бы и кончаться. Теперь откуда? Не влетело бы за пушкинский курс. Впрочем, я покончил самое опасное. Последующие лекции все будут невинны. Как бы то ни было, мои неудачи все подходят под lucrum cessans1211, а не под damnum emergens1212 И то спасибо. Но что дальше? Я с удрученною душою думаю о лете. Мне нужны деньги для работы над диссертациею; но денег нет. Менее, чем в обрез. Нужны заработки — а на них пойдет время, назначенное на диссертацию. Хорошо, если я вывернусь; а далее отсрочивать докторство — погибель. Я занят пустяками и не могу дорваться до свободного труда. И за что, право, такая напасть? Конечно, унывать не следует; но ведь надо же исход найти. И всего хуже то, что у меня в университете нет друзей. Гольмстен до того исподличался на своем ректорстве, что мне теперь даже как-то тяжело его видеть. Не только не могу его считать своим доброжелателем, но и не хотел бы. Лучше неудачи, чем поддержка такого скота. Я никогда еще не видал такого шкурного эгоизма, такой полной трусости, такого циничного вилянья разом во все стороны. И теперь я все это вижу со стороны, безотносительно к себе, так что пристрастия во мне нет. Ну, черт с ним. Я заговорил о своем одиночестве: поддержки у меня нет, а враги несомненно есть. Если бы был хоть один надежный друг! Поддержка его инициативе нашлась бы. Но инициативы-то и нет нигде. Инициатива у меня должна быть своя. Мне нужна известность, прочная, сильная известность, самостоятельная, с которою бы факультет вынужден был считаться. Я добивался ее — публичным курсом, академическою премиею, — полное фиаско. Я все еще quantite ^gligeable1, все еще живу случайностями гонорара, все еще не имею ничего прочного. Когда же конец? И — главное — где же какие-нибудь пути? Переходное время, переходные меры, все неясно и все не к добру. Газетная вакханалия идет не слабея. Дурак этот Шаховской, — чего
1 Ничтожная величина; нечто не стоящее внимания (фр.).


1901 год
533
ждет Сипягин? Хорошо хоть и то, что убрали пошлого дурака Оболенского1213 Нестерпимо это все. Хоть бы Ванновский, что ли, околевал. Назначили бы вот Рачинского министром, — да только стар бедняга и не администратор.
27 октября, суббота. К вечеру выпал обильный снег и началась зима. Дай, Боже, удачи. — Сегодня читал и разговаривал с мальчиками довольно живо. Пришел Мулюкин — и после лекции выразил свой восторг. Ему так понравилось, что он и впредь собирается по субботам ко мне ходить. Я посоветовал ему взять темою для работы fiirtum1, и он очень за эту мысль ухватился. — Штейн сообщил, что Репина есть надежда привлечь к редактированию художественной части нашего сборника. Съезжу завтра к Репину, поговорю: я с ним еще у покойника Страхова познакомился. Конечно, было бы очень приятно его привлечь. — Вечером читал — с величайшим трудом — вирши наших поэтов. Неимоверный труд придавать им грамотный и хоть не художественный, но даже просто литературный вид. Кой у кого есть маленькие способности, но поражает бедность их начитанности, их готовность подражать даже Щепкиной-Куперник, не говоря уж о Надсоне или Апухтине. Нет образцов, нет школы, нет преемства. Моя мечта создать школу, возродить сохранившееся в нашей семье преемство благородного вкуса, установить непреложные образцы, изгнать из храма поэзии построчных торгашей1214. Нынешний сборник да будет первым шагом к этой цели. Возродить вкус, возжечь художественное творчество от негасимо горевшей в нашей семье лампады, — великая задача. Везде угасли огни, померкло преемство, — но у нас пламень Весты не потух. А что он огонь, это я вижу из того, как разгораются наши поэты от моей критики. — Я не могу из убогих рифмачей сделать поэтов, но я добьюсь того, что ни одной пошлости не пропущу в сборник. Это очень трудно, а все-таки необходимо. Уровень будет высок в слабом. А в сильном — не от меня зависит. Внести вкус в университетский сборник — это сверх-революция. Это — новый дух, это возрождение. Аминь.
28 октября, воскресенье. Да, дух бодр, — но плоть немощна. Мои неудачи все падают на здоровье. Недаром я плешив, недаром в бороде седые волосы, недаром неладно в кишках. Душа сильна, да тело устает. А мне 31 год. Но — горе имеем сердца1215! — Утром был у Репина. Оказалось, дрянные мальчишки устроили мне подвох: он не только никакого согласия не изъявлял, но даже и не слыхал о нашем сборнике. Впрочем, мысль показалась ему настолько симпатичною, что он немедленно согласился редактировать художественную часть и даже воодушевился. Ну, слава Богу. Пользуясь чудною погодою, сделал заодно визит Тхоржевскому. Милый юноша, но болен: тяготение к «Русскому богатству», «Вестнику Европы» и пр. Ох, бедняги, — кто нас вылечит от этого сифилиса! Впрочем, Тхоржевский не безнадежен. У него болезнь уступает природе. Вроде как у Перцова. Еще он, пожалуй, дострадается до истины. Дай ему Боже. — Затем днем спал, — неважно себя чувствую, — а вечером придавал образ человеческий убогим виршам моих студентов. С трудом одолел
4 	человек и начал 5-го. Остается еще 17... Ну, делать нечего. — «Смеси» не кроил, — это очень дурно. Декабрьская «Смесь» требуется к 10-му числу, а на носу диспут Грибовского, т. е. потерянное воскресенье. Но с нашим сборником все время занято. Еще цур Милену отвечать надо.
1 Кража (лат.).


534
Дневник Б. В. Никольского
1 ноября, четверг. Я думаю, вам очень надоели мои расчеты; но что же делать, если от них некуда уйти? Ведь я на мели. Ни курс, ни премия не дали почти ничего; гонорар даст рублей 300. Итого дефицит более 200 р[ублей]. Недурно. — В понедельник читал лекцию в университете, — слушателей на семейном праве столько, что стоят и в проходах, и в дверях, и за дверями. С каждою лекциею больше; интерес напряженный. Вечером лекция с абонементом дала 34 р[убля]. Курс начал давать доход; но какой же это доход? Пхэ! — Во вторник очень плохая лекция; вечером людный, веселый, шумный совещательный час. Мейер, кн[язь] Волконский А. Н. 2-й, Поляков, Мулюкин, Семенов Р., Шнейдер, Бонгардт, Черкасов, Верцелиус. Кажется еще кто-то был. Минко1. — В среду пушкинская лекция — сильно прочитанная, громадное впечатление, взрывы хохота, слезы на глазах, гром аплодисментов. Народу все больше. Вечером Ольга с Антоновой. — Сегодня плохие четыре лекции, вечером разные письма и заметки в «Нов[ое] вр[емя]». Устал. И денег нет. Это всего мучительнее. Ведь мое докторство, докторство мое застряло! Я погибаю от моих стесненных обстоятельств. Конечно, смешно говорить о них при 6000 в год; но тем ужаснее мое чувство. «Возьмите славы глупый толк, / Хвалебный гул речей, / Но дайте в безвозвратный долг / Хоть тысяч пять рублей!»
2 ноября, пятница. Сегодня оттепель, мрачно и голова болит. Впрочем читал очень хорошо. Днем спал, а теперь одолел-таки Шнейдера. Без хвастовства могу сказать, что добрая половина сборника будет сочинена мною. Особенно этот дурак Шнейдер. Он славный и милый юноша; но сочинять вместо него стихи, — да притом чтобы было глупо и плохо, на него похоже, но в то же время прилично, — словом, возводить Шнейдера в идеал, — это пытка. А впереди еще Ульман, Карсавин, Исполатов, — вам-то хорошо будет их читать, а каково мне-то? И ведь жаль их, — хочется хоть что-нибудь взять; а как взять, когда ни складу, ни ладу? Сочиняю, что могу, — но изнемогаю со скуки. Не меньше пьесы на каждого надо выдумать. Смерть. Ни за что второй раз такой обузы на себя не возьму; разве если с отборными что-нибудь затеем.
4 	ноября, воскресенье. Вчера очень оживленные, интересные практические занятия; вечером сдирание шкур с 3-х поэтов, — Шнейдер, Маршнер, Хрусталев. Особенно типичен и симпатичен Маршнер. — Сегодня собирались к Доможировым, но приехал старик Кази, а затем Минко и Горе. Кроме того страшная вьюга. Все-таки я поехал почти в 5 часов. Были очень рады, — я застал дам. Вечером сидел Ульман, — славный русский немец, наивный, но дельный и задушевный. — Жаль бедного старика Кази. Как он похудел, постарел, осунулся! Распухшие глаза, — но все тот же величавый, добрый и мужественный вид, та же энергичная и смелая красота.
8 	ноября, четверг. В понедельник очень горячая лекция по семейному праву, — «чудная лекция», по приговору студентов, переданному мне Тягельским. Вечером тоже хорошая публичная лекция. Было 8 старообрядцев, — в русском платье, один в подряснике, но без наперсного креста. Дорого бы я дал, чтобы знать их мнение. Впрочем, лекция была им мало доступна; хотя слушали чутко, — скрытно, но жарко. — Во вторник очень безлюдной аудитории плохо читал очень интересную и очень понравившуюся лекцию о сделке. Обидно, что так мало и так плохо меня слушают. Вечером совещательный час: братья Семеновы, Поляков, Орбели,
1 Фамилия вписана позднее над строкой.


1901 год
535
Малиновский, Кац, Ливчак, Маршнер, поручик Дамаскин. Сперва разговоры, за чаем я читал Фета, под конец последним гостям «Сон статского советника Попова»1216 Все были в восторге. В среду пушкинская лекция о Шенье. Второй час я закончил чтением элегии вслух. Такой бури аплодисментов я в университете еще не слыхивал. Если не вынесли на руках, так только по несоответствию с серьезным тоном и глубиною впечатления. Как они этот курс слушают! — Вечером Краснопольская Ю. и Евреинов. — Сегодня четыре лекции. Устал, но читал очень весело и живо. 2-й курс у меня уже давно не смеялся. Выдали гонорар, — нынче очень туго поступает, выдано всего 273 р[убля] 24 к[опейки]. Очень мало. Я ждал больше, — но, удрученный невзгодами, рассчитывал на столько же, сколько в прошлом году, — и, слава Богу, хоть тут не ошибся. Плохо это все-таки. — Говорят, в ночь на 6-е умер Толстой. А недавно Модест Кедров застрелился. Сколько смертей, — ужасно. — У меня что-то предчувствие, что завтра или в субботу Ванновский приедет в университет и придет на мою лекцию и что это будет удачно. Дай Бог. Мне эти дни — 3 раза подряд — снится пристающая собака, а сегодня еще она же помочилась в какое-то хозяйственное ведро. Катя толкует, что очень хорошо, — и дружба, и деньги. — Сегодня держал корректуру «Пелея и Фетиды» и послал последнее слово в ответ Ходскому. Он человек не худой, но его статьи вредны. Надо дать отпор нашим душителям доцентуры.
10 ноября, суббота. В пятницу прекрасно читал 2-му курсу акционную систему процесса. Сегодня довольно живо провел практические занятия. В Москве, Киеве, Электротехническом институте, — полные беспорядки. Говорят, что и у нас ожидают того же. Скверно это, но нет худа без добра. Нельзя разжигать глупую молодежь потачками. Ванновского должны будут убрать, если он не догадается подохнуть. Впрочем, как только умрет Толстой, бесчинства возобновятся. Словом, без мер серьезной строгости не обойтись; но трудно будет ввести в колею после Боголепова и Ванновского. Ah, pauvre humanit6, comme tu manques d’hommes!1 — Очень я нынче устаю. Все кругом замечают. Постоянно слышу, что вид у меня очень утомленный. Еще бы! Ведь как есть не на чем отдохнуть умом или душою. В политике, в обществе, в университете, в науке, в словесности, — везде мерзость, все вопиет к ассенизации. В жизни — труд, неудачи, долги, ни гроша денег. Все неопределенно и темно. Надеяться не на кого и не на что. Ну, что же, будемте работать. Не в кого верить, так хоть в себе не разуверимтесь.
11 ноября, воскресенье. Кроил «Смесь», сколько мог, но мог немного. Я так устаю, что мне нужен хоть один день полного отдыха в неделю. Слава Богу, 14-го праздник. Кроме того мечтал о палингенезии 10-го тома1217. Я хочу осуществить эту невероятную затею. Ведь только бы начать, — в этом все дело. Сначала явится желающих с избытком, но важно то, что ни одна крупинка дела не пропадет бесполезно.
14 	ноября, среда. В понедельник интересно читал в университете, плохо на публичном курсе. Вчера недурно читал 3-му курсу. Студенты все были на сходке. Полный хаос у них. Резолюция принята очень дерзкая большинством 483 против 187, ибо 400 с лишком удалились со сходки, находя ее нелепостью. Правда, вполне прокатили обструкцию, но «выразили недоверие правительству». Вздор. На сходку явились два декана с половиной (не знаю, кто был исправляющим] должность] половины):
1 Несчастное человечество, как не хватает тебе людей! (фр.)-


536
Дневник Б. В. Никольского
Гримм и Жданов и кратко посоветовали студентам, для их собственного блага и блага университета, разойтись. Председатель спросил их, по какому праву говорят они на сходке без его разрешения. Умные 2!4 декана сказали, что они уже все сказали, и удалились. Господи, когда всему этому конец? — Вечером студенты — Карабегов, Верцелиус, Малиновский, Мичурин, Минко, Горе и какой-то Грюннинг, — пом[ощник] присяжного] поверенного]. Черт его знает, зачем он явился. Еще был милый Хрусталев. Сидели до 3 ч[асов] ночи — ради сегодняшнего праздника. Было живо и довольно весело. Но квириты1218 не явились, утомясь на сходке. — Сегодня завтракали у Оболенских с каким-то воронежцем Сладковским с дочерью. Видный и красивый дурак. Оттуда пришел домой и лег спать. Так болела голова, что вечером не мог ничего делать. Сейчас, благодаря Бога, легче. Катя была с визитом у Казн. Бедные старики. Наст[асья] Ник[олаевна]-то скоро тоже умрет: ей 1 г[од]
8 	м[есяцев] назад была операция рака. 12-го умер дядя Гриша. Скоро умрет Домо- жиров, — у него рак пищевода в очень сильном фазисе развития. Ужасны эти смерти. Мой дневник становится каким-то поминаньем. Все смерти, смерти... Кто же выдвинется? Тошно смотреть на тех пошляков и проходимцев, которые нынче выскакивают в люди. Одна надежда на детей и молодежь. Голубчики, будьте людьми, — дай вам Бог не переживать того, что мы переживаем. Бездарное царствование — торжество ничтожеств. На их улице праздник. Скверно. А впрочем — будемте работать. Но и устал же я — ух! Нагнуться с полу что-нибудь поднять — и то мне трудно. А еще месяц лекций! Я хочу отдохнуть на следующей неделе и в пятницу нынче, т. е. не ходить. Но с другой стороны теперь беспорядки, — долг велит быть на посту. Нестерпимо. Нужны энергичные меры.
15 	ноября, четверг. Вчера весь день и весь вечер пролежал; сегодня поехал. Практические занятия живые, со спорами, с интересом. Но под конец почувствовал такую слабость, что не мог читать 2-му курсу больше одной лекции. Сходка происходила вновь, снова бурная, шумная и ожесточенная. В 3 ч[аса] по приказанию попечителя должен собраться совет для обсуждения мер, необходимых для прекращения беспорядков. Глупее-то ничего не придумали! Слышно, что велят избрать из профессоров комиссию для председательствования на курсовых сходках. Не было печали. Ряд безумных мер, которыми додразнят шайку буянов до такой дерзости, после которой только крайняя строгость введет учебное дело в нормальную колею. Кому это нужно — положительно недоумеваю. За что мы наказаны этим царствованием? Все, что умно и даровито, прячется и молчит; самые заведомые идиоты ликуют и галдят. Чем глупее человек, тем он нынче слышнее. Беспорядки все шире: в Новой Александрии1219 случилось что-то совсем уж экстренное, хотя еще неизвестно, что именно. Не вздули ль там попечителя? Туда Зенгер поехал. Странно, что девки пока притихли. Но это, конечно, только покамест. Любопытно, что из всего этого выйдет. Дальше так идти не может. Безумный старик Ванновский так напутал, что ни взад, ни вперед. Щука на крыс. «Мы лавливали и ершей!..» — «Да крысы хвост у ней отъели»1220
18 	ноября, воскресенье. В пятницу я, стало быть, не ходил в университет. Вечером был наш вольнослушатель Павлов. Интересный человек. Чисто русская железная воля. Разбирал его стихи и дал ему рекомендательное письмо к С. Н.1221 Вчера — все еще усталый, но уже отдохнув немного за пятницу — практические занятия в университете. Оказывается, совет, по приказанию, выбрал комиссию из 14 профессоров (у нас 4: Ефимов, Петражицкий, Горчаков и Дювернуа: чудный подбор!), под


1901 год
537
председательством которых с того вторника по вечерам пойдут выборы старост. На 1-м курсе намечен Раккинд, на 2-м Карабегов. Оба из моих друзей и оба отличные, по-видимому, старосты. Но это другой вопрос. В субботу же была сходка по вопросу, как чествовать 40-летие Добролюбова. 2/з голосов провалили панихиду в Казанском соборе (против 311), но что будет в университете — неизвестно. Анрепа жестоко ругал Фойницкий. Положим, тут вор у вора дубинку украл, так что ругани цена грош; но он говорил дело: Анреп циничнейшим образом рекомендовал «покамест» морочить студентов, лишь бы поддержать порядок и спокойствие. Грязные скоты. Я просил возбудить два насущных вопроса: 1, каким репрессивным воздействиям подлежат строптивые студенты, упорно уклоняющиеся от участия в сходках, тем более — в организации; 2, какие дисциплинарные воздействия должны быть предоставлены старостам на студентов, профессоров и главным образом приват-доцентов. Вечером Кайгородов читал у меня свой перевод эсхилова «Прометея»1222 Очень неважно, но вообще говоря еще прилично. Кроме нас двух, матери и Ольги были из дев: две Краснопольские, Антонова, Жуковская, Пятницкая, Рындина, Кричевская, Бондырева, Ракова, а из кавалеров — Евреинов, Тхоржев- ский, Кайгородов, Семеновы оба, Поляков, Малиновский, Верцелиус, Хрусталев, Штейн, Мейер, Варшавский, Маршнер, — и еще кто-то из поэтов, не могу вспомнить, кто. Всего 27 человек. Сперва немного стеснялись, но так как все дамы между собой и все мужчины между собою были знакомы, то скоро смущение прошло. В общем вечер очень удался и все решительно были чрезвычайно довольны. Кате так понравилось, что уж она мечтает о повторении. — Сегодня замечательно умно провел день: до обеда ничего не делал ровно, а после обеда был с визитами и не застал Боровитинова, Добровольского и Рафаловича. После ужина может быть буду письма писать. — Под конец вечера вчера я читал избранные стихотворения сотрудников нашего сборника, не говоря, кто автор.
21 	ноября, среда. В понедельник читал интересно в университете, хотя на первой лекции народу было мало (человек 30): все ушли на сходку. Вечером очень смешил свою аудиторию на публичном курсе. Вчера весь день ничего не делал ровно. Вечером гости: два шумных дурака — Верцелиус и Богров, фатишка Тиктин, молчаливый дурак Скордели, Минко и Горе и единственный из главных поэтов — Поляков. Остальные слишком были утомлены сходками. Но все бы ничего, если бы не два шумных идиота в одно время. Это всего ужаснее. Перебивают, спорят, выскакивают, — сущая смерть. И потом три жида разом — много, тем более, когда один из них — шумный дурак. Серьезно можно бы было поговорить с Поляковым, Минко и Горе, но прочие не давали. Притом сидели до 2 часов. — Сегодня хотел писать нужные письма, но к концу обеда приехал С. Н., а потом супруги Лассим. С. Н. сидел до 6. Так день и прошел. — С. Н. говорит, что Кауфман твердо решил слопать Саломона1223 Еще бы! Но поздно. — Еще говорил, что Ванновский жаловался Шильдеру на утомление и собирается с 1-го января проситься в отставку. Если так, то он подлец. Заварил кашу и удирает. Товарищем он себе назначил Зенгера, видя в нем будущего себе преемника. Ну, этот славится крутостью и дельностью. Но теперь все темно и кашу Ванновского не Зенгеру будет расхлебать. После таких молодцов не нам проливать слезы Александра Македонского при завоеваниях Филиппа1224 Напротив: коли бы и не было печали, так эти бы черти и то с избытком накачали; каково же при избытке? Боже упаси.


538
Дневник Б. В. Никольского
23 ноября, пятница. Вчера — что было вчера? Вчера я ничего не делал как есть. Камин топил в столовой и обдумывал немного свою публичную лекцию. Чувствовал себя очень плохо. К ужину совсем освирепел, рассердился на жену и уехал к Лейнеру, где встретил обедающего Чичерина. Несносный он, как всегда. Впрочем, мы оба торопились. На лекции у меня мучительно разболелась голова, так что я насилу дочитал. Публика была как всегда весьма довольна. — Сегодня у нас полотеры. Я ушел прогуляться, — купил электрических лампочек, подписался на «Ниву», получил в академии жалованье. По дороге домой встретил Алексея Кедрова: женится и едет в Ташкент после свадьбы обратно. Свадьба в январе. И то новость. — Как бы охотно я завтра не сходил в университет! Но нельзя: первая репетиция.
24 ноября, суббота. Первая репетиция. Впечатление не обмануло меня: плохи ответы, — очень плохи. У нас много народу: Лопатина с сыном, Верховский, мать, Орбели, Семенов Л., Минко, Горе, Н. Мейендорф, Ольга, Тилло О., Танька, Жуковская, Пятницкая, Антонова, Оболенский Коля. Катя очень довольна. В университете самый разгар выборов в старосты. Все очень довольны. Я не радуюсь.
25 ноября, воскресенье. Сегодня утром прогулялся и весь день шлифовал наших поэтов. 12 человек — нет, 14 человек — изготовил, причем трех приходится зарезать. Ни к черту не годятся. Как ни старался что-нибудь выкроить — ничего не выходит. Обидно, а делать нечего. Остается еще 19, с которыми трудно сладить: самые плодовитые пошли под конец. Но радуюсь тому, что больше половины готово, причем самые трудные покончены. Скучная работа. Munus et officium, nil scribens ipse, docebo — т. e. doceo1.
30 ноября, пятница. За эти дни усталость моя достигла крайнего предела. Я необязательные курсы кончу на следующей неделе. Сил больше нет. Сердцебиение, плохой сон, тяжелая голова, — Боже упаси. — В понедельник бледная лекция в университете, блестящая на публичном курсе. Во вторник много народу: Карабегов, Хрусталев, Кобецкий, Семенов Р., Варшавский, Павлов, Кац, Нидермиллер, Маршнер, Поляков, Скордели, Гальперн, Фридберг, — еще кто-то из юристов. Мулюкин.11 — В среду я был совсем в изнеможении. Начал читать о Пушкине — все время входили. Я взбесился и ушел, прервав лекцию. Но потом простил и второй час читал. Вечером были разные дураки — Шульц и Кульнев. Из гостей Мейендорф и Краснопольская. Студентов я сразу спровадил. Я назначил им быть у меня, чтобы не бить лежачего. Вчера тоже был с тою же целью Зегаль. — Вчера опять не читал на 2-м курсе — сил не было. Был у Репина, приглашал его на завтрашнее соединенное заседание поэтов и художников. Сегодня прочел с трудом 2-му курсу. Теперь буду переводить дух, — т. е. писать несколько приглашений на завтрашнее собрание. Устал, устал, — пора закрывать лавочку.
9 	декабря, воскресенье. Все это время была сплошная суета, из-за которой я так ничего и не успевал сюда занести. 1-го было удивительно симпатичное и удачное собрание наших сотрудников, 7-го я читал в старокрысьем обществе (любопытно, прибавит ли это мне разовой публики на последние две лекции), сегодня был наконец на ученической выставке, — масса всякой всячины, но остановиться не на чем.
I Я обучу, т. е. учу, профессиональным обязанностям, сам ничего не написав (лат.).
II Фамилия вписана позднее над строкой.


1901 год
539
Сплошь технические задачи, а где есть содержание — там лучше бы его не было. За картиною не чувствуешь замысла, — а без замысла как почувствовать художника? Убого это все, невежественно и глупо. Наши художники столь же невежественны, как наши музыканты. Мыслимо ли творчество без высшего просвещения? А у нас художества сводятся к технике, чуждой всякого просвещения. Академия художеств должна быть одним из факультетов высшей школы, как и консерватория. А у нас? — Завтра повезу в типографию готовую половину сборника. — Получил приглашение прочесть лекцию в Москве. Я согласен, только надо навести справку через Ежова, что такое Мансфельд. Для известности необходимо согласиться, а если можно, то и денежку зашибить, и не особенно жадничать, ибо иногородняя известность полезна и для Петербурга. Впрочем, я теперь достаточно известен. Еще годика три-четыре, и моя известность пожалуй начнет мне и доход приносить. Покамест маловато, в особенности в университете. Там нужно штатное место. А когда я получу его? В этом все дело. Покамест моя известность еще не создала мне прочной опоры. А дутой известности я не хочу. — Вчера свежевал 3 поэтов, — Испо- латова, Семенова Р. и Полякова; заодно позвал Штейна; сам зашел Орбели. Было очень мило и весело. Во вторник было тоже много народу, — Полозов, Тягельский, Кусиков, Поляков, Семенов Л., Скорделли, Верцелиус, Тиктин, Карсавин, Лебедев, Павлов, Френкель, Мичурин, — кажется еще кто-то. Было снова интересно и весело. Палингенезия 10-го тома началась во вторник вечером. Первые пионеры — Полозов и Тягельский. Посмотрю я, что у меня выйдет. Весной у меня прибавятся сотрудники. Неужели и тут будет неудача? Ну, неудача, так неудача. Хотя нелепы все эти случайности. — Радует меня мой умница Орбели. Славный из него юрист выйдет.
— 	Спасибо Ванновскому, что у нас 10-го назначено прекращение занятий в университете. Это более чем желательно. Пока моя программа такова: 1. завтра — хлопоты в типографии и публичная лекция; 2. во вторник чтение поэтов, сколько успею, и совещательный час; 3, в среду — чтение поэтов и необходима «Смесь»; она же и поэты же в четверг и в пятницу, — вечером 2-е собрание сотрудников в университете. Кроме того в четверг, пятницу и субботу утром делаю репетицию желающим 1-го курса.
26 	декабря, среда. Столько было хлопот и суеты, что так ничего и не записывал; а в немногие свободные минуты не мог писать потому, что и стол и конторка загромождены были такою хаотическою смесью, какой я и не запомню. Теперь, на праздниках, понемногу разбираюсь и покамест очистил конторку. — Восстановить порядок событий невозможно. За это время у меня побывали 3 художника — Богословский, Верхотуров и Симаков; студенты торчат буквально почти каждый день: вчера были братья Орбели (звали их на елку) и вечером Малиновский, третьего дня сидели с 2 ч[асов] до ужина Штейн и Тягельский, 23-го не помню кто был, 22-го был вечером Семенов Рафаил, 22-го был Семенов Леонид и не застали меня Полозов и Варшавский, — нет, Семенов был 21-го, — 20-го были Евреинов, цур Милен и Семенов Леонид, 19-го была тьма народу, — человек 18, 18-го — нет, это все надо передвинуть: 20-го никто не был, а были 19-го и 18-го, а 17-го я кончил публичный курс, 16-го был диспут Грибовского, шумно увенчанного лаврами при одиноких и бессильных, хотя довольно ядовитых, свистках, — и т. д., и т. д. Тут же были письма, на которые приходилось отвечать, я был кое-где в гостях, было собрание в университете, — миллион событий. — Сегодня должен быть на елке у Лассимов, а вечером может быть кто-нибудь к нам придет. Вчера мы жгли елку.


540
Дневник Б. В. Никольского
Были мать, Ольга, Коля Соколов и 2 Орбели. Все у нас ужинали. Дети были очень довольны, особенно Ашенька. — Да, да: познакомился с Толстою, которая мне очень понравилась. Буду им читать о Пушкине. А в Москву ехать не придется, ибо Ежов, хоть и не внушил мне полного доверия, но все же дебютировать в Москве надо эффектнее. — До сих пор шумят по поводу моего доклада в старокрысьем обществе. Я там однако здорово взбудоражил баб. Но зато сбор, к удовольствию Шабанихи, вышел очень большой и для моей известности все весьма благоприятно. Между прочим, всех очень занимает мой пушкинский курс: студенты о нем чудеса рассказывают. Семенов Р. в субботу мне доказывал, что мне на моем докторском диспуте непременно устроят скандал и будут свистать; а я думаю, что никакого скандала не устроят, а что скорее напротив, учинят какое-нибудь неслыханное чествование, ибо диспут Грибовского слишком типичен. Во всяком случае мой диспут несомненно явится крупным событием в университетской жизни, — это уж и теперь ясно каждому.
29 	декабря, суббота. Более или менее ничего не делаю. В четверг были с женой у Таньки, вчера вечером был у Мейендорфа. Теперь еще надо побывать у Куманина. Да когда мне знакомства поддерживать при 18 лекциях в неделю. Покамест успел все-таки написать почти все письма. Вчера был Верховский, третьего дня Варшавский, а утром Полозов, к обеду Аля с Долей Оболенские, а к елке еще и Леонид с Дарьей. Сегодня могут быть дедушка с бабушкой. Приведение в порядок кабинета все еще на точке замерзания; но если никто не помешает, то я пожалуй его подвину. Теперь по крайней мере хоть конторка расчищена, — и то спасибо. Тесно мне в кабинете с моими книгами. — Судя по всему, лекция в пользу Толстой необычайно будет способствовать моей известности. Денег не получу, но известность весьма расширю и упрочу. Неизбежны еще новые приглашения. Я буду принимать: все это мне необходимо. Обращаясь к факультету, «Желаю славы я, чтоб именем моим Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною Был шумно окружен, чтоб громкою хвалою Все, все кругом тебя звучало обо мне...»1225 Ибо иначе мне очень трудно обеспечить свое положение. Успех покупается только ценой успеха же; но зато нет успеха, который не сопровождался бы новым успехом; а тайна успеха — добиваться своего, считая, что ничего не достигнуто, пока не достигнуто все и еще немножко больше. Инерция успеха — капризна и полагаться на нее — мальчишеское безрассудство. Но еще большее мальчишество — видеть в успехе цель. Успех должен быть accidentale1, и притом последствием, а не целью. Кто гонится за успехом, лопнет как мыльный пузырь. Ну, да я все это и сам прекрасно понимаю, и так и действую; но только мне успехов, какие есть, мало: мне нужно успехов настолько, чтобы стать доктором, профессором и выплатить долги. По-видимому последнее начнется всего скорей. А впрочем, с чего бы ни началось, за все скажу спасибо.
1 Неожиданным, случайным (фр.)-


1902 год
2 января, среда. Все эти дни ожесточенно убирал кабинет и вот только что кончил всю уборку — теперь 11 ч[асов] вечера. Конечно, вчера не убирал вовсе, а третьего дня весьма мало. Делал и визиты, принимал своих студентов, — все шло очень бесцветно. Никаких новогодних эффектов. Правила о студенческих организациях1226 бесцветны, как лучше и быть не надо. Беспорядки у нас решены и назначены на конец января. Начнут в Москве, а здесь подхватят. Ну и на здоровье. Нужно лечить эту гнусность. Ванновский теперь вполне развязал себе руки. Посмотрим, как он начнет действовать. Теперешние беспорядки, по-видимому, будут решающими для нового режима. Я в этот режим не верю; я верю только в строгость и твердость. Довольно хитрить.
4 января, пятница. Вера как смерть: ни умереть, ни уверовать «на пробу» нельзя. Еще сравнение: вера — полет. Можно пробовать полетать; но попробуйте-ка летать! Вот все эти младенцы вроде гр[афа] Толстого полагают, будто можно «попробовать» веровать. Я, де, веровал целый год, но убедился и т. д. И ведь не понимают всей бессмыслицы этих слов! В диалектике возможны пробные тезисы для поверки их выводами; но разве вера — диалектический тезис? Для веры нужно не убеждение, но решимость. Для веры нужно умереть. А обморок — только болезнь. После обморока не воскресают. Вера ни с опытом, ни с доказательством непримирима. Где я убедился, там убеждение, но не вера; зато где вера, там убеждение. Аксиома. Вера не столько положительна, сколько отрицательна: самозаклание сомнения.
И вера, и знание, — формы стремления к достоверности. И тот, кто верит, и тот, кто убежден, — оба знают; но верующий знает по доброй воле, а убежденный — по необходимости. В этом смысле вера есть самодержавное знание. И в этом смысле убеждение — рабство. С другой же стороны вера есть заклание сомнения. Однако, она не скопчество и не самоубийство: она просто властвование, господство. Сомнение — в уме то же, что страх в воле — стихийное состояние. Оно живет слепо. Сомнение могущественно, но оно — косная сила. Пар. Лошадь. Верующий взнуздывает лошадь, мыслящий замыкает пар, — и сомнение, по воле веры, по власти знания, служит разумным целям. Совместима ли вера с ученостью? Разумеется. Задача мудрости человеческой в том и состоит, чтоб осмыслить их неизбежную совместность в душе человеческой. Без веры человек так же невозможен, как без знания. Надо только знать, чему где место: где бессмысленна вера и где бессмысленно сомнение. Мой крайний вывод тот, что все в жизни творчество. На все нужен ум и душевные силы. Дурак не может быть нравственным человеком. Поступить честно, поступить справедливо, поступить выгодно в известных обстоятельствах — в сущности такое же точно творчество, как построить научную теорию, нарисовать картину, написать стихотворение. И для творчества надо много сил. Ибо без руководящей идеи, охватывающей всю жизнь, все сводящей к одному, невозможно истинное творчество. А для такой идеи нужно страшно много. И прежде всего нужно не бояться. Не бояться ведь и есть верить. Кто верит, не может бояться; кто не боится, все равно что верит, если не знает достоверно. А ведь что мы знаем достоверно? В книге — много, в жизни — почти ничего. В жизни вся сущность — решимость и твердость. Твердость исключает возможность быстрой решимости; но без


542
Дневник Б. В. Никольского
решимости невозможна твердость, невозможна вера, невозможно знание. А что такое решимость? «Энергичность». Сила духа. Сила духа двойственна: мощь и гармоничность, т. е. цельность в разнообразии. Мало быть сильным, мало быть разнообразным: силен да туп, разнообразен да легкомыслен. Сила только тогда сила, когда уравновешена, когда отвечает миру на его задачи в меру задач и в меру себя самой. Человек — огненный язык, блуждающий огонек. Его охватывает бесконечная ночь бытия. И эта ночь раскрывает вокруг огонька то щели, то бездны новой тьмы и нового холода. Огонек так и рвется их напоить своим существом и вечно мечется, вечно заполняя вечно разверзающиеся пасти, пока не втянется в которую-нибудь весь, без остатка: тогда он гаснет. А напоить всю тьму — невозможно. Зато эти вечно зияющие, вечно раскрывающие пасти тьмы всегда легко напоить: не надо им верить, незачем метаться. Пасть раскрылась? Погоди: она зияет недолго, скоро стянется и ты ее заполнишь не спеша, в меру истинной пасти и в меру твоего света! Но род людской суетлив и мечется в пожирающей человека тьме бытия.
Сегодня, собственно говоря, первый день праздников для меня: правда, я все- таки написал кое-какие записки и отослал пару визитных карточек, но в остальном ничего не делал весь день. Завтра пойду хлопотать о гонораре за «Пелея и Фетиду»1227, а кстати за гонораром же и в университет. А уж 9-го начало лекций, — правда, только в академии, но все-таки. В университете я намерен опоздать до последних пределов возможного. Я устал и не могу надрываться. Никогда мне сердце не щемило, а нынче от каждого глотка вина покалывает. Это не дело. — Вот теперь я, пожалуй, израсходовал то, что накопил, благодаря Сестрорецку. Второе полугодие, стало быть, утомит меня менее, чем весь прошлый год. Слава Богу. — В следующем году публичного курса у меня не будет, — это лишний вечер и подготовка к 3-му курсу.
Оглядываясь на прошлый год, нахожу, что достиг серьезной известности, сильно подвинулся к докторству и профессуре, вылез из ямы, поставил себя в университете и в обществе. Того успеха денежного, которого нужно, не добился, но нематериальный успех получил.
5 	января, суббота. За последнее полугодие, даже год, я все-таки начал и деньги добывать. Так, два дополнительных гонорара за весну мне были 1 нынче осенью4 более чем кстати; теперь не гонорар, правда, но доцентские мною получены 278 р[ублей] в виде сюрприза. Я сегодня пешком прошел в университет, в книжный магазин «Нового времени», в редакцию «Журнала Министерства] нар[одного] просвещения]», обратно в Казанскую аптеку и оттуда уж на извозчике домой. В университет пошел наведаться о гонораре — получил сюрприз. В редакции Колубовского не застал, но оставил свой адрес, чтобы гонорар прислали. Так что январь мы проживем припеваючи. — Печален только тот результат, что мои долги достигли 18.852 рублей, а уплочено за 1901-й год всего 545 р[ублей]. Что-то выйдет в 1902-м. В 1903-м будет 30-летний юбилей Гольмстена, а в 1904-м будет 25 лет его службы в академии: два шанса в мою пользу; но оба не касаются наступившего года; между тем его-то и надо прожить. — Беспорядки начнутся вероятно в феврале, — едва ли раньше; впрочем, на отдых рассчитывать мудрено, потому что Ванновский (и правильно) никаких «благоразумных» закрытий и прекращения занятий не признает.
1 1 Вставлено над строкой.


1902 год
543
7 января, понедельник. Послезавтра первая лекция; сегодня первый совещательный час в новом году. Я застрял с нашим сборником. Сил нет чепухою заниматься. Но делать нечего, придется еще повозиться. Главное, что застрянет у нас из-за меня вся штука и раньше осени мы ее ни за что не успеем выпустить. Ну, да с этим уж ничего не поделаете. — Покамест я пользуюсь праздниками и отдыхаю. Завтра готовлюсь к лекции в Академии, ставлю provensal1 и кое-что готовлю для сборника.
8 января, вторник. Вчера читал с величайшим интересом «Введение» Модестова1228, — с интересом, несмотря на несносные слабости. Как растет наша русская наука! И какое это прекрасное чувство! — Вечером были Поляков, Тягельский, идиот Кондратьев (Господи, какой дурак!), Евреинов, а вечером и Конев: Ашенька шалила на скамеечке, свалилась и рассекла себе левую бровь снизу, разорвав веточку артерии. Все пустяки. Да, так вот, были мальчики. Кто-то из них оценит и отблагодарит меня? Найдется ли такой? А ведь как они зреют, мужают и крепнут умом от моего влияния! Я это так и чувствую. Мне часто вспоминается, как Спаситель
1229
почувствовал, что кровоточивая исцелилась от него : я постоянно чувствую, что чьи-то мысли зреют и крепнут около меня. И часто находятся окрепнувшие. И как они разнообразны! И как своеобразно они все слагаются! — Да, еще был художник — Богословский. — Наш век — время глубокой смуты. Никто ничего не понимает. Точно после обморока. И глубоко ненаучно и нехудожественно это подлое время. И ему стихийно чужды все, в ком шевелится живое творчество. Вой шакалов, — скоро ли пора льву зареветь? Несносно это все. А между тем, среди ничтожества и угнетенности — огромный рост. Великих нет, но интенсивность растет невероятно. Дома, книги, вещи, — рост, словом, статистический, муравьиный. Но этим выросшим громадным цифрам нужны могучие творческие центры, — а вместо творческих титанов у нас и в центре плодливые пигмеи. Старики устарели, молодые — ничтожны. Нужны группы, нужны плеяды, нужны союзы, и в этих союзах — творческие центры. Я чувствую, что никакою статистическою громадою меня не удивите, — но я центр, не попавший на свое место. Когда история шелохнет, сразу все скажется и все будет на месте; но история загипнотизирована страхом людей перед небывалою войной. Одно миру нужно: великая война. Без нее — тоска.
11 	января, пятница. В среду начал курс в академии. Младший курс мне показался способным, но не особенно симпатичным, — как-то слишком элементарно-практичным. И потом не чувствуется как-то настоящего одушевления. Положим, и у меня его не особенно много. Все мои курсы устарели сравнительно с моими взглядами, а переделывать их — ни возможности, ни времени, пока я не доктор. Потому и выходит как-то жидко. — Ужасно мне не нравится брожение и смута, идущие у нас повсеместно. Угрожающего я в них ничего не вижу и не нахожу, но негодую на то, что все это зачем-то терпят и позволяют. Сумбур в головах повсюду — невероятный. И лично я глубоко убежден, что земские и городские учреждения — прямая школа этого сумбура. Если не опомнятся, то поневоле придется опомниться и принимать уже суровые меры. А если не примут и этих мер, то брожение может принять и серьезные размеры. Бездарность царствования. Боже, царя храни, но спаси Россию.
1 Провансальская клизма (фр.).


544
Дневник Б. В. Никольского
За нынешние рождественские праздники у меня никаких новых мыслей не было. Даже для Катулла ничего не придумал, — т. е. декартовски-убедительного1230 Сегодня пришло в голову чтение Salute anne puella destituta1; но и то не ручаюсь. Во-первых, ямбическая первая стопа, когда и так есть стих Amicos medicosque convocate11; во-вторых, палеографически смело; в-третьих anne необычно у Катулла. Правда, что зато 1, вся пьеса получает единство и цельность; 2, является связь с Salve non minimo puello naso111, и оба стихотворения получают новый смысл, и 3, это единственное, на чем можно остановиться из миллиона комбинаций. Во всяком случае, destituta по-моему несомненно, и несомненно, что первое слово не могло начинаться буквой А Но если destituta верно, то первое слово должно касаться 1, здоровья, 2, божества.
— 	В прошлом году было много мыслей на Рождестве и почти никаких летом; нынче на Рождестве — ничего: не будет ли чего-нибудь летом? Дай Боже: как нельзя более кстати.
Бывало я ждал власти и успеха как в сказке, разом. Теперь увидал, что разом все бывает только в сказке. В жизни все постепенно и медленно. Все растет понемногу; нужно только не считать себя неспособным к великому и работать, не пренебрегая даже самым малым, твердо держась однажды выбранного пути. Так создают свои состояния миллионеры. Вы скажете, что много силы духа для этого надо. Да, много.
Не меньше нужно и для того, чтобы не тратиться на извозчиков. За 1901 г. я на них израсходовал 88 р[ублей] 20 коп[еек]. Для меня это чудовищно. Я написал этот итог среди восклицательных знаков на листке бумажки и поставил у колен вольфов- ского Вольтера1231: своего рода memento morilv Теперь все пешком, даже не в конке. Студенты видели мою бумажку, читали, смеялись, но мотали себе на ус.
13 	января, воскресенье. В газетах что-то настойчиво повторяют о начале занятий 15-го января. Мне хоть и не верится, но делать нечего, зайду в университет. Кончается мой отдых, начинается новое полугодие. Могу сказать, что вовсе не отдохнул. «Отдохнул» я говорю только тогда, когда есть охота приниматься или по крайней мере хоть энергия круто начать. Теперь — ничего подобного. Вялость глубокая, до дна ума. С горя все смотрю «Художественные сокровища России»1232 Нелепый выбор предметов: пропускают самое знаменитое, точно цель издания быть дополнением к заграничным. Но в общем все-таки хорошо. Конечно, «Мир искусства»1233 куда лучше. — Я продолжаю думать о художественной обстановке и все больше прихожу к уверенности в своих прежних мыслях. Обстановка должна достигать наибольшего удобства наименьшими средствами. Но где критерий «наибольшего»? В практичности, т. е. целесообразности каждого предмета. «Ничего лишнего». Скаредная скупость, — это и есть художественная сжатость. Она не исключает никакой роскоши; но она исключает всякое рококо, всякую непропорциональность и каприз. Но мало художественности отдельного предмета. Обстановка не музей, не кладовая. Обстановка должна отражать в себе всю жизнь, весь ее строй. Обстановка комнаты должна быть индивидуальна, как ее жилец, обстановка дома — как
I О, год спасен, когда девчонка брошена (лат.).
II Друзей и лекарей созвав (лат.) (Катулл. 41.6).
III Добрый день, долгоносая девчонка (лат.) (Катулл. 43. 1).
IV Напоминание о смерти (лат.).


1902 год
545
живущая в нем семья. Я беру мой кабинет. Его пространство должно быть таково, чтоб уместилась вся моя библиотека и три группы письменных столов, две витрины, архив и письменный шкаф, чтобы могли удобно рассесться мои гости и было место для моей ходьбы. В нем должно быть много света, в нем должно быть поменьше солнца. В нем не должно быть ни ковров, ни материи, ни занавесок, — ничего вбирающего пыль. В нем должно быть место для портретов и карт. В нем должна быть большая печь и не должно быть камина. Мебель должна быть мягкая, прочная, но не тяжелая и обитая только не материею. Кроме столов, этажерок, шкафов для книг, архива и т. д., столика для телефона, витрин и стульев в нем ничего не должно быть. В нем нужен угол для большой божницы. Никаких диванов: только огромное кресло и качалка. Везде прямые углы, прямые линии, везде русский стиль. Никаких мелочей, вещиц, украшеньиц и т. д. Все дорогое, темное и простое. Ни картин, ни статуэток, — ничего подобного. Все строго, крупно, просторно, удобно, темных цветов и залито ярким светом. Никаких углов и закоулков: вся комната должна являться одним театром, вмещать один круг людей, одну группу. Зенит этого круга — божница, надир — кресло у моего главного письменного стола или большое кресло-особняк. Никакой мелкой орнаментовки; орнамент самый скупой геометрический. Изразцы у окон, у дверей; масляною краскою крашеные стены, масляною краскою крашеный пол. Согласен даже на имитацию бревенчатых стен. И вот в этих пределах — создайте все вещи на один лад, одно к одному. Ни одного лишнего предмета, ни одного лишнего угла, ничего «для украшения»: все только по необходимости; но все красиво и благородно. И ведь ничего нет более лишнего, чем пустое место: пустого места в моей комнате не должно быть. Пустое место — казарма, присутствие. Мой кабинет — святилище ума. И весь дом в больших комнатах должен быть просторен, прост, прочен и важен. Но не скучен: в нем должны быть и веселые комнаты, яркие, пестрые, солнечные. В нем должны быть и произведения искусства, — но ни одного случайного:1 все с мыслью, все по плану. Пускай кажется, что в этот дом ни одна вещь не была куплена, а что все в нем так и родились воедино. И чтобы от строгого и величавого кабинета до тряпичного неряшества будуара все комнаты гармонировали одна с другою: чтобы строгость смягчалась до забавных статуэток, чтобы в будуаре был порядок, план, чистота и простота. Наконец, пусть будет в доме и музей, и галерея, — место для вкладов жизни. Жизнь занесла — но строй дома тот же: намыв житейский ложится в отведенное для него пространство. И никакого идолопоклонства: вещи должны быть не идолами, но вещами. Их роль служебнее, чем роль животных. Животных мы заводим, а вещи создаем. И роскошь должна выражаться в драгоценности вещей, а не в их охорошен- ности. Роскошь слитков, которым ненужны инкрустации. Но зато не жестокая роскошь, не чуждая любви к обстановке, любви к вещам: напротив! Без любви нет изящества. Но везде кристаллы, везде простота красоты, не нуждающейся в украшениях. Я линию предпочитаю пятну, а рисунок краскам. Словом, прочь украшения: в обстановке должна воплотиться красота моей жизни. Разные вазы, статуэтки, ширмочки, столики, — все прочь. В наемной квартире приходится по одежке протягивать ножки и заслонять одно, заполнять другое; в доме, в своем доме — ничего не надо: дом так и строится, чтобы в нем всего было довольно и ничего не было
1 Далее в тексте зачеркнуто: или.
35 	Зак. 3719


546
Дневник Б. В. Никольского
лишнего. Художественность обстановки должна состоять в изобретательном упрощении. Математик сокращает многочлен, художник должен упрощать обстановку по духу быта. Но зато, упростив ее по духу, он должен дать ей всю полноту формы. Каждый предмет, гармонируя с целым, должен быть индивидуален в мере своего назначения и характера хозяина. Я люблю могущество прямых линий и однообразных поверхностей, — но ведь какой полноты впечатления можно с ними достигнуть! Как убоги, как бедны покажутся все капризы рококо перед геометрическою стройностью кристаллов! Таков — я: не говорю, что все должны быть таковы. Разве н[а]пр[имер] моей жене позволительно внести в комнату что-нибудь прямоугольное и прямолинейное? Смешно! — Вы скажете, что только тогда и возможна обстановка, когда сам хозяин ее создаст. Отчасти да; но довольно и сочинить, довольно задать тему, а не полагаться на сочинительство архитектора или художника. Но чего ж это будет стоить? Да ровно столько, сколько вы назначите. По вашей смете. А прекрасное всегда требует жертв. Или вы хотите художественной обстановки, или наводить экономию. Одно с другим не вяжется.
16 января, среда. В воскресенье у нас была Кази; в понедельник вечером были братья Семеновы, Симаков, поручик Макаревский, Ульман, Верцелиус, Орбели. Сидели до 2. Во вторник я был в университете. Опоздать, конечно, можно, хоть я не люблю опаздывать. Новостей мало, кроме закрытия «России»1234 Надо полагать, эти негодяи просто поделили подписные деньги и стали бить на закрытие, не ожидая, что с ними распорядятся так круто. Молодчина Сипягин. — Сегодня читал лекцию в академии, а днем спал. Неужели я так устал, что мне с одной лекции спать надо днем? — Мыслей в голове почти нет. «Живу, дышу» — и только.
17 января, четверг. Вчера вечером была Краснопольская. Сегодня я ничего не делаю вот уже целый день; но зато мысли есть и очень широкого захвата. Все из-за собственности. В ней надо, как и во владении, различать 1, защиту, 2, содержание. Содержание — власть. Собственность — право личности, как и вообще все права властвования, хоть она право имущественное. И эта власть октроируется1235 личности государством в пределах общественного удобства. Но все это у меня только в виде зерна, смутно. Боже мой, хоть бы какая-нибудь возможность отдаваться своим мыслям и работать тогда и так, когда и как душа просит! — Увы: еще целые года подневольной работы впереди! — На днях — в понедельник — в Государственном совете прошел проект Политехникума1236 Там есть кафедра гражданского права. Пойду к Победоносцеву просить — не порекомендует ли меня Витте? А уж как бы хорошо было!
18 января, пятница. Пошел на заседание Юридического общества, полагая, что на интересную тему соберется много народу и мне явится повод публично отречься от Петражицкого; но никого не было и я ограничился пустячными замечаниями. Положим, что слушать Полетаева — для этого много надо. Студентов, впрочем, было много, хотя знакомых почти никого, — 2 знакомые в лицо, но не по фамилии. Вообще было убого. — Утром читал в академии. Слушали хорошо и горячо, но без надлежащего восторга.
19 января, суббота. Кроил «Смесь». Кое-что придумал, хотя крайне мало. Завтра буду днем с визитом: родители Семеновых меня пригласили быть у них и я хочу сделать визит. Кроме того кончу «Смесь». В понедельник буду у Победоносцева, в типографии, в редакции и в маг[азине] «Нов[ого] вр[емени]». — Карницкий просил меня, когда выйдет их проект семейного права, дать им реферат о значении ошибки


1902 год
547
при заключении брака. Я согласен. Эти негодяи по-видимому сочинили какую-то пакостно фельетонную проделку вместо семейного права. Ну, посмотрим. Если так, то необходимо выступить по вопросу. Нельзя же все молчать и пренебрегать смердящим пустословием газетных гадин и разных мудрецов из палеолитической эпохи, воскресших на Руси к 20-му веку по P. X. Безотрадное мы время переживаем. Бог знает, что вокруг совершается. Какими еще смутами должны мы1 искупить благотворный отдых александровского царствования?
20 	января, воскресенье. Утром подкраивал «Смесь», а сейчас ее докроил. К обеду зашел Семенов Леонид звать к ним в пятницу вечером; а я сбирался к ним сейчас с визитом. Только что мы собралися вместе идти — генерал Платонов. Очень интересный разговор, порадовавший меня вестью о сильном раздражении против студентов в войсках, но огорчивший полною растерянностью Ванновского. Жалкий старичишка. Сбирается закрывать университеты, — точно профессора одни виноваты! И чем виноваты те, кто хочет учиться? Им же мешали, да им же и отдуваться закрытием! — Только оделся к Семеновым — Евгения. Но я посидел немного ради нее, а потом все-таки пошел. Сам Семенов мне скорее понравился, чем нет; но младшие братья очень. Самой не видал. Вечером докраивал и докроил «Смесь». Да: вчера и сегодня вдруг написал стихи. Конец очень запутанный и слишком сжатый, а в остальном хорошо. Несовременно по гордому гражданскому духу; но что же современно хорошего?
В начале «Слова о полку Игореве» есть подражание св. Иоанну Златоусту, Толкование] на прор[ока] Исайю, 42, 10 нач[ало].
22 января, вторник. Вчера вечером были Черкасов, Нидермиллер, Верховский, Аникиев, Орбели, Хрусталев, Лопатин, Малиновский, Богословский, Полозов. Сидели опять до Vi второго. Со следующего раза начну их раньше вышибать. Ничего интересного и нового. Пристроил статью Рудановского о Ли1237 в «Новое время» и сегодня продержал корректуру. Немного таки урезали, негодяи. Вчера же отвозил «Смесь». А у Победоносцева не был: я ему напишу. Устно просить я за себя не умею. Все просят устно, стыдясь просить. Но я не прошу тогда, когда мне было бы стыдно просить, а потому письменно прошу смелее. Просить устно я так же неискусен, как читать вслух свои стихи. В субботу начинаю лекции. Надо послать объявление.
— 	Ну, написал Победоносцеву о Политехникуме1238 Удача или неудача? Скорей удача, чем неудача; но я так привык к неудачам, что «в воды быстрые закидываю уду, На все махнув рукой»!1239 — Завтра наконец начинаю кончать редакцию нашего сборника. До сих пор он у меня стоял. — Ведь если удался Политехникум, то я вполне устроен и обеспечен. — Я — барин, если удастся. Я долги платить начну, — вы это поймите только! Я так устроен, как едва ли устроился бы даже не потерпев крушения по службе. Но, конечно, при моем искусстве на неудачи все может быть.
23 января, среда. «Человек создал себе Бога по своему образу и подобию». Не понимаю, почему это положение враждебно вере и религии. Разве по своей кощунственной формулировке. А по существу оно скорее содействует победе религиозного сознания даже над самыми дикими умами. Конечно, человек воображает Бога совершенным человеком, а медведь воображал бы его совершенным медведем: но разве Бог перестает быть Богом, являясь медведю в пределах медвежьего понимания?
1 Далее в тексте зачеркнуто: еще.


548
Дневник Б. В. Никольского
Ведь важно другое: важно знать, мог ли бы человек помыслить Бога не человеком при самом совершенном воображении Бога? При несовершенном он воображал его дикарем, скотом, птицею, гадом, чудовищем, растением, камнем; но при самом совершенном? А в этой антропоморфической1240 мыслимости Бога и состоит всякое откровение. Потому высшее откровение — учение о вочеловечившемся Боге, о Боге, постижимом, стало быть, человеку изнутри его самого, из духа и разума: царствие Божье внутрь вас есть. А Бог, постижимый разумом, — троичен; постижимый духом, — един. Дальше этого все равно не пойдете: Бог непостижим человеку вне пределов и помимо природы человеческого постижения. Остается вопрос бытия Божья. Но бытие Божье — постулат природы разума человеческого. Как мы не можем не видеть неба, так мы не можем не признавать Бога, и отрицание Бога — лишь умозаключение, да притом и ошибочное. Почему ошибочное? Потому что закон двойственности причин требует творческого начала, ибо требует первопричины,1 и притом первопричины непознаваемой, так как познание возможно только в причинной связи и, стало быть, первопричина, не имеющая своей причины, непознаваема, так как стоит вне причинной связи. Мы можем сказать: непознаваемого нет. А где ручательство? Таковы законы познания, ибо достоверность познаваемого равна достоверности познающего познания. Прекрасно: непознаваемый Бог является постулатом познающего познания, т. е. его достоверность умозрительно равна достоверности познаваемого эмпирически. Иными словами: достоверность бытия Божья не меньше, чем достоверность бытия мира, и если Бога невозможно удостоверить эмпирически (вопрос о чуде требует особого рассмотрения), то мир невозможно удостоверить умозрительно; а поскольку возможно, постольку достоверности равны. Итак, Бог — постулат разума. Его достоверность равна достоверности бытия человеческого. — «Но человечество исчезнет?» — «Пою Богу моему, дондеже есмь»1241 — «Но тогда это предрассудок». — «В той же мере, как разум и познание. Отрекитесь в себе от человека ради скота и скотского неразумия, — тогда вы не лжете и не смешите меня, отрицая Бога. А иначе ваше нежелание быть скотом и претензия быть человеком — все равно, в отношении ли знания, нравов или внешней культуры — само только предрассудок». — Тут явился и прервал меня Мейендорф, но скоро и ушел. В пятницу читает вступительную лекцию. Я говорю: Мальбруг в поход собрался1242, а университет-то и закроют!
24 	января, четверг. Был в бане, а кроме того за весь день пальцем о палец не ударил вопреки самым лучшим намерениям. Завтра получаю гонорар, — сколько-то выдадут? — И послезавтра — начало университетских занятий, будь они прокляты. А между тем я шутить-то шучу, а дело не шуточное, коли университет закроют: ведь я не что иное, как приват-доцент. Чем прикажете жить? — Я нахожу вообще, что мне надо подтянуться. Долгов у меня и то не в меру много. Вот приняли бы меня в Политехникум, — все бы хорошо стало. Там по 4000 р[ублей] жалованье. При этих условиях я мог бы, вовсе не делая новых долгов на прожитие, уплачивать более 1000 р[ублей] в год старых долгов. «Я бильше11 не хочу». А в 1904 году истекает
25 	лет службы Гольмстена в академии, т. е. мне открываются еще большие выгоды. Но до этого еще 2!/2 года. В нынешнем году истекает вообще 25 лет его государственной
I Далее в тексте зачеркнуто: хотя.
II Так в рукописи.


1902 год
549
службы, но для меня это ни тепло, ни холодно. Нынче же я настойчиво буду проситься в комиссию и по римскому праву, и по гражданскому судопроизводству, что составит не менее 350 рублей, — но в феврале 1903 года. Словом, виды разные, но все в отдалении. А как я лето проживу — вопрос открытый. При условии уплаты Вольфу, как я и намеревался, 300 р[ублей], и неуплаты другим кредиторам ни копейки, я не могу иначе обойтись, как извиваясь ужом, если, притом, гонорар будет поступать в том же количестве, что и в прошлом году. Однако, он может поступать и в большем (весной), и в меньшем (при закрытии университета): вот что в последнем случае? — Вся надежда на Политехникум. А если надежда тщетная, то мне очень плохо. Правоведение — в случае смерти Пахмана? Там есть свой кандидат — Шейн. Говорят, Герке плох — остается мечтать о судопроизводстве, благо и то хлеб; но и тут весьма сомнительно. Без новых источников дохода я погибаю. Но это бы не беда: беда, что мне диссертацию ни за что не кончить.
26 января, суббота. Вчера вечером был у Семеновых, где встретил Грота с женою. Было так себе, — ни весело, ни скучно. Сегодня провел первые практические занятия в университете. Там политика процветает. Старосты ведут свою1 политику, профессора свою, студенты свою и целый мир интриганства явился там, где прежде была только вялость разобщенных людей. Несносно это все и что самое главное — вредно. — Письмо Победоносцева1243 — ни то, ни се. Вопрос открыт по-прежнему.
— 	Мне остается перевести на Суворина хоть часть моих долгов, — на 1500 р[ублей]. Это бы меня вполне устроило на все лето. Но покамест я ни на что не могу решиться. Надо ждать от Ковалевского какого-нибудь отголоска. Если получу «да» — просить у Суворина удобнее; получу «нет» — еще удобнее.
27 января, воскресенье. Последний день отдыха и ничего не деланья. Был Семенов-отец с визитом. А больше ничего не было, кроме жестокой рези в животе от неизвестной причины. — Теперь вся моя жизнь сосредоточилась на ожидании отголоска из Министерства финансов. Если я попаду в Политехникум, то ни с дис- сертациею нет беды, — годом раньше, годом позже, все равно, — ни вообще с жизнью нет печали. Все тогда упрочено и у меня почва под ногами. Только бы устроилось!
30 	января, среда. В понедельник я готовил окончательный оригинал сборника. Вечером были Павлов, Поляков, Гапанович, Семенов Р., Верцелиус, Андреев, Штейн, Рязанов, Ульман. Вчера я держал корректуру до конца. В понедельник были Рындина с дочерью, — выдают ее замуж за нашего академического Басова, — и Ибельманша. Вчера вечером была Ольга. Я читал первую лекцию в университете. Были Орбели и Мулюкин, а на второй час явился и Хрусталев. Там брожение, готовятся беспорядки, никто ничего не понимает. Безотрадное впечатление. Наконец сегодня читал лекции в академии и после долгой подготовки удачно провел свое желание: с осени я получаю 2 годовых часа вместо 4 полугодовых. От Дерюжинского узнал, что касательно Политехнического института вышло разногласие, хотя большинство за Витте: политического отделения спор не касается, но, конечно, затяжка. Политехникум будет в Лесном: далеконько; но ради хорошего жалованья можно. Главное, что это улучшает мои шансы в смысле конкуренции. Кроме случайных провинциалов
11 	у меня соперников-11 не имеется. — После лекции, к обеду, пришел Верховский
1 	Вставлено над строкой.
11-11 Исправлено из: соперников у меня.


550
Дневник Б. В. Никольского
посоветоваться кой о чем насчет экзамена. Удивило меня, как плохо он отвечает: ведь это сравнительно один из самых знающих и серьезных студентов. Как они все не умеют учиться и как их этому искусству никто не учит! — Я очень доволен, что моя политика удалась и что я вопреки мнению Платонова, Бессонова и Гольмстена, устроил себе годовые лекции вместо полугодовых.
1 февраля, пятница. Первый в новом году трудовой день, ибо вчера я читал на 2-м курсе, но на 1-м практических занятий не вел. — Ну, в среду вечером никого не было, а вчера мои мальчики не знали о перемене расписания и у меня было только трое — Гочев, Кусиков и еще кто-то, забыл кто. После лекций был в магазине, где узнал о безнадежном, по-видимому, положении Толстого, ибо явился рассыльный отбирать подписку о невыставлении и вообще о нерекламировании портретов, бюстов его и т. д. Нахожу эту меру весьма разумной и целесообразною. Вечером явился Штейн и сидел, болтая о всяком вздоре, целый вечер. Сегодня читал лекции в академии и одну лекцию в университете: другую провел на вступительной лекции Тиандера. Мне очень понравилось: умно, широко, на серьезной философской подкладке, полно достоинства и серьезности. Плохо только произношение, безграмотен язык и дух неисцелимо инородческий. Дома спал до ужина. Катя привезла известие, что Полевой умер, а Крылова хватил паралич. Как смерть-то свирепствует! Невольно думаешь о себе: умри Суворин или даже только С. Н. ранее, чем я прочно устроился на службе, хотя бы н[а]пр[имер] в Политехнике, мне бы очень туго пришлось.
— 	В университете вновь затишье, но, конечно, это все непрочно. Ждут безобразий. И я жду.
2 февраля, суббота. Несколько дней тому назад супруга заразила меня насморком, из которого сегодня разыгрывается уже настоящая инфлуэнца. Вялость, усталость, бессилие. С горя читаю Плавта и утешаюсь. Сколько смеха! Не иссякающий родник. Комизм интриги, комизм положений, комизм намеков, комизм острот, — изо всякой мелочи глядит на вас что-нибудь смешное. Воображаю, до чего все это забавно на сцене. Вот тема художнику: смеющийся Рим. — А у меня неожиданная неудача: только что все устроил в академии — трах, Яроцкий путает; а без него я никак не могу.
3 февраля, воскресенье. Ашенькины именины, которую вспомнила только тетушка: все прочие забыли. По случаю именин кухарки жена попросила накормить ее у Лейнера. Затем я спал. — Великий князь выпустил новое издание стихотворений1244 и окончание Гамлета1245, а мне ничего не прислал. Явно, что злится за мою статью. Какой он глупый и мелочный. Да, авторское тщеславие не шутка. Но с другой стороны не мог же я написать неправду. Я, конечно, мог вовсе ничего не написать; это было бы всего «практичнее»; никто ведь не гнал меня делать такой экзамен человеку: что, мол, как ты, — вправду великодушный и возвышенный человек, или только усвоил себе технику великодушия? Мой опыт богаче, — больше меня уже не собьете с толку и не подкупите; но зато я лишил себя могущественной заручки. Что было бы лучше, меньше опыта и больше покровительства или наоборот? Я думаю, что первое лучше, хотя второе много выгоднее. Чему же научил меня мой опыт? А тому, что формальный успех не нужен в веках, но необходим в жизни. А дня этого успеха надо всем пользоваться, но опираться только на себя самого.
6 	февраля, среда. В понедельник небольшой аудитории прочел лекцию по семейному праву. Сходки шли все время и было ясно, что гладко дело не сойдет. 4-го же была получена бумага, позволявшая отменить акт (по просьбе совета). Я резко


1902 год
551
говорил против этой постыдной меры, но конечно сочувствия не встретил. Слишком у нас благоразумия много, когда оно выгодно. Между прочим, я говорил, что каждый должен исполнять свой долг до конца, не только под опасностью препятствий, оскорблений и надругательств, но даже под опасностью жизни, коли бы на то пошло. Не запомню такого единодушного и искреннего взрыва смеха, каким были покрыты эти слова. Нольде, Тимофеев, Георгиевский, Яроцкий, Булич, Грибовский, Э. Гримм, Бодуэн-де-Куртене, — так и расхохотались. И не думайте, чтобы смеялись над какою-нибудь неловкостью или наивностью фразы, вообще, над чем-нибудь формально смешным или забавным: нет, всем показалась смешною самая сущность мысли, — рисковать жизнью (возможности такого риска никто не отрицает, — напротив, едва ли не один я сомневаюсь в ее допустимости) ради соблюдения профессорских обязанностей. Для них это так же дико, как не закрывать лавочку с опасностью жизни. Один только Тиандер, хоть и улыбнулся, но именно поняв мои слова просто как идеалистическую наивность, так что улыбнулся с сострадательным уважением. Вечером набрались студенты. Были Хрусталев, Павлов, Нидермиллер, Поляков, Кондратьев, Кайгородов, Берцелиус, Богров, Штейн, Кусиков, Рязанов, Семеновы оба, Макаров и из художников Богословский с несколькими рисунками к нашему сборнику. Рисунки есть прелестные, так что сборник, по всему, получится прелестный. Вечер был для гостей очень оживленный, для меня — скучный, ибо конечно шла речь о волнениях. Вчера я читал лекцию 3-му курсу, т. е. Орбели, Мулюкину и В. Беху. Происходила сходка. Партия порядка на нее не пошла. 1063 голоса против 5 при
26 	воздержавшихся от голосования высказались против организации. В точности не знаю резолюции; предложил ее Толстой. По словам Семенова всех благонамеренных старост закрутили и увлекли, кроме человек 5-6. После резолюции прения продолжались. Всем было ясно, что кончат каким-нибудь отчаянным решением. Я должен был побывать у Краснопольской. Ехал 1 ч[ас] 40 мин[ут] туда и кажется столько же обратно. По дороге со скуки впервые прочел «Айвенго»1246 (почти весь роман; кончил вечером). Там была Ольга. Ну, второй раз на тот свет не собираюсь. Сегодня утром получил извещение о закрытии университета. Прочел лекцию в академии, остригся и бездействовал весь день, очень горячо поспорив с Бессоновым. Я против Ванновского, а он, по новой моде, все сваливает, что теперь происходит, на прошлое царствование. Ну, черт с ним. Вечером были Ольга и Евреинов. Очень скучно. Внезапным вакационным временем собираюсь воспользоваться прежде всего для сборника, надоевшего мне хуже горькой редьки, а также для составления академического курса по вещному праву, насколько возможно.
7 февраля, четверг. Пешком сходил поздравить мать, где была Евгения со всеми детьми. Там обсуждала мать со мною бедственное положение тети Саши. Плохо несчастной старухе, но помочь ей нечем. Я сам запутался в глупых расходах на книги, мне самому до зарезу нужно денег, я сам с сердечным замиранием ожидаю место в Политехнике, — откуда же мне взять 800 р[ублей] на выкуп ее билетов или 100 р[ублей] на пособие для уплаты ее долга? Мне обидно, что я бессилен, но примириться с этим должен. Ужасна бедность в старости, особенно же если она следствие разорения. — Ну, завтра хочу в бане быть и к понедельнику заботиться
о 	сборнике, а там и о «Смеси». Пора кончать всю эту канитель.
8 февраля, пятница. Утром читал в академии об общей собственности; к обеду пришли Орбели и Игорь. Сидели до 5 (почти). Оба расстроены, оба нервны, оба грустны, оба по разным причинам. Одного удручает закрытие университета и возможность


552
Дневник Б. В. Никольского
остаться на 2-й год; другого удручает близость экзаменов, двойка на репетиции из начертательной геометрии и невозможность остаться на 2-й год. Обоих старался воодушевить, утешить и поддержать, каждого по его характеру. Орбели повествовал
о 	сходке. После отказа от организации часть разошлась, осталось около 800 человек и большинством 600 с лишком решила забастовку с обструкциею. Горный институт также закрыт. Волнуются везде. Словом, как я сказал 7-го1 апреля, так и выходит. Взгляните в мой дневник: «Мои студенты за себя постоят и не успокоятся, пока их не уймут»1247 Так и вышло. Тогда же я, при всеобщем негодовании, говорил, что Боголепов выключил 28 человек, а Ванновский доведет до того, что и 2800 человек будет мало исключить. На меня злились, надо мною смеялись, надо мною зубоскалили, — а кто вышел прав? Теперь я еще прибавлю: теперь и 2800 мало, а закрытие университета — окончательно безумная мера. Теперь положение начинает становиться серьезным, ибо Ванновский делает одну вопиющую бессмыслицу за другою. Что будет дальше? Тщетно гадать. Все нелепо.
9 февраля, суббота. Сегодня весь день писал вступление в свой академический курс вещного права и учение об общей собственности. Закрытием университета я хочу воспользоваться для пополнения моего плохо составленного и притом с пропусками очерка. Теперь как раз время: общая собственность, общинное землевладение и права на чужую вещь у меня до сих пор излагались исключительно по Пахману1248, а способы приобретения собственности и ее защита — как Бог на душу пошлет. — Оттепель и ветер; но я прогулялся к Берину, как называют Беррена (Berrin)1249 посыльные. — Завтра и в понедельник читаю стихотворения; во вторник закончу общую собственность, в среду готовлю «Смесь», в четверг вероятно пишу продолжение курса, в пятницу и субботу кончаю «Смесь», в воскресенье и понедельник стараюсь кончить чтение стихов и вообще покончить проклятый сборник. Пора.
10 февраля, воскресенье. Сегодня спал почти весь день и проснулся от сильной колоти в сердце. Надо посоветоваться с великим шарлатаном — т. е. Шершевским, потому что мне эти боли совсем не нравятся. До сих пор у меня сердце было вполне исправно, — вдруг такая гадость. Не от купанья ли? Стихов так и не коснулся, — разве вот сейчас что-нибудь сделаю. — И сделал, даже больше, чем надеялся, разом одолев двух поэтов третичной эпохи, — Шульца и Репинского и отобрав кое-что из убогого полудекадента Блока. Теперь Ливчак, Ульман и Кондратьев, а может быть и Маршнер, будут покончены завтра. Это большое счастье. Главный идиот — Кондратьев; большая пытка — Богров; с остальными легче сладить.
12 	февраля, вторник. Вчера вдруг открыл нового поэта — Кондратьева. Этот пискливый идиот оказывается даровитейшим поэтом! Счастливое открытие. Уж его ли стихи? — Вечером было много народу: Кусиков, Мичурин, Орбели, Карабегов, Ульман, Семеновы, Нидермиллер, Павлов, Богров, Блок, Гапанович, Поляков. Блок мешал мне слушать разговоры, а потом другие отвлекали меня. Рассказывали
о 	буйстве в Народном доме и проч. Под конец я читал «Соборян»1250 вслух. Узнал, что Верцелиус арестован после обыска. Сегодня зашел к его родителям. Мать была дома. Очень спокойна. — Оттуда на Ждановку. Новоселовых трое, Оттилия с belle fille11, Савич (Mwe). Был недолго. Сердце все неладно. На этих же днях
I Исправлено из: 8-го.
II Красивой дочерью (фр.).


