Тургенев и его современники - Смирнова Е.А.

Автор: Смирнова Е.А.

Теги: биографии литературоведение

Год: 1977

Похожие

Полное собрание сочинений и писем. Письма. Том 15. Книга 2: 1877

Полное собрание сочинений и писем. Письма. Том 15. Книга 1: 1876

Сочинения. Том 27. Книга 1. Письма 1860—1864 годов

Литературный Архив. Письма

Текст

ТУРГЕНЕВ
И ЕГО
СОВРЕМЕННИКИ
ИЖСТИ'.ГУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)
ТУРГЕНЕВ
И ЕГО
СОВРЕМЕННИКИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
К исполнившемуся в 1968 г. 150-летию со дня рождения Ивана
Сергеевича Тургенева (1818—1883) Институт русской литературы
(Пушкинский Дом) Академии паук СССР совместно с издатель-
ством «Наука» завершил выпуск в свет его «Полного собрания
сочинений и писем». Этому многотомному изданию, осуществле-
ние которого растянулось на несколько лет (1960—1968 гг.),
сопутствовала серия «Тургеневских сборников», выпускавшихся
тем же издательством и в известной мере игравших подсобную
роль по отношению к данному собранию сочинений писателя.
В этих сборниках, как указывалось в предисловии к первому из
них, предполагалось печатать все то, что по тем или иным сооб-
ражениям не могло войти в соответствующие тома сочинений
и писем писателя: предварительные публикации и разыскания,
комментарии к сочинениям и письмам, биографические
ные материалы, различные справки, — словом, то, что отяго-
щало бы издание литературного наследия Тургенева, выходив-
шего большим тиражом, но что представляло интерес для
специалистов. Все эти задачи были в значительной степени осуще-
ствлены в пяти «Тургеневских сборниках», в подзаголовке кото-
рых стояло: «Материалы к Полному собранию сочинений и пи-
в 1964 г., второй — в 1966 г., третий — в 1967 г., четвертый —
в 1968 г., пятый —в 1969 г. Тем не менее далеко не все задачи,
которые ставила перед собой редакционная коллегия «Тургенев-
ских сборников», могли быть выполнены полностью и своевре-
менно. Ко времени выхода последнего — пятого — сборника, под-
водившего итоги завершавшейся длительной работы, в редакци-
онном портфеле осталось довольно много текстов и материалов,
которые или не были подготовлены к печати, или нуждались еще
в дополнительных разысканиях. Поэтому, завершая серию этих
сборников, редакционная коллегия сообщила, что она оставляет
за собой право подготовить новую серию «Тургеневских сборни-
ков» (по измененному плану), в которые смогут войти как не
вошедшие в Полное собрание ранее подготовленные, так и но-
вооткрытые тексты Тургенева, письма его и к нему и различ-
ные литературные материалы, накопившиеся в русской и зару-
бежной литературе о нем за последнее десятилетие. Материалов
охватить полностью и предлагаемый ныне читателям сборник
новой серии, получившей заглавие: «И. С. Тургенев и его совре-
менники».
С одной стороны, как это уже отмечалось в нашей научной
печати, хотя упомянутое выше первое академическое издание
собрания сочинений Тургенева явилось наиболее полным из су-
ществующих, его все же нельзя было бы назвать «полным»
включены все существующие редакции некоторых произведений
Тургенева, сохранившиеся в рукописях, а главное — не вошли
все иноязычные произведения Тургенева, в частности выполнен-
ные им в разное время довольно многочисленные переводы чужих
произведений (в том числе также русских писателей) на фран-
стилистического мастерства.1
что в серии «писем» акаде-
мического издания впервые объединено было большое количе-
ство писем Тургенева (серия писем состоит в этом издании из *
писателя: в последнее время за рубежом появился целый ряд
публикаций писем Тургенева в советских и зарубежных периоди-
ческих изданиях. Не говорим уже о том, что за последние годы
изучение литературного наследия Тургенева продолжается весьма
активно и его результаты должны быть учтены в связи с теми
материалами, которые были собраны редакцией «Тургеневских
сборников» и еще не увидели света.
Все сказанное выше и определяет задачи настоящего сбор-
ника. В него входят разнородные материалы, которые, однако,
можно разбить на несколько в известной мере условных разделов.
В первый из них (новые тексты Тургенева) входят дополнения
к собранному в академическом издании его эпистолярному
вания и статьи о Тургеневе и взаимоотношениях его с русскими
и зарубежными писателями. В разделе четвертом публикуются
письма к Тургеневу, воспоминания о нем, а также отклики на его
творчество в русской литературе конца XIX и начала XX в.
Завершает сборник пятый раздел, в котором публикуются кри-
тические обзоры, библиография и различные документальные ма-
териалы о Тургеневе.
НОВЫЕ ТЕКСТЫ ТУРГЕНЕВА
ИЗ НОВОНАЙДЕННЫХ ПИСЕМ ТУРГЕНЕВА
К ФРАНЦУЗСКИМ КОРРЕСПОНДЕНТАМ
Публикация П. Р. Заборова
letters from A. 1., I. S. and N. I. Turgenev
Houghton). - Ibid., 1975, № 2^p. 61-83.
Л. Н. Новые работы французских
славистов о Тургеневе. — Рус. лит., 1973, № 3, с. 221—229.
6 Неизвестные письма И. С. Тургенева. (Из архива семьи Виардо).
Публикация и примеч. проф. Анри Гранжара. Пер. с франц. В. Я. Лак-
шина. — Иностр, лит., 1971, № 1, с. 170—204.
8 См., например: Никитина Н. С. Тургенев и Луи Поме. — Турге-
невский сб., I, с. 326—329; Бронь Т. И. Тургенев и его дочь Полина
Тургенева-Брюэр. — Там же, II, с. 324—338; V о g й 6 Е.-М. Sous 1’horizon.
Hommes et choses d’hier. Paris, 1904, p. 253—261; Arndt D. Juliette Adam.
ПИСЬМА
Cher Monsieur,
Voici le petit recit en question. Je crains que ce ne soil trop peu
de chose. Mais vous me le direz, n’est-ce-pas? L’original se trouve
dans le 1-er volume de mes Повести и рассказы — sous le nom
de Жид.1 Le general qui у figure parle une espece de Russe par-
ticulier aux Allemands des provinces de la Baltique — mon traducteur
n'a su ou n’a pas voulu rendre cette nuance. C’est tres correct, avec
de grosses fautes, tres pedant et tres lourd.
Je vous demande bien pardon de mon indiscretion — mats votre
bonte m’encourage. A bientot — et mille compliments affectueux.
J. Tourgueneff.
Jeudi matin.
Сударь,
И. Тургенев.
Апрель 1863. Париж
Mon cher Pomey,
Voulez-vous que nous allions ensemble au «Mariage d’Olympe»?1
Dans ce cas, venez diner chez moi a 6 h. et nous partirons
Tout a vous
J. Tourgueneff.
на' обед, после которого
И. Тургенев.

«Водевиль» 17 июля 1855 г.
1863 г.
Paris. 50, rue de Douai.
Vendredi, 9 avril 1875.
Monsieur,
Permettez-moi de faire un appel a votre complaisance. Vous
avez eu la bonte de me faire savoir par Mr Cleophas1 votre opinion
sur le tableau qu’il vous a soumis de ma part. J’ai porte ce matin
la lettre que Mr Cleophas m’a ecrite a ce sujet a 1’expert qui m’a
vendu le tableau en question; il m’a declare que devant le jugement
porte par vous il n’avait qu’4 s’incliner et qu'on me rendrait mon
argent; mais il desire avoir une attestation de votre propre main,
certifiant en deux mots que le tableau que Mr Cleophas vous
a montre hier et portant, sous la designation de: «paysage avec
animaux; effet d’orage», le n°22 du catalogue de la vente faite le
lundi 5 avril par Ms Oudard et Barre2 n’est pas de vous, que vous
n’y avez jamais mis une touche et que votre signature est fausse.
Vous m’obligeriez infiniment, Monsieur, en m’envoyant dbs do-
main cette attestation.
J’eusse bien desire, Monsieur, avoir pu entrer en relations avec
vous sous des auspices plus favorables; mais quels qu’il soient, j’en
profile pour me donner la satisfaction de vous offrir en hommage le
volume ci-joint.3
Agrdez, Monsieur, i’expression de mes sentiments de respect et
d’admiration.
Votre tres humble serviteur
Ivan Tourgueneff.
A Monsieur Jules Dupre.
Господину Жюлю Дюпре.
Paris, 1874.
50, rue de Douai.
Mardi.
Monsieur,
Je viens vous remercier de votre aimable lettre,1 ainsi que de
i’attestation que vous у avez jointe. Elie a suffi pour me faire rent-
rer dans mes fonds; j’en ai ete bien aise, surtout parce que cela
m’a permis d’acquerir le jour meme un tableau de vous,2 bien beau
et bien authentique cette fois, que j’ai place dans ma chambre a
cote d’un magnifique tableau de votre emule et ami Th. Rousseau,3
de fajon que j’ai maintenant sous les yeux les deux maftres incon-
testes du paysage moderns. Je serais heureux, Monsieur, si, dans un
de vos voyages a Paris,4 vous vouliez bien pousser jusque chez moi
(je suis a deux pas de Mr Cleophas) pour revoir votre oeuvre et
celle de Rousseau.
Agreez, Monsieur, avec 1’expression de mes remerctments, celle
des sentiments les plus distingues
de votre tout devoue
Iv. Tourgueneff.
Полине Брюэр
Ma chere Paulinette,
50, rue de Douai. Paris.
Jeudi, 1-er mars 77.
Je vais bien — et je suis content de voir que vous allez bien — vous
tous aussi — a Rougemont. Je ne t’ai pas ecrit parce que j'etais
26 avril, tu me trouveras encore a Paris.1 Tes commissions pour les
romances et les morceaux de piano seront faites: je te les enverrai
dans deux, trois jours.
Je vous embrasse tous tendrement.
Ivan Tourgueneff.
Надару
1
1878 (?). Париж
50, rue de Douai.
Dimanche, 9 heures du matin.
11 m’est impossible de venir chez vous aujourd’hui. Vous con-
viendrait-il que je vienne mardi a la meme heure?
Recevez 1’assurance de mes sentiments distingues.
Iv. Tourgueneff.
Typre
14 (26) января 1880. Париж
Cher Monsieur Nadar,
26 janvier 1880.
J’apprends que M. Semenoff,1 mon compatriote, a 1’intention de
se perfectionner sous votre direction dans 1’art de la photographie.
Je connais Monsieur Semenoff pour un homme parfaitement hono-
rable dans lequel on peut avoir pleine confiance et lui donne volon-
tiers ce tdmoignage.
distingues.
Iv. Tourgudneff.
26 января 1880.

уверение в моих лучших чувствах.
Морису Санду
17 (29) декабря 1879. Париж
Mon cher ami,
50, rue de Douai.
Lundi.
Recevez aussi, vous et les votres, mes meilleures felicitations, voeux
et souhaits. Je suis tres content que «Mr Francois» 1 vous ait plu; il
n’est pas du tout impossible que vous 1’ayez connu — car j’ai tach6
de faire le portrait aussi ressemblant que possible — et je n’y ai
guere mis du mien. C’Stait un type dans tous les cas — et les types
Je vous serre cordialement la main.
Monsieur Maurice Sand,
16, chaussee de la Muette, Passy-Paris.
Iv. TourguSneff.
ном Г. Флобером (La nouvelle rev., 1879,15 dec
Mercredi.
Cher Monsieur Maurice Sand,
Ties certamement je viendrai, tout malade que je suis — et je
vous remercie sincerement d’avoir pensd a moi.
Mille amities.
Iv. Tourgudneff.
Paris,
50, rue de Douai,
Monsieur Maurice Sand,
16, chaussee de la Muette, Passy-Paris.
Любезный господин Саад,
Конечно же, я приду, хотя и очеа
Среда.
Улица Дуэ, 50.
Гастону Парису
25 декабря 1879 (в января 1880). Париж
50, rue de Douai. Paris.
Mardi, 6 janvier 1880.
Cher Monsieur Paris,
J’ai une priere a vous adresser — voici de quoi il s’agit. Je m’in-
tdresse beaucoup a un de mes jeunes compatriotes, Mr Bitmead 1 —
(son nom est anglais — mais il est russe) — qui, s’dtant beaucoup
occupd de pddagogie,2 a dtd charge par une de nos revues d’ecrire
un compte-rendu sur i’dducation primaire et i’dtat des dcoles a Paris.
Il s’est adressd a moi pour lui indiquer la voie qu’il a A suivre pour
rassembler les renseignements necessaires: et moi, qui n’entends
goutte a ces questions, je me permets de vous 1’adresser, comptant
Ce n’est pas votre specialite non plus; mais au moms vous pourrez
lui dire a quelle porte il doit frapper el quelles sont les personnes
qui pourraient lui etre utiles. Je vous serai tres reconnaissant de tou-
tes les indications que vous pourrez lui donner — et tout en m’excu-
sant de la fayon indiscrete dont je dispose d’un quart d’heure de
vorte temps, je vous prie de croire aux sentiments sincerement af-
fectueux de votre tout devoue
Iv. Tourgueneff.
18 (25) июля 1880. Буживаль
Mon cher ami,
Bougival. Les Frenes, chalet.
Dimanche, 25 juillet 80.
Si cela ne vous derange pas, Mr et Mme Viardot prefereraient
que vous vinssiez diner mardi — (il у aura Rubinstein 1 et d’autres
musiciens) — ou bien dejeuner ou diner mercredi. Ils seront enchan-
tes de vous voir — et moi aussi cela va sans dire. J’irai aujourd’hui
voir Monod 2 — et nous parlerons de cela. A bientot dans tous les
Tout a vous
Iv. Tourgueneff.
(I - -
2 Моно Габриэль (1844-1912) -
Нормаль, член Академии моральны
вал журнал «Revue historique»; женат был на дочери А. И. Герцена —
Mon cher ami,
rans.
Dimanche, 10 avril 1881.
Mme Taine ’ vient de m’6crire une lettre dans laquelle elle me
demande de lui fixer un jour, ou je pourrai diner chez elle avec vous,
et son mari. Je lui ai repondu que ce serait vendredi — et que ce
serait un grand plaisir pour moi. Vous vouliez venir a la rue de
Douai dans la matinee de demain — mais precisement demain je
serai oblige de faire des courses d’affaires etc. qui me prendront
tout mon temps. — Si vous le voulez bien, nous remettrons notre
entrevue й vendredi — et en attendant je vous serre- bien cordiale-
ment la main et me dis votre tout devoue
Iv. Tourgueneff.
Мой дорогой друг,
Воскресенье, 10 апреля 1881.
сб., V, с. 513—518). В то же время
Г. Париса (см.: Н. Taine, sa vie et
Bougival.
Mercredi.
Mon cber ami,
Vous serait-il possible de m'envoyer ces poesies de Rossetti1
la rue de Douai. Madame Viardot у va trois fois par semaine — et
me le rapporterait. Ma sante a empire depuis que je suis ici — la
douleur nevralgique dans le dos et la poitrine est maintenant inces-
sante, sans un moment de treve — et vraiment je ne suis plus bon a
voir des visages humains, ni a etre vu par eux. Aussi ne vous in-
vite-je pas a Bougival et puis il fait si mauvais temps.
Mille amities — je vous serre cordialement la main.
Votre tout ddvoue
1 Россетти Данте Габриэль (1828—1882) — английский поэт-«нр
Samedi.
Mon cher ami,
Je possede le premier volume des «Poems of D. G. Rossetti —
fourth edition, 1870».1 Si vous passiez dans les environs de Gali-
gnani, vous seriez bien aimable de lui dire de m’envoyer le second
volume a la rue de Douai, 50. Il me connait. — Si je n’ose pas
encore vous inviter a Bougival — c’est, croyez-le bien, par pure co-
quetterie: j’ai conscience de me montrer dans mon 6tat present aux
personnes pour lesquelles j’ai de Faff ection. Vous ne doutez pas
que de tous les habitants de Paris, c’est vous dont la presence et la
conversation m’eussent ete les plus agreables. Aussi des qu’il у aura
un peu de mieux, je me haterai de profiler de vos bons propos. —
Le temps qui semble enfin vouloir se mettre au beau viendra peut-
etre a mon secours.
En attendant je vous serre bien cordialement la main et suis
votre tout devoue
Iv. Tourgueneff.
Мой дорогой друг,
издание, 1870».1 Если
шим любезным предложением. Возможно, что и погода, которая наконец
возымела как будто намерение улучшиться, придет мне на помощь.
А пока дружески жму вам руку и остаюсь совершенно вам преданный