1902 год
553
иду к Шершевскому. — У Симеониевского моста встретил Шеншина и учил его торговать неизданными стихами Лермонтова, которые он открыл в старом фамильном альбоме.1251
13 февраля, среда. Читал лекции в академии. Обедали у нас Богословский и Ольга. Богословский принес показать пять своих босяков. По-моему недурно. Затем я исправлял стихотворения Кондратьева. Вечером был Ювачев. Теперь у меня болит голова. По-видимому и я заразился инфлуэнцой: она и у жены, и у детей уже несколько дней. — Завтра надо кроить «Смесь».
14 февраля, четверг. Весь день шлифовал стихи Кондратьева, только прогулялся в магазин «Нового времени». Вечером был Кондратьев. Он не глуп, как мне казалось, а только ужасно еще неразвит; а дарование огромное. Завтра лекция в академии и потом поскорее «Смесь». Сердце у меня совсем не в порядке, так что я завтра или в ту пятницу еду к Шершевскому. К несчастью горло у меня простужено.
15 февраля, пятница. Читал в академии об общинном землевладении (впервые, так как до сих пор этот отдел я пропускал), а днем до ужина спал. Я сердце берегу. Теперь нет ни болей, ни усиленного биения, но неловкость и покалывания продолжаются. Сегодня не собрался к Шершевскому. — Завтра надо «Смесь» кроить. Эта «Смесь» мне жить мешает: ежемесячно несколько дней занято ей и перебит весь ход моих занятий. Нечто вроде регул у баб. Господи, когда-то я развяжусь со всеми этими обузами! Только бы мне попасть в Политехнику! Я думаю тогда немедленно прекратить чтение догмы и оставить один час — т. е. одну группу, 2 часа — практических занятий по римскому праву и семейное право, что вместе с академиею составит 6 часов в неделю. Это будет справедливый отдых. А затем я через год объявлю конкурентный с Дювернуа курс гражданского права. Конечно, переходный год будет несколько тяжел; но лишь бы устроиться в Политехнике. Я не имею права так работать, как работал нынче и надрывать себе зря здоровье. Публичных курсов не должно быть. А кроме того я думаю сделать утренний совещательный час вместо вечернего: по воскресеньям от 10 до 12 утра. Вечернее утомление — самое вредное утомление в мире. Мне все равно придется для Политехники (если придется) сильно готовиться. Современное право все-таки требует более подготовки, чем у меня есть.
17 	февраля, воскресенье. Вчера кроил «Смесь», сегодня докроил, наклеил и отправил. Вчера вечером был Блок, — симпатичный, но сбившийся с толку юноша. Декадентствует совершенно зря. Протрезвлял его с той энергией и успехом, какие мне свойственны в подобных случаях. Убедить, конечно, нельзя, я сам это знаю: убедите сифилитика, чтоб он выздоровел! Но можно убедить лечиться. Нечто в этом роде мною достигнуто. Хотя скучно все это в итоге, — Боже мой, до чего скучно! Тратишь силы, уменье, время, — и для чего? Ради вразумления глупеньких мальчишек, из которых либо ничего не выйдет, либо очень мало... Невидимый труд, самоотдача на пожирание. Самопожертвование конечно подвиг, но и несправедливость: кто жертвует собою, всегда не заслуживает быть жертвою своего порыва. Вернее: гибель жертвы самопожертвования всегда слишком дорогая цена за цель самопожертвования. — Сегодня Верцелиус — благодарить за участие. Слишком он шумен, а хороший и симпатичный мальчик. — Завтра читаю в часы Гольмстена и может быть подготовлю кого-нибудь из поэтов.
19 	февраля, вторник. Вчера кончил общину, начал права на чужую вещь. Вечером много народу: Гальперн-младший, офицеры Бориславский и Макаревский, студенты Павлов, Кондратьев, Поляков, Верцелиус, Хрусталев, Андреев, Верховской, Орбели,


554
Дневник Б. В. Никольского
еще один, давно его знаю, но не по фамилии, сутуловатый верзила, вроде Бреверн фамилия, Андреев. Сегодня чудный день: каплет, но свежо. Я прогулялся в книжный магазин и к букинисту Семенову на Симеоновскую1252, где раньше наметил себе Пирогова1253 и Безобразова о Пселле1254. Вечером читал Качаровского об общине1255 Я думаю, что община незаменима для экстенсивного хозяйства, но не пригодна для интенсивного. В России становится тесно не мужику, но общине. Переселения и промышленность держатся общиной. Уничтожьте общину — конец фабрике. Но — не рано ли? Я полагаю, что рано. Страхование от неурожая становится необходимостью. На страховую почву должно быть поставлено продовольственное дело. А интенсивная культура при общине конечно невозможна. Спрашивается, не пора ли перейти к ней в западной России (т. н. европейской)? Тут я недоумеваю. Неурожай совмещает в себе стихийность с карою за леность и небрежение. Может ли интенсивность культуры спасти от неурожая? — Далее, мне думается, что именно общиной и держится наше промышленное, т. е. крупное, землевладение. Сперва было жировое — дворянское. Потом стало обжорное — кулаческое: ликвидация дворянских жировых отложений. Теперь началось промышленное. Здорово ли государству промышленное землевладение, живущее лишь общинною нищетою? Сомневаюсь. Пусть пропадает крупное, лишь бы жирело мелкое. Но трудные все это вопросы. С ними лишь годами возможно разделаться.
20 февраля, среда. Сегодня только ходил за жалованьем в университет и в академию. В газетах прочел известие, что деканом в Политехнику назначают Посникова. Если так, то мне мало шансов попасть, ибо вероятно туда запросится Муромцев, а его мне разумеется предпочтут, и не только по формальным основаниям, но и по солидарности. Ковалевский, судя по назначениям, собирает туда как можно больше политических сифилитиков. При этих условиях мое положение выйдет очень трудным, если я туда попаду. Ну, да все-таки падать духом не стоит. По всему видно, что рекомендации Победоносцева то же, что рекомендации Делянова. Вся моя сила — во мне самом. Конечно, приятно, если сам себе всем обязан; но когда так мало можешь себе помочь, как я при теперешней смуте, то право не знаешь, радоваться ли тому, что, ничего не имея, никому кроме себя этим не обязан.
21 февраля, четверг. Анна все хворает и сегодня целую ночь ревела, никому спать не давала, так что мы все как зимние мухи. Был Игорь. По всему видно, что его или вышибают или уже вышибли из института, так что его образование кончено. Жалкий, погибающий человек. Покамест он еще держится кое-как, но еще лет через пять останется ли после него хоть что-нибудь? Я думаю, что он скоро начнет пить и совершенно пропадет. — Вчера Яроцкий ругал Саломона, хотя высказывал, что у того есть шанс: Петра Ольденбургского могут назначить на место Протасова и тогда Саломона дадут ему в помощники. Кауфман сбирался слопать Саломона, да кажется рискует подавиться. Впрочем, посмотрим. В лицее и то скандал за скандалом. Теперь какая-то новая грязная история: пять мальчишек ездили к какой-то веселой старушке, любительнице мальчишек, у ней ели, пили, получали на извозчиков, словом, вели практические занятия по мелкому альфонсизму1256 Старушку теперь выслали из города, но милых детей пожалели и кажется трех исключили, одного оправдали, двух исключили на срок. Странное это пошло «исключение».
22 февраля, пятница. Весь день была мать, а до нее — Ольга. С матерью говорил об Игоре и писал прошения для тетки Золотаревой. Тяжелые все впечатления.
— 	В понедельник или во вторник рискну побывать у Ковалевского. Попытка не пытка.


1902 год
555
Неудача — тем лучше: по крайней мере все ясно. Хуже неясности я не знаю бедствия. Конечно, выяснившаяся неудача не доставляет никакого удовольствия, но я не могу долее томиться в неизвестности. Вчера даже стихи начал, но не вышло. Я хотел сказать, что внезапный досуг застиг меня в открытом море жизни, как нежданное безветрие. В открытом море: покинутого берега не видно и не разглядеть — и он и не вспоминается — и его и не жаль; обетованного берега еще не увидать — и о нем и не мечтается — и нет нетерпения. Даль неизвестности вся призрачна, да я в открытом море, где нечего увидать. И вот я равнодушно пользуюсь нежданным досугом, потому что предвижу впереди и неудачи, и бури; я не сбираюсь назад, ибо так далеко ушел, что назад не ближе чем вперед; я не рад отдыху, ибо знаю, что он недолог и случаен; но и не сетую на него, потому что утомлен; нет нетерпения, потому что я далек ото всего. Кругом — прозрачное затишье неизвестности, наверху — солнце, и я, как солнце одинокий в море жизни, даю волю душевному затишью среди случайного безветрия. — Мысль очень недурная, но в затишье лень выражать внутреннюю гармонию своего настроения.
23 февраля, суббота. Побывал в университете. Об открытии ничего еще не решено. Никого не видал, кроме писцов. Пешком до Садовой и в конке домой. Попутчиком пришелся дурак Мацулевич. Рассказывал глупости, но ясно, что и после открытия нет шансов на прекращение буйства. Впрочем, мне это было ясно и раньше. — Засим день прошел праздно. У меня насморк почти кончился, зато в бронхах запершило. Благодаря беспорядкам полугодие вышло не утомительное. Не думаю, чтобы преподавание затянулось у нас на лето: начали мы в конце сентября, кончили 10-го декабря, возобновили в конце января, прекратили 5-го февраля. Ни о каком окончании курса при этих условиях не может быть и речи; хоть читай до августа. — Хотел сегодня кончать сборник, но ничего не выходит. Завтра и в понедельник во всяком случае кончаю.
24 февраля, воскресенье. Кончил чтение всех поэтов, хотя покамест только вчерне, т. е. наметил пригодные пьесы, наметил совсем непригодные и кое-что вчерне обработал. Мне как-то даже не верится, что конец всей этой пытке. Да оно, разумеется, и не совсем конец, но все-таки хоть в каком-нибудь отношении конец; а притом в самом томительном. Теперь уж остается только техническая скука. — В общем сборник дает трех поэтов: Кондратьева, Полякова, Семенова. Затем идут второй сорт, но все-таки с известною надеждою на будущее: Варшавский, Верцелиус, Кобецкий, Маршнер, Хрусталев. Третий сорт: не безнадежные, хотя шансов немного: Богров, Исполатов, Малиновский, Тиктин, Штейн. Четвертый сорт — луч надежды, но один и бледный: Ульман и Черкасов. Затем идут отрицательные величины: -1: Блок (декадент), Кривошапка, Нидермиллер, Семенов Р., Фридберг (дек[адент]У. -2: Кайгородов, Катц, Кульнев, Лебедев, Шнейдер. -3: Ливчак, Мейер, Репинский, Серафимов, Френкель, -со: Анненский, Зегаль, Карсавин, Макаров, Павлов, Скордели, Смирнов, Тарасов, Шульц. Конечно, и в последнем сорте можно различить группы, но не стоит. Самые убогие — Скордели, Шульц, Тарасов; лучше — Смирнов, Павлов, Макаров, Карсавин11; лучше их, но зато квинт-эссенция пошлости — Анненский и Зегаль. — Из отрицательных еще может покаяться Блок. Из трех поэтов наименее
I Вписано над строкой.
II Фамилия вписана над закрашенной: Зегаль.


556
Дневник Б. В. Никольского
развит Кондратьев, но талант его самый сильный и свежий. Но дитя природы и во всяком случае не умен. Напротив — Поляков: талант менее цельный, более поверхностный, неискренний, но яркий и художественный. Умен, но ум праздный. Ум есть, а души нет. Наконец Семенов по таланту уступает обоим, но он умнее Кондратьева и глубже Полякова. В нем есть живой дух. В общем первоклассного дарования пока я не вижу ни в одном; но решительный приговор был бы преждевременным. Поляков и Семенов растут не по дням, а по часам; Кондратьева я не наблюдал. — Вкус у них у всех удивительно слаб. Всех больше вкуса у Полякова; непосредственной силы всех больше у Кондратьева; всех больше обещает Семенов.
26 февраля, вторник. Вчера днем ничего не делал. Вечером были Гальперн, Павлов, братья Семеновы, Богров, Поляков, Нидермиллер, Полозов, Макаров, Кондратьев, Орбели, Катц,1 Малиновский и Мейендорф. Последний очень стеснялся вначале, что было презабавно. У меня заболела голова, так что я вторую половину вечера пластом провалялся, бросив гостей. Говорили, что сегодня будут разливать сернистый углерод. И точно, с утра этим занялись. В трех аудиториях гадили Георгиевскому, гадили Дювернуа и раньше всех кому-то из естественников. На Дювернуа закончили. Негодование всеобщее; но я ничему не удивляюсь. Беспорядки умерли; теперь уж от них только воняет, так как идиот Ванновский плодит беспорядки своею бессмысленною политикою. Если он не уймется и не подохнет, то из этой вони может выйти нечто омерзительное. Хотя утешительно то раздражение, которое растет отовсюду против буйствующих негодяев. Но это раздражение бесплодно. В общем все по-прежнему скверно, а изгнивание нигилизма идет все далее. Даже студенты начинают смотреть на него как на локализованную болячку, которую только прижечь — и ладно будет. Но этот результат созрел сам собою, невзирая на бессмысленные меры последнего времени. Наш политический сифилис выгнивает окончательно. Теперь только парша по телу, да чесотка; но и с теми возиться недолго. Беспорядки умерли еще при Боголепове. — На первой лекции было человек
7-8; на второй — один Орбели. Мы с ним читали его перевод Бера, «Anerkennung als Veфflichtlшgsgrund»1257 Очень тщательная и серьезная работа. Даже удивительно, как он вник и продумал каждую мелочь. Это будет прекрасный перевод. — Умер Доможиров. Ужасны эти смерти и то царство ничтожеств, которое наступает вокруг. Поистине золоторотцы становятся душой общества (без кавычек). Воняет, воняет, и душа болит по Геркулесу в этих авгиевых конюшнях1258 Все умное умолкает, ибо говорить — омерзительно в этой беспредельной степи ослиных ушей. Конечно, Доможиров — ноль; но он лишняя смерть; а в наш век ослиные уши всякий лоб человеческий перерастают: «Стремится слово, как стихия...» и т. д. «Вот почему я молчу». «О грозы вещие, скорее!»1259 — Ну, asses de poesie comme 9a11.
27 февраля, среда. Читал лекции в академии. Министр объявил, что намерен нас посетить. Это не к добру: история с Опацким несомненно тут повлияла. Мне-то, конечно, все равно: моя репутация слишком прочна в смысле благонамеренности, чтобы возбудить чье-либо неодобрение. Ну, да, наконец неизвестно еще, приедет ли во время моей лекции. — Завтра и послезавтра — страдные дни. — Я думаю, что история с Опацким отзовется так или иначе на Ивановском или Гессене или на
I Вставлено над строкой.
II Довольно поэзии (фр.).


1902 год
557
обоих. По-моему — поделом. Это либеральничающие Молчалины1260 и хотя ничтожны оба, но в пределе своего ничтожества — вредны. — Днем был на панихиде по Доможирове. — Потом у меня был Бер от Толстой, — условиться касательно моей лекции.
28 	февраля, четверг. Смута, суета и путаница. Вчера вечером никого, к счастью, не было; сегодня умер Герке; в университете продолжается разливание всяких вонючих гадостей; у меня четыре лекции сегодня и столько же завтра; словом, куда ни обернись — беда. Умер Герке: надо хлопотать. Мне навернулась такая комбинация: буду просить Дерюжинского, чтобы он хоть на этот год согласился искать практику судопроизводства: за его спиной и с его сотрудничеством мне легче добиться. Затем сообщаю Покровскому о своем желании и прошу Пахмана и Слу- чевского о поддержке. Может выгореть? А через полгода пускай Дерюжинский отказывается, уступая мне кафедру: мы и сольем обе в одну. Но это все будет завтра. Неужели и тут неудача? — В университете с 11 часов начали гадить: у Ивановского и Адамовича. В 12 я уехал домой обедать, вернулся к часу. В это время гадили и плюходействовали у Сергеевича, Жилиленки и Ивановского. Я должен был читать в VII аудитории, но там не было ни одного студента. Я прошел по коридору до библиотеки, но своих никого не встретил. Вся толпа валила к Жижиленке. Человек 200-250 наполнили XI аудиторию и столько же столпилось в коридоре. Сторонники порядка, с Репинским-атлетом во главе, стали у дверей и никого не впускали. Лекция прошла благополучно. Я простоял у библиотеки весь час, глядя на толпу и слушая ее пререкания, да разговаривал с Верховским. Жижиленку выпустили с овациями, хотя были свистки, но их он слышать не мог. Ивановский тем временем благополучно читал в которой-то восточной аудитории.1 В то же время шайка человек в 15 гадила у 2 Введенских, А. И. и Н. Е., хотя у обоих минут за 8 — за 2 до звонка. От 2-3 читали я, Холодняк и Распопов, но гадилыцики уже ушли и нам не мешали. Мне пришлось читать в XIII (химическая наверху). Набралась тьма народу, много знакомых, но моих — очень мало: Фрей, Двужильный, Дымский, Ракинт, Меньшиков, — кажется еще 2-3. А то все больше поэты: Семенов Л., Катц, Варшавский, — много и других; всего человек 50. Гадить не приходили. Все удивляются, и я сам, что ко мне не ходят. Как хотите, а это свидетельство о крайней глупости их. Они, очевидно, гадят не по профессорам и даже не по числу слушателей, а по аудиториям: большие аудитории, особенно с 2 входами: вот их театр операций.
— 	Сегодня хоронили Доможирова, но я не мог не быть на лекции при нынешних обстоятельствах. — Как бы то ни было, день закончился торжеством порядка. Один Сергеевич не читал лекции, — вероятно, боялся за свое сердце; прочие все читали, а если была возможность, то и кончали лекции. Происходившие драки прискорбны, я не спорю; но не все же пассивный отпор негодяям. — Гольмстен противен до последних пределов возможного. Какая он, однако, подлая гадина! Сравнительно с ним даже Петражицкий немногим хуже. — Посмотрим, что завтра будет. Весь университет насквозь провонял, так что вечером, теперь, голова побаливает и запах костяного масла мерещится не переставая, — даром что я дважды проделал путь в университет и обратно. — Завтра на моей лекции может побывать в академии Куро- паткин. Ну, что же, милости просим. Вообще же завтра мудреный день. Я и сегодня
1 Далее в тексте зачеркнуто: На второй час мне.


558
Дневник Б. В. Никольского
устал до смерти, особенно при невольном волнении. — Какие глупые мальчишки! Ведь они меня должны бы душить, — а они ко мне и не заглядывают. И Введенскому А. И. погадили только так, слегка. А я думаю, что вражда-то негодяев на нас двух, по разным причинам, сосредоточена по преимуществу. Меня сегодня студенты спрашивают: «Неужели у Вас не были?» Я смеюсь: «Представьте себе, — говорю, — не догадались!» — Ну, ладно: возвращаюсь к своим делам. В Правоведении у меня немного шансов; но я все-таки думаю рискнуть. Я сам понимаю, что всякий бы на моем месте после всех этих неудач (с Боголеповым, с поручением читать семейное право, с практическими] зан[ятиями] вместо Цитовича, с неудачным, как кажется, содействием Победоносцева, с затеями нынешней осени) руки бы опустил или просто бы ждал своей судьбы; но я не таков. Бьюсь до конца, а уж там — будь, что будет. В Правоведении так мало шансов, как нигде; но неудача так неудача, а попытка не пытка. Вдруг удастся и Правоведение, и Политехника? Тогда мигом догму прочь, четверговые практические занятия прочь, академический курс уже разбит на два полугодия, — лафа: сохранится семейное право в понедельник и практические] зан[ятия] в субботу или в четверг, смотря по удобству. Если же удастся только Правоведение, то бросать ничего нельзя. Но оно мне даст прочную опору — штатную профессуру, — то, что мне всего нужнее.
1 марта, пятница. Лекции в академии. Министр был вчера и по слухам остался весьма доволен. Затем лекции в университете. Там гадят, но хотя злоба сильней, однако успех слабее ввиду отпора. Под конец партия порядка за шиворот вытащила всех 26 негодяев в шинельную, отняла почти у всех билеты, дала им одеться и вышвырнула их всех на улицу. Оно хорошо, но беда, если со злости негодяи пойдут на какие-нибудь крайние меры. Вообще, плоды сердечного попечения налицо1261 Заварена смердящая каша, в которой нелегко будет распутаться. — Великолепен Мейендорф, явившийся на лекцию с огромною бутылью озоногена1262, из которой и поливал разбитые склянки, когда ему нагадили. Хохоту было чуть не до слез в лектории. — Потом пообедал у Лейнера, зашел в магазин, оттуда (все пешком) в Правоведение. Покровский болен и лежит на диване; но принял. Он относится, по-видимому, весьма симпатично и готов поддержать. Посоветовал побывать у Пахмана. Я к Пахману. Спит до 6 ч[асов]. Я посидел у Шубинских и к нему. Принял и сказал, что ничего против меня не имеет и охотно поддержит, если вопрос будет возбужден. Ругали подлеца Гольмстена. Какая, действительно, сволочь! Стоило его поддерживать, нечего сказать! Хотя, признаться, пока он не был ректором, его дрянные черты были вовсе незаметны; а на кафедре он был даже очень симпатичен. Теперь-то я его насквозь понимаю. — Общее впечатление мое таково, что у меня много шансов попасть в Правоведение, — больше, чем в Политехнику. Дай Бог, дай Бог. Давно пора. — Если бы за меня оказались Пахман и Покровский, то весьма вероятно, что к ним присоединится Певцов; но Таганцев и Мартенс величины сомнительные. Покровский мне тонко намекнул, чтобы я не упускал из виду гражданского права в случае смерти Пахмана. Это я и без него знаю.
2 марта, суббота. Поколоченные вчера, безобразники сегодня больше не гадили, хотя вновь непостижимыми путями проникли в университет в количестве 22 человек. День прошел спокойно. Студенты очень довольны, хотя не знают, чего ждать. Притихли негодяи перед завтрашним затеваемым скандалом? Просто отдыхают, чтобы в понедельник возобновить безобразия? Все неясно. Все ждут, хотя лица проясняются. — О практических занятиях не может быть и речи: в четверг и сегодня я только


1902 год
559
разбирал сам заданные мною казусы. Что я буду в четверг делать — решительно не понимаю. — Зайдя в Правоведение вчера, я, уходя к Пахману, как ни искал моей трости, не мог найти; зашел за ней от Пахмана. Жена усмотрела в этой странной пропаже (трость, оказалось, висела на вешалке, но ни я, ни солдат не видали ее, хоть искали несколько минут в крохотной комнате, где нет ничего, кроме трех дверей, яс[е]невого дивана и вешалки) доброе знамение. Ах, я готов и знамениям верить, только бы получить прочное место и денег. — В общем за эти два дня устал — невероятно. Да: я убедился, что мое сердце кисло от соматоза1263 и теперь прекратил приемы. Сердцу, правда, лучше, но зато усталость влияет сильней. Я совсем чувствую себя разбитым.
3 	марта, воскресенье. Покроил «Смесь», подумал о процессе и его системе (старые мысли), написал Гурилевой, окончательно приготовил текст сборника, так что во вторник его отсылаю, — вот и все. Отдыхал. Жена слышала где-то, что готовились, но не состоялись на Невском беспорядки благодаря умелым действиям полиции. Посмотрим, что завтра будет в университете. — Еще я думал об Орбели. Ему было бы всего целесообразнее заняться процессом. Если Дювернуа подохнет, то все равно; если же Гольмстен уйдет, то я буду конкурировать с Дювернуа, а Орбели пусть читает процесс. Но кроме того, у меня все шансы занять место Пахмана, — и я могу уступить процесс Орбели. Наконец в академии Дерюжин- ский не вечен. Напротив, гражданского права кафедры ему нигде не получить. Правда, он пока и не собирается быть ученым; но жаль было бы отвлечь от науки для практики такой ученый характер. Я с ним хочу поговорить. Притом, кафедра его скорей и лучше всего может обеспечить. Я пока обдумываю жизненные пути трех моих мальчиков, — Верховского, Мулюкина и Орбели. Мулюкина мы устроим на стипендию по римскому праву через Гримма или Ефимова; Верховского я не могу оставить при университете, но зато не оставлю в жизни поддержкой; а вот Орбели пускай хорошенько займется процессом. В крайнем случае может быть его Гольмстен по моей просьбе оставит при университете.
6 	марта, среда. В понедельник были Верцелиус, Семенов Л., Поляков, Тиктин, Макаров, Штейн, Орбели, Павлов, Хрусталев, Рязанов, Гальперн, Мулюкин, Верховский, Катц, Черкасов, а кроме того Мейендорф и Богословский. Вечер был удивительно удачный, интересный, симпатичный, веселый и разнообразный. Образовались кружки, где шла речь самостоятельно. Мейендорф с Берцелиусом, Семеновым и Штейном вели беседу о беспорядках, Поляков, Хрусталев и другие о литературе, я с Верховским, Орбели, Мулюкиным и Гальперном на юридические темы. Но кроме того собирались и еще группы. Сообщили мне, что обструкция воспела партию порядка стихами, где упомянут и я: «Мы Никольского Бориса Шефом изберем». Новое доказательство, что среди профессоров я один представитель партии порядка. Но погодите, погодите, — я чувствую, что уж не долго буду один и не долго буду в тени. — Лекция прошла интересно, хотя водянисто. — Во вторник читал неважно. Моя голова утомлена и плохо варит под конец года, несмотря на 3-хнедельный перерыв. — Сегодня читал в академии. На первую лекцию пришел генерал: очень развилось опаздывание на лекции, так надо было показать, что начальство бодрствует.
— 	За это время было несколько событий. Обнаружена измена полковника Гримма1264 Куропаткин ликует в душе и посылает судить его Лузанова — заклятого врага Пузыревского. Слава Богу, что немец: авось наше начальство смекнет, что в Западном крае немцы столь же мало надежны, как и поляки. — Были ультиматумы


560
Дневник Б. В. Никольского
от Америки и кажется даже от Китая. Наши друзья видимо из кожи вон лезут, чтобы создать нам фонтанель1265 на востоке. Неприятно, но это — урожай 19-го века. Мы отсрочивали борьбу с западом до тех пор, пока не осложнили ее до бесконечности. Наше положение становится опасно. Когда бы не громадность территории, нам давно был бы капут. Но при нашей территории мы достаточно упруги, чтобы не погибнуть. Однако, события крайне усложнились. — Саломон очень болен: нервный удар, хотя слабый. Кауфман одолел. Ну, да мне теперь это все равно. — В университете пока все спокойно, но иезуитская политика министерства — очень опасная игра. С нею нетрудно довести дело до ран, увечья и убийства во время драки. Взваливать на студентов обязанности, с которыми сами не умеете справиться, — подло. — Вообще бездарность царствования становится постепенно все ощутительнее. На каждом честном гражданине бремя долга утроилось, опасности утроились и силы втрое уменьшились. И хорошо, коли все это только втрое, а не больше. Будемте же тверже, чем когда-либо, и давайте работать энергичнее, чем когда-либо. Аминь.
7 марта, четверг. Очень плохо читал второму курсу, хотя чрезвычайно угодил слушателям. Я Бог знает что им читаю. Несомненно, мои лекции развивают; но научно они ниже всякой критики. Я не в состоянии читать под конец года без конспектов; а между тем конспектов у меня нет, а готовиться к каждой лекции — никаких сил не хватит. — Съездил домой пообедать и пошел на практические занятия. Ничего из них не выходит. Беспорядки мне совершенно сбили аудиторию с настроения; вновь разжечь ее во мне нет более сил; притом экзамены на носу, многие студенты начинают подзубривать и меньше ходить на лекции. Сегодня я положительно не знал, что мне делать. С горя объяснял им, что в особенности важно к экзамену у Ефимова, и заодно заговорил с ними о доисторическом человечестве, в особенности о книге Модестова1266. Заинтересовал их чрезвычайно, — но это был просто разговор на научные темы (вовсе не юридические), а не практические занятия. Сами студенты утомлены беспорядками и не в силах сосредоточиваться. Вообще, похмелье. — В лектории начинается бесшабашное вранье о полиции. Прелестнее всего, что особенно распинается Жижиленко. Какая это, между прочим, убогая сволочь! Наказал же Бог наш университет подобным ничтожеством! — Затем был в магазине и в Садовой конке домой. — Сегодня туманное, хотя и твердое, правительственное сообщение об англо-японском союзе1267 и другое — о закрытии Киевского Политехникума1268 Неприятный тон и вообще подлый дух; но все-таки хорошо, что закрыли. Завидно мне только профессорам. Каникулы с марта и без экзаменов, — и за что, подумаешь? — Проверил, сколько студентов у меня бывало на совещательном часу. Не считая художников, офицеров, Мейендорфа, Горе, Орбели 2-го, Грюннинга и т. п. и откинув бывших не на совещательном часу, выйдет более 50. Точно цифра неизвестна, потому что далеко не все вторники записаны. Но из этих 50 несколько разовых — были по разу и больше не явятся, несколько таких, которые скоро отстанут или отстали (по разным причинам), и таким образом прочных гостей более 30, — человека 32. Из них самые прочные — юристы, но есть и из поэтов. Из них 9 прошлогодних знакомых и 1 (Евреинов) уже 3-хлетний. Вообще круг моих знакомств — прочных — постоянно растет и укрепляется.
8 марта, пятница. Читал в академии и университете, плохо и скучновато, в особенности в университете; но утомительно: нельзя так. Между прочим в академии трогательный эпизод. Поручик Аверкиев ужасный мальчишка и любитель неуместно острить. Он не худой офицер, но именно мальчишка. Сегодня меня просили


1902 год
561
поговорить о давности. Я толковал теорию Савиньи о различии давности погасительной и приобретательной по существу и для этого вкратце изложил римскую догму1269 Говорю, что погасительная давность — 30 лет. Аверкиев — как мне послышалось — говорит: «Так и у Муромцева». Я подхватил — вот-вот, говорю, и у Муромцева это сказано1270 Офицеры начинают хохотать и оглядываться на Аверкиева, а многие смеются, но неодобрительно качают головой. Я понял, что что-то не ладно, — я, говорю, кажется, что-то тут не понял, — я несколько дурно слышу, — и в эту минуту догадываюсь, что наш поручик сострил: дескать, как Илья Муромец (т. е. 30 лет сиднем сидел). Ну, махнул рукой и продолжал говорить о деле. После лекции в швейцарской подходит Аверкиев, просит выслушать, — видимо, не хочет начинать при швейцаре. Я с ним отошел, — он говорит, что очень извиняется в неуместной шутке, что товарищи им очень недовольны и потребовали от него, чтобы он извинился, так как и сам понимает, что если я иногда шучу, то это вовсе не дает ему права вмешиваться со своими остротами. Я, конечно, постарался как можно ласковее покончить этот разговор, но в душе был глубоко обрадован: значит офицеры вполне поняли и оценили мое к ним отношение. Ну разве не прелесть вот такое настроение? Вот это истинное товарищество, — в корпоративном достоинстве, в деликатности и чести. И когда после вонючих и химически и нравственно университетских аудиторий встречаешься с такими проявлениями такта и ревнивого к своей чести товарищества, так вдвойне любишь свою академическую аудиторию. — Верцелиус говорил, что завтра назначено возобновление безобразий в университете. Конечно, этого и ждать надо; но мне кажется все-таки, что шайка негодяев слишком утомлена и деморализована, чтобы на что-либо отважиться. Скорее можно ждать какого-нибудь подлого покушения из-за угла на кого-нибудь из партии порядка. Было бы жаль.
9 марта, суббота. В университете все тихо и спокойно, даже слишком тихо, так как студентов совсем мало. Событий тоже никаких. На практических занятиях остается одно — разбирать студентам казусы, т. е. я разбираю, студенты слушают. Они очень интересуются и довольны; хотя странно это называть практическими занятиями. — До конца года остается четыре недели. Отменив соматоз, я очень устаю. Ну, да не отчаиваюсь дотянуть. — Во всяком случае должен признать, что утомлен-то я утомлен, но опустошен умственно — гораздо менее, чем в прошлом году. На лекциях я привык к устному творчеству; но скучаю по творчестве1 письменном. С удовольствием подготовляюсь урывками к своему докладу в Юридическом обществе об ошибке. Напротив, публичная лекция меня как-то вовсе не занимает. Я даже не думал о ней до сих пор.
10 марта, воскресенье. Продолжаю кисло не думать о публичной лекции и с большим успехом крою «Смесь». Если сегодня не кончу, то останется какой- нибудь пустяк; а может быть и кончу. — Нынче предстоит целый ряд интересных диспутов: Гримм Э., Покровский, Пиленко, Катков, Каминка. Интерес различный, но все интересно. Гримм и Пиленко люди не без дарований и не без будущности; Катков полоумный; Каминка туповат; Покровский — бойкий и довольно способный, но не серьезный человек. Капитальной единицею никто из них в сущности не является, — кроме разве Каткова, если что-нибудь из него выработается. Надежды
1 Исправлено из: творчеству.
36 	Зак. 3719


562
Дневник Б. В. Никольского
мало; но именно как полоумный он не безнадежен. А если не выработается, то только Гримм и Пиленко.
12 марта, вторник. Вчера снова людное и шумное собрание. Мейендорф, Евреинов, Богословский, а из студентов Семеновы, Орбели, Малиновский, Катц, Штейн, Рязанов, Бреверн, Верцелиус, Нидермиллер, Павлов, Поляков, Кондратьев. Беседа разнообразная, оживленная. У меня им всем веселее, чем где-либо, — они это проявляют постоянно и самым различным образом. — Вчера на факультете Грибов- ский получил 7-7 голосов, а Яроцкий 5-9, так что конкурс не состоялся. Выборное начало гарантирует достоинство университета. Оба конкурента удручены. Вчера же прошла диссертация Пиленки. Говорят, министр распорядился о конкурсе на обе вакантные у нас кафедры, — церковное и международное право. Обидно за Верховского и Пиленку, у которых, особенно у второго, они уйдут из-под самого носу, и которые оба несомненно всех конкурентов достойней этих кафедр. — Говорил с Дебольским. Он единственный на факультете, с кем я наиболее солидарен. Я его приглашу бывать по понедельникам, если вечер у него свободен. — Читал о сделке Мулюкину и Орбели. Плохо читал. Ну, да еще 3 лекции только. А по семейному праву только две. — О публичной лекции все еще не думаю. Думать буду в четверг и пятницу.
13 марта, среда. Сегодня только прочел свои лекции и спал. Но на лекции были мысли, — не новые, правда, но точные: начинает у меня кристаллизоваться учение
о 	способах приобретения права собственности. Три способа: завладение, цессия вещного иска1271, давность (передача есть лишь комбинация завладения с цессией иска).
— В пятницу и субботу я ни в университете, ни в академии читать не буду, так что только бы завтра что-нибудь прочесть.
14 марта, четверг. Колесов сообщил мне, как слух из Генерального штаба, что мы, будто бы, очищаем Манчжурию. Не верится, но не смею отрицать. Все возможно. То-то и скверно, что теперь все возможно. Печальное время. Я как-то убит этим подлым слухом. Или это маневр — чтоб освободить наши восточные войска для других надобностей? Опять-таки — все возможно. Хоть и в таком случае нам своего флага спускать не следует. Ну, будем тверды сердцем и тверды духом.
— Читал свои лекции, — первую прочел очень хорошо, все прочие — из рук вон плохо. Я утомлен, хоть и сам не знаю, чем. Вот уже которая неделя у меня унылое настроение. Энергии — сколько угодно; а на дне всего — печаль и смутное недовольство. — После лекций был в магазине. — Что же еще? Иностранцев рассказывает, что у новоявленного мамонта1272 прекрасно сохранился penis1. Ходить его смотреть11 теперь мода; множество дам лезет глазеть на вонючие тысячелетние внутренности чудища; сторожа дают объяснения: это, де, жила, это — копыто, это — желудок... — «Ну, а что это такое?» (penis метра Wi-VA). — «Это, сударыня, академики еще спорят, не могут определить, что такое». — А студентов в университете совсем мало. Еле-еле идут лекции. Вообще все надоело, все противно, — пора закрывать лавочку. — Я и сегодня не хочу думать о публичной лекции. Все равно, прочту, что в голову придет. Завтра думать тоже не придется: панихида по отце.
I Половой член (фр.).
II Вставлено над строкой.


1902 год
563
16 марта, суббота. Утром вчера1 съездили с женою в Лавру, отвезли венок, отслужили панихиду. Днем я остригся, спал и не столько подготовился к лекции, сколько думал о ней около 1А ч[аса]. Поехали. Материальный успех превзошел ожидания Толстой, но народу было вовсе мало, ибо человек 200, взявших билеты, поехали на концерт, устроенный в зале Дервиза молодой императрицей1273 Вообще публики — было ли 120-140 человек? Мест 580. Лекцией остались довольны, но успеха я все-таки не получил. Меня весь этот год преследует какая-то неудача: что ни затею, все насмарку. Минуса нет, но плюса никакого. Подлая неудача. Чуть ли не хуже иного несчастья, потому что раздражает. Познакомился кое с кем из публики, — с кн[язем] Вяземским, кн[ягиней] Тенишевой, еще кем-то из их круга. Комплиментов много, но удовольствия никакого. Я читал эту лекцию чтоб упрочить в свете свою известность, — почти свелось на ноль. А довольны-то все были, это само собою. — Великий князь получил выговор за выборы Горького в академики1274, а кроме того состоялось повеление о том, чтобы выборы в почетные академики впредь не иначе производились, как по предварительном сношении с министрами народного просвещения и внутренних дел. Жаль великого князя, но сам виноват. При его наивности и благонравнейшему легкомыслию11 он способен Бог знает чего наделать. Теперь академия и то населена такою сволочью, что немало лет понадобится для очистки. Теплый это уголок, — полтораста лет из него было пруссаков не выселить; но едва тех убрали — русский клоп повалил из либеральных зинзанов1275 И это всецело вина великого князя. — Между прочим прислал мне 2-й и 3-й томы Гамлета1276. Давно бы следовало.
17 марта, воскресенье. Утром сходил прогулялся в университет, где почитал для отдыха в пустой лектории журналы. После обеда докроил «Смесь». Был Бер — благодарить за лекцию. Сейчас поедем к Оболенским, где вероятно будет нестерпимо скучно. Притом же у меня живот болит: на лекции черт меня дернул выпить несколько глотков воды. А вода-то, видимо, была чистая невская, некипяченая и едва ли фильтрованная. Вот и рассчитываюсь теперь. — Я не ошибся: на лекции всего было 126 человек. Глазомер-то у меня есть. — Надеюсь, что теперь моя неудача кончится. Почему надеюсь? А вот почему: мне все денег кое-как хватало; а теперь и денег еле-еле хватает. Гонорар поправит мои дела. А как деньги поправятся, так, значит, поворот к лучшему. — И удивительно, как со мною ни газеты, ни журналы не считаются. Замалчивают — упорно, с явным умыслом скрывать от публики. Ведь н[а]пр[имер] никто же лучше меня не говорит публично: никогда о моем изложении не скажут. Только по поводу фетовской лекции, — так и то Боцяновский ради Библиологического общества это написал. Странное недоброжелательство. Положим, еще оно прорвется; но едва ли скоро. Нужен внешний успех. А откуда этот успех явится? То-то что никогда нельзя угадать.
18 марта, понедельник. У Оболенских, где танцы в сюртуках. Компания весьма печальная, несмотря на громкие имена. Соллогубы, Нироды, Римская-Корсакова; много разных Тидеманов; супруги Биркины с дочерьми, Раусманы, Неплюевы, Бухтеевы. Меня просили читать; я, чтоб утешить, прочел «Сон Попова»1277 Один Биркин неглупый человек. И еще рейнвейн был хороший. — Сегодня читал в университете
I Вставлено над строкой.
II Так в рукописи.


564
Дневник Б. В. Никольского
и кончил курс по семейному праву. Говорят, в субботу старались собрать сходки, но ничего не вышло. Среди сифилитиков раскол: одни стоят за уличные буйства, другие — за безобразия в университете, третьи — за безобразия на экзаменах. Уверяют, будто есть бумажки с обещаниями взорвать бомбами партию порядка. Вообще, на этот год, по-видимому, даже вонь выдохлась. — О моей лекции все-таки есть слухи, весьма хвалебные: Боровитинов говорил.
19 	марта, вторник. Вчера, наконец, предэкзаменное время сказалось: было всего четыре человека, Верцелиус, Поляков, Макаров, Орбели. А сегодня я лекции вовсе не читал, предупредив вчера Орбели и письмом Мулюкина. Вечер 1_зато был 1 очень симпатичный и тихий. Весь день сегодня ничего не делал. После ужина были Ольга с Антоновой. Нет, все надоело. Устал я всячески, и умственно, и нравственно, и как хотите. — Кое-что из анекдотов. Во время буйства на улице рабочий орет: «Долой самодержавие». Студенты его спрашивают, чем ему самодержавие досадило. «А на что нам самодержавие, когда у нас царь есть?» — Один рабочий понял возглас «Республику» в смысле «режь публику». — У нас недавно талый снег рухнул с крыши. Грохот очень похож был на взрыв. Аптекаря все стремглав кинулись во двор из аптеки с воплями: «Студенты стреляют». — Кстати: мои студенты мне сообщают, что в кругу наших университетских сифилитиков «страшное» озлобление против меня. Почему? Нынче я был в стороне ото всего, гадить ко мне вовсе не ходили, — unde irae11? Никто не знает, но констатируют факт, что я — особенный фаворит. Я думаю, что не совсем так. Мое имя нигде — кроме гимна сыщиков — не упоминается, никаких обвинений на меня не существует, — просто инстинкт. Конечно, инстинкт много значит; но инстинктивная ненависть ко мне ни на чем не могла сосредоточиться, ибо я все время был в стороне. Словом, я всему этому не придаю никакого решительно значения. Если есть ненависть, то она мне может только пригодиться, а никак не повредить. Раздражение сильное против Введенского и Петражицкого, — вот это так, даже Сергеевич отошел на второй план.
22 	марта, пятница. Изнемогаю от усталости. В среду прочел лекции в академии и получал жалованье, днем и вечером клеил «Смесь». Были Евреинов и Ольга. Вчера проделал свои четыре лекции, приехав обедать домой, а после лекций подводил расчет с магазином «Нового времени». Нынче год неудач: продано книг всего на 135 рублей (в прошлом году на 319ш). Видел старика Суворина и беседовал на литературные темы. После ужина (не заснув за весь день ни на минуту) слушал с женою Рябинина в академии. Очень приятно и интересно послушать. Платоновы пригласили нас чай пить, так что состоялось наше знакомство. Катя им очень понравилась. Они были с ней изысканно любезны и внимательны, видимо ее перед другими дамами отличая, кроме только старухи Масловой. В университете узнал, что Гольмстен действительно уходит. Это очень тонко и умно с его стороны. Получил ординарного, получил звезду, не сломал себе шею, — взял все, что ректорство может дать, и сберег себе репутацию для попечительства. Но мне как-то неясно мое теперь положение. Кто будет ректором? Никто не идет. Шанс Гримму. Но тогда Гольмстена в деканы? Мне бы не безвыгодно. С другой стороны — академия: как теперь?
1-1 Исправлено из: был зато.
II Отсюда злоба (лат.).
III Цифра 1 исправлена из: 2.


1902 год
565
Очевидно, перемены не будет и Гольмстен уйдет, как только получит пенсию. Мое положение в академии чрезвычайно прочно, я этого добился. Есть там лица не симпатизирующие мне, вроде Лыкошина; но прочие теперь не против меня, даже Бессонов и Кузьмин-Караваев, сначала меня не особенно долюбливавшие. Относительно Правоведения: я пожалуй ошибся, что стал домогаться кафедры помимо Дерюжинского. Его жена сказала жене у Платоновых, что ее мужа туда приглашали, но он отказался. Как бы хорошо было! Я с ним поговорю в среду, не удастся ли теперь. Но жаль, что упущено время. Ну, сегодня читал свои четыре лекции и спал. Во вторник кончу на 3-м курсе, а завтра кончу практические занятия: довольно, сил больше нет. Тогда на следующей неделе отдохну хоть немножко.
— 	Ну, теперь о Рябинине. Я впервые слышал сказителя и слушал с большим удовольствием. В сущности он современник новоявленного мамонта: из эпохи каменного века. Если бы мамонт услыхал Рябинина, он бы сквозь спирт улыбнулся и закивал бы хоботом. Конечно, это не мамонт, а гипербола, но для шутки можно и признать былины остатком каменного века. Во всяком случае въявь услыхать живой голос дотатарской древности — удивительное чувство. Вспоминаешь, что и сам не инородец петербургский, а русский. У меня этот Рябинин с детства в душе пел; вот и услыхать его довелось. По существу нового ничего; былины его я все давно хорошо знаю; только исполнение было мне ново. Сам Рябинин — великолепен. Его чудные боярские манеры, его такт, достоинство, уменье себя держать, — выше всяких похвал. Он с нами сидел у Платоновых за столом, разговаривал, — прелесть. Не было никакой фальши, никакого шутовства.
23 марта, суббота. На практических занятиях разобрал два казуса и закончил учебный год. Довольно. Теперь во вторник кончу на 3-м курсе. Пора перевести хоть немножко дух. — Нынче учебный год во всех отношениях уродливый и безобразный; а все-таки пушкинский курс и наш сборник явления немаловажные. — Сделано ли что-нибудь для меня лично? По-моему, ничего. Известность я приобрел и в значительной степени даже упрочил ее за собою; но и только. Все прочее без перемен. Попробую пойти к Коковцову и похлопотать о Политехнике. Там многие уже получают жалованье. Надо рисковать: нельзя же вечно с носом оставаться. Мои денежные дела совсем плохи. Гонорар мой еще меньше стал с тех пор, как назначили Гримма деканом. Нынешним летом едва ли мне удастся без займа обойтись; а это было бы ужасно. Ведь у меня долгов и то по горло. Правоведение мои дела поправит очень мало, а утомления прибавит, ибо я не могу с ним ни от одной лекции в университете отказаться. Другое дело — Политехника. Если бы Политехнику, Правоведение, академию и университет соединить, то я упрочен даже теперь. Тогда я перестал должать Суворину. Каждое улучшение тогда стало бы погашением долгов: профессура в академии и университете. Но Боже мой, до чего все это медленно! Ведь я весь истомился за это время. Работаю без устали, — все нет нужного успеха. Копиться-то он копится, но мне больше надо и главное надо скоро. Теперь, я чувствую, дело близится к концу. Еще 2-3 (самое большее) года, и я у цели; но вот их трудно дотягивать. Помоги Боже.
24 марта, воскресенье. После обеда были с визитом у Платоновых, а потом на выставке исторических портретов1278 Я чрезвычайно доволен. Только утомительно такое изобилие и разнообразие. Все путается и сливается в воображении. Одно остается: возвышающее душу искание в людях великого и прекрасного человека, искание, которым одухотворено искусство 18-го века. Не все ли равно, что все эти


566
Дневник Б. В. Никольского
люди не стоили этих портретов, были бесконечно мельче и ничтожнее, чем их уцелевшие изображения? Ведь эти портреты — прекрасные возможности. Сказать, что в действительности не было мгновений, когда эти люди были прекраснее, значительнее своих изображений, значило бы еще грубее солгать, чем уверять, будто действительность была равна этим портретам. Сколько пышности, важности, величавости! Сколько самодержавия страстей! Сколько страстного самодержавия! Мы утратили способность поклоняться людям. Нам забавен самодержавный грудной младенец Иоанн Антонович. Наше холопское тщеславие пожимает плечами, не находя ничего «обличительного» в произведениях художников, искренно считавших оригиналы значительнее портретов и живописи, искавших своему искусству бессмертия в бессмертии своих оригиналов. А между тем наше современное недовольство миром бесконечно уродливей и противохудожественнее всякого псевдоклассического недовольства природой и ее украшения, всех напудренных париков и подстриженных аллей. Это все — дикость, варварство; это татуировка души, ума, совести. Прочь божью красоту, — давай нам декадентщину! Душа искусства — преклонение. Недовольство своим предметом убийственно для творчества, ибо нет совершенства, где есть недовольство, и нет творчества в создании несовершенного. Художник дает миру достойное бытия. Но мы — о, мы считаем себя всех умнее: мы хотим недовольства. Благоговение несвойственно Хаму, ибо Хам нам современнее всей Библии. Что есть Библия? Мы смеемся над наготою патриархального человека. Но проснется Ной в человечестве и проклят будет Хам в этот день отрезвления. И я сын века, и я недоволен другими, и я недоволен собою — таким, каков я есть; но я благоговею пред собою, каким бы я должен был быть, и этого себя предаю на заклание, лишь бы ценой этой жертвы мир хоть немного приблизился к тому, чем он должен быть. Ной — пьян, Хам — прав, но проклят Хам, и всего более проклят, когда во мне смеется. И я счастлив, когда могу видеть трезвого Ноя очами Сима или Иафета1279 Эта возможность — дар искусства. И старое искусство всего дороже: оно еще не знало того хохота ликующего Хама, сквозь который до нас должны долетать все звуки бытия. 18-й век был недоволен природою, но уважал себя самого и верил в свою способность украшать природу; а потому наивно позволял себе и отдохнуть от украшания, снять парик, расстегнуть кафтан, объесться, нализаться, позабавиться в гареме, выпариться в бане и отговеть чин чином. А то и просто его богатырская сила рвалась наружу, так что парик съезжал набок, камзол трещал не только по швам, но и по целому месту, «Громада кораблей пылала»1280 и природа стряхала с себя все декоративные прикрасы. Весь Державин таков. А грозная лирика творческого, совершенствующего человечество и мир, разума — это Ломоносов. «Глядит на запад грозным оком Сквозь дверь небесну дух Петров»1281 А фация тогдашней женщины? Смолянки Левицкого1282 — что может быть прелестнее? Прелестней — и телеснее? «Не называй ее небесной И у земли не отнимай»1283 Глинка — пустые звуки без портретов и портретистов 18-го века. Это те же страсти. Глинка, Пушкин, — это одухотворение той эпохи. В их творчестве она получила душу и совесть, как Ундина после брака1284
26 	марта, вторник. Вчера ничего не делал, только прогулялся до Сенатской площади по набережной и обратно. Вечером студенты: Павлов, Кондратьев, Штейн, Семеновы, Поляков, игг[абс]-кап[итан] Бориславский, Верховской, Хрусталев. Ничего особенного, вечер как вечер. Сегодня кончил 3-му курсу. Читал из рук вон скверно, хотя были мысли. Я жду не дождусь конца учебного года.


1902 год
567
27 	марта, среда. Поговорил с Дерюжинским. Оказывается, бабы напутали: его приглашали еще до Герке, но он отказался так категорично, что его впредь уже не позовут. Таким образом мое дело по-прежнему в неопределенном состоянии. Съездить, что ли, к Покровскому еще раз? Посмотрим. Ну, а кроме лекции ничего не было. — Политические сифилитики буйствуют в московской тюрьме: выбили стекла, вывешивали красную рубашку вместо знамени, выпотрошили матрацы и стали жечь сено, жгли бенгальский огонь и т. д., чем привлекали зрителей на улице. Плоды сердечного попечения. Были бессмысленные мечтания1285, но бессмысленнее циркуляров с сердечным попечением разве одна Гаагская конференция1286. — Киевский попечитель уходит: что, коли Г ольмстена на его место? Академия во всяком случае за мною; но если бы еще и университет. — Но едва ли. Скорее того же Репина, который теперь Киевский округ ревизует.
29 	марта, пятница. Вчера читал 2-му курсу, а днем и вечером лежал: нестерпимо болела голова. Ночь проспал, но с грелкой, и под утро загнал касторку. Сегодня читал офицерам о наследственном праве, а днем спал и читал Лескова. До среды я свободен. Наслаждение. Начинается настоящий отдых. Теперь меня или назначат или не назначат в комиссию. Позовут — пойду: денег нет. Не позовут — тем лучше для диссертации: 4V4 месяца вместо трех огромное богатство во времени. А это лучшее богатство из возможных. У меня даже есть мысль отказаться от комиссии: все равно я денег раньше февраля не получу, так что не стоит очень распинаться, тем более, что в течение года многое может случиться, — между тем 1 Vi лишних месяца на работу мне было бы страшно важно. Во всяком случае — посмотрим. Еще надо подумать о Политехнике. Я кроме гражданского права готов идти и на процесс, и на энциклопедию. На энциклопедию, конечно, скорее, чем на процесс.
Сегодня получил каталог нашей академической библиотеки и решил в нее пожертвовать свои творения. Собрал их — всего имеется 18 брошюр и книг. Это, конечно, незначительная часть того, что мною написано; во всяком случае — порядочно; и однако — ужасно скудно и мало. До чего я весь еще в будущем! До чего я не высказался! Я только показал свои способности, проявил свои силы, — но как еще мало их применил! Только стихотворения носят характер законченности; все прочее — только начатки, намеки, очерки. Правда, «XII таблиц» в свое время были тоже недурны; однако спешность работы им повредила; теперь же и вся работа в моих собственных глазах устарела. Ее всю надо переделать, с начала до конца. Я не отказался почти ни от чего существенного, но я недоволен изложением, обоснованием и планом книги. До второго издания, конечно, еще далеко, — лет
8-10 успеет пройти прежде, чем оно понадобится. Но жаль не этого: жаль мне, что и в докторской моей диссертации я далеко не выскажусь. Самая тема такова, да и обстановка при составлении диссертации неблагоприятна. Зато по окончании — начну высказываться: прежде всего — Катуллом, потом — семейным правом, и наконец — учебником и курсом общего права. В последних двух я выскажусь уже во весь рост, хотя далеко еще не до конца. Впереди еще мои философские работы, а там, пожалуй, и практическая деятельность. Но к этой деятельности мне скоро приступить не придется. Я много думал — и решил, что не должен быть выскочкою гражданин. Создай себе авторитет, получи доверие, — тогда принимай власть, ибо тогда ты будешь не только властью, но и силою. 1_Посмотрю я на нынешних министров —


568
Дневник Б. В. Никольского
противно4: с ними ни монарх, ни народ не считаются. Из них прочны — кроме Сипягина и Победоносцева — только проныры и межеумки. Изворотливость — вот талант министра, которому надо укрепиться. Но изворотливым не может быть творец. Кто хочет власти, не должен торопиться и добиваться ее наскоро: он должен к ней идти, но не ловить ее. Иди к силе — власть сама прильнет. Отказаться от власти часто более значит, чем принять власть: прочней укрепишь ее за собою. — Ну, а покамест лет на десять вперед мой путь мне ясен.
30 марта, суббота. Утром сходил в Академию, снес работу Коровиченки. Видел Яроцкого, с которым говорил о штатах. Ординарный (не военный) профессор в академии получает 2950 р[ублей], экстраординарный — около 1800, штатный преподаватель — 1050 и квартирные по чину. Обдумав эти цифры, я пришел вот к какой идее: если Гримм будет ректором, то ему не удержать своих лекций; по многим признакам я полагаю, что он предпочтет сохранить Правоведение, чем академию, тем более, что с Платоновым у него нет entente cordiale11; вместе с тем, освободясь от ректорства, Гольмстен, быть может, не был бы недоволен вернуть себе все лекции и все жалованье; энциклопедия занимает меня по преимуществу, — это ведь начало моего общего права; остается предупредить Платонова, нельзя ли оставить кафедру Гримма за мною. Не захочет Гольмстен моих 500 р[ублей], — тем лучше: мне наберется до 1800 при 5 годовых часах. По моей бедности и то хлеб, не говоря уж об упроченном положении штатного преподавателя. Словом, теперь только не зевать: Политехника, Правоведение, академия, а впереди, пожалуй, и университет. Неужели вновь ничего не устроится? Посмотрим. — Днем был в бане, сейчас буду ничего не делать и ни о чем не думать: это стоит бани по удовольствию.
31 марта, воскресенье. Диспут Э. Гримма1287. Множество публики, — все больше ученые девы. Особенно много профессоров. Кроме филологов, очень многочисленных, еще из юристов Сергеевич, Ивановский, Петражицкий, Гримм Д., Пиленко, Нольде, я; из восточников Розен, Мелиоранский, Марр, Веселовский. Прелестен Соколов, остривший удивительно забавно. У Гримма где-то сбрехнуто, что Зевс послал Геркулеса водворять порядок (или что-то в этом роде) на всем земном шаре: помилуйте, восклицает Соколов, да разве Зевс знал, что земля — шар? Холодняк зудел и лепетал очень бесцветно. Мерзавец Ростовцев тянул прения один более 2-х часов, несмотря на по крайней мере троекратные просьбы Платонова сократиться. Защищался Гримм весьма ретиво и злобно. «В защите Гриммы — Непобедимы». Этот мой «экспромт» был подхвачен. Все, что говорил Ростовцев, было крайне мелочно и смутно. Гримм на него злился. — Любопытно, что-то сделает на своем диспуте Пиленко. Он тщательно готовится, не пропуская за последнее время ни одного диспута, — на которых я, по крайней мере, был. Всего через неделю его черед. Когда-то мой наступит? С каждым летом все ближе, но все еще не видно.
4 	апреля, четверг. За это время ряд событий, — крупных и мелких. Смерть Сипягина1288, — новая жертва сердечного попечения. Какою ценою приходится государствам покупать вразумление бездарных правителей! Боголепов и Сипягин, — не довольно ли? — В понедельник у меня были студенты — Семенов Л., Павлов,
I 1 Подчеркнуто карандашом.
II Сердечного согласия (фр.)-


1902 год
569
Нидермиллер, Орбели, а еще — Богословский и Мейендорф. Сидели до 11, когда я поехал на академический ужин. Было приличнее, чем в прошлом году, ибо не было Яроцкого. Вообще было ни то, ни се. Не знаю, почему, но ужин этот на меня подействовал как яд: и голова, и живот еле действуют. Во вторник похмелье было мертвящее. Диспут Коровиченки прошел бесцветно. Весть об убийстве Сипягина меня совершенно подавила. В разговоре с Певцовым мне показалось, что мои шансы в Правоведении плохи. Словом, град всякой гадости. Вчера прочел лекцию, но придя домой слег и томился до 12 ч[асов] ночи, когда меня таки вырвало после невероятного мигреня. Между тем, я решил не покладая рук добиться своего, т. е. выяснить дело с Правоведением и Политехникою. Сегодня поехал к Покровскому — не застал; оттуда к Миллеру: это единственный человек, вполне порядочный, меня не знающий, но ко мне благожелательный, который может навести мне интимную справку. Он — спасибо — обещал. Мне только пришло в голову, не ищет ли Гольмстен профессуры в Политехнике? Чего доброго. И ведь это такой подлец, что ни за что не скажет прямо и открыто, а непременно будет интриговать из за угла. Я его теперь знаю. Ну, да посмотрим. Завтра, Господи благослови, к Ковалевскому. Миллер посоветовал оставить Коковцова, ибо с Ковалевским тот на ножах. Ну, оставим. Теперь вот еще съезжу вторично к Покровскому. Завтра моя судьба наполовину решается... «Что день грядущий мне готовит?»1289
5 апреля, пятница. День грядущий мне готовил отсрочку. Прочел я последнюю лекцию в академии, пообедал, надел фрак, поехал, — прием отменен по случаю заседания Государственного совета. Секретарь Ковалевского, Жуковский, посоветовал мне справиться в учебном отделе у Михайлова; тот посоветовал справиться у Посникова; Посников приедет только на Фоминой1290. Не солоно хлебавши домой. В академии новость: с осени к нам поступает великий князь Андрей Владимирович.
О 	нем я ничего не знаю, ни худого, ни хорошего. Другая новость: Плеве уже назначен министром внутренних дел. Быстрота назначения конечно весьма отрадна и целесообразна, а выбор еще того более. Государственным секретарем, как я полагаю среди всеобщего недоверия, будет Сергеевский. — Наконец вечером был в Юридическом обществе, где томился за гнусным докладом идиота Ильяшенки. Видел Муромцева. Но он молчал и неподвижно сидел, скрестивши руки. Я возражал, — более со скуки и для оживления общества. Если бы не скука, так таким идиотам возражать было бы само хуже всякого идиотизма. — Ну, завтра утром собираюсь быть у Покровского. Вероятно тоже отсрочка, — такой уж нынче весь год. Вероятно следующий будет годом окончательных успехов. Дай Бог.
6 апреля, суббота. Сегодня не только отсрочка, но и сложное беспокойство. Запишу по порядку. Я 3-го дня писал Вульферту, Овчинникову и Ефимову, прося их переменить часы своих лекций. Сегодня ответ от Ефимова, крайне двусмысленный, очень похожий на сплетню, подпущенную архи-подлейшим способом: Гольмстен-де меняется моими весенними часами, — так что же мне-то заботиться? Задумался я над этим — неужели Гольмстен прямо мне вредить хочет? Этого я от него не ждал. Человек мне многим обязан и должен же думать и о наших будущих отношениях. Так я и решил, что это не так. Поехал к Покровскому — не застал: наверху. Прошелся я по Косому, обошел (моросило) по галерее Пустой рынок1291, обратно по Косому — заседание правления. Послал спросить, когда может меня принять. Отвечено: в 3 часа. Отправился домой. По дороге зашел в академию, где поболтал с Добровольским: ему я советую написать военно-юридический разбор


570
Дневник Б. В. Никольского
суда над Пушкиным и Дантесом, — так вот об этом. Пообедал дома — решил зайти к Бессонову, поговорить насчет расписания. Зашел. Ничего, говорит, неизвестно, да и нечего так рано загадывать, — расписание выясняется только на конференцию, в последнюю минуту. Но вдруг он закидывает вопрос, — а что, не вздумает ли Гольмстен, оставив ректорство, взять все лекции обратно? У меня сердце так и упало: вот оно! С Бессоновым говорил, с Ефимовым говорил, а мне ни слова! Ведь это самое бессовестное отношение, какое только возможно придумать: в какое ложное, глупое и смешное положение он меня ставит! Но я подобрался, сколько мог, и объясняю, что Гольмстену совсем не расчет брать все лекции из-за каких- нибудь 500 рублей: он за 5 годовых часов получает 3000, т. е. по 600 р[ублей] за час, мне поручено 2 годовых часа, т. е. на 1200 р[ублей], за 500 р[ублей], т. е. ему выгоды 700 р[ублей]. «Тем более, — хитрю я, вспоминая свои догадки, — что лучше ему было бы свободное время занять какою-нибудь другою кафедрою...»
— «Это в Политехнике?» — О, ты, предчувствие души моей, сбылося! Тут мне стало ясно, что передо мной альтернатива и что я, сам того не думая, не гадая, стал Гольмстену поперек дороги: 1, или он думал о Политехнике, но потерпел из-за меня неудачу, et inde irae1; 2, или тут одни догадки Бессонова. Но выходит так, что, если Гольмстен мне гадит, значит письмо Победоносцева подействовало и мои шансы недурны. Вот я и не знаю, горевать или радоваться: ведь если Гольмстен и в университете мне станет гадить, то это очень мне плохо; а если я попаду в Политехнику, то еще хуже. Но ведь черт ли его знал, что он метит в Политехнику!
— Беседуя с Бессоновым, я убедился, что полковник много кое-чего знает, но только со мною хитрит, молчит. В частности, отозвался полным неведением и за- памятованием переговоров Гольмстена с Ефимовым: ясно, что врет, ибо из письма Ефимова несомненно, что его Г ольмстен и просил говорить от его лица, стало быть Бессонов не мог ни забыть, ни не знать. Очевидно, Гольмстен гадит. О, если б это было добрым знамением! — Но в первую минуту мне было тяжело и грустно. На всякий случай я заявил, что едва ли так, ибо Гольмстен мне ни словом, ни намеком не обнаружил подобных намерений, а будь у него таковые, наверное он бы со мною поговорил (а про себя: ранее, чем с тобою). Затем вышел. Моросило на улице и было скверно на душе. Хотя за время ректорства я Гольмстена разглядел насквозь, но такой подлости от него не ждал. Не проще ли ему было бы поговорить со мною напрямик? Нет, — из-за угла! И ведь из нас двух он мне много больше обязан, чем я ему, и он меня ни в чем упрекнуть не может, а я его мог бы во многих отношениях. Шел я и думал, откуда у него на меня злоба? И решил, что это началось с неудачи его дочери в суворинском театре. Я-то тут причем? Хлопотал, суетился, писал, ездил, добился ей дебюта, — «чем же я-то виноват, что она...»1292 бездарна? Но Гольмстен такой шальной человек, что способен был тут увидеть с моей стороны нежелание помочь ему. — Но как бы то ни было, факт налицо: себе я не ждал от него гадостей и был далек от мысли о предательстве с его стороны так же, как от мысли о предательстве с моей стороны. «Все развеют теперь по воздуху тщетные ветры». Унылый зашел я к Добровольскому в академию, отдать ему мою «Дуэль Пушкина» и невольно ему высказал свое горе. Он отнесся чрезвычайно участливо, хотя, как и я, не особенно доверял предательству Гольмстена и думал, что дело
1 И отсюда злоба (лат.).


1902 год
571
как-нибудь иначе объяснится. Из этого разговора я, впрочем, узнал, что недели две тому назад Бессонов говорил о трудности деликатного вопроса, — как выяснить мое положение, раз Гольмстен более не ректор? Останусь ли я в академии и вообще как и что? Словом, подозрения сменялись очевидностью. Но думать было некогда: пора была ехать к Покровскому. От него я с полной ясностью услышал то, о чем врал и путал Певцов. Они решили образовать 3 кафедры: 1 — судоустройства, которую поручить И. Г. Щегловитову, 3 лекции в неделю, и 2 — судопроизводства по 5 лекций, 1 уголовного — Случевский и 1 гражданского — кто-нибудь. Дай Боже, чтобы я. Пока мои шансы неизменны, но скоро этот вопрос не выяснится. Уж не взяться ли и здесь за Победоносцева? Подождем Фоминой: тогда я получу рисунки к нашему сборнику и представлюсь Витте, тогда я увижу Посникова, тогда все будет ясно. — От Покровского зашел к Колесову — новая смерть: внезапно умер Шильдер. Как смерть-то работает, Боже праведный! Вот как умрет Суворин или Шубинский, — а то как если оба разом? Ужасно. В понедельник еду к Платонову говорить о кафедре энциклопедии на случай, что Гримма назначат ректором. Если бы ее заполучить, то лафа была бы. Во всяком случае завтра я поговорю с Гольмстеном на диспуте Пиленки. Я не могу в таких двуличных1 отношениях жить. Или он мне друг, или враг. Иначе выйдет второй Петражицкий, да еще худшего сорта. — А Гримм энциклопедии не может сохранить: у него 7 лекций в Правоведении да 6 в университете. У ректора и на это не хватит времени. Но с Правоведением Гримм не расстанется, оно ему выгодней; академия же — менее выгодна и Платонова он не любит.
— 	Итог итогов: сегодня все запуталось, ничто не выяснилось, ничего не достигнуто; прибавилось опасностей и прибавилось надежд. Теперь — что далее? Завтра заявлю Гримму, что отказываюсь от экзаменов в государственной комиссии.
7 	апреля, воскресенье. Вчера долго думал и решил с Гольмстеном пока не говорить. Ведь для него всего труднее начать разговор. Ну, так стало быть дело просто: пусть он придумывает что-нибудь, а я буду ждать. Заговорит — мне легче поставить условия. Я бы и сам ушел, но не могу этого сразу сделать: пусть еще на год останется за мною мое положение: за это время я постараюсь как-нибудь устроиться. Ведь и то может быть: Гольмстен рассчитывает, что Гримм будет ректором, откажется от энциклопедии и я займу его место. И, наконец, может быть только Бессонов зря мутит. Словом, выжидать в данном случае всего уместнее. Выжидать, конечно, усиленно хлопоча о Правоведении, Политехнике, энциклопедии и работая над диссертацией. Ее-то необходимо во всяком случае написать нынче летом. Я так и порешил. Листов на 15 у меня наверное наберется материалов; а это нетрудно сделать нынче летом, освободив себе май от экзаменов. Так я и сделал: заявил Гримму о своем новом решении. — Ну-с, диспут Пиленки совсем не интересен1293 Он благонравничал и наивничал. Я этой фальши терпеть не могу. Мартенс говорил пошлости тоном дельфийского оракула1294, Цитович про себя говорил часа полтора необыкновенно много, но что именно — понять было трудно. Изредка слышались блестки юридических мыслей, но тотчас тонули в заиканиях и многословии. Он говорит почти как Петражицкий, — менее противно и пошло, но зато более нервно и бледно. — На диспуте был Саломон. Я с ним поздоровался, но в беседу с ним не вступал. — С Гольмстеном дипломатично не разговаривал. — Дома лежал. На этой
1 Далее зачеркнуто: усл[овиях].


572
Дневник Б. В. Никольского
неделе хочу быть у Шершевского: или печень, или сердце, но что-то у меня плохо. Вероятно сердце. — Завтра последний стратегический маневр: поговорить с Платоновым. Тогда — все сделано: если неудача, то я тут бессилен.
9 апреля, вторник. Вчера после обеда в академию — неудача: забыл, что экзамен и что генерал на нем занят. Встретил Шендзиковского и узнал, что сегодня Платоновы едут в Москву. Отлагать было нельзя — я решил быть сегодня утром. От Шендзиковского узнал разные подробности об убийстве Сипягина. Арестовано два сообщника; сам убийца ютился в Выборге, переоделся в Терриокках1295 Сын политического сифилитика, который сам только что выпущен откуда-то1296 Вообще связь с чухонщиной и заграницею — несомненно. Говорят, теперь угрожают Витте: явно немецкое влияние. У убийцы было два пакета, один на имя Сипягина, другой на имя Победоносцева. Сипягин приехал раньше. — В академии был у Каминки — отдавал визит. От него записался у Шершевского на пятницу. Оттуда зашел к нашим на Знаменскую. С. Н. не застал. Он очень потрясен смертью Шильдера. — Оттуда к Колесову, где делился новостями и получил удостоверение в отставке Ванновского и провале их безумного проекта разрушения средней школы. Во всяком случае теперь с этим уходом и провалом заварится такая каша, которую не скоро мы расхлебаем. За год Ванновский нагадил на целые десятилетия. Зенгер министром. Жаль беднягу: он первым поставлен под выстрелы. Но мне, может быть, это назначение выгодно, ибо через Грота у меня есть путь к министру на случай чего- нибудь. — Оттуда домой. — Вечером Богословский и много студентов: братья Семеновы, Кондратьев, Павлов, Хрусталев, Верцелиус, Штейн, Орбели, Бонгардт, Скорделли. Орбели остался до 20 м[инут] четвертого. Какой чудесный человек! Дай Бог ему сохраниться в жизни таким: на нем отдыхаешь душою. — Сегодня был таки у генерала и заявил. Приняли к сведению вполне благосклонно, хотя недоверчиво: генерал полагает, что у Платонова более шансов. С уходом Ванновского — может быть; но тогда жаль, ибо часть моих расчетов рушится. Ну, посмотрим. — После обеда был в бане. — Теперь все дела кончены до Фоминой и завтра я крою «Смесь».
10 апреля, среда. Сегодня как есть ничего не делал: до обеда думал, после обеда прогулялся до Николаевского моста и спал до Уг седьмого, теперь поужинал и жду Штейна, который, кажется, не придет. «Смеси» вовсе не кроил, — это завтра будет. И лень, и отдыхаю, и жду Фоминой. «Что можно — сделано, отложено — что нужно», т. е. наоборот против прежнего. Я рад был бы ничего не откладывать, но делать нечего.
11 апреля, четверг. Продолжаю не то киснуть, не то отдыхать, и ничего не делаю, даже не крою «Смеси». Ведь после отдыхать не придется до самого диспута, т. е. примерно до ноября-декабря. — Утром гулял до обеда, после обеда спал. — В магазине видел Сырку, который уверял меня, что Зенгер, будто бы, не будет министром, а лишь покамест «и. д.»1297, и что будто бы в министры приглашали Никитина\ Но это слишком глупо даже для сердечного попечения. — Молодец Плеве отдал убийцу Сипягина с его вероятными сообщниками под военный суд, а сам поехал на юг, как я думаю, а не в Москву, чтобы на месте ознакомиться с тамошним брожением1298 Плоды бездарного царствования начинают уже поспевать. Да, Ходынка была вегцим знамением: много душ погибнет в толпе совершенно зря, стихийно1299 Великое народное бедствие и тяжкое бремя для верных подданных бездарность монарха. Метанье из стороньг в сторону, всеобщая шаткость и везде недовольство с безумными вспышками беспорядка.


1902 год
573
12 апреля, пятница. Сегодня прилежно кроил «Смесь», а вечером был у Шершев- ского. Слава Богу, сердце у меня в порядке; все дело в селезенке и особенно в печени, которая вместо нормальных 8 достигает, по его словам, 15 сантиметров. Сердце щиплет от совместного увеличения двух органов. В общем Шершевский нашел все это пустяками. Слава Богу, скажу еще раз. Прописал кое-какой дряни, — ну, это не повредит: все лечение должно занять три недели. Завтра постараюсь окончить «Смесь». — У меня за эти дни начинают закипать мысли для моей диссертации. Я много думаю и у меня хорошо выходит. В первую очередь пойдет возня над источниками, которую постараюсь безусловно закончить к 1 июня.
13 апреля, суббота. Сегодня указы об увольнении обоих шутов, Ванновского и Мещанинова. Слава Богу; но лучше бы нам не приходилось Его за это благодарить. Посмотрим, что дальше будет. — Не останется ли Гольмстен, поломавшись и выторговав себе следующий чин? Покамест это мне было бы всего приятнее. — Сегодня выкроил всю «Смесь», так что остается только ее наклеить. Стало быть и эта обуза долой. Теперь на очереди читать сочинения Кусикова и Мичурина и держать корректуру сборника, что было бы желательно закончить на Святой неделе.
17 апреля, среда. В субботу просидел заутреню дома и очень скучал. В следующем году мы с женою непременно пойдем в церковь консерватории. — В воскресенье Христа славил. Был у Доможировой, отвез карточки Гольмстену, был у матери, записался у великого князя, забросил карточки Покровскому, Пахману и Победоносцеву, был у JI. И. III., родителей, Оболенских, — да, еще закинул карточку Кускову. В общем день пустой. Только JI. И., спасибо ей, посулила на доктора мне 100 р[ублей] подарить. И то хлеб по нашей скудости. — В понедельник утром поехал на панихиду по Кази, но опоздал: обедня в той церкви начинается в 9 часов. Днем спал. Вечером были Мейендорф, Поляков и Орбели. Сидели долго, но Поляков ушел раньше. Мейендорф скулил и ныл на политические темы и я был с ним согласен. Он ругал Плеве, а я радовался всем его ругательствам, ибо их вменяю Плеве в великую похвалу. Надо надеяться, что он сумеет навести порядок. — Мейендорф через свою жену имеет сведения непосредственно от Ванновских и из его слов можно выводить достоверные известия. Сей медный лоб оказывается не только потому ушел, что его проект вернули, а потому, что Государь прямо написал ему, не лучше ли, де, им расстаться? Жаль только, что поздно; но и то спасибо. Уволен и Анреп, но покамест оставлен, чтобы не было задержки в делах. Ванновский уверяет, что его погубил Мещерский, который был принят Государем, пробыл 2 часа и вот мол его очернил. Если так, то низкий поклон и великое спасибо Мещерскому: пожалуй, иначе и до сих пор бы у нас процветало сердечное попечение. — Во вторник был у Кази. Всех застал и много говорил. Сегодня последний день ничего не делаю; завтра для меня кончаются праздники. — Да, в понедельник были днем оба Оболенских и Штейн, а также Семенов JI. В воскресенье был Верцелиус. — Мысли крепнут и строятся, план диссертации все цельней и гармоничнее. Вот только Фомину неделю1300 пережить — и я предан всецело науке, как говорил Тон, выпущенный из карцера.
18 апреля, четверг. Вчера вечером были Краснопольская и Куманин, досидевший до 2 ч[асов] ночи. Он теперь уж ничего ровно кроме своих департаментских дел не понимает; но о них говорит — точно архиерей обедню служит. Скучней его я никого в мире не знал; но теперь он достиг неслыханной высоты в этом отношении. — В делах на несколько дней затишье. Все ждут каких-нибудь мер или событий, а прежде всего


574
Дневник Б. В. Никольского
приезда Плеве. О Зенгере также нет никакого ясного представления. — Я сегодня изготовил и отослал ответные визитные карточки, а вечером буду клеить ненавистную «Смесь». Завтра не менее тягостная работа — чтение двух сочинений, особенно идиотской мазни Мичурина. — Ну, и «Смесь» наклеил и отправил. Легче стало.
— 	Сегодня получил свой экземпляр] Cforpus] I[uris] Civ[ilis] glossatum1301 и восхищаюсь типографскою работою. Верстка — поразительная. Сколько любви, труда, изобретения! Мои «XII т[аблиц]» в приложениях тоже не худая работа, но суворин- ские шрифты так пошлы, как и все наше время.
19 апреля, пятница. Сегодня все читал глоссу1302, а кроме того гулял до Николаевского моста, остригся и читал сочинение Кусикова, которое и кончил. Очень способный человек, хотя, конечно, его сочинение сущий вздор. Но со временем он может далеко пойти. Прекрасный слог, ясный, точный, строгий; где врет, там не плутует; пишет, как чеканит; сам понимает, сам думает; есть честолюбие, работа мысли, и никаких претензий. Словом, отличные задатки; ему только знаний и не хватает; но знания приобретаются. — На завтра — мученье: читать мазню Мичурина. Ну, как-нибудь заставлю себя; а в воскресенье что можно сделаю для сборника. На Фоминой хлопотать надо. Вот завтра в университете узнаю хоть что-нибудь новое; а то ничего не слышно.
20 апреля, суббота. В университете никого не видал, получая жалованье, но в магазине встретил поганое ничтожество — Бороздина. По его словам, кандидатами в товарищи министра — Шварц и Латышев В. В., а в попечители нам Латышев В. А.; Гольмстен остается. Все это, по-моему, весьма утешительно и, главное, правдоподобно. Особенно радует меня успех Латышева В. В. Я был уверен, что этот человек еще всплывет. Но, конечно, все это только слухи. — Мичурина читать буду, так и быть, завтра; а с понедельника пойдут справки и хлопоты, а также корректура сборника. Вообще этот сборник мне убийственно неудобен при диссертации; но делать нечего. — Заметка Черногубова в «Северных цветах»1303, во многом очень полезная, хотя далеко не во всем.
21 апреля, воскресенье. Сегодня писал разные письма: частью о расписании лекций в академии, частью к мерзавцу Никольскому. Этот сукин сын, держа нос по ветру, напустился в «Новом времени» с пеной у рта и с меднолобым невежеством на общину. За полною подписью. Я ожидал, что мне припишут эти статьи, но плюнул; однако теперь отовсюду слухи, что мне их приписывают. И еще будь я с ним солидарен, — между тем как раз наоборот. А тут беда: Посников сторонник общины, — возьмет да и не возьмет меня в Политехнику. Делать нечего, изготовил письмо в редакцию и к своему однофамильцу. Если бы не Посников, я бы промолчал; но тут опасность слишком велика. — Жена была у Платоновых и у родителей. Платонов только что от Ванновского. Старец взбешен и оскорблен до последней степени. Но это-то наплевать; а он уверяет, будто Зенгер еще его антиклассичней и что будто бы затевает сохранить только 2 полных классических гимназии. Вот это была бы сущая беда. Но подождем. Слухов-то всегда много. — Так, слухи о назначении товарищем министра Лукьянова. Об этом я слыхал. Так и называли: Шварц и Лукьянов, Шварц и Сонин, Шварц и Латышев, Шварц и Никитин. — Еще слухи о том, что все-таки на место Гольмстена Гримм.
23 	апреля, вторник. Вчера утром — по совету Шершевского — был в бане и нашел, что это самое лучшее время. После обеда ходил за свечками, был в магазине, где встретил С. Н., а дома застал Ибельманшу. Вечером были Поляков, Павлов,


1902 год
575
Хрусталев, братья Орбели, Богословский с рисунками, Бориславский. Сидели довольно долго. Экзамен по уголовному праву в академии сошел не блестяще, — хуже, чем они сами ожидали. — Вечером письма от Никольского и Яроцкого. Оба меня очень расстроили, так что я спать не мог до 6 ч[асов] утра. До чего я, однако, издергался: такие пустяки — а вон как отзываются! Долго думал и решил съездить лично к Никольскому и Яроцкому, а с Гольмстеном все-таки переговорить на экзамене. Яроцкий прав: лучше пойти мне на объяснения, чем ждать открытой подлости, перед которою Гольмстен, конечно, не остановится. Хорошо, кабы он это со злости на удачу мою в Политехнике; но если нет, то он совсем бессовестный человек: из-за каких-нибудь 500 р[ублей] подымать историю — удивляюсь. И ведь какая была бы у меня защита от явной подлости Гольмстена? Никакой. Ошельмовать его образ действий? Конечно, ему это было бы неприятно и повредило; но не плевать ли ему? А мне тогда явился бы в его лице открытый враг. Если он мне теперь и не друг, то по крайней мере хоть не враг. А повредить он может. — Ну, с Никольским объяснение разом пришло к благополучному исходу. Я переделал письмо так, как ему хотелось, а он с первых же слов понял, какого дал маху в отношении ко мне и очень извинялся за письмо. Новую редакцию я сам отвез и сдал Булгакову. Там теперь процветает классицизм и заметок против классицизма не принимают. Что за подлая шайка! — Яроцкого не застал. — Заказал лекарства, прописанные Шершевским, — пустяки, но надо свою печень привести в порядок.
— 	Слухов — море. Куропаткин уходит, на его место по одним Бобриков, по другим Сахаров. Ермолов уходит, на его место Ковалевский (?!). Ермолов никуда, Куропаткин в Одессу или на Кавказ на место Голицына. У нас в министерстве покамест Ренар: по-видимому, как говорили, Лукьянов не одобрен Государем. Толкуют, что и у Витте положение пошатнулось. Вообще, в обществе слагается глубокое недовольство лично Государем. Это заслужено, но глубоко прискорбно и опасно. Смута растет и конца ей не видно. Неужели ждут нас новые покушения и весь срам вторичного нигилизма? Не дай, Боже. — И у меня смута. Все в неизвестности, везде задержки, везде наболевшее ожидание. Бессонница какая-то житейская: душа изнемогает. Все надежды собрались в один огромный комок, в котором не найти ни конца, ни начала, где ни угадать, ни предугадать 1_что бы то ни было1 невозможно. В академии, в университете, в Правоведении, в Политехнике, — везде надежды, но везде и темно. В академии — все зависит от того 1, уходит Гольмстен или остается, и 2, ректор Гримм или нет. В университете все зависит от того, удастся ли мне кончить диссертацию или нет. Но с другой стороны умри Дювернуа — опять новые комбинации. В Политехнике и Правоведении — вообще неясно. Посников еще не вернулся в Петербург; но я завтра наведу новую справку. — Завтра Танькина свадьба, — надо ехать, хотя сочувствовать всей этой грязной истории — немыслимо.
25 	апреля, четверг. Ну, вчера сыграли Танькину свадьбу. С. Н. был посаженым отцом1304, Володя свешником1305 Последний выполнил свою обязанность превосходно, так что мое родительское сердце радовалось. Со свадьбы зашел в магазин, где встретил Базю Рудановского. Тот меня затащил к ним обедать. Генерал мечет громы и молнии на Ванновского и ругательски его ругает. Положим, что поведение Ванновского действительно более чем бестактно. Он фрондирует1306 самым
1 1 Вписано над зачеркнутым: чего-нибудь.


576
Дневник Б. В. Никольского
вызывающим образом и притом прямо против Государя лично. — Вечером у меня был Евреинов. — Завтра еду к князю Голицыну с рисунками к нашему сборнику.
— Сегодня ничего не делал, только подумывал о своей диссертации. Мысли накипали. Еще упругости в них нет, но заваривается котелок. — К обеду был Верховской, получивший по 5 из уголовного права и судопроизводства. — Мое письмо в редакцию задержано, — вероятно из-за речи Зенгера1307 Речь бледная и тоже рассрочивающая дело, хотя, бесспорно, меднолобый нигилизм сменяется в ней осмотрительностью, так что в этом смысле все-таки есть утешительный поворот. Но прямого возвращения на классицизм нет. Оно, положим, и неприлично, и бестактно было бы круто сворачивать. Впрочем, «Новое время» бьет отбой по всей линии и статей против классицизма более не принимает: при мне Суворин заявил, что заметку Кривенки против классицизма не примет, «потому что теперь еще не известно, как-то к этому общество отнесется». Да, credite posteri1: «и вот общественное мненье»130* Поневоле повторишь Некрасова: «Бывали хуже времена, Но не было подлей»1309 Но в итоге все-таки ничего еще нет и никаких улучшений в моих делах не замечается. Скучно это.
26 апреля, пятница. Совсем устал. Сперва — после обеда — пошел в Экспедицию заготовления государственных бумаг. Там только Франк: ни Голицына, ни его помощника11 нет. Ну, неудача: Экспедиция по принципу не выдает никому своих клише. Жаль. Оттуда в магазин, где встретил С. Н. Посоветовался с ним об этом деле. Надо к Вильборгу. Из магазина в редакцию напомнить о моем письме: Булгаков обещал сегодня же его пустить. Из редакции в типографию, где толковал с Богдановым и Васмундом о клише, бумаге, цинкографии1310, автотипии1311 и т. д. Дорого выходит, — но делать нечего. Из типографии к Яроцкому. Его письмо менее зловеще, чем я думал; но бесспорно, что Гольмстен подлец и что Бессонов хочет ему как- нибудь помочь в его неловком положении. От Яроцкого снова в магазин и наконец домой. Много пешком и потому устал. — Вот уже третьи сутки принимаю лекарство и бинтуюсь на ночь в круговой компресс. Сердце мне еще пощипывает, но есть несомненное улучшение. Многое, что я приписывал желудку, прямо касается печени и селезенки; о сердце и говорить нечего.
27 апреля, суббота. Был у Вильборга и условился о составлении мне сметы, а также был в магазине. Появилось наконец мое письмо в редакцию1312 Это первый успех (!) после множества неудач во всем решительно. Мне почти все не удавалось за эту зиму, что бы я ни начинал. Что-то летом будет? — Первое распоряжение нового министра мне нравится: он потребовал, чтобы полукурсовые экзамены производились не единолично членами, а всею комиссиею коллегиально. Это первый шаг к упорядочению безобразных наших экзаменных злоупотреблений. Но, конечно, только первый шаг, за которым непременно должны следовать дальнейшие.
— Посникова все еще в Петербурге нет. Это становится нестерпимо. Quousque tandem?111 — Завтра намерен кончать сочинение Мичурина и заняться корректурою сборника. — 29-го должен переговорить с Гольмстеном: хоть этот вопрос решится. Но во всяком случае я выторгую еще год: я не могу рисковать 500 р[ублями] при
I Верьте, потомки (лат.).
II Вписано над зачеркнутым: управляющего.
III До каких же пор? (лат.).


1902 год
577
полной неясности условий. Уходить, ничего не имея в виду, — не говоря уж о самолюбии, — невозможно. — По словам Покровского я также понял, что в мае может решиться и вопрос о Правоведении. «Знамения были мне добрые...» Боюсь верить добрым знамениям. — Шаховской ушел из главного управления, хотя вернее, что не столько он ушел, сколько его ушли1313 Человек он хороший и симпатичный, но не думаю, чтобы годился на это место. Вместо него называют Голицына1314 и Плющев- ского-Плющика. По-моему ни тот, ни другой не годятся; между тем за последнее время наша печать более, чем когда-либо, нуждается в сильной и умной власти. Шаховской и Соловьев, каждый по-своему, довели ее до последних пределов распущенности. Вообще, выбор нового начальника главного управления печатью сразу покажет, чего ждать от Плеве: этот выбор — его первый шаг, который должен быть мерой, а не отсрочкой или полумерой. Остается ждать.
28 	апреля, воскресенье. Сегодня день прошел совершенно бесцветно, хотя много я придумал для «XII т[аблиц]». Между прочим на этих днях я осилил (кажется) proletario iam civis etc.1315: я теперь думаю читать proletarioi (dat.1) amciois qui vilet etc11 Форма amciois — новинка, но она возможна. Ей не противоречит и civem hosti tradiderit1316: там civis, а тут amciois. И там hostis не тождественно ли с hostis в status dies cum hoste1317? Но это уже выводы. — Завтра моя судьба должна решиться хоть отчасти: я должен переговорить с Гольмстеном. Примета добрая — Шашковский просит исправить отдел о страхован™, но просит об уступке. Уступки-то я, положим, не сделаю; но опять помеха для диссертации. Впрочем, это мы еще посмотрим. Ну, завтрашний день — приходи. «День судьбы, я завтра твой, — выноси твое решенье!»
1 	мая, среда. Ну-с, судьба решилась неблагоприятно. Я заговорил с Гольмстеном и он объявил мне, что ему неудобно, бросив ректорство, долее не читать. Положение вышло пиковое. Сколько мы ни говорили, он стоял на своем. Но я решил покончить вопрос до экзамена. Только что начал — явился Платонов и нас прервал. Речь у Гольмстена шла так: меня-де пригласили только на время его ректорства и даже только «на полугодие», — так-де и в журнале сказано. Бессонов удостоверил, что в журнале сказано не в этом смысле, а в том, что я буду читать только по полугодиям. Затем Гольмстен говорил, что-де он тут ни при чем, что меня должны были из академии уведомить и что я сам должен был П1“это себе-111 уяснить. Я возражал, что он никогда мне не говорил, будто я приглашен только на время его ректорства. Он сконфузился, правда, но все-таки пробормотал, что это само собою разумелось, на что я вновь ответил, что его слова давали мне понять прямо противоположное. Главным образом он настаивал на том, что не он-де желает, а ему позволят ли после отставки делить работу. Прибавил и то, что-де не велика корысть. Я возразил, что не в деньгах дело — я трачу в 12 раз больше; но что вся суть в личных отношениях и в том невозможном положении, в которое он меня ставит своим странным образом действий. Он опять-таки вставил и ту оговорку, что ему-то было бы даже облегчением; я сказал, что речь идет обо мне, а не о нем, и что нужен какой-нибудь исход. Ну, нас прервали. Экзамен был бледный, а я был расстроен.
I Дательный падеж (лат.).
II Пролетарию друзья те, кого он хочет (лат.).
111-111 Исправлено из: себе это.
37 	Зак. 3719


578
Дневник Б. В. Никольского
Своих однако же отстоял, а моряка мы срезали. Хотя, таким образом, объяснения вышли более, чем печальные, но я все надеялся довести дело до компромисса. После экзамена разговор возобновился — уже с глазу на глаз. Я себя сдерживал до последней степени. Не знаю, не было ли это ошибкою? Но ведь у меня медного лба нет. Он же, вероятно, расхрабрился. Я ему повторил, что положение, в которое он меня ставит, невозможно, и что я предлагаю ему такой исход... Он меня прервал тем, что это я ставлю дело на невозможную почву, а само по себе оно просто и ясно. Я возразил, что, к сожалению, именно этого-то в нем и нет, что необходим исход, и что я ему предлагаю, как исход, обоюдно удобный... Он опять меня прервал, на этот раз уже резко, говоря, что он удивляется, как я к нему с такими глупостями пристаю. Тут уж я загорячился сам, но сдержался все-таки и ответил, что не могу считать глупостями, когда я помогал человеку три года, работая безо всякой для себя выгоды, а мне за эту работу в благодарность готовится подвох. Он опять свое: никакой тут помощи не было, каждый из нас работал сам по себе, его это дело не касается, он сторона, говорить тут не о чем и он и не желает разговаривать, и что опять-таки... Но тут уж я прервал его словами, что, действительно, при таком поведении с ним не стоит разговаривать, а можно лишь пожалеть, что я не сразу отнесся к нему так, как он того заслуживает, — и с этими словами повернулся к нему спиной и пошел прочь. Он спохватился и стал мне что-то вдогонку объяснять, но я повторил, что ни слушать его, ни разговаривать с ним более не считаю нужным и не желаю. Он еще что-то проговорил, но я в третий раз повторил, — что, мол, говорят же Вам, что разговаривать с Вами более не желают! — и ушел. — Таким образом, все мое самообладание, все расчеты отлетели от его совести, как от стены горох, и сохранить отношений мне не удалось. Обвинять себя я не могу: мой образ действий был все время справедлив в отношении к нему, а он поступил со мною бессовестно. Теперь я понял и то, почему он так хлопотал о чтении мною лекций по семейному праву в университете: ему нужно было провести меня в академию, а в университете он с самого начала ничего не хотел для меня сделать, даже боялся меня, предвидя, что откажется от ректорства. Тогда я ничего этого не понимал, — но и мог ли я предвидеть такую расчетливую и подлую эксплоатацию меня этим субъектом? — Вечером были Богословский, Семенов Р., Нидермиллер, Поляков, Мейендорф, Евреинов. Было довольно весело. — Вчера был в университете — запасался в библиотеке книгами. После обеда был в магазине по поручению А. А. Суворина. Вечером сидел Леонид Семенов со своими стихами. Болела голова.
— 	Сегодня был у Вильборга и в магазине за деньгами. Слух, что К. Р. болен переутомлением. Надо полагать, ему посоветовали захворать, чтоб уволить его от академии и военно-учебных заведений. Давно пора; но снова скажу: раньше было надо. И при Александре III он не был вреден. — Шаховской, по всему видно, заслужил увольнение двуличным образом действий. Жаль, что он негодяй: я этого не думал. Ах, да я и вообще слишком увлекаюсь людьми и никакие наказания меня не излечивают! Конечно, худого в этом нет ничего; но мне оттого не легче. Сколько их, оказавшихся подлецами, поживившимися моею доверчивостью, и нагадившими мне уходя! Противно и вспомнить. Вот подожду я, как-то нагадят мне со временем мои поэты. Боюсь, не вышло бы чего-нибудь с денежными расчетами.
5 	мая, воскресенье. Какая главная добродетель? Справедливость. В чем основа религии? В энергии и справедливости. В энергии потому, что она исключает ропот, а не верует только тот, кто ропщет. В справедливости потому, что справедливый


1902 год
579
в счастии помнит о своем долге, а в несчастии о своих грехах: потому он благодарен и не унывает. Кто добродетелен, тот справедлив; а кто справедлив — религиозен.
— В наш век неверие неизмеримо худший и 1-более сильный и-1 слепой предрассудок, чем какой угодно религиозный фанатизм.
Что только что написано, есть вывод из моих впечатлений. Все к лучшему, будем так думать. На конференцию я пошел с довольно спокойным настроением, но с решимостью в случае чего-нибудь не пощадить Гольмстена. Тот не приехал, а прислал письмо, где, даже не упоминая обо мне, заявил, что он готов принять на себя чтение всех лекций, если конференция того потребует. К этому «если» Платонов прибавил: «Ну, это, конечно, только фраза». Генералу было очень неловко, он не знал, как я поступлю. Но я в свою очередь имел настолько равнодушный вид, что неподготовленные члены конференции ничего и не подозревали. Вот хоть само- обладанию-то научился. Впрочем, спасибо Шершевскому: не вылечи он мне моей печени, я не смог бы так выдержать тон. И это-то мне и вышло на пользу. Сперва Платонов успокоился, что ничего неловкого не выйдет, а потом прямо почувствовал ко мне уважение; прямо он этого не сказал, но косвенно всячески выражал мне внимание и любезность. Под конец заседания он от лица конференции выразил мне благодарность за мою работу и пользу, принесенную мной академии. Я ответил благодарностью конференции и составу академии. Но генерал все еще боялся неловкости с моей стороны и, я думаю, перекрестился с облегчением, когда благополучно вернулся домой. На прощанье он выразил надежду — также и другие, Остен-Сакен, Шендзиковский, Вульферт, Случевский — что мы еще вновь послужим вместе, а также просил продолжать личное знакомство. Случевский заговорил о Правоведении и очень сочувственно. От него я узнал, что желание принца иметь кого-нибудь починовней и подипломированнее. Мордухай-Болтовской конечно не пройдет; но по сведениям Случевского явились и еще кандидаты, — Нечаев (из Юрьева) и Гольмстен!!! Последнее невероятно; но Нечаев — опасен. Он, значит, метит в Политехнику и подбирается к университету. Не по римскому же праву?
— Посмотрим. — Случевский, оказывается, ученик отца и очень сочувственно говорил о моей кандидатуре. Положим, на язычке-то мед, а под язычком — что Бог пошлет. — Сегодня я поехал официально проститься с Платоновым. Был снова принят архи-любезно. Снова никаких жалоб не начинал, даже не намекнул, и снова почувствовал, что это и понято, и оценено, и встречено сочувствием. — Оттуда записался Маслову, пешком на Михайловскую конку и к Суворину. Не застал. На углу Эртелева и Итальянской вижу — едет домой с Беляевым. Вернулся и я. Попросил, как решил, 1500 р[ублей]. Очень не хотелось ему, но дал, в 4 месяца по 375 р[ублей]. Надо было это передать М. А. Суворину. Его не было. Как убить время? Пошел к Дерюжинскому — дома нет. Оставил карточку, сотёе au coin du conge11 Думаю, зайду к Певцову, — похлопочу о себе. Зашел — дома нет. Куда деваться? Устал ужасно. Пойду в Летний сад посидеть. Пошел, но посидеть там в эту погоду труднее, чем поседеть. Смотрел на Правоведение, но своей судьбы не разглядел. Выпил бутылку аполлинарис1318 и пошел в редакцию к М. А. Все будет завтра сделано и во вторник я получу первые 375 р[ублей]. Выхожу — Дерюжинский. Остановились.
I 1 Вставлено под строкой на нижнем поле страницы.
II С загнутым уголком (фр.).


580
Дневник Б. В. Никольского
Ему я рассказал всю проделку Гольмстена. Дерюжинский мне сообщил, что без меня Гольмстену бы никогда не остаться в академии: ему поставлен был вопрос ребром. Вообще, Дерюжинский видимо зол на Гольмстена за что-то и рад, что я негодую; а кроме того, как добрый малый, мне сочувствует. Оттуда домой.
— 	Хорошо все это или худо? Скорее хорошо, чем худо. «Что б ни было — Незримый Ведет нас к лучшему концу Стезей непостижимой»1319 Неудачами я сыт по горло: пора и удаться хоть чему-нибудь. Но Нечаев меня серьезно беспокоит. Это единственный опасный мне соперник. Хоть бы Гримма ректором делали и мне его энциклопедия в академии досталась! Но какой это был бы нос Гольмстену! А в успехе я теперь уверен, ибо меня в академии по-видимому очень жалеют. Дерюжинский мне намекнул, что те, кто мне не симпатизировал, перенесли на меня их антипатию к Гольмстену. Своя своих не познаша!1320 — За эти дни я начал писать диссертацию, набрав кучу книг. Времени терять нечего. Теперь пан или пропал. Доктором я должен быть осенью, и чем ранее, тем лучше. Только бы не затянули на факультете. — Но эти дни буду занят другим. Завтра сделаю прощальные визиты по академии, благо праздник, а во вторник буду готовить июньскую «Смесь», писать разные письма, держать корректуру сборника, — словом, сниматься с зимнего якоря. На это даю себе не более пяти дней. Потом еще попишу немного и начну собирать книги для дачи. Собрав книги, буду готовить последние карточки с источниками и переводить журналы на дачный адрес.
9 	мая, четверг. Завертелся. 6-го делал визиты — Овчинникову, которого застал, и Вульферту, Случевскому, Яроцкому, Ушакову, Ефимову, из которых застал только последнего. Вечером были Поляков, Нидермиллер, Семенов Р., Орбели. Во вторник — ? Да: во вторник получил деньги, уплатил два долга, а вечером был у меня Гейне. Оказывается, Нечаев даже не магистр. Это мне чудный шанс. А здесь он потому, что назначен в Консультацию М[инистерст]ва юстиции. — Вчера кроил «Смесь». Сегодня делал остальные визиты, — Абрамовичу-Барановскому, которого не мог найти, Кузьмину-Караваеву, Добровольскому, Бессонову, Шендзиковскому, Остен-Сакену и Лыкошину. Застал только Шендзиковского и Лыкошина. Разговоры бесцветные. — Сегодня чествуют французов. На улицах оживление, веселье; нарядно и празднично1321 — Ну, завтра кончаю «Смесь», в субботу кончаю корректуру сборника, в воскресенье буду принимать отдающих визиты и с понедельника возобновляю работу над диссертацией, если ничто не помешает.
12 	мая, воскресенье. В пятницу докроил «Смесь», а вечером был на заседании Юридического общества. Там был выбран в комиссию под председательством Муромцева для отзыва Юридического общества о 2-й и 3-й книгах нового уложения. Не знаю, что-то из этой комиссии выйдет. Муромцев, Винавер, Гримм, Мейендорф, я, Пиленко, Евангулов, Рейнке, Дистерло, Транзеге, Брандт, Полетаев, Нечаев. Состав довольно странный, но делать нечего. Гримм сообщил мне, что меня все- таки хотят назначить ассистентом у Ефимова; я и руками, и ногами: 1-15 июня! Домой шли с Мейендорфом, которому я рассказал проделку Гольмстена. Он был удручен: актерские, говорит, нравы. — В субботу утром я был в бане, днем спал, вечером наклеил и отослал «Смесь». Сегодня были с визитами старик Ушаков, супруги Кази и Овчинников. Последний очень мил. Оказывается, он женат на Горемыкиной, дочери экс-министра, с которой я встречался у Арсеньевых. Кроме того, я написал три письма, не написанных до сих пор. Наконец, в газетах прочел, что приехал Посников. Вот оно. Теперь моя судьба должна решиться. Хочу ехать к нему


1902 год
581
завтра утром. 13-е число, май месяц и понедельник; но ждать нельзя. Господи благослови. Неудача или удача? Ну, что бы ни было, — «В омут быстрый и студеный /С берегов кидаюсь я»1322 Очень запутались отношения. Заручек и поддержки мне в жизни ждать неоткуда; зато врагов — хоть пруд пруди. Но дайте мне хоть что-нибудь, — хоть что-нибудь! Неужели же все одни неудачи? Много и долго мне в жизни везло; теперь пошли неудачи. «Надолго ль?.. — Но нет, мне ответа не надо: / Боюсь я услышать ответ роковой!» Любопытно, что к диссертации все еще я не дотронулся. Но теперь до Сестрорецка едва ли дотронусь: завтра день пропал, во вторник — не знаю, в среду — пропал, по-видимому, — а потом пора думать и об отъезде и уборке книг. Во всяком случае в мае моя судьба решится и насчет Правоведения, и насчет Политехники. Скверное дело переживать такую неизвестность, как я теперь переживаю.
14 	мая, вторник. Вчера был у Посникова. Можете себе представить, что и снова, несмотря на неудачу, нет безусловного ответа. У них есть — уже назначен — кто-то на энциклопедию (вероятно, Свешников) и есть в виду кандидат на гражданское право и судопроизводство; но вместе с тем у Посникова какая-то нерешительность и он предвидит возможность остаться без этого кандидата. Вероятно, этот кандидат — Гольмстен, но Посников мне не сказал. Конечно, я в итоге считаю это неудачею; но меня удивляет, что Посников говорил так неопределенно и неуверенно. Или это только маневр ради Победоносцева? Как бы то ни было, они не уверены, что Политехнику все-таки откроют осенью; а если откроют, то будут открывать постепенно, по курсу в год. — Днем я спал. — Вечером набралось неожиданно гостей довольно много: Богословский, Бориславский, Поляков, Павлов, Семенов Р., Нидермиллер, Хрусталев, Евреинов, Мулюкин. Вечер был очень веселый; нового ничего. Сегодня спал и думал, а также заходил к Мейендорфу, но не застал. — За эти дни состоялись назначения Зверева и Лопухина1323 Второе — рассрочка; еще неизвестно, что из него может выйти; но первое — чрезвычайно странно. Слухи, что по личному желанию государя. Если так, то это новое бессмысленное вмешательство только связывает руки Плеве. Но идея мне ясна: это сознание того, что Боголепов погиб жертвою монаршего предательства и ванновской подлости. В общем, конечно, и тут отсрочка, ибо Зверев — величина неизвестная. Нынче быть единицею считается опасным; требуются только нули. Ничтожная бездарность царствования становится каким-то кошмаром. Скверно. — Завтра заканчиваю нынешний учебный год и вступаю в летнюю работу. — За это время я успел 1, собрать всю библиографию; 2, собрать всю нужную мне литературу; 3, приготовить несколько страниц текста. Подготовка очень хорошая.
16 мая, четверг. Вчера был в типографии, где сдал корректуру сборника и условился о клише, был у Шашковского, заплатил по счетам Гаевского, был в магазине, купил блокнотов и облаток1324 у Полякова13243 Вечером был Базя Рудановский и Ольга. Игорь срезался на чем-то и таким образом закончил свое образование. Теперь, очевидно, начинается уголовный период его биографии. Помочь ему невозможно. Это психопат самого поганого разбора, хуже Софьи. — Сегодня докончил корректуру сборника и мы с женой отобедали у Казн. — Приходится еще повозиться ради Шашковского: по крайней мере почти даром получу 50 рублей. Обидно терять на это время, но делать нечего. Вероятно завтра я закончу эту чепуху.
19 	мая, воскресенье. Сегодня закончил работу этих трех дней, — наклеил и разметил все карточки с источниками, застрявшие у меня с прошлого лета. Теперь у меня


582
Дневник Б. В. Никольского
все решительно готово. Едем мы в субботу. Едва ли я успею что-нибудь еще в городе закончить; но я доволен и тем, что уже сделано. Книги у меня все подобраны; последние мелочи заберу в библиотеке послезавтра. В среду и четверг думаю уложить книги, в пятницу сделать последние распоряжения перед отъездом — и едем. Слава Богу. Душно здесь, особенно как я 3 дня не выходил.
20 мая, понедельник. Жена была в Сестрорецке и потому весь день я провел дома, только утром съездил за семейным правом Загоровского1325 Чепуха. — Видел М. А. Суворина. Вчера было свидание Алехи с Плеве. Неясно, Плеве его позвал или он попросился сам. Принят был при Звереве. Два часа беседовали «обо всей внутренней политике». Алеха говорил, что необходим земский собор. И этаких брехунов слушают! Непостижимо. Впрочем, Плеве слушать-то слушает, а дело сделает. Уж не велено ли ему сверху побеседовать с этими господами? То-то умно!
— 	Засим много думал. Выдумать ничего не выдумал, но свою диссертацию себе очень выяснил. И то спасибо. Плохо только, что рука устает. Загоню provei^al1, — но плохо дело: если от 3-х дней усердной работы пошли мурашки да судороги, то что будет от трех месяцев? Но будем надеяться.
21 мая, вторник. Утром был в университете, т. е. в библиотеке и у казначея за деньгами. Днем в магазине, аптеке и в бумажном магазине. Теперь почти весь комплект нужных мне книг собран; остаются пустяки. Господи, что-то выйдет из моей диссертации? Мыслей много, желания много, — только бы не разбросаться. Но не думаю. Никогда еще, кажется, кроме разве прошлого лета, не готовился я к работе с таким искренним жаром и твердою решимостью. Сделано уже много, подготовлено еще больше, — только бы кончить. Надеющиеся да не посрамимся1326
Я много думаю на религиозные темы. 11 Бог потому-11 непосильный разуму предмет, что совершенство и бесконечность мыслимы нам только субъективно. Но субъект разуму немыслим как субъект; или его содержание равно нулю, т. е. потенциальной бесконечности. Таков Бог деистов1327 Это отвлеченное сверхми- ровое разумное я, чистое понятие, потенциальная бесконечность, реальный ноль. Помыслить же Бога объективно значит или впасть в пантеизм, в космичность божества, или признать откровение, т. е. учение о личном Боге, антропоморфизм, или прозопоморфизм1328 Но ведь объективный Бог немыслим бесконечным. Он реален. А реальность Богу несвойственна. В этих противоречиях и путается человеческий разум. Но значит ли это, что Бог немыслим без противоречия? Готов признать, что немыслим, но что же из этого следует? Из этого следует раздвоенность природы человеческой: немыслимый и непостижимый разуму, Бог является постулатом разума. Это значит, что разум несовершен, но и только; ибо чуждый противоречивости Бог был бы не Богом, а вещью, объектом, не-я\ но как может быть вещью, быть не-я — Бог, который весь во мне, в котором весь мир и весь я? Почему природа Бога должна вмещаться в законы человеческого разумения? Отрицать Бога из-за его непостижимости значит не понимать того, что говоришь.
22 мая, среда. Утром съездил к Гаевскому заказать кардонки для карточек с источниками, а также в Гостиный двор за картоном для карточек. Дома ждал меня Орбели. Вечером заходил Семенов. Днем отбирал книги, нужные на дачу
1 Провансальская клизма (фр.).
м_п Подчеркнуто карандашом.


1902 год
583
и назначенные в переплет. Завтра и в пятницу упаковываю книги, стараясь взять все, что нужно, и только то, что нужно. Много. Целых два ящика наберется. Всего несносней огромные фолианты Кюжа «0[рега] o[mnia]»1329, «Thesaurus» Отто1330 и Мермана1331, Lipenius1332, Faber1333 и т. п. А не взять — нельзя. Недостающие заберу потом, — 1-го июня и после. Теперь почти все готово. Слава Богу. — Скорее бы защитить диссертацию, — тогда возня с библиотекой отца (чтобы не откладывать на лето, я сделаю все на Рождестве, на Пасхе и между экзаменами). Покончив это, буду свободен. — Я махнул рукою на Правоведение: слишком много было неудач, чтобы тут удалось. Проведут каналью Нечаева, как пить дадут. Конечно, нельзя сказать, что надежды не осталось, но слишком уж избалован я неудачами.
23 мая, четверг. Сегодня убрал все, что можно было убрать; но кончу завтра, так как придется взять из библиотеки еще несколько книжек. Во всяком случае большой ящик убран и заколочен, а малый — наполовину готов. Беда, что не хватает книг: это хуже, чем если бы не хватало места. Впрочем, посмотрим. Завтра утром — множество хлопот, после обеда — окончательная уборка и вечером — прощальная баня. В Сестрорецке прежде всего — просмотр статьи о страховании для «Всей России», затем «Смесь», затем день отнимут Орбелята, 1-го съезжу в город и 2-го июня, благословясь, приступаю к работе. Начался важнейший кризис моего устройства в жизни. Должно сознаться, что я не ленюсь и не чужд предприимчивости, но что неудача мне во всем нынче — баснословная. По крайней мере в диссертации от меня зависит гораздо больше, чем во всем остальном: «судьба» тут менее замешана; стало быть, шанс на удачу. Аминь.
24 мая, пятница. Так как укладку я кончил еще вчера, то сегодня исполнил кое-какие мелкие надобности: отнес Мейендорфу его книги, перевел на дачу газеты и журналы, взял в библиотеке обревизованные книжки журналов, сдал Гаевскому кое- что в переплет, купил оберточной бумаги, а после обеда сходил в баню и остригся. Завтра едем. — Умер Кабат. Смерть эта мне, конечно, безразлична, но все-таки с ним связана мысль о моей недолгой службе. Служба эта мне была полезна: все- таки закал, все-таки опыт и круг впечатлений, а также и кое-какие познания. — А что я теперь? Ничто. Осенью постараюсь стать доктором; но и это еще немного. Все кругом так прочно занято, что, если не полагаться на какую-нибудь случайность, я надолго еще обречен влачить необеспеченное состояние. Судьба не обижает, но и не балует меня. — Вот назначили бы нам ректором Грота, — какой бы это мне шанс! Да едва ли.
26 	мая, воскресенье. Вчера переехали вполне благополучно, только у меня голова немного болела; впрочем, и та скоро прошла. Холода стоят эти дни, но погода ясная. Вчера и сегодня утром расставил книги, разложил письменные принадлежности — и спокоен. Но заниматься лень. Свежий воздух, суета разборки, невозможность сосредоточиться на новом месте, наконец естественное желание прогуляться, — всему этому можно посвятить денька два. Сегодня дважды был на взморьи. Пока съезд еще далеко не полон, а кроме того шальные цены многих отбили, так что нынче немало дач пустует. В числе гуляющих на взморьи большинство — прошлогодние.
27мая, понедельник. Вчера вдруг Евреинов, полагавший, что мы здесь с понедельника. Во всяком случае он нам нисколько не помешал. Мы с ним прогулялись в Дубки, а в 10.20' он уехал. Погода была свежая, но чудесная. Сегодня зато непрерывный проливной дождь. — Новостей Евреинов не привез никаких. Затем


584
Дневник Б. В. Никольского
говорил о своем намерении заниматься полицейским правом, как более подходящим к его служебным занятиям. Я его поддержал в этом намерении. Какой он цивилист? А ученой степени пускай добивается: это никогда не худо.
Как бы то ни было, я за сегодняшний день обдумал много поправок, а частью и вписал их в свою статью о страховании, так как дождь шел почти все время и выходить не стоило. Завтра буду кроить «Смесь», чтобы не терять времени, а послезавтра получу ответ Шашковского на мой сегодняшний запрос и тогда или начну переписывать поправки, или отложу дело до поездки в город. Нынче мне предстоит много возни в Петербурге. Но зато изготовив заблаговременно «Смесь», я освобожусь хоть до 15-го июля: огромное удобство. — Нынешняя наша дача во многом симпатичнее прошлогодней; главный недостаток — дальше от моря.
28 	мая, вторник. Читая Мюльбрехтовскую библиографию1334, я наткнулся на брошюру какого-то Bouloc1335, где рядом стоят тезисы подзаглавия: Droit de coalition; il n’y a pas de droit de greves1; и т. д. Француз последователен: нет смысла говорить
о 	праве заключения стачек, если есть право коалиций. Особое право на стачки возможно, очевидно, лишь потому, что было время, когда стачки были запрещены. Тогда они были индивидуализованы, они были явлением sui generis11, их можно, вернее: юристу было должно их отличать от похожих явлений, но не стачек. Теперь они не запрещаются — и стачек не стало юридически: есть только коалиции.111 Римляне, конечно, не стали бы поступать так, как требует Булок. Они именно держались бы «права стачек». Они учили бы, что дозволены коалиции и дозволены стачки. Но это между прочим, и главным образом по адресу Савиньи с его — по-моему вполне справедливым, только не доведенным до всех последствий — мнением, что право не знало бы дарений, если бы не существовало запрещений и ограничений известных видов дарения. Веду же я к тому, что здесь намечено опорное положение для учения о юридическом факте. Стачка есть явление, факт. Стачку запретили — она стала юридическим фактом: нужно ее определить применительно к норме, т. е. запретительному закону. А это значит: индивидуализовать явление диалектически. Говоря проще: определить, как ботаник определяет растение. Но у ботаника двоякая задача: 1, установить, какой вид представляет данное растение, найденное им, 2, установить новый вид, если оно еще неизвестно. И то, и другое, — конструировать растение. Факт дан: конструируйте. Так точно и юрист. Конструировать факт значит ввести его в систему права как известное или как неизвестное. Растения носят у нас название с именем первого их конструировавшего ботаника: так у римлян praesumptio Muciana, actio Publiciana, formula Aquiliana etc.1336 Однако, разница есть и,у весьма существенная: индивидуальность растения дана фактически; юридическая индивидуальность факта дана нормой. Отсюда состав. Состава растения нет: в нем чистый факт. А в праве есть состав: состав есть правовая индивидуальность факта. Дарения запрещены: но в данном дарении мы не находим обогащения или обеднения — и изъемлем его из запрета, говоря, что это не дарение в смысле запрета. В ботанике это невозможно, ибо нет нормы, индивидуализующей факт, а есть
I Право объединения, нет права забастовок (фр.).
II Своего рода, своеобразный (лат.).
III Далее в тексте зачеркнуто: Это.
IV Вставлено над строкой.


1902 год
585
индивидуальный факт: вид, подвид и т. д. Юридическая работа сложнее, в ней одновременно две задачи: 1, прикладная, с учением о составе, т. е. соответствии факта норме, и 2, теоретическая, т. е. non ut ex regula ius sumatur, sed ut ex iure quod est regula fiat1. Задачи противоположны, а вместе с тем законны. Естествознание пользуется только вторым приемом. В праве это невозможно. Юрист, конечно, такой же наблюдатель, как и ботаник; но законодатель — творец, деятель. Законодатель не наблюдает только, но и создает. Садовод и ботаник: законодатель и юрист. С точки зрения legis latae11 конечно ex iure, quod est, regula fit, — т. e. regula artis111; с точки зрения legis ferendaeIV — ex regula ius sumatur, — т. e. ex regula legisv «Сорт» садовых цветов не то, что «вид»; но граница трудно уловима. «Помесь» конечно «сорт», но она не «вид». Юрист установляет виды, законодатель создает сорта. И в юридических фактах надо различать виды и сорта. Так, дарение — сорт, а не вид. Дарение — это махровая передача, махровая стипуляция. Что такое стачка? Махровая коалиция. Долой махровость! — орет Булок: нет коалиций, кроме коалиций, и Мильеран их пророк.
Вот размышления, которым я предавался, гуляя сегодня после обеда по взморью. Был чудный ветер, сосны шипели, море шумело, шуршал сухой камыш, и среди этих бодрых звуков я отсчитал более 6000 шагов. От сходня на купальню и до решетки курорта 1500 шагов (собственно 1582, но 82 я кладу на зигзаги пути), т. е. верста. — Кроме того кроил «Смесь», но накроил немного. Всего больше я дышу.
29 	мая, среда. Таки назначили меня ассистентом, и притом при участии Гольмстена, как я заключаю из редакции письма. Я написал немедленно Мейендорфу, а кроме того напишу Ефимову и лично поговорю с ним 1-го числа, так что наверное мне удастся отделаться. Но все-таки неприятно. И притом если Гольмстен решил мне гадить, то он может это сделать, став осенью деканом, буде Гримма назначат ректором: я могу на диспуте остаться без оппонента или получить в оппоненты Петражицкого. Впрочем, этот откажется. Но тогда я рискую вовсе остаться без оппонента. Делать нечего, поеду в Москву. Впрочем, позвольте: Кремлев! Но, конечно, и до диспута декан может, при желании, нагадить. Теперь вся моя надежда на Ефимова. Но что за скотина этот Гольмстен! Конечно, я знаю, что такое профессорская среда; но он и в ней из отборных. — Утром опять совершил свои 4 версты по взморью. Сегодня уже 17°Р., но сильный ветер. — Буду кончать «Смесь» и постараюсь кончить.
Был дождь, и перестал, и вновь пошел, а я кончил «Смесь» и почти кончил библиографический указатель к моей диссертации. Две скучные работы. Завтра наклею «Смесь», окончу указатель и почищу статью о страховании. И все то благо, все добро. Завтра же или послезавтра у нас будут Орбелята перед отъездом на Кавказ. И наконец 1-го назначена поездка в город, где меня ждет невероятная возня: куча мелочей. — Да, — я думаю, что Гольмстен мне и в другом отношении нагадил:
I Не из правила формируется право, но из действующего права создается правило (лат.) (Paulus, D. 50. 17. 1).
II Действующего закона (лат.).
III Правило искусства (лат.).
IV Законодательного предположения (лат.). v На основании правила закона (лат.).


586
Дневник Б. В. Никольского
мне нужен «Archiv f[ur] d[ie] civ[ilistische] Praxis»1337 из Юридического кабинета. Я просил письмом Ремезова мне ссудить частным образом на лето нужные томы. Но их нет у педелей1338, как я просил. Вероятно, он спросил Гольмстена и тот не позволил. Впрочем, это еще вопрос: 1-го все выяснится.
30 мая, четверг. Утром наклеил и заготовил «Смесь» и вообще все для поездки в город, после обеда гулял по взморью, много думал и готовил библиографический указатель; вечером — каталоги от Кальвари и письмо Мейендорфа с грустным известием о моей последней неудаче в этом году. Говорю «последней» потому, что в этом году я больше ничего не могу ждать, ибо 1-го июня уже начался новый год. Но поверите ли? Я не огорчен. «Я примирен: Я чту закон Судьбы холодной». Ни удачи, ни неудачи меня не одолеют. Верю и надеюсь. А пока я за все благодарен. Все к лучшему. Еще я не устал. «Еще ничто не изменило, / Светло горит моя звезда, / И юных плеч не надломило / Тяжелым бременем труда». — Завтра у нас Орбелята и послезавтра поездка в город.
31 июня, понедельник. В пятницу были Орбелята, с которыми я весь день гулял. В субботу был в городе, где вовсе измучился, но зато все сделал, что было можно. Вчера читал новые книги и новые каталоги, подсчитывал приход и расход, рылся в источниках, немного гулял. День был убийственно парный. Сегодня погода на вид лучше даже, чем вчера, но я жду снова дождя и грозы. — Получил проект 2-й книги гражданского уложения1339 Бог знает, что это такое. Бездарная молчалинская подлость, невежество в содомском союзе с наглостью, абсолютное бессилие ничтожеств, призванных к законодательной работе. Не бывало проекта, более проникнутого духом «интеллигенции», более мерзостного затаенного политического сифилитизма. Лицемерный, отвратительный и гаже этого паскудства ничего еще никогда не рожала ни одна канцелярия. И увы, — это дух времени. Таков наш век. С точки зрения столетий эта вонь рассеется бесследно, разумеется; но с точки зрения моей краткой земной жизни ужасно терять надежду хоть раз вздохнуть чистым воздухом. Да не будет!
4 	июня, вторник. Вчера вечером были Кусиков, просивший темы, и Поляков, страшно нервный и чем-то очень расстроенный. Весь день шел дождь и потому мы не гуляли. Сегодня я кончил весь библиографический список и хотел продолжать прерванную работу, но застрял. Ходил на почту, отсылал деньги. Теперь я до 20-го ничем не занят и постараюсь написать как можно больше.
6 	июня, четверг. Вчера жена была в городе. За это время я сделал, если хотите, довольно много: кончил библиографический список, составил полный список источников, карточный каталог юристов, таковой же императоров, додумался до новых мыслей, хоть и мелких, словом, делал ту скучнейшую черновую работу, которую все равно пришлось бы делать, но которая вдохновения не требует и потому перерывов не боится; а мне предстоят перерывы для статьи о страховании. Моя карточная система уже приносит плоды. Благодаря ей работа идет необычайно быстро, легко и успешно. Великое дело уверенность, что ничего не пропущено, не забыто и т. д. При карточной система эта уверенность застрахована. Полнота материала — главная сила моей работы. А легкость полного подбора материала к каждой данной теме — торжество моего карточного способа. Случайность при нем устранена
1 Число исправлено из: 2.


1902 год
587
в пределах человечески возможного. — Вероятно, придется еще в городе побывать за кое-какими книгами. — Сегодня приехали Ольга и Коля Соколов. Мы с Володей и Ашенькой ходили на взморье, изучали растения, жуков, бабочек и вообще все, что попадалось. Мои ребята заслушивались, а чужие дети посматривали с завистью и прислушивались к моим объяснениям. — Вообще я начинаю понемногу разгораться восторгом работы. Аминь.
8 июня, суббота. Сегодня благополучно кончил все указатели, таблицы, списки императоров, юристов, источников и т. д. Конечно, этим не исчерпана вся механическая разработка материалов, но все-таки готова главная масса,1 брутто. Нетто разработка возможна только во время самого писанья. И все-таки я рад результатам. Завтра кончаю страховую статью и, если можно, ее переписываю, а 10 отправляю с женою в город. 14-го я съезжу сам, чтобы повидать Ефимова и захватить часть книг. 3 дня, стало быть, могу посвятить на продолжение моей работы. — Сегодня вовсе не выходил: была гроза и ливень. Грозы здесь очень редки, а потому сильны. Буду надеяться, что гроза начнет поворот на тепло, хотя мне тепла совсем не11 нужно.
9 июня, воскресенье. Сегодня, действительно, была страшная жара утром; зато к вечеру бурный ветер. В общем я сегодня и написал, и переписал поправки к статье о страховании, а также письма Бунакову, Карабегову и Шашковскому, в чем был проведен весь день. 11-го думаю начать купаться, если погода будет хороша. Завтра начну писать дальше первую главу своей диссертации, т. е. возьмусь за Ббмера1340, вторую часть. Пора. — Вчера вечером думал, справлялся, сомневался и в заключение окончательно сладил с § 302 Vat[icana] fr[agmenta]1341. Мое первоначальное мнение было самое верное: это интерпретация сообразно эпохе Павла1342, но не текст закона.
— 	Очень обрадован мерами Плеве касательно статистиков1343: давно было пора уничтожить это кормление на земский счет (а частью на казенный) выгнанных студентов и административно высланных.
10 июня понедельник. Гулял по взморью и думал о чухонских делах. Думал, как надо действовать и как бы я поступил, если бы меня назначили генерал-губернатором. И вот, когда я все это воображал, додумался до слов: «и в этом ключ ко всей успешной политике». В ту же минуту увидал на песке ключ. Совпадение было так неожиданно, что я даже не сразу понял, что это такое. Потом оглянулся — один гуляющий. Показал ему ключ, не его ли, — не его. Положил в карман и решил, что это доброе знамение. И действительно, никто не приехал. Пришел каталог № 160 Прагера, где много хорошего, и я его читал. Завтра, стало быть, окончательное начало. Надеющиеся да не погибнем1344
13 	июня, четверг. Читал и думал очень много, но написал111 убийственно мало. Что делать: это не лень и не упадок сил, а просто громадность труда, к которому я вполне, кажется, готов. И притом я не могу работать без моей библиотеки, не говоря уж о том, что потребность в справках и книгах всегда выясняется в своем полном объеме только за работой. Готовясь к работе надо все считать нужным, — хотя бы для того, чтобы убедиться в ненужности той или другой мелочи. Правда, в мае я собрал огромный справочный и книжный материал, а в Сестрорецке
I Далее в тексте зачеркнуто: нет[то].
II Далее в тексте зачеркнуто: надо.
III Вписано над зачеркнутым: читал.


588
Дневник Б. В. Никольского
подготовил к обработке весь материал источников; но все еще встречаются пробелы. Всего более труда потребует от меня изложение моей теории возникновения недействительности между супругами. Мысль мне вполне ясна, и все-таки трудно подыскать ей хорошее изложение. Ну, да это еще впереди. Я пишу все, что могу, но не подвергаю написанного переработке, сохраняя все повторения, противоречия и т. д. Когда книга или отдел будут закончены, я приступлю к окончательной переработке прямо набело. Подчистка и пр. будет сделана уже в корректуре. Таким образом, книга не получит полной, законченной обработки, ибо пройдет только три стадии: набросок, черновик и корректура. А нужно четыре: набросок, черновик, чистовик, корректура. Но делать нечего.
16 	июня, воскресенье. Вчера все писал письма, а вечером вдруг почувствовал восторг и разом написал все об Алибранди1345 Сегодня подготовлял материал для вопроса о мотивах недействительности сделок между супругами. Мне весело сознавать, что, благодаря моей работе, я познакомился с до-Гаевскою литературой и многому из нее научился. Какой это подлый и ничтожный век, — 19-й! Человечество точно сказало себе, что, мол, ну, коли уж пошло на подлость, так валяй до конца, и в этой отрадной решимости провело сотеньку лет. Теперь уже начинает мерзить даже толпе. — Сегодня много думал, но ничего не писал; завтра вероятно буду писать. Медленно только идет работа, особенно как нет библиотеки под руками. Но зато мое богатство в отношении источников — великое удобство. Все время чувствую прочную почву под ногами.
18 июня, вторник. Вчера кое-что писал, кое-что придумал, но ничего толком не могу окончить: нет книг под руками, приходится откладывать подробности на каждом шагу. А Отмана1346 так нет и в университетской библиотеке: застряло, стало быть, до августа дело, когда пущусь и в Публичную библиотеку. Несносно так на каждом шагу спотыкаться. — Вечером явились Семенов JI. и Богословский. Мало нового, — только то, что недели через две все клише у Вильборга будут готовы. Приехали поздно, так что мы даже не прогулялись. — Сегодня почти ничего не делал и почти ничего не придумал, кроме немногих мелочей. — Конечно, я сделал, в сущности, много, но законченного еще ничего. Между тем законченное-то мне и нужно: не могу я вновь застрять с диссертациею. — Сегодня первый, кажется, летний день, но у меня в плече пострел третий день и потому я не начинаю купаться. Видно, до Ивана Купалы и не придется.
19 июня, среда. За сегодняшний день одолел скотину Менкена1347 и кое-что написал о нем. Завтра, вероятно, его покончу, — что было бы очень удобно перед поездкою. — По моему расчету готово у меня, считая библиографический список, список текстов и т. д., черновика на 5 листов. Если так пойдет далее, то и слава Богу. Во всяком случае летом окончить работу я не успею; но вчерне закончить — успею. В городе, стало быть, перепишу и буду во всю мочь печатать. К декабрю можно поспеть, пропуская почаще лекции. На доктора наработаю; а уж окончательной обработки подождемте до окончания всего исследования.
21 	июня, пятница. Вчера снова кое-что сделал, — довел до Глюка1348 Сегодня был в городе, где набрал еще книг в библиотеке, денег в университете и накупил всякой дряни для хозяйства. Устал до изнеможения. Но слава Богу, кончается самая скучная возня. В следующую поездку отвезу Гаевскому последнюю партию книг в переплет и успокоюсь. Надеюсь, что больше и в библиотеке мне не понадобится особенно много. Хотя, конечно, сюрпризы на каждом шагу.


1902 год
589
22 	июня, суббота. Ни строки не написал, ничего не придумал, но днем доволен. Почему? Одолел окончательно всю библиографию. Т. е. говорю о библиографии того, о чем пишу. Теперь я перевалил за середину черновика. Еще немного — и первая часть вчерне готова. Потом я думаю сразу взяться за Oratio1349 Покончив Oratio, я стряхну с плеч самое трудное. Тогда мне останутся юристы, — с ними легко будет сладить, — и конституции до Юстиниана. Вопрос об интерполяциях можно будет и не поднимать, смотря по размерам черновика. Я думаю, что не придется. Это слишком бы усложнило задачу. На 20 листов и так наберется. Но должно сознаться, что и в докторской моей диссертации будет немного чисто-юридического. Т. е. не то что немного, «а так».
24 июня, понедельник. Вчера мучился весь день, но ничего не мог написать. Однако к вечеру придумал, а сегодня до конца додумал, как лучше всего изложить мою теорию возникновения недействительности дарений между супругами. Сегодня у нас была мать, — по случаю Володиного рожденья. Шесть лет ему, — легко сказать... Должно быть, я стал взрослым человеком. А внутренно я все еще себя чувствую как тогда, когда только что кончил университет. Хорошо это или худо? Скорее хорошо. Это залог развития. Но это и худо. Кто вечно считает, что для него еще все впереди, способен слишком легко мириться с неудачами, а потому рисковать, не дорожить и срываться. Пока у меня еще не сорвалось в университете, но я нажил себе в Гольмстене врага, это ясно. А он способен на какие угодно подлости и с его враждою мне придется считаться. Съесть он меня не съест, как я думаю, но может жестоко нагадить. Однако, я не падаю духом и продолжаю работать с энергией и твердостью. Вдали ото всех я чувствую себя вполне счастливым. Уж только бы мне развязаться с докторством, — в этом вся задача. А потом — настойчивость и терпение. Их у меня довольно. — Володе шесть лет. Скоро начнется первый кризис в его развитии. Стараюсь я воспитать его, как могу и умею, — и радуюсь тому, что из него выходит; но жутко. Лишь бы к десяти годам его воспитать настолько, чтоб он ни на минуту не заблудился нравственно в гимназических впечатлениях. Я верю в него и он привык расти в атмосфере этой веры, а также и верить мне и жене, и верить тем, кому мы доверяем, и глубоко не верить тем, к кому в нас нет доверия. Это все, что нужно; лишь бы это в нем окончательно закрепилось и упрочилось. В нем чрезвычайно чутко и сильно аристократическое чувство. Безо всякого высокомерия, с врожденным тактом и мягкостью, он остается вдали ото всего, что ему кажется неизящным. Он не отталкивает от себя, но мягко выходит из не нравящегося ему круга. Второе — в нем нет никакой сентиментальности. Он сумеет, я думаю, быть бойцом за свое дело. Принцип для него выше сострадания. Конечно, трудно за все это ручаться в шестилетнем ребенке; но я думаю, что это не поспешные надежды. Дай Бог.
25 июня, вторник. Сегодня весь день писал и кончил, написав довольно много, первый набросок первой главы. Теперь пять дней посвящу на восполнение пробелов, переправки, перестановки, переделки и т. д. 1 -го еду в город, а 2-го вероятно приступлю ко 2-й главе. Но вернее, что 1-я займет у меня примерно еще недельку. Тогда я по окончании 1-й главы справлю «Смесь» и обращусь ко 2-й. В печатном виде первая глава займет у меня от 4 до 5 листов и никак не более 6. Всего в книге1
1 Вписано над зачеркнутым: ней.


590
Дневник Б. В. Никольского
предполагается четыре главы: 1, Mores1350; 2, Oratio; 3, юристы; 4, императоры. Если бы я не гнал к сроку, было бы еще две: 5, Юстиниан; 6, Иски. Но теперь дай Боже кончить и намеченные-то четыре. Дело так и мылится под руками. Хотя, в сущности дела, теперь уже работа наладилась. Сюрпризов трудно ждать. Над первою главой я работал для всей книги, подбирая материал, т. е. источники и литературу. — Купаться еще не начал: до сих пор дожди да холода. ^Учу Володюшку лазить по заборам-1, в чем он проявляет редкие способности. Жаль одно, — " слишком заботится, чтобы на него смотрели-11 Зато с другой стороны привыкает действовать под чужими взглядами. Это важно.
26 июня, среда. Сегодня писал и возился целый день, но едва удалось обработать ЪУг страницы черновика. Стало быть, мне требуется 10 дней упорной работы, чтобы привести первую главу в связный и осмысленный вид. Это много. Но делать нечего. Хуже то, что руку начинает уже корчить. Придется, значит, прибегать к переписчикам. А я знаю, что это такое. Хуже всякой судороги. Всего несноснее перевод старинных цитат по заголовкам на современные цифры. Возня нестерпимая. Другое горе — фолианты. Все руки обламывают, на столе места нет, положить некуда, — сущая гибель. Красивы они, благородны, воспитательны, — все так; читать фолианты все равно, что в горах поселиться; ум чувствует себя важнее, степенней, ищет ясной краткости, точной силы; кругозор шире, взгляды зорче, шутки тоньше,111 метче и весче; но плоть немощна и пудофуты перелистывания 1У-требуют положительно физического труда-1У — До чего прежде цельнее были умы, сердца, люди, поколения! До чего мелка, ничтожна и безлична перед ними современность! Как я завидую тем, кто имел дело с дураками старого закала! За этих дураков я с приплатой отдал бы всех нынешних умников: дутые бусы за ядреное гуано1351
27 июня, четверг. Обработал все, что написал о Джентиле1352 Кроме того был в бане, а утром по дождю — моросило — прошелся по взморью. Завтра попробую покончить Ббмера и может быть начну Менкена. Беспокоит меня вторая глава. Первая мной обдумана уже давно во многих частях, но вторая только с краешку почата. Между тем вопрос отчаянно сложный и трудный, да и литература его богаче и разнообразнее, чем болтовня о Mores и rationes interdictiv. — Нынешнее лето нечто вроде умножения прошлого на (-1). Холода и дожди непрерывные. Прошлое лето кончилось для меня печальною зимою: не пора ли нынче быть наоборот? Весьма желательно. — Я нахожу, что очень выиграл в смысле изложения. Периоды я себе запретил и нахожу, что этот запрет поестественнее запрета (мнимого) супружеских дарений. Вообще, слог у меня живее, проще, свободнее, ближе к слогу дневника. Иностранные слова изгоняю во всю мочь. Правда, зато в латынь вязну по уши; но это еще не беда.
28 июня, пятница. С Божьею помощью осилил Ббмера, очень удачно, и довел работу до свиньи Менкена. Утром было жарко, а днем нет. Коли не возобновятся холода, 2-го начну купаться. Руку немного крючит, но мало, так что жить еще можно.
I-1 Подчеркнуто карандашом.
II-11 Подчеркнуто карандашом.
111 	Вставлено над строкой.
1V-1V Исправлено из: становятся положительно физическим трудом. v Основаниях запрещения (дарений между супругами) (лат.).


1902 год
591
— 	Кто-то пустил в «Московских] ведомостях]» заметку о нашем сборнике1353 Это кто же из моих поэтов такие связи имеет? — В остальном ничего нового.
29 июня, суббота. Одолел Менкена, хотя, по-видимому, вышло несколько растянуто. Ну, да это беда поправимая. — Глупый закон о незаконнорожденных, хотя покамест безвредный; но переменить его надо будет еще во многом1354. Это все плоды благонравия. Царская милость на счет народного интереса и сил государства. Разоряют, разоряют Россию. Копить нам, а не тратить надо. Нынешнее царствование — жестокое разорение1. К чему-то мы еще придем? Упаси Боже. Пока все это слишком ничтожно и трусливо, чтобы быть опасным, но... «Гляжу на будущность с боязнью, Гляжу на прошлое с тоской...» Боюсь не за себя, но за весь мир, ибо боюсь за Россию. Боюсь, конечно, не страхом, а любовью. Не боюсь беды, коли она наступит, но боюсь, что наступит беда, потому что никакой в беде надобности не вижу. Ох, будь проклято благонравие! Это главное несчастие России.
30 июня, воскресенье. Сегодня ничего не писал, а больше обдумывал вторую главу моей работы. Придумать немного придумал, но план уяснил во многом. Кроме того думал о русском Гоммеле1355 и палингенезии императорского законодательства. Когда Моммсен издаст Феодосиев кодекс1356, о ней можно будет серьезно подумать. Но я подразумеваю палингенезию полную, т. е. соединить все кодексы и конституции с генелевским «Corpus legum»1357 и не в виде свода сырого материала, но в хронологическом порядке и тщательно разработанном виде, включая все сохранившиеся документальные памятники. Вообще, планов у меня — без конца. Я рад бы ими делиться и уступать мои мысли другим, только бы брались да работали. Для русского Гоммеля набралось бы 110-120 книг и статей, а при старании так и больше. А это порядочно. И мы еще имеем то преимущество, что наша литература невелика и ее легко сразу исчерпать: ведь лиха беда начало; продолжать и дополнять всегда легче и удобнее.
2 	июля, вторник. Вчера был в городе. К Гаевскому — у него не готово. Разругался и в «Нов[ое] вр[емя]». Встретил Верховского и взял его с собою на квартиру за книгами, ему нужными, но сперва заплатил Вольфам и портному по куску долга. Дома возился очень долго из-за Верховского, который отнял много времени. Я ему велел ехать к нам в Сестрорецк. Потом опять в «Нов[ое] вр[емя]», где видел С. Н., к Гаевскому и к Лейнеру. От него на конке домой. По дороге меня перегнал Евреинов, с которым мы вместе приехали. У нас уже были Верховский и Семенов, но гуляли с женой и Володею в Дубках. Потом поужинали и я их отправил. Все были по делу, все с просьбами; всем сделал все, о чем просили. Евреинов разочаровался в своих сердечных надеждах, — я его утешал. Кроме того обещал ему кредит и 10% скидки в «Нов[ом] вр[емени]». Верховскому давал мысли и советы для его работы и бланки в нашу библиотеку, — взять нужные книги на мое имя. Семенов пока ни о чем лично не просил, но поручение от отца, — нельзя ли сосватать Мейендорфа. Д. П. получил от Плеве поручение писать об общине для реформы. Ему нужен понимающий юрист. Конечно, лучше Мейендорфа некого. Так я и сделаю. Мейендорф мне еще давно говорил, что был бы счастлив поработать по преобразованию крестьянского устройства, но что при Савиче не может. Я Семенову скажу, что такое Мейендорф, а Мейендорфу — что такое Семенов, обоим с политикой, обоих настрою и будет
1 Предложение подчеркнуто карандашом.


592
Дневник Б. В. Никольского
прекрасно. Я родился сватом. И я был бы глубоко рад, если бы послужил проводником, через которого Мейендорф мог бы стать полезен не так, как сам старается, но так, как я нахожу нужным и как он, по-моему, способен. Кроме того беседовали очень хорошо о религии, о XVIII в. в России и в западной науке, о Левицком и книгах in folio1358, о греческом языке, богословии и пергаменных переплетах и еще о многом другом. — Завтра еду в город. Надо быть в библиотеке, остричься, заказать сапоги, взять книги из квартиры (не все увез, слишком было много).
4 июля, четверг. Пишу безобразно, так как учусь владеть новою вставочкою, купленною вчера1359. Говорят, незаменима в случаях писчего спазма. Пока могу только сказать, что очень неудобна с непривычки; но кажется, что действительно полезна. С нею невозможно писать скоро и кроме того пишешь не пальцами, но почти всею кистью; притом пальцы расположены совсем иначе. — Итак, вчера был в городе. Сперва возился в библиотеке, потом пошел к Лейнеру. Там встретил Репина1, с которым поговорил. Что за несносный сумбур в голове у этого человека! Вот нигилизм в его чистом виде: сумбур, невежество и самодурство; но нет ни культурных основ, ни традиций, ни чувства долга. Что за подлое племя эти отживающие теперь люди! Говорили о разводе и браке. Затем я возился с книгами и отвез Гаевскому последний заказ, остригся, заказал сапоги, исполнил поручения по званию дачного мужа и вернулся благополучно домой. Сегодня довольно много думал и в первый раз в нынешнем году выкупался. Вода прекрасная, — свежая и мягкая. Плавать не плавал, а так, повертелся. Днем спал, ибо была жестокая гроза, — у меня перед грозой или голова болит, или неодолимая сонливость.
5 июля, пятница. Сегодня утром снова купался; днем много справлялся и думал. План второй главы чуть-чуть начинает проявляться. Но вижу сам, что повозиться надо будет немало. Завтра продолжаю читать, сличать, прикидывать и думать.
6 июля, суббота. Сильный ветер, чудные волны, прекрасное купанье. Много думал о второй главе, кое-что выяснил, навел много справок, наметил кое-какие трудности. Очертания целого все яснее. Быть может, мне удастся отделаться тремя главами в диссертации, отлагая прочие до следующего №. Именно, быть может, достаточно будет главы о Mores, главы об Oratio и главы о юристах, до и после Oratio; а императоров покамест оставить. Это, конечно, упростило бы мою задачу; но вопрос в том, — не будет ли слишком мало страниц? Конечно, и то жаль, что при этих условиях я не выйду из области уже намеченных прежнею литературою тем, — а императорское законодательство меня вывело бы за их пределы; но делать нечего. И в первой, и во второй главе наберется немало хорошего; третья же вся будет моя.
9 	июля, вторник. В воскресенье был весь день дождь и я весь день обдумывал 2-ю главу. Кроме того у нас, как всегда по воскресеньям, обедала и ужинала Ольга с Колей и я с нею вел длинный разговор о воспитании. Вчера днем приехал Штейн, а вечером Евреинов. Гуляли в Дубки со Штейном, женой и Володей. Разговоров интересных не было. Сегодня купался всего на 150 взмахов, но с отвычки порядочно устал. Днем спал и хоть мало, но думал о 2-й главе. Теперь до «Смеси» я только прочту еще внимательно Глюкка и Джентиле об Oratio, а после составления «Смеси» начну писать. — Как видите, еще не могу приладиться к новой вставочке. Правда, значительно свободней обхожусь с нею теперь, чем вначале, но все-таки еще далек
1 Фамилия подчеркнута карандашом.


1902 год
593
от совершенства. Вся трудность в мизинце и четвертом пальце. У меня в них вся болезненность, а их-то никак и не приспособишь. — Относительно диссертации. Будут два приложения: 1, законодательные мотивы в современных уложениях и указах, начиная с д’Агессо, и 2, сопоставление с греческими законами. Я полагаю, что наберется листа на 1V4—2. Было бы очень кстати. Тут же удобно было бы поместить и критику статьи проекта о дарениях между супругами.
12 июля, пятница. За эти дни написать ничего не написал, но хорошо подготовился и продумал что было надо. Завтра и в воскресенье готовлю «Смесь», в понедельник праздную Володины именины и затем начинаю писать. Медленно, медленно идет; но я не унываю и не тороплюсь. Мне тридцать один год и я знаю, что все на свете медленно. Торопиться — значит насиловать естественный порядок вещей. — 11-го плавал на 650 взмахов, но с двумя отдыхами, на 199-м и 320-м. Очень устал, но все-таки доплыл. Я не думал, что нынче рыбачий кол так далеко. — Я прочел внимательно Глюка, Джентиле, Дюарена1360, глоссу, навел справки у Кюжа, прочел Савиньи, просмотрел Пухту1361 По-моему, теперь все ясно. Истории собственно история Oratio не имеет. Тут просто спор с очень шаткими с обеих сторон аргументациями. Конечно, его можно будет проследить и хронологически; но исторического преемства идей, как по поводу mores, не заметно. Вне всякой взаимной связи люди придумывают все те же, давно придуманные, соображения. Очень скучное занятие. — Ах да, за мной еще несколько писем. Ну, их я напишу вместе со «Смесью». — У нас в Сестрорецке умы взволнованы дракою татар с музыкантами. Конечно, драка, тем паче избиение — скверная шалость, и строгость необходима; но мне смешно раздражение против татар. Ну, да в теперешнее время такая везде смута, что можно только пожимать плечами да молчать. Говорить обидно. Я уважаю себя, свою мысль и потому свое слово. В век сердечного попечения приходится молчать и надеяться, что Бог не вовсе нас оставил и что мы не расплотимся полным крахом за бездарное и убогое царствование. А расплата нам еще предстоит, и жутко думать об этой расплате.
13 июля, суббота. Сегодня кроил «Смесь» и довольно успешно, хоть и не очень усердно. Полагаю, что завтра кончу. Вечером хотел писать письма, но моя супруга опоздала к ужину на 21А часа, чем все расстроила. Зная мою аккуратность и добросовестность, Вы легко можете себе вообразить, как приятно провел я время в ожидании и какие христианские чувства переполняли меня. Это она с Ольгой и Володей отправились в баню, а так как № был занят, то «подождали». И надо заметить, что вчера с такою же аккуратностью опоздала утром1 на два поезда подряд, а потому вечером11 вернулась домой вместо Vi одиннадцатого в V4 второго. — Я так разозлился и проголодался сегодня, что ушел на поморье и ходил часа 1 Уг, чтобы сгоряча не наделать каких-нибудь глупостей. И точно, успокоился. Хорошо на море дышится.
14 июля, воскресенье. Докраивал «Смесь» и плавал на 350 взмахов (т. е. 175 в один конец). Мыслей поэтому никаких не было. Купанье действует на меня удивительно благотворно. И грудь лучше дышит, и мускулы крепче, и весь я бодрей и легче. Вот только в сердце по-прежнему щиплет и мысли как-то лениво шевелятся. Завтра у нас вероятно гости: и понедельник, и Володины именины. Утром я все-таки мечтаю докроить, т. е. докончить «Смесь».
I Вставлено над строкой.
II Вставлено над строкой.
38 	Зак. 3719


594
Дневник Б. В. Никольского
17 	июля, среда. В понедельник, благодаря Володиным именинам, собралось гостей больше обыкновенного. Были Ольга с Колею, Семенов, Верховский, Евреинов, Мулюкин. Все работают, учатся, читают, пишут, переводят, все приходят в уныние и едут ко мне, от него лечиться. Уезжают нахохотавшись, нагулявшись, наспорившись, веселые и с подъемом духа. А я сам остаюсь доволен всех больше. Так было и нынче. Всех ободрял, наставлял и воодушевлял. Затем вчера кроил «Смесь», сегодня ее докончил и писал письма. Все еще не кончил, — это уж до завтра. Зато купаюсь — чудно. Сегодня славные волны, лучшие за сезон. Так и подымают, так и относят; а хлещут поистине животворно. — Зима нынче мне удастся легкая сравнительно с прежними: не будет ни публичного курса, ни лекций в академии; вся суть в диссертации, ради которой я притом буду очень неаккуратно читать лекции в осеннем полугодии. Но для моей известности год не пройдет бесследно: и сборник, и диссертация.
19 июля, пятница. Вчера и сегодня время проведено праздно; сегодня в особенности, так как мы по случаю перемены прислуги обедали в гостинице. Однако между делом я составил полный указатель по римскому праву к Умову, «Дарение»1362 Это все готовится мой русский Гоммель. Указатели источников имеются у Ды- дынского, «Адриан»1363, и Ростовцева, «История откупа»1364; мною составлены к Петражицкому, «Права добросовестного владельца»1365, и Умову; кроме того есть предметный (неважный) к Муромцеву, и всеобщий к моим «XII таблицам». Немного. Но я намерен не спеша работать в свободные минуты. Немного нами, русскими, сделано, да по крайней мере все это немногое будет мною приведено в полный порядок и ничто из сделанного не пропадет у меня даром. — Завтра еду в город и с воскресенья начинаю составлять обзор 2-й главы по порядку. Я с ней очень застрял, потеряв почти весь июль; но не жалею и не унываю. И к тому, и к другому Вы привыкли во мне: «Пускай манят меня тревоги» etc.
20 июля, суббота. Был в городе и очень устал. Новость: генерал Рудановский женился, и Базя по этому случаю прекратил с ним сношения. Во всяком случае сыновьям не видать наследства. Любопытно бы знать, на ком. — Еще видел Хо- лодняка. — Еще видел Левшина и Белогостицкого. — Получил часть переплетенных книг от Гаевского и решил учиться переплетному мастерству. Мы еще дики, увы, и нам еще столетия нужны для того, чтобы сложиться в людей. Книгу мы не ценим и не уважаем; а дикий мужик-ремесленник и подавно. Добиться хорошего переплета — платить бешеные деньги; но добиться, чтобы не изгадили книгу, делая простой хороший переплет, — немыслимо. Говорю Вам по большому опыту, купленному дорогою ценою. Как ни скучно учиться, но другого исхода нет. Впрочем, я всякое мастерство люблю. Вот получу докторство и летом начну учиться.
21 июля, воскресенье. Написал четыре письма, давно бывших у меня на душе, и теперь со спокойною совестью могу приняться за работу. А засим ничего особенного не случилось.
2 	августа, пятница. С 23-го по 30-е писал, усердно и успешно, 2-ю главу. 31-е и 1 -е провел в городе, частью получая деньги, частью принимая клише для нашего сборника. Очень устал, так что сегодня заниматься не мог. Дел переделал в городе невероятное количество. Заказал, между прочим, новые полки для книг. Много ли умещу — не знаю; но комнату расчистить необходимо хоть немного. У меня везде книги: на выступе Пушкинского шкафа, на конторке, на шкафике у дивана, на паркетном столике, на письменном столе, на стульях, на ломберном столе1366, —


1902 год
595
а еще на даче сколько, не говоря о заказанном Вольфу. Зато библиотека начинает достигать известной частной полноты. Отдел выравнивается за отделом.
16 	августа, пятница. За это время не писал ничего, да и нечего было писать. Сегодня напечатан циркуляр Зенгера попечителям1367 Ставлю окончательно крест над этим дураком. Не надо быть Демчинским, чтобы знать, что будет после такого циркуляра. Будут жестокие беспорядки. Я думаю, что нынешние превзойдут все, что раньше было. Тяжело. И ничтожный дурак этот Зенгер, — подленький, меленький и мстительный. Он все язвит Ванновского. Хотя — где доказательства, что он влагает в уста гласящие жало... увы, не мудрыя змеи, — вернее, совсем немудрыя змеи1368! ‘"Ничтожество на русском4 престоле, — надо же это сказать себе самому. Когда ничтожество царствует, то царствует ничтожество. Молчи, ум, молчи, знание, молчи, опыт, молчи, дарование. Вы здесь иностранцы, да еще дурного тона. Вас должны прятать все, кто с Вами знается. Ликуй, нигилизм. Вообще, приятные впечатления и отрадные события. Моя энергия все более уходит внутрь меня. Блажен муж, избравший римское право! 12-е года каждого столетия были роковыми для России, причем малые кризисы приходились на нечетные века. Нынче малый кризис. До него десять лет. Неужели ждать еще Шлет? Смерть Александра III сослала мою душу на каторгу. Вот уже 8 лет. Я не унываю, я работаю, я твердо верю, и чем все хуже, тем крепче моя вера; но я солгал бы, сказав, что приятно провел эти 8 лет.
18 августа, воскресенье. Изготовил «Смесь» и написал письма Евреинову, Орбели и Карабегову. Завтра ничего не делаю, — т. е. держу окончательную корректуру сборника в сверстанном виде и жду гостей, которых вероятно не будет. Вторник и среду проведу в городе, окончательно ликвидируя летние дела. Переедем мы в последних числах августа. Промежуток посвящу наброску третьей главы — сколько успею. Вторая у меня почти сплошь готова, так что потребуется только ее корректура, а не переделка. Но зато первую понадобится во многом переработать заново. По мере переработки буду сдавать в набор. В общем нынешнее лето неважно, даже плохо, но не безнадежно. Есть возможность поспеть с диссертациею к Рождеству. А это все, что мне нужно.
19 августа, понедельник. Продержал корректуру. Гостей не было. Завтра еду устраиваться в город, чему очень рад. До того скучно, трудно и неудобно работать вдали от библиотеки, что и сказать Вам не Moiy. В Любани вся библиотека была со мною, да и то приходилось откладывать справки; а нынче я поистине страдал. Ну, теперь этому, слава Богу, конец. Мне город кажется каким-то раем. Только лекции тяготят; но это беда поправимая.
22 	августа, четверг. Два дня работал в городе и до некоторой степени разобрался; но нужен еще шкаф, как ни вертись. Его придется сделать закрытым и поместить в столовую. Сегодня в городе Катя, а завтра я поеду вновь и на этот раз окончательно устроюсь или хоть постараюсь устроиться. Затем 27 и 28-го уложу дачную библиотеку и 29-го или 30-го перееду в город. 1-го переедут наши. Так кончится нынешнее холодное, дождливое, печальное и неудачное лето. Помоги Боже зимою. К диссертации за все это время я даже не притронулся, так что 3-я глава и не начата. Между тем начать ее очень трудно. — Покамест я решил так: занятия начинаются 1-го сентября. Я запоздаю, но не более, чем на неделю; затем начну,
1 1 Подчеркнуто карандашом.