1870.
17 (29) ноября 1882. Париж
Mercredi, 27 novembre 1882.
Paris.
Mon cher ami,
Me voici revenu a Paris.* J’avais bien 1’intention d’aller vous
voir dimanche — mais ce jour-la on donne precisement le «Sardana-
pale» de Duvernoy au concert Lamoureux.2 Je compte bien vous
voir bientot — mais voici ce que je vous prie de faire en attendant.
Envoyez-moi 1’adresse du grand oculiste dont vous m’avez parle.
Madame Viardot voudrait bien le consulter.
Je vous demande pardon de vous adresser cette lettre par 1’en-
tremise de Monod3 — mais j’ai oublie votre nouvelle adresse.
Tout a vous
Iv. Tougrueneff.
Мой дорогой друг,
Средгц 27 ноября 1882.
в воскресенье — но как раз в этот самый день в концерте Ламуре испол-
няется «Сарданапал» Дювернуа.’ Я очень рассчитываю увидеть вас в бли-
жайшее время, а пока прошу вас вот о чем. Сообщите мне адрес того
знаменитого окулиста, о котором вы мне говорили. Госпожа Виардо
новый адрес.
До свидания, дружески жму вам руку.
* В Париж Тургенев вернулся из Буживаля 6 (18) ноября 1882 г.
2 Дювернуа Виктор-Альфонс (1842—1907) — французский композитор
и пианист, с 1881 г. муж Мьрианны Виардо; его оратория «Сарданапал»
была впервые исполнена в «Theatre du Chateau d’eau» 3 дек. 1882 г. См.:
Тургенев, Письма, т. XIII, кн. 2, с. 337. Ламуре Шарль (1834-1899) - фран-
цузский скрипач, дирижер и общественный деятель.
16 (28) ноября 1880. Париж
Chere Madame Adam,
Voici les deux exemplaires du traite — (vous verrez qu’ils ont
renonce au 15 janvier) — signez-le et renvoyez moi, s’il vous plait,
un exemplaire (rue de Douai, 50) que je leur remettrai demain.
Je vous laisse aussi une lettre de Madame Commanville, par laquelle
vous verrez que vous pouvez avoir le manuscrit des que vous le
voudrez.1
Mille amities de votre tout devoue
Iv. Tourgudneff.
21 апреля (3 мая) 1881. Париж
Chere Madame Adam,
50, rue de Douai.
Mardi, 3 mai 81.
Ayez la bonte de me faire savoir si je puis vous voir demain
mercredi entre 4 et 6 — ou bien jeudi dans la matinee. Je pars jeudi
soir pour la Russie 1 — et il est impossible (il serait impardonnable
pour moi) de partir sans vous avoir vue et parle.
Mille amities de votre tout devouS
Iv. Tourgueneff.
Любезная госпожа Адан.
Ср.: Тургенев, Письма, т. XIII, кн. 1, № 5448.
19 (31) октября 1881. Буживаль
Bougival.
Les Frenes.
Се 31 octobre 81.
Chere Madame Adam,
J’accepte avec le plus grand plaisir votre invitation pour le diner
Mille amities.
Votre Ivan Tourgueneff.
Chere Madame Adam,
Samedi, 25 f^vrier.
combien. il me sera difficile de remplacer le grand Skobeleff1 qui
tient de Charles XII pas par sa figure seulement.2
J’aurai a vous remettre en meme temps 5000 francs de la part
de Vereschaguine,3 autre espece de Charles XII, je vous dirai com-
ment et pourquoi. En attendant, mille et mille amities.
Суббота, 25 февраля.
Любезная госпожа Адан,
отя и сознаю, сколь
21 февраля (& марта) 1882. Париж
Rue de Douai, 50.
Dimanche, 5 mars.
Chere Madame Adam,
Voici 1’adresse de Vereschaguine: V., peintre, Maison-Laffitte,
Seine-et-Oise. Je crois qu’il veut donner tout cet argent a Vienne,
cependant si <vous> voulez bien faire cette question vous-meme, il
dira peut-etre autre chose.
C’est un original d’une espece particuliere: ne vient-il pas de
m’envoyer un billet pour- vous supplier de ne pas faire son offrande,
mais alors pourquoi Га-t-il faite et comment le public de Vienne
l’apprendra-t-il? Et pourtant Ver<eschaguine> veut bien prouver sa
reconnaissance.1
passe.2 Marianne est heureusement accouchee d’une petite fille.3
Je vous baise les mains. Votre fidele (quoique pas Slavophile)4
Париж, улица Дуэ, 50.
В. Д. Рак
ПИСЬМО И. О. ТУРГЕНЕВА К Ф. Ф. ЭРГАРДТУ
В 1883 г. Киевский отдел Российского общества покровитель-
ва животным издал отдельной брошюрой рассказ И. С. Турге-
нева «Муму».1 Выходу брошюры предшествовал о
между председателем Отдела Ф. Ф. Эргардтом5
Проект письма к И. С. Тургеневу был заслушан на заседании
правления 24 января (5 февраля) 1883 г.3 Текст письма неиз-
вестен, но его содержание легко реконструируется. По поручению
Отдела Ф. Ф. Эргардт обращался к писателю с просьбой разре-
шить издание брошюры и написать к ней небольшое предисловие.
Ответ из Парижа от тяжело больного Тургенева пришел быстро.
В журнале заседаний правления 12 (24) февраля было записано:
«Вследствие получения благоприятного и в высшей степени сочув-
ственного отзыва И. С. Тургенева относительно издания Отделом
отрывков его сочинений (Муму и про Балетку), постановлено
озаботиться получением согласия на издание со стороны
гг. Салаевых в Москве и Глазунова в С.-Петербурге».4 20 февраля
водным за 1883 год. Киев, 1884, с. 17.
4 Там же, с. 19—20.
(4 марта) письмо было прочитано на общем собрании Отдела.
«Определено выразить благодарность Общего Собрания ува-
жаемому писателю».6
Извлечение из письма было напечатано в брошюре в виде
предисловия:
«С величайшим удовольствием даю свое согласие на доброе
дело... Что же касается до моих нескольких слов для пред-
послания изданию, я охотно написал бы их, сочувствуя ему; но
в настоящую минуту (23 февраля 1883 г.) обещать их не могу,
будучи больным, вследствие чего и пишу чужою рукою».6
В этой публикации многоточие после первого предложения
несомненно означает пропуск части текста. Судя по содержанию
цитированной выше записи из журнала заседаний правления
от 12 (24) февраля, речь здесь могла идти о юридической сто-
роне дела, а именно о необходимости получить разрешение от
книгоиздателей бр. Салаевых и И. И. Глазунова.
Вызывает сомнение дата, приведенная в скобках. Во-первых,
если допустить, что письмо было написано 23 февраля н. ст.7
и в тот же день отправлено, то за одни сутки оно не только
прошло путь от Парижа до Киева и достигло адресата, но к тому
же было обсуждено на заседании правления. Столь стремитель-
ная скорость представляется маловероятной. Во-вторых, можно
с полным основанием утверждать, что в подлиннике число было
указано или в начале, или в конце письма, как это всегда делал
Тургенев. Следовательно, эта дата, по-видимому, является
позднейшей вставкой самого Эргардта или другого члена прав-
ления, готовившего брошюру к изданию и поставившего, может
быть, число (ст. ст.), когда писалось предисловие.
Впрочем, не исключена, хотя и маловероятна, возможность
ошибки в печатном тексте отчета. В этом случае письмо дей-
ствительно могло быть написано 23 (И) февраля, но обсужда-
лось не на следующий день, а позднее.
i октября 1865 г., по 189:
СПб., 1890, с. 343—344.
ТУРГЕНЕВ И РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ
Л. М. Лотман
ТУРГЕНЕВ И ФЕТ
И. С. Тургенев сыграл особую роль в жизни А. А. Фета.
Знакомство, состоявшееся 29 мая (10 июня) 1853 г., переросло
в многолетние дружеские отношения, наложившие отпечаток на
творческую судьбу Фета и оставившие след в литературных
произведениях Тургенева. В начале лета 1853 г. Тургенев, сослан-
«Записки охотника») (Тургенев, Письма, т. II, с. 396), прибыл
в свое имение Спасское. Богатый помещик, наследник лутовинов-
ских владений, член одного из наиболее уважаемых и влиятель-
ных семейств землевладельцев Орловской губернии, Турге-
нев «строгому разбору в соседстве повод подавал». Консерва-
тивная часть дворянского общества губернии осуждала опального
либерала, молодые же, подверженные воздействию «духа вре-
мени» помещики-соседи проявляли интерес к известному лите-
ратору, столичному образованному и светскому человеку,
приехавшему в их края, и сначала робко, а затем все более
активно стремились вовлечь его в свой круг. Фет более, чем
кто-либо из его соседей, хотел завязать знакомство с Тургеневым.
Отчим Фета, А. Н. Шеншин, мнение которого в семье имело
непререкаемый авторитет, «предупредил»
лился возразить,
чуждается»,1 «о
писателя мнение
«порядочного» дворянского круга. Между тем
светской любезностью или добрососедским почтением к крупней-
шему помещику уезда, которые побуждали других искать с ним
знакомства. Фет хорошо знал и любил творчество Тургенева,
наблюдал, будучи в Москве, становление его литературной
известности и встречал совсем еще молодого Тургенева в доме
С. П. Шевырева. «Конечно, я очень обрадовался предстоящей
мне встрече, так как давно восхищался стихами и прозой Турге-
25
нева», — вспоминает Фет. Тургенев тоже заочно хорошо знал
Фета по его стихам. Сестре поэта — Надежде Шеншиной, един-
ственной в семье любившей стихи брата, — Тургенев, познако-
мившийся с нею в доме родственников Шеншиных, выразил свое
желание как можно скорее встретиться с Фетом: «... ваш брат —
энтузиаст, а я жажду знакомства с подобными людьми»
(Фет, с. 4).
С первой же встречи двух поэтов («Вы милейший и драго-
ценный для меля поэт», — писал Фет Тургеневу 18- (30) января
1858 г.)2 между ними установились творческие отношения
взаимной поддержки, откровенной критики, помощи, горячей
увлеченности. «Разговор наш принял исключительно литератур-
ный характер, и, чтобы воспользоваться замечаниями знатока,
я захватил все, что у меня было под рукой из моих литератур-
ных трудов», — пишет Фет (Фет, с. 6). Тургенев одобрил пере-
воды Фета из Горация, проверив их точность по подлиннику,
и пообещал содействовать их опубликованию: «'... сочту своим
долгом и заслугой перед нашей словесностью напечатать ваш
перевод» (Фет, с. 7). При этом Фет отметил, что Тургенев «успел
уже стороною узнать о крайней скудости <.. .> годового бюджета»
своего собеседника и готов хлопотать о предоставлении ему ли-
тературного заработка. Прослушав пьесу Фета, Тургенев
«дружелюбно посмотрел <.. .> в глаза» автора и мягко, но катего-
рично заявил: «Не пишите ничего драматического. В вас этой
жилки совершенно нет» (Фет, с. 7). Фет принял этот совет и сле-
довал ему всю жизнь.
Любопытно отметить, что уже во время этого первого свида-
ния писателей, в момент, когда их дружба еще не только не
окрепла, но, собственно, еще не сформировалась, явно проявились
черты, характерные для их взаимоотношений. Оба они ценили
литературное творчество и высоко ставили художественное
дарование друг друга, но Тургенев выступал в роли старшего,
более опытного и авторитетного собрата по перу. Он нокровитель-