596
Дневник Б. В. Никольского
недельку почитаю и «захвораю» на месяц-полтора, пока не кончу всей возни с дис- сертациею.
27 августа, вторник. Сегодня почти совсем уложил оба ящика; но в них не все вошло. За лето часть книг я увез обратно в город, но зато часть прибавил. Придется, стало быть, кроме 2 ящиков на руках отвозить свертки в несколько приемов. Я решил так, что отправлю мои книги особо от всех других вещей и буду приезжать из города к нашим, всякий раз захватывая с собою 2-3 пачки. Завтра кончу уборку, 29-го и 30-го съезжу, не ночуя, 31-е проведу здесь и 1-го уеду совсем. — Послушайте, мне очень грустно. Так грустно, как давно уже не было. Я работаю, живу, затеваю, — все своим порядком; но мне что-то нет удачи. Гольмстен мне будет гадить и хотя моему докторству едва ли помешает, но у министра может мне напортить, нашептав какую-нибудь гнусность. Диссертация моя далеко не готова. С января я начинаю получать на 500 р[ублей] меньше в год. Жена, кажется, беременна. Дачу приходится брать в 270 рублей. Я очень задолжал Вольфу. Предстоят новые беспорядки со всеми их тяжелыми впечатлениями. В газетах, в обществе, в правительстве — сумбур. И ничего в виду, никаких надежд на улучшение. А в следующем году возня с принятием отцовской библиотеки1369, срок контракта на квартиру, — мороз дерет по коже. Прибавьте к этому, что мы с женою совсем обносились, у нас белье чуть живо. Между тем надеяться мне не на что. Меня всегда могут обойти: я не имею ни в ком поддержки. Конечно, я мог бы пойти на компромиссы; но не умею и не пойду. Вот теперь и подумайте. Единственное, на что я мог бы надеяться, — на какое- нибудь невероятное чествование студентами по поводу моего докторства; но увы, — я знаю, как все это ненадежно. Притом именно тут-то Гольмстен и может мне всего более напакостить, запретив чествование, а то и подшепнув «радикалам» мысль
о 	скандале и постаравшись им помочь. Он на это способен; а возможность всецело в его руках. Словом, очень печально. Но, конечно, я продолжаю работать. Чуда я не жду, но если чудо случится, то порадуюсь. Да и к чему чудо? Мне нужно побольше денег и обеспеченное место: только. И это только для того, чтобы не пропасть; а как от этого далеко до полного благополучия!
28 августа, среда. Убрал все свои пожитки, хоть сейчас ехать. Гулял с Володею по взморью. Вечером смотрели Левицкого. Вообще мы по вечерам все вчетвером, пока убирают детскую, сидим в кабинете и я читаю что-нибудь или рассказываю. Покамест читаем Кайгородова «Из родной природы»1370. Немножко трудно для моих клопов, но я на ходу переиначиваю, так что им выходит вполне понятно. А потом Катя экзаменует их из прочитанного. Теперь вот в городе будем еще Третьяковскую галерею смотреть. — Как быстро время прошло! Давно ли я сам был студентом, — а вот уж у меня ребята растут, думают, узнают, рассуждают. Учу их, воспитываю, — к какой-то судьбе? Плутарх о Кориолане говорит, что недостаток воспитания сказался в его крайностях1371 В этом смысле и я невоспитан и в этом смысле мои дети уже воспитаны. Слава Богу, если это хорошо. Для того, чтобы быть счастливее, хорошо; но для того, чтобы быть героичнее, — не знаю. Во всяком случае, все, что можно, делаю к тому, чтобы мои святыни без меня не осиротели. 1_Боги требуют от нас потомства. Нет худшего, грубейшего безбожия и неверия, чем быть холостым, бездетным или отцом неудачного потомства.-1
1 1 Подчеркнуто карандашом.


1902 год
597
3 	сентября, вторник. После каторжной недели с лишком, разместил сегодня к приезду наших свои книги, хотя все-таки еще не совсем до конца. Во всяком случае необходим еще один подшкафник: тогда все войдет. Я полагаю, что теперь у меня тысяч 1 до 6 томов 1 Обуза становится очень чувствительною. Но зато обладатель такой библиотеки — «кому не равен он?» И какое наслаждение — все иметь под руками, не затрудняться никакою справкою! — Вчера я был в университете. Гольмстен остался ректором на этот год, выжив меня из академии. Что за гадина! Ну, черт его дери. Расписание несколько изменено. Для меня все весьма удобно. Практические занятия назначены 2-4. Конечно, на них никто не будет ходить; но я этому нынче очень рад. Вот только для продажи моих «XII таблиц» это невыгодно. В остальном все, по-видимому, без перемен. — Ну, еще денька два физического труда, в четверг с утра в баню — и я берусь за диссертацию.
5 сентября, четверг. Пока все готово: комната убрана (относительно), костюм и брюки от портного доставлены, я был в бане. Завтра еду в библиотеку Кодификационного отдела наводить предварительные справки. Университетскую нашу библиотеку я теперь довольно порядочно изучил, — т. е. говорю о юридическом отделении и в нем о римском праве. Она очень случайна, неравномерна по составу, чужда всякой идеи, всякой системы. Ничего — ничего цельного. Это скорее хороший антикварный склад, чем библиотека. Клочки, кусочки, группы, но ничего сплошного. Насколько же выше моя библиотека, хоть и беднее!11 Но еще подождем, —лет через 10 моя библиотека будет не только лучше, но и значительно богаче. Римский отдел уж и теперь у меня превосходен. Из профессоров ни у кого нет даже приблизительно такой библиотеки, как у меня: ни у Ефимова, ни у Гримма, ни у других. Вот только Кауфман может отчасти потягаться. — Покамест я для диссертации ни слова не написал, ни полмысли не придумал, а кроме того выбился из хода занятий; следующая неделя выбьет меня еще более. Скверно это все, очень скверно. А все-таки я не унываю.
6 сентября, пятница. Сегодня был в кодификационной библиотеке. Там есть много мне нужного, но все-таки далеко еще не все. Я составил заказ и завтра иду заниматься. Кроме того сегодня ходил по разным магазинам осведомляться обо всем, что нужно для переплетного ремесла. Был у Франца Марка1372, у Кудрявцева1373, у Михеева13738, у Ро1374, у Гронмейера и Траутшольда1375, — везде расспрашивал, приценивался и присматривался. Затем отправил в университет объявления о начале мною занятий. Учебный год, стало быть, начался. Господи благослови. Что-то будет?
— 	После кодификационной таки придется ехать в Публичную, как ни докучно с ее подлыми порядками. Представлюсь мерзавцу Кобеке. Вот не люблю-то эту гадину! А делать нечего: иначе, как в отделениях, там немыслимо заниматься.
18 	сентября, среда. За это время я начал почти все свои курсы, отзанимался в кодификационной библиотеке и завтра кончаю занятия в Публичной. На этой неделе я лекций не читал и не буду читать. Вчера первый совещательный вечер. Были Поляков, Хрусталев и Богословский. Раньше на этих днях были Верховской в новом мундире, счастливый и сияющий, и Орбели. За это время приобрел и заказал все необходимое для своего переплетного хозяйства, так что недели через 2,
I 1 Несколько раз подчеркнуто карандашом.
II Предложение подчеркнуто карандашом.


598
Дневник Б. В. Никольского
когда доставят стол от Петрова, у меня все будет готово. Собственно переплетное хозяйство у меня теперь полное; но я кое-что завел и завожу по поводу переплетания: весы с разновесом, передники полотняные, тряпки разные и т. п. Это все давно было нужно, да не приобреталось. Тем временем начал и пробовать: многое обрезал, кое-что сшил, много накроил, кое-что отколотил и проч. Теперь нужно варить клейстер и клей. Это уж после 20-го: пока нет времени. «Смесь» и библиотеки поглощают у меня все время. — Занятия в библиотеках обогатили меня кое в чем, но мало; и все-таки остался пробел: Отман так и не нашелся нигде. Завтра последняя попытка его сыскать. Обидно, — это самое важное, что есть в истории европейской догмы по моему вопросу. Во всяком случае завтра конец Публичной библиотеке, а вскоре и «Смеси».
21 сентября, суббота. Кончил занятия во всех библиотеках, получил деньги и притих. С Гольмстеном я виделся два раза, в университете и в академии; но в университете сделал вид, что не видал его, а в академии и вида не делал, а просто прошел, как мимо пустого места. Мне терять с ним нечего: он мне никогда не простит всего, что я для него сделал; а поддерживать отношения значило бы только давать ему новые случаи меня эксплоатировать. Слуга покорный. Все равно, как бы я с ним себя ни держал, он мне будет гадить. И опаснее всего — нынешний год: когда он не будет ректором, не будет у него и той возможности гадить мне. Но разумеется надо ухо держать востро. Впрочем, мне нынче и так не придется много сталкиваться. По средам и субботам я в университете от 2-4, т. е. в тихое время; в остальные дни я в стороне ото всего. Кроме того из-за диссертации мне придется сильно манкировать1376 — Что у меня с селезенкою делается — уму непостижимо. Еду к Шершевскому.
22 сентября, воскресенье. Нет, это не селезенка: это у меня почка левая шалит. Не от бандажа ли дурацкого? Но болит постоянно и только ночью легче. Я съездил к подлецу сегодня, но раньше пятницы к нему не попаду. Вообще я чувствую себя хорошо, но под левым ребром все время неладно. И странно, что это сделалось буквально безо всякой причины. Ни механического повреждения, ни простуды, — ничего не было. Боюсь я, не блуждающая ли почка? Неприятный был бы сюрприз.
26 сентября, четверг. В понедельник лекция не состоялась из-за путаницы в расписании: студенты ушли, думая, что я не буду читать. Вечером были Ольга, Антонова, Пятницкая, Зданович. Ничего особенного. Во вторник читал 3-му курсу. Вечером были Катц, Верцелиус, Евреинов, Орбели, Поляков, Верховский, Варшавский, Богословский, Малиновский, Бонгарт. В среду я начал курс о лирической технике. Ждал массы слушателей и оваций: оказалось человек 30-35 и только проводили аплодисментами. Но лекция была хороша. Сегодня ездили к Тидеманам — у черта на куличках — и не застали. Прозяб так, что до сих пор стыну. Вчера провансаль и сегодня повторный, ибо первый не действует1377 По совету Конева бросаю бандаж; но очень трудно: слабость и голова болит. Я вначале хочу через день его носить; а потом и отвыкну. Мерзавец этот Шершевский и очень скверный мерзавец. Он смело расстраивает Ваше здоровье в будущем, лишь бы добиться верных и скорых эффектов в настоящем. Подлец и шарлатан.
28 	сентября, суббота. Вчера читал 2-му курсу, сегодня второй раз вел практические занятия на первом. Ничего особенного ни вчера, ни сегодня. Утром сегодня был в бане, где встретил Соллогуба. Он был мне очень рад, всячески звал к себе,


1902 год
599
в частности завтра завтракать. Он очень милый был и симпатичный; по-видимому, не изменился. Я звал его к себе и завтра к нему пойду. — За это время я вполне обзавелся переплетным хозяйством, выучился наконец после бесчисленных неудач варить настоящий клейстер, остающийся жидким до конца, и закончил первый мой переплет, очень плохой, но все же не такой плохой, как я ожидал, особенно приняв во внимание заведомые промахи (я начал его, когда были еще не все инструменты). Я думаю, что научусь по-настоящему работать очень скоро. Терпения и настойчивости у меня хватит, — а они главное. Особенно радует меня удача с клейстером. Я столько делал ранее неудачных опытов, что не верил в возможность сварить его по правилам. А теперь добился своего. Второе, чему я должен толком выучиться — точению инструментов. Я умею точить, но все-таки бывают изъяны и, главное, приходится тратить ужасно много времени. Конечно, и тут тайна успеха — в достоинстве материалов. — Еще через недельку я заболеваю окончательно для диссертации: пора. И очень хочется освободиться от фолиантов, загромождающих кабинет: 13 т[омов] in folio Кюжа, да 6 т[омов] Мермана, не говоря уж о Фавре, Дюарене и т. п. То-то счастье будет, как я все это сплавлю! — Что сказать Вам еще? Нечего. Год начался, но все еще темно и ничего в волнах не видно.
30 	сентября, понедельник. Вчера завтракал у Соллогуба в кают-компании флотского экипажа1378 Там был свой кружок, но очень милый, простой и добродушный. Я не всех запомнил; но были Кантакузен, Милорадович, Коломейцов, Эльснер, — еще какие-то. Я вообще моряков люблю. — Сегодня начал семейное право при трех (sic) слушателях.1 Под конец было больше, до 12. Так мало у меня бывало на этом курсе только во время самых буйных сходок. Вообще я чувствую, что нынче у меня очень малолюдно в аудитории. С одной стороны это хорошо, но с другой — очень странно. Все шло к тому, чтобы меня особенно слушали; а выходит, что у меня особенно безлюдно. Ну, да я и то скоро брошу чтение, чтобы кончать диссертацию, так оно и все равно; притом хорошо, что меня мало посещают: меньше обо мне говорят, а стало быть меньше на меня раздражаются; но странно, что все-таки так мало мной интересуются. Это невыгодно для моего диспута. Я нуждаюсь в овациях, чествовании, поддержке студентами, — а ничего этого нет в воздухе. Если мне не устроят студенты невероятного чествования, то мне не миновать каких-нибудь гадостей от Гольмстена. — Странно, что и по вторникам как-то не людно и новых посетителей не является.
2 	октября, среда. Вчера днем у нас обедали мать и Ольга в честь моего завтрашнего рождения. Вечером были Поляков, Павлов, Семенов Раф[аил], Кондратьев, Ульман, Штейн, Евреинов, Богословский, Хрусталев. Было весело, но без восторга. Сегодня читал свой литературный курс. Слушали хорошо, читал я — интересно, но неважно. Подошел после лекции и просил позволения быть Купчин- ский. Нашего полку прибыло. В университете ничего нового. В министерстве заседает новая комиссия по составлению нам нового устава. Судя по составу и убогой речи Зенгера ждать нечего, кроме бессмыслицы1379 За что мы должны жить в наше поганое время? Ну, постараемтесь не падать духом: ведь могло быть и еще хуже. Надеющиеся да не погибнем1380
1 Предложение подчеркнуто карандашом.


600
Дневник Б. В. Никольского
6 октября, воскресенье. За эти дни читал лекции (хорошо), у меня был Мейендорф, мне доставили стол для переплетных работ, я сделал почти все последние закупки (не присланы от Петрова зажимные дощечки и я не купил доски, блюдечек и кистей для красок). Завтра читаю последнюю лекцию и заболеваю для диссертации. Да, я был в типографии, где окончательно условился касательно сборника. Выйдет вероятно в конце ноября. Во вторник я жду новых гостей. Это трудная задача — ввести их в кадр старых знакомых. Ну, да с первокурсниками оно легко выходит.
7 октября, понедельник. Лекция по семейному праву прошла с особенным блеском и произвела большое впечатление. Строго говоря, я мог бы сегодня закрыть лавочку, но закрою завтра: не предупредил студентов. Завтра видимо людный вторник со множеством новых посетителей из юристов.


1903 год
4 	января, суббота. Если бы я записывал все, что произошло за это время, то моему дневнику читатели бы не поверили. Столько неудач, невзгод, и такая безвыходная неясность положения в результате, как я и не запомню. И тут именно судьба, — нечто вне нашей воли лежащее. В конце концов и это хорошо: нам нужен опыт, нужно знание жизни, как она есть; при удачах этого знания не приобретешь. Покамест испытания прошлого года не привели ни к чему безвозвратному; но и прочных надежд не осталось. 31-го декабря я сдал в типографию последний кусок оригинала и сегодня получил в наборе весь текст, кроме только этого куска. Насколько можно рассчитывать вперед, к 8-му января я кончу всю чистку в корректуре и начну подписывать листы к верстке. Вторая глава вся будет окончательно вычищена завтра. Завтра же начинаю подпись к верстке титулов, предисловия, материалов и может быть 1-й главы. Но окончательно решить не могу. Во всяком случае не позже 15-го книга будет отпечатана1381 и я с ней отправляюсь в Москву для подачи прошения декану и наведения кое-каких знакомств и справок. Но эта первая поездка будет ненадолго: вот как-то вторая, — вернее, третья; но я так рад возможности развязаться с проклятым 1902-м годом, что и вспоминать о нем не хочу. Пора, пора удаче сменить вереницу сыплющихся на меня бед и несчастий. Я верю в свой успех, но знаю, как часто жизнь смеется над такою верою. Зато с другой стороны теперь крайность. Если теперь неудача, то я не знаю, что мне и делать. Т. е. я знаю, что: работать с прежним упорством, не только не падая духом, но даже разгораясь, как от самой счастливой удачи, и все-таки настаивать на своем; но обидно было бы. Во всяком случае теперь началась борьба, форменная борьба за решающий житейский успех. Надеюсь, что я недаром работаю с 1893 года на ваших глазах. Десять лет упорства сквозь все неудачи — это чего-нибудь да стоит и не может не принести своих плодов. А уж борьбу с гнусною шайкою Гольмстена я веду изо всех сил. Пока надо стать доктором. Я все, что в моих силах, сделал, делаю и буду делать. Но засим — генеральный бой еще впереди. Крайнее унижение зачастую только поворот к победе. Правда, кроме 1812 года история дает нам и 1902 г. на юге Африки; но мои силы не так неравны, как у буров с Англиею. Притом я начинаю с неудач и мои резервы еще далеко не исчерпаны; а мои друзья на факультете по-видимому развернули уж все свои действующие силы.
13 	января, понедельник. Даже в Любани, в 1896 году, я так, кажется, не занимался, как нынче на Рождестве. Зато и сделано — на совесть. Сегодня типография меня задерживает и потому я могу занести сюда несколько строк. Теперь готов не только весь текст, но и все исправления. Остались мелкие редакционные поправки для 2-3 форм. 5 листов сверстано, 3 подписано к печати; сверх того подписано к верстке 514 форм, уже сданных в типографию, и 8 не сданных. Остается кроме того 11 форм, из которых 8-9 будут подписаны к верстке немедленно по прочтении. Сегодня жду большого пакета из типографии. По его получении вероятно сдам в набор тезисы и оглавление. Словом, на этой неделе надеюсь получить готовую книгу и 19-го буду в Москве. Оттуда вести очень неблагоприятные, но я не падаю духом. Еще все поправимо и бороться возможно. — И знаете, что я вам скажу? Вы не поверите, но это правда: мне весело. Неудача, так неудача; а удача, так тем


602
Дневник Б. В. Никольского
лучше. Все равно, я твердо решил: получив доктора римского права, искать степени доктора латинской словесности. Конечно, торопиться я не буду, но искать буду. Благоустройство в жизни дается только за чрезвычайные заслуги: давайте добиваться чрезвычайных заслуг. Я знаю, что мной уже много и хорошо сделано; но я далеко еще не оценен и во всяком случае не понят. Меня ценят только мои ученики; но из них понимает — и то лишь отчасти — и только как юриста — один Орбели. Отчасти Поляков и Семенов, как критика. Верховский только мне предан. Об остальных нечего и говорить. Все станет лучше, когда явится успех. Но для успеха нужны формальные отличия. Прекрасно, — стану доктором двух наук. Скучно, да зато удобно: вне конкурса, ибо Горчаков не пример. Да и Горчаков благодаря двум степеням всего больше прославился. Для широкого успеха нужны формальные права: увы, с этим приходится считаться. Моя задача должна только состоять в том, чтоб эта погоня за формальным успехом не расходилась «ни с гордой совестью, ни с лирой непреклонной»1382, т. е. не была житейским искательством и не требовала духовных жертв. Ни на то, ни на другое идти я не намерен. Ну, вот и начну с докторства по классической филологии. А там можно будет идти и по русской словесности. В настоящую же минуту надо гнать корректуры. Еще «Смесь» не начата, — сущая мука. Все зависит от корректур. Поспеть можно, — в этом вся штука; но поспевать приходится между 4-м свистком и движением паровоза. Пока поезд не ушел, ничто не потеряно. — Но хорошо идет время. Ни мгновения пустого, все занято сплошь. Ну, посмотримте, посмотримте, г.г. мои доброжелатели, за кем останется последнее слово. Видит Бог, что я не сдамся до конца и не упаду ни на мгновение духом. В этом вся штука. В этом — ив запасных средствах. Никогда не должно вводить зараз все силы, всегда надо что-нибудь беречь под конец. Так я берегу под конец мою диссертацию, поддержку Коковцова, борьбу в совете. Еще мой сборник должен произвести впечатление. В Москве я надеюсь на поддержку печати, да и в Петербурге на «Новое время». Словом, везде еще есть виды и точки опоры; есть еще порох, энергии с каждым днем больше и каждый день отсрочки мне выгоден. Наконец, огромный шанс в мою пользу то, что мои враги не знают в точности моих средств. Я вовсе не говорю, что перевес за мною; напротив, покамест я по всем пунктам отбит или отступил; но дело в том, что генерального сражения до сих пор еще не было и отступать я могу хоть до Камчатки. В печати же задеть меня им нельзя, благодаря заручке в «Новом времени». — Как бы то ни было, военная теория учит, что успехом надо пользоваться до конца и нападать, не довольствуясь отражением. Так я и намерен поступить, если добьюсь своего. Но сдаваться я ни в каком случае не согласен.
20 	января, понедельник. Должен Вам сознаться, что мои дела не только не улучшились, но даже ухудшились, и когда и какой всему этому конец — не вижу и не знаю. Плохо мне, друзья мои, — совсем плохо. Какой-то злой рок тяготеет надо мною. Что я ни затею, все неудачно. Чего я ни жду, все не сбывается. А время идет, идет, выматывает мне душу на свое крылатое колесо, — соскочит ли она? Ведь колесо не останавливается... Все случай. Я презираю случай, я не могу признать его власти, но он мне за это жестоко мстит. Орудия достойны его: ничтожества и годы. Но какое мне утешение в мысли о их ничтожестве? — Вся эта поэзия — вывод из моих неудач. 18-го я получил-таки свою книгу, хотя 16-го1 отвозил
1 Исправлено из: 17-го.


1903 год
603
корректуру в 2 ч[аса] ночи, а 17-го подписал последнюю присланную мне корректуру оглавления в 5 ч[асов] утра. 18-го 30 экземпляров мне было доставлено и я поехал. Книга моя хороша и нарядна. Но Москва меня встретила нерадушно. Как ни хорошо мне в ней на улицах, как ни приводит меня в умиление вся ее старина, красота и вековое своеобразие, скажу все-таки, что недоволен я Москвой, хотя Москва не виновата. Хвостов категорически отказался поспеть в срок. Но тут он прав, в конце концов, это еще полбеды: хуже всего то, что он, кажется, соблазнился незаконченностью моей работы и намерен заявить, что изданной части недостаточно. У него встретил я Красножена и таким образом теперь в Юрьеве известно, что я не встретил удачи в Москве. Да неизвестно еще, не отозвался ли обо мне Хвостов несочувственно, когда я ушел. В общем он имеет вид доброжелательный, но как бездарный, малознающий и сонный человек он боится мнений, своих гораздо больше, чем чужих: не хочет нажить врага своим отказом и не хочет сразу произносить решения. В довершение беды они там все на ножах. Я, по совету Кассо и Соколовского, старался сделать вид, что на Соколовского сердит, и это не осталось без влияния в мою пользу; но боюсь, что и здесь я не вполне успел. У Алексеева я встретил Колоколова и, по- видимому, встретил сочувствие обоих. Алексеев обещал поддержку со стороны факультета, Колоколов желал успеха. Итог моей поездки: второй оппонент есть, но первого нет; Хвостов не отказывается, но так настойчиво советует мне обратиться в другой университет, что, по-видимому, готовит меня к неблагоприятному ответу. Словом, все дурное впереди, надежды мало, к сроку я не поспею все равно; а с другой стороны — еще ничто не потеряно. Мнение Соколовского: я педант, у меня прекрасное изложение, — это должно понравиться Хвостову; на факультете полагают, что я в ссоре с Соколовским, — это должно понравиться факультету; я первый, кто явился за докторством к Хвостову: это ему должно льстить; возможность выступить на диспуте, играть роль на факультете, — это такой случай, какого он, Соколовский, на его, Хвостова, месте, не упустил бы; наконец, отказы и прочее, — всегдашняя манера Хвостова, как человека бездарного и малознающего. Последнее мне говорил и Алексеев.
26 января, воскресенье. Сегодня первый — после долгого перерыва — хотя маленький и ничтожный, но все же небесполезный и все же успех. Был диспут Ростовцева. Его книга1383 ценна для юриста 1, ибо решает (безусловно) спор о iacta missilia1384 в пользу традиции против дереликции1385-оккупации и 2, ибо опровергает мысль, будто римляне не знали обязательств на предъявителя. Я вздумал заговорить. Опоздал и пришел, когда даже в коридоре теснилась публика. Однако надежды я не оставил и более часу потихоньку протискивался, пока не протискался, нашел стул, сел и к общему изумлению начал возражать. Сперва все были ошеломлены, но постепенно заинтересовались и, когда я кончил, мне аплодировали более, чем официальным оппонентам; после диспута филологи меня поздравляли с успехом, разговаривали и т. д. Я познакомился наконец с Соколовым; Зелинский и Ростовцев в восторге; мое возражение слушала сочувственно большая публика, — в том числе гр[аф] Толстой (И. И.), Никитин, Латышев, Коля Кареев и целая шайка его сволочи. Все это весьма небесполезно для совета: своим успехом я очень кстати о себе напомнил и поднял свои шансы на случай баллотировки. Конечно, все это чепуха; но момент все-таки вышел чрезвычайно благоприятный. Успех несомненный, несколько
1 Далее в тексте зачеркнуто: Соколовскому.


604
Дневник Б. В. Никольского
лишних симпатий, — ах, как это важно, если вскоре предстоит баллотировка! — Пора, пора, чтобы мне удалось хоть что-нибудь. Только такая моя судьба несчастная, что мне удача в ненужном, а в нужном неудача. Ну, я все-таки духом не падаю. Смело скажу, что если энергия, настойчивость, решительность и смелость хоть что-нибудь в жизни значат, то я должен добиться своего. Ну, а если не добьюсь — то они все-таки значат очень много.
27января, понедельник. Оказывается, что в понедельник большинством 1-го голоса (2 воздержались от голосования) прошло допущение магистров к конкурсу; однако Мартенс остался при особом мнении и есть все шансы, что к нему примкнут двое воздержавшихся. 3-го февраля пересмотр вопроса. Посмотрим. На улице сегодня встретил А. А. Суворина. Заговорили. Я ему рассказал мои печали. Он меня прерывает: «Не умею, — говорит, — Вам высказать, до чего мне отрадно слушать Вашу эпопею! Ведь это моя судьба, — это все, все я переживаю, — только мне еще хуже, чем Вам». — В общем ничего особенного не случилось. В университете на семейное право у меня никто не пришел.1 Да вообще теперь в университете пустыня. Говорят, в Петербурге до сих пор менее 2000 студентов. То есть, везет этим негодяям — я имею в виду Гольмстена и ему подобных — на товарных поездах. И ведь всего гнуснее то, что они это выставляют, как результаты их мудрой политики. Цинизм этой «политики» превосходит все пределы дозволенного. Еще пять лет такой политики — и в России не останется ни одного образованного человека. Такое обскурантство и не снилось худшим врагам истины, как нынешние порядки. Мне жутко становится. Откуда начнется перелом — не знаю, но знаю, что зреет чудовищный нигилизм и все гуще собирается смута. Невежество, необразованность, нежелание быть людьми, анархизм в области просвещения, — не хочу учиться... Чудовищно. Митрофан Простаков1386 нынче бог и кумир, приняв псевдоним Максима Горького. Любуйтесь, потомки: вот чем приходилось дышать нам, чтобы спасти для Вас человечность и просвещение. Я не шучу: я с мукою в сердце все это пишу и думаю. До того трудна жизнь человеку мыслящему и образованному, что и передать невозможно. Но, конечно, бороться надо. Уж коли я себя отстаиваю всем на удивление в моей борьбе с ректорскою шайкою, так неужели не сумею отстоять того, чему служу всею своею жизнью? Я не успокоюсь, пока борьба не кончится моею полною победою. Сначала надо мною нетрудно торжествовать; но время всегда мой союзник. Видит Бог, я верю в мое правое дело и не падаю духом там, где, кажется, все давно бы отказались бороться. И я не жду, а непрерывно действую: вот главное, на что я надеюсь. Рано или поздно, моя возьмет: будьте мне свидетелями все, кто прочтет эти строки. Там, где все приходят в отчаяние, я говорю: ничто не потеряно и с нами Бог. 'AXk' SK5i5aGK£ircav0’ о yrjpdaKcov xpovoq1387
10 	марта, понедельник. С 27 января так многое переменилось к моей невыгоде, что я вовсе бросил надежду на факультет. Там мне не пройти. Единственный для меня шанс — это быть назначенным одновременно и вместе с Покровским от министерства. Прецедент есть в назначении Гревса и Гримма. Но министр настолько подчиняется Гольмстену, что и эта надежда плоха. Конечно, если бы забаллотировали Покровского, мои шансы поднялись бы; но его не забаллотируют. Словом, я должен признать себя совершенно разбитым по вопросу о кафедре. Но не то же ли
1 Предложение подчеркнуто карандашом.


1903 год
605
в докторстве? Теперь у меня лишь на Одессу надежда; но я не знаю, пройду ли в Одессе. Если же не пройду, то мне и доктором не бывать. Спрашивается, что же мне делать? Ехать в провинцию для меня совсем невозможно; в Москве все занято; в Петербурге меня душат и будут душить. Стало быть, университет мне улыбается и Гольмстен с Гриммом и Петражицким могут праздновать новую победу. Но Бог с ними: обидно и больно за себя, но на них я не удивляюсь. Такие люди, как я, для них страшнее чумы. Однако, надо и мне жить. Остается, стало быть, либо журнальная работа, либо адвокатура. Из двух зол выбирая меньшее, предпочитаю, конечно, адвокатуру. Но это значит: новое начинание с начала, новая ломка жизни, новая сизифова работа. Я все еще в яме. Даю Вам слово, что это начинает меня сердить и утомлять. Я не устал, но я чувствую, что скоро, пожалуй, начну уставать. Я не озлоблен, но чувствую, что желчь начинает во мне закипать. С другой стороны постоянство моих неудач и роковые провалы на всех путях жизни заставляют меня сомневаться в случайности всего этого. Должна же быть тут и моя вина. Причиною всего является людское ко мне недоброжелательство. Конечно, «врагов имеет в жизни всяк»1388; конечно, прохвостам враги нимало не мешают преуспевать и благоустрои- ваться в жизни; конечно, ни одного из моих врагов я даже в минуты крайнего смирения не пожелал бы иметь своим другом; но и за всем тем, я должен быть виноват в этом недоброжелательстве. Моя горячность, избыток энергии, дерзкий язык, образ мыслей, — все это раздражает и без того; даром нравиться я вовсе не обладаю, а даром возбуждать какую-то животную ненависть обладаю в высокой степени; при таких данных я должен позаботиться о том, чтобы не восстановлять против себя людей. Другие могут быть к этому хоть иногда равнодушны: я — никогда не должен. Независимость по внутреннему убеждению никогда не прощается людьми. Чтобы быть независимым, вернее: чтобы держать себя независимо, надо обладать формальными правами на это. Нужно богатство, связи, влияние, слава. У меня этого ничего нет. У меня есть только любовь и дружба немногих очень хороших людей. За это счастье всегда благодарю Бога и от себя не могу отказаться: ведь любят же меня и уважают таким, каков я ни есмь, такие хорошие люди! Но не в позорном отречении дело: надо сознать причину своих ошибок, сознать свои недостатки. Если мне свойственно раздражать людей так сказать органически, то я должен строже наблюдать за собою. Поменьше говорить, поменьше высказываться, — покамест не почувствую почвы под ногами. — Ах, тяжело все это. Я молод, нетерпелив, горяч; обстоятельства меня еще более торопят; между тем все приходится ждать и сосредоточиваться. Я когда-то — на Ждановке — мечтал мальчишески о несчастьи: und jetzt bist du elend1. Искренно говорю: довольно; больше не требуется; но — Die ich rief, die geister, werd’ich nun nicht los1389! — Я теперь уже третий день сижу дома, больной инфлуэнцою. Воспользовался этим временем, чтобы свой кабинет привести в порядок. У меня было такое свинство, что я даже приходо-расходную книгу запустил: впервые за три года. Вместе с тем я уже выгрузил на Ждановке почти всю библиотеку, изготовил для нее полный карточный каталог (боле[е] 3500 карточек) и вилки для каталога. Теперь можно будет, как выздоровею, укладывать и заколачивать. JI. И. Ш. обещает мне помочь деньгами при разделе с Игорем1390 Спасибо; но это ничуть не выручает меня из беды: как быть с библиотекой? Она — большой
1 И теперь ты несчастен (нем.).


606
Дневник Б. В. Никольского
расход. У меня поместить ее мне негде. Приходится сдавать в Кокоревские склады1391: расход и невозможность пользоваться. Но продать я не в состоянии. Две наши библиотеки составляют уже крупное целое. Кто знает, чем будут мои дети? Продать библиотеку, — легко сказать! Это более решающий шаг, чем для девицы потерять невинность.
12 марта, среда. Сегодня и вчера читал Библию, в особенности Иова и псалмы. Великолепно. Результатом этого чтения вышло твердое решение не проваливать Покровского. Черт с ним, пускай его проваливают или выбирают: я палец о палец не ударю, чтобы ему вредить. Его покровители унижались до крайних гадостей, вредя мне; я не замараюсь: не стоит того. Совесть дороже кафедры. Если неудача, так стоит заглянуть себе в душу, чтобы найти в ней тысячи причин, по которым эта неудача заслужена. — Вчера были Богословский и Семенов 3-й. Разговор об искусстве и нашем подлом времени. Кто сифилисом века заражен, тот застрахован от истины. В старину служители истины шли на смерть: наш просвещенный век изобрел замалчивание, клевету и перекрикиванье. Душить истину в зародыше, а за ложь идти... правда, не на казнь, а под арест, — вот стратегия века. Что поделаете, — видно, и этой купели ей1 не миновать. Пророков прежде побивали камнями; а теперь отмалчиваются, не слушают и либо глумятся, либо клевещут. Конечно, велика истина и превозмогает; но прежде было лучше. Пророки бежали в пустыню: где путь из пустыни одиночества тому, кто не хочет ни лгать, ни льстить подлому веку?
— 	Скверно это все. — Ну, бросимте подлый век. Пока я ничего не делаю; но простуда моя проходит и завтра я надеюсь выйти. Сегодня почти кончил уборку всего кабинета. Завтра кончаю безусловно.
13 марта, четверг. Сегодня вышел в первый раз после простуды, хотя 13-е число неблагоприятно мне. Встречных попов, однако, не было, а попутных несколько: этого несколько лет уже со мною не11 случалось. Но во всяком случае на университет я махнул рукою. Здесь не на что мне надеяться. Я теперь одного только добиваюсь: не остаться в магистрах. Если Загоровский откажется, то мне и доктором не бывать по первому выпуску. Грибовский всячески уверял меня, что Загоровский не откажется. Но я всего жду скверного. Как бы то ни было, если Загоровский примет мою диссертацию, то я не возьму прошения назад из Москвы: переписываться с сукиным сыном Хвостовым я более не желаю. Получить доктора в Одессе, не взяв обратно прошения из Москвы, есть лучшая оплеуха, которой я могу ответить негодяю Хвостову за его подлый образ действий. Он несомненно действует по соглашению с Гриммом. Ну, черт его дери.
14 марта, пятница. Отвез в университет еще 3 пакета книг, взятых для диссертации; завтра везу последний, если позволит время (после поездки на панихиду в Лавру). С воскресенья возобновлю уборку библиотеки. — В сущности я все еще ничего не знаю о ходе событий в университете. Узнаю в понедельник, а может быть и завтра. — Затем у меня ничего нет ни в сердце, ни в голове. Спасибо Л. И. Ш. — хоть что-нибудь есть в кармане. — Я за время перерыва в моем дневнике много думал о религии. Вера есть последствие непостижимости Божьей. Постичь Бога нельзя: его111 можно только чувствовать. Но видеть Бога — потребность нашей земной
I Вставлено над строкой.
II Далее в тексте зачеркнуто: встречало[сь].
III Далее в тексте зачеркнуто: надо чувствовать].


1903 год
607
природы. Для этого нам дано откровение. Но откровение, когда с него начинать, нам видно своею земною стороною. Мы сомневаемся, ищем возражений, доказательств, противоречий, объяснений, согласований. Слагается богословие. Но богословием ли обольстить сомневающуюся душу? Теория откровения... Католицизм говорит: веровать — значит покориться. Покорись, как покорялись Риму, — и будешь civis romanus1, хоть и не совсем: civis града Божья, но не квирит13 2 — квириты только духовенство. Протестантство говорит: не покоряйся; рассуждай. Веры не остается. Православие же говорит: веровать значит веровать. Бога ни понять, ни придумать. Бог есть дух. Вот откровение: веруй. Это путь к Богу. Покорства с тебя не требуют, ибо некому требовать. Но и сердцу, и разуму нужен Бог; Бог непостижим; человеку врождена потребность богопознания; вот ему и дано откровение: вступи сердцем в мир откровения — и подымайся духовно в чистоту святости, т. е. близости к Богу. Веруй, — т. е. не рассуждением, а волею введи свою душу в мир веры, в ее книги, образа, обряды, молитвы, в ее предания и заветы, сроднись с ними, как с ними тысячелетиями сроднилась история твоего народа, и не ищи невозможного. Богословие наука для верующих, а не для уверовавших. Увы: беда в том, что жизнь коротка, а спасение требует долгой и медлительной постепенности. Хватит ли времени? Шаг за шагом надо свыкаться с верою. Жизнь кипит, жизнь отмывает пловца от берега, а смерть не ждет. Я не боюсь смерти,11 да не боюсь и жизни; но я все тоскую, все недоволен и смущаюсь. «Цель нашей жизни — цель к покою»1393: но где он, покой для души моей? «Все порыванья блещут в ней». И жизнь меня не принимает, и люди не хотят, и уйти от них я не властен: семья, родина. Не будь их — другой бы разговор. — Но во всяком случае могу сказать одно: я очень счастливый человек, и совершенно этого счастья не заслуживший. А что мне все нынче не удается — так не все ли это равно?
15 	марта, суббота. Сегодня двадцатая годовщина смерти отца. Уже двадцать лет... А как кажется немного! В 32 года я чувствую себя таким еще молодым и до такой еще степени мыслями весь впереди, что могло бы показаться, будто я еще и жить не начинал. Видно, я таким до конца дней моих останусь. Это хорошо, пока силы не покинули. Вот если покинут — худо: смешон будешь. — Был на заупокойной обедне. Были мать, Ольга, Софья и Елена Семеновна. Приехал я рано, а обедня запоздала, так что почти час гулял по кладбищу. Хорошо там весною. Есть какая-то умилительно грустная отрада в приметах опускающегося на людскую жизнь забвения. Выдыхаются имена, ветшают памятники, — вымирание продолжается и за гробом. И как на мелочах видно, где погребен человек, и где труп: тщеславные памятники неряшливо запущены, поддержаны только из приличия; простые могилы опрятны, убраны, обвеяны живою памятью. Журчит тающая вода под мостками, чирикают воробьи, да слышен дальний шум городской жизни, да неспешно ходят, разговаривают, шутят, отдыхают и работают кладбищенские работники: удивительно много красоты и поэзии в кладбищенском мире и тишине. — Библиотека отца выбила меня из колеи. В ней целая жизнь, которую мы сегодня грустно поминали. И я не чужой в этом подборе книг. Мне так хочется его продолжать и восполнять! Но докучная обуза — 10000 томов, когда у меня и без того более 6000. Ну, посмотрим, —
I Римский гражданин (лат.).
II Далее в тексте зачеркнуто: я не.


608
Дневник Б. В. Никольского
увидим. — Кауфман ушел в отставку1394: это шанс Саломону. Если он попадет на вакансию, то его хлопоты станут весче во мнении Зенгера. Посмотрим.
16 марта, воскресенье. Завтра сделаю часть нужных дел: сдам последние книги в университетскую библиотеку; разузнаю, что делается по предмету конкурса; куплю пилу для упаковки отцовской библиотеки; вообще, мелочи; вечером буду кроить «Смесь». Сегодня читал Володе Библию, историю Иосифа. Глубокий восторг. «Хорошо ли?» — «Лучше всего!» — Впрочем мы еще не кончили, а дошли только до голода и торжества Иосифа в Египте. Но с каким торжеством было встречено это торжество! 1395 — Я вполне убежден, что Ветхий завет надо читать в подлиннике; но, конечно, возраст имеет свои права. Кроме того, не вся Библия — книга для чтения. Для детей интересны только книги повествовательные. Остального они не поймут и будут скучать. Конечно, жаль, что мы делаем выборки; но делать нечего.
— 	Былины, сказки, Библия, Гомер. Гомер после других, но все же с детства пригоден. Пушкин в сказках и Жуковский в очень многом также великолепны; но я их и не отделял от сказок. — Любопытно, что ждет меня в Одессе? Неужели неудача и в Одессе? Это было б ужасно. Во всем остальном я разбит. Не духом: духом я бодр, как всегда. Но мне теперь нечего делать, — точно как было после исключения из Правоведения. Вылетел из поезда — и поезд уже далеко, далеко, — а ты поднялся, сидишь в траве, — так тихо, спокойно, безлюдно кругом — здравствуйте, приехал! — Конечно, все это вздор; но что же впереди? Мне надеяться не на что. Душить меня будут все равно. Пробивать стену лбом — безнадежно. Тут или случай, или долголетнее пересиживанье. Но случай — мой заклятый враг. Случай всегда против меня. Ну, я от себя все-таки не отказался, и посмотрим, чья возьмет.
17 марта, понедельник. Был в университете. Разные новости, разные слухи. Вечером был Семенов Л. — то же. Покровский вероятно пройдет огромным большинством. Говорить против него некому. Словом, надо мною надо поставить крест. Саломон не попал: назначен Олив1396 Называют преемника Победоносцеву: гр[аф] С. Д. Шереметев. По-моему, это превосходный кандидат. Завтра в университете назначена сходка, из которой вероятно ничего не выйдет. В медицинском институте девки хлопотали о том, чтобы 2 двойки не лишали прав продолжать экзамены. Их прижали. Они просили медиков поддержать их сходкою. Те отказали. Тогда начальство закрыло институт. Вот теперь и предлог для сходки. Шансов на успех, конечно, совсем мало. Верцелиус рассорился со своею «Денницею»1397 за то, что не был выбран председателем. Поляков собрался переходить на филологический факультет. Это смысла не имеет: за год до окончания! Кончив курс, пускай поступает: это всегда хорошо; но бросать на 3-м курсе — бессмысленно.
19 	марта, среда. Вчера была сходка, немноголюдная (250 человек), но крайне буйная. Освистали и выгнали Гольмстена и Головина. Сегодня университет закрыт. Вчера у меня были Аптекман, Кондратьев, Гапанович, Поляков, Нидермиллер, Штейн, Хрусталев; рассказывали о сходке. Сегодня утром Георгиевский запискою вызвал меня в Путейку на экзамен поговорить о моем деле. Таубе прошел, Красножена прокатили 1 голосом, Горчаков остается, не оставляя кафедры. Ой, не верю: назначут кого-нибудь сюрпризом для него. Старик из ума выжил. Георгиевский подстрекал меня против Покровского, но я довольно искусно уклонился и не взял греха на душу. Судя по всему теперь ректорская партия либо равна антиректорской, либо сильней одним голосом. Когда будет назначен Покровский и Таубе, счет не переменится. Но если назначен буду и я, то ректорская партия в лучшем случае равна,


1903 год
609
в худшем слабей одним голосом. Это уже победа над гнусною шайкою. После Путейки зашел в магазин. На обратном пути пристал и проводил до дому Орбели. Накормили его обедом. Просил быть у него в субботу. Я обещал, но взял слово, что никаких приготовлений не будет. «Смесь» до сих пор не начата. Но я плохо себя чувствую. — Придется, придется мне идти в адвокаты. Я говорил с Аптекманом. По его словам средний, скромный адвокат зарабатывает от 6000 в год; но моя ученая степень и внешние данные, по его мнению, сулят гораздо более. Ох, не верю. Все издали заманчиво. Но в конце концов — что же делать? Надо идти на все: мне путь закрыт и деваться некуда.
20 марта, четверг. Сегодня выдали нам и гонорар. Я получил всего-навсего 134 рубля. Гримм кажется 1080. Кремлев 2100 с лишком. Утешительные цифры. Но что же делать? Нынче я так манкировал, что нет ничего удивительного. Конечно, мне было бы выгодней и умнее конкурировать с Покровским, ибо Гримм декан, а не Покровский; но — где наша не пропадала! — Если меня не назначат, то мне совсем капут и кроме адвокатуры мне рассчитывать не на что. — Что же, господа, — неужели падать духом? Нет. Я не бур, чтобы с Чемберленами целоваться1398 Приват- доцентом останусь, — а там будет видно.
21 марта, пятница. Макбет зарезал сон: кто же Макбет? Мой сон зарезан! Вот скоро полгода, как я лишился сна. Сплю скверно, тревожно, бессонница нестерпимая, томительная... Хуже нет наказания. Точно прежде, когда я напивался чаем. Но теперь никаких чаев я не пью, а сон пропал. Скверно. — Я не знаю, что делается с моею судьбою. Теперь дети опять больны. У Володи инфлуэнца, у Ашеньки воспаление легких. И это накануне родов жены. Мало нам было горя и болезней! Ведь вот вы, так или иначе, следите за моею судьбою последние три года: согласитесь, что это нечто невероятное! Непрерывно, упорно, шаг за шагом на меня валятся невзгоды и неудачи. В миниатюре на мне отражается положение всех честных и здоровых политически людей в настоящее время. Все мы преданы бездарностью ничтожного монарха. Не то, чтобы мы предоставлены были собственным силам: это было бы триумфом! Нет, мы преданы, преданы, выданы головою в нужнейшие минуты. Мы от престола ждем одного: чтобы нам не наносили удара в минуту нашей борьбы. Но именно это-то ожидание и тщетно. О, подлое, подлое время! Как тяжело, скучно и горько думать о своем будущем! Мне не жаль себя: нашими неудачами, пока мы остались верными, покупается будущее торжество наших принципов; но когда нет надежды дождаться этого торжества, то, даю вам слово, много надо мужества и самоотвержения, чтобы жить и не сдаваться. И жить куда труднее, чем не сдаваться.
23 	марта, воскресенье. Сегодня разбирал библиотеку на Ждановке, — почти кончил. Завтра кончаю. Был у нас С. Н., — говорил грустно, но как всегда стараясь наговорить мне как можно более неприятного. Бог с ним. Старику недолго жить. Но я попрекнул его. Напрасно, конечно, — но это минута горечи. — Скверны ведь мои дела. Здесь мне посадили на шею Покровского; в провинцию сам я не поеду; на факультете сила у моих врагов; в министерстве они сильны; словом, все плохо. Но куда же мне деваться? Мне путь отовсюду заслонен. Я беден, я в долгу, я ничто, — а жизнь не ждет. Моя участь на волоске висит. Идти в адвокаты, — легко сказать!
— 	Судьба меня душит, как англичане буров. Из Одессы нет ответа до сих пор, — а Загоровский мог бы ответить. Ведь вот уже 12 дней, как мной отправлено ему письмо. Положим, я жду ответа неблагоприятного: слишком уж вошло мне в привычку
39 	Зак. 3719


610
Дневник Б. В. Никольского
терпеть неудачи. «Надо переждать», — говорят умные люди. Ох, — то-то, что надо! Умным людям так же легко говорить назидательные утешения, как осуждать тех, кому не везет. — Ведь вы взгляните, сколько у меня прав на успех и как мало успеха! Мои стихи терпят неудачу. Мои ученые работы тонут во всеобщем равнодушии, мой дар слова вознагражден пустой аудиториею, мне негде получить докторской степени, мне негде печатать мои статьи, мне негде служить, — кажется, довольно? Так нет же: мои дети хворают, моим друзьям не везет, мои враги пожинают непрерывные успехи, меня везде оттесняют, заслоняют, ругают и оклеветы- вают. Я счастлив в одном — и самом главном: среди всех этих невзгод моя совесть спокойна и я счастлив своею семьею. Большего и желать нельзя человеку, гонимому случаем. Но ведь не о том и речь. Конечно, можно утешаться тем, что и великие люди терпели неудачи, и гораздо худшие, чем я; но какое в том утешение? Я вон и теперь верю в свою победу и в свое торжество: что Вы с этим поделаете? Я никогда не сдамся и не паду духом, никогда не уступлю ни йоты в моих принципах. Я готов тысячу раз погибнуть, но уступить я не могу, ибо мое дело и право, и свято. На все мои невзгоды я гляжу как на заслуженное искупительное наказание за все, что мною сделано дурного и грешного. Истинно говорю: я сам виноват во всем, что меня преследует. Не тем, и не там, и не так, как, чем и где наказан; но это все равно. Все мы виноваты, все мы заслуживаем всего самого скверного, и хвастуны и фарисеи1399 — всех больше; но наша греховность не касается наших принципов, нашей веры. Как ни грешен покаявшийся разбойник, как ни поруган распятый Спаситель, а все-таки Спаситель — победитель мира и свято исповедание разбойника1400 Разбойник преступен, но уверовал в истинного Бога. Так и я. Как разбойник, я повинен распятию; но как исповедник, я спасен и моя вера не будет обманута. Вот почему я и тверд, и бодр, и не могу поколебаться не только перед1 ничтожными пошлостями моих невзгод, но и перед какими угодно испытаниями. Пусть Бог нас карает: но своего дела он не может погубить. Пускай мы все гибнем: человечество все же спасено. Аминь.
24 	марта, понедельник. Сегодня был на Ждановке и не столько разбирал книги, сколько возился с карточным каталогом. Завтра надеюсь покончить и каталог, и даже, может быть, всю разборку. Говорю «может быть» потому, что по случаю вторника должен буду ранее вернуться домой. — Все закрывают: в Варшаве, Томске, у нас — университеты, у нас же — медицинские и общие женские курсы, в Екатеринославле какое-то горное заведение...1401 Черт знает, что эти люди устраивают. Но — мое дело сторона. Я жду всего самого скверного и для себя, и для других. На сон грядущий с умилением и восторгом читаю и перечитываю Псалтырь: и по- славянски, и по-русски, — всяко выходит хорошо. Гонимым и затравленным нет чтения утешительнее. Я понимаю, что Крюгер не знает лучше книги. Жаль, что не знаю по-жидовски. Все великое надо брать так, как оно явилось.
26 	марта, среда. Вчера и сегодня кончил всю проверку карточного каталога и почти до конца разобрал библиотеку. Завтра во всяком случае кончаю. Задержка произошла потому, что на Ждановке мне страшно мешали все эти дни: сперва Игорь приставал с деньгами, а потом у матери были разные гости. — Вчера вечером были Павлов, Поляков и Верховский, — последний приглашать в их новоучрежденное
1 Вставлено над строкой.


1903 год
611
Христианское Содружество1402 Я выразил полную готовность. Условились ехать вместе на Валаам. — С пятницы, стало быть, начинается укладка библиотеки. Г осподи благослови.
27марта, четверг. Разобрал библиотеку, подготовил несколько ящиков и завтра начинаю, сколько удастся, укладку. Придется мне повозиться. — Из Одессы, между тем, ни слуху, ни духу. Теряюсь в догадках: к добру это или к худу? Жду всего самого скверного, но во сне все вижу получение благоприятных писем. Это не имеет никакого смысла. А затем, при теперешней усталости, «нету дум в голове, нету в сердце огня»1403 — Игорь занимает меня армянскими анекдотами. Слабо, но кое- что забавно. Что такое — «чэтырэ ы, а под столом валяэтся?» — Именинник (ымыныннык). — «Малэнькое, чернэнькое, на столэ лэжит?» — Сапог. — «Балшое черное блэстащее под кровать лэжит, на д начынаэтся?» — Другой сапог.
28 марта, пятница. С Божьею помощью начал укладывать. Пока дело идет с убийственною медленностью. Сегодня уложил не до конца лишь один первый ящик. Около 75 части не уложено. А названий всего 15-16, не более — т. е. много книг одного формата и, стало быть, укладка очень легкая. Беда в том, что все место занято и нет никакой возможности подготовлять книги, подбирая по форматам; а с другой стороны совершенно нет выбора нужных книг: приходится выбирать из того, что доступно по краям. Наконец, проверка по каталогам, отметки на карточках, вкладывание вилок, а с другой стороны устиланье газетною бумагой ящиков, на- пиливанье досок для укупорки, — все это страшно замедляет работу, и без того несносно медленную. По-видимому, при самых благоприятных условиях я не в состоянии буду уложить библиотеку быстрее, чем в 15-16 дней. А если принять в соображение предстоящие роды жены, Пасху и затем экзамены, то дело затянется и на целый месяц. Но это еще не беда: кончить к маю было бы для меня пределом благополучия. Примите в соображение, что мне предстоит вероятно в нынешнем году переезд на новую квартиру по случаю моего адвокатства. Это значит, что к 30 ящикам отцовской библиотеки надо прибавить ящиков 25-30 моей собственной, не говоря уж о прочих удовольствиях.
29 марта, суббота. Уложил не до конца второй ящик. Это составляет один ящик в день. Весьма грустно. Получил ответ из Одессы, — конечно, неблагоприятный. Весьма грустно. Ночью была бессонница, который уже раз. Весьма грустно. За всем тем продолжаю свое, в ожидании новых, еще более грустных, последствий. Я не сержусь на моих врагов. Помимо того, что было бы странно, если б они, будучи негодяями, действовали как честные люди в отношении ко мне, — помимо этого, я понимаю, как им ужасен такой член факультета, как я. Далее, вся эта мразь бессильна была бы мне гадить, если бы не теперешнее время. При Александре III разве были бы возможны те происшествия, которыми нас каждый день радуют газеты? И наконец — самое главное — нагадив мне в смысле успеха, они сделали мне истинно доброе дело. Я до такой степени не чувствую себя нравственно побежденным, что весел и бодр, как редко бываю. С другой стороны, все, что случилось, было мне хорошим уроком смирения. За одно чтение псалтыря я должен быть вечно благодарен всем этим факультетским гадам. Поскольку их удача не будет моею прямою неудачей, искренно желаю им всякой удачи и благополучия. — Нынче ночью, ворочаясь в бессоннице, просматривал св. Тихона Задонского1404. Наивно это и очень обыкновенно, — слишком примитивно, чтобы занять ум. Но ведь и слезы, особенно чужие, не могут занять ум. Однако в первобытных «воздыханиях» святителя


612
Дневник Б. В. Никольского
слышатся порою мысли, совсем невероятные поначалу, но полные вещей глубины. Так н[а]пр[имер] меня поразила столь же неожиданная (для меня), сколь естественная (для него) мысль о двух вечностях, хоть он и говорит об одной: «Не можно
о 	вечности и думать, и вспоминать без воздыхания и страха. Размышление о вечности делает плач и слезы сладкими, всякий труд облегчает, всякое временное наказание... и самую смерть с любовию и благодарением принимать устрояет» и пр. (I, ИЗ). Здесь о двух вечностях идет речь: о карающей — и целительной. Первую все знают. Грозная вечность внушает и пессимизм, и эпикурейство; грозная вечность — не иссякающий кладезь человеческого малодушия и порока. Но вот целительная вечность — это удивительно. От мысли о вечности руки падают, сердце сжимается, душа холодеет; а вот нехитрый монах смотрит ей в лицо — и утешается в горе, ободряется в труде, мирится со страданием и самою смертью. Целительная вечность — Я представляю себе, что это значит. — Я должен вам сознаться, что никогда еще до такой степени не желал быть внутренно лучше, как теперь. Когда меня судьба поделом карала, я выходил из себя и о себе ничего не думал, кроме хорошего, ничего не желал для себя, кроме внешнего, вредного внутренно. А теперь я ничего не хочу внешнего, кроме того, что нужно моей семье и библиотеке, но зато бесконечно хочу быть лучше и чище внутренно. Да, страдать незаслуженно — страдать во благо. — Трудная задача — жизнь земная. Быть художником своей жизни — да разве перед этою задачею не прах все другое?
30 марта, воскресенье. Больше ящика в день мне убирать не удается. Притом бессонница: сегодня заснул только в восьмого утра. И удивительно, что и сейчас вовсе не хочется спать. Непостижимо. В остальном я не существую. Кроме библиотеки ничто не занимает меня. Какой смысл еще хлопотать? Все равно меня министр не поддержит. Просить Государя?.. Мало толку. Сперва уберемте библиотеку. Все-таки мне удалось тремя ящиками сильно помочь делу. Комната разом очистилась. Еще Ъ-А ящика и я, пожалуй, освобожу всю первую половину темной. Но, конечно, работы еще бездна, даром, что я так хорошо подготовился заблаговременно. Библиотека не раскрадена, как я боялся; но все-таки порасхищена и по- разрознена за прошедшие ныне 20 лет. Обидно, что нет ни возможности, ни средств ее поддерживать на уровне современности. Спасибо еще матушке-академии: даром книги отпускает. Вчера получил первую пачку; завтра утром хочу сам съездить, еще захватить малую толику.
31 марта, понедельник. Был в академии, переговорил. Днем убирал далее. Почти кончил 4-й ящик, с которым вообще сладил сравнительно легко и быстро. Завтра надеюсь окончить и 5-й ящик уложить до конца. В общем, это составит немного более, чем ящик в день. Может быть оттого, что всегда, разойдясь, работаешь искусней и быстрее. — Ах, нет: завтра едва ли успею много сделать: именины Доможировой, ее поздравить надо. — Сегодня сообщение о беспорядках и дурацкая статья «Нового времени». Что столовую закрыли — отлично; спрашивается только, зачем открывали? «И не введи нас во искушение»1405 — Везде говорят о том, что надо ждать войны. Не думаю. Смысла бы не было. Хотя, конечно, по нонешним временам, чем меньше смысла, тем правдоподобнее.
2 	апреля, среда. Вчера утром ездил за деньгами, днем был у М. И. LLL, а вечером рано дома ради вторника. Был Семенов J1. с новыми стихами. Много нового. Сильно растет и зреет. Но очень уж он терпкий в творчестве: и благородная поэзия, и сильная, но требует любителя. Абсент. — Убрал поэтому только 4-й ящик. — Сегодня даже


1903 год
613
не кончил 5-го, ибо к 7 ч[асам] должен был вернуться ради ожидаемого провансаля1406 Во всяком случае пять ящиков сожрали очень много и темная сильно расчистилась.
— Семенов передавал студенческие слухи, что Гольмстен помешался и увезен на Валдайку. Не верю: готовит себе карьеру, старается разжалобить начальство и выставить себя пострадавшим на службе. Если б он действительно помешался, то я воскликнул бы «Есть Бог!» Но именно потому, что это было бы так справедливо, я слухам и не верю.
3 апреля, четверг. Кончил 5-й ящик и начал 6-й. Утром был в бане. Подписали с Игорем договор о предварительном разделе библиотеки. Засим ничего нет нового. Разрезал «Николая I-го» Шильдера1407 Удивляет меня отвратительный культ декабристов1. Что может быть легкомысленнее, безрассудней и преступней этого подлого фарса, где впервые «господа» дрались чернью? Правда, теперь это все мельче; но ничуть не подлее. Между тем, подлость нигилизма нам ясна, а декабристов превозносим. В иллюстрациях несколько шальных преступников изображены, точно великие деятели, точно влиятельные сановники. Портрета Пушкина нет, а декабристов больше дюжины. Бог знает, что такое. «Народ, чуждаясь вероломства, Поносит ваши имена»1408 Это вещее стихотворение.
4 апреля, пятница. Сегодня убрал и заделал 6-й ящик и на этом закончил уборку перед праздниками. Возобновляю на 3-й или 4-й день Пасхи, если жена не родит. Сегодня ей первый срок; последний — 12-го. — Пока уложено 6 ящиков, 267 названий. По объему это около 1А, по названиям около Vi4, по трудности около 79 всей уборки. Я сперва укладываю многотомные и по возможности крупные книги: самая благодарная, сравнительно, часть работы. Но вот как пойдут 12°, 16°, 24°, 32° и т. п. — вот тут наплачусь. — Дурацкий каталог Крыловой1409 совсем не дает понятия о многих книгах. Судите сами. Под шифром VI 159 у нее значится: «Историческое исследование о местоположении древнего российского Тмутараканского княжения. Петерб[ург] 1794». А знаете что это такое? Сборный том in 4°, французский кожаный, прекрасной сохранности, переплет, с форзацами мраморной бумаги и оттиснутыми на корешке словами: «Сборьник | графа | Мусина | Пушкина». На внутренней оборотной стороне переднего форзаца надпись: «Степану Васильевичу Василевскому | Граф Алексей Мусин-Пушкин». Затем идут: 1. Портрет гр[афа] Мусина-Пушкина, пис[ал] Лампи, грав[ировал] Ухтомский. 2. Историческое исследование и проч. 3. Правда Русская | или | законы великих князей | Ярослава Владимировича | и | Владимира Всеволодовича Мономаха | С преложением | Древнего оных наречия и слога на употребительные | ныне и с объяснением слов и названий из упо|требления вышедших. | Изданы | любителями отечественной истории. | Печатаны в Московской Синодальной типографии 1799 года | Экземпляр на веленевой синеватой бумаге.
4. 	Духовная | великого князя | Владимира | Всеволодовича | Мономаха | детям своим,
| названная в Летописи Суздальской | Поученье. | СПб. 1793 года. | 5. Ироническая песнь | о | походе на половцов и проч. Москва 1800. Роскошная веленевая бумага.
— Вот и судите сами, много ли значат описания Крыловой. Ведь этому сборнику цены нет, не говоря уж о редкости каждой из его составных частей в особенности.
7 	апреля, понедельник. В 8 ч[асов] вечера ровно родился сын Роман. Рост имеет большой, голос слышный, нос широкий и сплюснутый, глаза и верхнюю губу
1 Подчеркнуто карандашом.


614
Дневник Б. В. Никольского
Никольские, нижнюю губу материнскую, сходство с самим собою. Родился очень скоро, по первой схватке. Жена перенесла роды очень легко, но теперь послеродовые сокращения заставляют ее несколько страдать. — Вот нас и пятеро. Было бы шестеро, когда бы не смерть Сережи. — Дай Бог, чтобы третий сын и сам был счастлив, и для нас явился предвестником поворота к лучшему. 7-е апреля — девятимесячный срок нашей свадьбы, 7-го июля. Числа 3, 7 и 24 — наши фамильные числа. 7-го апреля празднуется Божья Матерь Византийская, — Катино благословение.
8 	апреля, вторник. 6-го я делал визиты, а сегодня докончил: был у Мейендорфов, у родителей и у Оболенских. Ничего нового. Разве только то, что С. Н. еще не продал своей библиотеки. Это оставляет мне надежду, что он еще ее и не продаст. Жаль было бы, если б она меня миновала. Соединив ее с моей и с отцовскою библиотекой, я был бы несомненно в обладании лучшею частною библиотекою в России, а в своем роде — ив целом мире. Дай Бог, чтобы С. Н. не продал. Я надеюсь по тому, как ему нравится, что несмотря ни на что я не согласен продать библиотеку отца. Это мне и трудность, и расход, и обуза, — но я не соглашаюсь. Он брюзжит, смеется, но сочувствует. Его библиотека — единственное наследство, которое может мне достаться, и единственное, к которому я не равнодушен.
18 апреля, пятница. Время идет, но моя судьба не меняется. Все та же безвыходность, если не считать назревающей необходимости на что-нибудь решиться, и предстоящего займа. Занять необходимо. Это ужаснее всего, что мне приходится испытывать, хотя пора бы привыкнуть. Но видно я так и умру неисправимым. — Что произошло за это время? Не помню. Кажется, ничего. Я уложил 9 ящиков, но так как негодяи перевозчики стали с меня запрашивать бессмысленные цены, то я разозлился и теперь перевезу не ранее понедельника. — Надо решаться на адвокатуру. Но адвокатура штука тяжелая в смысле возни, а главное — мучительного пятилетнего стажа. Да не к кому и приспособиться. Вот разве при помощи С. Н. к Хар- тулари. Затем — исканье квартиры и переезд: приятное лето. Затем — затем безденежье. И наконец — проволочка с диссертациею, которой мне, по-видимому, так и не удастся защитить в Москве. Впрочем еще подождем. Пока — главное: 1, деньги, которых придется занять либо у Мейендорфа, либо у М. И. Доможировой, либо у обоих; 2, окончание отцовской библиотеки; 3, поездка на Валаам, — это самая тяжелая минута: на Валааме поговеть — не шутка! 4, небольшой отдых в Сестрорецке;
5, 	переезд. В то же время надо хлопотать по поводу адвокатуры. А тут еще расходы с Романом, который, конечно, не успел родиться, как уже захворал. Странная моя судьба: жениться для того, чтоб иметь семью, но получить жену, которая не в состоянии толком быть ни женою, ни кормилицею детей, и с крайнею неумелостью и упрямством соединяет совершенно непосильные для меня потребности. Все это, конечно, не беда, потому что все выкупается счастливыми стихиями моей семейной жизни; но не могу я считать этого ни утешением, ни облегчением моей жизненной задачи. И что я за несчастный человек, ей-богу, что нигде не могу устроиться! Все мне дано — и во всем отказано. Я охотно склоняюсь перед тем высшим приговором, которым обречен на такую долю, и я все-таки не могу ее считать ничем иным, как только временным недоразумением, 1410-яко ресть Господь путь праведных, путь же нечестивых погибнет 1410; но в этой покорности и в этой настойчивости не могу не чувствовать горечи, не могу не сознавать, сколько молодых сил бесплодно тратится в незримом для мира перегаре внутреннего тления. «О небо, если бы хоть раз Сей пламень развился на воле!»1411 Я слишком трезв умом для моего сердца. Если бы


1903 год
615
я был по[г]лупее, мои страсти проявлялись бы бешеными вспышками, жгли бы все, чем я в жизни окружен, — и для мира я не был бы тем незнакомцем, тем «нена- звавшимся принцем», каким меня заперло мое столетие в своей ограде среди ноева ковчега современности. А теперь мне противно, мой вкус оскорбляет всякая непропорциональность моего воздействия и той среды, на которую должно его направить. Среда ничтожна — и во мне достаточно зоркости, чтобы за мухою не гоняться с обухом. А кроме мух кругом только вши да блохи.
21 	апреля, понедельник. Сегодня свез к Кокореву1412 первые 9 ящиков; завтра начинаю дальше укладывать. Боюсь, что не успею кончить до 12-го мая. Покровский выбран 14-го; надо возбудить вопрос в министерстве, т. е. побывать у Саломона. Хоть я не верю в успех этой диверсии, но пробовать необходимо. — Беда в том, что на профессорском жалованьи не разживешься. В адвокатах куда выгоднее. Но все же я пробую до конца: если неудача — по крайней мере у меня будут деньги; если удача — по крайней мере я нравственно удовлетворен.
24 	апреля, четверг. Почти окончил 11-й ящик. Уменьшилось книг очень заметно, а все-таки много еще работы, особенно потому, что многотомные сочинения почти вовсе кончились и мелкие форматы еще только для затычки начаты, кроме французских in 18° (удобнейший в мире формат). В 12-й ящик начну валить мелочь. — В библиотеке отца сердит ее неопрятный вид. Он мало гнался за внешностью книг и часто покупал у букинистов такие плохие экземпляры, каких бы я ни за что на свете не стал покупать. Затем, обращались его знакомые и родные с книгами варварски; укладывались книги при переездах очень неумело; хранились кое-как; на Ждановке окончательно запачкались и запылились. Теперь начинается возрождение библиотеки, хотя начинается не с расстановки, а с укупорки. Но и то спасибо. — Если я окончательно не попаду в университет, то в адвокатах, быть может, создам себе то, в чем всего более нуждаюсь: прочное состояние. Ведь будь я богат — как бы все в жизни у меня иначе шло! Я в богатстве не вижу счастья и ничего не делал до сих пор для того, чтобы разбогатеть; но, видно, в конце концов придется. Что же, коли я за это возьмусь, так своего достигну, вероятно. Обидно браться-то за такие задачи. Но зато детям путь выравниваю.
30 апреля, среда. В воскресенье был диспут Гордона с участием Мейендорфа, но я на него все-таки не пошел, заботясь о библиотеке. В понедельник приторговал у Соловьева нужное число ящиков для книг. Ночью была бессонница и я написал стихи, которыми очень доволен. Мое «каменное» сердце как-то смягчилось после всех моих невзгод и в моих стихах порою слышатся новые звуки. Утром мне подали почту, — золотообрезный слоновой бумаги конверт с адресом, писанным каким-то странным почерком. Я подумал, не приглашение ли еще на какую-нибудь свадьбу. Распечатываю — в нем из Некрасова взято четыре стиха — «Здесь обрел даровую квартиру»141’ и т. д. Что, думаю, за чепуха? Не Гольмстен ли вправду с ума сошел? Но нет, письмо городское. Кто же злорадствует? Очевидно, Гримм. Но почему? Что могло вчера (т. е. 28-го) случиться, приятное для него и неприятное для меня? Покровский, что ли, назначен?.. Те, те, те: 28-го — понедельник, т. е. заседание совета: значит, оно было и Покровский прошел. А я-то думал, что оно не раньше первых чисел мая будет! Ну, если так, так нельзя ждать, надо торопиться. Во-первых, заехал в отделение (8-е), где спросил, когда и где опущено это письмо. Отвечают: 28-го вечером, в районе Главного почтамта. Значит, не Гримм? Остается узнать в университете, заседал ли совет. Но сперва к Мейендорфу. Он ничего не знал.


616
Дневник Б. В. Никольского
Вызвался позондировать Зенгера через Левшина. Я считаю зонд ненадежным, но в конце концов на войне «все то пика, чем колоть мочно», как писал Петр Великий. В университет. Оказывается, что действительно вчера на совете прошел Покровский, а на факультете прошел против 3 голосов. Но я все-таки колебался, Гримм ли послал пасквиль, или нет. Теперь я знаю, что Гримм. Мне казалось невероятным, чтоб он поехал через Неву только для того, чтоб опустить пасквиль не на острову1414 Но сегодня в «Нов[ом] вр[емени]» телеграмма из Киева об избрании Покровского: стало быть, ему 28-го же отправили телеграмму. Очевидно, это было после заседания совета, т. е. после 9 ч[асов] вечера, когда телеграммы принимаются только в Главном почтамте. Очевидно, заодно был и написан, и опущен пасквиль, сам ли Гримм его отвозил, или его прислуга. Хороши гуси! Oh sovra tutte mae creata plebe, Che stai nel loco, onde parlare e duro!1 Отношу это ко всем современным профессорам в России. — Во всяком случае пасквиль мне оказал весьма ценную услугу, — удостоверил мне, что нельзя терять ни минуты, если я хочу взяться за последние хлопоты. Тогда я из университета прямо к Саломону. Сегодня приемный день у министра. Не получи я пасквиля, я упустил бы момент безвозвратно. Саломон обещал мне сегодня быть и поговорить. Завтра я к нему еду. Сегодня мне все попы попутные (как известно, разновидность весьма редкая: обыкновенно попадаются исключительно попы встречные или даже поперечные). Завтра узнаю, был ли Саломон. Я ему показал пасквиль — и это мне тоже помогло, ибо Саломон замечательный специалист по получению анонимных пасквилей, а потому принял во мне особое участие. Словом, злорадство Гримма послужило мне ценною повесткой и хорошим оружием. Спасибо. — Затем вчера и сегодня и раньше убирал книги. Уложил сполна 13 ящиков и приготовил к укладке четырнадцатый, а также пометил 15-й. Всего уложено пока 878 названий и вероятно около 5000 томов. Остается, как я думаю, меньше половины; однако, осталось самое трудное: мелкие форматы, однотомные названия и брошюры; это страшно докучный материал; но я не пожалею подготовительной разборки, а тогда задача очень упростится. — По числу названий лишь немного более 1А, по объему — более половины, по количеству труда — половина сделана. Будем продолжать. — Сегодня 30-е, последний день. Нынче мне благоприятны последние дни и последние минуты. Диссертация кончена 31-го декабря, заслушана в Москве 31 января; сегодня 30-е апреля, приемный день у министра. По необъяснимой фантазии я в декабре еще решил, что знаменательным для меня днем будет 7-е мая. Посмотрим. Курьезно, что еще в самом начале моих бедствий жена мне гадала на картах и ей неизменно выходило, что меня ждут непременно неудачи, до самого конца, но зато под самый конец я получу полное удовлетворение. Сначала будут болезни (и были), напрасные поездки (и были), полная неудача (и была), непредвиденный случай (пасквиль), после которого все повернется в мою пользу. Одно только загадочно: мою судьбу должна была решить в смысле поворота пожилая дама. Уж не жену ли попросил Гримм написать пасквиль? Посмотрим. Во всяком случае, у Кати выходило кроме того: не только моя полная удача, но и полная неудача моих врагов, а в частности смерть какого-то блондина или молодого человека. Катя была уверена, что умрет Покровский. Но если понимать иносказательно, то блондин, т. е. Гольмстен, тяжко, хотя бы даже притворно, болен
1 Прежде всего, выбрана чернь, с кем тут говорить! (лат.).


1903 год
617
и устранен с поля борьбы в самый решающий для дела момент. Главнокомандующий выбит из строя у неприятеля. Словом, момент мне благоприятен и я могу быть назначен одновременно с Покровским: а я ему зла не желаю. — В псалтыри есть чудное место: враг1 моих ради исправи пред тобою путь мой1415 Об этом я не молился, но это мне дано. Для такой молитвы я не имею той наивности, без которой эта молитва была бы злым или неискренним чувством. Но вышло именно так. Мои враги старались мне сделать величайшее, по их мнению, зло, но в итоге сделали для меня величайшее, по-моему, благо. И в этом я вижу чудо, ибо признаю чудеса. Чудо состоит не в нарушении причинности: чудо объективно — невозможно, ибо причинность — категория познания. Но причинность и чудо не расходятся. Чудо- творность события всегда субъективна. Я считаю невозможным, абсолютно немыслимым явление а. И вдруг оно совершается. Это и есть чудо. А то, что оно вполне объяснимо причинами б, в, г и т. д. ничуть " его не лишает-11 чудотворности. «Итак, чудеса суть наши ошибки?» Несомненно. В чем была бы ценность истины, если бы нам несвойственно было заблуждаться? — Для наивно верующего читателя псалтырь дает слово и дивное выражение всем его чувствам; для зрелого умом и не наивного — он ласкает гениальною поэзиею выражения те чувства, которым111 предаваться высшее сознание справедливости считало бы в христианском отношении несовершенством. В псалтыри наша утраченная наивность говорит нам так гениально, что только дерево может остаться нетронутым. Ведь душе, как и сердцу, свойственно быть наивной. А если ей свойственно и христианство — anima est natura christianalv — то и тут нет ничего сомнительного: христианство наивно и наивностьv — naturalevl, если не essentialevn, христианского идеала.
1 	мая, четверг. Сегодня утром, только что я собрался к Саломону, как он ко мне заехал. Он был у Зенгера. Ответ — ни да, ни нет. Подлое племя, факультетская порода! Саломон говорил хорошо: указал, что неудобно выживать с научного пути молодого ученого, когда и так оскудение сил и упреки на неумение привлечь их к университету; сослался на то, что мое направление — самое консервативное, а между тем я любим и окружен молодежью: прилично ли правительству выживать такого человека; затем говорил и все прочее по порядку. Зенгер ничего не обещал, но дал слово, что лично во всей подробности познакомится с этим делом и даст окончательный ответ. Но он сегодня уехал в Новгород и вернется к 5-му — 6-му мая. Все это крайне безотрадно. Пока надо, конечно, ждать; но по-видимому придется подавать на высочайшее имя. Крайний шаг, — но что же мне делать? Все равно придется уходить в адвокаты: стало быть, надо рисковать борьбою с министром.
— 	Сегодня крестили Романа. Он родился 7-го апреля, в день иконы Божьей Матери Византийския; крещен 1-го мая, когда празднуется она же. Крестили Павел Верховский и Ольга. Дьякон был пьян до положения риз. Павел и Ольга оба впервые
1 	Исправлено из: врагов.
11-11 Исправлено из: не лишает его.
III Далее в тексте зачеркнуто: высшее.
IV Душа — это христианская сущность (лат.).
v Далее в тексте зачеркнуто: едва ли не.
VI Природа (лат.). уп Сущность (лат.).


618
Дневник Б. В. Никольского
крестили. Павел был счастлив бесконечно. Поднес крестнику Новый Завет с трогательными надписями и крестильный крест — греческий, православный. Я ему (т. е. Павлу) подарил Макария, «Историю русской церкви»1416. — Кстати: разбирая библиотеку, я наткнулся на плохонькое, мятое, плеваное издание греческого текста Нового Завета. Гляжу — на форзаце крышки надпись: «Книгу сию дарю сыну моему Владимиру в день его рождения, 9-го июля 1836 года. Священник Вас. Никольский». Потом то же по-гречески. Это драгоценный наш родовой культурный завет. Вот исторические корни русского классицизма. Бедный сельский поп, дождавшийся после многих дочек первого и единственного сына, в умилении хочет ознаменовать ему этот день — и сколько благоговения перед наукою, какая вера в Бога и просвещение! Купить хорошего, дорогого издания негде и не на что: книжка так потерта, что не отец же сносил такую драгоценность; стало быть, куплен по случаю, взят, пожалуй, свой семинарский экземпляр — и снабжен этою надписью. Третье, стало быть, поколение хранит тот же культурный завет. Это наш родовой документ, наша вотчина. Быть может, самому деду эта книжка была дорога по каким-нибудь трогательным воспоминаниям. Да, перед этим документом я чувствую живую связь моей библиотеки с историею моего отечества. Пускай все Гольмстены и Гриммы выживают меня из университета: я чувствую, что я сам больше всякого университета служу родному просвещению. Наши университеты — что они дали? Меньше, чем эта тертая, мятая, пачканная старинная книжка. Я теперь понимаю, почему такое старательное классическое образование дал мне отец еще до гимназии. Наш классицизм не в цеховых университетах и не при дворе вырос, а в убогих семинариях и за лаврскими бойницами. — Вечером был у Мейендорфа, где сидел Орлов- Давыдов старший. — Завтра возобновляю работу по библиотеке.
25 	июня, среда. За это время много произошло мелочей, но было и важное. Мной убрана и сдана в склады вся библиотека отца, мною сделан заем у Мейендорфа1417, произведен расчет с Игорем1418, сделана уплата Вольфам, заявлено о переезде на новую квартиру, проведена чудная неделя на Валааме и вот уже 9 дней, как мы в Сестрорецке. Скоро начинается переезд, т. е. укладка библиотеки, искание новой квартиры, ремонт в ней и перевозка. Во мне самом начинает устанавливаться мир душевный. После всех испытаний нынешней зимы и всех последних лет наступило затишье. Затишье в судьбе, затишье в душе. Я ничего не жду, ни худого, ни хорошего; ничего не предполагаю, ничего не предпринимаю. Дайте отдохнуть. — Но все-таки главное — поездка на Валаам. Мои архиереи — две несноснейшие пилы, но прелестные юноши, а в данном случае — идеальные попутчики. Очень хорошо, что Сергеевич не поехал. Но мы и еще соберемся. На Валааме я увидел живых святых людей, умерших для мира, и живых грешников, умирающих для святости. К вере и к религии можно прийти какими угодно путями; но вне церкви нет спасения. Вся задача в том, чтобы найти возможность молитвы. Этот дар утрачен нашею непростотой, а довести утонченность мысли до способности к молитве — едва ли не более высокий дар, чем простая молитва. В непростоте уверовать, в непростоте смириться, в непростоте молиться, — этого, кажется, еще и не бывало на свете. Люди отрекались от непростоты, стремились опроститься. И не отрицаю высокого смысла в этом отречении. Чем шире человек, тем неизбежнее для него избрать подвигом своей жизни святость. Почему откажусь я от одного житейского поприща ради другого? Никогда. Но ради небесного пути можно отказаться ото всех земных. И потому человек ни в чем не находит себе полного призвания. Но в святости всякий


1903 год
619
может найти. Однако, нужно ли отречение? Не есть ли это избрание более легкого пути? Конечно. В мире быть монахом — не безгранично ли труднее, чем во скиту? Так и начало моей мысли: уверуй в непростоте, не впадая в прелесть, — попробуй! Постарайся найти святость во всей твоей греховности: оно труднее, чем в царстве святости подавлять свою греховность. Гордость ли то, что я говорю? Конечно, гордостью может быть внушен такой идеал; но только ли гордостью? Нет. Самое трудное — непростота нашей просвещенности. Стать наивным можно только ценою самозаклания ума, забвения всего, что знал и помнил. Но тут много страха. Для меня страх и вера несогласимы. Или страх, — но тогда где же вера? Или вера, — но тогда причем же страх? Если же не опрощаться, то где взять наивность? Это будет наивничанье, т. е. лицемерие, играние роли. Это будет спорт святости, это будет святость не во спасение. Вот и остается третье: святая непростота. Я думаю, что она — высшее дерзновение веры. Это не осенение благодатью, но взыскание благодати. Однако, нам сказано, что царствие Божье нудится. И в конце концов, дерзновение недерзновенно или по простоте, или по вере. Дерзновение по простоте выражается в небрежении миром. Но вот мне оно дано по природе. Я по природе «Вольный странник / В тревогах жизни мировой». Оттого для меня в отречении от мира нет ничего страшного и увлекательного. Что мне нужно? Я примирюсь со всяким лишением. Но дерзновение по вере — другое дело. Соблазны жизни мне не страшны (может быть ошибочно, — но это уж другое дело); но соблазны ума, соблазны гордости — они мне опасны. Умереть, лишиться, — готов каждую минуту: это ничего изменить не может. Но довести дерзновение до дерзости — могу каждую минуту. В умерщвлении плоти я не нашел бы покоя, так как не вижу в нем заслуги: мне оно слишком легко. А вот не зарваться до мятежа, — это мне трудно. Отсечь соблазняющую меня правую руку — мало: я хочу, чтобы, не отсекши правой руки, ее соблазн претворить в чистый подвиг. Ни тела, ни ума, ни сердца, ни духа ни в чем не оскопив, все привести к высшему целомудрию: не значит ли это гнаться за самою трудною победою? Вы меня знаете вот уже 14 лет по моим дневникам: что же, падал я духом, опускал руки, скулил и унывал, роптал в несчастиях? Но в этом нет заслуги: такова моя натура. Так нет для меня заслуги в умерщвлении плоти: мне оно слишком легко дается. Но вот идти ко спасению путями тления — это мне дается трудно. Тут соблазны так тонки и легки, а мой вспыльчивый ум так неуравновешен, что малейшая мелочь может погубить труд целой жизни. Ни завистью, ни местью не грешу, потому что не вижу в них ничего соблазнительного; но смолчать, стерпеть, подчиниться, — вот недостижимые для меня трудности. Что же, попробуем и их преодолеть. Бог идеже хощет, естества побеждается чин1419
26 	июня, четверг. Я всю нынешнюю весну читал и перечитывал псалтырь, как по-славянски, так и по-русски, как в здешних, так и в заграничных переводах. Очень все это хорошо, но понять почти ничего невозможно. Толкования Иринея1420 дают очень искусный подбор назидательных мыслей, но ни на йоту не помогают объективному пониманию текста. Придется и здесь знакомиться с иностранной и главным образом отрицательною литературою. Но это когда-нибудь после. — Другое, что меня сердит, это наши богослужебные книги. В угоду традициям я вполне считаю законным сохранять однажды установившееся дробление, невзирая на его крайние неудобства и нецелесообразность. Но неужели нельзя ввести новые книги, где бы, избегая ненужных повторений, но и не делая никаких пропусков, в удобной системе собрать весь абсолютно материал? Это заменило бы десятки книг двумя,


620
Дневник Б. В. Никольского
много тремя. А то наши богослужебные книги таковы, что кого угодно собьют с толку. Ни единого указателя, безобразное и нелепое в типографском отношении распределение красок, шрифтов, текста и примечаний, — словом, все сделано, чтобы невозможно было желающему подготовиться к службе, чтобы возможен был осмысленный комментарий. Сделали бы хоть одно серьезное научное издание со ссылками и указателями: не тут-то было! На двадцать книг разделен материал двух или трех, но так, что в каждой есть кусочек, которого нет в других, но в целом 24/25 — более или менее дословные перепечатки того же самого. Хоть бы что-нибудь дали вроде Следованной псалтыри1421, но не так, как оно есть, а как должно бы быть. Несносно. Приходится загромождать шкафы грудами книг, вовсе ненужных.
27 июня, пятница. Доживаю последние дни своего мирного досуга. Плаваю, сплю, немножко гуляю; читаю только газеты да акафисты, служебник и т. п. Пока все это еще не надоело; но помогает... нечто вроде памяти смертной: мысль о перемене квартиры и уборке библиотеки. На все прочее махнул рукою. Всему свое время.
— Читал за эти дни Шлоссманна, Der Irrthum etc.1422 Поразительный дурак. Его другие работы — гл[авным] обр[азом] Der Vertrag1423 — казались мне серьезными.
— Если бы вы могли знать, до чего доходит упадок и растление характеров, сердец и умов! Не знаю, случались ли такие моменты прежде, но знаю, что процесс одичания, расчеловечения человечества, течет с неимоверною быстротою. До кризиса далеко, болезнь принимает затяжную, гнилостную в то же время, форму, — горечь и омерзительный отвкус в уме, точно во рту у больного раком; — и мы должны жить в это время! Знайте, люди (когда вы снова явитесь в человечестве): спасти непрерывное преемство человечности в наше время — неимоверный подвиг. Лучшие умы выветриваются среди бездушия, лучшие сердца осквернены пошлым умом; чем пламенней ищешь человека в человеке, тем неотразимей оскорбляет пододонное скотство нашу жажду «прекрасного человека». Кошмар, а не век. А в то же время — ясно сознаешь, что это еще только начало, что конца и не видно; и чем несомненнее грядущее возрождение, тем несомненнее, что не нам дано сказать «Ныне от-
1424 т-« I «
пущаеши» Блажен, кто увидит хоть первую зарю после надвигающейся на нас ночи! Нам дано в удел — погружаться во тьму, а в подвиг — не верить в нее во имя света, не зная, когда явится свет. Но что он явится — тому я, по крайней мере, не могу не верить. Чем гуще тьма, тем бессильнее.
28 июня, суббота. Сегодня знаменательная для меня с женою годовщина моей поездки в Любань в 1894 году, сегодня память Сергия и Германа, валаамских чудотворцев, и очень жарко. Перечитал дневник за последнее время. Я счастливее буров. Я не потерял независимости, не сдался; но я не выиграл борьбы. Однако, если принять во внимание, что Ефимов умер двумя годами раньше срока, то выходит, что я отбит, и только. Даже нет урона. Здесь не damnum emergens1425, a lucrum non emergens11: а это лучше, чем lucrum cessans1426 Интерференция. Что будет после? После будут, конечно, разные неприятности; но пока не предвидится ничего чрезвычайного. Что-то выйдет из моей адвокатуры? И буду ли я адвокатом? Не устроится ли для меня что-нибудь по части профессуры? Будем верить в торжество справедливости. Если бы несправедливость не торжествовала, так и верить было бы не к чему.
I Вставлено над строкой.
II Не причиненная прибыль (лат.).


1903 год
621
30 	июня, понедельник. Ну, завтра еду в город. Искать квартиру буду главным образом на Захарьевской и на Преображенской. Эти улицы кажутся мне самыми подходящими, причем Захарьевская почему-то мне кажется в особенности желательною. Посмотрим. В общем пока у меня вовсе нет никакого плана. Цель ясна: найти квартиру, устроить ремонт, уложить библиотеку, переехать. Тернии тоже ясны: город, усталость, очень много расходов. Розы и лавры тоже ясны: таковых не предвидится. Стало быть, все в порядке.
13 	июля, воскресенье. Из программы 30-го июня два пункта выполнено: квартира нанята, дело с ремонтом улажено. Теперь идет (с 17-го числа) укладка библиотеки, надзор за ремонтом, переезд; затем недолгий отдых — нет, и того не будет: потом устройство обстановки на новой квартире, краткий отдых, возвращение в город, устройство электричества и телефона. Тогда только мое мытарство кончится. Правда, в виду еще1 обойщик. Впрочем, план кабинета у меня уже готов. — Нанял, конечно, ни на Захарьевской, ни на Преображенской; но квартира хороша и недорога. Считая, что я платил 1020+240 дрова, я приплачиваю 340 рублей в год, наняв квартиру с отоплением за 1600 рублей. Между тем выгода места, удобств, поместительности, представительства — громадна. Конечно, прикинуть надо еще на швейцара и дворника по 150 рублей в год, — это выйдет 500 рублей; но и то я не прогадал. Но вот обновление моей обстановки, переустройство электричества, телефон, — это вот составит добрых рублей 800-900, а то и 1000. Из них в кредит рублей 600, даже до 750; но ведь «кредит» — это дорогое удобство. Надо искать частной службы и добиваться адвокатуры. По страховому делу я мог бы. Крылов в Старой Руссе приискал и подослал ко мне «генерала» Шумилова: что же, быть может и устроюсь при «России»1427 Теперь мне все ясно: я должен достичь обеспеченного положения. На профессуру надежды мало. Значит, нужны денежные средства. Их можно получить только в адвокатуре и на частной службе, а всего лучше — совместив то и другое. Постараемся. — Замечу, кстати, что расходы на «освежение» моей обстановки все равно были неотложны, а на старой квартире — невозможны. Стало быть, не о чем и толковать.
15 	июля, вторник. Завтра — второй этап моих мытарств, который окончится только в августе на Ямской: сиесть1428, укладка, перевозка, расстановка, вперемежку с наблюдениями за ремонтом. Третий этап — электричество, звонки, телефон, обойщик. Тогда конец, он же — начало лекций.
27 	июля, воскресенье. Сегодня упаковал 14-й ящик и устлал бумагою, заколотив гвозди и пр., 15-й. Ход укладки таков: 17, 18, 19, 20, 21, 22 и утром 23-го я уложил и запаковал 11 ящиков, которые мне привезли 17-го, так что можно считать 11 ящиков в 6 дней работы. Полагаю, впрочем, что всего наберется не менее 30 ящиков. Несмотря на весь навык и сноровку, более 2 ящиков в день убрать невозможно при всех стараниях. — С июля месяца я снова переведен на 50 рублей за практические занятия. Это первая денежная невыгода, ибо, уйдя из академии, я тотчас получил Кремлевские деньги, т. е. ничего не потерял. — Ремонт в новой квартире близок к окончанию: надеюсь, что к 1-му все будет готово. Завтра Катя выбирает окончательно обои в гостиную: в этом была вся задержка. Переедем, надо полагать, не позже 7-го августа. — 3 года тому назад мы в этот день переехали на здешнюю
1 Далее в тексте зачеркнуто: переплетчик.


622
Дневник Б. В. Никольского
квартиру с Тверской. Здесь мне не было удачи. Я много страдал, испытал много невзгод и, кажется, стал умнее. Стал ли? Боюсь сказать. Но необходимость стать умнее выяснилась в безобразной наготе. Я не согласен стать подлецом и я не озлобился; но я твердо решил побольше молчать, т. е. поменьше высказываться.
— Валаамская поездка, мне кажется, поворотный миг в моей жизни. Жизнь привела меня к Кремлевской стене, хватила в нее лбом — и показала, что я в тупике. Но нравственно тупик был еще непроходимее. Надо или верить, или не верить. На перепутьи дольше оставаться нельзя и нельзя говорить: я признаю Бога, но не верую. И вот на Валааме я шагнул дальше перепутья. Жребий брошен1429. Я более себе не ставлю задач на всю жизнь. Буду жить и стараться быть лучше: и того довольно.
— Не шутя говорю вам, что во мне есть «жажда пустыни». Я знаю, что нигде в жизни мне не веяло в сердце таким родным духом, как на Валааме. Непостижимыми мне корнями, но живыми, ощутимыми корнями, держится весь мой дух в монашестве. Можно ли быть менее монахом по языку, чем я? И — верьте мне: я монах, я природный монах по моему молчанию! Да вот теперь: я живу один, в пустой квартире; бывают дни, когда я произношу не более 100-120 слов, — да и того меньше: половина того! Сам молчу, кругом никого, лишение всех удобств, утомительный физический труд: вы скажете, что это мучительно; а я говорю вам, что я счастлив. Я учусь молчать, учусь подавлять в себе те мысли и мечты, которые среди людей становятся словами и поступками. Конечно, я не умираю к жизни, а воспитываю себя к ней; но все же монах одобрил бы мое препровождение времени. Все ко благу. Я не прошу теперь ни счастья, ни несчастья; во мне одна молитва: «да будет воля Твоя»1430! И это молитва, ибо не равнодушно это я говорю, но всею душою, всем восторгом души моей. Ими же веси судьбами, спаси мя1431. Все равно, ни другими, ни собой я никогда не буду доволен; но по крайней мере обращу на самого себя то недовольство собою, которому до сих пор так часто и так бессознательно давал исход в усиленном недовольстве другими. Если я не умею быть доволен другими, то по крайней мере не дам себе быть ими постоянно недовольным. Из этой интерференции что-нибудь должно же выйти; а худому выйти — я постараюсь не дать. Да будет воля Твоя. Я рад работать, учиться, и работать над собой, и учиться работать над собою. — Мой святой — храбрый, верный и несчастный князь Борис. Будем храбры, будем верны и, если такова воля Божья, будем несчастны: это несчастие ничего не доказывает и не может доказать. Непостижимый промысел хранил меня до сих пор и спасал несмотря на самые отчаянные крайности. «О, сколько в жизни раз судьбой своей шутил! / О, сколько раз свой путь терял я! / Но рок таинственный избранника хранил: / Его (т. е. путь) насильно обретал я!» Мне даже надоело слышать отовсюду, что, мол, я все делаю, чтобы себе навредить, — и можно, де, только удивляться, как я все-таки не в состоянии себе окончательно напортить. Боже мой, да неужели же я это сознательно? Конечно же нет. — «Укажи мне путь, воньже пойду», и «да будет воля Твоя»1432. Я ничего не хочу, а работать готов, и буду, и до самой смерти буду, и после смерти буду, и знаю, что не смертно то, что мне внушает эту работу, и эти слова. Хотите энергии? Берите, сколько надо: на всех, на все века хватит. Мало?
— Еще берите. Берите, пока есть надобность. Я как Святогор: и из гробовой щели вдыхать буду силу1433; но только тем, кому сила нужна на правое дело. А другие уйдут такими же убогими и бессильными, какими придут к моему гробу. Аминь.
23-е вечер, 24-е и 25-е утро я провел в Сестрорецке; вчера начал убирать дальше. Это все пригодится мне впоследствии. Катиных книг я не начинал еще укладывать,


1903 год
623
равно как и своих бумаг: это тоже с целью, — чтобы выяснить, сколько ящиков и сколько работы требует моя библиотека. Надеюсь, что на нее, т. е. только на книги, хватит 25 ящиков. Притом, подряд, т. е. без промежутков, эта укладка непосильна мне. Считая, стало быть, по 2 ящика в день, это даст 2 недели, а с неделей отдыха —
3 	недели: вот minimum срока при теперешнем составе библиотеки. Если же прибавить отцовскую, то срок надо более чем удвоить: там около 30 ящиков. В общем, стало быть, необходимо самое меньшее VA месяца. В три приема работы по 10 дней с 2 промежутками в неделю каждый. — Ну, пока мне пора спать. Завтра мне хотелось бы уложить еще два ящика, но едва ли удастся: вероятно жена помешает.
28 	июля, понедельник. По внешности сделал немного, но по существу днем доволен: уложил почти до конца 16-й ящик. В общем переплетенные книги почти уложены. Остались — правда, самые противные — только малого формата. Стало быть, завтра начинаю остатки не-переплетенных книг. Этих остатков, конечно, ящиков на 8 наберется, если не больше; но и то слава Богу. Я во всяком случае перешагнул за половину, даже присчитывая Катины книги. — Катя не приехала, прислала телеграмму: Ашенька больна. Жаль. И притом задержка. Но, разумеется, без задержек только во сне и бывают события; наяву никогда.
К чему-то жизнь меня готовит? Ведь я не мальчик. У меня трое детей, мне 33 года, я магистр, писатель, — и я ничто... «Ни денег не нажил, ни благ иных, / Ни славы, ни почестей мирских...» Но я к магии не обращаюсь: In deiner Brust sind deines Schicksals Sterne1434 Вероятно, моя жизнь сложится поздно, если не оборвется. Будем верить, что не оборвется.
Сперва влюбленные стыдятся и торопятся; потом перестают стыдиться, потом перестают торопиться; потом перестают стесняться; наконец, перестают стыдиться всего дурного: разнагишаются нравственно друг перед другом, и даже сердятся, когда чувствуют, что эта нагота неприятна. И вот тут — поворотный миг: или злоба перегорает, начинается полное отвращение и скука, или — становится нестерпимой и люди начинают искать исхода. Хотите знать целебный исход? Перестаньте стыдиться друг перед другом своего хорошего, как перестали когда-то стыдиться дурного. Если на дурное друг друга легко разжигать и если попреками можно только закрепить в дурном, но никак не вернуть к хорошему, то и на хорошее близким людям свойственно разжигать друг друга, — да еще как разжигать-то! Восторг и воодушевление станут неизмеримо пламенней и деятельнее, чем было когда-то раздражение и злоба. Каждый успех породит новый восторг, и рост одушевления пойдет нарастать квадратами, кубами, «-степенями. Вот только трудно людям понять, что их счастье всегда с ними.
3 	августа, воскресенье. Уложил 23 ящика; теперь берусь за Катины книги. Всего, стало быть, библиотека займет 25 ящиков. Хочу переехать 5-го, ибо 6-го праздник. Денег ни гроша и кроме займа у М. И. Доможировой добыть негде. Надо стараться.
— Из моих изданий, т. е. «Стихотворений» и «Идеалов Пушкина», я хочу отобрать еще ящик и отправить его к Кокореву: надо выгадывать места, сколько можно. Хотя новый кабинет и велик, но я не могу его загромождать подобно теперешнему; а при самой обдуманной обстановке в нем едва ли удастся выгадать 10-12 не очень больших полок: согласитесь сами, что это очень мало. Мне и 20 было бы в обрез.
— Наглотался и надышался я всякой грязи до изнеможения. Переедем, так я на недельку — на 1ХА — поеду в Сестрорецк, а уж потом начну разбираться. Или разбираться по возвращении? Трудно и скучно... — Ах, дорогие мои, вы всю мою


624
Дневник Б. В. Никольского
жизнь видите: ведь это каторга так безвыходно биться, как я, и так мучительно терпеть неудачи, как я! Ни сил, ни бодрости во мне пока не убывает; но ведь у меня все еще нет почвы под ногами, — а кризис, если настанет с адвокатурой, еще впереди: между тем на всякий кризис нужны силы. Главное — денег, денег дайте мне, денег! В них для меня теперь спасение.
5 августа, вторник. Ну, 7-го переезд. Сколько страдания приходится вынести! Вообще, переезд — это нечто ужасное; переезд при семье — квадрат ужасного; при обильной обстановке — куб ужасного; плюс теснота — пстепень ужасного; плюс библиотека = (х + 1)м степень ужасного; + наш переезд — (ужасное)00 Между тем и на новой квартире нам будет места в обрез, — а как удержать рост семитысячной библиотеки? К этому всему — расходы, новый житейский перелом, безденежье, неизвестность, — тоска и уныние... Пожалейте меня: я достоин сожаления. Зачем я такой беспокойный и требовательный? Зачем я всегда чего-то жду хорошего от людей? Зачем мне тяжело и мучительно относиться к ним недоверчиво и недоброжелательно, будучи притом вынужденным скрывать от них и недоверие и недоброжелательство? Зачем я так невыносимо зорок и догадлив на все дурное и нечестное в людях? Зачем я до сих пор не умею ни молчать, ни не доверяться, ни мириться с дурным, ни скрывать своих чувств? Дурак я. Счастлив я никогда не буду; но по крайней мере не быть бы мне неудачником: однако и то... — Когда нанимаете квартиру, не заключайте контракта ранее, чем со дня полного окончания всего ремонта; всегда берите квартиру больше, чем вам сейчас требуется; всегда торгуйтесь из-за цены, но никогда не соглашайтесь на хозяйский ремонт иначе, как при въезде и на указанных выше условиях; всегда считайте, что вы обмануты. Тогда у вас еще что-нибудь может выйти. Вы скажете: при этих условиях дороже. Нет: гораздо дешевле. Горький опыт убедил меня, что это единственный возможный способ. Все другие дороже, неудобнее, томительнее, — словом, хуже. — Как-то мы разместимся? Здешняя квартира не исполнила моих надежд. Я ждал окончательного устройства, докторства, «почвы», — ни «почвы», ни докторства, ни устройства, расходов больше и доходов меньше. На новую квартиру я переезжаю с решимостью бороться до конца, но безо всяких надежд и ожиданий. «В руки Бога отдаюсь: / Если смерть меня разбудит, / Я не здесь проснусь»1435 Но с другой стороны здешние несчастья все скользили, ни одно не било в центр, ни одно не подрывало нашей жизни. Будет ли то же на Ямской? Перевесит ли там удача все ждущие меня горести? Будем верить, надеяться, трудиться и бороться. Аще убо вера, яже в Тя, спасает отчаянныя, — се верую, спаси мя!1436 — Во всяком случае, на квартире у нас уложено безусловно все; завтра я кончаю мои последние два ящика и 7-го переезд. Главные страдания кончаются. Идут: 1, договоры об электричестве; 2, договор о телефоне; 3, расстановка на новых местах. Последнее всего тошнее; с телефоном ничего не выйдет; с электричеством сравнительно пустяки: тут я немного навострился и выторгую хоть что-нибудь против тарифа, а также и со счетчиком постараюсь не попасться впросак. — С рукописями, Катиною библиотекой и пр. у меня 27 ящиков: столько же, сколько в отцовской библиотеке. Катины книги составляют несколько более 2 больших ящиков.
6 августа, среда. Сказать, чтобы уложено было безусловно все, я не могу; но еще никогда мы, кажется, не доходили до такой чистоты в укладке, как нынче. Конечно, есть остатки на завтра, но неизбежные: моя постель, моя чернорабочая смена и т. п., а также и те остатки, которые получаются при всякой укладке. Громадное у нас


1903 год
625
хозяйство. Для наших средств прямо колоссальное. Горе тому, чья семья растет: он обречен на вечные переезды, если не богат. О Господи, дай мне быть настолько обеспеченным, чтобы не нуждаться в перемене квартиры. Вот мерило прошения «хлеб наш насущный даждь нам днесь»1437. — Трудно и скучно на 33-м году жизни, да еще такой, как моя, заниматься самовоспитанием и исправлением своего характера — да еще такого как мой: но делать нечего. Все на пользу. Поучусь самообладанию, смирению и терпению, главное же — воздержности в речах. Аминь.
Новая квартира взята на пять лет. Не думаю, чтобы мы прожили на ней весь этот срок; но лучше быть обеспеченным на лишний год. Я не могу быть спокоен, пока не овладею вполне отцовскою библиотекою. Притом архив отца и архив мой требуют разборки и приведения в порядок. Притом пыль и грязь должны быть изгнаны. Между тем новая квартира сильно коптит: водяное отопление. Вероятно через лето я предприму частичный ремонт, или на 3-е лето переезд, и тогда поступлю гораздо умнее, чем теперь: укладываться я буду с весны, до отъезда на дачу, чтоб искать новую квартиру,1 бродя на крылатых, так сказать, сандалиях, а не так, как ищет пищу коралловый полип. Если же ремонт, то я переколочу и перетру библиотеку, а свой архив увезу на дачу и там переберу и приведу в полный порядок; туда же захвачу тогда и ящики с отцовскими бумагами.
Это последние строки, вписанные в дневник на Екатерингофском проспекте 91 кв[артира] 3. Теперь около 9 ч[асов]. Я сейчас ложусь спать, чтобы завтра встать как можно раньше и покончить все остатки. Впрочем, они все-таки немного застрянут, ибо вышли все веревки, а сегодня лавки была заперты; да и бумаги оберточной, если хватит, то как раз в обрез. Последняя ночевка на старом пепелище. Господи, благослови новые годы нашей жизни на новом месте.
9 августа, суббота. Благополучно переехали 7-го и около 3 ч[асов] дня пустились с женою в Сестрорецк. Блаженное чувство, что уложены и перевезены обе библиотеки. Теперь еще раскладка, — штука тоже весьма неприятная, но все-таки сравнительно пустяки. Вся трудность состоит в том, что негодяй дворник, с целью шантажа, затянул ремонт, надеясь из меня веревки вить; но я велел разместить все вещи в 4-х комнатах. Плутня дворника не удалась. Но конечно зато усложнилась расстановка вещей в кабинете: в нем все ящики; чтобы разместить вещи, надо вынести ящики; чтобы вынести ящики, надо вынуть книги; чтобы вынуть книги, надо их разместить на полках; чтобы разместить их на полках, надо чтобы полки стояли по местам; чтобы разместить полки, надо вынести ящики; и т. д. Как-нибудь надо будет выворачиваться.
10 августа, воскресенье. Дышу после переезда. Скоро конец и этому счастью: надо раскладываться. Кроме того за подлое прошлое лето я нажил ревматизм в правом плече и шее, который мне докучает. Надо будет от него хорошенько полечиться. Но за вычетом сказанного я все-таки дышу. Приближается и учебный год, а в моей судьбе все по-прежнему. Перемен до Рождества никаких не предвидится. Денег до Рождества едва ли хватит и если хватит, то в обрез. Работать придется неистово. Предстоит возня с адвокатурой и диссертациею. Все это расходы, неприятности, трата времени и порча крови. Но засим кроме лекций я до нового года не жду
1 Далее в тексте зачеркнуто: на крыло.
40 	Зак. 3719


626
Дневник Б. В. Никольского
никаких особенных работ. Ах, да работать я готов, — уж только бы выходило что- нибудь из моих работ!
11 августа, понедельник. Все великие люди, даже все просто знаменитые люди всегда должны были пережить перед началом решающих успехов период отчаянных неудач. По части неудач я, кажется, испытал достаточно: если мне предстоит успех, то пора мне дождаться успеха. Я жду и не падаю духом, стою по-прежнему на своем во всех направлениях, и готов на новые неудачи, и не согласен ни в каком случае падать духом или сдаваться. А затем — открытое будущее.
12 августа, вторник. Жена сегодня в городе. Я крою «Смесь». Мыслей никаких, чувств никаких, вообще, ни в чем ничего. В природе яростная буря. В политике все пошло насмарку. Избран смирный папа1438, японцы притихли1439, турки смирились, — восстание, конечно, тянется, но я думаю, что это ненадолго1440 Впрочем, путаница такая невероятная, что сам черт ногу сломит. — На факультете я намерен себя держать как можно молчаливей и незаметнее. Дела с адвокатурою покажут мне, как быть; а пока — citto, citto, piano, piano1. Еще буду ли я доктором? Ведь и это вопрос. Я жду с нетерпением, чтобы Юшкевича взяли в Одессу: тогда можно примириться и с неудачею в Москве. Но посмотрим, посмотрим.
13 августа, среда. Жена вновь уехала в город, а послезавтра и мне туда же ехать. Это будет уже последний конец моего нынешнего лета. Немного я видел его. Хорошо хоть и то, что совсем ни о чем серьезном не думал. Все мысли ушли на переезд, а что спаслось, то было полно Валаамом. Ничего юридического у меня в голове даже не мелькало. А затем — затем я ничего не предпринимаю и только жду. Когда все так неясно, как теперь, было бы верхом безрассудства суетиться. Надо ждать. Легко это сказать!.. Действовать придется только в адвокатуре да с диссер- тациею. Конечно, и это «только» почти стоит целого кошмара. Но в общем —
1441
якоже хощеши, устрой о мне вещь
14 августа, четверг. Жена упрашивает остаться здесь до понедельника, чтоб она успела кончить свою разборку. Ну, быть по сему. Получил от Орбели его перевод Бера, — т. е. продолжение1442 Хорошо, но переработка необходима коренная. Вот вам и еще работа... Но, конечно, все это мелочи. Теперь saison morte11 до понедельника. Я ничего не делаю целыми днями, тем более, что нынче на дачу ничего с собою не взял. Единственное чтение — две поваренные книги, «Мать и дитя»1443 и прочее в том же роде.
15 августа, пятница. Сегодня весь день проливной дождь и потому я только правил кусками перевод Орбели. Очень хорошо. Но с немецким языком ему не сладить и никакой Аарон не растолкует сразу дикий бред этого косноязычного не только фараону, но и любому смертному1444 Гнусный язык и тупые мозги. Но Орбели все понимает. Удивительно способный и умный юрист. Я поистине им восхищаюсь.
16 августа, суббота. Жена в городе. Днем я гулял по взморью и с детьми в парке, а после обеда сходил ко всенощной. Как ни бессовестно гонят здесь службу (даже от шестопсалмия читается только 2 псалма, не говоря уж о прочем), а все- таки хорошо было. Всенощная удивительно полна таинственности, а сгущающийся
I Быстро, быстро, тихо, тихо (ит.).
II Мертвый сезон (фр.).


1903 год
627
вечер собирает мысли внутрь молящегося; темнота, бледные свечи, громадность церкви и невозможность ясно разглядеть что-либо иначе, как вблизи, кроме только самого священнодействия, — все это сосредоточивает внимание в сердце. Ничто не развлекает, ничто не стесняет, не на кого глядеть, некому на тебя глядеть, — и весь уходишь в мирное вечернее состояние, нежное, уютное, но торжественное. Монастырская служба этого не дает. У всенощной удивительно домашняя, интимная душа, — но в приходской церкви, а не в монастыре. Монастырь сообщает всенощной характер высокого и торжественного. Там это всенощное бдение, а не предпраздничная церковная молитва вечером.
20 	августа, среда. Первые строки на новой квартире и за новым столом приходится писать красными чернилами1. Доброе ли знамение? Посмотрим. За эти дни совершилось первоклассной важности событие: Александр Михайлович и Плеве съели Витте без остатка (ибо Плеске не остаток)1445. Если по этому поводу Коковцев не перегрызется с Плеске, то они станут Гогом и Магогом1446 в нашей внутренней политике. Не знаю, что из этого выйдет. Витте не такой человек, которого бы можно было заменить. Колесов рассказывает, что он даже поплакал. Весьма возможно. Я плакать на его месте не стал бы, но я понимаю, что Витте мог заплакать. Во всяком случае Коковцев и Плеске, при всех их способностях, ничего кроме своих петербургских кабинетов и канцелярий не знают и не видали. Я думаю, что к вопросу о деревне они в душе относятся с тем безвыходным ужасом, с каким — ищу сравнения — с каким англичанин отнесся бы к появлению черного таракана на своем письменном столе. Кроме того, у них кабинетно-наивная уверенность в своем всемогуществе. Однако жизнь министров не щадит. Посмотрим, как-то будут они выворачиваться. Политика Вышнеградского и Витте была ошибочна в ее крайностях; но крайности не политика; и при всех крайностях, это была политика, система; но какая политика может быть у Плеске? Политика игрока на петербургских чиновничьих настроениях и веяниях. Учет кабинетных (да и будуарных) поветрий. Не говорю о творчестве: простой системы не жду. Ох, как печально жить в теперешнее царствование! Зависть ко всякому энергичному министру — худший из пороков монарха и худшее из бедствий в государстве. Теперь спрос на бездарность, ход инородцам. Спрос на немца: Зенгер, Плеске, да в сущности и Плеве, — одного поля ягода: безличные, угодливые пролазы. Как умен старик Победоносцев с его бездействием! Он прячется, он делает вид, что умер. Но я видел, как в нем кипит желчь. Да, нынче талант — печать отвержения. — Ну, а мои дела как? Да вот, разбираюсь. Вещи почти расставлены; завтра вполне кончаю подготовку шкафов и полок и начинаю расставлять книги. Трудно их толком расставить. Моя библиотека настолько разрослась, что и требует систематического размещения, и допускает возможность его; но с другой стороны отделы переросли назначенные для них шкафы и старое распределение шкафов и отделов уже не годится. При этих условиях очень трудно соображать. К этому прибавьте необходимость отделять менее нужное для «чердаков» на моих полках и подавляющие меня фолианты. Словом, задача трудная, которую пожалуй не раньше Рождества решу как надо. Во всяком случае вполне размешусь только через месяц, т. е. когда будут готовы новые полки и чердаки. Я сдал целый ящик своих изданий к Кокореву, но это почти не меняет дела, ибо
1 Записи за 20 и 21 августа сделаны красными чернилами.


628
Дневник Б. В. Никольского
мои издания везде стояли во втором ряду. Прибавятся полки в 81 рядов по 2 аршина и 2 чердака на пять полок, — это 13 полок; да римский шкаф освобождается начисто, — в нем помещается довольно много. Да, — 3 чердака, т. е. всего 15 полок, из коих 10 по два аршина. Не знаю, хватит ли. Думаю, что если хватит, то в обрез. Между тем на этой квартире нельзя наваливать книги грудою, как на Екатерин- гофском. Для переплетной лавочки и для рукописей здесь гораздо просторней и удобнее. Для студентов тоже, пожалуй, удобнее. Но с книгами — не знаю, что и предпринять.
21 августа, четверг. Освоился несколько с новою квартирой и мне в ней начинает очень нравиться. У меня уже были Поляков, Павлов и Игорь. С Поляковым впервые длинный искренний разговор о самых больных его чувствах. Мне кажется, что удалось «не касаяся до язвы, скорбно скрытой, Целенье в сердце влить из речи, тонко свитой». Вид у него был такой, что он уходит ободренный, умиротворенный, тронутый и счастливый. Он в первый раз заговорил о том, как тяготится своим жидовством; а я доказывал ему, что предрассудки и скверные свойства еврейства создают, конечно, крайне тяжелую подчас нравственную атмосферу около каждого еврея, но что малодушничать и тяготиться предубеждением, тем более столь понятным, не имеет смысла и недостойно такого развитого и даровитого человека, как он. — Игорь просил меня вести на суде его дело. Дело гражданское и в сущности правое. — Павлов советовался по поводу своей вольнослушательской беззащитности. Дал совет. — Разложил и очень грубо разбил систематически 7 ящиков (только). Но это еще не беда, скоро пойдет несколько быстрее. До конца мне все равно разложить не удастся; а буду раскладывать сколько можно. Моя мечта — изгнать вторые ряды в запирающихся шкафах. Мечта в сущности легко выполнимая, так как целый ящик моих изданий у Кокорева, те же, которые сохраняются, пойдут в римский шкаф, помещенный в коридор; но вот библиотечные книги, — вторые ряды в Пушкинском и филологическом шкафах, — не знаю, как они разместятся. Вообще в римский шкаф назначены: 1, мои издания; 2, обжимные дощечки; 3, страховые папки и брошюры. Войти, я думаю, войдет; но следует хорошенько обдумать план расстановки.
22 августа, пятница. Сегодня сделал немного, ибо пришлось тащиться к Я. И. Ш. Старушка затевает разные подходы, но так как дело касается не меня, то мне и наплевать. И вышло, что ходил напрасно: без меня пришло ее письмо, что меня ей не надо. Но времени это письмо не вернуло. А вечером разбираться с одною свечкою так неудобно, что я и не начинаю. Беда мне с фолиантами: для других форматов места не остается. Да и вообще, по правде говоря, беда: не знаю, куда книги ставить. Из остающихся 18 ящиков два пойдут в Катин шкаф, — даже два с половиною; один ящик даст прокладные дощечки, «Дарения между супругами», «Эдикт» и т. д.; полтора ящика дадут рукописи: остается, стало быть, не более, вернее — меньше тринадцати, т. е. столько же, сколько я выгрузил; а места у меня — едва ли треть остается свободной, — т. е. 2/з, около 8 ящиков, поместить некуда. Ну, положим, не ‘/з, а /4, — так и то около 6 ящиков. А вы знаете ли, что такое 6 ящиков! Ничего не поделаешь, придется ставить в два ряда. Конечно, все решится только с прибытием новых полок; но досадно, ибо и теперь вижу, что запасного места нет и не
1 Исправлено из: 7.


1903 год
629
предвидится. Исход — один: загородить несколько мой прекрасный кабинет, но поставить еще 2 полки поперек от конторки спиною к спине. Полки без чердаков, по
2 	аршина. Тогда кабинет получит такой вид (приблизительно):
1 	— прежнее кресло; 2 — архив; 3 — полки; 4 — полки; 5 — полки; 6 — телефон и пр.; 7 — новое кресло; 8 — стол; 9 — Пушкинский шкаф; 10 — словарный глухой шкафик и на нем висячие полки; 11 — глухой шкафик; 12 — переплетный буфет;
13 	— конторка; 14, 15 — те полки, о которых я говорю; 16 — заказанные полки;
17 	— переплетный стол; 18 — филологический] шкаф; 19 — полки; 20 — полки;
21 	— полки. Причем №№ 3, 4, 5, 16, 19, 20, 21 — с чердаками
Повторяю: мне крайне обидно городить и частью темнить комнату, но делать нечего. Тем более, что места все-таки будет достаточно. Полки № 15-й будут, как скрытые от зрителя, играть запасную роль; а образа не будут заслонены от стола конторкою. Быть может, впрочем, я помешу их в левый угол. Не по правилам, но то же сделано у жены в детской и в спальной: такая, видно, планида. А в остальном кабинет нимало не пострадает. — В газетах все еще нет ничего точного, но выходит, что раньше 3-го сентября лекции не могут начаться: и то спасибо. Мне чем позже, тем приятнее. Нынче я не только не готовился, но даже вовсе запустил курс. Посмотрим, как у меня дальше пойдет. Ведь надо хлопотать об адвокатуре.
23 	августа, суббота. Вынул и разместил все, что можно. Теперь остается ждать изготовления новых полок и потому я думаю вернуться в понедельник на дачу. С Катиными книгами и рукописями остается 13 ящиков; один с обжимными дощечками и пр. разобрал сегодня. Да собственно и не 13, а \2Уг и, так как немного места еще можно сыскать, то я завтра, быть может, покончу эту половинку. — По


630
Комментарии
новому распределению в римский шкаф пойдут только мои издания и может быть часть страховых папок; обжимным дощечкам нашлось место в переплетном углу.
25 	августа, понедельник. Вчера была жена и работали маляры, Матвей с товарищем, раскрывавшие потолки в кабинете и в гостиной. Сегодня увезли порожние ящики. Квартира начала совсем принимать нарядный вид. В среду разбор Игорева дела. Это мое второе выступление. Но я знаю, что у мирового судьи вся суть в удовлетворительном составлении просьбы; длинных судоговорении там не бывает. Теперь я только в затруднении, как поступить с электричеством: прожить ли мне еще несколько дней, наблюдая за работой, или отдохнуть. Мое здоровье плохо: еда в кабаке, чернорабочий труд, — все это вызвало настоятельную потребность в провансале1447 Вчера почти весь день провалялся с мучительною головною болью. Так. Но с другой стороны чем скорее покончить с электричеством, тем приятнее. А довод против — что нужны наличные деньги для арматуры: таковых у меня в обрез, a J1. И. Ш. все только сулит намеками, а дарить ничего не дарит. Я все-таки ей поднес книгу детскую, подаренную Глинкой ее дочери с надписью и с надписью подаренную J1. И. Ш. «Маничке Никольской». Ну, свою-то надпись старуха похерит; но мне все равно. — Сегодня Матвей работает до 7 часов. Я буду у Доможировой, в университете, в арматурном складе и в артели монтеров. Везде переговорю.
30 августа, суббота. Прокладка и установка электричества в полном разгаре, но к понедельнику вечеру едва ли ее кончат; а 1-го у нас начало лекций. Между тем необходимо еще условиться с бельгийцами. Завтра у нас работают одновременно и Матвей, и монтеры: Матвей должен окончить кабинет. Во всяком случае на этой неделе кончается мое устройство на новой квартире до изготовления полок Петровым. После их изготовления произведу черновую раскладку библиотеки, чистку кабинета и начну чтение лекций. 3-го я должен быть у мирошки1448 на разбирательстве Игорева дела, которое по-прежнему рассчитываю выиграть. В среду был у М. И. Д[оможировой], где завтракало несколько богатых моряков: она меня рекомендовала им в качестве адвоката. Двое совершенно серьезно ухватились и предложили дела. Я условно принял. Словом, последние хлопоты прочного устройства на новом месте. Через месяц, уповаю, будут и те кончены. Эти строки я пишу при электрическом уж освещении: воровским образом примкнули одну лампу к хозяйской магистрали. Как юристу, мне остается на время примкнуться к тем немецким идиотам, которые, считая электричество силой, а не вещью, не допускают возможности кражи электричества. Будь так, пока у нас не поставлено счетчика.
— Что-то еще было, — да не могу вспомнить.
31 августа, воскресенье. Карниз кабинета раскрыт, а круг будет окончен завтра; стало быть и арматура кабинета будет надета завтра же. В остальном еще и Матвею, и монтерам работы много. У монтеров без арматуры готовы только буфетная, кухня и детская; в кабинете остается надеть шнурки. Прочее даже не начато. Едва ли даже в среду будет окончено. Ничего не поделаете. По той же, вероятно, причине и я ничего не делаю, кроме хождения из угла в угол и наблюдения за работою.
— Во всяком случае кабинет очень красив, а с кругом будет еще красивее; несколько мрачен; но переплеты и вообще корешки книг оживляют темный фон комнаты. — Поработал же я, могу сказать! Нынешнего переезда мне долго не забыть. Но конец уже близится. — Кабинет будет очень оригинален: стен почти не остается, — так что мне некуда повесить что бы то ни было; ни одного портрета; и единственное украшение комнаты — висячая божница с иконами. Я мечтал бы


Комментарии
631
о 	стоячей огромной божнице со множеством икон; но места нет, да и образов пока не имеется. Во всяком случае другого такого кабинета во всем Петербурге не сыщете. Курьезнее всего то, что чернильница в Вольфовском письменном приборе украшена бронзовою статуею Вольтера. «Одно уж к одному»1449 — Я рад начать лекции, но хотелось бы хоть недельку отдохнуть; а между тем не удастся и прямо с теперешних хлопот придется налечь на старую лямку. Всего хуже — отсутствие семьи, вообще хозяйства. Спишь, ешь, — черт знает как; везде работа и невозможность уйти в свою комнату; не правда ли, достаточно? — Да и когда наши вернутся, дело не скоро наладится; но все-таки начнется настоящая жизнь. — Для меня теперь полгода — собачья жизнь: 1, устройство кончать; 2, сборник кончать; 3, хлопотать об адвокатуре; 4, ждать московских вестей; 5, вести Игорево дело.
1 	сентября, понедельник. Сегодня официальное начало занятий в университете. Я начну на следующей неделе. У нас Матвей окончил вполне кабинет и раскрыл начисто круг в гостиной. Монтеры кончат не ранее среды, да и то еще — кончат ли! Вышел 7-й том Ефремовского Пушкина1450 Издание весьма плохое в редакционном и превосходное в типографском отношении. Увы, такова за последнее время судьба изданий наших писателей. Прежде, в 60-80-х годах бывало1 наоборот.
— 	В итоге — раз Матвей будет кончать гостиную в воскресенье — к понедельнику наша квартира готова и можно переезжать из Сестрорецка. Мне там пожить уже не придется. Увы. — Сегодня читал 7 т[ом] Пушкина и Ленау. Ленау совершенно неизвестен нашей критике, но прекрасно известен лучшим нашим поэтам, особенно Тютчеву. Но пожалуй его знал и Лермонтов: сравните «По небу полуночи ангел летел»1451 и «Hamatbklang»: «Als sie vom Paradiese ward gezwungen»11. Конечно, у Ленау дубовато, но мысль та же. К сожалению не знаю, когда напечатано стихотворение Ленау: без этого трудно сказать, подражание ли тут, или совпадение.
9 	сентября, вторник. За эти дни... за эти дни было бесконечно много пыли, грязи, стука, возни, препирательств и т. п. В итоге монтеры кончат работу разве завтра к вечеру. Завтра же к вечеру будет окончен потолок в гостиной. Завтра вступительная лекция Покровского. Я пойду на нее. Моему достоинству предстоит серьезное испытание. Если я сделал какие-нибудь успехи в работе над собою за лето, то выдержу его; не выдержу — значит, очень мало я сделал успехов. Моя решимость такова: держать себя совершенно спокойно и весело, но безо всякого повышенного оживления. Это первая задача. Непринужденность, вежливость, спокойствие и не только ни одного слова, но даже ни одной интонации, в которых сквозило бы раздражение, недовольство или досада: все это возможно и труда не составит. Но труднее вопрос о знакомстве с Покровским. Не напрашиваться и не искать знакомства, но все-таки постараться, чтоб оно состоялось. Удобно то, что я никогда его не видал и не знаю, как он выглядит, так что, войдя, могу в числе знакомых подать и ему руку, назвав себя по имени, с полною непосредственностью. Дальнейшее будет уже зависеть от него. Во всяком случае мною никому не должно быть сказано ни одной колкости и шутки должны быть, если придется шутить, добродушны. Не познакомиться — совсем неудобно; зависит дело не от одного
I Исправлено из: было.
II «Плач Хамата»: «При изгнании из Рая» (нем.).


632
Комментарии
меня, а от многих причин, и в особенности от того, с кем он будет стоять и разговаривать, когда я войду. — Еще труднее вопрос, как поступить после его лекции. Его партия устроит ему овации. Ну, это не имеет значения. Но потом начнутся подхождения и рукопожатия. Если наше знакомство уже состоится, то можно молча пожать руку в числе других. Если нет, то можно познакомиться с какою- нибудь уклончивою фразою с осторожными интонациями, н[а]пр[имер] «Никольский. Очень рад, что Ваша вступительная лекция дает мне возможность с Вами познакомиться», слегка подчеркнув «дает» и чуть-чуть больше «возможность». Понимай, как хочешь. И ни в каком случае не дожидаясь ответа, уступить место следующему. Наконец, самая трудная задача, — спокойно выдержать все взгляды, разговоры, может быть — но едва ли — намеки, а чего доброго даже и расспросы. Но переезд и библиотека дают такую прекрасную тему, что с нею можно нейтрализовать какой угодно разговор. — Вся задача очень проста: faire bonne mine au mauvais jeu1; но делать это не только искусно со внешней стороны, но и с тем внутренним равновесием, которое важнее всякой внешности, — вот трудность. На меня нравственно будет смотреть весь факультет. Все будут ждать, как я себя поведу, что сделаю, что скажу. Я знаю этих господ и тысячи раз видывал их любопытство в подобных случаях. Выдержать свое достоинство при таких условиях — трудная задача, потому что претит среда, среди которой хочешь остаться человеком. Но как экзамен моему самообладанию — это даже любопытно. — Сам я начинаю лекции в четверг. — За эти дни у меня был 2 раза Орбели и Мулюкин. Для первого я залпом проредактировал большой кусок его перевода, нужный ему для оставления при университете. Мулюкин поступил на службу при окружном суде и науку видимо хочет забросить. Я отдал ему визит, чем видимо чрезвычайно ему и его семье польстил. — Был у М. И. Д[оможировой]. Звали обедать 12-го. Пойду, ибо могу встретить полезных со временем клиентов. — Деньги вышли все кругом. Я сегодня взял 100 р[ублей] в счет ноября: а к 20-му я должен додать жене 75 рублей; на октябрь мне совсем не хватит. Между тем, надо платить: 100 р[ублей] монтерам,
35 	р[ублей] за ремонт мебели, 75 р[ублей] в арматуру, около 150р[ублей] обойщику, — итого почти 400 рублей. А по новым условиям жизни мне не хватает в месяц около 150 рублей. Хорошо это? Кредит везде истощен. Предстоят хлопоты с адвокатурой и диссертациею, что, все вместе, тоже будет стоить денег. А надеяться не на что, кроме адвокатуры, которая, однако, ведь тоже не с неба свалится, а расходов и времени потребует.
10 	сентября среда. Ну, все прошло благополучно и экзамен я выдержал, с двумя, все-таки, минусами, из коих первый от силы воли не зависел: я был очень красен, разгорячась на ходьбе; а разгорячился потому, что надел осеннее пальто; раскраснелся же потому, что живот все еще не в порядке и голова очень впечатлительна. Знакомство же состоялось именно так, как мне хотелось: я вошел, когда Покровский разговаривал с Распоповым. Поздоровавшись с Распоповым, я назвал себя и протянул руку, и так как не был уверен, Покровский ли это, то все произошло очень естественно. Он смутился и растерялся, а я был вежлив и вполне спокоен. Но маленькая ошибочка была вот в чем: я хотел явиться самым неофици¬
1 Делать хорошую мину при плохой игре (фр.)-


Комментарии
633
альным образом и для этого надел жакетку и желтые ботинки. Был Мейендорф и тоже в желтых ботинках. Но дрянь Пиленко пристал: «Отчего Вы не во фраке?» Я ему говорю: «А отчего Вы н[а]пр[имер] в штанах, а не в рейтузах или даже совсем без оных?» — «Нет, нет, это неспроста: оба друга в желтых ботинках; это какая-то демонстрация». — «Затрудняюсь помочь Вашему затруднению». — «Ну, если Вы с Вашею находчивостью ничего не можете сказать, ясно, что это демонстрация».
— «Дорогой А. А., бывают случаи, где всякая находчивость умолкает в некотором... умилении». — Шутки были не злы; но желтые ботинки я напрасно надел. Во всяком случае никто не ждал, что я так просто и спокойно выйду из затруднения по поводу знакомства. А как они смотрели — Боже мой, как они смотрели, когда я здоровался с Распоповым и знакомился с Покровским! Но их ожидания не сбылись. Слава Богу.
— Покровского я представлял себе очень юным, смазливым, кругленьким поповичем. Оказалось, что только последнее верно. Он некрасив, тощ, неизящен, старообразен, угловат, с черными по краям зубами, немного чахоточным видом, слабым голосом и очень дурного тона. Говорит с польским акцентом и писарскими ударениями (принесенный, приведенный и т. п.), очень похоже на Цитовича. Лекция же его — скучна, банальна, с лавочною начитанностью. Читать его я предпочту слушанью. Вообще, его работы производят несравненно лучшее впечатление, чем автор. Студентами он был встречен очень холодно, хотя собралась полная зала. Аплодисменты были только из приличия. Вообще, мне он не соперник. Было только-только прилично. Это вроде Гримма, Жижиленки и т. п. — Ну, а у меня новое горе: главный монтер запил и теперь работа снова стала. Едва ли они даже завтра кончат. Между тем завтра приедет жена, рассчитывая, что все кончено; завтра я начинаю лекции; словом, подвох отчаянный. Между тем надо установить лампы в кухне, сортире, ванной и к ним контрольные выключатели; зарядить бра в столовой; поставить штепсель и еще одну лампу в гостиной. Так что готовы только четыре комнаты. Конечно, в день это можно сделать; но я не знаю, что из этого выйдет. Сущее наказание. Да и Матвей не готов с гостиной: ему придется завтра весь день работать. — Сегодня получил 17 р[ублей] 82 к[опейки] дополнительного гонорара. — Завтра начало лекций — а я еще и не подумал о своем курсе (теперь 20 м[инут] одиннадцатого). «Смесь» на очереди, надо торопиться со сборником, — смерть. А потом — адвокатура, история с диссертациею... Денег — ни-ни, как пишет Игорь... Вперед!
14 сентября, воскресенье. Вчера кончили монтеры, столяры, Матвей и квартира вымыта и вычищена под надзором жены. 19-го возвращается вся братия. Завтра будет жена, чтобы навести, так сказать, последний лак. Денег у меня 15 рублей, причем из «Нового времени» забрано все до декабря, а занять больше решительно негде. Что еще со мною будет — одному Богу известно. Сегодня сделал визиты Саломону и Платонову. И там, и там для меня ничем и не пахнет, так что кроме адвокатуры мне уповать не на что. Во всяком случае Гольмстен оставляет университет и вся моя поддержка получила неоспоримое большинство в один голос. Но мне от этого не легче. Хотя, конечно, всяко бывает. Однако непосредственно я ничего не предвижу. Стало быть, на этой неделе начинаю хлопотать об адвокатуре. После 17-го надо спешно кончать студенческий сборник. Пока я начал «Смесь», которая также не должна запаздывать. Господи, тесно жить и душно жить: помоги!
15 сентября, понедельник. Были полотеры, обойщик набил карнизы, электричество дано, приехала кухарка и я начинаю есть и пить дома. 19-го приедут наши. Уже три дня как исправлены котлы, дается тепло и греется ванна. Словом, начинается


634
Комментарии
нечто вроде человеческой жизни. Сегодня лекций я не читал, ибо присутствовал на вступительной лекции Распопова. Сумбур чудовищный, претенциозный, цветистый и банальный; но такая мучительная нервность, такое достоевское волнение, такой сиплый от волнения, то1 крикливый, то глухой голос, что не было сил не поддержать его. Студенты устроили ему овацию. Покровский завидовал и злился. Домой шел с Дебольским, с которым основалось у меня знакомство. 24-го назначено открытие совещательного часа. Жду кучу народу: Семенов, Поляков, Павлов, Орбели, Хрусталев, Верховский, Евреинов, Мулюкин, Дебольский — уже наверное будут; не говорю о нежданных. — Гольмстен уходит из университета, так что возникает вопрос либо о его кафедре, либо о процессе, и о процессе во всяком случае: стало быть, Адамовичу шанс во всяком случае, а мне отдаленные виды.
16 сентября, вторник. Начал третьему курсу в довольно пустынной аудитории. Потом был с поздравлением у JI. И. Ш. Там барон Таубе с женой и неведомый мне старичишка: все очень мало симпатичная компания. В университете Георгиевский затеял разговор о том, что я не получаю гонорара за семейное и наследственное право. Гримм и Дювернуа озлились нестерпимо, тем более, что сами понимали свою неправоту и не могли отвертеться; а я хоть и был вежлив, но свою линию вел прямо; они же меня трусили. В общем этого начинать не стоило; но раз началось, я не мог отступиться. — У меня готовы прошения о присяжном поверенном и присяжном стряпчем. Если удастся, то завтра начинаю первые справки. Сегодня сейчас должен быть Игорь по поводу нашей апелляционной жалобы в съезд1452
17 сентября, среда. Не повезет, так и палец в жопе сломишь, говаривал Куманин. Так не повезло мне с электричеством: бельгийцы1453 отказались принять установку и совершенно основательно потребовали, чтобы ее разбили не на 3, а на 4 группы. В итоге — завтра снова целый день работают монтеры. Надеюсь, хоть завтра-то кончат. — Сегодня принесли мне полки и я уж очистил три ящика. «Смесь» почти докроена, потому что сегодня лекций не читал. Места едва-едва хватит на книги. Едва-едва. — В Сестрорецке наши чуть не погорели, но Бог миловал. Вчера был Игорь, который вдруг решил заниматься юридическими предметами. Я посоветовал ему сдать государственный экзамен. Мысль понравилась. Но, конечно, все это вздор и сойдет на нет. — Письмо от Верховского. Радуюсь его успеху. — Невзирая на задержки, надеюсь к 24-му вполне разобрать остающиеся 9Уг ящиков. Из них 2Уг — Катины книги и 2 — рукописи. Но все-таки моих книг — 5 ящиков, и вот их-то разместить и мудрено. Возможно, — но и только. — Конечно, впереди еще каторжный труд систематической расстановки; но его можно выполнить понемногу к Рождеству. — Как только вчерне разберу рукописи, так принимаюсь за сборник. Вероятно в пятницу пойду к Герарду по поводу адвокатуры. Пора. Хоть адвокатура для меня то же, что для девицы брак по расчету, и хочется как можно дольше отсрочить, но уж назвался груздем — полезай в кузов.
18 сентября, четверг. Прочел третью лекцию второму курсу и кончил «Смесь»; но зато книг вовсе не разобрал ничего. Между тем, завтра возвращаются наши, и я велел из артели приехать за 10-ю ящиками (а у меня всего 3 порожних). Ну, делать нечего. Спасибо и за то, что со «Смесью» развязался (нынче огромная).
— 	В среду, по-видимому, человек 15-20 соберется. Назвались Фридлиб, Бонгардт, Малиновский, Гурьев, — еще кто то. Штейн.
1 Вставлено над строкой.


Комментарии
635
20 сентября, суббота. Вчера с треском начал практические занятия; но не знаю, что у меня будет на 2-м и 3-м курсе. За прошлый год я вовсе отучил ходить на мои лекции. В следующем году поправится, но пока — плохо: пять-шесть человек бывает, и то не очень постоянно. — Сегодня раскупорил последний ящик. Конечно, книги не уместились и я вчера еще заказал Петрову еще пару полок. Это уже конец. Более мой кабинет не вмещает. Но контракт на пять лет; а библиотека на одних продолжениях за это время перерастет емкость кабинета. Придется ставить в два ряда. На это запас есть порядочный: полок 50 наберется. Но вы сами понимаете, что при установке в 2 ряда библиотека теряет 2/з своих удобств и добрую треть своей пользы. Что делать: по одежке протягивай ножки. Мне и для рукописей места не хватает, или хватает только-только в обрез. Вообще, возни еще много. За эти годы, тратя всякое лето на диссертации, я жестоко запустил свой архив. Привести его в порядок необходимо. — Но это все пустяки; главное — чем и как я буду жить? Мои ресурсы вполне истощены, а до гонорара еще 11А месяца; да и что мне может дать гонорар? Первый взнос за дачу + рублей 150 обойщику + 100 рублей монтерам — и ежемесячный дефицит в 150 рублей... Помогите: так дольше идти не может. — На этой неделе окончательно начинаю хлопоты по адвокатуре.
21 сентября, воскресенье. К завтраку заходил Верховский. Я разобрал обрывки, брошюры и остатки отцовской библиотеки, выгрузил и сдал в артель все ящики, разобрал свой стол. Остается только груда оберточной бумаги. Разобрав ее, кончу раскладку до прибытия последних полок. До тех пор систематическое размещение библиотеки невозможно. Завтра вечером полагаю начать сборник. В среду начинаю хлопоты по адвокатуре. Это 24-е по старому, 7-е по новому стилю; в этот день начался Володька; и хоть это и день смерти Надежды Николаевны, но видеть в этом худого знамения нельзя. — Завтра начинаю семейное право. Придет ли кто? — Пресловутый генерал Шумилов собирался «навестить» меня «в сентябре»; но сентябрь уже на исходе. Или это — под лежачий камень и вода не течет? — Помню, я также долго не решался написать что-либо в «Новое время», когда мои дела были столь же в своем роде плохи, как теперь: написал — вышло. Посмотрю, что скажет адвокатура.
22 сентября, понедельник. Начал семейное право. Было безлюдно, хотя все-таки человек 10 было. И то спасибо. — Дома окончательно убрал кабинет, до оберточной бумаги включительно. Погода эти дни — сверхъестественно мерзкая. Тем не менее побывал в бане, изготовив после обеда окончательный текст предисловия к сборнику, оглавление Семенова и отослав это все в типографию. Теперь я чист. Остается, конечно, еще разобрать архив; но к этому я пока не способен. Стало быть, — «жребий выпал, час настал»1454: 24-го или завтра еду узнавать, когда принимает Герард.
23 сентября, вторник. Читал 3-му курсу догму и после того был у Герарда. Принимает каждый день от 10 до 12 утра. Значит завтра иду. Жутко и неприятно, а делать нечего. Что-то ждет на новом пути? Может быть он-то и есть настоящий мой путь, которого я напрасно искал до сих пор? Обидно. — Завтра лекций я не читаю, а вечером совещательный час. — «Успокоенья нет моей душе тревожной», как начал я когда-то стихотворение.
25 	сентября, четверг. Вчера у меня лекций не было. Я был у Герарда. По-видимому, прошение пройдет. Надо только собрать нужные бумаги. Вечером были Поляков, Хрусталев, Верцелиус, Верховский, Фридлиб, Малиновский, а днем М. И. Домо- жирова с Матильдою. Студенты ждут беспорядков: ну, и черт с ними. Сегодня


636
Комментарии
плохо читал второму курсу и завтракал у М. И. Д[оможировой]. Слушателей у меня так мало, что едва ли мне удастся довести курс до конца. Возмутительные условия.
— 	Георгиевский мне может быть полезен; но видно по всему, что теперь он только старается меня стравить с Гриммом. Надо быть осторожней и не валять дурака. Надо молчать и терпеть. Ох, тяжелыми уроками покупаем мы зрелый возраст! Я не даю себе воли и смотрю спокойно — вернее: считаю логичным то, что происходит. Сплотившаяся шайка негодяев и бездарностей обделывает свои делишки, стараясь вытеснить всех, кто ей неугоден; а так как силы равны, то все решит измена. Пока Гольмстен до известной степени предал свою шайку; но я не знаю, что будет потом. Лебедева те начинают съедать. Первая же смерть кого-либо из стариков окончательно решит вопрос. Отвоевать голос по гражданскому праву — невозможно; стало быть, вопрос решится на каком-либо другом предмете. Уход или смерть Кауфмана были бы смертельным ударом Гриммовской шайке; а вопрос
о 	преемнике Гольмстена — открыт.
26 	сентября, пятница. По случаю праздника делал визиты — Дебольскому и Хрусталеву. Обоих не застал. Писал бумаги по поводу адвокатуры, письма и т. д. Завтра посылаю бумагу в Страховой отдел и беру удостоверение из университета. В понедельник надо быть в Министерстве иностранных дел. Тогда мною сделано все решительно, что требуется. Герард мне сказал, что все шансы пройти; но все-таки месяца три потеряю. К новому году может быть открою лавочку.
28 	сентября, суббота. Вчера послал в Страховой отдел прошение о выдаче мне удостоверения о службе и занятиях, получил такое же в университете, а завтра пойду подавать в отставку в Министерство иностранных] дел. Но вот какая штука: вчера Георгиевский сообщил мне, что Покровский был с визитом у него и у Латкина, произвел хорошее впечатление, но главное — заявил, что петербургский климат и для него, и для его семьи невыносим, что он здесь не уживется, и что как объявят в Киеве конкурс, так он подаст туда заявление. Новость, поистине, весьма удивительная. Врет он или нет? И в обоих случаях — что это значит? Г еоргиевский понял так, что Покровский сам не рад той шайке, в которую попал, хотел бы быть самостоятелен, но не может. Не совсем, по-моему, так. В Киеве, действительно, личные отношения превосходны; там Покровский играл некоторую роль, имел связи, точки опоры. Здесь — homo homini lupus1455, партийность, горячая борьба, гнуснейшие отношения и необходимость для него быть безличным статистом, последнею спицею в колеснице, ас cadaver1 голосовать за своих «избирателей»; притом здесь у него покровители — Гримм и Петражицкий: а это мало. Здесь важные старцы, вроде Мартенса, Горчакова, Сергеевича и т. д. Ему должно здесь быть очень жутко и неуютно. На Распопова все смотрят как на ничтожество и бездарность, — а у Распо- пова больше слушателей, чем у него; Распопова встретили овацией, а его — холодно; между тем в перспективе — я. Словом, первые впечатления должны быть удручающими. Прибавьте климат, Петербург после Киева, чахоточный организм. Но — уходить из Петербурга после всего, что было сделано?.. Правда, не им; правда, он был только орудием в руках Петражицкого,11 Г римма и Г ольмстена с их шайкою; но ведь не грудной же он младенец. Петражицкий его патрон, они приятели,
I Как труп (лат.).
II Далее в тексте зачеркнуто: и.


Комментарии
637
давнишние; расходы по переезду, устройству; новые скитания; все это против. Уйти — для него значит зарезать деканскую шайку и нажить врагов, не приобретя друзей. Гонорар, невзирая на Распопова, конечно1, не киевский. Правда, он его еще не получал: получка его утешит; но — подумаемте дальше. Если б он действительно собирался назад, то как же согласует он это со своими личными отношениями? Ставить на карту Петражицкого и Гримма — дорогая плата. Конечно, ссылка на здоровье — самый благовидный предлог. Если же Покровский своими недоволен, то... будемте откровенны: чем же могли бы его привлечь «чужие»? Одни других стоят. — Словом, можно допустить, что это правда. Но если нет? Какая цель ему врать именно так? Неужели он этим строит мост к миру и смягчению врагов? Или все это только комедия и он согласился конкурировать в Киеве, полагая, что я там выступлю и он меня и там вытеснит и таким образом задушит окончательно? Но он ошибается, ибо я в Киев не собираюсь. Вообще, мне думается, что для такой лжи не приберешь подходящей цели. Неужели жена верно мне нагадала и Покровский сам очистит поле сражения? Посмотрим. Характерно, что известие мною получено в тот самый день, когда я начал выбирать бумаги для прошения в Совет присяжных поверенных: Катя так и говорила, что мой успех начнется с того момента, как я поставлю крест на все свои расчеты. Я поставил крест, побывав у Саломона и Платонова — и вдруг такая новость. Очень странная новость. Будем верить в торжество справедливости.
Затем вчера читал лекции 2-му курсу. Пока читать еще возможно, но скоро, кажется, никто не будет ходить. Печально. — По желанию Фридлиба создается студенческий кружок цивилистов под моим председательством. Во вторник у нас в университете учредительное собрание.
29 	сентября, понедельник. Читал — и очень сильное впечатление — семейное право. Есть постоянные слушатели: и то спасибо. — Представлялся Гартвиху. Денег не осталось, а нужны марки: надо подождать. Этакое несчастье! Но в крайнем случае Министерство иностранных дел не к спеху: только бы Страховой отдел не задержал меня. Но денег, разумеется, все-таки нет. Ужасное дело. Надо снова занимать, изобретая выходы. Кроме Доможирихи взять негде: Мейендорф за границей, а к Суворину я и сам не пойду. Скверно, — а что делать! — Я все еще переживаю кризис моей жизни. Чем это кончится? Я держусь еще, но держусь, можно сказать, на волоске. Порвись он — что тогда? Адвокатура не сразу даст доход: нужно завариться. А пока не заварилось — чем жить прикажете? Впереди — ни просвета, и понять нельзя моего будущего. Ну, как-никак, — вперед!
11 	октября, суббота. Сегодня подал прошение в Совет присяжных поверенных. За это время был на открытии и заседании Христианского содружества учащейся молодежи, открыл свой университетский кружок цивилистов, занял у «Нового времени», вступил в пятницы Полонского1456 и в Русское собрание1457, — было еще что-то... Да: подал руку Сыромятникову. Бог с ним. Это его взволновало чрезвычайно. Тяжелый камень с плеч у него свалился. — Слухи о Покровском как-то укрепились, но не возобновляются. Надо ждать и торопиться с докторством. В Одессе за меня хлопочут Дебольский и Латкин. Пора удаться хоть чему-нибудь. Но как бы то ни было, удача может начаться только через год и с профессурой,
1 Вписано над зачеркнутым: тоже.