его произведе-
опасаясь своими — иногда довольно резкими — шутками задеть
___________________________ _____ним и гостеприимным
_________________________________ ___._шуточный спор, первый из многочисленных
последующих наших с Тургеневым споров» (Фет, с. 7).
Недаром книгу воспоминаний о годах своей зрелости Фет
начинает с описания знакомства с Тургеневым, хотя к этому
времени многие его стихи были широко известны. Именно Тур-
! Огонек, 1970, дек., №49, с. 15.
генев открыл Фету доступ в избранный круг лучших русских
писателей и «переломил» его судьбу и его социальное само-
чувствие, приобщив его к жизни литературной среды.
на литераторов вообще и особенно на редакцию и сотрудников
«Современника». Некрасов и объединившиеся в его журнале
стремились привлечь в «Современник», поддержать талантливых
поэтов, обратить на их творчество внимание публики. Сотруд-
ником, которого особенно дружелюбно принимают и охотно
печатают в «Современнике» в начале 50-х годов, становится
В 1853 г. Фет переводится в гвардейский уланский полк,
проходит лагерные сборы под Петербургом. Это дает ему воз-
можность бывать в столице и посещать редакцию «Современ-
ника», в котором он с 1852- г. начинает печатать свои произведе-
ния. Фет знакомится и сближается с редакцией и сотрудниками
журнала: Некрасовым, Панаевым, Гончаровым, Григоровичем,
Боткиным, Дружининым, Анненковым, затем и с Л. Толстым.
Тургенев рекомендует его друзьям и литературным соратникам,
восхищается его поэзией, с симпатией отзывается о его личности.
Интерес Тургенева к творчеству Фета и к самому поэту не
пресекся после отъезда поэта из родных мест. Он помнил данное
Фету обещание. 9 декабря 1853 г. Тургенев вернулся из ссылки
в Петербург, а в феврале 1854 г. сообщал уже С. Т. Аксакову,
что «сделал здесь две хорошие вещи: уговорил Тютчева (Ф<едора>
И<вановича>) издать собранные свои стихотворения и помог
Фету окончательно привести в порядок и выправить свой перевод
Горация» (Тургенев, Письма, т. II, с. 216—217).
Фет вспоминает, что после первой же встречи с сотрудниками
«Современника» он «стал чуть не ежедневно по утрам бывать
(Фет, с. 33). С этого времени и устанавливаются между Фетом
и Тургеневым те близкие, дружеские отношения, которые сохра-
тических убеждений, споры и расхождения по творческим вопро-
сам привели их к взаимному охлаждению, в 1874 г. повлекшему
за собою полный разрыв. Несмотря на возобновление в 1878 г.
переписки, дружба между писателями уже не была восста-
новлена.
Реакция конца 40-х—начала 50-х годов — преследование
всякой свободной мысли, цензурный террор, подавлявший журна-
генева) — тяжелым гнетом обрушилась на литературу. Обста-
новка этих лет не могла не сказаться на психическом
и нравственном самочувствии писателей. Хандра — тяжелая
душевная депрессия — стала распространенной «болезнью»
мыслящих людей. Литераторы, объединившиеся вокруг «Совре-
менника», противопоставили неблагоприятной общественной
ситуации творческую обстановку своей дружеской среды, вдумчи-
вую заботу о судьбе каждой талантливой личности. Богатство
умственных интересов, веселость этого избранного интеллек-
туального, свободомыслящего круга своим нравственным «микро-
климатом» способствовали сохранению и развитию творческих
сил литературы. Фет, проживший несколько лет в среде армей-
ских офицеров, вместе
непосредственного,
наивного, т. е.
у» идеалу, кото-
редакции «Современника» в качестве эталона художественной
В начале 1856 г. Некрасов писал Тургеневу: «Я-таки хандрю.
ненадлом-
хорош и наивен,
ленный».3
И Тургенев, и Некрасов, и. другие петербургские литера-
торы — члены кружка «Современника» — рассматривали Фета
циала. Л. Толстой, например, удивлялся: «И откуда у этого
добродушного толстого офицера берется такая непонятная лири-
ческая дерзость, свойство великих поэтов».4
Представление о наивности Фета, стихийности его творчества,
как и о «ненадломленности», цельности и гармоничности его на-
туры, не вполне соответствовало действительному характеру
поэта. Оно возникло вследствие того душевного и творческого
подъема, который он переживал в эту пору. Категорически требуя
от Фета исправления неудавшихся, по их мнению, строк его
стихотворений и встречая с его стороны терпимость и готовность
удовлетворить пожелания собратьев по перу, сотрудники
«Современника» вряд ли догадывались, что «покладистость»
Фета имела своим источником не добродушие и легкость «ненад-
ломленного» характера, а практичность человека, прошедшего
нелегкую жизненную школу, не имеющего средств к существо-
ванию и сознающего сложность своего положения в обществе
и литературе.
Фет испытывал восхищение перед писателями, в обществе
которых оказался, он радостно принимал интересы и увлечения
их кружка, но чувствовал свою от них зависимость.
Фет пережил тяжелые разочарования при первых же шагах
на жизненном поприще. После того как документы, засвидетель-
ствовавшие его рождение, были признаны недействительными, он
в отроческом возрасте потерял право называться сыном человека,
которого с младенчества считал своим отцом. А. Н. Шеншин по-
вел себя при этом жестко, уклонился от всяких объяснений
и, очевидно, вычеркнул Афанасия из числа своих наследников.
Вместе с тем он предпринял настойчивые хлопоты, чтобы его
пасынок не остался «незаконным» ребенком. С большим трудом
ему удалось сломить сопротивление душеприказчиков первого
мужа его жены — Фёта — и добиться признания Афанасия его
сыном. Таким образом юноша лишился не только дворянского
звания, фамилии «Шеншин», но и русского подданства. Он стал
числиться иностранцем — немцем. В пансионе Крюммера в эстон-
ском городе Верро (Выру), где он учился, история с переменой
фамилии навлекла на юного Фета преследования и унижения,
сходные с теми, которые выпали на долю героя Достоевского
Аркадия Долгорукого в пансионе Тушара. Перед товарищами
по пансиону — сыновьями богатых прибалтийских дворян — Фет,
которого (единственного!) даже на каникулы не брали домой,
был беззащитен. Учась в Москве в пансионе, а затем в уни-
верситете, он тоже страдал от отсутствия материальной и мо-
ральной поддержки, тяжело хворал в больнице для бедных. Затем
Фет поступил в армию, чтобы дослужиться до чина, дающего
право на дворянство. Он служил в глухих провинциальных
В конце 1838 г. В. П. Тургенева пугала сына, скучавшего по
родине в Берлине: «Ради бога, Иван, не скучай на чужбине...
Не служат ли на Кавказе, не стоят ли полки армейские в глуши
в Малороссии? Ты бы мог быть сын бедной дворянки, служить
в армии и жить в курной избе около Киева».6 В таком именно
армейском нолку и служил Фет, и при этом он не был даже
сыном «бедной дворянки».
Во время служебных скитаний он встретил девушку, глубоко
полюбившую его, был тропут и увлечен ее чувством, но отказался
от брака с нею из материальных и карьерных соображений.
Девушка умерла страшной смертью — ходили настойчивые слухи,
что она покончила с собою.
По существу всю свою жизнь до начала 50-х годов Фет был
глубоко несчастлив. С таким душевным багажом, да к тому же
с сознанием неудавшейся литературной судьбы, «ненужности»
своего поэтического дарования он оказался в среде петербургских
писателей. Впервые за многие годы Фет почувствовал, что то,
что составляет сокровенное существо его личности, ценится
окружающими, что художественная одаренность, которую он
вынужден был долгие годы скрывать, подчиняясь нравам армей-
ской среды, тонкость и одухотворенность его натуры не только
не роняют его в глазах людей, занимающих видное и почетное
место в обществе, а дают ему право на место в их кругу, что эти
его качества могут стать опорой в жизненной борьбе.
По самой сути своего характера Фет был противоречивым
человеком. Ему были присущи сумеречные Настроения, усугуб-
лявшиеся обстоятельствами. По мнению А. Григорьева, в юности
он склонялся к мысли о самоубийстве.6 Вместе с тем были в его
натуре и черты, обусловившие обилие в его творчестве светлых,
радостных, оптимистических мотивов и поэтических «сюжетов»:
вера в свои силы, гордость человека, полагающегося не на ми-
лость божию или помощь общества и покровителей, а на себя
самого, любовь к творческому труду и к труду вообще (Фет
гордился тем, что мастерски владеет многими ремеслами), способ-
ским общением и наблюдением над собою и другими. Все это
придавало Фету внутреннее равновесие, удовлетворенность,
способность остро чувствовать радость жизни и передавать ее
В «Современнике» 1853—1854 гг. Фет впервые почувствовал
заботу о своей литературной судьбе, признание ценности своего
творчества. Он понимал, что дружеское внимание авторитетных
писателей открывает ему дорогу в литературу, и не чувствовал
себя вполне равным им, но был окрылен, счастлив новыми, твор-
ческими отношениями, в которые оказался вовлеченным.
В «Современнике» господствовало глубокое уважение к поэзии
Тютчева. Фет с энтузиазмом разделяет эту точку зрения. Он спе-
шит сообщить Тургеневу, что спорил с М. Н. Толстой, стремясь
заставить ее оценить достоинства поэзии Тютчева. Фет вдвойне
следует за Тургеневым — в любви к поэзии Тютчева и в стремле-
нии приобщить к ней М. Н. Толстую, ведь ее неприятие поэзии
поразило Тургенева, она явилась прототипом Веры в повести
Тургенева «Фауст». Тургенев не столько поощряет его, сколько
вашего спора о Тютчеве
ствует, тем самым доказывает, что он не чувствует поэзии...»
(Тургенев, Письма, т. III, с. 254—255).
Любопытно отметить, что Чернышевский, очевидно, не раз
слышавший в начале своей литературной карьеры подобные суж-
дения в редакции «Современника», вложил в уста своей героини
• См.: Григорьев А. А. «Офелш
№ 1, с. 14—15. (Одно из воспоминаний
изображенного под именем Вольдемара).
i — характеристика Фета’,
похвалу поэзии Фета, выраженную в аналогичной форме: «Кто
не любит его <Фета>, тот не имеет поэтического чувства».7
Тютчев был не только любимым и чтимым поэтом Некрасова,
Тургенева, Боткина, затем Л. Толстого и др. Он был, подобно
Фету, предметом заботы этих литераторов. Фет стал свидетелем
подготовки ими первого собрания сочинений Тютчева. Рассказы-
вая о выходе в свет собрания стихотворений Тютчева под ре-
дакцией Тургенева, Фет вспоминал впоследствии, что оно было
встречено сотрудниками «Современника» «со всем восторгом, ко-
торого заслуживало это капитальное явление» (Фет, с. 134).
Таким образом, метод редактирования Тургенева в примене-
нии к Тютчеву и в 50-х годах и позже не только не вызывал сом-
нения у Фета, но представлялся ему основой для создания «ка-
питальных» изданий.
Ниже мы увидим, что Фет иначе отнесся к работе Тургенева
над подготовкой его — Фета — собрания сочинении. Рассказывая
об этом, Фет, как всегда в своих мемуарах, осторожно выражает
свое мнение, а это мнение сводится к тому, что Тургенев и дру-
гие литераторы оказывали на него автора стихов — давление,
повредившее качеству сборника.
В апреле 4855 г. Фет, уехавший из Петербурга с полком, по-
лучил письмо от Тургенева с предложением подготовить новое
собрание его стихотворений. В этом письме, очень высоко оцени-
вая его поэзию, ставя ее выше творчества Гейне, Тургенев сооб-
щает поэту, что весь кружок редакции «Современника» выдви-
гает идею публикации нового, тщательно подготовленного и
изящно оформленного собрания стихотворений Фета. Вместе с тем
он предупреждает автора, что для того, чтобы эта книга отвечала
своему назначению образцового и изящного издания, готовя ее,
следует взыскательно отобрать произведения, которые войдут
в нее, и подвергнуть их «ревностной» авторской и редакторской
Тургенев хотел издать Фета как первоклассного поэта, другие
сотрудники «Современника» были с ним согласны в оценке его
дарования, и Тургенев мыслил работу над собранием стихотво-
рений Фета как коллективный труд лучших литераторов, объеди-
ненных участием в самом популярном журнале России. На
себя он взял обязанности главного редактора. Он организовал
подготовку издания, вносил энергию и энтузиазм в это предприя-
тие, обращался к Некрасову, В. Боткину и другим сотрудникам
«Современника» с просьбой представить свои замечания на стихи
Фета. При этом он ссылался на Фета, который просит посылать
ему замечания. Очевидно, это так и было. На предупреждение
Тургенева, что подготовка сборника потребует серьезной работы,
Фет, как можно думать, ответил просьбой присылать ему поже-
лания и советы. Ведь и впоследствии он постоянно обращался
к Тургеневу, Л. Толстому и другим друзьям с подобными прось-
Стремление Тургенева решать все вопросы, связанные с изда-
нием стихотворений Фета, совместно, целым писательским «аре-
опагом», было характерно для него, и в этом отношении подготовка
книги Фета не была исключением в ряду обычных литературных
трудов Тургенева. Так, например, публикуя роман «Рудин», он
писал Анненкову: «Вот я теперь принужден печатать свою новую
вещь, и не прочтя ее Вам — разве это хорошо? — Спасибо, по
крайней мере, Боткину <.. .> и Некрасову— они мне много по-
могли» (Тургенев, Письма, т. II, с. 329). Известно, что Тургенев
несколько раз переделывал «Рудина», следуя советам и пожела-
ниям друзей. Фету же представлялось, что привлечение членов
кружка к работе над изданием и ссылки на их мнение усиливали
давление, которому он подвергался. «Конечно, я усердно благода-
рил кружок, и дело в руках его под председательством Тургенева
закипало. Почти каждую неделю стали приходить ко мне письма
с подчеркнутыми стихами и требованиями их исправления; я рев-
ностно отстаивал свой текст, но по пословице: „один в поле не
воин" — вынужден был согласиться с большинством, и издание
из-под редакции Тургенева вышло настолько же очищенным,
насколько и изувеченным», — утверждал он впоследствии (Фет,
с. 104—105). Большинство исследователей вопроса трактует этот
отзыв Фета односторонне, сосредоточивая все свое внимание на
словах об «искалеченности» издания и совершенно игнорируя
его свидетельство о том, что сборник был «очищен» редакторами.
Процесс «очищения» сочинений поэта оказался тесно связанным
с переосмыслением, переоценкой его творчества. На работу ре-
дактора влияли особенности восприятия им и его друзьями лич-
ности Фета. Видя в Фете, испытывавшем в эту пору большой
душевный подъем, человека гармонического, цельного и жизне-
радостного, они хотели, чтобы его облик отразился в сборнике,
который, по их замыслу, должен был явственно обнаружить связь
поэзии Фета с пушкинской традицией. Отбирая стихотворения,
Тургенев зачастую браковал те из них, в которых выразилась
противоречивость и прихотливость внутреннего мира поэта, ха-
рактерные для его мироощущения 40-х годов рефлексия и тра-
гические настроения.
Тургенев требовал замены и исправления «неясных», «туман-
ных» стихов, навеянных смутными, хаотичными чувствами и пе-
реживаниями. Редактура Тургенева привела к тому, что «днев-
ные», «солнечные» мотивы оттеснили в сборнике сумеречные, ноч-
ные, зимние. Изменилась самая структура книги. Циклы «Снега»,
«Гадания», «Баллады», «К Офелии», «Хандра» были значительно
сокращены. Они утеряли значение средоточия сборника. При но-
вой композиции сборник открывался не поэтическим циклом
«Снега», а отделом «Элегии». В нем были объединены стихотво-
32
рения, отнесенные к жанру, освященному традицией литературы
пушкинского времени. После сокращения других циклов сбор-
ника особенно весомо в нем стало также значение отдела «Анто-
логические стихотворения».
' Сильному изменению подвергся цикл «Мелодии». Тургенев
соответствовали теме, обозначенной в заглавии. Он сохранил в нем
все произведения, в которых звук, песня, музыка являются поэ-
тическим сюжетом и в которых чисто звуковая, мелодическая ор-
мысли. Редактор отверг осложненный подход поэта к понятию
«мелодия», например его попытки связать и сблизить понятия
цвета и звука, яркости в окраске предметов и звучности в их опи-
сании. Цикл подвергся сокращению и переместился в новом сбор-
нике с третьего места на седьмое. Это и понятно. В «Мелодиях»
Фета отразилась тенденция к абсолютизации стихийной бессоз-
нательности поэтического творчества и внелогического значения
поэзии, — тенденция, которая вызывала решительное сопротивле-
ние Тургенева и породила «нескончаемые» его споры с Фетом.
Не только пересмотр состава и положения целых циклов
в сборнике, но и изменение некоторых стихотворений наклады-
вало отпечаток на общую идею сборника, на облик поэта, кото-
рый возникал при чтении книги в целом. Сборник 1850 г. откры-
вался стихотворением «Я русский, я люблю молчанье дали мраз-
ной», рисующим красоту ночного северного пейзажа и передаю-
трагических по своему колориту образах зимы. Слова первой
строки стихотворения, открывавшие в издании 1850 г. не только
данное стихотворение, по и весь сборник, были полны для поэта
мучительного и глубоко личного смысла, но именно эти слова по
требованию Тургенева были сняты, ночной пейзаж был заменен
дневным, солнечным, таким образом внутренняя конфликтность
и драматизм стихотворения (страстная любовь поэта к мрачному,
мертвенному, но родному пейзажу) снимались, но вместе с тем
и разрушалась его идея. Это произведение в новом издании не
открывало сборник, и многие аккомпанировавшие ему в циклах
«Снега» и «Гадания» стихотворения были изъяты.
Такие проявления решительной редакторской переакценти-
ровки не единичны; нередко редактура Тургенева была не только
спорной, но и явно ошибочной. Особенно уверенно можно об этом
говорить в тех случаях, когда Тургенев-редактор вступал в поле-
мику с автором и делал стихотворения последнего полем борьбы
с его же взглядами. Разительный пример такой «полемической»
правки представляет «редактура» знаменитого стихотворения
«Я пришел к тебе с приветом». Усматривая в последних его стро-
фах декларацию бессознательности поэтического творчества, Тур-
генев вычеркнул эти строфы и попытался превратить произведе-