638
Комментарии
и с адвокатурою. Вопрос в том, как прожить этот год. Большая нужна изворотливость. — Завтра вплотную готовлю «Смесь» и тогда берусь за сборник. 24-го читаю
о 	нем реферат.
12 октября, воскресенье. Письмо от Загоровского — новый удар. Снова приходится ждать, когда надо действовать. Ну, и школу же я прохожу! Ай-вай! Вот уж, поистине, могу вспомнить вчерашнего писаку из «Новостей»1458: «Если вы человек нетерпеливый, больной, нервный, вам остается только сесть в первую попавшуюся лужу и протяжно завыть по-собачьи»1459 Поистине. Но велик Бог земли русской! Завтра поговорю с Латкиным, но мало надеюсь на успех. Вот если б они выбрали в Одессу Юшкевича, то, при помощи Дебольского, я может быть и прошел бы; хотя Юшкевич тоже скотина сверхъестественная и сплетник ничем не укротимый. Обратись я к нему, он это разблаговестил бы по всему свету. Однако, он — моя последняя надежда. Вот как свет-то клином порою сходится! Ведь если Юшкевич не смилуется, то мне доктором вовеки не бывать. Т. е. не вовеки, а очень долго. Ведь — куда я сунусь? Петербург — Москва — Киев — Казань — Харьков — Варшава — Юрьев — Томск: кроме Одессы некуда. А в Одессе заперло наглухо. Да еще вопрос, Юшкевич ли там? Если не Юшкевич, то мне вовсе капут. Словом, черт знает что. Ах, Ефимов, Ефимов! И кто гнал его, дурака, в прошлом году околевать, а не в нынешнем? — Да, вот подумайте, как только я сам живу при таких обстоятельствах? А ведь живу, — и не только живу, но и других шевелю, учу, воодушевляю и поддерживаю. Досадно: на что силы тратятся, в чем жизнь проходит! Конечно, все это вздор и вечно так идти не может; но скверно. Столько горечи накапливается на дне души, сколько и не мерещилось в самых поганых кошмарах.
13 октября, понедельник. Показал Латкину письмо Загоровского. Поморщился, — но, говорит, вот подождемте, что он мне напишет на мое письмо. Из этого заключаю, что письмо хорошее. Ну, и то спасибо. Вдруг хоть при помощи Латкина выгорит? Но пока все темно. — В университете ничего пока нового. — Дурак Игорь пропустил апелляционный срок и теперь бесповоротно проиграл дело. Вот идиоттце-то! Как только его земля носит!
18 октября, суббота. Вчера валаамский иеромонах освятил нашу новую квартиру. Вчера же письмо Риккера. На улице попутные попы пропали и я вижу только встречных и поперечных. Вообще мои дела вовсе скверны и никакого поворота я не предвижу. Скверно. Живу на ощупь. И везде, во всем, все время передо мной одно: надо переждать. Легко сказать! Это и в рулетке то же: когда нечего больше ставить, так на что же надеяться? Если я не падаю духом, то только как не падающий духом после бесповоротного проигрыша. Проигрался, — так тем и проще. Так вот и я. Уйдет Покровский или нет? Пройду я в Одессе или нет? Пойдет моя адвокатура или нет? Все темно и шансов мало. Но засим я закрываю глаза на все. Живу изо дня в день и ничего не жду; вернее: жду, затянет петля или нет? Снять ее — невозможно. Как бы то ни было, «меня судьба найдет бойцом, / Где не застанет мудрецом»1460 Умереть я могу, но сдаваться не могу. — В четверг было прекрасное, замечательно удачное заседание нашего кружка; читал Орбели. Затеял кружок Фридлиб, но держится дело мной и моими учениками. От меня Верховский, Орбели, Гурьев, Кусиков: а только они и работают и хотят работать. Но я привлеку и еще сочленов.
19 октября, воскресенье. Сегодня, в отчаянную погоду, съездили с женою на Ждановку и я изготовил «Смесь», окончил сборник, написал письма, составил тезисы к своему докладу у Полонских и пр. Завтра читаю семейное право, но затем


Комментарии
639
еще два дня отдыха. Чрезвычайно приятно. — Мой доклад у Полонских я считаю началом адвокатуры, так как согласился принять участие в этих пакостных сборищах исключительно в целях рекламы и популярности. Нечего унывать: надо работать, как ни плохи мои дела.
20 октября, понедельник. Сегодня читал семейное право. Латкин еще не получил ответа из Одессы: признак неважный. Сергеевич снова заговорил о ненормальности чтения мною семейного и наследственного права. Вмешался Жижиленко в разговор — и глупо: Сергеевич почувствовал, что их позиция плоха, и заявил декану, что вносит этот вопрос на рассмотрение факультета. Мне, конечно, все равно, ибо я ни в каком случае ничего не получу; но, конечно, эта история бросает весьма невыгодную тень на Гримма: как декан, он не имел права запускать этот вопрос. Обед в честь Г ольмстена, затеянный его шайкою, кажется, рискует не состояться. Записалось совсем мало народу и еще неведомо, многие ли приедут. Ходский на листе написал, что принципиально не согласен чествовать прощальным обедом ректора по назначению, тем более, что не чествовался обедом предшественник уходящего ректора, оставивший свой пост по воле начальства. Сергеевич говорит, что начальство надо вообще жалеть: очень ему трудно. Вон, уходящий ректор так даже рассудок потерял. Я говорю: «Хвастун этот уходящий ректор!» Сергеевич много смеялся и очень одобрил. На пути домой встретил Величку. Он видимо сильно переругался в Русском собрании. Они там вообще не в ладах между собою. Но мне это все равно. Я туда иду для лавочки1461. По правде сказать вам, не верится мне, чтобы Покровский уходил от нас. Врет подлец. Это просто какая-нибудь кляуза против меня, — чтоб устранить меня от конкурса в Киеве. Конечно, цель странная; но я готов всему поверить, что объясняется людекою подлостью и злобою. — Послушайте, ведь не могу же я в конце концов не восторжествовать: не такой человек; но до чего это все утомительно и скучно!
21 октября, вторник. Ну, сегодня до известной степени день удач. Письмо Дебольского меня вполне успокоило насчет моего докторства. Днем был Грибов- ский, тоже получивший утешительные вести из Одессы. О том же, вероятно, получил известия и Латкин. Стало быть, при помощи Адамовича, докторство от меня не уйдет. Теперь адвокатура и профессура. Я вечером поехал к Адамовичу, но к сожалению не застал его. Конечно, это не беда. Во всяком случае у меня гора с плеч свалилась. В Одессе теперь не подозревают меня в петражизме и обещают общее содействие. Слава Богу. Что далее? Одна удача должна вести за собою другую.
— 	У меня был Гапанович, просивший работы. Я сказал ему, что, если буду адвокатом и дела у меня пойдут, то возьму его к себе письмоводителем. Был еще дурак Игорь, встретившийся с Грибовским. — 23-го, значит, я переговорю утром с Адамовичем; 24-го буду читать у Полонских; 25-го ничего не будет; 26-го меня баллотируют в Русском собрании.
22 октября, среда. Вчера днем письмо от Дебольского — а сегодня утром он на столе! Мгновенно умер от разрыва сердца. Не запомню смерти более для меня внезапной. Для близких, может быть, и не было полной неожиданности: у него была чахотка, туберкулы 7-го класса1462; все это, якобы, вылечила ему Швейцария. Но от смерти не уйдешь. Жена говорит: «Не моя ли правда? Не говорила я разве, что твоя судьба повернется с письмом и смертью молодого блондина?» Но в общем и она потрясена. Это даже не так, как Кази. — Сегодня я был у Лахостского — не застал, у Шубинских — порадовал известиями и переговорил касательно Н. П. Шубинского,


640
Комментарии
у Соллертинского — не застал, и вот у Дебольского. Я так растерялся, что даже войти не захотел, не зная, что я буду там делать и говорить. Завтра пойду на панихиды или, когда придется, на похороны, если помешают лекции.
1 	ноября, суббота. За эти дни похоронили Дебольского, состоялось мое соглашение с Адамовичем о том, что он проведет мою диссертацию в первую очередь, я провел Орбели в члены-сотрудники Юридического общества, был на двух оного заседаниях, вел заседание кружка цивилистов с докладом Кусикова, читал лекции, работал и воодушевлял других к работе, — но мое сердце болело, денег по-прежнему ниоткуда и не снилось, усталость точно оттепель пропитывала мои силы и мне было грустно и тяжело. Нет мне удачи, да и баста. Надо переждать, — да, вот переждите! Умрет еще С. Н. — что я тогда буду делать? Лекциями не проживешь. Сегодня мне выдали 67 р[ублей] гонорара против 312 прошлогодних. А Покровский получил 3300 с чем-то. Жутко. Адвокатура только с января. Завтра свидание с Н. П. Шубин- ским. Но все это не деньги. А деньги нужны во все стороны. На хозяйство нужно
170 	рублей, в арматуру 75, за электричество всего около 75, монтерам 50, за дачу 50, — еще что-то... Доможировой в январе платить 500 рублей. Тупик, тупик. Кремлевская стена. Диссертация: но ведь это только расход. Студенческий сборник: но это только реклама. Деньги, деньги, деньги, — вот что мне необходимо! — И сегодня еще неприятность. Поляков меня встречает в университете: где взять Кускова? В «Нов[ом] вр[емени]» только грязный, мятый экземпляр, а других не дают. Я и зашел к Колесову. У него сидит какой-то незнакомый франт. Должно быть Колесова чем-нибудь здорово извели; но я с ним поздоровался и говорю, что, мол, как же Вы отказываете покупателям? Он сразу озлился, — мы, говорит, не можем все книги иметь. «Все — нет, но те, которые у Вас на складе, и только у Вас, те должны иметь». «Да у нас и есть». «Нет, мои студенты говорят, что только один какой-то проплеванный экземпляр». «Ну, так зашли бы на следующий день». «И заходили, да ничего не получили». Тут я отошел получать деньги, а он велел подать себе Кускова. Да, еще то, что я ему говорю: «Ну, вот, погодите, я напишу Кускову, что его книги Вы не продаете». «Пишите, — говорит, — пожалуйста». «И напишу». «И напишите». Все это, повторяю, очень раздражительно с его стороны, а потому невольно и с моей. Подхожу я с деньгами, — ну, что? «А вот Кусков». Точно, лежит проплеванный экземпляр. «Ну, а другие где?» «Да зачем же другие?» «Да затем, что о них шла речь». «Ну, знаете, это просто смысла не имеет». «Имеет, потому что Вы — склад, а не комиссионер: у Вас должны быть чистые экземпляры». «А вот знаете, я вам скажу: скажите Вы Вашим студентам за их жалобы, что они — прохвосты». Меня это так удивило, что я даже растерялся: еще с глазу на глаз — я не могу от него требовать большого такта; но тут свидетель, незнакомый мне. Я тогда говорю, что подобное поручение мне совсем не подходит и что вообще слово «прохвост» в данном разговоре более чем неуместно. Он продолжает сердито и грубо, повыся голос, со мною спорить. Я вторично ему говорю, что не могу допустить, чтобы к моим знакомым, кто бы они ни были, он, в присутствии сторонних лиц, применял такое неприличное выражение. Он говорит, что вполне заслуженное выражение. Тут уж и я потерял самообладание и говорю ему, что раз он осмеливается свою дерзкую выходку еще продолжать, то я требую от него, чтоб он извинился. «А я, — говорит, — извиняться не желаю». «Ну, тогда, — говорю, — я должен Вам сказать, что только прохвост способен на такую наглость, как та, которую Вы себе позволили». «Т. е., как?» — говорит. «А так, что Вы вполне заслужили название прохвоста своею


Комментарии
641
наглою выходкою». «Ну, — говорит, — в таком случае мне остается только Вам вернуть Ваши слова». «Ах, черт возьми, — говорю, — да Вы в своем ли уме? Если в своем, то поймите, что Ваше нахальство превращает Вас с Вашими словами уже не только в наглеца, но в прямого клеветника». «А я Вам говорю, что если бы Вы не были пустою болтушкою, так Вашим словам бы можно было придать какое-нибудь значение, а теперь они никакого последствия не могут иметь». — «Ну, это Вы ошибаетесь, потому что я этого дела так не могу оставить». — «Сделайте одолжение». — Разговор, как без труда согласится читатель, совершенно бессмысленный. С чего он занахальничал, не знаю: вероятно его только что извели чем-нибудь, а я, думал он, стерплю ввиду моего долга. Ну, да это дудки. Но отпор я дал, а факт прискорбен. Вот уж до чего доходит. Риккер грубит, Колесов грубит, — не на дуэль же вызывать и не бить же мне 60-летнего старика по морде? А денег-то нет... Теперь нажил нового врага. Конечно, он предпочтет не подымать истории, — но кто его знает!


КОММЕНТАРИИ
1 По-видимому, Никольский имеет в виду оставление им государственной службы ради литературной и научно-преподавательской деятельности.
2 Т. е. в доме матери (М. И. Никольская жила на набережной реки Ждановки).
3 Никольский Б. В. Литературная деятельность К. П. Победоносцева: (По поводу пятидесятилетнего юбилея) // Исторический вестник. 1896. Сентябрь. С. 711-732.
4 Имеется в виду издание: Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896.
5 Речь идёт о будущей книге: Никольский Б. В. Система и текст XII таблиц: Исследование по истории римского права. СПб., 1897.
6 Пати, Этюды по латинской поэзии (фр.). Речь идет о книге: Patin Н. J. G. Etudes sur la poesie latine. Vol. 1-2. Paris, 1869.
7 Имя греческого тирана Поликрата стало нарицательным, как символ фатализма.
8 Впоследствии стихотворение было опубликовано (см.: Сборник стихотворений Б. В. Никольского. СПб., 1899. С. 222-223).
9 См.: Поэт философов: Лирические стихотворения А. А. Фета // Русское обозрение. 1894. № 12. С. 1099-1114 и в сборнике: Философские течения русской поэзии: Избранные стихотворения и критические статьи С. А. Андреевского, Д. С. Мережковского, Б. В. Никольского / Сост. П. П. Перцов. СПб., 1896. С. 237-267.
10 См.: Князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский: Некролог // Исторический вестник. 1896. Октябрь. С. 293-315.
11 Действие происходит на даче С. Н. Шубинского в поселке Любань, где летом каждый год жила семья Никольских. Сельцо — окраина Любани, Трубниковская дорога — дорога на станцию Трубников Бор.
12 Победоносцев К. П. Праздники Господни. СПб., 1893.
13 Близкий друг Никольского и родственник А. Ф. Мейендорфа Г. В. Чичерин путешествовал в это время по Германии и Австро-Венгрии. Свои впечатления он описывал и в письмах к Никольскому (ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 861).
14 Имеются в виду Николай II и Александра Федоровна, которые в это время путешествовали по Европе.
15 Никольский цитирует последнюю строфу своего стихотворения «Незримая черта проведена меж нас...» (Сборник стихотворений Б. В. Никольского... С. 120).
16 Протей — морское божество в греческой мифологии, умевшее принимать облик зверя, воды и дерева, в переносном смысле — непостоянный, изменчивый человек.
17 В самой малой точке величайшую силу (нем.). Никольский цитирует балладу Шиллера «Ширина и глубина: «Wer etwas Treffliches leisten will, Hatt' gern etwas Grosses geboren, Der sammle still und unerschlafft Im kleinsten Punkte die hochste Kraft». («Он и сейчас достиг бы справедливости / Или открыл бы что-нибудь великое, / Но должен ждать, пока в мельчайшей точке / Большая не созреет сила»).
18 Речь идёт о 25-м стихотворении Катулла, где поэт, обращаясь к некому Таллу (Thallus), крадущему на пирушках мелкие вещи у своих собутыльников, требует возвратить похищенное


Комментарии
643
у него. Никольский делает попытку исправить пятую строку этого стихотворения, безнадёжно испорченную в рукописной традиции. В лучших рукописях эта строка читается так: cum diva mulier aries ostendit ossitantes (рукопись о) или oscitantes (рукопись g). Чтение это не даёт никакого удовлетворительного смысла, хотя метрическая строка вполне корректна. Стихотворный размер, которым написано стихотворение — ямбический септинарий. Со времён Скалигера (XVI в.) и до 1896 г. уже было предложено с десяток более или менее удовлетворительных исправлений данного места, из которых наиболее убедительным, как кажется, является исправление, предложенное в начале XIX в. Карлом Лахманном, хотя и оно не устраняет все трудности: cum diva munerarios ostendit oscitantes («всякий раз, когда богиня (ночи) показывает людей, — устроителей гладиаторских игр, зевающими»), т. е., когда наступающая ночь застаёт пирующих, и они, зевая от опьянения и усталости, теряют бдительность, а Талл крадёт у них вышитые платки. Трудность представляет здесь слово «munerarios». Если верить ритору Квинтиллиану (I в. н. э.), слово это засвидетельствовано только со времени императора Октавиана Августа, следовательно, во времена, когда Катулла уже не было в живых. С другой стороны, трудно себе представить, чтобы все сотрапезники поэта занимались устройством гладиаторских игр. Однако, «munerarios» заменяет бессмысленное рукописное “aries”, убирая при этом слово “mulier”, которое здесь не слишком уместно, сохраняя при этом остальные слова рукописной традиции. Из трёх предложенных Никольским исправлений интерес представляет, пожалуй, только последнее: cum diva (хотя в рукописи дневника читается как будто cliva, что не даёт удовлетворительного смысла) nimbis obruens offendit oscitantes (“всякий раз, когда богиня поражает зевающих, накрывая их дождевыми облаками”), что, однако, в свою очередь, требует пояснения ситуации (ведь не под открытым же небом они пируют!). Кроме того, Никольский жертвует словом ostendit, засвидетельствованным лучшими рукописями, заменяя его на offendit, что само по себе выглядит правдоподобно с точки зрения палеографии, но в целом ведёт к чрезмерно радикальному изменению рукописного текста.
19 Цитата из стихотворения Н. А. Некрасова «Песня Еремушке».
20 «Пале-Рояль» — меблированные комнаты (Владимирский проспект, 20), где Никольский жил до женитьбы.
21 Цитата из стихотворения А. А. Фета «Я ждал. Невестою-царицей...».
22 Лицо не установлено.
23 Строка из стихотворения Е. А. Боратынского «Звезда».
24 Болотовский лес — возможно, по имени агронома и мемуариста А. Т. Болотова, разработавшего правила рубки леса с целью его возобновления.
25 См. комментарий 21.
26 Дорн JI. Б. Догма римского права: (Лекции). СПб., 1890.
27 Очевидно, имеется в виду: Виндгиейд Б. Учебник пандектного права. Т. 1. СПб., 1874.
28 Сезия или стеклянница большая тополевая (Sesia apiformis) — чешуекрылое из семейства стеклянниц с жёлтым окрасом головы и чёрно-коричневой грудью с двумя пятнами возле крыльев.
29 Греческий король Георг I приходился Николаю II родным дядей, королева Ольга была дочерью великого князя Константина Николаевича, две их дочери вышли замуж за русских великих князей.
30 Имеется в виду греко-турецкая война 1897 г., вызванная восстанием греческого населения о. Крит против турецкого владычества. В апреле греческие войска потерпели поражение.
31 Возможно, речь идет о статьях: Мещерский В. П. Народная школа и дворянство //Гражданин. 1874. № 4; он же. Еще слово о дворянстве //Там же. № 13, 14.
32 «Вестник Европы» — ежемесячный литературно-политический журнал либерального направления, выходивший в 1866-1918 гг. в Петербурге (Петрограде).


644
Комментарии
33 Здесь речь идет о парадоксе Зенона про Ахиллеса и черепаху, суть которого в том, что быстроногий Ахиллес никогда не догонит черепаху, если в начале движения черепаха находилась на некотором расстоянии от него.
34 «Гражданин» — газета-журнал (1872-1879, 1882-1887) и ежедневная газета (1887— 1917) консервативного направления, выходившая в Петербурге (Петрограде).
35 «Новое время» — одна из наиболее читаемых ежедневных газет в России, издававшаяся в Петербурге (Петрограде) в 1868-1918 гг. (в 1876-1912 гг. издатель А. С. Суворин).
36 «Московские ведомости» — одна из старейших российских газет консервативного направления, выходившая в 1856-1917 гг. в Москве. В 1896-1907 гг. ее редактором был
В. 	А. Грингмут.
37 «Русские ведомости» — ежедневная газета либерального направления, издававшаяся в 1863-1917 гг. в Москве.
38 Иоанн Сергиев — мирское имя Иоанна Кронштадтского.
39 Димы (от фр. dime) — десятины.
40 Сенкантъемы — десятины. Десятина — церковный налог, десятая часть от всех доходов, уплачиваемая в пользу храма и его служителей в католической церкви. В Русской православной церкви десятина существовала, но была упразднена в XVIII в.
41 «Русская мысль» — ежемесячный журнал либерального направления, издававшийся в 1880-1918 гг. в Москве (с 1885 г. редактор В. А. Гольцев); «Северный вестник» — ежемесячный журнал либерального направления, издававшийся в 1885-1898 гг. в Петербурге (с 1891 г. фактический редактор A. JI. Флексер); «Русское богатство» — ежемесячный журнал (в описываемое время демократического направления), издававшийся в 1879-1918 гг. в Петербурге (Петрограде) (с 1895 г. фактические руководители В. Г. Короленко и Н. К. Михайловский).
42 «Journal des debats» — влиятельная французская газета, выходившая в Париже в 1789- 1944 гг.
43 Ларисса — город в Фессалии, занятый турками 25 апреля 1897 г.
44 Вероятно, речь идет о книге: Клаузевиц К Война (теория стратегии) / Пер. с нем. К. Войде. Т. 1-2. СПб., 1902.
45 Говоря о Фермопилах и Марафоне, Никольский намекает на знаменитые победы греков античной эпохи в греко-персидских войнах, чтобы подчеркнуть своё пренебрежительное отношение к воинской доблести современных ему греков.
46 Possessio naturalis — «естественное владение» (лат.), т. е. физическое владение вещью, не имеющее самостоятельных юридических последствий, прежде всего правовой защиты от посягательств третьих лиц.
47 Possessio civilis — «юридическое владение» (лат.), т. е. владение вещью как своей, приобретённое тем способом, который предполагает приобретение и физического владения вещью, и права на владение (покупка, дарение и т. д.). Защищается правом независимо от того, было ли владение действительным.
48 Интердикты (от лат. interdictum — запрещение) — одна из форм церковного воздействия и наказания в католицизме, заключающаяся во временном запрете папой (иногда епископом) богослужения и религиозных обрядов на той или иной территории, без отлучения от церкви.
49 Узуфрукт (лат. usufructus) — в праве романских государств устанавливаемое законом или по договору право пользования имуществом, принадлежащим другому лицу, с присвоением плодов, но под условием сохранения существа вещи.
50 «Буародное дворянство» — выражение одного из персонажей романа Л. Н. Толстого «Война и мир» (том 3, часть 1, глава XXII).
51 Filioque — буквально «и от Сына» (лат.). Имеется в виду одно из главных догматических отличий католической церкви от православной: по учению православия Святой Дух исходит только от Бога-Отца, а по учению католичества — от Отца и Сына (filioque).


Комментарии
645
52 К 1897 г. относится последний этап спора В. С. Соловьева с А. А. Киреевым о католицизме и проблеме единения католической и православной церквей. Подробнее см., например: Медоваров М. В. К истории взаимоотношений А. А. Киреева и Вл. С. Соловьева // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2010. № 1. С. 234-239.
53 Имеется в виду J1. Мюллер.
54 Герои романа Ч. Диккенса «Записки Пиквикского клуба».
55 Избранные оды и эподы Горация / С примечаниями Лукиана Миллера. СПб., 1881.
56 Имеются в виду издания Л. Миллера: Noni Marcelli «Compendiosa Doctrina». Vol. 1-2. Leipzig, 1888-1889; C. Lucili saturarum reliquiae. Leipzig, 1872; «Luciliana». Berlin, 1884; Q. Horati Flacci Carmina/ Tertium recogn. Lipsiae, 1897.
57 Emphyteusis — право бессрочной наследственной отчуждаемой аренды сельскохозяйственных угодий, защищённое от нарушений со стороны любого третьего лица (не только арендодателя).
58 Superficies — право постройки и бессрочной наследственной отчуждаемой аренды здания на чужой земле, защищённое от нарушений со стороны любого третьего лица (не только арендодателя).
59 Традиция — передача фактического владения вещью с намерением передать право собственности на неё.
60 Речь идёт о произнесении на французский лад («с прононсом») русской фразы: «Не умно!».
61 Цитируются начальные строки знаменитой оды Сапфо (отсюда и название стихотворной строфы), точный перевод которой представляет собой 51 стихотворение Катулла, чем, очевидно, может объясняться интерес Никольского к данному стихотворению Сапфо. С другой стороны, заметен интерес автора дневниковых записей к возможной адаптации сапфического размера русским стихосложением.
62 Алкеева строфа (горациева строфа) — в античной лирике (Алкей, Гораций) и ее имитациях строфа из двух 11-сложных, 9-сложного и 10-сложного стихов логаэдического строения.
63 Цитата («Наука сокращает / Нам опыты быстротекущей жизни») из трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» (V, 25).
64 Солидарные и корреальные обязательства — это обязательства с несколькими должниками или несколькими кредиторами по одному обязательству, при которых исполнение возможно только в целом, как единовременный акт. Соответственно, исполнение одним должником или в пользу одного из кредиторов приводило к прекращению обязательства. Традиционная точка зрения состоит в том, что солидарное обязательство возникает помимо воли его участников (например, ответственность нескольких опекунов малолетнего за сохранность его имущества), а корреальное возникает по воле участников обязательства (по договору), и при корреальных обязательствах сам факт принятия иска кредитора против должника к рассмотрению в судебном разбирательстве освобождал всех остальных участников обязательства, независимо от того, будет ли получено удовлетворение по иску.
65 Actio furti — в римском праве иск, который имел право подать потерпевший от кражи против вора или его соучастника, взыскивая с ответчика штраф в свою пользу.
66 Condictio furtiva — в римском праве иск, по которому обворованный мог истребовать назад свою вещь.
67 Проратную — долевую, пропорциональную [от лат. pro rata (portio)].
68 Легат — завещательное распоряжение, по которому определённое лицо получает право требовать от наследника предоставления ему определённого имущественного блага за счёт наследства.
69 Aestimatio litis — оценка спора, то есть оценка в денежном выражении требований истца, что делало возможным присуждение ответчика к уплате соответствующей суммы.


646
Комментарии
70 Вадимоний (лат. vadimonium) — в римском праве обещание ответчика явиться в суд, гарантированное поручителями и угрозой штрафа в случае неявки.
71 Т. е. древнеримские (quirites — древнейшее обозначение римлян).
72 Контумационное производство — рассмотрение дела в отсутствие ответчика, не явившегося в суд после четырёхкратного вызова.
73 Mora — просрочка, то есть пропуск времени исполнения обязательства без уважительных причин.
74 Кондикция (кондикционный иск) — личный иск, направленный на истребование неосновательного обогащения, т. е. обогащения, полученного ответчиком за счёт истца без всякого правового основания.
75 Стипуляция — одностороннее словесное обещание исполнить какое-либо действие, которое давалось в форме произнесения вопроса будущего кредитора и согласованного ответа должника. С этого момента договор считался заключённым. Его письменная фиксация не была обязательна и служила лишь средством доказывания.
76 Никольский цитирует крылатое выражение о рыболове (удочке, ужении рыбы), авторство которого спорно (приписывается Вольтеру, С. Джонсону, У. Хэзлитту).
77 Causa consumptions — правовое основание погашения обязательства.
78 Litis contestatio — засвидетельствование спора, момент, с которого иск считается принятым судом к рассмотрению, со всеми вытекающими из этого обстоятельства юридическими последствиями.
79 Мандат (лат. mandatum) — договор поручения.
80 Стипулировать — совершать стипуляцию (применимо и к должнику, и к кредитору).
81 Гай, Мэвий, Тиций, обещаете ли мне отдать сто (формула вопроса при стипуляции) (лат.).
82 Никольский приводит цитату из «Дигест Юстиниана» (Digesta) — основной части Свода римского права, составленного и обнародованного в 534 г. н. э. по приказу императора Юстиниана комиссией юристов во главе с Трибонианом. Дигесты представляют собой сборник извлечений из сочинений наиболее авторитетных римских юристов, комментирующих сложные вопросы теории и практики римского частного права. Этот сборник состоит из 50 книг, разделённых на титулы и фрагменты. Таким образом, ссылка Никольского расшифровывается следующим образом: Дигесты, 45-я книга, 1-й титул, 1-й фрагмент, 5-й параграф. В этом отрывке говорится, что если на вопрос кредитора, обещает ли должник отдать ему раба Памфила должник пообещает Памфила и другого раба, Стиха, обещание в отношении передачи последнего недействительно, и дальше идёт приведённое Никольским в тексте дневника объяснение: «Ведь если стипуляций столько, сколько предметов, то в некотором роде имеется две стипуляции, одна действительная, другая недействительная, и действительная не лишается силы из-за недействительной» (лат.).
83 Депозиция — передача на хранение третьему лицу предмета долга в случае непринятия его кредитором в срок.
84 Акцептиляция — совершаемый кредитором в торжественной форме акт признания обязанности должника исполненной (для погашения долга вместо реального исполнения); компенсация — погашение долга путём зачёта встречного требования.
85 Pactum de non petendo — неформальное соглашение о том, что кредитор не будет добиваться через суд уплаты долга.
86 Confiisio — прекращение обязательства как побочное следствие слияния в одном лице должника и кредитора, например, когда один наследует другому.
87 Capitis deminutio — изменение правового положения личности (утрата свободы, гражданства и т. п.), связанное с изменением объёма правоспособности данного лица и погашением его обязательств перед кредиторами.
88 Новация — «обновление» обязательства путём заключения нового договора, устанавливающего новое обязательство, отличное от ранее существовавшего.


Комментарии
647
89 Litis contestatio (лат.) —«засвидетельствование спора», момент, с которого иск считается принятым к рассмотрению судом.
90 Соггеи (лат.) — содолжник, один из многих совокупных должников; в тексте во множественном числе — содолжники.
91 Халила — туберкулезный санаторий в Выборгской губернии.
92 Никольский опубликовал резко критическую рецензию на книгу: Соловьев В. С. Оправдание добра. Нравственная философия. СПб., 1897 (см.: Исторический вестник. 1897. Май. С. 600-604).
93 Письмо см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, л. 3. — А. Э. Мальмгрен в своем письме от 14 июня 1897 г. вспоминал совместную учебу в гимназии и просил два экземпляра книги Никольского «XII таблиц».
94 Никольский перефразирует слова апостола Павла из его «Послания к римлянам»: «Здесь нет различия между Иудеем и Еллином, потому что один Господь у всех, богатый для всех, призывающих Его» (10, 12).
95 Эти слова летописец приписывает киевскому князю Владимиру Святославовичу, как якобы сказанные в 986 г. на предложение принять ислам, запрещающий употребление алкоголя.
96 De lege ferenda (лат.) — относительно законопроекта, который должен быть внесён на рассмотрение.
97 Nexum — форма займа в архаическом римском праве, невозвращение которого приводило к личной ответственности должника, которого кредитор мог убить или продать в рабство.
98 In duplum (лат.) — в двойном размере (стоимости похищенного).
99 Furta (лат.) — дела о кражах, присвоениях, растратах.
100 Имеется в виду произведение Авла Геллия «Аттические ночи», в котором он в форме непринуждённых бесед изложил много ценных сведений по истории литературы и латинского языка, философии и праву.
101 Actionem dabo — я дам иск (лат.), т. е. сделаю возможным предъявление заинтересованным лицом иска в этом случае.
102 lure gentium — «по праву народов» (лат.). Под «правом народов» римские юристы понимали правовые установления, общие для всех народов. В техническом смысле этим понятием обозначалась совокупность правовых норм, регулирующих имущественные отношения с участием иностранцев.
103 Натуральное обязательство — обязательство юридически действительное, но не имеющее исковой защиты.
104 Actione fiirti in duplum (лат.) — иск обворованного против вора, направленный на взыскание штрафа в размере двойной стоимости украденной вещи.
105 Пандекты (от греч. pandektaj — всеохватывающие) —греческое название «Дигест», а также обычное название составлявшихся в Германии в XIX в. пособий по системе римского права.
106 Детенция — держание, то есть фактическое обладание вещью от чужого имени, например, в качестве арендатора. В римском праве статус держателя не предполагал наличие самостоятельной защиты обладания вещью, и потребовать защиты держания от нарушения имел право только тот, кто предоставил вещь держателю.
107 Animus — дух, намерение (лат.), в юридическом смысле — намерение владеть вещью как своей.
108 Persona naturalis (лат.) — лицо в естественном (неюридическом) смысле.
109 Постум — ребёнок, родившийся после смерти своего отца.
110 Расточители — лица, ограниченные в дееспособности (в отношении возможности отчуждения принадлежащего им имущества) по судебному решению ввиду того, что они своим образом жизни сознательно ведут дело к собственному разорению.


648
Комментарии
111 Organische Erzeugnisse (нем.) — органические произведения (вещи), определение, обычно даваемое плодам в немецкой юриспруденции
112 В теории права корпорация — это организация, существующая в интересах своих учредителей, а учреждение — организация, существующая в интересах третьих лиц.
113 Hereditas jacens (лат.) — «лежачее наследство», т. е. наследство в период от момента смерти наследодателя до момента принятия наследства наследником.
114 Выморочный — не имеющий наследников или от принятия которого наследники отказались.
115 Имеется в виду время службы Никольского в Страховом отделе Министерства внутренних дел.
116 Имеется в виду ведомство Государственного контроля.
117 Cum grano salis — со щепоткой соли (лат.). Здесь в переносном смысле: обобщённо, с некоторой степенью условности.
118 Т. е. неспособны совершать правонарушения.
119 Nasciturus (лат.) — тот, кому предстоит родиться, т. е. плод в чреве матери.
120 Стоики, циники — философские школы античности.
121 Кодекс de apostatis — об отступниках (от христианской веры) (лат.). По римско- византийскому праву они подвергались различным личным и имущественным наказаниям.
122 Диспозитивную — вспомогательную, не являющуюся безусловно обязательной.
123 Имеется в виду оракул храма Аполлона в г. Дельфы в Греции, где, по сообщениям античных авторов, жрица (пифия), находясь в экстазе, вдохновляемая Аполлоном, давала предсказания будущего, сидя на специальном треножнике, а другой жрец переводил эти предсказания в стихотворную форму.
124 В юридической латыни понятие caput означает правоспособность, т. е. способность считаться субъектом прав и обязанностей, a capitis deminutio — полное или частичное лишение правоспособности, т. е. статуса лица в юридическом смысле.
125 Рубль ломать — объявить себя несостоятельным и расплачиваться несколькими копейками за рубль.
126 Praesumptio Muciana (лат.) — Муциева презумпция, согласно которой, принимая во внимание имущественное положение женщины и требования морали, предполагалось, что все, приобретенное женщиной в браке, поступило к ней от мужа.
127 Peculium castrense — имущество, приобретённое подвластным сыном независимо от отца на военной службе (жалованье, военная добыча). Оно признавалось личным имуществом сына, на которое отец мог претендовать только в случае смерти сына без завещания.
128 Peculium quasi castrense — имущество, которое подвластный сын приобрёл, будучи на гражданской службе или лицом свободной профессии (адвокат, художник и т. д.). В период Поздней империи римское право распространило на это имущество тот же правовой режим, который действовал в отношении peculium castrense (см. выше).
129 Ни jure, ни lege — здесь: ни по праву, ни по условию договора (лат.).
130 Derelictio — односторонний отказ лица от принадлежащего ему права.
131 Имеется в виду ресторан Лейнера (Невский проспект, 18).
132 5 июля 1897 г. К. А. Губастов был назначен министром-резидентом в Черногории.
133 Слова Простаковой из комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль» (действие 3, явление 4).
134 Entwurf— проект (нем.). Очевидно, имеется в виду проект Германского гражданского уложения, принятого после бурных и продолжительных дискуссий в 1896 г.
135 Политику в сфере гражданского права (нем.). Подробнее см.: Петражицкий Л. И. Права добросовестного владельца на доходы с точек зрения догмы и политики гражданского права. СПб., 1897; 2-е изд. СПб., 1902.
136 Т. е. отношение римских юристов к юридическому лицу как к фиктивной личности. Подробнее его позицию см.: Суворов Н. С. Об юридических лицах по римскому праву. 2-е изд. М., 1900.


Комментарии
649
137 Неточно цитируется статья Пушкина «Опровержение на критики и замечания на собственные сочинения» {Пушкин Л. С. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 6. М., 1962. С. 343), у автора «По привычке полагали меня...»
138 Имеется в виду шестидесятилетие царствования королевы Виктории.
139 Цитата из басни И. А. Крылова «Филин и Осел».
140 Имеются в виду идеи Н. Я. Данилевского, развитые им в его сочинении: Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германороманскому. 3-е изд. СПб., 1888.
141 Десять казней египетских — описанные в Пятикнижии бедствия, обрушившиеся на египтян за отказ египетского фараона освободить порабощенных израильтян.
142 Так в рукописи. Имеется в виду: Жуковский В. П. Болезни новорожденных детей: Лекции. 2-е изд. СПб., 1897.
143 Речь идет о разделе «Смесь» в журнале «Исторический вестник», который готовил Никольский.
144 Тигода — река в Петербургской губернии, протекающая через Любань, где летом отдыхала семья Никольских.
145 Розанов В. В. Два вида правительства // Новое время. 1897. 15 июля. № 7679. Написана в ответ на статью Н. А. Энгельгардта «Спасович о Пушкине».
146 Розанов в своей статье неправильно процитировал Пушкина: «Черт угораздил меня, с умом и талантом, родиться в России». У Никольского правильно.
147 Цитата из поэмы А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (глава 4, стих 40).
148 Имеется в виду пьеса Д. И. Фонвизина «Бригадир».
149 «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство» (из письма А. С. Пушкина П. А. Вяземскому от
27 	мая 1826 г.).
150 Имеются в виду министры иностранных дел граф М. Н. Муравьев и юстиции Н. В. Муравьев.
151 Имеется в виду министр иностранных дел князь А. Б. Лобанов-Ростовский.
152 Князь П. П. Ухтомский был командиром крейсера «Владимир Мономах», который участвовал в занятии Россией Квантунского полуострова, где впоследствии была создана военно-морская база Порт-Артур.
153 Князь Э. Э. Ухтомский в 1896-1910 гг. был председателем Русско-китайского банка.
154 Цитата из сатирической поэмы А. К. Толстого «Сон статского советника Попова», в то время в России запрещенной и издававшейся на русском языке за границей.
155 Бутков М. Супружеская корреспонденция // Новое время. 1897. 16 июля. № 7680.
156 Никольский Б. В. Свобода тайны // Новое время. 1897. 11 авг. № 7706.
157 По мирному договору Турция вернула Греции занятую территорию, но получила контрибуцию в 4 млн. турецких фунтов.
158 См. комментарий 29.
159 Имеются в виду слова Мармеладова о Соне из романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»: «Ведь она теперь чистоту наблюдать должна. Денег стоит сия чистота, особая-то, понимаете?»
160 От польского zawzi^ty — непримиримый. Т. е. или продается кому-либо, или остается непримиримым врагом.
161 Вольноотпущенник — отпущенный на волю раб.
162 Возможно, здесь имеет место игра слов: Никольский соединяет в одно французские слова grand (важный, значительный) и rendez-vous (встреча, свидание).
163 Петражицкий Л. И. Распределение доходов при переходе пользования с точки зрения гражданского права и гражданской политики. Киев, 1896; он же. Права добросовестного владельца на доходы с точек зрения догмы и политики гражданского права. СПб., 1897.


650
Комментарии
164 Никольский имеет в виду свою критическую рецензию (Исторический вестник. 1897. Март. С. 1095-1101) на книгу: Грибовский В. М. Народ и власть в Византийском государстве: Опыт историко-догматического исследования. СПб., 1897.
165 Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. 3-е изд. Т. 1-2. М., 1897.
166 Возможно, речь идет о будущем издании: Великорусские сказки архива Русского географического общества: Сборник А. М. Смирнова. Кн. 1-2. Пг., 1917.
167 Саграда или каскара (от исп. cascara — кора, sagrada — священная) — кора североамериканского вида крушины Пурша (Frangula purschiana, или Rhamnus purschiana), употребляемая в сухом виде или в виде приготовленных из неё лекарственных препаратов, обладающая слабительным свойством.
168 «Северная пчела» — российская официозная политическая и литературная газета, издававшаяся в 1825-1864 гг. в Петербурге. В 1831-1859 гг. ее редакторами-издателями были Н. И. Греч и Ф. В. Булгарин.
169 Весталка — жрица римской богини Весты.
170 См.: Речь, произнесенная в заседании Православного Павлестинского общества 2 декабря 1882 года вице-председателем общества Т. И. Филипповым // Сборник Тертия Филиппова. СПб., 1896. С. 237.
171 См.: Победоносцев К П. Курс гражданского права. Ч. 1. СПб., 1896. С. VI.
172 Имеются в виду статьи: Основа дела переселений // Московские ведомости. 1897. 4(16) авг. № 212. С. 1; Саша Шнейдер // Там же. С. 2-3 (начало). Окончание статьи о Шнейдере опубликовано неделю спустя: Там же. 11(23) авг. № 219. С. 2-3.
173 Речь идет об изданиях: Тарановский Ф. В. Обзор памятников магдебургского права западно-русских городов литовской эпохи: Историко-юридическое исследование. Варшава, 1897; Мак-Колль М. Султан и державы / Пер. с англ. СПб., 1897. Рецензии Никольского см.: Исторический вестник. 1897. Сентябрь. С. 909-910, 913.
174 С 1882 г. работали комитет и комиссия для общего пересмотра действующих гражданских законов и составления проекта Гражданского уложения.
175 Ирония Никольского подразумевает древнееврейского царя Соломона, изображаемого легендами как образец мудрости и хитроумия.
176 Имеется в виду восстание афганских племен на приграничных территориях между Индией и Афганистаном.
177 Никольский перефразирует строку из стихотворения А. С. Хомякова «Остров», посвященного Англии: «День придет — и близок он».
178 Имеется в виду библейский сюжет, когда были ослеплены жители Содома, осаждавшие дом Лота, в котором находились ангелы (Быт. 19:11).
179 Никольский выборочно цитирует последние 10 строк из стихотворения А. С. Хомякова «Остров».
180 Никольский цитирует последние строки из элегии Шиллера «Идеалы» («Ты, труд, души покой хранишь, / Ты никогда не изнуряешь, / Не разрушая, ты творишь, — / Слепляешь среди сил природы / Песчинку за песчинкой ты, / Зато минуты, дни и годы / У времени тобой взяты». Перевод К. С. Аксакова).
181 В 1897 г. президент Франции Ф. Фор был в России с ответным визитом.
182 См.: Дневники // Гражданин. 1897. 10 авг. № 62. С. 17-18.
183 В 1897 г. в Москве состоялся XII международный конгресс врачей.
184 Не реципированы in complexu (лат.) — не заимствованы в целом (из римского права). Автор намекает на то, что гражданские кодексы стран континентальной Европы по большей части состоят из норм, заимствованных из римского права, а российское гражданское право подверглось влиянию римского не столь сильно.
185 Никольский намекает на проходившую в 1897 г. в Российской империи первую всеобщую перепись населения.


Комментарии
651
186 См.: А свое лучше //Гражданин. 1897. 14 авг. № 63. С. 1-2.
187 Цитата из стихотворения А. С. Хомякова «России».
188 Res publico usui destinatae (лат.) — вещи, предназначенные для общественного пользования. Здесь имеется в виду соответствующий раздел программы курса римского права.
189 Modus (лат.) — возложение на выгодополучателя по юридической сделке обязанностей совершить какие-либо действия или воздержаться от действий.
190 В августе 1897 г. проходили большие маневры войск Варшавского и Виленского военных округов под Белостоком, в ходе которых Николай II посетил Варшаву, где ему был организован восторженный прием.
191 Кавелин К Д. Собрание сочинений. Т. 1: Монографии по русской истории: Рассуждения, критические статьи и заметки. СПб., 1897.
192 Софократия (греч.) — власть мудрых. По мнению Платона, софократия должна стать в будущем политической системой для всего человечества, заменив все иные формы правления, включая демократию.
193 См.: Дневники // Гражданин. 1897. 21 авг. № 65. С. 13-14.
194 Culpa in concrete (лат.) — небрежность в частности, оцениваемая с учётом особенностей данного случая.
195 13 июля 1878 г. на Берлинском конгрессе был заключен мирный договор, завершивший русско-турецкую войну 1877-1878 гг.
196 Имеется в виду императрица Мария Федоровна, часто жившая на родине.
197 Имеется в виду русско-турецкая война 1877-1878 гг.
198 Речь идет о крушении царского поезда у станции Борки в Харьковской губернии
17 	октября 1888 г.
199 Энелизион — мифический цветок.
200 Б-ков. Профессорский гонорар // Новое время. 1897. 26 авг. № 7721. — Профессорский гонорар — дополнительное вознаграждение преподавателю университета за каждого студента, записавшегося на его лекции. В России введен Университетским уставом 1884 г. в размере 1 рубля за полугодовой час с каждого платного студента. Автор статьи отмечает, что есть многолюдные факультеты (юридический и медицинский) и малолюдные, где профессора ничего не получают, и предлагает отменить профессорский гонорар, одновременно увеличив жалование профессорам.
201 Имеется в виду Лицей в память цесаревича Николая в Москве, основанный в 1868 г. М. Н. Катковым.
202 Никольский цитирует свое стихотворение «Ах, нет, не выздоровел я...» (см.: Сборник стихотворений Б. В. Никольского... С. 70).
203 Сочинения А. С. Пушкина: Издание Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым, под редакцией и с объяснительными примечаниями П. О. Морозова. Т. 5. М., 1887 (включал дневник за 1815-1837 гг.).
204 Соловьев В. С. Судьба Пушкина // Вестник Европы. 1897. № 9. С. 131-156.
205 Цитата из речи Мазепы о Петре I в поэме А. С. Пушкина «Полтава».
206 Никольский Б. В. Гонорар или призвание // Новое время. 1897. 2-4 сент. № 7728- 7730.
207 «Мировые отголоски» — ежедневная газета, издававшаяся в Петербурге в 1897-1898 гг.
208 «Народ» — ежедневная газета, издававшаяся в Петербурге в 1896-1900 гг.
209 См.: Образцов A. Quousque tandem? // Мировые отголоски. 1897. 4 сент. № 244. С. 2-3; Университетский вопрос // Народ: Ежедневная политическая и литературная газета. 1897.
4 	сент. № 256. С. 1; Сергеевич В. И. По поводу профессорского гонорара: (Письмо в редакцию) // Новое время. 1897. 5 сент. № 7731.
210 Аргус — в древнегреческой мифологии многоглазый великан; здесь в переносном смысле: бдительный страж.


652
Комментарии
211 Перефразированная цитата из речи старца к Руслану в поэме А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» (здесь: «...Погибнет от руки твоей»).
212 Сломить или стереть рог кому-либо (устар.) — пересилить кого-нибудь, сбавить чью- нибудь спесь, подчинив, заставить кого-нибудь действовать каким-нибудь образом (Толковый словарь русского языка под ред. Д. Н. Ушакова).
213 Имеется в виду продолжавшаяся с 1863 г. борьба между М. Н. Катковым и возглавляемыми им «Московскими ведомостями» и министром внутренних дел П. А. Валуевым, окончившаяся отставкой последнего в 1868 г.
214 Перефразированная цитата из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (глава 1, стих 2: «Но вреден Север для меня»).
215 Никольский Б. В. О призвании к гонорару // Новое время. 1897. 15 сент. № 7741.
216 Имеется в виду изд.: Катков М. Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. [Т. 1-4]. М., 1897. Рецензию Никольского см.: Исторический вестник. 1897. Октябрь. С. 339-341.
217 См.: Вопросы дня. (О профессорском гонораре) // Русские ведомости. 1897. 11 сент. № 251. С. 3.
218 Мережковский Д. С. Вечные спутники: Портреты из всемирной литературы. СПб., 1897.
219 Акакий Акакиевич — герой повести Н. В. Гоголя «Шинель».
220 Имеются в виду статьи о страховом деле в России, печатавшиеся в 1894 г. в «Новом времени» без указания имени автора. Впоследствии Никольский выпустил их отдельным оттиском: Никольский Б. В. Страхование. [СПб.], 1901.
221 Никольский Б. В. Николай Николаевич Страхов: Критико-биографический очерк // Исторический вестник. 1896. Апрель. С. 215-268. Отдельное издание: СПб., 1896.
222 См. комментарии 3, 9, 206 и 215.
223 См.: Новое время. 1896. 2 апр. № 7216.
224 См. комментарий 156.
225 Аутос эфе — «сам сказал» (греч.). Согласно античной традиции, так говорили последователи философа Пифагора о постулатах его учения, подчёркивая их непререкаемый авторитет.
226 Имеется в виду изд.: Буренин В. П. Голубые звуки и белая поэма. СПб., 1895.
227 Вероятно, С. Н. Шубинский не пропустил рецензию на книгу своего зятя.
228 Никольский Б. В. Литературная конвенция // ИВ. 1897. Ноябрь. С. 991-1004.
229 См.: Ю. К Гонорар в русских университетах // Киевлянин: Литературная и политическая газета Юго-Западного края. 1897. 30 сент. № 270. С. 1-2.
230 Никольский подразумевает скептическое и антирелигиозное направление основных трудов французского писателя Б. Фонтенеля.
231 По-видимому, Никольский имеет в виду сюжет из жития Антония Великого, получивший широкое отражение в западноевропейской живописи (работы Босха, Рубенса и др.).
232 Ф. Э. Шперк умер 8 октября 1897 г. и был похоронен 11 октября на Смоленском лютеранском кладбище.
233 Речь идет о Библии, принадлежавшей М. И. Глинке. Подробнее об истории вокруг нее см. далее в тексте дневника.
234 Имеется в виду А. А. Суворин.
235 Имеется в виду М. И. де Вильер, сестра М. И. Шестаковой.
236 Имеется в виду Благородный пансион при Главном педагогическом институте в Петербурге, который М. И. Глинка окончил в 1822 г.
237 Симфоническая фантазия П. И. Чайковского.
238 См. комментарий 74.
239 Никольский Б. В. Новое слово цивилистики // Новое время. 1898. 27 янв. № 7873.


Комментарии
653
240 По-видимому, имеется в виду издание: Градовский А. Д. Начала русского государственного права. 2-е изд. Т. 1-3. СПб., 1881-1892.
241 Мартенс Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею и иностранными державами. Т. 1-15. СПб., 1874-1909.
242 Тихонравов Н. С. Сочинения. Т. 1-3. М., 1898.
243 Возможно, речь идет об издании: Словарь русского языка, составленный Вторым отделением Академии наук. Т. 2-6, 8. СПб., 1897-1929.
244 Виндикация (виндикационный иск) — иск утратившего владение принадлежащей ему вещью законного владельца против лица, владеющего ею незаконно, то есть не имеющего права на владение. Основная цель виндикации — возврат вещи во владение истца. Элективная конкуренция исков — имеющаяся у истца возможность предъявления нескольких различных исков на выбор, с целью достижения одного и того же результата, то есть защиты своих имущественных интересов, при том, что предъявление одного из этих исков ограничивает или вовсе исключает предъявление другого. В данном случае автор имеет в виду, что плоды от вещи (например, приплод скота или полученный с поля урожай) могут быть истребованы у их незаконного владельца и на том основании, что истец является собственником плодов, полученных от принадлежащей ему вещи, и на том основании, что, присвоив эти плоды, ответчик без всякого правомерного основания обогатился за счёт истца.
245 Т. е. получены (от лат. percipere — получать).
246 Эксцепцией rei judicatae (лат.) — возражением ответчика со ссылкой на то, что по данному делу ранее уже было вынесено судебное решение.
247 Т. е. в данном случае решение по иску о проведении границ соседних земельных участков играло роль предварительного решения, удостоверяющего наличие отношения, от которого, в свою очередь, зависело решение другого вопроса, составлявшего предмет особого судебного разбирательства, в данном случае — вопроса о плодах.
248 Т. е. предъявление этого иска погашало все возможные претензии в отношении имеющихся в наличии плодов, делая невозможным истребование их самих или их стоимости по какому-либо другому иску.
249 Error facti (лат.) — ошибка в факте, т. е. неверное представление о юридически существенном фактическом обстоятельстве.
250 Me hercule (лат.) — «клянусь Геркулесом!» — часто употреблявшееся римлянами эмоциональное восклицание, аналог русского «Право же!», «В самом деле!».
251 Schreibkrampf (нем.) — судорога, спазм при письме (болезнь, которой страдал Никольский).
251а Фингалка — кличка собаки в стихотворении Н. А. Некрасова «Крестьянские дети»; здесь — прозвище кого-то из сотрудников «Нового времени».
252 Речь идет о деле А. Дрейфуса. Э. Золя выступил в его защиту, в феврале 1898 г. проходил процесс по обвинению Золя в клевете.
253 «Русские ведомости» регулярно печатали подробнейшие отчеты из зала суда, прежде всего, о масштабных процессах о крупных злоупотреблениях, коммерческих преступлениях, нашумевших убийствах, крупных кражах.
254 Чичерин Б. Н. Курс государственной науки. Ч. 3. М., 1898.
255 Никольский неточно цитирует стихотворение А. С. Пушкина «Чаадаеву» (у Пушкина: «И в просвещении стать с веком наравне»).
256 Tignum iunctum (лат.) — встроенное бревно. Речь идет о норме Законов XII таблиц, согласно которой украденное бревно, встроенное в здание, запрещалось виндицировать, однако вор возмещал его стоимость в двойном размере.
257 Лейденская банка — простейший электрический конденсатор. Ирония Никольского не очень ясна.
258 См. комментарий 189.
259 Accessio (лат.) — буквально «прирост, приращение». В юридической латыни этот термин употребляется для обозначения происходящих под действием природной силы или


654
Комментарии
по воле людей случаев соединения (слияния, смешения, ссыпки) вещей, принадлежащих разным собственникам.
260 23 февраля 1898 г. н. ст. Э. Золя был приговорен к году тюрьмы и штрафу за публикацию в ежедневной газете «L’Aurore» статьи «Я обвиняю» (фр. «Г accuse»), в которой обвинял французское правительство в антисемитизме и противозаконном заключении в тюрьму А. Дрейфуса.
261 Во время процесса по делу Э. Золя JI. Н. Толстой дал несколько интервью русским периодическим изданиям, в которых высказывал уверенность в виновности А. Дрейфуса.
262 Цитата из басни И. А. Крылова «Зеркало и обезьяна».
263 По-видимому, Никольский имеет в виду работу «Institutionen. Grundzuge des Systems und der Geschichte des Romischen Privatrechts», выдержавшую несколько изданий (русский перевод с 9-го издания: Киев, 1910).
264 Реформа юридического образования // Новое время. 1898. 21 февр. № 7897. Неизвестный автор предлагал сократить время, уделяемое в университетах на изучение римского права.
265 См. запись за 26 января 1898 г.
266 Имеется в виду труд А Шопенгауэра «Uber die vierfache Wurzel des Satzes vom zureichenden Grunde» («О четверояком корне закона достаточного основания»).
267 Возможно в книге: Ломброзо Ч. Гениальность и помешательство: Параллель между великими людьми и помешанными / Пер. с итал. К. Тетюшиновой. СПб., 1885; и др. изд.
268 Ремонтерство — способ поставки лошадей для армии путем их покупки по рыночной цене.
269 В 1802 г. A. JI. Ж. де Сталь была выслана Наполеоном из Парижа.
270 Code civile (фр.) — Гражданский кодекс. Речь идёт о французском гражданском кодексе (Кодекс Наполеона), принятом в 1804 г. и являющемся одним из лучших образцов кодификации гражданского права в континентальной Европе.
271 Имеется в виду Тильзитский мир, заключенный в 1807 г. Наполеоном и Александром I в местечке Тильзит по окончании войны 1806-1807 гг.
272 После развода с первой женой Наполеон сватался за сестер Александра великих княжон Екатерину и Анну. Ему было отказано по требованию вдовствующей императрицы Марии Федоровны.
273 Вторым браком Наполеон сочетался с дочерью австрийского императора Франца I Марией-Луизой.
274 Тартарен — герой произведения А. Доде «Тартарен из Тарас коны».
275 Цитата из письма А. С. Пушкина к брату по поводу прочтенных им «Мемуаров» Наполеона.
276 Дедал — персонаж греческой мифологии, искусный художник и строитель, построивший по приказу царя Миноса знаменитый Лабиринт на о. Крит и впоследствии подсказавший дочери царя Ариадне использовать клубок ниток для того, чтобы не заблудиться в нем.
277 Лаццарони (итал. lazzaroni — нищие, босяки) — деклассированные люмпен-пролетар- ские элементы в Южной Италии.
278 Начало Нагорной проповеди (Мф 5:3).
279 Имеется в виду сочинение И. Гёте «Страдания юного Вертера».
280 Цитата из стихотворения Г Р. Державина «На смерть князя Мещерского».
281 «Вопросы философии и психологии» — журнал, издававшийся в Москве в 1889-1918 гг. (основан Н. Я. Гротом и А. А. Абрикосовым).
282 Толстой Л. Н. Что такое искусство // Вопросы философии и психологии. 1898. Кн. 1.
С. 	5-137 (1-й паг.).
283 Толстой Л. Н. Исповедь: Вступление к ненапечатанному сочинению. СПб., 1885.


Комментарии
655
284 Монгольфьер (фр. Montgolfiere) — аэростат с оболочкой, наполненной горячим воздухом. Название получил по фамилии изобретателей братьев Монгольфье — Жозефа Мишеля и Жака Этьена.
285 Долли Облонская — персонаж романа Jl. Н. Толстого «Анна Каренина», «имевшая от отца дар смешно рассказывать» (часть 6, глава 15).
286 В своей статье «Что такое искусство» JI. Толстой критически отозвался о сюжете оперы Р. Вагнера «Кольцо Нибелунгов», среди персонажей которой есть и дракон.
287 Имеется в виду С. П. Никонов.
288 Имеются в виду адресные книги, издававшиеся П. О. Яблонским и А. С. Сувориным.
289 Имеется в виду кондитерская де Гурме (Невский проспект, 76).
290 Никольский намекает на ироническое рассуждение Н. В. Гоголя о воспитании в женских пансионах во второй главе «Мертвых душ».
291 Альтернативное обязательство — обязательство, допускающее различные варианты исполнения, например, обязательство отдать быка или корову, вещь или её стоимость в денежном выражении. При такой формулировке содержания обязательства выбор способа исполнения принадлежит должнику.
292 Адамович В. И. Встречный иск: (К учению о зачете). СПб., 1899. — Диссертация Б. П. Распопова издана и защищена не была.
293 Имеется в виду М. К. Кедров.
294 Рамолик (фр.) — старчески расслабленный, впавший в слабоумие человек.
295 Гольмстен А. X. Учебник русского гражданского судопроизводства. 3-е изд. СПб., 1899.
296 Ефимов В. В. Догма римского права: Лекции. СПб., 1898.
297 Никольский Б. В. XII таблиц: Сводный текст отрывков XII таблиц со свидетельствами древних и указателями. СПб., 1897.
298 См. комментарий 5.
299 Дювернуа Н. Л. Чтения по гражданскому праву. 3-е изд. Т. 1, вып. 1-3. СПб., 1898-1899.
300 Опубликовано: Исторический вестник. 1898. Июль. С. 339-340. — Речь в рецензии идет об изданиях: Ефимов В. В. Догма римского права: Лекции. СПб., 1898; Барон Ю. Система римского гражданского права / Пер. с 5-го нем. изд. Л. Петражицкий. 2-е изд. Вып. 1. М., 1898; Загурский Л. Н. Элементарный учебник римского права. Общая часть. Вып. 1. 3-е изд. Харьков, 1897; Вып. 2, 3. 2-е изд. Харьков, 1898; он же. Элементарный учебник римского права. Особенная часть. Семейное право. Вып. 1/2. 2-е изд. Харьков, 1898.
301 Legis actio (лат.) — буквально: процесс по закону, процессуально-правовой акт римского архаического права, совершавшийся в форме проведения определённых обрядов и произнесения определённых торжественных формул, которыми открывался судебный процесс или исполнительное производство. Предъявление иска в такой форме было возможно только для римских граждан и только в том случае, если притязание истца основывалось на буквальном толковании нормы законодательства. Несоблюдение формальной процедуры предъявления иска приводило к проигрышу процесса.
302 Stipulationes praetoriae (лат.) — в римском праве преторские стипуляции, односторонние обещания исполнить что-либо, данные должником по требованию кредитора и по принуждению претора — должностного лица государства.
303 Речь идет о работе: Суд над Пушкиным: Письмо к В. П. Буренину. СПб., 1897. В «Историческом вестнике» опубликована не была.
303а Женой С. Д. Стасова стала Анна Михайловна, урожденная Белямина. Впоследствии брак распался из-за склонности Стасова к алкоголю и сомнительным шуткам.
304 Реплика Лизы из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (действие 1, явление 5).
305 Имеется в виду салон К. К. Арсеньева, постоянным посетителем которого в 1890-е годы был Никольский.
306 Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Памяти В. А. Жуковского».
307 См. комментарий 300.


656
Комментарии
308 Имеется в виду книжный магазин «Мелье и К°» (Невский проспект, 20).
309 Дорн Л. Б. Догма римского права. Особенная часть: Лекции. СПб., 1891.
310 По-видимому, имеется в виду издание: Pernice A. Romisches Privatrecht in ersten Jahr- hundert der Kaiserzeit. Bd 1-3. Halle, 1873-1892.
311 Волапюк — искусственный всемирный язык, изобретенный в 1880-х гг. пастором И. М. Шлейером.
312 Opere Alibrandi (итал.) — труды Алибранди. Имеется в виду сочинение: Alibrandi I. Ореге giuridiche е storiche. Vol. 1. Roma, 1896.
313 См. комментарий 300.
314 Письмо см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 597, л. 2.
315 На Знаменской улице жил тесть Никольского С. Н. Шубинский.
316 По-видимому, речь идет об издании: BrinzA. Lehrbuch der Pandekten. Bd 1^1. Erlangen, 1876-1894.
317 Речь идет об издании: Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. 5-е изд. СПб., 1898.
318 Кавелин К Д. Права и обязанности по имуществам и обязательствам в применении к русскому законодательству: Опыт систематического обозрения. СПб., 1879.
319 По-видимому, имеются в виду идеи книги: Исаев А. А. Настоящее и будущее русского общественного хозяйства. СПб., 1896. Краткая критическая рецензия на нее была опубликована Никольским в «Историческом вестнике» (1896. Сентябрь. С. 794-795).
320 См. комментарий 164.
321 На верхней пассажирской площадке конного трамвая (империала) плата за проезд была меньше и, соответственно, состав пассажиров демократичнее.
322 Распоряжением министра внутренних дел от 21 апреля 1898 г. «за сбор пожертвований в пользу духоборов с распубликованием о сем в № 93 “Русских ведомостей” сего года и уклонение от исполнения распоряжения московского генерал-губернатора» газете «Русские ведомости» было объявлено третье предостережение, издание приостановлено на два месяца.
323 Покровский И. А. Право и факт в римском праве. Ч. 1: Право и факт, как материальное основание исков. Киев, 1898.
324 Actiones in factum (лат.) — буквально «иски в отношении факта», т. е. иски, предъявляемые в ситуации, не предусмотренной законодателем, и не имеющей прецедента, для которых формула иска, определяющая условия и юридические последствия его удовлетворения, составляется специально для данного случая на основе особых обстоятельств конкретного дела.
325 Actiones praescriptis verbis (лат.) — буквально «иски со словами, вписанными впереди», иски, в начале исковой формулы которых с помощью дополнительных пояснений определяется сущность нетипичного правоотношения.
326 Никольский цитирует две строки из своего стихотворения «Мор» (см.: Сборник стихотворений Б. В. Никольского... С. 97).
327 Цитаты из стихотворения А. С. Хомякова «Звезды».
328 Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Не верь, не верь поэту, дева...»
329 Никольский цитирует один из эпиграфов к «Фаусту»: «Отречься должен ты, отречься!» (нем.).
330 Цитата из стихотворения А. С. Хомякова «По прочтению псалма (На освящение Исааки- евского собора)».
331 См. комментарий 16.
331а «К. Л. Риккер» — книгоиздательская фирма и книжный магазин в Петербурге (Невский проспект, 14; с 1915 г. улица Большая Морская, 17; владелица в 1895-1918 гг. О. А. Риккер).
332 Имеются в виду события испано-американской войны 1898 г., начавшейся после восстания на о. Куба. В эти дни ходили слухи о сражении между флотами Испании и США, исход которого не был еще известен.


Комментарии
657
333 Римский интердикт — приказ магистрата (должностного лица римского государства), изданный в интересах охраны общественного порядка по просьбе одной из сторон, с целью оперативного досудебного разрешения имущественно-правового спора.
334 См. комментарий 140.
335 Universitates (лат.) — буквально: «целостности, совокупности». Этим термином римские юристы обозначали совокупности людей (корпорация), вещей (благотворительный фонд) или функций (императорская казна), понимавшиеся как абстрактная личность, которой приписывается обладание правами и обязанностями. Таким образом, они наделялись некоторыми чертами современного юридического лица.
336 Исков «вещных» (которые могут быть предъявлены против любого нарушителя принадлежащего истцу имущественного права), и «личных» (потенциальным ответчиком по которым является заранее известное лицо, являющееся должником по обязательству, защищённому от нарушения данным иском).
337 Lex Aquiliae — принятый в III в. до н. э. по инициативе народного трибуна Аквилия закон, установивший порядок взыскания ущерба за противоправное уничтожение или нанесение вреда чужому имуществу. Впоследствии стал исходным материалом для богатой казуистики и расширительных толкований в судебной практике.
338 Judicium duplex (лат.) — судебный процесс, в котором стороны находятся в одинаковом положении, как бы находясь каждая одновременно в положении истца и ответчика.
339 Communi dividundo (лат.) — иск о разделе общей собственности, удовлетворение которого приводит к переходу от права собственности многих лиц на одну вещь в идеальных долях к полному праву собственности на отдельные вещи на основе произведённого присуждения (adjudicatio).
340 Титул — правовое основание приобретения права собственности (например, в порядке наследования).
341 Никольский неточно цитирует слова героя повести JI. Н. Толстого «Крейцерова соната» Позднышева. Правильно: «Духовное сродство! Единство идеалов! — повторил он, издавая свой звук. — Но в таком случае незачем спать вместе (простите за грубость). А то вследствие единства идеалов люди ложатся спать вместе, — сказал он и нервно засмеялся».
342 Custos ventris (лат.) — буквально «страж материнского чрева». Появление этого понятия связано с принятым в I в. н. э. постановлением римского Сената, по которому женщина, предполагающая, что она беременна, обязана в течение 30 дней после развода сообщить о своей беременности бывшему супругу, который имел право или оспорить отцовство, или направить к жене кого-то в качестве custos ventris, призванного наблюдать за течением беременности во избежание обмана со стороны жены. Если этого не сделано, бывший муж после рождения ребёнка автоматически признаётся отцом и обязывается платить алименты.
343 Корелли М. История детской души: Повесть не для детей / Пер. Е. А. М., изд. К. П. Победоносцева. СПб., 1897.
344 Местр де К Параша-сибирячка: Рассказ. 4-е изд. СПб.: А. С. Суворин, 1893.
345 Разговорное наименование английских шовинистов.
346 «Великие Четьи-Минеи» — собрание библейских книг с толкованиями прологов, патериков, переводных и оригинальных русских житий, сочинения «отцов церкви», русских церковных писателей. Весь материал расположен по месяцам, каждый из 12 томов соответствует определенному месяцу (отсюда название «четьи-минеи» — «ежемесячные чтения», от греческого тёп — месяц), разбит по дням. Составление Миней было начато в Новгороде в 1529-1530 гг. и закончено в Москве в первой половине 50-х гг. XVI в. под руководством митрополита Макария. См.: Великие Минеи Четии, собранные Всероссийским митрополитом Макарием. Вып. 1-16. СПб.; М., 1868-1917.
347 Имеются в виду герои произведений JI. Н. Толстого — романа «Война и мир» и пьесы «Власть тьмы».
42 	Зак. 3719


658
Комментарии
348 Неточная цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «29-е января 1837»; правильно: «Тебя ж, как первую любовь, / России сердце не забудет».
349 См. комментарий 4.
350 Латинами изначально назывались жители италийских городов, союзных Риму, а после получения последними римского гражданства в результате Союзнической войны (90-88 г. до н. э.) статус латинов предоставлялся по воле императорской власти в качестве особой привилегии некоторым жителям провинций Римской империи и ряду других категорий населения. По сути статус латина являлся промежуточным между статусом гражданина и статусом чужестранца. Латины обладали полной правоспособностью в имущественной сфере, но не имели политических прав.
351 Перегринами называли чужестранцев (от лат. per ager — «за полем»), которые в архаический период считались полностью бесправными, а впоследствии получили правоспособность в рамках созданной специально для них системы «права народов» (jus gentium), по нормам которого их судил специальный суд, которым заведывал претор по делам иностранцев (praetor peregrinus).
352 Ex jure Quiritium (лат.) — по праву квиритов (римских граждан), т. е. по закону.
353 Термин «бонитарный» происходит от понятия in bonis esse — «быть в составе имущества» (лат.) и относится к статусу имущества, находящегося во владении незаконного, но добросовестного владельца, который может стать его собственником по давности владения.
354 «Jahrbuch der Intemationalen vereinigung fur vergleichende rechtswissenschaft und volkswirt- schaftslehre zu Berlin» (Ежегодник Международной ассоциации сравнительного правоведения и экономики в Берлине) — немецкий юридический журнал, выходивший с 1895 г.
355 Никольский имеет в виду высочайше утвержденное 9 марта 1898 г. мнение Государ- ственного совета о даровании прав государственной службы женщинам-врачам (см.: ПСЗ. Собр. 3. Т. 18, ч. 1.№ 15135).
356 С 1881 г. проводилась широкая программа выкупа железных дорог в казну и строительства новых железнодорожных линий за казенный счет.
357 Ты хотел этого, Жорж Данден (фр.). Жорж Данден — герой пьесы Мольера «Жорж Данден, или Одураченный муж». Его имя, ставшее нарицательным, употребляется для обозначения человека, страдающего оттого, что его неразумные желания были исполнены. Используемая Никольским искаженная цитата (в оригинале Данден обращается к себе на «Вы»: «Vous l’avez voulu!») стала к тому времени крылатой фразой, означающей «сам виноват в своих бедах».
358 Петрушевский А. Ф. Рассказы про Петра Великого и его время. СПб., 1877.
359 Неточная цитата из черновых набросков А. С. Пушкина к стихотворной части повести «Мы проводили вечер на даче...». Правильно: «ключ угрюмого скопца».
360 В мае 1898 г. по всей России проходили торжества, связанные с 50-летием со дня смерти В. Г Белинского. В Петербурге 10 мая в большом зале городской думы состоялось торжественное собрание «Союза взаимопомощи русских писателей» и многочисленных приглашенных лиц под председательством П. Н. Исакова (присутствовали С. А. Венгеров,
Н. 	И. Кареев, Н. К. Михайловский, К. В. Станюкович и др.).
361 См. комментарий 133.
362 20 мая 1898 г. М. И. Горчакову исполнялось 60 лет.
363 25 июля 1898 г. А. X. Гольмстену исполнялось 50 лет.
364 «Позор тому, кто дурно об этом подумает» (фр.) — девиз английского ордена Подвязки.
365 В № 127 газеты «Санкт-Петербургские ведомости» было напечатано открытое письмо председателя Богородицкой земской управы графа В. А. Бобринского к тульскому губернатору В. К. Шлиппе, обвинявшее последнего в неправильных действиях. Распоряжением министра внутренних дел от 11 мая 1898 г. газете была воспрещена розничная продажа


Комментарии
659
со следующей мотивировкой: «Редакция, помещая такое письмо, не могла не знать, что тульский губернатор, как высший представитель правительственной власти в губернии, не может входить в газетную полемику с подведомственным ему должностным лицом (Новое время. 1898. 13 мая. № 7976).
366 Цитата из стихотворения Е. А. Баратынского «Последний поэт».
367 Иск sacramento — древнейший вид исков, предназначенный для заявления притязаний любого рода. Каждая из сторон в торжественной форме заявляла об оспаривании правоты противника в процессе, после чего она должна была внести процессуальный залог в размере определённой законом для данной категории дел денежной суммы. Залог проигравшей стороны поступал в пользу государства.
368 Si qui in jure manum conserunt (лат.) — если кто-либо возбудит тяжбу в присутствии магистрата (о буквальном значении и происхождении этого выражения см. комментарий 371).
369 Здесь: в присутствии магистрата (лат.).
370 Деликт — частное правонарушение, порождающее обязательство компенсировать ущерб.
371 Выражение conserere manus в архаической латыни буквально означало «сражаться». При предъявлении иска в римском гражданском процессе архаической эпохи (per legis actio) противники в первой стадии процесса (in iure) являлись к претору, излагали предмет спора, проделывали символические телодвижения, имитирующие вступление в схватку, и произносили торжественные слова.
372 Corpus iuris civilis (Свод гражданского права — лат.) — название, данное средневековыми правоведами кодексу римского права, созданному по приказу императора Юстиниана в 534 г. с добавлением законодательства самого Юстиниана, которое появилось после этого времени.
373 См. комментарий 324.
374 In factum actionem dabo (лат.) — дам иск, основанный на фактических обстоятельствах дела (слова претора — римского магистрата, ведавшего отправлением гражданского судопроизводства).
375 In iudicio (лат.) — во второй стадии римского гражданского процесса, при рассмотрении существа спора.
376 Т. е. носимый на копьях (греч.). Термин восходит к существовавшему в римской армии обычаю, когда после одержанной победы воины поднимали своего полководца на щите, положенном на древки копий, и торжественно вносили его в город.
377 Рецензию Б. В. Никольского на книгу И. А. Покровского «Право и факт в римском праве» см.: Журнал Министерства народного просвещения. 1898. Декабрь. С. 367-391.
378 См. комментарий 135.
379 Judicia divisoria (лат.) — процесс о разделе общей собственности между сособствен- никами.
380 Bonae fidei judicia (лат.) — иски «доброй совести», в формуле которых содержится оговорка, дающая судье позволение решить дело с учётом дополнительных соглашений сторон и других сопутствующих обстоятельств, а также соображений справедливости и целесообразности. Такой иск противоположен иску «строгого права» (stricti juris), при рассмотрении которого судья может принимать во внимание наличие или отсутствие только тех фактов и условий, которые указаны в исковой формуле.
381 Речь идет о переводах стихотворения Г. Гейне «Nun ist es Zeit, daB ich mit Verstand...». В переводе А. К. Толстого — «Довольно! Пора мне забыть этот вздор!» (см.: Толстой А. К Полное собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1895. С. 320).
382 Никольский Б. В. Профессор А. X. Гольмстен: (По поводу двадцатипятилетия его учено-литературной деятельности) // Исторический вестник. 1898. Июль. С. 302-312.
383 Causa (лат.) — причина, правовое основание, цель установления определенного правоотношения.