ние в пейзажно-антологический этюд. Попытка эта, конечно, не
удалась, и стихотворение явилось в изуродованном виде.
Следует отметить, что Тургенев никогда не вносил исправле-
ний или дополнений в текст Фета. Он позволял себе лишь произ-
водить сокращения и просить поэта изменить текст. Тургенев
был склонен сокращать концовки стихотворений Фета, и не
всегда он делал это так неудачно, как в случае с «Я пришел
к тебе с приветом». В тенденции Фета придавать своим стихо-
творениям «заостренную» концовку сказывалось его желание
следовать образцам уважаемых и близких ему поэтов — Г. Гейне
прежде всего. Далеко не всегда этим концовкам была присуща
та подлинная концепционная острота, которая характерна для
Гейне и передает его отношение к психике человека и миру во-
обще как противоречивым явлениям, выражения которых пара-
доксальны и непредсказуемы. В стихотворениях Фета «заострен-
ные» концовки нередко были наиболее традиционной частью,
а иногда не только не выявляли сути поэтического рассказа,
а упрощали его, придавали ему однозначно примитивный ха-
рактер. Подобные окончания Тургенев решительно вычеркивал.
Таким образом исчезли, например, заключительные четверости-
шия в стихотворениях «Спи — еще зарею...», «Летний вечер тих
Вычеркнув «венчающие» прекрасные стихи окончания вроде:
бледной ручки
Подожди еще немножко —
Тургенев, забраковавший их как неудачные, наглядно показал
Фету, что без этих концовок его стихотворения ничего не теряют,
что идея поэта усваивается читателем из подтекста и не требует
заостренно-декларативного ее выражения в финале. Это оказало
воздействие на дальнейшее развитие поэзии Фета.
Выше мы отметили, что большинство исследователей вопроса
о редактировании стихотворений Фета Тургеневым сосредоточи-
вали свое внимание на фактах нажима, который оказывал редак
тор на поэта, и на искажениях в сборнике 1858 г. поэзии Фета.’
8 Вопросу о редактуре Тургеневым п
дующие работы: Никольски
низ Тургеневым фетовских «Стг
кн. 8—9, с. 211—227; кн. 10—12
редактор Фета. — Печать и ре
«„Любимым" приемом исправления явилось исключение целых
строф, в особенности последних: 14 стихотворений лишились за-
ключительных строф», — пишет Б. Я. Бухштаб, тщательно изу-
чивший историю текстов стихотворений Фота.9 Б. Я. Бухштаб
расценивал эти вычеркивания концовок как «калеченье» текста
Фета. Вместе с тем, произведя практический опыт по восстанов-
лению вычеркнутых Тургеневым мест, в частности концовок,
в связи с работой над изданием Фета в 1937 г., Б. Я. Бухштаб
пришел затем к выводу, что возвращение к первоначальным ре-
дакциям стихов невозможно. Он указал на существенный факт:
сам Фет, издавая свои произведения, «не попытался вернут—
к забракованным Тургеневым текстам».10
Работа Тургенева над изданием текстов Фета при всем н<
вершенстве его подхода к задачам и правам редактора имела
достоинство, что она была неотъемлема от творческой обстано:
кружка «Современника», от процесса сотрудничества, взаимв
обогащения, профессионального обмена идеями и мнения
в котором росли и мужали наиболее одаренные писатели эпс
Действительно, в процессе подготовки этого сборника Фет
только творчески «столкнулся» с Тургеневым, но пришел в
посредственные литературные взаимоотношения с Некрасов—
(чего впоследствии уже не было), с Л. Толстым, И. Гончаровым,
вынужден был спорить или соглашаться с мнением таких тонких
и эстетически одаренных литераторов, как П. Анненков, В. Бот-
кин, А. Дружинин. При этом следует учитывать, что Фет вошел
в этот круг не как безгласный его член. Даже самые опытные
и авторитетные члены этого литературного содружества, выска-
зывая свое мнение о том или другом стихотворении, были готовы
с интересом и уважением выслушать и его замечания об их
произведениях. Влияние Фета и литераторов кружка тоже было
взаимным. Восприняв поэзию Фета как близкую себе, литера-
торы «Современника» признали в поэте замечательного наблюда-
теля природы и мастера художественного воплощения стихий-
ного бытия и чувств, переживаемых человеком в непосредствен-
ном общении с природой.
Ни для Л. Толстого, ни для Тургенева как писателей опыт
поэзии Фета не прошел бесследно. Факт воздействия поэзии Фета
на этих писателей отмечен исследователями. Б. М. Эйхенбаум
рассматривает специально творческое взаимодействие, перекличку
двух художников — Толстого и Фета.11 «Лишь в 50-е годы любовь
11 Эйхенбаум Б. Лев Толстов. Семидесятые годы. Л., 1960, с. 214—
Фета к природе, знание ее, способность к конкретным и тонким
наблюдениям в этой области вполне реализуются в поэзии. Увле-
чение Фета пейзажной поэзией начинается в 1853 г. Видимо,
здесь сыграло роль сближение с писателями круга „Современ-
ника", в особенности с Тургеневым», — пишет Б. Я. Бухштаб.’2
Он отмечает близость описания природы в I главе «Накануне»
Тургенева и в стихотворение
густою». Приведенный иссл
т. е. в год, когда сотрудничество Фета в «Современнике» и его
дружеские связи с Тургеневым и другими членами редакторского
В № 1 «Современника» за 1854 г. было напечатано посвящен-
ное А. Я. Панаевой стихотворение «На Днепре в половодье».
Тургенев прочел его до публикации и высоко оценил. «Пишите
и пишите!» — обратился он к Фету. После этого разговора Фет
опубликовал еще ряд произведений. В № 2 «Современника» по-
явился целый цикл его стихотворений. Два из них — «Какое сча-
стие: и ночь, и мы одни» и «Что за ночь! Прозрачный воздух
скован...» — вместе со стихотворением «На Днепре в половодье»
нашли своеобразное творческое отражение в повести Тургенева
«Ася». Повесть эта была написана три года спустя, в 1857 г.
Обращение автора к поэзии Фета в период работы над этим про-
изведением стимулировалось впечатлениями от встреч с поэтом
в Париже и Куртавнеле.
Фет передает свою беседу с Тургеневым в Куртавнеле, перешед-
шую в «громогласный спор» (Фет, с. 158). Первая часть этого
разговора касалась Полины. Тургенев рассказал Фету о страш-
ном детстве Полины в Спасском, в доме его матери, Варвары
Петровны, и о соображениях, по которым он воспитал свою дочь
в семействе Полины Виардо. Он сообщил, что знаменитая ар-
тистка предложила ему помочь вырастить девочку, справедливо,
по его мнению, рассудив, «что в России никакое образование не
в силах вывести девушек из фальшивого положения» (Фет,
с. 158—159). Подразумевалось: девушек «незаконного» проис-
хождения, с которым неразлучно «фальшивое положение» в об-
Фет, очевидно, отрицательно отнесся к чисто французскому
воспитанию Полины, закреплявшему ее отрыв от родины. В своих
воспоминаниях он не говорит об этом прямо, но, упоминая, что
воспитание и положение Полины было одним из предметов его
разговора с Тургеневым, излагает весь эпизод своего пребывания
в Куртавнеле таким образом, что сцена представления Полины
гостю, чтения ею французских стихов и демонстрации полного
забвения ею русского языка оказывается сопоставленной с расска-
занным Тургеневым эпизодом «демонстрации» маленькой неза-
коннорожденной девочки гостям Варварой Петровной в Спас-
незаконнорожденной дочери 13 и произошел в доме Фета. Не при-
нимал ли хозяин Степановки косвенного участия во вспыхнув-
шем между двумя его гостями и затрагивавшем проблемы, вол-
новавшие его лично, споре? Для ответа на этот вопрос нет
достаточных материалов, но не вызывает сомнения, что по суще-
ству спора Фет был на стороне Толстого, а не Тургенева.
Осенью 1856 г., во время своего пребывания в Париже и Кур-
тавнеле, Фет написал глубоко личное, патетическое стихотворение
«Под небом Франции, среди столицы света». Думается, что это
стихотворение должно быть поставлено в связь со спорами, ко-
торые вел Фет о Полине, и с размышлениями его о собственной
участи — участи человека, которого ни образование, ни труд, ни
талант, ни стоическое, самоотверженное исполнение обязанностей
сил фамилию человека, которого никогда не видел и которого не
хотел признавать своим отцом, и отчество человека, отцовства
которого в отношении Фета не признавали не только офиЦиаль-

ем Б. Я. Бух-
ний Фета 1863 г. В качестве дополнительного аргумента в пользу
жен страх перед возможной в России революцией, Б. Я. Бухштаб
ссылается на зачеркнутую и оставшуюся в рукописи строфу
стихотворения, в которой содержится отклик на коронационный
манифест 26 августа 1856 г., разрешающий возвращение на ро-
дину эмигрантов в случае, если они не выступали против пра-
вительства. 14
Однако интерпретация Зайцева возникла после появления
статей Фета «Записки о вольнонаемном труде» (1862) и «Из де-
ревни» (1863). Статьи эти обратили на себя внимание несоот-
ветствием между выраженной в них консервативной и практичной
” См.: Гаршин ]
1883, т. 14, с. 389-390.
14 См.: Фет А/ А.
1959, с. 717.
помещичьей точкой зрения и позицией сторонника «чистого искус-
ства», поэта, чуждого «низкой действительности», — позицией,
которую Фет занимал в эстетических спорах. Рецензия Зайцева
имела целью представить Фета отъявленным реакционером
и была прямым следствием того неблагоприятного впечатления,
которое произвели на демократическую часть общества статьи
поэта в раскаленной обстановке политической борьбы 60-х годов.
В 1856 г., когда было написано стихотворение «Под небом Фран-
ции...»,16 революционная ситуация еще пе сложилась, и даже сто-
ронники освободительных идей вряд ли надеялись на победу ре-
волюции в ближайшие годы. К тому же Фет — разночинец, бед-
ный офицер — не мог опасаться изгнания в случае победы
революции. Ни для правительства, ни для революционеров в се-
редине 50-х годов и даже позже он не представлял никакой опас-
тенциального политического эмигранта. Утверждение, что
в стихотворении Фета звучит страх перед грядущей революцией,
противоречит по сути дела и тому факту, что в зачеркнутой
строфе выражена радость по поводу царского манифеста. Поэт
явно надеялся на смягчение политического климата по воле мо-
лодого монарха и не ожидал обострения положения в стране.
Стихотворение «Под небом Франции...» передает лирические
переживания автора, его ужас перед существующей лишь в пред-
положении возможностью разлуки с родиной, чувство любви
к ней, особенно острое на чужбине. В зачеркнутой строфе содер-
жалась смутная надежда на то, что царь, «призывающий» всех
на родину, создаст более благоприятную обстановку для любого
гражданина. Однако эту казенно-оптимистическую строфу сам
поэт вычеркнул, оборвав стихотворение на исполненном драма-
тизма и неуверенности восклицании — мольбе, обращенной к богу.
Его запутанная личная коллизия казалась ему неразрешимой.
В повести «Ася» вопрос о судьбе девушки, рожденной в «слу-
чайном семействе» (выражение Достоевского), о ее характере,на
жения оказывает постоянное мучительное давление, оказался
в центре повествования. Известно, что некоторые ситуации и кол-
лизии повести «Ася» навеяны происшествиями из жизни Полипы
Тургеневой и внебрачной дочери дяди писателя, Н. Н. Турге-
нева,— Анны. Указывалось и на то, что некоторые ситуации этого
произведения близки к событиям, пережитым Фетом во время пу-
тешествия за границей с сестрой Надеждой (любовное увлечение
Надежды Шеншиной, тяжелые ее переживании и волнения брата)
(см. наш комментарий к «Асе»: Тургенев, Сочинения, т. VII,
с. 440—442).
В «Асе» — произведении, в центре которого стоит так сильно
волновавшая Фета проблема судьбы человека, поставленного уже
и
своим рождением в «неправильное», ложное положение в об-
ществе, —- ощутима творческая перекличка с поэзией Фета, точ-
нее — реакция Тургенева на стихотворения поэта, напечатанные
в «Современнике» в 1854 г. (№ 1—2).
жая автору стихотворения, он вступил с ним в творческое соревно-
вание. Лишь отдельные детали картин, созданных Фетом
и Тургеневым, сходны, но их объединяет общее настроение. Оба
писателя передают состояние человека, переплывающего на лодке
широкую, полноводную, разыгравшуюся реку, весеннее буйство
природы и счастливое, приподнятое настроение молодого чело-
века, ее наблюдающего. Существенное различие между этими кар-
тинами заключается в том, что Фет изображает предутреннее
время, Тургенев — ночной пейзаж. Но и этим, ночным мотивам
легко обнаружить соответствие в стихотворениях Фета, напечатан-
ных вслед за «На Днепре в половодье». Приведем параллельно
тексты этого стихотворения Фета и описания из «Аси» Тургенева.
У Тургенева:
«Въехав на середину Рейна, я попросил перевозчика пустить
лодку вниз по течению. Старик поднял весла — и царственная
река понесла нас. Глядя кругом <.. .> я вдруг почувствовал тайное
беспокойство < ..> Шёпот ветра в моих ушах, тихое журчанье
воды за кормой меня раздражали, и свежее дыханье волны не
охлаждало меня; соловей запел на берегу и заразил меня слад-
ким ядом своих звуков» (Тургенев, Сочинения, т. VII, с. 102).
И у Тургенева, и у Фета в вышеприведенных описаниях при-
сутствует старик-лодочник, по лодка движется не на веслах, а си-
лой самой стихии: у Фета — ветром, в «Асе» Тургенева — те-
чением реки. Герой-повествователь наблюдает весенний пейзаж —
реку и ее берега — с быстро несущейся лодки, и его душевное
только страница).
Состояние соответствует бурному кипению весенней природы,
еще более усиливающему его волнение, возбуждающему его.
В обоих случаях говорится о «раздражающем» воздействии
природы. В частности, пение соловья, которое обычно в стихо-
творениях о весне упоминается как атрибут мирного, дремлю-
щего ночного пейзажа, здесь выражает динамические и даже
драматичные начала весеннего цветения жизни. Герой созерцает
не только речную ширь и берега, но и небо.
Описанию ночного неба у Тургенева нет соответствия в стихо-
творении «На Днепре в половодье» (здесь описывается рассвет),
зато оно обнаруживает заметное сходство с ночным пейзажем
временника» за 1854 г.
В «Асе» Тургенев следующим образом рисует звездное небо
и впечатление, которое оно производит на героя: «... я <...> под-
нял глаза к небу — но и в небе не было покоя: испещренное звез-
дами, оно все шевелилось, двигалось, содрогалось». Далее, после
изображения реки писатель повествует о чувствах, охвативших
героя: «Слезы закипали у меня на глазах, но то не были слезы
беспредметного восторга ... Нет! во мне зажглась жажда счастия.
Я еще не смел назвать его по имени,— но счастья, счастья до
пресыщения — вот чего хотел я, вот о чем томился» (Тургенев,
Сочинения, т. VII, с. 102).
Стихотворения «Какое счастие: и ночь, и мы одни» и «Что за
ночь! Прозрачный воздух скован...» рисуют вспышку страстного
чувства в душе человека, охваченного красотой звездной ночи.
В первом из них герой созерцает звездное небо у реки:
Эмоциональное выражение «прилива любви и жажды счастья»
завершает стихотворение. Во втором стихотворении этого своеоб-
разного «диптиха» развертывается лирический сюжет, имеющий
Над
высказаться рад!
Радостному возбуждению, охватившему героя с пробуждением
любви, противопоставляется предшествовавший расцвету его
чувств период душевного сна, когда он не мог откликнуться на
чувства полюбившей его девушки:
Ты ждала, ты жаждала признанья —
Герой повести Тургенева обнаруживает душевную вялость, хо-
лодную рассудительность во время свидания с Асей. Чувство
пробуждается в нем, как и в лирическом герое стихотворения
Фета, после свидания, ставшего причиной тяжелой печали любя-
щей и жаждущей признанья женщины. Однако если в стихотво-
рении Фета это позднее пробуждение чувства приводит к гармо-
нии взаимного страстного увлечения, в «Асе» упущенное мгнове-
ние мстит за себя — оно оказывается невозместимой потерей
и оборачивается утратой счастья всей жизни. ,Это существенное
отличие отражает разницу в настроениях Фета, испытывавшего
исключительный подъем духа в 1854 г., и Тургенева, писавшего
Тургенев, Сочинения, т. VII, с. 424—425, комментарий).
Вместе с тем лирический лейтмотив, повести, не соответствую-
щий «сюжету» данного стихотворного цикла Фета, не только не
противостоит духу его поэзии в целом, но в высшей степени со-
ответствует ему. Он выражен со всей определенностью в «итого-
него дня; у него нет и вчерашнего; оно не помнит прошедшего, не
думает о будущем; у него есть настоящее —и то не день, а мгно-
венье» (Тургенев, Сочинения, т. VII, с. 117).
Поэтическая мысль о непреходящем значении мгновения
в жизни человека и природы составляет лирическое содержа-
ние многих стихотворений Фета и проходит как излюбленная
тема через все его творчество.
«Ася» — произведение, в котором отзвуки лирики Фета, твор-
ощутимы. Тургепсв как бы бросает вызов Фету по-своему, по
законам своей художественной системы, разрабатывая близкие
поэту коллизии и лирические ситуации. Столь различные по
своим эстетическим и идейным позициям, но одаренные особой
художественной чуткостью «читатели» повести, как Некрасов,
с одной стороны, и Анненков — с другой, отметили, что повесть
«Ася» Тургенева особенно близка к лирической поэзии: «... она —
чистое золото поэзии»,17 — писал Некрасов. Анненков утверждал,
что «Ася» — «откровенный шаг к природе и поэзии».18