660
Комментарии
384 См. комментарий 75.
385 Т. е. взыскание неустойки не исключает возможности последующего взыскания убытков.
386 «Журнал Министерства народного просвещения» — официальный печатный орган Министерства народного просвещения, выходивший в 1803-1917 гг. Кроме официальных документов, печатал материалы по истории просвещения, педагогике и филологии. — См. также комментарий 377.
387 Lex Cincia — закон Цинция (204 г. до н. э.), запретивший принимать подарки за судебную защиту и ограничивший предельный размер подарков определённой суммой. Запрет не распространялся на дарения ближайшим родственникам.
388 Pater familias (лат.) — домовладыка, отец семейства. По римскому праву только он обладал полной правоспособностью в сфере имущественных отношений.
389 Dominium utile (лат.) — «собственность по аналогии». Это понятие было придумано средневековыми юристами (глоссаторами) для обозначения права бессрочной аренды земельного участка в римском праве и современного им феодального земельного держания вассала.
390 Глосса — сделанное на полях или между строчками примечание к тексту. Этим методом комментирования памятников римской юриспруденции пользовались средневековые юристы XI—XIII вв., названные поэтому «глоссаторами».
391 Имеются в виду практические занятия М. И. Свешникова.
392 Pandekten practica (нем.) — практический курс пандектов, т. е. системы римского права.
393 Сервитут — право пользования в определённом отношении вещью, являющейся собственностью другого лица.
394 См. комментарий 244.
395 Имеется в виду сочинение Р. фон Йеринга «Дух римского права на различных ступенях его исторического развития» (русский перевод: Т. 1. СПб., 1875), в котором право рассматривается с точки зрения столкновения интересов и борьбы различных общественных сил.
396 По-видимому, Никольский имеет в виду статью: Страхов Н. Н. Значение гегелевой философии в настоящее время // Светоч. 1860. Кн. 1. С. 3-51 (2-й паг.).
391 Джемс В. Психология. (Text book of psychology) / Пер. с англ. И. И. Лапшина. 2-е изд. СПб., 1898.
398 Имеются в виду Христофор и Андрей Георгиевичи, сыновья королевы эллинов Ольги Константиновны.
399 Никольский числился в Министерстве иностранных дел помощником столоначальника.
400 Репуссуар (фр. repoussoir) — в живописи предмет, изображенный на переднем плане картины в сильных и темных красках.
401 Акционерное общество «Гелиос» занималось установкой электрического освещения в Петербурге.
402 См. комментарий 377.
403 Новая книга по римскому праву // Русский вестник. 1898. № 5. С. 281.
404 См. комментарий 156.
405 Дубровский. Записки господина средних лет // Новое время. 1898. 27 мая. № 7989 (среднее приложение).
406 Цитата из реплики Платона Михайловича Горича в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума»: «Я правду об тебе порасскажу такую, / Что хуже всякой лжи...» (действие 3, явление 9).
407 См. комментарий 9.
408 См.: Шекспир В. Трагедия о Гамлете, принце Датском / Пер. К. Р. [Ч.] 1-3. СПб., 1899— 1901 (ч. 3 издания составили примечания и критика).
409 Кремлев А. Н. О тени отца Гамлета в Шекспировской трагедии: (Ее психологический замысел и значение): Литературно-психологический этюд. Казань, 1881.


Комментарии
661
4,0 	Вокабула (от лат. vocabulum) — слово или отдельно взятые слова, как предмет затверживания наизусть при первоначальном обучении языкам.
411 Говорухо-Отрок Ю. Н. Тургенев: Критический этюд. М., 1894; он же. Очерки современной беллетристики. В. Г. Короленко: Критический этюд. М., 1893
412 Имеется в виду стихотворение К. Р. «А. А. Фету. II. На пятидесятилетие его писательской деятельности, 28-го января 1889».
413 См.: Арсеньев К К Новый литературный юбилей // Вестник Европы. 1889. Кн. 3. С. 248-263.
414 Имеется в виду фраза из одного из «Критических очерков» В. П. Буренина, посвященного Мережковскому: «Гимназисты и кадеты выросли, а психопатки сорокалетние стали уже пятидесятилетними, утратили всякие резвые порывы и сделались добрыми старушками, способными только к вязанию шерстяных набрюшников и чулков».
415 В. П. Буренин был автором литературных пародий и шаржей, часто злых и грубых. По Петербургу ходила популярная эпиграмма Д. Д. Минаева: «По Невскому бежит собака, / За ней Буренин, тих и мил... / Городовой, смотри, однако, / Чтоб он ее не укусил».
416 См. комментарий 9.
4,7 	Имеется в виду перевод I—IX песен 2-й части («Чистилище») поэмы Данте «Божественная комедия», опубликованный А. П. Саломоном (см.: Русское обозрение. 1892. № 7. С. 5-19; № 8. С. 632-645; № 9. С. 264-278).
418 Терцины — стихотворение (твердая форма), написанное терцетами (строфами из трех стихов) с особой рифмовкой и завершающим отдельно стоящим стихом.
419 Великий князь и Никольский вели речь о переводах Данте, сделанных Д. Е. Мином (1818-1885) и при жизни его публиковавшихся лишь частично. Полное издание его перевода всех трех частей поэмы было выпущено 1902 г. А. С. Сувориным и в 1907 г. удостоено Пушкинской премии Академии наук по рекомендации А. П. Саломона.
420 Голенищев-Кутузов А. А. Вечерние огни // Русский вестник. 1888. Апрель. С. 368-383.
421 По-видимому, имеется в виду посвященный Фету раздел из книги: Майков Л. Н. Историко-литературные очерки. Крылов. — Жуковский. — Батюшков. — Пушкин. — Плетнев. — Погодин. — Фет. СПб., 1895.
422 Пословица, известная с XVIII в. Смысл: отсутствие отклика, полное молчание.
423 Никольский ошибается. Великий князь Константин Константинович был назначен генерал-майором Свиты его императорского величества 5 апреля 1898 г.
424 К. Гораций Флакк / В переводе и с объяснениями А. Фета. М., 1883.
425 См. на с. III издания: «Священной памяти императора Александра II свой труд благоговейно посвящает Переводчик».
426 Collectio librorum juris antejustiniani (лат.) — Собрание книг доюстинианова права. Имеется в виду издание, подготовленное и выпущенное в свет усилиями видных представителей германской научной юриспруденции — Т. Моммзена, Г. Крюгера и Г. Студемунда (Bd 1-3. Berlin, 1877-1890). В нем собраны и подвергнуты более тщательной в сравнении с другими изданиями научной редакции памятники римского права, не вошедшие в Свод Юстиниана.
427 Exceptio in factum (лат.) — возражение ответчика со ссылкой на фактическое обстоятельство, о котором умолчал истец и наличие которого делает невозможным удовлетворение иска. Об actio in factum см. комментарий 324.
428 Институции — первая часть Свода Юстиниана, представляющая собой введение, содержащее общие принципы и основные положения римского права.
429 См. комментарий 82.
430 Кодекс Юстиниана — собрание императорских конституций II — начала VI вв., изданное императором Юстинианом в 534 г.


662
Комментарии
431 Новеллы — законы, изданные после официальной кодификации. Речь идет о Новеллах Юстиниана, объединивших 168 законодательных актов, изданных в 535-565 гг.
432 Базилики (Василики) — византийский сборник законодательных постановлений, составленный при императоре Льве VI Философе около 890 г. Состоял из 60 книг и представлял собой компиляцию из греческих индексов к Своду Юстиниана и некоторых других юридических сочинений.
433 См. комментарий 105.
434 По-глюковски. Имеет место игра слов, поскольку по-немецки «glucklich» означает «счастливый».
435 Испано-американская война закончилась в августе 1898 г. капитуляцией Испании. Бисмарк умер 19/30 июля 1898 г.
436 Испанская эскадра под командованием адмирала П. Сервера-и-Топете была потоплена американскими кораблями по выходе из кубанского порта Сантьяго в начале июля 1898 г. 7/17 июля сдался испанский гарнизон Сантьяго под командованием генерала Тораля.
437 Статья вышла в декабре. См. комментарий 377.
438 Хвостов В. М. Натуральные обязательства по римскому праву. М., 1898.
439 См. комментарий 324.
440 Имеется в виду издание: Digesta Justiniani Augusti. Recognovit assumpto in operis societatem. Vol. 1-2. Berlin, 1868-1870.
441 Имеется в виду издание: Codex Justinianus / Recensuit Paulus Kruger. Vol. 1-2. Berlin, 1873-1877.
442 Имеется в виду издание: Basilicorum libri LX / Ed. K. Heimbach. Vol. 1-6. 1833-1870.
443 Очевидно, имеется в виду издание точной копии рукописи «Институций» — учебника по римскому праву, составленного юристом II в. н. э. Гаем, подготовленное немецким правоведом Г. Студемундом: Gaii institutionum commentarii quattuor / Codicis Veronensis denuo collati apographum von G. Studemund. Leipzig, 1874.
444 Очевидно, речь идёт об издании О. Ленеля (Palingenesia juris civilis. Vol. 1-2. Leipzig, 1888-1889), в котором собраны произведения римских классических юристов, по возможности очищенные от наслоений и искажений позднейших времён.
445 Имеется в виду издание: Savigny F. С. Geschichte des romischen Rechts im Mittelalter. Bd 1-7. 2-te Ausg. Heidelberg, 1834-1851.
446 Имеется в виду издание: Voigt М. Das ius naturale aequum et bonum und ius gentium der Romer. Bd 1-4. Leipzig, 1856-1875.
447 Имеется в виду издание: Gluck Ch. F. Ausfuhrliche Erlauterung der Pandecten nach Hellfeld: Ein Commentar. Th. 4-^49. Erlangen, 1796-1889.
448 Аболиционисты — сторонники отмены рабства негров в США. Речь идет о событиях гражданской войны Севера и Юга из-за разногласий по вопросу о допустимости рабства в Южных Штатах.
449 Вероятно, имеется в виду взятая Россией в аренду у Китая по конвенции 5/17 марта
1898 	г. Квантунская область на Ляодунском полуострове.
450 Молчалин — персонаж комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума», образ подхалима и всем угождающего человека.
451 12 августа 1898 г. министр иностранных дел М. Н. Муравьев обратился к представителям России за границей с циркулярной нотой, в которой от имени императора Николая II высказывалась мысль о созыве международной конференции с целью «положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастья». Конференция была созвана в мае-июле 1899 г. в Гааге и приняла ряд деклараций и конвенций о мирном улаживании международных конфликтов, ограничении вооружений, правилах ведения войны.
452 См. комментарий 305.


Комментарии
663
453 Имеется в виду открытая в 1870 г. гимназия при Историко-филологическом институте в Петербурге.
454 Имеется в виду подписанный 18/30 августа 1898 г. англо-германский договор о разделе колоний Португалии.
455 Осенью 1898 г. германский император Вильгельм II посетил Османскую империю, в т. ч. Палестину. Возможно, имеется в виду его встреча с деятелем сионизма Т. Герцлем.
456 Интерференция — изменение в характере звуковых, тепловых, световых и электрических явлений, объясняемое колебательным движением. Здесь: дипломатическая игра на противоречиях между державами.
457 Австро-венгерская императрица Елизавета была убита итальянским анархистом Луиджи Луккени в Женеве 29 августа /10 сентября 1898 г.
458 Ю.-Ж. Анри покончил с собой в тюрьме 19/31 августа 1898 г. после признания в подделке документов, на основании которых был осужден Дрейфус.
459 Никольский цитирует собственное стихотворение «Успех пришел. Я дна коснулся...» (см.: Сборник стихотворений Б. В. Никольского... С. 166-167). В окончательном варианте цитируемые строки выглядят чуть иначе: «Но все равно, я знал заране, / Что не погибну втайне я, / Хотя в бездонном океане / Моя расщеплется ладья. / Окоченелыми руками / Я рассекал пучину вод / И уж косневшими устами / Взывал: “Вперед! Еще вперед!”»
460 16 августа 1898 г. был открыт памятник Александру II в московском Кремле. Возможно, Никольскому принадлежит анонимная статья: Памятник императору Александру II // Исторический вестник. 1898. Октябрь. С. 310-351.
461 Имеются в виду издания: Павлов А. С. Номоканон при большом требнике. Его история и тексты, греческий и славянский, с объяснениями и критическими примечаниями: Опыт научного разрешения вопросов об этом сборнике, возникавших в прошлом столетии в Святейшем правительствующем синоде. М., 1897; он же. 50-я глава Кормчей книги, как исторический и практический источник русского брачного права. М., 1887.
462 'г
Т. е. с книгами по римскому праву.
463 «Zeitschrift der Savigny — Stiftung fur Rechtsgeschichte» — наиболее авторитетный немецкий журнал по истории права, названный в честь основателя «исторической школы» в германской юриспруденции Ф. К. фон Савиньи и издававшийся в Веймаре с 1880 г.
464 Бленнорея — острое гнойное воспаление слизистой оболочки глаз.
465 Имеется в виду иконографическое описание: Султанов Н. В. Памятник императору Александру II в Кремле Московском // Строитель. 1898. № 15-18. Стб. 567-748.
466 Имеется в виду высадка британского десанта в Таку, последовавшая за государственным переворотом в Китае.
467 Фашода — город в Судане, который летом 1898 г. был занят французскими войсками, что спровоцировало дипломатический конфликт между Францией и Великобританией. Осенью того же года французские войска оставили город.
468 Т. е. Великобритании. Выражение «коварный Альбион» как обозначение этой страны было широко распространено в России со времен Крымской войны.
469 Ассоциация Никольского связана с последней строфой стихотворения А. А. Фета «Курган»: «Оттого-то, странник бесприметный, / На степи я вечно здесь молчу, / Что навек в груди мой клад заветный / Ото всех я затаить хочу».
470 Стихотворение Г Гейне из цикла «Возвращение домой». В переводе А. А. Фета — «Уж вечер надвинуться хочет...». Перевод Никольского см.: Сборник стихотворений Б. В. Никольского. .. С. 269-270.
471 Никольский цитирует первую строку из популярной в Польше песни Ю. Выбицкого «Jeszcze Polska nie zgin^la» («Еще Польша не погибла...»), впоследствии ставшей государственным гимном страны.


664
Комментарии
472 Имеется в виду образ, использованный В. С. Соловьевым при критике идей Н. Я. Данилевского, высказанных в сочинении «Россия и Европа» (см., например: Соловьев В. С. Национальный вопрос в России. Изд. 2-е, доп. СПб., 1888).
473 См. комментарий 377.
474 Имеется в виду одно из изданий сочинения: Владимирский-Буданов М. Ф. Хрестоматия по истории русского права. 4-е изд. Вып. 1-3. СПб.; Киев, 1889-1908.
475 Рахеита — султанат на южном берегу Баб-Эль-Мандебского пролива, принадлежащий Абиссинии. В это время появились слухи, что Менелик продает Рахеит России. На султанат также претендовала Италия.
476 Никольский имеет в виду подготовленное Н. Н. Страховым издание: Лирические стихотворения А. Фета. Ч. 1-2. СПб., 1894.
477 Вечерние огни: Собрание неизданных стихотворений А. Фета. Вып. [ 1 ]—4. М., 1883— 1891.
478 Стихотворения А. А. Фета. Ч. 1-2. М., 1863.
479 Стихотворения А. Фета. [М.], 1847; То же. СПб., 1850; Стихотворения А. А. Фета. СПб.,
1856.
480 3 ноября 1898 г. распоряжением министра внутренних дел «Новому времени» была воспрещена розничная продажа.
481 См.: Приход // Новое время. 1898. 25 окт. № 8140.
482 Неточная цитата из Откровения от Иоанна (3:15). Правильно: «Изблюю тебя из уст Моих, ибо не холоден ты и не горяч, а только тепел».
483 Никольский цитирует характерное выражение персонажа повести Н. С. Лескова «Полу- нощники» Николая Ивановича Степенева.
484 Неточная цитата из драмы А. С. Пушкина «Скупой рыцарь». Правильно: «кряхтит да жмется» (сцена 1).
485 Публичный и Румянцевский музей был основан согласно завещанию графа Н. П. Румянцева в 1831 г. в Петербурге, а в 1861 г. переведен в Москву (ныне — Российская государственная библиотека).
486 Цитата из стихотворения А. А. Фета «А. Л. Бржеской».
487 Имеются в виду стихотворения А. А. Фета из сборника «Вечерние огни», посвященные королеве эллинов Ольге Константиновне: «Ее величеству королеве эллинов» и «Ей же при получении ее портрета. Звезда сияла на востоке...».
488 Неологизм от predigt — наставление, нравоучение (нем.).
489 См. комментарий 251.
490 По-видимому, эта статья не была закончена Никольским.
491 Цирцея — персонаж греческой мифологии, волшебница обитавшая на острове Эя. По преданию, она превратила в свиней спутников греческого героя Одиссея, опоив их колдовским напитком.
492 Бытие 3:5.
493 Простуда.
494 См. комментарий 422.
495 Имеется в виду издание «Стихотворения А. А. Фета» (СПб., 1850), вышедшее под редакцией друга поэта А. А. Григорьева.
496 Коркунов К М Стихи. СПб., 1899.
497 Цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Не верь себе».
498 Цитата из стихотворения Н. А. Добролюбова «Вас страшит мой вид унылый...».
499 По-вцдимому, речь идет о случившихся почти одновременно смертях от инфекционных заболеваний дочерей Василия Ильича и Варвары Ивановны Сафоновых Александры (1885- 1898) и Анастасии (1883-1898).


Комментарии
665
500 Никольский перефразирует летописное выражение великого князя киевского Святослава Игоревича «Иду на вы», посылавшееся им врагам как предупреждение о начале военных действий.
501 Сенатские мостки — пешеходные мостки через Неву от Сенатской площади к Академии Художеств.
502 Имеется в виду сочинение: Gardthausen V. Mastama oder Servius Tullius: Mit einer Einleitung iiber die Ausdehnung des Etruskerreiches. Leipzig, 1882. Речь идёт об этрусской гробнице из
г. 	Вульчи, в которой найдено изображение борьбы, в перечне участников которой написано имя Gneve Tarchu Rumach. Эта сцена, возможно, отражает борьбу одного из римских царей из рода Тарквиниев с выступившим против него этруском Мастарной. Последнего римский император Клавдий (41-54 г. н. э.) в одной из своих речей отождествил, и, возможно, не без оснований, с римским царём Сервием Туллием, который, по преданию, был рождённым от рабыни воспитанником царя Тарквиния Древнего. Сервий Туллий наследовал после него престол и впоследствии был убит своим зятем Тарквинием Гордым. Бесчинства последнего вызвали в Риме восстание, закончившееся свержением царской власти и установлением Республики.
503 Т. е. от Агамемнона к Трое.
504 Лица, изображенные на гробнице в г. Вульчи.
505 Патрокл — в греческом эпосе один из участников Троянской войны, друг Ахилла, павший от руки предводителя троянцев Гектора.
506 Этеокл и Полиник — в греческой мифологии два брата, боровшиеся за власть над городом Фивы и погибшие в единоборстве.
507 Карай — персонаж романа Л. Н. Толстого «Война и мир», старая охотничья собака.
508 Область в Южной Италии.
509 Магсе Carnitines — персонаж картины боя, найденной в вышеупомянутой гробнице.
510 Синойкизм в переводе с греческого обозначает «совместное поселение». Тот факт, что в основании и заселении Рима участвовали представители двух соседних народов — этрусков и сабинян, подтверждается и римской исторической традицией, и данными археологии.
511 Статья не была написана.
512 Из неопубликованного продолжения к стихотворению А. С. Пушкина «Воспоминание» (Когда для смертного умолкнет шумный день...).
513 Имеется в виду Катон Старший, имя которого стало символом консерватизма вследствие его упорной борьбы против влияния в Риме греческой культуры и морального разложения римского общества.
514 Имеется в виду поэма Байрона «Манфред».
515 Статья не была написана (см. запись за 28 мая 1917 г.).
516 Никольский цитирует строку из XXVI эпиграммы Катулла о заложенном имении бедного Фурия (в переводе С. Шервинского: «О, ужаснейший ветер и зловредный!»).
517 Имеется в виду знаменитая ода Горация «Exegi monumentum aere perennius...» и ее 12-я строка «...regnavit populorum, ex humili potens». Перевод Никольского см.: Сборник стихотворений Б. В. Никольского... С. 291-292.
518 Obligatio ex delicto — обязательство по возмещению причиненного вреда и/или уплате штрафа в пользу потерпевшего, возникшее из-за совершения должником правонарушения, связанного с нанесением вреда имуществу или личности кредитора.
519 Провизорно — предварительно (лат.).
520 Pergament М. Nikolsky В. W. System und Text des Zwolftafelgesetzes... // Zeitschrift der Savigny-Stiftung fur Rechtsgeschichte (Romanistische Abteilung). 1898. Bd XIX. S. 374-383.
521 См. комментарий 463.


666
Комментарии
522 Тейбнер — крупное издательство в Лейпциге.
523 Возможно, имеется в виду работа: Schlossmann S. Der Vertrag. Leipzig, 1876.
524 Неточная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Хоть впрочем он поэт изрядный...». В оригинале: «Хоть впрочем он поэт изрядный / Эмилий человек пустой. / — Да ты чем полон, шут нарядный? / А, понимаю: сам собой. / Ты полон дряни, милый мой!»
525 Никольский немного перефразирует слова князя Н. А. Болконского в романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (Т. 1, ч. 1, гл. 24) — «А немцев только ленивый не бил».
526 Цитата из стихотворения А. А. Фета «Тихая, звездная ночь...»: «Друг мой, я звезды люблю / И от печали не прочь...»
527 Negotiorum gestorum (лат.) — ведение дел другого лица без поручения. Один из видов обязательств из «квази-контрактов» в римском праве.
528 Теория фикции — теория, согласно которой некий правовой институт есть порождение правопорядка, некоторая искусственная конструкция, придуманная законодателем. Существует несколько фикционных теорий, авторами которых были Ф. К. фон Савиньи, А. Бринц, Р. фон Йеринг и др.
529 Прекарное лицо — юридическая конструкция, в основу которой положен институт «прекария» (precarium). Прекарий — безымянный договор, по которому одно лицо по просьбе другого безвозмездно уступает последнему в пользование свою вещь, оставляя за собой право потребовать ее обратно в любое время.
530 По-видимому, имеется в виду статья: Модестов В. И. О том, откуда пришли и кто были латиняне // Журнал Министерства народного просвещения. 1898. Ноябрь. С. 1-38; Декабрь. С. 225-270.
531 Имеется в виду сочинение: Helbig W. Die Italiker in Po-ebene. Leipzig, 1879.
532 Имеется в виду А. П. Саломон.
533 Имеется в виду доклад А. П. Саломона по результатам командировки в Сибирь и на Сахалин для знакомства на месте с организацией ссылки и каторги. В конце 1899 г. доклад был выпущен отдельной книгой (см. комментарий 693), а в следующем году в «Историческом вестнике» был помещен подробный ее обзор (см.: Г Л. И. Ссылка в Сибирь // Исторический вестник. 1900. Апрель. С. 276-291).
534 Парентирс — неестественный восторг (греч.).
535 Savigny F. С. von. System des heutigen romischen Rechts. Bd 1-8. Berlin, 1840-1849.
536 Erman H. Conceptio formularum, actio in factum und ipso iure-Consumption // Zeitschrift der Savigny-Stiflung fur Rechtsgeschichte (Romanistische Abteilung). Bd XIX. 1898. S. 261-360. Статья самого Покровского: Pokrowsky I. A. Die Actiones in factum des classischen Rechts // Там же. Bd XVI. 1895. S. 7-104.
537 См. комментарий 377.
538 См. комментарий 520.
539 Mommsen T. Gaiushandschrift in Autun // Zeitschrift der Savigny-Stiftung fur Rechtsgeschichte (Romanistische Abteilung). Bd XIX. 1898. S. 365-366.
540 Lex Aebutia — закон Эбуция, принятый в промежуток между 149 и 126 гг. до н. э. и узаконивший применение формулярной системы судопроизводства вместо легисакционной. Работа Никольского, посвященная исследованию этого римского закона, по-видимому, не была опубликована.
541 «Kritische Vierteljahresschrift fur Gesetzgebung und Rechtswissenschaft» — германский юридический журнал.
542 Экзегеза — толкование неясных мест в древних текстах (греч.).
543 Конвалесценция сделок — «оздоровление» сделки, т. е. придание силы недействительной сделке, происходившее, как правило, вследствие погашающего действия исковой давности.
544 См. комментарий 59.


Комментарии
667
545 Владение pro possessore — владение без законного титула, т. е. без совершения сделки, лежащей в основании приобретения владения.
546 Делегация — способ обновления обязательства путем замены его субъектов: если кредитор заменяется новым лицом, то речь идет об активной делегации, делегации требования; если же меняется личность должник, то говорят о пассивной делегации или экспромиссии.
547 Натуральное обязательство — вид обязательств, которые не признавались цивильным правом и не пользовались исковой защитой.
548 'г*
Т. е. курсы истории римского права и догмы римского права.
549 Не viscera, но foetus — дословно, не утроба, но плод (лат.). — Этой фразой Никольский хочет сказать, что план его диссертации начинает получать зримый вид.
550 См. комментарий 372.
551 Codex Theodosianus (Кодекс Феодосия) (438 г. н. э.) — собрание императорских конституций, принятых при императоре Константине и его преемниках до Феодосия II.
552 См. комментарий 432.
553 См. комментарий 324.
554 Iudex lisem suam facit — один из видов квази-деликтов («судья делает процесс своим»), согласно которому судья несет ответственность за умышленно неправильное или небрежное разрешение судебного дела или за нарушение судейских обязанностей.
555 См. комментарий 292.
556 Никольский цитирует Евангелие от Иоанна (Ин. 2:4).
557 Пропедевтический — подготовительный (греч.), т. е. систематически изложенный в сжатой и элементарной форме.
558 Феб — второе имя бога Аполлона, известного многими подвигами, среди которых победа над чудовищным змеем Пифоном, опустошавшим окрестности Дельф. Тифон — в греческой мифологии стоглавое огнедышащее чудовище, побежденное Зевсом, который навалил на него гору Этна в Сицилии. По-видимому, Никольский ошибся, спутав Тифона с Пифоном.
559 Эристический — полемический (греч.).
560 Русская пословица «Зелен виноград, когда не дают» также использована в басне И. А. Крылова «Лисица и виноград».
561 Имеется в виду: Поэт и читатель в лирике Пушкина // Исторический вестник. 1899. Май. С. 506-585.
562 См.: Петражицкий J1. И. Что такое право? // Вестник права: Журнал Юридического общества при императорском С.-Петербургском университете. 1899. № 1. С. 1-62. «Вестник права» — юридический журнал, выходивший в Петербурге в 1899-1906 гг.
563 См. комментарий 377.
564 Actiones mixtae — смешанные иски, имевшие кумулятивный характер: они позволяли потерпевшему требовать возмещения утраченной вещи и наложения штрафа.
565 См. комментарий 135.
566 Цитата из соч.: К. Прутков. Гисторические материалы Федота Кузьмича Пруткова (деда): «Некоторая очень красивая девушка, в королевском присутствии, у кавалера де Мон- басона хладнокровно спрашивала: “Государь мой, что к чему привешано: хвост к собаке или собака к хвосту?” — то сей проворный в отповедях кавалер, нисколько не смятенным, а напротив того, постоянным голосом ответствовал: “Как, сударыня, приключится; ибо всякую собаку никому за хвост, как и за шею, приподнять невозбранно” — Которая отповедь тому королю отменное удовольствие причинивши, оный кавалер не без награды за нее остался».
567 Лемберг — официальное немецкое название Львова в период его вхождения в состав Австро-Венгерской империи.


668
Комментарии
568 См. запись за 26 января 1898 г.
569 Нефедьев Е. А. Устранение судей в гражданском процессе. 2-е изд. Вып. 1. Казань, 1887.
570 Petrazycki L. Die Fruchtvertheilung beim Wechsel der Nutzungsberechtigten vom Stand- punkt des positiven Rechts und der Gesetzgebung. Berlin, 1892.
571 Имеется в виду книжный магазин юридической литературы И. П. Анисимова (улица Садовая, 18).
572 Petrazycki L. Die Lehre vom Einkommen. Bd 1-2. Berlin, 1893-1895.
573 По фамилии князя Э. Э. Ухтомского, редактора-издателя газеты «Санкт-Петербургские ведомости».
574 Имеется в виду персонаж рассказа И. А. Гончарова «Слуги старого века (Из домашнего архива)».
575 Никольский использует крылатую фразу из трагедии У. Шекспира «Гамлет» «Что он Гекубе, что ему Гекуба?» Гекуба — жена троянского царя Приама, имя нарицательное для несчастной матери и жены, символ женского горя. Иносказательно: о человеке, безразличном к чему-либо или кому-либо.
576 Неточная цитата из древнерусских былин: «Ой, да не на свой кус ты, собака, заришься! Ой, да этим кусом ты подавишься».
577 Имеется в виду книготорговый магазин С. П. Трусова (Литейный проспект, 59).
578 Субсидиарность (от лат. subsidiarius — вспомогательный) — организационный и правовой принцип, согласно которому задачи должны решаться на самом низком, малом или удалённом от центра уровне, на котором их решение возможно и эффективно.
579 Интердикт de precario — интердикт для возврата владения, дававшийся лицу, предоставившему свою вещь в так называемое прекарное пользование (бесплатное пользование до востребования), если лицо, взявшее вещь на таких условиях, не возвращало ее по первому требованию.
580 Actio Pauliana (Паулианов иск) — иск для защиты кредитора от недобросовестного поведения должника.
581 Mutuum — взаимообразная передача товаров и т. п. (обыкновенно от одной фирмы к другой).
582 Нефедьев Е. А. Единство гражданского процесса. Казань, 1892.
583 Nexi — долговые рабы.
584 Кривцов А. С. Абстрактные и материальные обязательства в римском и в современном гражданском праве. Юрьев, 1898.
585 Имеется в виду сочинение: Анненков К Н. Система русского гражданского права. 2-е изд., пересмотр, и доп. Т. 1-6. СПб., 1899.
586 Возможно имеется в виду сочинение: Малышев К И. Курс гражданского судопроизводства. Т. 1-3. СПб., 1874-1879.
587 Никольский имеет в виду сочинение: Гусаков А. Г Деликты и договоры: Историкоюридическое исследование. М., 1896.
588 Боголепов Н. П. Учебник истории римского права: Пособие к лекциям. М., 1895.
589 См. комментарий 163.
590 Хвостов В. М. Опыт характеристики понятий aequitas и aequum jus в римской классической юриспруденции. М., 1895; он же. Натуральные обязательства по римскому праву. М., 1898.
591 Зеелер К.-В. Ф. фон. Учение о праве общей собственности по римскому праву. Харьков,
1895.
592 См. комментарий 323.
593 Юшкевич В. А. Учения пандект: о намыве, юридической природе русла публичных рек, об островах, в публичных реках возникающих, и сочинения римских землемеров. Вып. 1-2. СПб., 1897-1898.


Комментарии
669
594 Чичерин Б. Н. О народном представительстве. 2-е изд. М., 1899.
595 Шершеневич Г Ф. Определение понятия о праве. Казань, 1896.
596 Имеются в виду докторские диссертации М. А. Дьяконова «Очерки из истории сельского населения в Московском государстве» (СПб., 1898) и В. И. Адамовича «Встречный иск. (К учению о зачете)» (СПб., 1899).
597 См. комментарий 294.
598 М. И. Шестакова получала большую пенсию как вдова морского министра И. А. Шестакова.
599 4 февраля 1899 г. в Рафаэлевском зале Академии художеств открылась первая персональная выставка В. М. Васнецова, на которой было представлено 38 его работ.
600 Имеется в виду этюд В. М. Васнецова «Пир каменного века» (1883).
601 Никольский имеет в виду древнеславянскую легенду, согласно которой тот, кто найдет в ночь на Ивана Купалу охраняемый нечистой силой цветок папоротника, обретет вечное счастье.
602 Верея — столб, на котором крепилось полотенце ворот; в широком смысле слова — опорная точка. В литературе слово «верея» иногда использовалось как символ языческого поклонения, например: «Я в лесу выросла, верее молилась и пню поклонилась, — так откуда я умная буду?» (Лесков Н. С. На ножах, глава 20). По-видимому, в этом же смысле использует его и Никольский.
603 Вретище — одежда из грубой ткани; убогое платье, рубище (церк.-славян.).
604 Имеется в виду эпизод романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», когда Раскольников публично кается на Сенной площади в совершенном убийстве.
605 Посессорный (посессионный) иск — иск, при котором истец не ссылается на титул (право владения), а лишь утверждает, что он лишился владения или имеет препятствия во владении незаконными действиями ответчика. Истец в этом случае должен доказать наличие своего владения перед нарушением.
606 Петиторный иск — в Древнем Риме название формы иска, дававшего защиту невладеющему собственнику против владеющего несобственника.
607 Ретенция (от лат. retentio) — удерживание. Рекуперация (от лат. recuperatio) — получение обратно, возвращение, восстановление утраченных позиций. Общий смысл рассуждений Никольского, таким образом, сводится к тому, что Победоносцев только защищает свои взгляды, а Страхов их активно пропагандировал.
608 Имеется в виду картина В. М. Васнецова «Богатыри» (1898).
609 Возможно Никольский имеет в виду строки из стихотворения Т. Г Шевченко «За байраком байрак»: За байраком байрак, А там степ та могила».
610 Имеются в виду картины В. М. Васнецова «Сирин и Алконост. Песнь радости и печали» (1896) и «Гамаюн — птица вещая» (1898).
611 Цитата из стихотворения А. А. Фета «Фантазия»: «На суку извилистом и чудном, / Пестрых сказок пышная жилица, / Вся в огне, в сияньи изумрудном, / Над водой качается жар-птица».
612 Имеется в виду картина В. М. Васнецова «Снегурочка» (1899).
613 Имеется в виду картина В. М. Васнецова «Гусляры» (1899).
614 Имеется в виду картина В. М. Васнецова «Витязь на распутье» (1881).
615 Имеется в виду картина В. М. Васнецова «Битва русских со скифами» (1881).
616 Имеется в виду картина В. М. Васнецова «Затишье» (1881).
617 Имеется в виду портрет сына В. М. Васнецова Володи (1899).
6,8 	Имеется в виду портрет Н. А. Мамонтовой (1883).
619 Имеется в виду этюд В. М. Васнецова «Брынские леса» (1884).
620 Гостиница на Невском проспекте в Петербурге.


670
Комментарии
621 По-видимому, речь идет об издании: Мальмгрен А. Э. К вопросу о названиях населенных и других мест С.-Петербургской губернии: Материалы для словаря. СПб., 1899.
622 20 февраля 1899 г. П. С. Ванновскому было поручено произвести расследование о причинах студенческих беспорядков в Петербургском университете и других высших учебных заведениях страны.
623 Вероятно, имеются в виду сыновья графа С. Д. Шереметева.
624 Имеется в виду Т. И. Филиппов.
625 Озрик — персонаж трагедии У Шекспира «Гамлет», придворный датского короля.
626 «Право» — еженедельная юридическая газета, выходившая в 1899-1917 гг. в Петербурге (Петрограде).
627 См.: Арсеньев К К По поводу Высочайшего повеления 20 февраля // Право: Еженедельная юридическая газета. 1899. 27 февр. № 9. Стб. 421—426.
628 Суворин А. С. Маленькие письма. CCCXLI // Новое время. 1899. 21 февр. № 8257.
629 Покровский К А. Ответ г. Б. В. Никольскому: По поводу рецензии г. Никольского на мое сочинение «Право и факт в римском праве» (Журнал Министерства народного просвещения. Декабрь 1898 года) //Журнал Министерства народного просвещения. 1899. Март. С. 190-201.
630 А. X. Гольмстен жил на 2-й линии Васильевского острова.
631 Имеется в виду будущее издание: Словарь юридических и государственных наук / Под ред. А. Ф. Волкова и Ю. Д. Филиппова. Т. 1-2. СПб., [1901-1902]. С 1900 г. в его подготовке пытался участвовать и Никольский (см. дневник за 1900-1901 гг.).
632 См. комментарий 628.
633 С 1891 по 1901 г. разрабатывался новый Устав о воинской повинности Великого княжества Финляндского (утвержден 29 июня 1901 г.), согласно которому на Финляндию был распространен общеимперский Устав о воинской повинности 1874 г.
634 Никольский цитирует слова Фамусова о старичках-фрондерах в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (действие 2, явление 5).
635 В романе Л. Н. Толстого «Воскресение», вышедшем в 1899 г., цензурой не было пропущено несколько глав. Полностью роман был опубликован в 1900 г.
636 Справка к финляндским петициям // Новое время. 1899. 14 марта. № 8277.
637 Имеется в виду А. П. Никольский.
638 Имеется в виду сочинение: Ордин К. Ф. Покорение Финляндии: Опыт описания по неизданным источникам. Т. 1-2. СПб., 1889.
639 Имеется в виду Е. В. Саломон.
639а Теткой Г. В. Чичерина была Александра Николаевна Нарышкина, вторая жена обер- камергера Э. Д. Нарышкина. Оба, муж и жена, пользовались большим авторитетом при дворе и в высшем свете.
640 Мандатарий (мандатар) — лицо, принимающее на себя поручение другого лица (манданта) выполнить те или иные действия, имеющие юридическое значение.
641 19 марта 1899 г. распоряжением министра народного просвещения все студенты Петербургского университета были уволены и должны были вновь подавать прошения о зачислении в университет.
642 См. комментарий 581.
643 Киреев А. А. О дуэли: (Письмо в редакцию) // Новое время. 1899. 1 апр. № 8295.
644 Имеется в виду предпринятое С. И. Мамонтовым в Москве издание газеты «Россия». «Вчера слышал, что Мамонтов и Морозов затевают газету с капиталом 250 тысяч на первый год, — записал А. С. Суворин в дневнике 26 марта 1899 г. — Сотрудникам жалованье платят вперед за 9 месяцев. Хотят создаться на неудовольствии против “Нового времени” и спешат» (Дневник Алексея Сергеевича Суворина. Изд. 2-е, испр. и доп. London; М., 2000. С. 324).
645 См., например: Правительственное сообщение // Новое время. 1899. 2 апр. Особое прибавление к № 8296.
646 См. комментарий 220.


Комментарии
671
647 Пергамент М. Я. Договорная неустойка и интерес в римском и современном гражданском праве. Одесса, 1899.
648 Первые слова басни И. А. Крылова «Гуси».
649 Цитата из стихотворения Я. П. Полонского «Кузнечик-музыкант».
650 Никольский намекает на сюжет древнегреческого мифа о прекрасном юноше Нарциссе, влюбившемся в собственное отражение в воде.
651 Имеется в виду сюжет из жизни ветхозаветного пророка Даниила, брошенного по приказу персидского царя в ров ко львам, но оставшегося невредимым.
652 «Московский листок» — газета, выходившая в 1881-1918 гг. (редактор-издатель
Н. 	И. Пастухов).
653 См. комментарий 644.
654 С 1 по 20 августа 1899 г. в Киеве проходил XI археологический съезд.
655 Никольский В. В. Идеалы Пушкина. 3-е изд. СПб., 1899.
656 Сборник стихотворений Б. В. Никольского. СПб., 1899.
657 См. комментарий 20.
658 На улице Слоновой, 64 Никольские жили в 1895-1898 гг.
659 См. комментарий 305.
660 Имеется в виду принцип талиона (лат. lex talionis) — принцип назначения наказания, согласно которому его мера должна воспроизводить вред, причиненный преступлением.
661 (Раба) Стиха дать обещаешь? Если Стиха не дал, С дать обещаешь? (формула пред- судебного договора-стипуляции; лат.).
662 Рамоллисмент (фр.) — состояние старческой расслабленности, слабоумия.
663 Никольский Б. В. Послесловие. В вечности темной бездне... // Сборник стихотворений Б. В. Никольского... С. 295-296.
664 Второй сын Никольского.
665 Имеется в виду издание: Избранные сочинения Александра Сергеевича Пушкина для юношества / Под ред. П. О. Морозова. Т. 1-2. СПб.: М-во финансов, 1899.
666 См. комментарий 305.
667 Осенью 1899 г. началась англо-бурская война, в ходе которой южно-африканские республики Трансвааль и Оранжевая боролись за свою независимость против Британской империи. Никольский внимательно следил за ее ходом, симпатизируя бурам. Ледисмит — город в британской колонии Наталь, в котором были блокированы британские войска под командованием генерала Уайта.
668 См. комментарии 561 и 655. — 500 экземпляров отдельного оттиска статьи были напечатаны Никольским в типографии А. С. Суворина (см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1477).
669 Добронравов Н П. А. М. Иванцов-Платонов и А. П. Лебедев // Московские ведомости.
1899. 	№ 279-281 и отд. изд.: М., 1899; Лебедев А. П. Профессор А. М. Иванцов, я и священник Н. Добронравов, защитник первого: Ответ проф. А. П. Лебедева защитнику Иванцова: (По поводу статьи свящ. Добронравова). М., 1899.
670 Цитата из стихотворения А. С. Хомякова «Остров», посвященного Англии. См. также комментарий 179.
671 Капская колония — британское владение в Южной Африке, граничившее с юга с республиками Трансвааль и Оранжевой. На ее территории также происходили военные действия.
672 Города в британских колониях в Южной Африке, осажденные бурами в начале войны.
673 Коленсо — поселок в британской колонии Наталь на р. Тугела, захваченный бурской армией под командованием П. Жубера.
674 Африкандеры — уроженцы Южной Африки, потомки голландцев, жившие в т. ч. и в британских колониях.


672
Комментарии
675 Английская армия под командование генерала Р. Буллера.
676 Дурбан и Капштадт (современный Кейптаун) — порты в Южной Африке.
677 Речь идет о Философском обществе при императорском С.-Петербургском университете, учрежденном в 1897 г. А. И. Введенский был его первым председателем, И. И. Лапшин — первым библиотекарем.
678 См. запись за 23 октября 1899 г.
679 По-видимому, речь идет о частной гимназии Я. Г. Гуревича (улица Лиговская, 1).
680 Имеется в виду Жильят — персонаж романа В. Гюго «Труженики моря» (1866), подвергшийся нападению спрута.
681 Лукьянов С. М. О последних днях жизни и о смерти А. С. Пушкина, с медицинской точки зрения // Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. 1899. Т. 4, кн. 3. С. 954-1014 и отдельный оттиск.
682 Петражицкий Л. И. Начало проекта книги пятой гражданского уложения // Право: Еженедельная юридическая газета. 1899. 14 нояб. № 46. Стб. 2179-2190. — Окончание этой статьи вышло в следующем номере газеты.
683 «Русский труд» — еженедельная газета, выпускавшаяся С. Ф. Шараповым в Петербурге в 1897-1899 гг. Неоднократно подвергалась взысканиям за резкие нападки на финансовое и другие ведомства.
684 По-видимому имеется в виду один из трудов Н. С. Суворова: Курс церковного права. Т. 1-2. Ярославль, 1889-1890; Учебник церковного права. Ярославль, 1898.
685 Победоносцев К П. Курс гражданского права. Ч. 2: Права семейственные, наследственные и завещательные. СПб., 1871; 2-е изд. СПб., 1875.
686 Мейер Д. И. Русское гражданское право. 7-е изд. СПб., 1897. С. 579-636.
687 Шершеневич Г Ф. Учебник русского гражданского права. 2-е изд. Казань, 1896. С. 547-625.
688 См. комментарий 545.
689 См. комментарий 383.
690 Речь идет об одном из изданий, указанных в комментарии 15 к т. 2 настоящего издания.
691 Петражицкий Л. И. Начало проекта книги пятой гражданского уложения // Право: Еженедельная юридическая газета. 1899. 21 нояб. № 47. Стб. 2229-2241. — Начало этой статьи вышло в предыдущем номере газеты.
692 «Друг трезвости» — религиозно-нравственный журнал, издававшийся в 1900-1901 гг. в Петербурге и выходивший раз в две недели.
693 Имеется в виду издание: Саломон А. П. Ссылка в Сибирь: Очерк ее истории и современного положения: Для высочайше учрежденной Комиссии о мероприятиях по отмене ссылки. СПб., 1900.
694 Mores — обычаи, обычное право. Обычай является древнейшим источником права и его значение менялось на всем протяжении истории римского права. В эпоху империи обычай стал выполнять функцию отмены и преодоления устаревших норм цивильного права, и, таким образом, имел значение для обновления права. В период домината было запрещено действие обычаев, которые отменяют законы.
695 См. комментарий 387. — Под словом «другие» (etc) подразумеваются законодательные акты времени императора Августа и постановление Сената 206 г. н. э.
696 Oratio — речь (лат.). Здесь имеется в виду речь императора Септимия Севера (206 г.) о смягчении правил о запрещении дарений между мужем и женой.
697 См. комментарий 431. — Возможно имеется в виду новелла 118 о необходимом наследовании.
698 Имеется в виду Исаакиевский наплавной мост на месте нынешнего Дворцового моста (наводился в 1856-1912 гг.).


Комментарии
673
699 Т. е. жидкий, с малым количеством заварки.
700 Соловьев В. С. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина // Вестник Европы. 1899. Кн. 12. С. 660-711.
701 Имеется в виду трактат Сенеки «О блаженной жизни».
702 См. комментарий 680.
703 См. комментарий 467.
704 См. комментарий 408. Имеется в виду первая часть издания.
705 Воспоминания П. А. Кускова сохранились в фонде Никольского в ГАРФ. Публикацию см.: Воспоминания П. А. Кускова о великом князе Константине Николаевиче // Исторический архив. 2008. № 4. С. 157-196; № 5. С. 188-206.
706 Фартинг — английская мелкая монета достоинством в !Л пенни.
707 Имеется в виду уксусное заведение «Г. Ф. Штурм» в Петербурге.
707а Имеется в виду магазин колбасных изделий (Невский проспект, 45; владелица Д.-В. Зернсен).
708 Возможно, имеется в виду сливочная торговля Александра Анатольевича Соловьева в Петербурге. Huiled’olive Vierge — марка французского оливкового масла.
709 «Amora Maille» — французский производитель приправ и соусов.
710 Имеется в виду Ученый комитет Министерства народного просвещения — совещательный орган при министре.
711 Имеется в виду Хозяйственный департамент Министерства иностранных дел, где служил Никольский.
712 Никольский сравнивает современников с представителями двух древнеримских родов, давших ряд выдающихся государственных деятелей эпохи республики.
713 Цитата из поэмы А. К. Толстого «Садко»: «Брюзгливо взглянув, я его отогнал, / Ногой оттолкнул его гордо, / Вот этого пса я б теперь целовал /Ив темя, и в очи, и в морду!»
714 Страховой комитет — структурное подразделение Хозяйственного департамента МВД, где в 1893-1896 гг. служил Никольский. Создан 6 июня 1894 г.
715 Никольский цитирует одно из своих ранних стихотворений (в опубликованном виде не обнаружено).
716 См. комментарий 686.
717 Цитата из 9-й главы романа Н. В. Гоголя «Мертвые души» («Ведь это история, понимаете ли: история, сконапель истоар, — говорила гостья с выражением почти отчаяния и совершенно умоляющим голосом»).
718 Деньги потеряны — ничто не потеряно; честь потеряна — многое потеряно; мужество потеряно — все потеряно, уж лучше тогда не родиться (нем.). Никольский перефразирует немецкую поговорку, в которой вторая и третья строка сформулированы наоборот: «...Mut verloren, viel verloren, Ehre verloren, alles verloren».
719 Симония — купля и продажа должностей; коррупция.
720 От гостинодворцы — купцы, торгующие в Гостином дворе; здесь употреблено в уничижительном смысле торгашества, продажности.
721 20-го числа каждого месяца все государственные служащие (в т. ч. и преподаватели учебных заведений) получали жалование; здесь: люди, готовые на все ради материальных выгод.
722 Никольский имеет в виду сюжет поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» (песнь третья), когда девушка одевает тайком шапку Черномора «на брови, прямо, набекрень и задом наперед», после чего становится невидимой.
723 Имеется в виду Л. И. Шестакова.
724 См. комментарий 662.
725 Шанкр — болезненная язва, развивающаяся в месте проникновения инфекции в организм человека (на губе, глазном веке, половом члене и т. д.). Появление шанкра является основным симптомом сонной болезни и сифилиса.
43 	Зак. 3719


674
Комментарии
726 Гораций. Оды. Книга 1, стих 31: «Что просит в новом храме поэт себе у Аполлона...».
727 См. запись за 23 декабря 1899 г.
728 Пульверизировать (лат.) — распылить, раздробить.
729 Имеется в виду критическая заметка П. П. Перцова [Литературные окаменелости // Мир искусства. 1899. № 23/24. С. 91-94 (паг. 2-я)], посвященная критическому разбору издания «Сборник журнала “Русское богатство”» (Ч. 2. СПб., 1900), в частности, статьи П. Ф. Гри- невича «Пушкин в сознании русской литературы». Упоминаемая Никольским острота использована на с. 93.
730 Вероятно, имеется в виду открытка от 31 декабря 1899 г. из Казани, в которой П. П. Перцов благодарил Никольского за книги.
731 См. комментарий 686.
732 См. комментарий 171.
733 См. комментарий 318.
734 См. комментарий 687.
735 Анненков К Н. Система русского гражданского права. Т. 2. СПб., 1895.
736 См. комментарий 299.
737 В. Д. Кузьмин-Караваев был выпускником и профессором Александровской военноюридической академии и одновременно гласным Бежецкого уездного и Тверского губернского земских собраний. Возможно, Никольский намекает здесь также на либеральную репутацию тверского земства в целом.
738 Имеется в виду «Энциклопедический словарь», выпускавшийся издательским обществом Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона в Петербурге в 1890-1907 гг. (41т. и 2 дополнительных). Одним из редакторов словаря был К. К. Арсеньев, общее направление статей определялось либеральной профессурой.
739 Никольский Б. В. Последняя дуэль Пушкина: Биографический очерк. СПб., 1901.
740 Credite posteri (лат.) — верь мне, племя грядущее — слова из оды Горация «В горах пустынных» (Книга 2, стих 19, строка 2; перевод Г. Ф. Церетели).
741 Никольский перефразирует слова из русского романса «Ты восчувствуй, милая».
742 См. комментарий 593.
743 Возможно, имеется в виду сочинение: Гурлянд И. Я Идея патроната как идея внутреннего управления. Ярославль, 1898.
744 Гурлянд И. Я. Римский юрист Гай и его сочинения. Ярославль, 1894.
745 Имеется в виду рецензия на книгу: Кривцов А. С. Абстрактные и материальные обязательства в римском и современном праве. Юрьев, 1898 (Московские ведомости.
1899. 	№ 50).
746 См. запись за 3 июля 1898 г.
747 Имеется в виду Н. М. Соколов.
748 Mommsen Th. Romisches Strafrecht. Leipzig, 1899.
749 См. комментарий 656.
750 Шестаков Д. Я. Стихотворения. СПб., 1900.
751 Имеется в виду знаменитое стихотворение Катулла — эпитафия на смерть воробья (Катулл. Оды. Стих 3; пер. А. И. Пиотровского).
752 День св. Касьяна праздновался 29 февраля, раз в четыре года (т. е. шестой Касьян — на 24 год). 29 февраля 1900 г. исполнялось 24 года со дня, когда издателем газеты «Новое время» стал А. С. Суворин.
753 «Торгово-промышленная газета» — ежедневная газета, издававшаяся в 1893-1916 гг. в Петербурге (Петрограде).
754 Нахман С. В. Обычное гражданское право в России: Юридические очерки. Т. 1. СПб., 1877.


Комментарии
675
755 Имеется в виду памятник Екатерине II на Александринской площади.
756 См. комментарий 692.
757 Речь идет о событиях англо-бурской войны. В январе 1900 г. английские войска под командованием генерала Ч. Уоррена пытались деблокировать осажденный бурами Ледисмит. В корреспонденции «Нового времени» (1900. 15 янв. № 8579) сообщалось, что Уоррен потерпел чувствительное поражение. Это вызвало падение курса английских фондов на бирже.
758 15 января 1900 г. К. В. Рудановский был назначен помощником главного начальника военно-учебных заведений.
759 Миролюбов (Ювачев) И. П. Восемь лет на Сахалине // Исторический вестник. 1900. Январь-июль. Позднее вышло отдельное издание: СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1901.
760 Никольский имеет в виду лекции в университете, посвященные залогу — передаче имущества должника-залогодателя кредитору-залогодержателю, с тем, чтобы он удерживал его у себя в обеспечение обязательства и вернул тогда, когда получит полное удовлетворение.
761 Выкуп родовых имуществ по российскому законодательству допускался относительно родовых имений, проданных по частным соглашениям представителям других родов.
762 См.: Торгово-промышленная газета: Литературное приложение. 1900. № 4. — Д. П. Шестаков писал, что Никольский «настолько же поэт в лучших своих прозаических статьях (хотя бы в том же этюде о Фете), насколько прозаик в стихах» (с. 4).
763 Горский-Платонов П. И. Голос старого профессора по делу профессора А. П. Лебедева с покойным профессором о. протоиереем А. М. Иванцовым-Платоновым. М., 1900. — См. также комментарий 669.
764 Экспроприация — принудительное отчуждение частного имущества или установленного в них сервитута в интересах общества и государственной пользы.
765 Имеется в виду издание: Corpus Iuris Civilis / Ubers. von С. E. Otto, B. Schilling, C. F. F. Sintenis. Bd 7. Leipzig, 1833.
766 Titi Livi ab Urbe condita libri / Rec. W. Weissenbom. Bd 1-2. Lipsiae, 1871-1878.
767 Никольский имеет в виду 10-й том «Свода законов Российской империи» (Свод законов гражданских и межевых). Подробнее замысел автора на эту тему см. в записи от
25 	декабря.
768 Письма Г. В. Чичерина Никольскому см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 861.
769 Во многих стихотворениях Катулла говорится о гомосексуализме, в т. ч. пассивном.
770 См. комментарий 244.
771 Оршанский И. Г Исследования по русскому праву, семейному и наследственному. СПб., 1877.
772 См. комментарий 105.
773 Литигиозные дети — дети, о судьбе которых ведутся судебные споры между родителями.
774 См. комментарий 391 и запись за 18 июня 1898 г.
775 Имеется в виду приют в память императора Александра III, располагавшийся около
д. 	Елизаветино Гатчинского уезда.
776 См. комментарии 98 и 104.
777 Имеется в виду популярный в России гимн Д. С. Бортянского «Коль славен наш Господь в Сионе», исполнявшийся во время различных церемоний как духовное песнопение.
778 Сатирическая песня неизвестного автора «Нагаечка (Задумал наш царь мир удивить...)», сочиненная после событий 8 февраля 1899 г. Исполнялась на напев популярной городской песни «Ехал на ярмарку ухарь-купец».
779 Gaudeamus — популярная студенческая песня-гимн, созданная в средние века в Западной Европе.
780 Конвенция (лат.) — международный договор, соглашение по какому-либо специальному вопросу, в данном случае о лицах, подвергшихся изгнанию.


676
Комментарии
781 Горгонзола (итал.) — название итальянского сыра типа рокфор.
782 Намек на М. Е. Салтыкова-Щедрина, известного сатирическими произведениями
о 	представителях администрации.
783 Лебедев А. П. Церковная историография в главных ее представителях с IV века по XX. М., 1898.
784 Антоний (Храповицкий А. П.). Полное собрание сочинений. Т. 2. Казань, 1900.
785 Возможно — от глагола смарывать, смарать — счищать, стирать написанное (Даль).
786 Portio legitima (в источниках чаще используются pars legitima или portio debita) — обязательная доля — доля, выделявшаяся каждому из необходимых наследников (потомки, находившиеся под властью наследодателя на момент смерти) по завещанию; если обязательная доля не была выделена, то завещание могло быть аннулировано. Размер доли в III в. н. э. был зафиксирован и составлял не менее 'А того, что причиталось бы необходимому наследнику по закону. Юстиниан повысил размер доли до 1А или до Уз в зависимости от размера всей наследственной массы. Если оставленное наследнику имущество было меньше его обязательной доли, он могло требовать дополнения доли, но не уничтожения завещания.
787 Эклога — византийский законодательный свод, изданный императором Львом III Исавром в 740 г. и представлявший собой, в основном, краткую компиляцию Кодекса Юстиниана, но частично включавший и правовые акты последующих императоров и некоторые новые законоположения.
788 Никольский соединяет латинский термин dos (приданое) и греческий с аналогичным значением.
789 Гербовый устав — установленный государством свод правил, регулирующий сбор пошлин (гербовый сбор) за оформление гражданско-правовых документов.
790 Петоман — человек, страдающий метеоризмом (скоплением газов в кишечнике).
791 В феврале 1900 г. бурский генерал П. Кронье сдался англичанам под Паадербергом.
792 Памяти Пушкина: Научно-литературный сборник, составленный профессорами и преподавателями императорского Университета святого Владимира, Киев, 1899.
793 «Об них не знаешь, что сказать» — слова Репетилова в пьесе А. С. Грибоедова «Горе от ума» (действие 4, явление 4).
794 Шартрез (фр.) — крепкий ароматизированный ликер, приготовляемый в монастыре ордена картезианцев (Франция).
795 Капустин М. Н. Институции римского права. М., 1880.
796 Кн[язь] Ник[олай] Об[оленский]. Ссылка в Сибирь // Новое время. 1900. 22 февр. №8616. С. 2.
797 Сулема — двухлористая ртуть, обладающая сильным антисептическим свойством.
798 Имеется в виду петербургское издательство «Товарищество Общественная польза» (1860-1911), занимавшееся выпуском общедоступных книг.
799 Имеется в виду К. К. Мейендорф. Публикация писем не выявлена.
800 См. запись за 4 января 1900 г. и комментарий 729.
801 Никольский имеет в виду цикл публицистических заметок А. С. Суворина, публиковавшихся в «Новом времени» под общим заголовком «Маленькие хроники».
802 Вероятно, повесть П. А. Кускова не была опубликована.
803 См. комментарий 244.
804 Вероятно, имеется в виду: Гредескул Н. А. К учению об осуществлении права. Интеллектуальный процесс, требующийся для осуществления права: Социально-юридическое исследование. Харьков. 1900.
805 Dig. 24,1 — Дигесты Юстиниана. Книга 1. Титул 1 «О дарении между мужем и женой».
806 Петражицкий Л. И. Иски о незаконном обогащении в 1ч. Хт.: К характеристике современной юриспруденции // Вестник права. 1900. Кн. 1. С. 1-32; Кн. 2. С. 1-31.


Комментарии
677
807 Имеется в виду В. Э. Гревс.
808 В указанном параграфе приводится мнение римского юриста Павла о том, что жене, чьи вещи оказываются связанными со зданием мужа, может быть предоставлена простая виндикация о возврате подобных вещей, а не двойное возмещение.
809 См. комментарий 256.
810 См. комментарий 126.
811 Соматоз (правильнее соматоза) — питательный препарат из мясного порошка, обработанный щелочами, употреблявшийся для восстановления сил выздоравливающих.
812 Грязелечебный курорт в юго-западной части Крыма.
813 15 марта отмечался день памяти отца Никольского. См. запись за это число.
8,4 	De arboribus succisis (лат.) — преторский интердикт «о вырубленных деревьях», который предоставлял право обрезать ветви соседнего дерева, нависающего над участком или склоняющиеся над сооружением и оплетающие его.
815 Гримм Д. Д Основы учения о юридической сделке в современной немецкой доктрине пандектного права. Пролегомены к общей теории гражданского права. Т. 1. СПб., 1900.
816 А. Ф. Мейендорф отбывал обязательную воинскую повинность в Тверском драгунском полку. В 1897-1899 гг. он служил непременным членом Курляндского по крестьянским делам присутствия.
817 См. комментарий 256.
818 Имеется в виду Знаменская площадь (ныне площадь Восстания).
819 Inaedificatio (лат.) — возведение на своем участке строения из чужих строительных материалов — один из первоначальных способов приобретения права собственности, а именно приращения.
820 Строка из стихотворения Н. М. Минского «Пред зарею».
821 См. запись от 25 ноября 1899 г.
822 Никольский перефразирует строку стихотворения Е. А. Баратынского «На посев леса» («Но нет уже в душе моей надежды»).
823 Притворная сделка — это сделка, которая совершается с целью прикрыть другую сделку и является абсолютно ничтожной в отличие от прикрываемой сделки.
823а Ошибка в имени; правильно: Сергее.
824 Имеется в виду Консультация при Министерстве юстиции — совещательный орган при руководителе ведомства.
825 Речь идет о выходившем в издательстве А. Ф. Маркса издании: Полевой П. Н. История русской словесности с древнейших времен до наших дней. Т. 1-3. СПб., 1900.
826 Имеется в виду издание: Подделка «Русалки» Пушкина: Сборник статей и заметок П. И. Бартенева, В. П. Буренина, С. Долгорукова... и др. / Сост. А. С. Суворин. СПб., 1900.
827 Чичерин Б. Н. Философия права. М., 1900.
828 Имеется в виду издание: Сборник народных юридических обычаев / Изд. под ред. С. В. Пахмана. Т. 2. СПб., 1900 (Записки императорского Русского географического общества по отделению этнографии. Т. 18). Рецензию см.: Никольский Б. В. К весне обычного права // Новое время. 1900. 4 апр. № 8658. С. 4.
829 Никольский цитирует свое стихотворение «Решающих сомнения мгновений...» (Сборник стихотворений Б. В. Никольского... С. 150).
830 Л. Н. Майков был вице-президентом Императорской Академии наук.
831 Т. е. приверженец бывшего сербского короля Милана I.
832 Уже состоя на службе в МИД, И. А. Зиновьев в 1855 г. получил в Петербургском университете степень магистра восточных языков.
833 Мандельштам А. Н. Гаагские конфереции о кодификации международного частного права. Т. 1-2. СПб., 1900.
834 Labor omnia vincit (лат.) — труд все превозмогает. Неточная цитата из Вергилия (Georg., 1, 145).


678
Комментарии
835 Шуточное прозвище Ф. Ф. Мартенса, полученное им после Брюссельской конференции 1899-1900 гг. по урегулированию спора между бельгийским и английским правительствами по делам Африки. Мартенс был единоличным автором постановлений «Генерального акта» этой конференции.
836 Золоторотец (устар.) — босяк, оборванец.
837 См. комментарий 656.
838 Вероятно, речь идет о маршруте конного трамвая, крайняя остановка которого была на Михайловской площади.
839 Гиляров-Платонов К П. Сборник сочинений. Т. 2. М., 1899.
840 Фребелевские курсы содействия первоначальному воспитанию — высшие женские курсы по подготовке воспитательниц детей дошкольного возраста по системе немецкого педагога Ф. Фребеля. В Петербурге основаны в 1872 г. (улица Казанская, 3).
841 Намек на слова Иисуса Христа: «Не успеет петух трижды прокричать, как ты меня трижды предашь» (Матф. 26:34).
842 Имеется в виду Больница св. Ольги для неизлечимо больных (основана в 1849 г.), располагавшаяся на Лафонской площади (ныне Площадь Пролетарской Диктатуры).
843 «Revue des Deux Mondes» — французский журнал по проблемам религии.
844 Фет А. А. Мои воспоминания. 1848-1889. Ч. 1-2. М., 1890.
845 В 1896 г. была обнаружена новая рукопись Катулла — кодекс R (Римская рукопись, Vatic. Ottobon. 1829); см. об этом: Hale W. G. The manuscripts of Catullus // Classical Philology. 1908. Vol. III. P. 233 и след. Хейл предположил, что новый кодекс имеет родство с кодексами G (Сангерманская рукопись, Paris. 14137) и О (Оксфордская рукопись, Bodleianus 30). Германский филолог А. Моргенталер, напротив, считал, что римская рукопись имеет свой собственный прототип «у», а вот последний вместе с кодексом G может восходить к одной рукописи. Буквой V обозначается веронская рукопись XIV в. — архетип известных рукописей Катулла.
846 6 мая 1900 г. исполнилось сто лет со дня кончины А. В. Суворова.
847 Имеется в виду первый сборник стихотворений А. А. Фета «Лирический пантеон» (М., 1840).
848 Фет А. А. Стихотворения. СПб., 1856.
849 В это время С. Н. Шубинский пытался помочь зятю устроиться на службу в Императорскую Публичную библиотеку, что в начале года входило и в планы самого Никольского (см., например, запись от 21 января 1900 г.). 5 мая 1900 г. Шубинский писал Борису Владимировичу: «Сообщаю вам разговор, который я имел вчера с Шильдером [...]. Он сказал мне, что как только будет открыт новый зал (осенью), он выйдет с ходатайством об усилении личного состава библиотеки тремя помощниками библиотекаря. Если это ходатайство будет удовлетворено (в чем он уверен), то одна из этих должностей предоставится вам» (ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1195, л. 27).
850 Речь идет о будущей книге: Малеин А. И. Николай Феодорович Кошанский. СПб., 1901.
851 Намек на Джеймса Босвелля (Босуэлла), друга английского литератора С. Джонсона. После смерти Джонсона Босвелль написал его подробную биографию.
852 Т. е. по шкале Реомюра.
853 Писемский А. Ф. В водовороте: Роман. Ч. 1-3. М., 1872.
854 Гревс И. М. Очерки из истории римского землевладения (преимущественно во времена империи). Т. 1. СПб., 1899. — В 1900 г. эта работа была представлена и защищена в качестве магистерской диссертации.
855 См.: Вальденберг В. Е. Закон и право в философии Гоббеса. СПб., 1900.
856 Имеется в виду психиатрическая больница Святого Николая Чудотворца, располагавшаяся у слияния рек Мойки и Пряжки в Петербурге, более известная как «Пряжка».
857 Банк «Лионский кредит».


Комментарии
679
858 Город-курорт в Германии, где в это время находились жена и сын Никольского.
859 Гренделен — лекарственное средство для нормализации пищеварения.
860 Никольский Б. В. Из университетской практики // Новое время. 1900. 24 мая. № 8706. С. 2-3.
861 Dernburg Н. Pandekten. 5 verb. Bd 1-3. Berlin, 1896-1897. В 1900 г. вышли первые два тома 6-го издания.
862 В 1942 г. исполнялось 50 лет с момента кончины А. А. Фета.
863 Catull. Сагш., 64. В основу поэмы положен греческий миф о женитьбе греческого героя Пелея, известного убийствами близких родственников — сводного брата Фока и тестя царя Эвритиона. Во время своих странствий Пелей проявил целомудрие, и в награду Зевс дал ему в жены морскую богиню-нереиду Фетиду. От этого брака родился Ахилл.
864 Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. 1-2. СПб., 1900-1901. —В качестве магистерской диссертации защищался 1-й том.
865 Т. Моммзен (R6misches Staatsrecht. Bd 2, teil 2. Berlin, 1887) отверг господствовавший до того взгляд на политический режим императора Августа как на монархию и утверждал, что основой верховного положения Августа было сочетание предоставленных Сенатом особых пожизненных полномочий — проконсульской власти (высшая военно-административная власть) — и трибунской власти (гражданская власть). Следовательно, режиму (он обозначался словом «принципат») было присуще конституционное начало, и он представлял собой двоевластие (диархию) высшего правительственного органа (Сената) и наделенного чрезвычайными полномочиями принцепса.
866 В 1900 г. пожар уничтожил типографию, склады и архив фирмы «Товарищество М. О. Вольф».
867 Bouche-Leclerq A. Manuel des institutions romaines. Paris, 1886.
868 Малеин А. И Марциал: Исследования в области рукописного предания поэта и его интерпретации. СПб., 1900.
869 Олсуфьев А. В. Марциал: Биографический очерк. СПб., 1891.
870 Voigt М. Romische Rechtsgeschichte. Bd 1-3. Stuttgart; Berlin, 1892-1902 (к 1900 г. вышло два тома).
871 В мае 1900 г. отмечались 100-летие со дня смерти А. В. Суворова и 150-летие со дня учреждения Ф. Г Волковым в Ярославле первого публичного театра в России.
872 Ф. А. Петровский, в отличие от Никольского, при переводе 88-й эпиграммы сгладил откровенность Марциала: «Братья они близнецы, но каждый разное лижет / Что ж? Непохожи они или похожи, скажи!»
873 Ionici a maiore — восходящий ионик или старший ионик — стихотворная стопа, состоящая из спондея (два длинных слога) и пиррихия (два кратких слога).
874 Имеются в виду события Боксерского восстания в Китае. Утром 4 июня десантом с российских, английских, французских и немецких кораблей были взяты штурмом занятые восставшими форты Таку. Потери российских войск составили 4 офицера (в т. ч. 1 убит и 1 смертельно ранен) и 83 нижних чина (16 убитых).
875 8 июня 1900 г. скоропостижно скончался министр иностранных дел граф М. Н. Муравьев, бывший преемником князя А. Б. Лобанова-Ростовского, заслуги которого как государственного деятеля Никольский, напротив, оценивал очень высоко (см., например, записи за 15 июля и 16 августа 1897 г.).
876 «Нива» — еженедельный литературный иллюстрированный журнал, выпускавшийся издательством А. Ф. Маркса в 1870-1918 гг. Редакция журнала находилась на Малой Морской улице, дом 22.
877 Афазия (греч.) — медицинский термин, означающий полную или частичную утрату способности устного речевого общения вследствии поражения головного мозга.


680
Комментарии
878 Капитан Тушин — один героев романа Л. Н. Толстого «Война и мир». Никольский использует его образ как символ стойкости и простодушия воспеваемых им мыслителей.
879 7 июня 1900 г. вышел закон о постепенном введении русского языка в делопроизводство Сената и главных управлений Финляндии.
880 Рецензию см.: Исторический вестник. 1900. Июль. С. 274-277.
881 Законодательный бюллетень / Под ред. А. Ф. Волкова, Ю. Д. Филиппова. СПб., 1899.
882 В 1898 г. Россия принудила Китай отдать ей в аренду на 25 лет Квантунский полуостров, где находился Порт-Артур.
883 Правильно Киао-чау или Цзяо-чжоу — город в Китае. Цзяо-чжоуская область была в 1897 г. передана Германии в компенсацию за убийство двух немецких миссионеров.
884 См. комментарий 763.
885 Ding an sich (нем.) — вещь в себе. Одно из основополагающих понятий философии И. Канта, обозначающее непознаваемую основу реальности.
886 Цитата из стихотворения А. А. Фета «Среди звезд».
887 Рецензию см.: Исторический вестник. 1900. Июль. С. 268-272.
888 Великорусе в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п.: Материалы, собранные и приведенные в порядок П. В. Шейном. Т. 1. СПб., 1900.
889 Имеется в виду издание: [Модзалевский Б. JI.] Чествование памяти А. С. Пушкина императорскою Академией наук в сотую годовщину дня его рождения. Май 1899 г. СПб.,
1900.
890 В 1892-1902 гт. В. К. Ернштедт заведовал отделом классической филологии в «Журнале Министерства народного просвещения».
891 Пумперникель (нем.) — вестфальский сладковатый ржаной хлеб.
892 В ходе Боксерского восстания в Китае повстанцами был 10 июня убит германский посланник и осажден дипломатический квартал в Пекине. Никольский надеялся, что из-за англо-бурской войны Великобритания не будет играть активной роли в этих событиях. Япония вместе с другими державами участвовала в подавлении восстания.
893 Имеется в виду Покровская площадь на пересечении Садовой улицы и Английского проспекта.
894 Никольский перефразирует строки из стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России»: «И нашей кровью искупили / Европы вольность, честь и мир?».
895 Большой кулак — политическое общество в Китае. В Англии его членов называли боксерами, что дало название Боксерскому восстанию.
896 Никольский Б. В. Философ духа жизни // Новое время. 1900. 25 июля. № 8767.
897 Имеется в виду указ о назначении А. П. Саломона директором Александровского лицея.
898 В квартире на Тверской улице Никольский жил в 1898-1900 гг.
899 Никольский Б. В. Благородное двадцатилетие // Новое время. 1900. 8 авг. № 8781.
900 Status (лат.) — положение, состояние. В отличие от современного права, в римском праве простого физического существования субъекта было недостаточно для признания в нем юридической личности. Для того, что бы индивидуум был признан правоспособным, он должен был обладать состоянием свободы (status libertatis), гражданства (status civitatis) и семейным состоянием (status familiae). Полностью правоспособный римлянин являлся свободным человеком, римским гражданином и не подчинялся власти домовладыки.
901 Capitis minutio (лат.) — изменение правоспособности. Изменение правоспособности происходило в результате утраты одного из состояний правоспособности. Поскольку существовало три состояния, то и степеней изменения правоспособности было столько же — наибольшая (maxima), средняя (media) и наименьшая (minima).
902 Имеются в виду виды банных отделений. 40 копеек — стоимость посещения бани по
1 	-му классу.