Фет писал о своих взаимоотношениях с Тургеневым: «Ожесто-
ченные споры наши, воспроизведенные не раз под другими име-
нами в рассказах Тургенева, оставили в душе его <.. .> постоян-
ный след» (Фет, с. 159—160).
В «Асе» эти споры отразились в лаконичной фразе: «Гагин
в течение разговора намекнул мне на какие-то затруднения,
препятствующие его возвращению в Россию». В черновом
варианте слова «на какие-то затруднения» варьировались: «па
невозможность».19 Однако не только в этом глухом отголоске
спора, но и в самом стиле художественной разработки близких
ему мотивов Фет мог ощутить творческий вызов Тургенева. Это
ощущение, как можно думать, побуждало его обостренно-крити-
чески воспринимать повесть «Ася», в особенности содержащиеся
в ней описания природы. В своих воспоминаниях Фет помещает
письмо к нему В. Боткина, содержащее отрицательный отзыв об
«Асе»: «...вещь имеет прозаически придуманный вид <. ..> Как
лирик Тургенев хорошо может выражать только пережитое им.
Во всем остальном выступают наружу одни поэтические наме-
рения и подробности» (Фет, с. 236). Фет был согласен с В. Бот-
киным в его оценке «Аси». Он поспешил сообщить свое кри-
шал, как Фет «сказал про место в „Асе“, где Ася кричит отплы-
вающим в лодке: „Вы въехали в лунный столб“: „Ася не могла
этого видеть, потому что лодка, въезжая в лунный столб, раз-
бивает этот столб волнением воды. Тургенев это выдумал Мой
отец сперва согласился с этим, но как-то после этого, увидав
с берега реки, как лодка въехала в лунный столб и не разбила
его, он вспомнил слова Фета и признал, что прав был Тургенев,
Отрицательное отношение Толстого к «Асе» отличалось от
мал «личный» подтекст проблематики повести и не одобрял не
столько само произведение, сколько позицию автора в одном
из кардинальных общественно-нравственных вопросов, затрону-
тых в ней. Во всяком случае Толстой, высоко ценивший мастер-
ство лирического пейзажа у Тургенева и говоривший о его опи-
саниях природы: «Это настоящие перлы, недосягаемые ни для
кого из писателей»,21 — неоднократно обращался к повести
«Ася» и через много лет назвал изобилующее описаниями на-
чало этой повести в числе лучших творений Тургенева.22
М„ 1908, с. 53.
42
Взаимный интерес, принципиальные споры, творческое взаи-
модействие и соревнование Фета и Тургенева продолжались
и в последующие десятилетия вплоть до 1874 г.
В повестях Тургенева 60-х годов ощутимы отголоски его об-
щения с Фетом, впечатлений, которые возникали в ходе их бесед.
точностью воспроизводил факты из жизни Фета или «подсказан-
ные» им сюжеты. Однако социально-бытовые коллизии, нало-
жившие отпечаток на жизнь поэта, были хорошо известны Тур-
геневу, неоднократно возвращался он и к мысли о характере
Фета, оценивая и объясняя его. Можно предположить, что эти
размышления и наблюдения отразились в повести Тургенева
мотивов. Так, в повествовании об экзотическом происхождении
героини, об особенном положении ее матери в доме гордого
дворяиина-отца, ее уединенном, затворническом образе жизни,
о преследовавших всю жизнь Сусанну толках относительно ее
национальности можно усмотреть отражение слухов и сплетен,
Фет следующим образом характеризовал впечатления своего
отрочества: «... интриги челяди <-. .> суровость отца, беззащит-
ность матери и переживание в страхе изо дня в день».24 Все
это очень близко к тому, как изобразил детство Сусанны Тургенев.
На этом, однако, исчерпываются элементы характеристики ге-
роини повести Тургенева «Несчастная», дающие основание сбли-
ного Сусанны — Фустова — возвращает нас к мысли о личности
Фета. Красивая, цветущая внешность Фустова, его практицизм,
одаренность (он владеет многими ремеслами) и холодно-рас-
судочное отношение к браку могут рассматриваться как кри-
тическое переосмысление черт личности молодого Фета. Говоря
о характере Фустова, Тургенев замечает: «... бабка его была
из немок» (Тургенев, Сочинения, т. X, с. 74); рассказывая об
особенностях личности молодого Фета, поясняет: «... ну и немец-
кая кровь отозвалась...» (Тургенев, Письма, т. II, с. 165).
Трагический роман Фустова и Сусанны тоже соответствует
эпизоду жизни молодого Фета — его отношениям с Марией Лазич,
названной в воспоминаниях поэта вымышленным именем
«Елена Ларина». Внешний облик Марии Лазич — ее строгая
красота, ее серьезность в сдержанность, сочетающаяся с внут-
ренней эмоциональностью, ее интеллектуализм, образованность,
28 Вопрос о происхождении
смотрев в кн.: Бухштаб Б. Я.
с. 7-13.
и вписал в ее альбом музыкальную тему собственного сочинения) ,
ее увлечение Фетом, в котором неудовлетворенность окружающим
обществом играла главную роль, аналогичны тому, как изобра-
зил Тургенев Сусанну и ее отношения с Фустовым.
Известно, что в «Несчастной» отразился случай, происшед-
ший в 30-х годах,— самоубийство Эмилии Гебель, взволновавшее
Н. Станкевича и его друзей (см. примечания к повести: Турге-
нев, Сочинения, т. X, с. 458). Это не исключает возможности сов-
мещения в сознании Тургенева двух историй— старого впечат-
ления, ставшего воспоминанием, и относительно нового, на-
веянного признанием Фета. Более того, возможно пробуждение,
«проявление» воспоминания по ассоциации со вновь услышан-
ным из уст страдающего участника происшествия рассказом.
Для Фета воспоминание о смерти Марии Лазич, о своем раз-
рыве с ней, послужившем преддверием, а может быть, и причи-
ной гибели девушки, было источником постоянных и мучитель-
ных переживаний. Можно думать, что в длительных разговорах
с Тургеневым он не обошел этой темы. Это предположение пред-
ставляется особенно вероятным в свете того факта, засвидетель-
ствованного самим Фетом, что воспоминание о Марии Лазич
сплелось в его памяти с впечатлением от поэзии Тургенева. Фет
отмечал, что первый его разговор с Марией Лазич, сблизивший
его с этой девушкой, касался литературы. Собеседница поразила
его своей начитанностью: «... я скоро изумлен был ее обширным
знакомством с моими любимыми поэтами. И между прочим она
первая познакомила меня с поэмой Тургенева „Параша". Помню,
как она не без иронии прочла стихи:
О Турции, гонимой злобным ролом.
Помню, как мне вдруг сделалось нежелательно стать перед нею
в таком невыгодном положении».25 Стихи, которые приводит
Фет, являются цитатой не из «Параши», а из другой поэмы
Тургенева — «Андрей». Таким образом, Мария Лазич хорошо
знала и наизусть цитировала поэзию Тургенева и, очевидно, спо-
собствовала увлечению ею Фета. В мемуарах «Ранние годы
жизни», вышедших после смерти Тургенева и самого автора, эпи-
зод романа Фета с Марией Лазич изображен нарочито смяг-
ченно. Однако Тургенев мог знать не эту «официальную», выра-
ботанную для «света» версию события, а другую — из интим-
ных признаний поэта и его стихов.
В мемуарах «Ранние годы жизни» Фет рассказывает, что тетка
любящей его девушки специально приехала к нему из де-
ревни в город, чтобы сообщить о ее любви и отчаянии; вместе
с тем он утверждает, что Лазич разумно приняла его письмо —
отказ от брака, — и приписывает ее гибель случайности. В по-
вести «Несчастная» есть знаменательный эпизод: Фустов, зная
о самоубийстве Сусанны, поддерживает версию о ее «естествен-
ной смерти», так как установление факта самоубийства сде-
лало бы невозможными церковные похороны и скомпрометиро-
вало бы девушку.
Воспоминание о Марии Лазич, окрашенное сожалением, рас-
каянием и любовью, перед которой бессильны время и самая
смерть, питало поэзию Фета на протяжении десятилетий. Оно
звучит в относящихся к лучшим его произведениям стихотворе-
ниях: «Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать?» (1854),
«Старые письма» (1859), «Alter ego» (1878), «Ты отстрадала,
я еще страдаю» (1878) и др.
Может быть, впечатление от подобных стихотворений Фета,
биографический подтекст которых был ясен Тургеневу, побудило
его назвать героиню своей поздней повести — самоубийцу —
именем, созвучным имени возлюбленной Фета, Марии Лазич:
Клара Милич. Ожидая появления «Несчастной» в печати, Тур-
генев сообщил об этом Фету, стараясь, видимо, предупредить
нежелательные ассоциации у этого «особенного» читателя:
«В январской книжке „Русского вестника" будет моя штука —
написана она горячо и безо всякой задней мысли — а быть мо-
жет, тоже не понравится» (Тургенев, Письма, т. VII, с. 285;
курсив наш, — Л. Л.).
Можно предположить, что прототипом другой повести Тур-
генева — «Степной король Лир» (1870) — послужил сосед Шен-
шиных, оставивший след в памяти Фета и охарактеризованный
в его воспоминаниях «Ранние годы жизни». Скорее всего в этом
случае Тургенев отразил в своем произведении общее ему и Фету
воспоминание.26 Именно поэтому наибольшее сходство можно
обнаружить, сопоставляя образ «знаменитого мценского силача
Протасова Василия Семеновича» в мемуарах Фета27 и характе-
ристику Харлова в «формулярном списке» к повести. Озаглавив
характеристику героя его именем и фамилией «Мартын Петрович
Харлов», Тургенев начинает конспективный очерк личности бу-
ким образом, с указанными Фетом отчеством и фамилией «мцен-
ского силача». Несовпадение имени — «Николай» у Тургенева и
«Василий» у Фета — может объясняться как своеобразием изло-
жения в воспоминаниях Фета, который более или менее про-
зрачно изменял фамилии и имена реальных лиц, так и ошибкой
памяти у одного из писателей. Речь несомненно идет об одном
и том же человеке. Фет, как и Тургенев, сообщает, что «он по-
стоянно ездил на крепких беговых дрожках». Тургенев
более конкретно и реально рисует дрожки своего героя:
«По тучности своей Харлов почти никуда не ходил пешком:
земля его не носила. Он всюду разъезжал на низеньких беговых
дрожках и сам правил лошадью, чахлой, тридцатилетней кобы-
лой» (Тургенев, Сочинения, т. X, с. 190). Идентичны описания
внешности Протасова-Харлова у Тургенева и соседа у Фета, пе-
ресказы легенд о необычайной силе и анекдотов о неукротимом
нраве этого богатыря. Однако уже в формулярном списке четко
обозначается существенное отличие образа, создаваемого Турге-
невым, от того, который возникает на страницах воспоминаний
Фета. У Фета захолустный помещик, несмотря на свою физиче-
скую силу и способность проявлять в опасных ситуациях муже-
ство, лишен собственного достоинства. На потеху соседей он хрю-
кает, очень схоже изображая борова.28 Герой же Тургенева «мно-
гое презирает и по-своему страшно самолюбив» (Тургенев, Со-
чинения, т. X, с. 377). Присущая ему «страшная стихийная сила»
(там же) заключена не только в его «геркулесовских» мускулах,
но и в своеобразной крепости духа, властном и строптивом ха-
рактере. Тургенев ищет красок для художественного воплощения
образа «Степного короля Лира». Наружность, дородство, «бога-
тырство» Протасова, его решительность служат писателю
отправными пунктами для начала составления характеристики.
Однако они дают материал лишь для некоторых сторон личности
героя, и Тургенев отказывается от воспроизведения тех черт
реального прототипа, которые вступают в противоречие с его за-
мыслом. По мере работы писателя над повестью первоначальный
очерк уездного силача все более отходит на задний план, усту-
пая место цельному образу современного феодала, «короля» не-
больших владений — человека, проникнутого идеей своего при-
родного благородства и непререкаемого права на. власть и ува-
жение. Стихийное бунтарское начало личности героя, особенно
проявившееся в конце повести, отмечено уже в черновой ру-
кописи. На полях ее автор записал: «Кромвель». Тургенев пред-
полагал, очевидно, сравнить своего героя — в каких-то, возможно,
лишь внешних его чертах — с Кромвелем. Постепенно, в про-
цессе'работы автора над текстом, вписываются целая глава (4-я
в окончательном тексте) и еще один отрывок (конец 15-й главы)
суждения относительно тайн жизни и смерти, — рассуждения,
в которых причудливо переплетаются отзвуки рационалистиче-
ских и мистических теорий XVIII в. Захолустный помещик, су-
46
лач, богатырь и самодур приобретает значение степного короля
Лира, обогащаясь чертами человека, воспитанного на культуре
XVIII в. и соединившего в своем сознании вольнодумство, рели-
правах аристократии, потомков рыцарско-феодальной знати,
с простонародными привычками и традициями исконно русского
Любопытно отметить, что Фет усмотрел в повести «Степной
король Лир» избыток эстетической проблематики, стремление
обосновать свой взгляд на Шекспира, наносящее ущерб художе-
ственной непосредственности: «Точно философско-эстетическая
критика на „Лира" Шекспира — дескать, вот что это значит —
вы поймите, дураки!».29 Критикуя таким образом повесть, Фет
отмечал, что Тургенев не мог, хотя и хотел бы, «просто расска-
зать» о своем герое. Он «нарядился» в бытовые подробности,
но обнаружил недостаточное знание провинциального русского
быта. Упреки, которые Фет адресует Тургеневу по поводу «Степ-
ного короля Лира», по существу близки к критическим замеча-
ниям, которые он высказывал в отношении «Аси». В них слы-
шится отголосок эстетических споров писателей. Недаром в раз-
гар работы над повестью «Степной король Лир» Тургенев
писал Фету: «... мысленно рисую Вас то с ружьем в руке, то
просто беседующего о том, что Шекспир был глупец — и что,
говоря словами Л. Н. Толстого, только та деятельность приносит
плоды, которая бессознательна» (Тургенев, Письма, т. VIII,
с. 101).
непосредствен-
творчества был одним из источников «несконча-
ченность этими спорами помешала в начале • дружеских
отношений писателей редактору Фета — Тургеневу — объективно
оценить и понять знаменитое стихотворение «Я пришел к тебе
с приветом». Эта же полемика нередко закрывала Фету путь
к непосредственному восприятию шедевров описания природы и
изображения характеров в повестях Тургенева.
Р. 10. Даниловский
СТИХОТВОРНАЯ ЦИТАТА В ПОВЕСТИ «ЯКОВ ПАСЫНКОВ»
Примечания, сопровождающие в шестом томе академического
собрания сочинений Тургенева повесть «Яков Пасынков», нужда-
ются в небольшом дополнении.
я ГБЛ, ф. 315, карт. 2, ед. др. 30:
25 окт. 1870 г.
Повесть эта, как известно, пронизана реминисценциями из
поэзии Ф. Шиллера. Философская лирика немецкого поэта, вос-
принятая Тургеневым в юности, в духовно напряженной атмо-
сфере молодежных кружков ЗО-х и начала 40-х годов, была им
глубоко усвоена, и отголоски ее, то явные, то едва уловимые,
возникали в его творчестве позднейших лет, так же как и отго-
лоски шиллеровского театра. Однако увлеченность Тургенева
Шиллером не следует преувеличивать. Воспитанный в спорах
о немецкой литературе, характерных для 30-х годов, Тургенев
предпочитал, пожалуй, Гёте.1 Поэзия Шиллера осталась для него
крепко соединенной с эпохой развития русской общественной и
литературной мысли непосредственно после 1825 г. (вспомним
«шиллеровский период» юности А. И. Герцена), была литератур-
ным атрибутом этого времени. Такой она выступает и в «Якове
Пасынкове».
Повесть вобрала в себя традиционный мотив, шедший от рус-
ской романтической прозы В. Ф. Одоевского и Н. А. Полевого, —
противопоставление незаурядной личности пошлому обыватель-
скому мирку, показанному к тому же в наиболее выразительной
и литературно «опробованной» форме немецкого филистерства.
Но достоинство повести состоит для нас, конечно, не в этих пере-
кличках, а в воссоздании характера, типичного и показательного
для эпохи. Как признак времени и среды выступают и литератур-
ные интересы героя. Чтение было вообще характерным занятием
передовой русской молодежи в николаевское безвременье. В круг
этого чтения Шиллер должен был входить непременно как автор,
пользовавшийся любовью поколения, не удовлетворенного состоя-
нием русского общества.
Тургенев называет Якова Пасынкова «романтиком». Но это
был романтизм особого склада, не совпадавший с сентиментально-
романтической «шиллеровщиной», которую насаждали эпигоны
В. А. Жуковского. Философские элегии Шиллера не были для
тургеневского героя «ложным звуком». В них, особенно в «Ре-
зиньяции» и «Идеалах», Яков Пасынков
примирение, а самоутверждение, сопротш
лок тот, кто живет без идеала!»).
автор видели не
судьбе («А жа-
Такое восприятие шиллеровского «романтизма» гораздо больше
отвечало смыслу творчества великого немца, чем интерпретация
Жуковского и его подражателей, надолго определившая отноше-
ние к Шиллеру «массового» читателя.
Для литературного подтверждения реальности русского шил-
лерианства этого рода Тургеневу требовались хорошие, неорди-
нарные стихи, в которых содержался бы мотив из Шиллера. Тур-
даже Гвто.. .»
(Турген
48
генев нашел их у И. И. Козлова, поэта, внесшего неподдельную
страстность и искренность в обычные темы романтической ли-
«Мы говорили, мы говорили много и с жаром, так что даже
перебивали друг друга, хотя и не спорили. На небе сияли бесчис-
ленные звезды. Яков поднял глаза и, стиснув мне руку, тихо вос-
кликнул:

Благоговейный трепет пробежал по мне; я весь похолодел и
припал к его плечу... Сердце переполнилось... — Где те вос-
торги? Увы! там же, где и молодость» (Тургенев, Сочинения,
т. VI, с. 206).
ном виде —строки, которыми оканчивалось стихотворное посла-
ние Козлова «К другу В. А. Ж<уковскому>» (1822, опубл. 1825) :
И здесь ли, друг, всему конец?
Независимо от того, по памяти или по печатному тексту Тур-
генев воспроизвел стихи, отсутствие начала строфы заметно из-
менило их смысл, отдалив его от поэтики Жуковского и самого
Козлова, от темы потусторонних упований. Сквозь элегическую
интонацию слышится, хотя и приглушенно, как бы условным на-
меком, «космическая», жизнеутверждающая тема гимна «К ра-
дости». Рефрен этого стихотворения Шиллера и послужил, собст-
венно, источником стихов Ивана Козлова:
Ihr stiirzt nieder, Millionen?
Ahnest du den Schopfer, Welt?
Such* ihn uberm Sternenzelt!
ТУРГЕНЕВ И НЕКОТОРЫЕ ПИСАТЕЛИ
АНТИНИГИЛИСТИЧЕСКОГО НАПРАВЛЕНИЯ
Традиционное определение «антинигилистический роман»,
с помощью которого обычно объединяется в компактное целое
ряд произведений подчас весьма известных и даже выдающихся
русских писателей, пожалуй, не совсем точно. Нигилизмом при-
пято называть критическое, «разрушительное» направление об-
щественно-политической, естественно-научной и философской
мысли 60-х годов, облекавшейся в грубоватые, а зачастую и
крайне грубые формы выражения. В зависимости от характера
и глубины своего содержания нигилизм имел различные града-
ции и оттенки, которыми неизбежно предопределялся его нравст-
венный авторитет в обществе. Во всем этом хорошо разбирался
Тургенев, резко отграничивавший нигилизм Базарова от ниги-
лизма пошлого, показного, низменного, ренегатского (типы Сит-
никова, Губарева, Голушкина и т. п.).
Большинству писателей, о которых пойдет речь в дальнейшем,
такого рода «нюансы» в понимании нигилизма в общем не свой-
ственны. Они нетерпимы к любому нигилизму, видя в нем бес-
принципного и безжалостного разрушителя привычных основ
частной, общественной и государственной жизни. Ничуть не
колеблясь, эти писатели и низкопробный нигилизм отожде-
ствляют со всем освободительным движением в России, также
лишенным, по их убеждению, не только исторической перспек-
тивы, но и сколько-нибудь «законного» права на существование
в настоящем. Поэтому действительно антинигилистический роман
никогда не порождал существенных противоречий в оценках его
идеологического содержания и направления. Несмотря на некото-
рые довольно значительные различия в подходе его авторов к объ-
ектам своего изображения (в чем речь впереди), антинигилистиче-
ский роман в целом — это прежде всего роман, защищающий не-
зыблемость государственных и семейных «устоев», роман, злобно
отрицающий самую мысль о правомерности «форсированных мар-
шей», т. е. революционных методов решения центральных проб-
лем русской действительности. Как явления общественно-полити-
ческого порядка аптинигилистические произведения, написанные
А. Ф. Писемским («Взбаламученное море»), Н. С. Лесковым («Не-
куда», «На ножах»), В. П. Клюшниковым («Марево»), В. П. Аве-
нариусом («Бродящие силы»), В. В. Крестовским («Кровавый
пуф»), Б. М. Маркевичем («Марина из Алого Рога»), отличались
охранительной тенденции.
Менее ясен литературный генезис антинигилистического ро-
мана. Вплоть до 1930-х годов в критике и литературоведческой
науке этот вопрос решался по преимуществу в том смысле, что
основоположником антинигилистического романа следует считать
Тургенева. Такой точки зрения придерживался, в частности,
А. Г. Цейтлин. Согласно предложенной им классификации, анти-
нигилистический роман в зависимости от основных приемов раз-
вертывания его сюжета подразделяется на три разновидности:
психологическую («Отцы и дети», «Дым», «Новь» Тургенева,
«Марево» Клюшникова, «Обрыв» Гончарова), бытовую («Взба-
ламученное море» Писемского, «Некуда» Лескова, «Поветрие»
Авенариуса) и авантюрную («Панургово стадо» и «Две силы»
Крестовского, «На ножах» Лескова). При этом исследователь не
делает никаких оговорок в отношении Тургенева. Принадлеж-
ность последнего к антинигилистическому лагерю в качестве не-
коей главенствующей в нем величины подразумевается им как.
непреложный, само собою разумеющийся факт, не нуждающийся
В дальнейшем отношение к Тургеневу становится более осто-
рожным. Так, например, в статье В. Г. Базанова все еще утвер-
ждается: «После появления в „Русском вестнике" „Отцов и де-
тей" Тургенева путь к антинигилистическому роману был окон-
чательно найден».2 Вместе с тем здесь уже говорится о том, что
писатели-антивигилисты в основном заимствовали у Тургенева
лишь приемы шаржировки, применявшиеся им при изображении
нигилистов низшего разбора (Ситников, Кукшина). «Образ Сит-
никова, — пишет В. Г. Базанов, — превратился в центральную
фигуру антивигилистической беллетристики <.. .> В данном слу-
чае, конечно, нельзя отрицать связи „Отцов и детей" Тургенева
с реакционно-охранительными романами Писемского, Лескова,
Клюшникова и Крестовского, с той только оговоркой, что образ
Ситникова для Тургенева не олицетворял всего „молодого поко-
ления"; типичным выразителем идей и чаяний „новых людей",
по Тургеневу, был Евгений Базаров, а не юродствующий „ниги-
листик" Ситников, исказивший до неузнаваемости идеи базаров-
ского „нигилизма"».3 В дальнейшем имя Тургенева в разверну-
тых характеристиках антинигилистического романа вовсе пере-
стает встречаться.4
Таким образом, связи антинигилистического романа с твор-
чеством Тургенева трактовались в течение последнего полувека
по принципу убывающей прогрессии. Наметилась тенденция сна-
чала к известному обособлению, а затем и к полной изоляции
тургеневского романа от антинигилистической беллетристики.
Такая эволюция была естественной — она гармонировала с провоз-
глашенным в литературоведении отказом от вульгарно-социологи-
ческой догматики, тормозившей его нормальное развитие, с общей
эволюцией в оценках всего классического литературного насле-
дия, с ростом уважения к нему. Но свободные от методологиче-
ских погрешностей, свойственных некоторым тургеневедческим
работам предшествующей поры; концепции, выдвинутые в статьях
В. Г. Базанова и Ю. С. Сорокина, небезупречны в другом отно-
шении. Оба автора по существу игнорировали общеизвестные и
притом неоднократно подтверждавшиеся даже самим Тургеневым
факты, свидетельствующие о его независимом от личной воли
участии в становлении антинигилистического романа. «Выпущен-
ным мною словом „нигилист", — писал он в своих воспомина-
ниях, — воспользовались тогда многие, которые ждали только слу-
чая, предлога, чтобы остановить движение, овладевшее русским
обществом. Не в виде укоризны, не с целью оскорбления было
употреблено мною это слово; но <•. .> оно было превращено в ору-
дие доноса, бесповоротного осуждения, — почти в клеймо позора
сойдет» (Тургенев, Сочинения, т. XIV, с. 105).
активного спекулятивно-потребительского отношения писателей
охранительного лагеря к современной им большой литературе.
В результате вне поля зрения этих авторов оказалась совокуп-
ность многоразличных образных и сюжетно-композиционных свя-
зей антинигилистического романа почти со всей романистикой
Тургенева и отчасти творчеством других крупных писателей.
В любом антинигилистическом романе можно обнаружить пер-
сонажей, очень похожих на Ситникова и Кукшину. Их портретно-
психологические характеристики в принципе более или менее
идентичны тургеневским. Такова, например, мадам Штейнфельс
в «Мареве». Глава, в которой она изображается, носит характер-
ное название «Революционная сорока».5 Следует подчеркнуть, что
Клюшников в данном случае ие ограничивается копированием
Кукшиной. Здесь происходит очевидная контаминация поведения
кова — Лупоярова из романа «Накануне», мучившего Инсарова
бессодержательной назойливой болтовней на актуальные обще-
ственно-политические темы. Как и в «Накануне», описываемый
Клюшниковым эпизод происходит в Венеции. В довершение сход-
ства Клюшников заставляет рьяную «прогрессистку» Штейн-
фельс явно в pendant Лупоярову театрально разглагольствовать
о «Мосте вздохов», о «наших мучениках» и т. п. Вариациями
ситниковско-лупояровского или кукшинского типов являются
братья Галкины и юная Базелейн («Взбаламученное море»),
Кусицин, Пархоменко и Завулонов («Некуда»), Анцыфров
и Лидинька Затц («Кровавый пуф»). Однако эти и подобные
им персонажи все-таки не занимают центрального положения
в антинигилистическом романе. С гораздо большим осно-
ванием претендуют на это положение нигилисты, обладающие
существенно иными внешними и. духовными данными. При том
они вовсе, не проецируются на соответствующие образы Тур-
генева — по той причине, что этих соответствий у Тургенева по-
просту нет.
Сходство отдельных деталей, например, в трактовке образов
Базарова и Проскриптского6 совершенно заслоняется многими
принципиальными различиями. Главное из них обусловлено тем,
что отношение Кирсановых к Базарову не совпадает с авторским,
а отношения Писемского и его «барчонка» Бакланова к Про-
скриптскому вполне однозначны.
Обращаясь к творческой истории «Некуда», обнаруживаем
уже существенно иные масштабы отношения к литературным
традициям, однако отсутствие исключительной ориентации на
ситниковский тип несомненно и здесь. Приблизительно за пол-
года до выхода в свет «Некуда» Лесков выступает со статьей
«Николай Гаврилович Чернышевский в его романе „Что де-
лать?"» (Северная пчела, 1863, 31 мая, № 142). По осторожно-
ироническому определению писателя, «добрых людей», выведен-
ных в романе «Что делать?», в действительности «очень мало».
Он утверждает, что современные «новые люди» — это не Лопу-
ховы, Кирсановы и Рахметовы, а все «еще старые типы, обернув-
шиеся только другой стороной. Это Ноздревы, изменившие одно
ругательное слово на другое».7 В этой же статье — пока еще, так
сказать, теоретически — дается предварительный абрис нигили-
стов, чем-то напоминающих Ситникова, однако в главном на него
тип Базарова» (X, 19), отличается тем, что несомненно опасна
для общества. Ибо это не просто толпа, а толпа «грубая, ошале-
лая и грязная в душе» (там же), зараженная нравственной импо-
тенцией, приобретающей грандиозные по своему безобразию
размеры. Лесков делает еще один экскурс в недавнее лите-
ратурное прошлое и настаивает на том, что первым «нравствен-
ным импотентом» в русской литературе был Рудин, расплодивший
массу подражателей, которые несколько позже, благодаря при-
становятся «импотентами базарствующими». Это и есть, по его
убеждению, наиболее распространенный тип современных «новых
людей».
Как видим, схема зарождения и развития нигилизма, набро-
санная Лесковым, по всей вероятности, уже в пору созревания
замысла «Некуда», опирается на достаточно широкий и солидный
фундамент — образную систему Гоголя в границах «Мертвых
душ» и «Ревизора» 8 и образную систему Тургенева в пределах
по крайней мере двух романов из четырех написанных. Наряду
с типом Ситникова, фамилия которого, впрочем, даже не упоми-
нается, — и, очевидно, потому, что этот тип для него не так уж
важен, — Лесков указывает на ноздревскую вариацию современ-
ного нигилизма и особое внимание обращает на главную его
разновидность, возникшую в результате искажения базаровского
типа. (В дальнейшем отношение Лескова к Базарову существенно
изменится, но об этом —в своем месте). В поле зрения Лескова
оказываются знаменитые гоголевские типы и центральные типы
тургеневской романистики, и все они безусловно способствуют
становлению образной системы его романа в качестве некоего
путеводного начала.
Тип «базарствующей нравственной импотенции» представлен
в романе «Некуда» персонажами Бычкова и Арапова. Оба мечтают
«залить Москву кровью и заревом пожара». Вряд ли может быть
вызывающим в предостережениями вроде следующего: «От копе-
ечной свечи, вы знаете, Москва сгорела». Однако вопрос, для
чего это нужно и нужно ли вообще, теперь не только не обсу-
ждается, но и не ставится, так как Бычков и Арапов — это прежде
всего беспардонные любители острых ощущений, не отягченные
грузом моральной ответственности за происходящее. Преступное
легкомыслие и нероновская жажда кровавых зрелищ сочетается
у них с глубочайшим равнодушием к судьбам человечества.
«— Так всех, что ли, порежете?
— Всех, — решал Бычков.
— А с кем сами останетесь?
— Кто уцелеет, тот останется, — вмешивался Арапов».
В соответствии с основным тонусом этой «идейности» в порт-
ретных характеристиках Бычкова и Арапова не наблюдается и
отдаленного сходства с приемами, которые обычно применялись
Тургеневым при обрисовке мизерной натуры и жалкой внешности
нигилистов ситниковского пошиба. При звуках волжской разбой-
ничьей песни, с садистским сладострастием распеваемой Белояр-
цевым и Завулоновым, Арапов плотоядно мычит, а выражение
физиономии Бычкова «до отвращения верно» напоминает «морду
борзой собаки, лижущей в окровавленные уста молодую лань,
загнанную и загрызенную ради бесчеловечной человеческой по-
ник-Дмухановский.
с Ноздревым упомянут Сивоз-
ков выглядит то «лупоглазым ночпым филином», то неким подо-
бием Марата, причем «зверскому» лицу последнего отдается даже
некоторое предпочтение. Бычкову и Арапову типологически сро-
ден Басардин из романа Писемского «Взбаламученное море».
Это гнусный паразит и грабитель с кровожадными инстинктами,
дающими о себе знать при «благоприятном» стечении обстоя-
тельств.
Бычковы, Араповы, Басардины и похожие на Ситникова Гал-
кины, Пархоменки и др., — все это искажения базаровского типа,
но отнюдь не равнозначные. Выводя подобных персонажей, Лес-
ков и Писемский четко определяют различия между ними, руко-
водствуясь суровым нравственным критерием.
На следующей стадии развития (70-е годы) антинигилисти-
ческий роман идейно и художественно деградирует. Стремление
к объективности, свойственное в какой-то мере «Взбаламученному
морю» и «Некуда», написанным в предшествующее десятилетие,
проявляется теперь лишь в форме многообещающих, но по су-
ществу пустых деклараций. Несмотря на это, удельный вес тур-
геневских традиций в сюжетной и образной структуре антиниги-
листической беллетристики значительно возрастает. Логика этого
на первый взгляд парадоксального процесса становится понят-
ной при более или менее детальном анализе романа Лескова
«На ножах», хроники Крестовского «Кровавый пуф» и романа
Б. Маркевича «Марина из Алого Рога».
Роман «На * В
этот «дефект» прямым след-
иствованной Лесковым из «ро-
яаки которого: подчеркнуто

авантюрное развитие сюжета, нарочито запутанная интрига, на-
громождение страшных или необъяснимых событий, показ раз-
нузданных страстей и поступков, сопровождаемый очень скудной,
а иногда и вовсе несостоятельной психологической мотивировкой.9
В самом деле, художественную неубедительность ряда сцен лес-
ковского романа подчас только этим и можно объяснить. Нередко
она граничит с полной утратой чувства правды и меры, столь не-
обходимого писателю-реалисту.
Роман «На ножах» создавался в условиях тяжелого творче-
ского кризиса. Подвергнутый после опубликования «Некуда» же-
сточайшему остракизму со стороны демократических кругов, Лес-
ков попадает в лагерь реакции, в зависимость от грубого само-
властия Каткова, не скрывавшего своих видов на литературу как
на средство расправы с идеологическими противниками. Как ре-
дактор, издатель и публицист, свирепо охранявший «устои», Кат-
ков требовал того же от литераторов, сотрудничавших в его жур-
нале, и умел настоять на своем. Лесков и здесь вскоре оказыва-
он пытается занять самостоятельную позицию в стороне от борьбы
партий и литературных направлений и язвит по адресу тех, кто
не сомневается в его симпатиях к реакции. «Эти бедные люди ду-
мают, — замечает писатель, — что образ мыслей человека зависит
от Каткова или от Некрасова, а не проистекает органически от
своих чувств и понятий» (X, 400). Ирония, однако, плохо помогает,
и в 1875 г., подводя итог своему сотрудничеству с Катковым, Лесков
вынужден признать, что циничный хозяин «Русского вестника»
действовал на него «иногда просто ужасно». Тем не менее в этот
до отчаяния тяжелый для него период он может трудиться, по его
словам, «только с этим человеком, а ни с кем иным» (X, 396).
Вторая причина творческой неудачи, постигшей Лескова в ро-
мане «На ножах», коренилась в специфике его первоначального
замысла, отразившего крайне одностороннее понимание «болез-
ненно впечатлительным» автором существа перемен в русской об-
шется после каракозовского выстрела, в период раскрытия нечаев-
ского заговора, когда в демократическом движении намечается
тяга к индивидуальному террору, имевшему слишком мало об-
щего с последующей героической практикой народовольцев. На
политическом горизонте мелькают авантюристы и деспоты типа
Нечаева, пренебрегающие этикой, приносящие ее в жертву пороч-
ному принципу «цель оправдывает средства». Это были одиночки,
не пользовавшиеся авторитетом у подлинных революционеров,
но в широких кругах общества и особенно в обывательской среде
их деятельность воспринималась как типичное выражение «ни-
гилизма» в целом, как свидетельство его перерождения из поли-
тического течения в заурядную уголовщину.
Поставив перед собой задачу разоблачить нигилистов как
банду мошенников и негодяев и пользуясь в процессе этой работы
приемами авантюрного романа, Лесков посягает одновременно на
некоторые приемы изображения нигилистов в большом реалисти-
ческом романе его эпохи. Заведомо устарелые и пошлые способы
литературного письма перемешиваются в его романе с новей-
шими, причем последние подвергаются тенденциозной «модер-
низации». По канве, отдаленно и подчас карикатурно напоми-
нающей манеру Тургенева и отчасти манеру Достоевского и Гон-
чарова, вышиваются лики законченных нравственных уродов.
На такую зависимость антинигилистической продукции Лес-
кова от классического романа, и прежде всего романа Тургенева,
неоднократно указывали современники. Известный критик-на-
ряне», в которой выведены Борноволоков и Термосесов, непосред-
ственные предшественники нигилистов в романе «На ножах»:
«Я совсем обойду ту инсинуационную, плоскую литературу, пред-
ставителем которой можно признать хоть г. Стебницкого, пока-
завшего в своих „Соборянах", что для него не существует пре-
56
дел „Некуда". Я рекомендовал бы „Маляру" или „Будильнику"
изобразить ряд переходных форм от Базарова до героя „Соборян"
Термосесова, который есть уже просто каторжник».10 Михайлов-
ский видит принципиальное различие в разработке темы ниги-
лизма у Тургенева и Лескова. Вместе с тем не лишено оснований
его замечание о «переходных формах».
Осенью 1869 г. справедливость подобных определений суще-
ства антинигилистической тенденции Лескова подтверждается им
самим. В статье «Русские общественные заметки» он весьма одо-
брительно отзывается о романе Крестовского «Панургово стадо»
и сетует на Тургенева по поводу измельчания тем в его творче-
стве после «Дыма». Лесков надеется, что Тургенев еще вернется
к проблемному роману и напишет что-нибудь вроде «Отцов и
детей». Однако «Отцы и дети» воспринимаются им как произве-
т. е. направил острие своей критики исключительно против мо-
лодого поколения. По мнению Лескова, необходимость в новом
произведении такого типа назрела теперь как никогда, ибо, до-
бавляет он многозначительно, «неподатливые дети <.. .> давно
бросили „резать лягушек" и берутся за кое-что другое» (X, 91).
В последних словах содержался намек именно на «каторжников».
что другое», — это, конечно, и Термосесовы, только что заклей-
менные, и Горданов и его единомышленники, ожидающие каторж-
ного клейма. Так за год до появления в «Русском вестнике» ро-
мана «На ножах» рисуется в воображении Лескова, с очевидной
проекцией на «Отцов и детей», облик главных его героев. Кол-
леги и наследники Базарова успели поменять профессию, и, по-
видимому, тактику поведения в обществе, однако вместе со своим
«родоначальником» они зачисляются в одну и ту же категорию
нигилистов («неподатливые дети»).
Возникшее скорее на литературной, чем на непосредственно
жизненной основе, это концепционное представление о переход-
ных формах нигилизма становится организующим ядром образ-
ной системы романа «На ножах». Уже в самом начале второй его
к рутине. Он выступает перед ними с демагогическим обзором
истории нигилизма от Базарова до Марка Волохова, доказывая,
что в ней не было характеров, достойных подражания. Базаров,
например, уверяет Горданов, был даже не очень умен. Окажись
на его месте нигилист современной формации, он не стал бы
«ссориться с людьми и вредить себе своими резкостями». Еще
ния «за привычку беспрестанно чесать свои душевные мозоли».
10 Михайловский Н. К. Себр, соч., т. 1. СПб., 1896, с. 819.
Некоторое снисхождение допускается лишь в отношении гончаров-
ского Волохова, который «и посильнее, и поумнее двух первых»,
но и он сравнивается с алмазом, не превратившимся в бриллиант:
«недоставало шлифовки». Одним словом, утверждает Горданов,
базаровщина, раскольниковщииа, волоховщина — пройденный
этап в развитии нигилистических идей. На смену «новым людям»,
изображенным Тургеневым, Достоевским и Гончаровым, идут но-
вейшие, выдвигающие в качестве теоретического и практического
руководства к действию мегилизм — учение, нетерпимое ко вся-
ческой гили, присущей в значительной степени и нигилизму тра-
диционному. Согласно этому учению, «грубая» прямота во взгля-
дах на действительность не оправдала себя в прошлом, не сулит
успеха в будущем и подлежит беспощадному искоренению как
вредный пережиток наивных базаровских времен. Точно так же
следует поступать с честностью, совестью, самоанализом и рефлек-
сией, романтической «слабостью» перед женщиной и тому подоб-
ными проявлениями гили. Лозунгом новейшего учения стано-
вится иезуитизм, «борьба с миром хитростью и. лукавством».
В ее ходе рекомендуются самые неблаговидные средства воздей-
ствия на противника: донос, клевета, предательство и т. п. Впро-
чем, эти же универсальные средства не возбраняются в общении
и со «своими». Горданов показывает пример и в этом отноше-
нии — он буквально продает своего бывшего товарища по уни-
верситету Висленева предприимчивому журналисту-ростовщику
Кишенскому.
Если бы изображение нигилистов в романе Лескова последо-
вательно выдерживалось в таком духе, это привело бы к полному
отрыву от тургеневской традиции. Но отрыва не происходит, так
как критика базаровских форм отрицания сопровождается у ге-
роев Лескова одновременно циническим стремлением к их «усо-
грамма Горданова все-таки допускает включение в себя, — правда,
с существеннейшими поправками и дополнениями, — некоторых
элементов базаровщины.
В начале 2-й части романа «На ножах» Горданов полемизирует
со «староверкой» Ванскок, которая упорно «держалась древвего
нигилистического благочестия, хотела, чтобы общество было
прежде уничтожено, а потом обобрано, между тем как Горданов
проповедовал плав совершенно противоположный, то есть чтобы
прежде всего обобрать общество, а потом его уничтожить». В этом
примечательном резюме полемики что ви слово, то намек на ос-
новную социально-политическую коллизию романа Тургенева.
Нетрудно заметить, что в данном случае у Горданова и даже
у добропорядочной Ванскок, верной заветам честного нигилизма,
исходным моментом отношения к обществу является резкое ог-
рубление базаровских принципов отрицания, сформулированных
последнего: «Вы все разрушаете <.. .> да ведь надобно же и
58
строить», — Базаров отвечает сухо: «Это уже не наше дело <. . .>
Сперва нужно место расчистить». «Древний» нигилизм Базарова
не щадит ни одного «постановления в современном нашем быту,
семейном или общественном». Все они подлежат уничтожению.
Но в мыслях Базарова нет намерения «обобрать» общество до или
после его уничтожения. Место расчищается ради достижения вы-
сокой цели: на нем будет заложен фундамент нового общества,
организованного на более разумных принципах. Поскольку реали-
зация положительного идеала, еще только нарождающегося в гор-
ниле отрицания, представляется Базарову делом отдаленного
будущего, разговор на эту тему он считает праздным заня-
тием. Но ясно одно: общество, которое предстоит построить,
быть может, только следующим поколениям, представляется
ему свободным прежде всего от социальной несправедливости,
бытующей в обществе современном. Таков объективный смысл
тургеневского изображения главного конфликта между отцами и
Горданов и Ванскок— один с кова
незнанию и наивности — игнорируют ___.__,___
тенциально заложенное в базаровском отрицании. Вместе с тем
они «договаривают» за тургеневского героя то, что, по их мнению,
совсем так, как следовало бы. В результате такой операции,
проделываемой в романе Лескова, тургеневская коллизия жесто-
чайшим образом утрируется, причем утрируется так, что сохра-
няется какая-то видимость «сходства» — и даже «преемствен-
ности» между «честной» и «каторжной» разновидностями ниги-
лизма. Но это входит в задачу романа. Своеобразие его замысла
в том и состоит, что базаровщина в какой-то мере стимулирует
возникновение гордановщины.
Название романа Лескова четко предопределено философскими
предпосылками разрушительно-грабительских убеждений, пропо-
ведуемых его мегилистами. Главная из этих предпосылок — дар-
виновский закон борьбы за существование, безоговорочно распро-
страняемый на сферу общественных отношений. «Глотай других,
чтобы тебя не проглотили <.. .> Живучи с волками, войте по-
волчьи и не пропускайте то, что плывет в руки», — советуют
Ванскок Горданов и его последователи из числа наиболее сообра-
зительных. Вслед за романом Лескова специфически понимае-
мый дарвинизм окрашивает ряд произведений охранительной бел-
летристики. В романе Крестовского «Две силы» в свете этого за-
кона анализируются и международные отношения. Восстанием
1863 г. вековая борьба Польши с Россией завершается в пользу
последней. Следовательно, опа и права. В конце концов прини-
мать в соображение нужно не какую-то там высшую справедли-
вость, не факты угнетения и даже не исторические условия, на
которые до этого ссылается Крестовский, чтобы уличить в неве-
жестве и недальновидности своих политических противников,
59
а прежде всего критерий силы. Ведь если бы Россия не поглотила
Польшу, Польша поглотила бы Россию.
Беззастенчивые суждения о положении в восставшей против