Комментарии
681
903 Имеется в виду Ли-Хун-Чанг.
904 См.: Русское богатство. 1900. № 7. С. 23-27 2-й паг.
905 «Унион» и «Гелиос» — компании, занимавшиеся проведением электрического освещения в Петербурге.
906 По-видимому, Никольский хотел заинтересовать А. К. Шуппе, владелицу дома, где он жил, а также известной в Петербурге аптеки (улица Казанская, 18), в проведении электрического освещения в ее дома, с целью получить скидку у электрической компании.
907 Иудушка Головлёв — персонаж романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Голов- лёвы», образ ханжи и лицемера.
908 Gibbon Е. History of the decline and fall of the Roman Empire / Ed. J. B. Bury. Vol. 1-7. London, 1897-1900.
909 Имеется в виду сочинение Квинта Цецилия Метелла Македонского «О приумножении потомства».
910 Имеются в виду Бассейные бани (улица Бассейная, 14а).
9,1 	Вероятно, имеются в виду Жуковские бани (Екатерингофский проспект, 117).
912 Полное собрание сочинений В. Г. Белинского / Под редакцией и с примечаниями С. А. Венгерова. Т. 1-2. СПб., 1900.
9,3 	Оттоманка — широкий мягкий диван с подушками.
914 Речь идет об участии русских войск в подавлении Боксерского восстания в Китае. Вероятно, имеется в виду статья: Рапорт командующего сводной ротой 12-го восточносибирского стрелкового полка поручика Станкевича, от 7-го июня 1900 г., за № 1, из форта Таку, начальнику 3-й восточно-сибирской стрелковой бригады // Новое время. 1900. 22 авг. № 8795.
915 См. запись за 26 июня 1900 г.
9,6 Воронинские бани — бани, принадлежавшие М. С. Воронину (набережная реки Мойки, 82 / Фонарный переулок, 1).
917 Сестра Никольского Людмила была замужем за французом Л. А. Лассимом.
918 Сенатусконсульт (от лат. senatus consultum) — постановление Сената. Первоначально сенатусконсульт представлял собой лишь данный Сенатом совет, сила которого основывалась на авторитете этого органа власти. Однако со временем, в результате споров римских юристов, за сенатусконсультами была признана сила закона, т. е. они вошли в число источников гражданского права.
919 Ассоциация со словами В. И. Байбакова из повести М. Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города».
920 Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Странник».
921 См. комментарий 851.
922 См.: Фет А. А. Гафиз // Русское слово. 1860. Февраль. С. 25-37 1-й паг. (с приложением 24 стихотворных переводов). — Свои переводы Фет делал по немецкому изданию Г. Ф. Даумера (Hafis. Eine Sammlung persischer Gedichte. Nebst poetischen Zugaben aus verschiedenen / Volkem und Landem von G. Fr. Daumer. Hamburg, 1846), считая его переводом стихов персидского поэта. Впоследствии Б. Я. Бухштабом было установлено, что на самом деле это оригинальные произведения самого Даумера «в духе Гафиза» (см.: Фет А. А. Полное собрание стихотворений. 2-е изд. Л., 1959. С. 829).
923 Усадьба А. А. Фета в Курской губернии.
924 Т. е. книг, посвященных другим отраслям права, кроме гражданского.
925 В 1900 г. А. X. Гольмстен был награжден сербским орденом св. Саввы 1 степени.
926 Ubi bene, ibi patria (лат.) — где хорошо, там и родина. Никольский намекает на космополитизм поляков.
927 Имеется в виду П. Ф. Мейендорф.


682
Комментарии
928 Амврозия (греч.) — дословно, дарующая бессмертие, пища богов.
929 Мурино — дачное селение на северо-восточной окраине Петербурга.
930 См. комментарий 896.
931 Эристически (греч.) — искусно.
932 Фуксом (нем.) — случайно, без каких-либо оснований.
933 Сервитут (лат. servitus) — право пользования чужой вещью в известном ограниченном отношении.
934 Res extra commercio — вещи, изъятые из коммерческого оборота, т. е. вещи, которые не могут быть предметом гражданско-правовых сделок, объекты государственной собственности, запрещенные действующим законодательством и т. д.
935 Римское наследственное право знало так называемое сингулярное преемство, при котором отдельным лицам переходили только определенные имущественные выгоды без их обременения какими-либо обязанностями. Это были так называемые легаты или завещательные отказы и фидеикомиссы.
936 Баронесса К. Н. Торнау владела автографом А. А. Фета.
937 Никольский обыгрывает строку из стихотворения А. С. Пушкина «Мордвинову»: «И с шумной радостью взыграл и полетел...».
938 Пикули — овощи, маринованные в уксусе.
939 Никольский намекает на события происходившей в это время англо-бурской войны, в ходе которой английские войска под командованием генерала Буллера деблокировали находившийся несколько месяцев в осаде город Ледисмит.
940 См. комментарий 815. — См. также: Речь Д. Д. Гримма перед диспутом в Санкт- Петербургском университете // Право. 1900. № 40. Стб. 1864-1873.
941 См. запись от 11 сентября 1900 г.
942 Имеются в виду Л. Н. и А. Л. Оболенские.
943 Имеется в виду судебный процесс между владельцами издательства «Товарищество М. О. Вольф» и издателями журнала «Мир искусства» С. П. Дягилевым и А. Н. Бенуа.
944 «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля был выпущен издательством М. О. Вольфа в 4 томах в 1903-1909 гг.
945 Цитата из поэмы А. С. Пушкина «Полтава».
946 Возможно, цитата из книги А. Бертрана «Гаспар из тьмы».
947 Totus dies sine linea (лат.) — целый день без черточки, т. е. весь день без занятия. Измененное высказывание римского писателя-энциклопедиста Плиния Старшего о греческом художнике Апеллесе — «ни одного дня без черточки».
948 Жижиленко А. А. Подлог документов: Историко-догматическое исследование. СПб.,
1900.
949 Ландрин — леденцы, монпансье.
950 Сельтерская — минеральная соляноуглекислая вода.
951 Сочинения Пушкина / Приготовил и примечаниями снабдил Леонид Майков. 2-е изд. Т. 1. СПб., 1900 (вышел только 1-й том).
952 Pactum (лат.) — пакт, простое соглашение, договоренность между сторонами.
953 Акционное (лат.) — дословно: исковое.
954 Конкурсное право — область гражданского или торгового права, посвященная вопросам определения порядка удовлетворения претензий кредиторов к несостоятельному должнику.
955 20 октября 1900 г. была шестая годовщина со дня смерти Александра III.
956 Condictio sine causa (лат.) — иск о возврате неосновательного обогащения, который давался в тех случаях, когда вещи одного лица фактически потреблены другим или стали принадлежать ему на праве собственности, так что собственник вещей утрачивает винди¬


Комментарии
683
кационный иск для истребования их. Это был общий иск, наряду с ним существовали и несколько специальных видов — о возврате предоставления, цель которого не осуществилась, о возврате полученного от кражи и по незаконному основанию, о исполнении недолжного и др.
957 Казанцев Л. Н. О разводе по римскому праву в связи с историческими формами римского брака. Период языческий: Историко-юридическое исследование. Киев, 1892.
958 Загурский Л. Н. Личные отношения между родителями и детьми по римскому и французскому праву. [Т. 1-2]. Харьков, 1880-1884.
959 Ефимов В. В. Очерки по истории древне-римского родства и наследования. СПб., 1885.
960 АзаревичД. И. Брачные элементы и их значение: Историко-юридическое исследование. Ярославль, 1879.
961 Исковая давность — установленный законом период времени, в течение которого происходит погашение возможности процессуальной защиты права.
962 На заседании Отделения русского языка и словесности Академии наук 30 сентября 1900 г. была образована Пушкинская комиссия, деятельность которой должна была сосредоточиться на подготовке полного собрания сочинений поэта. Одновременно для публикации сопутствующих материалов было решено основать периодическое издание «Пушкин и его современники», выходившее с 1903 по 1930 г. (39 выпусков).
963 В феврале 1901 г. исполнялось 25 лет изданию А. С. Сувориным газеты «Новое время». См. также комментарий 1068.
964 Никольский перефразирует строку из «Сказки о медведихе» А. С. Пушкина: «Не звоны пошли по городу, / Пошли вести по всему по лесу...».
965 Пятая пуговица на мундирах располагалась на линии пояса, хватить под пятую пуговицу означало ударить ниже пояса.
966 Осенью 1900 г. Николай II тяжело болел брюшным тифом в Крыму.
967 4 марта 1900 г. великий князь Константин Константинович был назначен главным начальником военно-учебных заведений. Здание Главного управления военно-учебных заведений находилось на углу Съездовской линии и Университетской набережной.
968 Legatum per vindicationem (лат.) — замещательный отказ через истребование, одна из четырех форм установления завещательного отказа в римском праве. По этой форме в пользу отказополучателя (легатария) устанавливалось право собственности на определенную вещь или сервитут, которые возникали для легатария в момент принятия наследства наследником, так что легатарий мог немедленно предъявить виндикационный иск.
969 Имеется в виду А. И. Суворина.
970 Имеется в виду весеннее полугодие 1901 г., бывшее короче обычного из-за ранней Пасхи, праздновавшейся 1 апреля.
971 Имеется в виду риск случайной гибели вещи.
972 См. комментарий 811.
973 Укороченная цитата из повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка»: «По всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву, да насилу холодной водой откачался».
974 Прекарно (лат.) — по просьбе. Никольский имеет в виду, что до получения докторской степени его дела зависят от внешних факторов, находятся в неустойчивом состоянии.
975 Вий — восточнославянское божество, чей смертоносный взгляд скрыт под огромными веками или ресницами; персонаж одноименной повести Н. В. Гоголя.
976 Пандектное право — римское право, подвергшееся приспособлению, толкованию и переработке. Иное название — «современное римское право» (heutiges romisches Recht).
977 Имеется в виду скандал в Малом театре, произошедший во время премьеры пьесы «Сыны Израиля» или «Контрабандисты». Состоялась манифестация, публика разделилась,


684
Комментарии
одна ее часть была за пьесу, другая против (см., например: Дневник Алексея Сергеевича Суворина... С. 401, 588).
978 Драма В. А. Крылова и С. К. Эфрона (последний под псевдонимом С. Литвин) «Сыны Израиля» была опубликована в приложении к «Историческому вестнику» за январь
1899 	г.
979 В доме 6 по Эртелевому переулку находилась редакция «Нового времени».
980 По-видимому, речь идет об Обществе русских драматических писателей, членом которого был А. С. Суворин.
981 Циркуляром Главного управления по делам печати 24 ноября 1900 г. всем газетам и журналам было приказано воздержаться от сообщений о спектакле «Контрабандисты».
982 Принц А. П. Ольденбургский был председателем комитета Петербургского городского попечительства о народной трезвости, в ведении которого находились народные дома с театрально-лекционными залами в каждом.
983 Иоанн, 2:4.
984 Имеются в виду суб-инспекторы (помощники инспектора студентов).
985 Коммерческий суд — особый суд для разбирательства торговых споров.
986 См. комментарий 825.
987 См. комментарий 527.
988 См.: Бобров В. 5-го декабря 1900 года // Новое время. 1900. 7 дек. № 8902. С. 3.
989 См.: Письма в редакцию // Там же. 9 дек. № 8904. С. 12 (за подписью А. Герке).
990 7 декабря 1900 г. студенты Университета св. Владимира устроили сходку в знак протеста против исключения двух своих товарищей. Власти города направили в университет два батальона солдат и сотню казаков. Многие студенты были арестованы. По правительственному распоряжению от 11 января 1901 г. 183 человека были отданы в солдаты.
991 Никольский обыгрывает строку из Ветхого Завета: «А день седьмой — суббота Господу, Богу твоему» (Исход 20:10).
992 Несмотря на выраженный скепсис, 21 декабря Никольский обратился с письмом к С. Н. Шубинскому с рекомендацией брата для работы в «Историческом вестнике». «Быть может, он и пригодится Вам для библиографии, так как он бесспорно и неглуп, и способен», — писал Борис Владимирович (ОР РНБ, ф. 874, № 82, л. 96, 96 об.). Однако, судя по записям в дневнике за январь следующего года, Шубинский отказался от услуг И. В. Никольского.
993 Приобретательная давность (usus) — установленный действующим законодательством срок, по истечении которого лицо, провладевшее (при наличии известных условий) вещью, приобретало право собственности на вещь. В римском праве для приобретения недвижимой вещи требовалось владение в течение двух лет, а движимой в течение года; в правление Юстиниана сроки были увеличены — 10 или 20 лет для недвижимых вещей, а для движимых — 3 года.
994 Погасительная давность (praescriptio longissimi temporis) — срок, по истечении которого происходило погашение исков прежнего собственника вещи по отношению к новому владельцу вещи. В римском праве срок погасительной давности составлял 10 лет, если ответчик и истец проживали в одной провинции, в ином же случае — 20 лет. Юстиниан ввел 30-тилетний срок давности.
995 Преклюзивный срок (иначе пресекательный срок) — строго определенный срок, предоставленный управомоченным лицам для реализации их прав под угрозой прекращения этих прав.
996 Случай (casus) — событие, которое могло быть предотвращено ответственным за это лицом, но этого им не было сделано лишь потому, что такое событие невозможно было предвидеть и предотвратить ввиду внезапности его наступления.
997 Omnis causa — потерянная прибыль, т. е. все доходы, которые потерял истец вслед- ствии того, что не провладел вещью.


Комментарии
685
998 См. комментарий 383.
999 Абсентеизм (лат.) — уклонение от участия в чем-либо.
1000 Диспозитивные нормы — нормы гражданского права, содержащие правило, которое участники гражданского оборота могут менять по своему усмотрению.
1001 Так в рукописи. О базиликах см. комментарий 432.
1002 Лития (греч.) — краткое молитвословие об упокоении души усопшего.
1003 Никольский имеет в виду кафедру энциклопедии законоведения в императорском Училище правоведения (см.: Весь Петербург на 1901 год: Адресная и справочная книга г. С.-Петербурга. СПб., 1900. Отд. 1, стб. 409).
1004 Имеются в виду Нарвские триумфальные ворота, сооруженные в честь Отечественной войны 1812 г. на Нарвской площади.
1005 Никольский неточно цитирует реплику Хлестакова из комедии Н. В. Гоголя «Ревизор». В оригинале: «Бывало, часто говорю ему: “Ну что, брат Пушкин?” — “Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то все...”» (глава 3, явление 6).
1006 Имеется в виду 10-й том «Свода законов Российской империи».
1007 Имеется в виду сочинение: Bahr О. Die Anerkennung als Verpflichtungsgrund. 3 Aufl. Cassel, 1894.
1008 Auflassung (нем.) — передача права собственности на недвижимость.
1009 По-видимому, ассоциация Никольского связана с сюжетом былины о Добрыне Никитиче, когда после третьей чары зелена вина богатырь разоблачает Алешу Поповича, обманом женившегося на его супруге.
1010 «Северный курьер» — ежедневная политическая и литературная газета леволиберального направления, издававшаяся с 1 ноября 1899 г. В. В. Барятинским. 22 декабря 1900 г. издание было прекращено.
1011 См. комментарий 545.
1012 Цитата из либретто к опере М. И. Глинки «Руслан и Людмила» (действие 1, песня Баяна).
1013 Номоканон патриарха Фотия с толкованием Вальсамона / Пер. В. Нарбекова. Казань, 1899.
1014 Номоканон — название византийских сборников канонического права, включавших церковные правила и императорские конституции относительно церкви. Наибольшей известностью пользовался составленный в 629-640 гг. анонимным юристом Номоканон в 14 титулах (так называемый Энантиофан), переработанный в 883 г. Переработка ошибочно приписывалась патриарху Константинопольскому Фотию.
1015 См. запись от 7 сентября 1898 г.
1016 Неточная цитата из реплики Репетилова в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума». В оригинале: «В журналах можешь ты однако отыскать / Его отрывок, взгляд и нечто» (действие 4, явление 4).
1017 См. комментарий 717.
1018 Лебедев Л. П. Собрание церковно-исторических сочинений. Т. 1-5. СПб., 1896-1900.
1019 Имеется в виду Германское гражданское уложение, вступившее в силу 1 января
1900 	г.
1020 Имеется в виду 5-я книга проекта российского Гражданского уложения.
1021 Слова из стихотворения А. А. Фета «Напрасно!..»
1022 Имеется в виду капитуляция французских войск под Седаном, завершившая победоносную для немцев франко-прусскую войну 1870 г. и оказавшая значительное влияние на развитие военного дела в Европе.
1023 Неточное цитирование слов Хлестакова из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (действие 3, явление 6). В оригинале: «У меня легкость необыкновенная в мыслях».


686
Комментарии
1024 Имеется в виду семья А. П. и Е. В. Саломонов.
1025 Имеется в виду будущий муж М. И. Шестаковой А. М. Доможиров.
1026 См. комментарий 859.
1027 Задаток — денежные средства, передаваемые при заключении сделки купли-продажи от покупателя продавцу в качестве гарантии оплаты поставляемого товара или оказываемых услуг.
1028 Отступное — способ прекращения обязательственных отношений, посредством которого предмет залога переходит в собственность залогодержателя, а обязанности должника по основному долгу считаются выполненными.
1029 Никольский Б. В. Академический Пушкин // Исторический вестник. 1899. Июль. С.178-218.
1030 Казанский П. Е. К вопросу о постановке преподавания на юридических факультетах. Одесса, 1901.
1031 Юшкевич В. А. Руководящие начала к преподаванию русского гражданского права. Ярославль, 1900.
1032 От министра народного просвещения // Новое время. 1901. 10 янв. № 8934. — Беспорядки в Киевском университете происходили в ноябре-декабре 1900 г. Местные власти на основании Временных правил решили исключить из университета и отдать в солдаты около
400 	студентов. Министр народного просвещения заменил для 209 человек это наказание выговором и предупреждением.
1033 Вероятно, речь идет о статье: Порошин А. Г Мартенс и европейская наука // Новое время. 1901. 13 янв. № 8937. — Мартенс был третейским судьей в споре между Англией и Голландией по делу капитана Карпентера.
1034 Ratio scripta (лат.) — писаный разум. В широком смысле под этим словосочетанием понимается «право», в узком смысле — римское право, дигесты.
1035 Карточная игра для 4-6 игроков, смесь виста и преферанса.
1036 В карточных играх — положение, при котором противнику не дано ни одной взятки.
1037 Депозиция — договор хранения, по которому одна сторона (хранитель) обязуется хранить вещь, переданную ей другой стороной (поклажедателем), и возвратить эту вещь в сохранности.
1038 Unger J. System des oesterreichischen allgemeinen Privatrechts. Bd 1-2. Leipzig, 1856—
1857.
1039 Имеется в виду объявление о чтении Никольским специального курса «О лирической поэзии Фета» для раздела «Хроника» (см.: Новое время. 1901. 17 янв. № 8941. С. 4).
1040 Никольский имеет в виду свои замыслы о создании труда по общим вопросам права, неоднократно отражавшиеся на страницах дневника.
1041 Matthiass В. Lehrbuch des biirgerlichen Rechtes. 4 aufl. Bd 1-2. Berlin, 1900.
1042 По-видимому, имеется в виду: Cosack К. Lehrbuch des deutschen biirgerlichen Rechts auf der Grundlage des Biirgerlichen Gesetzbuchs fur das Deutsche Reich. Bd 1. Jena, 1898.
1043 Какое именно сочинение В. Эндемана имеется в виду, установить не удалось.
1044 Die Schriften der r6mischen Feldmesser. Bd 1-2. Berlin, 1848-1852.
1045 Правильнее: каптала. Каптал (нем. Kaptal) — хлопчатобумажная, шелковая или полушелковая лента с белым или цветным утолщенным краем, наклеиваемая на верхний и нижний края корешка книжного блока.
1046 По-видимому, речь идет о главном военном прокуроре Н. Н. Маслове, 24 января
1901 	г. избранном почетным членом Александровской военно-юридической академии.
1047 Русские ведомости. 1901. 19 янв. № 19. С. 2 (в разделе «Из петербургских газет»).
1048 Новый курс лекций // Московские ведомости. 1901. 19 янв. № 19. С. 4 (в разделе «Университетские известия»).


Комментарии
687
1049 Курбилетами Никольский, по-видимому, называет билеты в новый Сестрорецкий курзал (курзал — помещение для отдыха и развлечений на курорте), открытый летом 1900 г. и включавший концертный зал на 1700 мест, ресторан, библиотеку, бильярдные и карточные комнаты, гостиные для отдыха. С момента открытия Сестрорецкого курзала в нем регулярно проходили концерты симфонической и духовой музыки.
1050 Auflassung — в немецком праве вещественный договор о передаче права собственности на недвижимость. Вотчинно-ипотечные книги — книги для записи ипотечных сделок в городах средневековой Германии.
1051 Цитата из главы «Путешествия Онегина», не вошедшей в роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин».
1052 См. комментарий 1032.
1053 Т. е. Восточного отделения.
1054 В это время в Петербурге на гастролях находились немецкие музыканты дирижер М. Фидлер и скрипач Герман из Франкфурта-на-Майне.
1055 Педели (нем. Pedell) — низшие служащие учебных заведений в дореволюционной России, преимущественно университетов, исполнявшие функции дворников, швейцаров, блюстителей чистоты и порядка.
1056 См. комментарий 964.
1057 Согласно Временным правилам от 29 июля 1899 г. исключенных за участие в беспорядках студентов отдавали в солдаты. Отсюда название комиссии, которая разбирала дела их участников.
1058 Григорович А. И. История 37-го драгунского, военного Ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полка. Т. 1-2. СПб., 1907-1912.
1059 См. комментарий 1000.
1060 Деликтные обязательства — обязательства, возникающие вследствие причинения одним лицом вреда личности или имуществу другого лица.
1061 Экспроприация — принудительное (оплачиваемое или безвозмездное) отчуждение имущества, производимое государственной властью.
1062 7 февраля был день рождения М. И. Никольской.
1063 См. комментарий 74.
1064 14 февраля 1901 г. Н. П. Боголепов был ранен выстрелом в шею бывшим студентом эсером П. В. Карповичем. Ранение оказалось смертельным: 2 марта Боголепов скончался.
1065 24 февраля 1901 г. опубликовано определение Синода от 20-22 февраля «с посланием верным чадам православной греко-российской церкви о графе Льве Толстом», в котором указывалось, что «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается».
1066 19 февраля 1901 г. в Петербурге на Казанской площади состоялась демонстрация с требованием отмены временных правил об отдаче исключаемых студентов в солдаты.
1067 Никольский имеет в виду проводившийся в эти годы российским правительством комплекс мер, направленных на более активную интеграцию законов и учреждений Великого княжества Финляндского с общероссийскими.
1068 Газета «Новое время» выходила с 1868 г., в 1876 г. издателем ее стал А. С. Суворин, в 1901 г. праздновалось 25-летие этого события (см.: Юбилей «Нового времени» // Новое время. 1901. 2 марта. № 8983). Молебен проходил в зале на квартире Суворина. Присутствовали председатель Комитета министров И. Н. Дурново, члены Государственного совета М. Н. Галкин-Враский и В. П. Череванский, товарищ министра путей сообщения В. А. Мясо- едов-Иванов и др. Поздравить юбиляра заезжали министры С. Ю. Витте, В. Н. Ламздорф,
Н. 	В. Муравьев, А. С. Ермолов, М. И. Хилков.


688
Комментарии
1069 «Котлин: Газета морская, общественная и литературная» — ежедневная газета, издававшаяся в Кронштадте в 1896-1917 гг. От имени газеты Суворина приветствовал Е. П. Твери- тинов.
1070 «Кронштадтский вестник» — газета, издававшаяся в Кронштадте в 1861-1917 гг. (три раза в неделю). От имени газеты Суворина приветствовал Ф. А. Тимофеевский.
1071 Адрес сотрудников читал А. П. Никольский (опубликован 2 марта).
1072 Городской голова П. И. Лелянов отметил, что «Новое время» всегда стояло на страже городских интересов, если же лично к нему относилось критически, то это нисколько не мешает ему пожелать успеха «Новому времени», как истинно русской газете.
1073 4 марта 1901 г. на Казанской площади состоялась массовая демонстрация студентов и сочувствовавших им лиц из публики (около 15 тыс. человек), протестовавших против репрессий в отношении участников студенческого движения. Демонстрация была разогнана полицией.
1074 Имеются в виду студенты Лесного, Технологического и Горного институтов и слушательницы Бестужевских курсов.
1075 Имеются в виду шары, поднимаемые на специальных башнях. Сначала использовались в оптическом телеграфе, а потом в пожарном телеграфе.
1076 См. комментарий 1055.
1077 В ночь с 8 на 9 марта 1901 г. эсер Н. К. Лаговской стрелял в окно кабинета К. П. Победоносцева (см.: Новое время. 1901. 10 марта. № 8991).
1078 Черновик письма Никольского Победоносцеву от 10 марта 1901 г. см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1113, л. 1.
1079 Имеется в вицу основанное в 1899 г. в Петербурге Русское библиологическое общество, многие учредители которого были знакомыми Никольского.
1080 Двадцать девятая выставка Общества поощрения художеств проходила в Петербурге с 18 февраля по 25 марта 1901 г.
1081 Имеется в виду картина И. Е. Репина (1901).
1082 Имеются в виду картины Н. П. Богданова-Бельского «Воскресные чтения в сельской школе» (1895), «У больного учителя» (1897) и «Ученицы» (1901). Первые две Никольский смешивает между собой.
1083 Имеется в виду картина П. А. Брюллова «Пейзаж с рекой» (1900).
1084 Возможно, Никольский имеет в виду портрет Н. А. Мордвинова работы В. И. Гау (1846).
1085 По-видимому, речь идет о картине Л. О. Пастернака «Вести с родины» (1889).
1086 Имеется в виду картина И. Е. Репина «Портрет Владимира Васильевича Стасова» (1900).
1087 Имеется в виду картина И. Е. Репина «Лев Толстой босиком» (1901).
1088 Имеется в виду один из семи портретов М. К. Тенишевой, написанных И. Е. Репиным.
1089 Имеется в виду картина И. Е. Репина «Белорус» (1892).
1090 По поводу названия картины И. Е. Репина развернулась полемика на страницах «Нового времени», в которой участвовал и сам А. С. Суворин. Здесь идет речь о статье: Глубоковский Н. Н. Иди за мной, Сатано // Новое время. 1901. 10 янв. № 8991.
1091 Фарисейство — общественно-религиозное течение в Иудее во II в. до н. э. — II в. н. э. В переносном смысле фарисей — лицемер, ханжа.
1092 Имеется в виду картина В. Тициана «Динарий кесаря» (1516).
1093 Перефразированная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Странник». В оригинале: «Я в воплях изливал души пронзенной муки».
1094 Пьеса А. П. Чехова.
1095 Общество духовно-нравственного просвещения функционировало в Петербурге (Петрограде) в 1881-1918 гг.


Комментарии
689
1096 См.: Циркуляр г. министра внутренних дел, по Департаменту полиции от 12-го сего марта 1901 г. за № 1230 гг. губернаторам, градоначальникам и обер-полицмейстерам // Новое время. 1901. 13 марта. № 8994.
1097 15 марта 1901 г. Л. Д. Вяземскому был сделан высочайший строгий выговор «за вмешательство в действия полиции» при разгоне манифестации 4 марта у Казанского собора и повелено выехать из столицы «до особого повеления».
1098 См. комментарий 461.
1099 Иосифовская Кормчая. М., 1885. — Это первая редакция Кормчей, осуществленная патриархом Иосифом в 1650 г., которая признается старообрядческой (единоверческой) церковью. Кормчие книги — сборники церковных и светских законов на Руси с XIII в., источниками которых являлись болгарские и сербские переводы византийского Номоканона, «Русская правда», княжеские уставы и др. Окончательно утратили свое значение к XVIII в.
1100 На следующий день Никольский письмом предупредил С. Н. Шубинского о возможном его посещении тем же просителем, с теми же комментариями, что и в дневнике (ОР РНБ, ф. 874, № 86, л. 9-10).
1101 По-видимому, речь идет об изданиях: Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Т. 1-8. СПб., 1869-1898; Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Т. 1. СПб., 1899 (хронологически продолжали друг друга под единым заглавием).
1102 В упомянутом в комментарии 1100 письме Никольский также рекомендовал тестю первую работу П. В. Верховского: «Прилагаю при сем небольшую рецензию для «Исторического] вестн[ика]» — первый, но недурной опыт одного моего ученика, специально занимающегося церковным правом. Очень способный и симпатичный юноша. Весьма был бы Вам благодарен, если бы Вы поместили заметку и приказали послать корректуру автору». Рецензия была опубликована.
1.03 Никольский сравнивает Ли-Хун-Чанга с А. С. Матвеевым.
1.04 См., например: Письмо графини С. А. Толстой к митрополиту Антонию. Ответ митрополита Антония // Новое время. 1901. 25 марта. № 9006.
1105 Первый постоянный мост через Неву, при открытии и ныне — Благовещенский.
1106 См. комментарий 1101.
1107 Имеется в виду Ф. И. Колесов.
1108 Имеется в виду увольнение С. П. Дягилева из Конторы Императорских театров, где он служил чиновником по особым поручениям.
1109 «Добротолюбие» — сборник избранных творений святых отцов и духовных писателей. К 1901 г. вышло на русском языке двумя изданиями (см., например: Добротолюбие в русском переводе, дополненное. 2-е изд. Т. 1-5. М., 1883-1900.
1,10 Книга правил Святых апостолов, Святых соборов Вселенских и Поместных и Святых Отцов. М., 1893. Книга правил — название сборника, составляющего так называемый «церковный канон» православной церкви. В состав ее входят: правила св. апостолов, правила вселенских и авторизованных вселенскими поместных соборов и правила некоторых святых отцов, указанных Трулльским собором; т. е. основные законы действующего церковного права православной церкви.
1111 Буренин В. П. Критические очерки // Новое время. 1901. 30 марта. № 9011. С. 2. В статье Буренина был сделан довольно резкий разбор издания сочинений А. А. Фета под редакцией Никольского.
1112 Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Желание».
1113 А. М. Доможиров.
1,14 См. комментарий 1057.
44 	Зак. 3719


690
Комментарии
1115 Загнутая визитная карточка означала, что ее владелец приходил лично.
1116 См. комментарии 461, 1099, 1110.
1117 По-видимому, речь идет о литературоведческой работе Д. С. Мережковского «J1. Толстой и Достоевский» (Т. 1-2. СПб., 1901-1902), первоначально опубликованной частями в журнале «Мир искусства» в течение 1900 г.
1118 Министры народного просвещения в 1866-1880 и 1882-1897 гг., имевшие репутацию консерваторов.
1119 Речь идет о министре народного просвещения А. А. Сабурове, занимавшем свою должность всего 11 месяцев, отставка которого 24 марта 1881 г. была первой сменой министра после восшествия на престол Александра III.
1120 По-видимому, имеется в виду: Блосфельдт Г Э. Сборник законов о российском дворянстве. На основании официального издания Законов о состояниях 1899 г., с дополнениями из других частей Свода законов, из Полного собрания законов и по новейшим узаконениям и с разъяснениями по решениям и определениям Правительствующего Сената и по циркулярам Мин. внутренних дел. СПб., 1901.
1121 Имеется в виду доклад А. А. Башмакова в Юридическом обществе 2 ноября 1900 г., упоминаемый Никольским в дневнике 1 ноября 1900 г.
1122 Сильвестр (Малеванский С. В.), епископ. Опыт православного догматического богословия. (С историческим изложением догматов). 3-е изд. Т. 1-3. Киев, 1892-1898.
1123 «Не ходи-ка ты на лед» — название и первая строка популярной цыганской песни.
1124 Имеется в виду ресторан «Контан» (набережная реки Мойки, 58; владелец А. С. Контан).
1125 Никольский перефразирует современный ему анекдот. Сравни с записью за 4 сентября 1912 г.
1126 Никольский Б. В. Опыт эдикта чести: Доклад в С.-Петербургском юридическом обществе. СПб., 1901.
1127 Суд третейский — постоянно действующий или образованный сторонами для решения конкретного спора по гражданскому делу.
1128 Суд чести — выборный орган, предназначенный для рассмотрения поступков, несовместимых с понятием о чести, нравственности и благородстве, а также ссоры.
1129 Ла илла — начальные слова мусульманского выражения «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — его пророк».
1130 Сибирский торговый банк — один из крупнейших банков России (основан в 1872 г. в Екатеринбурге).
1131 См. запись за 16 апреля.
1132 25 апреля 1901 г. П. С. Ванновский посетил Московский университет и произнес там речь (см.: Новое время. 1901. 27 апр. № 9037).
1133 Имеется в виду воззвание 66 профессоров Московского университета к студентам, в котором последних призывали прекратить забастовку и вернутся к занятиям.
1134 Stintzing W. Beitrage zur romischen rechtsgeschichte. Bd 2. Jena, 1901.
1135 Григоревский М. X. Практический курс греческого языка. Ч. 1-2. М., 1869-1872; 6-е изд. СПб., 1883-1896.
1136 Евангелие от Матфея, Марка, Луки и Иоанна на славянском и русском наречии / С предисловием и подробными объяснительными примечаниями еп. Михаила. Кн. 1-3. Киев, 1887-1889.
1137 Любимов Н. А. Мой вклад. Т. 1-2. М., 1881-1887.
1138 Имеются в виду забастовки и волнения 1-2 мая 1901 г. на Сампсониевской бумагопрядильной мануфактуре на Выборгской стороне в Петербурге.
1139 Никольский имеет в виду историософскую концепцию К. Н. Леонтьева, уподоблявшего развитие цивилизаций развитию растительного мира; высшая стадия общественного бытия определялась им как «цветущая сложность».


Комментарии
691
1140 Имеется в виду зимний солнцеворот 25 декабря, совпадавший со днем св. Спиридона.
1141 Tarchun (правильнее Tarchon) — Тархон, этрусский вождь, союзник Энея.
1142 Эней — в греческой мифологии сын троянца Анхиза и Афродиты, муж Креусы. После захвата греками Трои Эней с сыном и родственниками покинул город и отправился в Италию, где основал город Лавиний.
1143 Дидона (Элисса) — дочь тирского царя Бела. После гибели своего супруга бежала в Африку и основала город Карфаген.
1144 Вопрос о происхождении этрусков считается спорным. По мнению некоторых древних авторов, этруски являются пришлым народом, прибывшим в Италию из Лидии в Малой Азии (Геродот) или из Греции (Гелланик Митиленский). Эту теорию разделяют многие современные исследователи.
1145 Имеется в виду конфликт между примой Императорских театров М. Ф. Кшесинской и их директором князем С. М. Волконским. Артистка отказалась одеть на спектакль фижмы, которые, по ее мнению, ей не шли. Директор наложил на нее взыскание, которое вынужден был снять под давлением покровителей балерины.
1146 От французского слова assieger — осадить, образумить (фр.)-
1147 Лесков Н. С. Соборяне: Старогородская хроника. СПб., 1878.
1148 Т. е. по шкале Реомюра, что равно 37,5° по Цельсию.
1149 Имеются в виду евангельские сюжеты, когда Иисус Христос, после входа в Иерусалим, направляется в храм и, увидев там торговцев, изгоняет их (Мф. 21:12-13), а также чудесным образом уплачивает церковную подать, сказав апостолу Петру, что он найдет четыре драхмы во рту у первой пойманной им рыбы (Мф. 17:24-27).
1150 Имеется в виду евангельский сюжет, когда Иисус Христос превращает воду в вино во время брачного пира в городе Канне, недалеко от Назарета (Ин. 2: 1-11).
1151 См. комментарий 324.
1152 См. комментарий 256.
1153 См. комментарий 545.
1154 См. комментарий 372.
1155 Никольский обыгрывает строку из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: «Вот жизнь Онегина святая» (глава 4, стихи 38-39).
1156 Имеется в виду герой романа Г. Флобера «Легенда о святом Юлиане Милостивом», творивший различные беззакония в ранней юности, но впоследствии раскаявшийся.
1157 См. комментарий 431.
1158 См. комментарий 432.
1159 Bechmann A. von. Das ius postliminii und die Lex Cornelia. Erlangen, 1872.
1160 Чиларж К. фон. Учебник институций римского права. М., 1901.
1161 Boni viri arbitrates — мнение третьего лица («доброго мужа»), от которого зависело решение дела.
1162 Alluvio (лат.) — намыв, один из первоначальных способов приобретения собственности.
1163 Возмещение в двойном, тройном, четверном размере. См. комментарии 98 и 104.
1164 Естественные и юридические плоды — доходы от вещи или права.
1165 Колон, человек, прикрепленный к земле.
1166 Дубки — парк в Сестрорецке.
1167 См. комментарий 1117.
1168 См. комментарий 551.
1169 Mandry G. von. Das gemeine Familiengtiterrecht mit Ausschluss des ehelichen GOter- rechtes. Bd 1-2. Tubingen, 1871-1876.


692
Комментарии
1170 Никольский обращает внимание читателя на игру слов.
1171 В июне 1901 г. произошло ухудшение здоровья JI. Н. Толстого.
1172 В 1901 г. П. С. Ванновский предпринял реформу средней школы, в ходе которой греческий язык стал необязательным предметом.
1173 Новый устав о воинской повинности в Великом княжестве Финляндском был утвержден 29 июня 1901 г. путем издания особого высочайшего манифеста.
1174 В конце XVI — начале XVII вв. рагузский ученый Марнович на основании того факта, что императоры Юстин и Юстиниан были родом из Иллирии, территории, заселенной впоследствии славянами, составил апокрифическое житие Юстиниана, в котором оба императора получили славянские происхождение и имена. Это свидетельство получило большое распространение в научной литературе, в частности, его поддерживал П. И. Ша- фарик. В конце XIX в. эта теория была развенчана английским историком Брайсом (Bryce), а в России — А. А. Васильевым.
1175 Имеется в виду сочинение «Sententiae ad fllium» — руководство по римскому гражданскому и уголовному праву и процессу в 5 книгах, приписываемое римскому юристу Павлу Юлию.
1176 Codex Theodosianus: ad LIV Librorum manuscriptorum... /Ed. G. F. Hanel. Bonn, 1837— 1842.
1177 Архиатр (греч.) — главный врач.
1178 См. комментарий 428.
1179 См. комментарий 426.
1180 Географическая карта мира Птолемея была создана в конической проекции.
1181 Дотальное право — нормы, регулирующие режим приданого.
1182 Ватиканские фрагменты — сборник правовых норм и законов в 7 главах, составленный до 438 г.
1183 Theodosiani Libri XVI cum constitutionibus sirmondianis et leges novellae ad Theodosianum pertinentia / Ed. Th. Mommsen et P. Meyer. T. 1-2. Berolini, 1905.
1184 В сентябре 1901 г. Николай II и Александра Федоровна посетили Францию.
1185 Никольский цитирует слова Скалозуба из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума»: «Я вас обрадую: всеобщая молва, / Что есть проект насчет лицеев, школ, гимназий, / Там будут лишь учить по нашему: раз, два, / А книги сохранят так, для больших оказий» (действие 3, явление 21).
1186 Имеются в виду элементы обмундирования и внешнего вида войск при Павле I.
1187 Гатчинцы — популярное название личных войск цесаревича Павла Петровича, до вступления на престол жившего в Гатчине.
1188 -г
Т. е. учащиися реальной гимназии или реального училища.
1189 См. комментарий 863.
1190 Progeniem vitiosiorem — «потомство еще порочнее» (лат.; пер. Н. С. Гинцбурга); строка из оды Горация «За грех отцов» (3. 6. 48).
1191 Возможно, имеется в виду сочинение «Commentarii de iure civilis» (Bd 1-3. Altdorf, 1589-1595).
1192 Имеется в виду сочинение: Otto Е. Thesaurus iuris romani. Bd 1-4. Lugduni Batavorum, 1725-1729.
1193 Намек на университетский устав 1863 г.
1194 Никольский обыгрывает название знаменитой статьи Н. А. Добролюбова «Луч света в темном царстве», посвященной драме А. Н. Островского «Гроза».
1195 См. комментарий 294.
1196 Горбунов И. Ф. Сочинения. Т. 1-2. СПб., [1901].
1197 Имеется в виду должность товарища министра-статс-секретаря по делам Великого княжества Финляндского.


Комментарии
693
1198 Кондитерская в Петербурге (улица Малая Морская, 8).
1199 Имеется в виду конка до Покровской площади.
1200 См. комментарий 1115.
1201 «Петербургская газета» — ежедневная газета, издававшаяся в 1867-1917 гг.
1202 В 1901-1902 гг. Э. Н. Берендтс читал в Петербургском университете лекции по административному праву Финляндии.
1203 Синойкизм (греч.) — слияние нескольких ранее обособленных поселений в единое политическое целое. Здесь имеется в виду, что в процессе объединения патрициев и плебеев произошла письменная фиксация цивильного права, а из практики регулирования отношений между римскими гражданами и иностранцами выросла система преторского права.
1204 Кремлев Н. А. К учению о праве добросовестного владельца на плоды, по римскому праву: Исследование. Казань, 1866; он же. Сепарация как способ приобретения собственности добросовестным владельцем по классическому римскому праву: Рассуждение. Казань, 1868.
1205 Намек на политику Министерства народного просвещения во главе с П. С. Ваннов- ским и И. В. Мещаниновым.
1206 Как член Общества защиты детей Н. А. Лухманова выступала с публичными лекциями
о 	воспитании.
1207 Стихотворение А. С. Пушкина, написанное в 1825 г. и посвященное Н. Н. Раевскому.
1208 Матерью Л. Д. Семенова была Евгения Михайловна, урожденная Заблоцкая-Десятовская.
1209 См. комментарий 715.
1210 По-видимому, об этой статье П. К. Рудановского идет речь в письме Никольского к С. Н. Шубинскому от 21 ноября 1901 г. с рекомендацией опубликовать ее в «Историческом вестнике» (ОР РНБ, ф. 874, № 86, л. 15). Статья была отвергнута Шубинским, и Никольский предложил ее в «Новое время» (см. запись в дневнике за 22 января 1902 г.).
1211 Lucrum cessans (лат.) — упущенная прибыль, т. е. прибыль, которая могла быть извлечена из той или иной вещи или юридической сделки, но не достигнутая вследствие правонарушения и поэтому подлежащая возмещению.
1212 Damnum emergens (лат.) — причиненный (положительный) убыток, т. е. лишение того, что уже входило в состав имущества данного лица.
12,3 	6 октября 1901 г. А. Д. Оболенский был уволен от должности товарища министра внутренних дел и назначен сенатором.
1214 Намек на известный сюжет из Евангелия — изгнание Иисусом торговцев из храма.
12,5 Призыв священника во время литургии перед освящением Святых Даров.
1216 См. комментарий 154.
1217 Палингенезис (греч.) — появление у зародыша признаков, свойственных взрослым формам отдаленных предков; здесь — выявление историко-правовых следов, указывающих на развитие того или иного правового института. Речь идет о 10-м томе «Свода законов Российской империи».
1218 Квириты (лат.) — в Древнем Риме официальное название полноправных граждан. Здесь употреблено Никольским в ироническом смысле.
1219 Имеется в виду посад Новая Александрия Люблинской губернии, где размещался Институт сельского хозяйства и лесоводства.
1220 Никольский имеет в виду сюжет и неточно цитирует слова басни И. А. Крылова «Щука и кот». Правильно: «И крысы хвост у ней отъели».
1221 Письмо см.: ОР РНБ, ф. 874, № 86, л. 14.
1222 У Эсхила образу Прометея были посвящены два произведения: «Прометей прикованный» и «Прометей освобожденный».
1223 П. М. Кауфман по должности товарища главноуправляющего Собственной его императорского величества канцелярией по учреждениям императрицы Марии неоднократно


694
Комментарии
замещал своего начальника графа Н. А. Протасова-Бахметева и в качестве попечителя Александровского лицея; кроме того, с июня 1901 г. он был и членом Совета лицея.
1224 См., например, у Плутарха: «Всякий раз, как приходило известие, что Филипп завоевал какой-либо известный город или одержал славную победу, Александр мрачнел, слыша это, и говорил своим сверстникам: “Мальчики, отец успеет захватить все, так что мне вместе с вами не удастся совершить ничего великого и блестящего”» (Сравнительные жизнеописания, Александр, глава 5).
1225 Никольский перефразирует строки из стихотворения А. С. Пушкина «Желание славы»: «Желаю славы я, чтоб именем моим / Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною / Окружена была, чтоб громкою молвою / Все, все вокруг тебя звучало обо мне».
1226 22 декабря 1901 г. министром народного просвещения были утверждены Временные правила организации студенческих учреждений в высших учебных заведениях. Правила позволяли создавать студенческие организации, но ставили их под контроль руководства вузов.
1227 См. комментарий 863.
1228 Модестов В. И. Введение в римскую историю. Вопросы доисторической этнологии и культурных влияний в доримскую эпоху в Италии и начало Рима. Ч. 1-2. СПб., 1902-1904.
— 	В данной записи идет речь о первой части труда.
1229 Имеется в виду евангельский сюжет, когда женщина, двенадцать лет страдавшая кровотечением, незаметно прикоснулась в толпе к одежде Христа и исцелилась, он же обернулся к ней, так как почувствовал исшедшую из него силу (Мф. 9:18-26).
1230 Никольский имеет в виду высшую степень убедительности, последовательности. Декарт считал математику идеалом и образцом для всех других наук, а критерий истины усматривал в ясности знания.
1231 См. запись от 8 марта 1901 г.
1232 Художественные сокровища России: Ежемесячный иллюстрированный сборник, издаваемый Обществом поощрения художеств. Г. 1-7. СПб., 1901-1907.
1233 «Мир искусства» — иллюстрированный художественный журнал, издававшийся в Петербурге в 1899-1904 гг. (в 1899-1900 гг. два раза в месяц, в 1901-1904 гг. ежемесячно).
1234 «Россия» — ежедневная газета, выходившая в Петербурге с 1899 г. (издатель Г. П. Сазонов). Была закрыта 14 января 1902 г. за напечатанный в ней 13 января фельетон А. В. Амфитеатрова «Господа Обмановы», в котором высмеивалась царская семья.
1235 Октроировать (фр.) — пожаловать, даровать какие-либо права, привилегии.
1236 Решение об учреждении Политехнического института в Петербурге было принято в 1899 г. В начале 1902 г. в Государственном совете рассматривались проекты положения и штатов для института, принятые 4 февраля. 2 мая они были подписаны императором, а 1 октября 1902 г. состоялось официальное открытие института.
1237 Имеется в виду китайский политический деятель Ли-Хун-Чанг. См. комментарий 1210.
1238 Черновик письма см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1113, л. 5.
1239 Последние две строки из стихотворения А. Н. Майкова «Я. П. Полонскому».
1240 Антропоморфический (греч.), правильнее антропоморфный — наделенный человеческими свойствами, уподобленный человеку.
1241 Ветхий завет (Псалт., 145).
1242 Название популярной французской народной песни, иносказательно — какое-либо действие, обреченное на неудачу.
1243 Письмо см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 592, л. 8.
1244 К Р. Стихотворения. 4-е изд. СПб., 1901.
1245 См. комментарий 408.
1246 Роман Вальтера Скотта.
1247 Никольский имеет в виду запись в дневнике от 7 апреля 1901 г.


Комментарии
695
1248 См. комментарий 754.
1249 См. комментарий 1198.
1250 Роман Н. С. Лескова (1872).
1251 Речь идет об автографах М. Ю. Лермонтова в альбоме его друга и товарища по Московскому университету и Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров Николая Семеновича Шеншина (1813-1835). В семье Шеншиных до публикации в 1910 г. хранилась рукопись лермонтовской поэмы «Последний сын вольности» с посвящением Н. С. Шеншину.
1252 Имеется в виду антикварный книжный магазин «А. С. Семенов и сын» (улица Си- меоновская, 9).
1253 По-видимому, имеется в виду сочинение: Пирогов В. Н. Исследования по римской истории преимущественно в области третьей декады Ливия. СПб., 1878.
1254 Безобразов П. В. Византийский писатель и государственный деятель Михаил Пселл. М., 1890.
1255 Качоровский К. Р Русская община. Возможно ли, желательно ли ее сохранение и развитие?: (Опыт цифрового и фактического исследования). Т. 1. СПб., 1900.
1256 Альфонсизм (фр.) — пребывание на содержании у женщины.
1257 См. комментарий 1007.
1258 Геркулес (греч. Геракл) — греческий герой, прославившийся двенадцатью подвигами, шестым из которых стала очистка за один день конюшен царя Авгия, долгое время не убиравшихся. Под «авгиевыми конюшнями» понимается нечто чрезвычайно запущенное, загрязненное.
1259 Никольский цитирует свои стихотворения «Стремится слово, как стихия...» и «Вооруженный мир... Ни мира, ни событий...» (Сборник стихотворений Б. В. Никольского... С. 62, 238).
1260 См. комментарий 450.
1261 Намек на компромиссную политику министра народного просвещения П. С. Ванновского.
1262 Озоноген — слабоалкогольные духи.
1263 См. комментарий 811.
1264 Старший адъютант инспекторского отделения штаба Варшавского военного округа А. Н. Гримм был уличен в сотрудничестве с австрийской разведкой.
1265 Фонганель — операция по искусственному вызыванию нагноения, производившаяся парикмахерами: делался глубокий надрез на коже, куда закладывалась горошина.
1266 См. комментарий 1228.
1267 3 0 января 1902 г. Великобритания и Япония подписали договор об совместном отстаивании своих интересов в Китае и Корее. 7 марта в совместном заявлении Франция и Россия признали условия этого договора, но оставили за собой право отстаивать собственные интересы в этом регионе. См.: Правительственное сообщение // Новое время. 1902. 8 марта. № 9342.
1268 Киевский политехнический институт был закрыт вследствие студенческих беспорядков.
1269 См. комментарии 993 и 994.
1270 По-видимому, Никольский подразумевал работу С. А. Муромцева «Гражданское право Древнего Рима» (М., 1883).
1271 Цессия (cessio) — передача права в силу заключенной между прежним кредитором (цедентом) и новым кредитором (цессионарием) сделки или на основании иных предусмотренных законом юридических фактов.
1272 Речь идет о т. н. «березовском мамонте», который был найден в начале 1901 г. в долине реки Березовки в низовьях Колымы. Останки животного были доставлены в Петербург и 1902 г. выставлены в Зоологическом музее.


696
Комментарии
1273 Зал Дервиза — концертный зал в особняке С. П. фон Дервиза (улица Галерная, 33), где в 1902 г. была устроена первая выставка ювелирных изделий фирмы Карла Фаберже. Выставка находилась под покровительством императрицы Александры Федоровны.
1274 В феврале 1902 г. А. М. Горький был избран почетным академиком Императорской Академии наук по разряду изящной словесности. В марте выборы были объявлены недействительными (См.: Новое время. 1902. 11 марта. № 9345).
1275 Зинзан, правильнее зиндан (вост.) — одиночная камера, карцер.
1276 См. комментарий 408.
1277 См. комментарий 154.
1278 Имеется в виду выставка русской портретной живописи XVIII — первой половины XIX в., организованная Н. Н. Врангелем.
1279 Никольский обыгрывает известный библейский сюжет об опьяневшем обнаженном Ное и поступках его сыновей Хама, Сима и Иафета (Бытие 9:21-27).
1280 Неточная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Моя родословная». Правильно: «Громада кораблей вспылала».
1281 Цитата из оды М. В. Ломоносова «На прибытие ея величества великия государыни императрицы Елисаветы Петровны из Москвы в Санктпетербург 1742 года».
1282 В 1773-1776 гг. Д. Г. Левицким написаны семь портретов воспитанниц Смольного института.
1283 Слова романса М. И. Глинки на стихи Н. Ф. Павлова «Она безгрешных сновидений...».
1284 Ундина (от лат. unda — волна) — женский дух воды, который получает душу, если родит ребенка от смертного мужчины.
1285 Намек на получившие широкую известность слова Николая II, сказанные 17 января 1895 г. представителям дворянства и земств: «Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления».
1286 См. комментарий 451.
1287 См. комментарий 864. В качестве докторской диссертации защищался второй том исследования.
1288 2 апреля 1902 г. Д. С. Сипягин был смертельно ранен С. В. Балмашевым.
1289 Цитата из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (глава 6, строфа 21).
1290 Фомина неделя — первая неделя после Пасхи.
1291 Никольский шел по Косому переулку (ныне улица Оружейника Федорова) и обходил Пустой рынок, находившийся между этим переулком и Рыночной (ныне Гангутская) улицей.
1292 Вероятно, Никольский неточно цитирует слова Фенечки из романа И. С. Тургенева «Отцы и дети». Правильная цитата: «А чем же я тут виновата?» (глава 24).
1293 В качестве магистерской диссертации А. А. Пиленко защищал первый том своего сочинения: Право изобретателя. (Привилегии на изобретения и их защита в русском и международном праве): Историко-догматическое исследование. Т. 1-2. СПб., 1902-1903.
1294 Дельфийский оракул — одно из наиболее известных греческих святилищ, где получали ответ божества на заданный вопрос. При ответах на вопросы, касающиеся будущих событий, жрецы-прорицатели прибегали к темным или двусмысленным формулировкам.
1295 С. В. Балмашев приехал из Финляндии, был одет в военную форму. В январе 1901 г. был арестован за участие в беспорядках в Киевском университете, отдан в солдаты, отпущен осенью 1901 г.
1296 Отец С. В. Балмашева В. А. Балмашев в конце 1890-х гг. был в административном порядке выслан в г. Котельнич Вятской губернии, в 1902 г. переведен в Вятку.
1297 Т. е. исправляющим должность министра. В царствование Николая II, в связи с частой переменой министров и особенностями характера императора, была широко распространена


Комментарии
697
практика своего рода «испытательного срока» для новых руководителей ведомств, которые назначались сперва управляющими министерствами или исправляющими должность министра, с последующим (через несколько месяцев, год) утверждением в должности. Последнее обстоятельство, равно как и назначение лица сразу министром, минуя испытательную стадию, считалось свидетельством полного доверия императора и прочности положения нового руководителя ведомства.
1298 Имеются в виду крестьянские волнения весной 1902 г. в Полтавской и Харьковской губерниях, охватившие более 150 тыс. человек и приведшие к разгрому десятков помещичьих имений.
1299 Имеется в виду трагедия на Ходынском поле в Москве, случившаяся 18 мая 1896 г. во время коронационных торжеств, когда из-за давки в ожидавшей царских подарков многотысячной толпе погибло 1389 человек.
1300 Неделя, следующая за Пасхальной.
1301 Имеется в виду издание: Corpus iuris civilis glossatorum. Т. 1-6. Lugduni, 1614.
1302 О глоссе см. комментарий 390. — Здесь имеется в виду издание: Accursius. Glossa in Digestum vetus. Lugduni, 1552-1553.
1303 Черногубов H. H. К хронологии стихов Фета // Северные цветы за 1902 год. М., 1902. С. 215-225.
1304 Посаженный отец — человек, заступающий место отца при свадебных обрядах.
1305 Свешник (правильнее свечник) — человек, который носит свечу перед новобрачными при торжественных обрядах.
1306 Фрондировать (фр.) — выражать недовольство, главным образом по личным, непринципиальным мотивам.
1307 См.: Речь Г. Э. Зенгера // Новое время. 1902. 25 апр. № 9388. С. 3. Речь была сказана 24 апреля при представлении новому министру чиновников центрального управления Министерства народного просвещения.
1308 Цитируются слова Чацкого из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (действие 4, явление 10).
1309 Цитата из поэмы Н. А. Некрасова «Современники».
1310 Цинкография — способ изготовления клише, при котором негатив изображения копируют фотомеханическим способом на покрытую светочувствительным слоем цинковую пластину.
1311 Автотипия (греч.) — полиграфический способ воспроизведения полутоновых изображений путем фотографирования их через сетку и изготовления клише в виде очень мелких рельефных точек разного размера (в зависимости от силы тона участка изображения).
1312 Никольский Б. В. Письмо в редакцию // Новое время. 1902. 27 апр. № 9390. С. 4.
— 	Никольский объявлял, что автор статей об общине А. П. Никольский «ничего не имеет общего кроме фамилии со мною» и выражает «мнения, с которыми я ни в каком отношении не согласен».
1313 Имеется в виду оставление Н. В. Шаховским поста начальника Главного управления по делам печати.
13,4 	Имеется в виду Д. П. Голицын.
1315 Proletario iam civi etc. — (пусть будет поручителем) пролетарию-гражданину (тот, кто захочет) (Lex XII tab., I. 4 = Gellius. 16. 10. 5).
1316Civem hosti tradiderit — (кто) выдаст гражданина неприятелю (Lex XII tab., IX. 5 = Marcianus, D. 48. 4. 3).
1317 	Status dies cum hoste — (или) день, назначенный для слушания дела с гостем (Lex XII tab., II. 2 = Festus 290; 273; Cic. De off. I. 12. 37).


698
Комментарии
1318 Аполлинарис — минеральная (щелочно-кислая) вода из долины Ара (Вестфалия).
1319 Цитата из стихотворения Г Р. Державина «Гимн лиро-эпический на прогнание французов из отечества».
1320 Цитата из Евангелия от Иоанна (1:11).
1321 В мае 1902 г. состоялся визит в Россию президента Франции Э. Лубе.
1322 См. комментарий 715.
1323 Н. А/ Зверев был назначен начальником Главного управления по делам печати, А. А. Лопухин — директором Департамента полиции.
1324 Облатка — небольшой оттиск (обычно круглой или прямоугольной формы) из бумаги, наклеиваемый на почтовые отправления.
1324а Имеется в виду магазин бумаги и канцелярских принадлежностей торгового дома «Поляков Д. В. с сыновьями» (Невский проспект, 20; владельцы В. Д. и П. Д. Поляковы).
1325 Загоровский А. К Курс семейного права. Одесса, 1902.
1326 Неточная цитата из Псалтири (Кафизма 4, псалом Давида, 24:2); правильно: «...все надеющиеся на Тебя не посрамятся».
1327 Деизм — религиозно-философское учение XVII-XVIII вв., признающее Бога как безличную первопричину творцом мира, но отвергающее его участие в жизни природы и общества.
1328 Неологизм Никольского (от древнегреческого яроасолоу — лицо, личность).
1329 Cujacius J. Opera omnia. Т. 1-13. Venetiis et Mutinae, 1758-1778.
1330 См. комментарий 1192.
1331 Meerman G. Novus Thesaurus iuris civilis et canonici. T. 1-6. Hagae Comitum, 1751-1753.
1332 Lipenius M. Bibliographia realis iuridica. Bd 1-2. Francfort, 1688.
1333 Faber A. Coniecturarum iuris civilis libri VI. Lugduni, 1591; idem. De erroribus prag- maticorum et imterpretum iuris. P. 1-2. Lugduni, 1598-1604.
1334 Возможно, имеется в виду: MuhlbrechtO. Die biicherliebhaberei (bibliophilie-bibliomanie) am Ende des 19. Berlin, 1896.
1335 Bouloc Ё. A propos du proces de Toulouse. Les Greves et le droit commun ; droit de coalition; il n'y a pas de droit de greve ; le louage a long terme, par Enee Bouloc. Paris, 1897.
1336 Имеются в виду юридические конструкции из римского права. О презумпции Муция см. комментарий 126. Публицианов иск — иск, предоставлявшийся бонитарному собственнику, приобретшему вещь без соблюдения формальностей, или лицу, добросовестно приобретшему вещь от несобственника. Аквилиева формула — формула иска о злом умысле, посредством которого обманутая сторона могла преследовать обманщика, не стесняясь формальным характером сделки.
1337 «Archiv fur die civilistische Praxis» — немецкий юридический журнал.
1338 См. комментарий 1055.
1339 Гражданское уложение. Книга вторая: О лицах: Проект. СПб., 1899.
1340 BoehmerJ. Н. Exercitationes ad Pandectas. Т. 4. Gottingae, 1751.
1341 Параграф 302 Ватиканских фрагментов гласит, что запрет на дарения не распространяется на лиц, состоящих в свойстве.
1342 Имеется в виду римский юрист Юлий Павел.
1343 3 0 мая 1902 г. по докладу министра внутренних В. К. Плеве состоялось высочайшее повеление о прекращении в 1902 г. собирания земствами 12 губерний статистических сведений. В остальных земских губерниях это было оставлено на усмотрение губернаторов. Причина заключалась в том, что часто сбором и обработкой статистических сведений занимались политические ссыльные и бывшие студенты с целью дополнительного заработка. В дальнейшем для подготовки статистиков были образования Статистические курсы МВД, на которых в 1910-х гг. преподавал Никольский.


Комментарии
699
1344 Усеченная цитата из молитвы Пресвятой Богородицы перед ее иконой «Взыскание погибших» (ин тропарь, глас 7). Слова молитвы: «...надеющиеся на Тя да не погибнем».
1345 См. комментарий 312.
1346 Имеется в виду одно из изданий: Hotomanus Fr. Observationum liber III. Basileae, 1575; Idem. Observationes, quae ad veterum nuptiarum ritum pertinent liber singularis. Le Preux, 1585.
1347 Mencken G. L. Disputatio de donationibus inter virum et uxorem non ipso iure nullis // Opuscula. Halae, 1770. P. 581-624.
1348 Gluck C. F. von. Ausfuhrliche Erlauterung der Pandecten nach Hellfeld. Erlangen, 1824.
1349 См. комментарий 696.
1350 См. комментарий 694.
1351 Гуано (исп. guano) — помет морских птиц, разложившийся в условиях сухого климата.
1352 Никольский писал о сочинении: Gentilis S. De donationibus inter virum et uxorem libri IV // Opera. T. 4. Neapoli, 1775.
1353 Студенческий сборник // Московские ведомости. 1902. 26 июня. № 173 (в разделе «Университетские известия»).
1354 3 июня 1902 г. были высочайше утверждены правила об улучшении положения незаконнорожденных.
1355 Никольский имеет в виду создание справочно-библиографического указателя по отечественным работам в области римского права, аналогичного изданиям немецкого юриста К. Ф. Гоммеля (см.: Hommel F. Corpus iuris civilis cum notis variorum. Lipsiae, 1768; Schimmelpfeng T. Hommel redivivus oder Nachweisung der bei den vorzuglichsten alteren und neueren Civilisten vorkommenden ErklSrungen einzelner Stellen des Corpus Iuris Civilis. Bd 1-3. Cassel, 1858-1859).
1356 См. комментарий 1183.
1357 Haenel G. Corpus legum ab imperatoribus romanis ante Justinianum latarum. Vol. 1, 2. Leipzig, 1857-1860.
1358 In folio — формат издания в lA листа.
1359 Никольский имеет в виду свой почерк, в это время несколько ухудшившийся.
1360 Duarenus F. Commentarius in lib. XXIV Digestorum Tit. Soluto matrimonio // Opera omnia. Francofurti, 1584. P. 335-337.
1361 Puchta G. F. Ueber die Convalescenz eines Schenkungsversprechens unter Ehegatten // Rheinisches Museum fur Jurisprudenz. Bd 6. Gottingen, 1834. S. 370-385.
1362 Умов В. А. Дарение, его понятие, характеристические черты и место в системе права: Сравнительное исследование по римскому праву и новейшим законодательствам. М., 1876.
1363 Дыдынский Ф. М. Император Адриан: Историко-юридическое исследование. Варшава,
1896.
1364 Ростовцев М. И. История государственного откупа в Римской империи (от Августа до Диоклетиана). СПб., 1899.
1365 См. комментарий 135.
1366 Ломберный стол — карточный, покрытый сукном.
1367 Министром народного просвещения Г Э. Зенгером были изменены правила приема в высшие учебные заведения, в том числе процентные нормы для евреев.
1368 Намек на строки из стихотворения А. С. Пушкина «Пророк»: «И жало мудрыя змеи / В уста замершие мои / Вложил десницею кровавой».
1369 Библиотека В. В. Никольского хранилась на квартире его вдовы, матери Б. В. Николь¬
ского. Подробнее о ее истории см. во вступительной статье.
1370 Кайгородов Д. Н. Из родной природы: Хрестоматия для чтения в школе и семье.
Ч. [ 1 ]—2. СПб., 1902-1903.


700
Комментарии
1371 Римский военачальник и государственный деятель Гней Марций Кориолан известен своим противостоянием требованиям плебеев в 491 г. до н. э., что привело к его изгнанию. В 489-488 гг. до н. э. возглавлял армию вольсков, осадивших Рим.
1372 Имеется в виду магазин типографских принадлежностей «Марк Франц и К°» (владельцы Ф. В. Марк, JI. А. Петц и А. А. Кнаап; Столярный переулок, 12).
1373 Возможно, речь идет о торговом доме «Кудрявцев Е. К.» (владельцы А. Е. и В. Е. Кудрявцевы; улица Садовая, 38).
,373а Возможно, имеется в виду торговый дом «Михеев П. П.» (кожевенный торг на Апраксином рынке; владелец Н. Ф. Леонардов).
1374 Имеется в виду переплетная мастерская «Эдуард Ро» (владелица И. А. Ро; улица Моховая, 26).
1375 Имеется в виду торговый дом «Гронмейер и Траутшольд» (владелец А. Ф. Лобек; улица Гороховая, 20).
1376 Манкировать (фр.) — небрежно относиться, пренебрегать чем-либо.
1377 Имеется в виду провансальская клизма, которой время от времени пользовался Никольский.
1378 Скорее всего имеется в виду Кают-компания 2-го Балтийского флотского экипажа, располагавшаяся в Крюковских казармах у Поцелуева моста.
1379 См.: Комиссия по преобразованию высших учебных заведений // Новое время. 1902.
1 	окт. № 9546. С. 3-4 (в тексте статьи воспроизведена речь Г. Э. Зенгера, произнесенная при открытии комиссии).
1380 См. комментарий 1344.
1381 Никольский Б. В. Дарения между супругами: Исследование по римскому праву. Т. 1. СПб., 1903.
1382 Неточная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «К Овидию». Правильно: «Но не унизил ввек изменой беззаконной / Ни гордой совести, ни лиры непреклонной».
1383 Ростовцев М. И. Римские свинцовые тессеры. СПб., 1903.
1384 Iacta missilia (лат.) — брошенные (в толпу) мелкие подарки.
1385 Дереликция (derelictio) — один из первоначальных способов приобретения собственности, заключавшийся в том, что прежний собственник намеренно оставляет вещь, чтобы ее приобрело то лицо, которое завладеет данной вещью.
1386 Главный герой комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль».
1387 «Долгое (дословно: стареющее) время учит всему». Цитата из трагедии Эсхила «Прометей прикованный».
1388 Неточная цитата из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Правильно: «врагов имеет в мире всяк» (глава 4, стих 18).
1389 Те духи, которых я вызвал, — я не могу отделаться от них (нем.). Цитата из баллады И. Гете «Ученик чародея».
1390 Речь идет о выкупе у брата прав на часть библиотеки отца (подробнее см. во вступительной статье).
1391 Имеются в виду Кокоревские товарные склады (Лиговский проспект, 50), названные по имени основавшего их В. А. Кокорева. Петербуржцы сдавали туда на временное хранение мебель и домашние вещи.
1392 См. комментарий 1218.
1393 Первая строка стихотворения Г Р. Державина «На возвращение графа Зубова из Персии».
1394 9 марта 1903 г. П. М. Кауфман был уволен от должности товарища главноуправляющего Собственной его императорского величества канцелярией по учреждениям императрицы Марии.
1395 Имеется в виду история Иосифа, попавшего в египетский плен и ставшего советником фараона (книга Бытия).


Комментарии
701
1396 17 марта 1903 г. товарищем главноуправляющего Собственной его императорского величества канцелярией по учреждениям императрицы Марии был назначен С. В. Олив.
1397 Студенческая православно-монархическая организация.
1398 В феврале 1903 г. британский министр колоний Дж. Чемберлен посетил Южную Африку, где заявил о необходимости примирения с бурами.
1399 См. комментарий 1091.
1400 Имеется в виду евангельский сюжет с распятым и уверовавшим разбойником (Лук. 23:40-43).
1401 Имеется в виду Екатеринославское высшее горное училище.
1402 «Христианское содружество учащейся молодежи» в Петербурге основано в 1903 г. при Обществе распространения религиозного нравственного просвещения в духе православной церкви.
1403 Никольский перефразирует строки из стихотворения А. В. Кольцова «Путь»: «По летам и кудрям / Не старик еще я: / Много дум в голове, / Много в сердце огня!»
1404 Творения иже во святых отца нашего Тихона Задонского. 6-е изд. Т. 1-5. М., 1898-1899.
1405 Слова из молитвы «Отче наш» (Матф. 6:9-13).
1406 См. комментарий 1377.
1407 Шильдер Н. К Император Николай Первый, его жизнь и царствование. Т. 1-2. СПб., 1903.
1408 Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «14 декабря 1825».
1409 Речь идет о каталоге книг книжного магазина П. П. Крылова.
1410 Псалом. 1:5-6. Фраза в тексте написана славянскими буквами.
1411 Неточная цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Как над горячею золой...». Правильно: «О небо, если бы хоть раз / Сей пламень развился по воле».
1412 См. комментарий 1391.
1413 Имеется в виду эпитафия на могиле доносчика из стихотворения Н. А. Некрасова «Недавнее время»: «Здесь обрел даровую квартиру / Муж злокачествен, подл и плешив / И оставил в наследие миру / Образцовых доносов архив».
1414 Имеется в виду Васильевский остров.
14,5 	Цитата из псалма 5 первой кафизмы Великой вечерни.
1416 Макарий (Булгаков). История русской церкви. 3-е изд. Т. 1-3. СПб., 1888-1889.
1417 Расписку от 18 мая 1903 г. о займе Никольским у А. Ф. Мейендорфа 4000 рублей см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1477, л. 43.
1418 Расписку о передаче Никольским матери для И. В. Никольского 100 рублей за библиотеку отца см.: ГАРФ, ф. 588, on. 1, д. 1477, л. 47.
1419 Слова из молитвы на Благовещение Пресвятой Богородицы в субботу святого и праведного Лазаря.
1420 Толкование на псалтирь по тексту еврейскому и греческому, истолкованное тщанием и трудами Святейшего правительствующего синода члена, покойного архиепископа Псковского, Лифляндского и Курляндского и кавалера Иринея. Изд. 9-е. Ч. 1-2. М., 1903.
1421 Следованная псалтырь — псалтырь с дополнениями, необходимыми для некоторых церковных служб.
1422 Schlossmann S. Der Irrtum uber wesentliche Eigenschaften der Person und der Sache nach dem Burgerlichen Gesetzbuch. Jena, 1903.
1423 См. комментарий 523.
1424 «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко» — молитва св. праведного Симеона Бого- приимца (Лк. 2, 29-32).
1425 См. комментарий 1212.
1426 См. комментарий 1211.
1427 Страховое общество, существовавшее в 1881-1919 гг.


702
Комментарии
1428 Сиесть (устар.) — то есть.
1429 Жребий брошен (alea iacta est) — слова, произнесенные Юлием Цезарем 10 января 49 г. до н. э. перед переправой через Рубикон, что означало начало гражданской войны в Риме.
1430 Слова из молитвы «Отче наш» (Матф. 6:9-13).
1431 Слова из повседневной полунощной молитвы.
1432 Никольский соединяет цитаты из разных мест Св. Писания: «Скажи мне, Господи, путь, воньже пойду, яко к Тебе взях душу мою» (Пс. 142:8) и «Да будет воля Твоя» (Матф. 6:9-13).
1433 Святогор — в восточнославянской мифологии древний богатырь. По одной из былин Святогор и Илья Муромец примеряют гроб, встреченный ими в пути, тот оказывается впору Святогору. Последний, будучи не в состоянии снять крышку и погибая, передает с дыханием часть своей силы Илье.
1434 В твоей груди твоей судьбы звезда (нем.). Цитата из драмы Ф. Шиллера «Пикколомини» (действие 2, явление 6, слова Илло).
1435 Цитата из стихотворения Я. П. Полонского «Качка в бурю».
1436 Слова из восьмой утренней молитвы (к Господу).
1437 Слова из молитвы «Отче наш» (Матф. 6:9-13).
1438 4 августа 1903 г. новым папой римским избран кардинал Джузеппе Сарто, избравший имя Пия X.
1439 Вероятно, Никольский имеет в виду, что японцы смирились с задержкой вывода русских войск из Манчжурии.
1440 2 августа 1903 г. началось восстание в Македонии.
1441 Слова из молитвы св. Иоанна Дамаскина (на сон грядущим).
1442 См. комментарий 1007 и запись за 26 февраля 1902 г.
1443 Вероятно, имеется в виду периодическое издание «Мать и дитя», выходившее в 1902 г. как приложение к журналу «Хозяйка».
1444 Аарон — первый первосвященник у евреев. Согласно тексту «Исхода» по велению Яхве Аарон исполнял роль толмача при косноязычном Моисее (4:15-16).
1445 16 августа 1903 г. С. Ю. Витте был уволен от должности министра финансов и назначен председателем Комитета министров. Его преемником на министерском посту стал Э. Д. Плеске.
1446 Гог и Магог — в иудейской, христианской и мусульманской мифологиях два диких народа, нашествие которых должно предшествовать Страшному Суду.
1447 См. комментарий 1377.
1448 Имеется в виду мировой судья.
1449 Слова Фамусова из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (действие 2, явление 1).
1450 Сочинения А. С. Пушкина / Ред. П. А. Ефремов. Т. 7. СПб., 1903.
1451 Первая строка из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Ангел».
1452 Мировой съезд — апелляционная инстанция на решения мирового судьи, состоял из мировых судей одного округа.
1453 Вероятно, имеется в виду «Бельгийское анонимное общество электрического освещения» (Центральная электрическая станция — набережная реки Фонтанки, 104), с конца XIX в. занимавшееся электрификацией Петербурга.
1454 Цитата из поэмы М. Ю. Лермонтова «Тамбовская казначейша» (стих 51).
1455 Homo homini lupus (лат.) — человек человеку волк — изречение римского комедиографа Плавта.
1456 Имеется в виду литературно-художественный кружок Я. П. Полонского, существовавший с 1860-х гг. После смерти поэта в 1898 г. образовался Литературно-художественный кружок имени Полонского, существовавший до 1916г.


Комментарии
703
1457 Первая монархическая и националистическая организация (партия) в Российской империи, образованная в Петербурге в октябре-ноябре 1900 г. Официально зарегистрирована
26 	января 1901 г.
1458 «Новости и биржевая газета» (в 1906 г. «Новости») — ежедневная газета, издававшаяся в Петербурге в 1871-1906 гг.
1459 Цитата из статьи: Лев Максим. На берегах Невы. (Петербургские типы, сцены и картинки) // Новости и биржевая газета. 1903. 11 окт. № 280. С. 2.
1460 См. комментарий 202.
1461 По-видимому, Никольский имеет в виду приобретение клиентуры для своей будущей адвокатской деятельности.
1462 Туберкулы (лат.) — бугорки, болезненное разрастание тканей при туберкулезе.


Научное издание
Никольский Борис Владимирович
ДНЕВНИК
1896-1918
Издание подготовили Шилов Денис Николаевич, Кузьмин Юрий Анатольевич
ТОМ1
1896-1903
Согласно Федеральному закону от 29.12.2010 № 4Э6-ФЗ «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» книга предназначена «для детей старше 16 лет»
Корректор Е. А. Гольдич Компьютерная верстка Е. М. Криворучко Художественное оформление А. П. Баклановой
Налоговая льгота — общероссийский классификатор продукции ОК-005-93; 95 3001 — книги, 95 3150 — литература по истории и историческим наукам
Подписано в печать 05.05.2015 Формат 70 х 100/16. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Уч.-изд. л. 57,2. Печ. л. 44.
Тираж 500 экз. (300 экз. — РГНФ). Заказ 3719
Первая Академическая типография «Наука»
199034, Санкт-Петербург, В. О., 9-я линия, 12/28
ООО «ДМИТРИЙ БУЛАНИН»
197110, С.-Петербург, ул. Петрозаводская, 9, лит. А, пом. 1Н Телефон/факс: (812) 230-97-87 sales@dbulanin.ru (отдел реализации) postbook@dbulanin.ru (книга-почтой) redaktor@dbulanin.ru (издательский отдел) http://www.dbulanin.ru