мократов, язвительно подтрунивающими над сотрудниками «со-
временника» и «Колокола», выражавшими совсем иную точку
зрения на события, происходившие на западной окраине России.
«Здесь, батюшка мой, дарвиновская „борьба за существование"
идет: чья возьмет, значит, — резонирует один из них. — Дело-то
здесь на ножах стоит, а не на гуманных теорийках».11 Весь этот
пассаж несомненно свидетельствует об определенном влиянии на
Крестовского со стороны Лескова. Крестовский заимствует у Лес-
кова характерную фразеологию, возникающую на основе грубо
понятого дарвинизма. Здесь же слышатся отголоски первого ан-
тинигилистического романа Лескова. Положительный герой Кре-
стовского — медик по образованию. Его презрительное отношение
к «гуманным теорийкам» «Колокола» и «Современника» по своему
духу идентично некоторым выска.
тора Розанова в романе «Некуда».
Несколько позже другой белле
содержания составляет повествование о темных махинациях в фи-
нансовом мире и адвокатской среде. Здесь тоже все «на ножах» —
исключительно ради денег, ради солидного положения в обществе.
Правда, сцены с участием патентованных нигилистов в нем эпи-
зодичны. Тем не менее это роман вполне ретроградный, охрани-
тельный. Автор недвусмысленно подчеркивает его антинигили-
стическую тенденцию циничным указанием на то, что главный
герой, преуспевающий адвокат-карьерист Безбедный, действую-
щий в соответствии с принципом «глотай других», ведет свою
идейную родословную от демократов-шестидесятников. Его речи
находят «слишком рискованными». Его мнения о «русских по-
рядках» отличаются «американской резкостью». Он презирает
«Рафаэля, Шекспира и Пушкина с уверенностью фельетониста
самой последней формации» и утверждает, что за всю тысячелет-
нюю историю России «первые порядочные люди появились у нас
в шестидесятых годах».12 Безбедный выбивается из социальных
низов с тем, чтобы превратиться в законченного «материалиста»,
т. е. человека, для которого гражданские идеалы, нравственность,
уважение к людям — пустой звук.
И все же приоритет в приложении идей дарвинизма к русской
действительности принадлежит не лесковскому герою: Лесков за-
ставляет Горданова идти по пути уже намеченному. Он растолко-
вывает новоявленным Ситниковым и Кукшиным закон Дарвина,
который за добрый десяток лет до этого оставляет заметный след
в беспокойном сознании Базарова.
Во второй половине романа Базаров мало похож на того са-
моуверенного, дерзкого, ежеминутно готового к отпору нигилиста,
каким он рисуется в первых главах. В его жизни начинается по-
лоса душевных потрясений, приводящих к философскому сомне-
нию в основах провозглашенного им отрицания. Среди причин,
обусловливающих столь примечательную метаморфозу, не по-
следнее место отводится идеям, пополняющим естественнонауч-
ный и философский багаж Базарова, так сказать, в самую
последнюю минуту. В беседе с Аркадием (гл. XXI) он выговари-
вает знаменательные слова: «Вон молодец муравей тащит полу-
мертвую муху. Тащи ее, брат, тащи! Но смотри на то, что она
упирается, пользуйся тем, что ты, в качестве животного, имеешь
право не признавать чувства сострадания, не то что наш брат,
самоломанный!». В романе это единственный, но очень важный
для понимания образа нигилиста отголосок закона борьбы за су-
ществование, сформулированного в «Происхождении видов». Зна-
менитая книга Дарвина появляется в печати в конце 1859 г.,
действие же романа «Отцы и дети» происходит на несколько
месяцев раньше. Быть может, поэтому Тургенев не решился вло-
жить в уста Базарова сколько-нибудь развернутое суждение об
основных научных положениях этой книги. Но и процитирован-
ного лаконичного высказывания вполне достаточно, чтобы кон-
статировать огромное влияние открытия Дарвина на самый строй
его мышления. Этика, психика Базарова, безапелляционная ка-
тегоричность его убеждений — все приходит в смятение под воз-
действием этого последнего слова в естествознании. Против обык-
новения, вразрез со своими принципами критического отношения
к авторитетам, Базаров принимает закон борьбы за существова-
ние на веру, как абсолютную истину, и эта истина его угне-
тает. Воинствующий нигилизм становится шатким, неуверенным,
чреватым «самоломанностью», ибо беспощадное отрицание плохо
уживается с «чувством сострадания». Молодца муравья можно
похвалить за точное соблюдение универсального закона, ему
можно даже позавидовать, но человек оказывается организацией
с романтизмом: на людях суровый разночинец не прочь поизде-
ваться над ним; оставаясь же наедине, с негодованием обнару-
живает его в самом себе. В обоих случаях Тургенев не жалеет
красок для изображения внешней грубости и вместе с тем глу-
бины и благородства натуры своего героя.
Размышления Базарова и Горданова, навеянные законом Дар-
вина, определенно схожи до этого момента. А все остальное, —
и в особенности выводы, увенчивающие их размышления, —
прямо противоположно. Под влиянием дарвиновского закона Ба-
заров трагически задумывается над проблемами этики, которой,
как всякой «философии», он во придавал особого значения. Для
Горданова же дарвиновский закон — удобнейший предлог для
полного отказа от общепринятых элементарных норм морали,
предлог для провозглашения зоологического индивидуализма.
Лесков пытается, пользуясь приемами утрированного подчер-
«На ножах» тургеневские сцены смерти нигилиста. Базаров умер
от пореза пальца, в который проник трупный яд. «Почти» по-
базаровски умирает и Горданов. Он тоже «анатомирует» не сов-
сем осторожно, накалывает ладонь и получает заражение крови.
Разница заключается лишь в том (I), что Базаров погибает как
врач, исполняющий свой профессиональный долг, пренебрегаю-
щий собственной безопасностью во имя науки, а Горданов — как
низкий убийца, торопливо заметающий следы преступления, со-
деянного ради наживы. Согласно идеалу наживы, противник Гор-
данова сначала обобран, потом уничтожен. Более того, подверг-
нут гнусному надругательству после уничтожения. Такова, по
Лескову, историческая перспектива нигилизма, провозглашенного
некогда Базаровым. Намерение Лескова продолжить и «дописать»
роман Тургенева, раскрыть в поведении Горданова крайние формы
«логического» развития базаровщины, якобы неизбежно приво-
дящего к мрачному злодейству и полной душевной опустошен-
ности, становится совершенно очевидным.
На основании этого можно говорить о принципиальном раз-
личии трактовки нигилизма в романах «Некуда» и «На ножах».
Если в первом из них представлены по преимуществу уродливые
отклонения от базаровского типа, но сам по себе этот последний
еще не возбуждает острой антипатии Лескова, то во втором кар-
тина резко меняется: базаровщина п гордановщина рассматрива-
ются как явления родственные, взаимосвязанные.
Уродливое преломление традиций Тургенева, а также Гонча-
рова и Достоевского,13 ощущаемое на всем протяжении романа
Лескова, особенно заметно, таким образом, в его последних гла-
вах, написанных крайне сумбурно, под знаком безудержного оже-
Уже в процессе печатания романа в «Русском вестнике» Лес-
ков получает отрицательные отзывы о нем. Отвечая на один из
них, принадлежавший А. С. Суворину, он пишет: «Роман, ко-
нечно, с большими погрешностями, но в нем еще многое и не
выяснено. Я не думаю, что мошенничество „непосредственно вы-
текло из нигилизма", и этого нет и не будет в моем романе.
Я думаю и убежден, что мошенничество примкнуло к нигилизму,
и именно в той самой мере, как оно примыкало и примыкает
„к идеализму, к богословию" и к патриотизму <.. .> Я имею в виду
одно: преследование поганой страсти приставать к направлениям,
не имея их в душе своей, и паскудить все, к чему начнется
это приставание» (X, 297—298). Стремление оправдаться —
в чем-то безусловно резонное, поскольку в 60-е и 70-е годы вер-
хоглядов и мошенников, примазывавшихся к демократическому
движению из моды и жестоко компрометировавших его общест-
венную репутацию, было очень много. Их клеймил в своем «Дыме»
Тургенев. О них же с негодованием неоднократно упоминали
в своих критических обзорах Салтыков-Щедрин, Писарев, Шел-
гунов и Михайловский. Но, изображая таких нигилистов, как
Горданов и Бодростина, Лесков разоблачает не только их — по-
нышевского и Слепцова. Бодростина, например, бежит из ком-
муны, угнетенная, униженная и оскорбленная тем, что ей при
шлось там испытать. Объективность Лескова в этом романе
подавляется его крайней тенденциозностью.
Использование в романе «На ножах» тургеневской традиции
заслуживает самой суровой оценки. Слишком велико в эти годы
принципиальное различие в отношении Лескова и Тургенева
к демократии. Так, в июне 1875 г. Лесков сообщает А. П. Милю-
кову о впечатлении, произведенном на него русскими эмигран-
тами, образовавшими при активном содействии Тургенева рус-
ские читальни в Париже. «О, если бы Вы видели, — какая это
сволочь1» — возмущается он и здесь же добавляет не без иро-
нии: «Тургенев им, однако, благоприятствует...» (X, 407). Ха-
рактерно, что через полгода в письме к Салтыкову-Щедрину
Тургенев употребит то же бранное определение, но по адресу
реакционеров, а не демократов.
63
Более или менее объективно отношение Лескова к наследию
Тургенева лишь в самом начале его литературной деятельности
и в период после завершения жизненного пути автора «Отцов и
детей». В романе «Некуда» есть все-таки Райнер и Лиза Баха-
рева, умирающая мужественно, действительно по-базаровски.
К 1883—1884 гг. относится ряд эпистолярных и критико-публи-
цистических высказываний Лескова, свидетельствующих о том,
что в это время он вновь обращается к творчеству Тургенева,
пристально изучает его и с его помощью пытается точнее опре-
делить свое отношение к русской общественной жизни и, в ча-
стности, к нигилизму. Своей основной мыслью и полемическими
приемами «Авторское признание» о замысле и характере разра-
ботки романа «Некуда», написанное в 1884 г., напоминает тур-
геневскую статью «По поводу „Отцов и детей"». Здесь мы найдем
и настойчивое отрицание тенденциозности, и утверждение правды
жизни, и ссылки на реальные события и прототипы, и, наконец,
большой разговор о Райнере, подобный тому, который вел Тур-
генев о Базарове. Несколько ранее — в суждениях Лескова о Рос-
сии вообще — тургеневские идеи и манера сквозят еще отчетливее.
«Боюсь, что ее можно совсем возненавидеть со всеми ее ни-
гилистами и охранителями, — пишет он. — Нет ни умов, ни харак-
теров и ни тени достоинства» (XI, 283). Еще любопытнее другое
высказывание: «Родину-то ведь любил, желал ее видеть ближе
к добру, к свету познания и к правде, а вместо того — либо пога-
ное нигилйстничание, либо пошлое пяченье назад, „домой", то
есть в допетровскую дурость и кривду. Как с этим „бодриться"?
Одно средство — презирать и ненавидеть эту родину...» (XI, 284).
Эти размышления навеяны, конечно, и «Дымом». В обоих слу-
чаях желчный Лесков поразительно похож на негодующего тур-
геневского Потугина, похож вплоть до заимствования из его ре-
чей характерной лексики и фразеологии.
Критико-публицистические заявки Лескова на более объек-
тивное отношение к нигилизму не реализуются в его последую-
щей художественной практике, но несомненно, что под влия-
главным образом «нигилистничание», беспощадно высмеянное
в тургеневских романах.
Лесков-беллетрист утрировал или «развивал» Тургенева, но
никогда не подражал ему, чего нельзя сказать о менее талант-
ливых представителях антинигилистического направления в ли-
тературе. Стремясь сказать «новое» слово о нигилизме, они гре-
шили грубым подражанием и Тургеневу, и многим другим боль-
шим и малым русским писателям. Самые заметные фигуры среди
этих подражателей — Всеволод Крестовский и Болеслав Маркевич.
В идейном, жанрово-стилистическом отношениях, да и по ха-
рактеру своей образной системы романы Крестовского «Панургово
стадо» и «Две силы», составившие четырехтомную историческую
«хронику о новом смутном времени государства российского» под
общим претенциозным названием «Кровавый пуф», представляют
собой пеструю и рыхлую мозаику, торопливый и крайне неряшли-
вый «синтез» разных форм и манер литературного письма.
Прежде всего, исключительно неоригинальны образы Крестов-
ского. У него можно встретить нигилистов и тургеневских, и лес-
щий на благотворительном вечере с чтением запрещенных стихов,
похож на Колю Горобца из «Марева».14 Эмансипированная бол-
тушка Лидинька Затц и тщедушный оруженосец Ардалиона По-
лоярова Анцыфрик напоминают Кукшину и Ситникова. Сам По-
лояров — очевидная вариация пасквильного образа Белоярцева
из романа «Некуда», причем объект пасквиля у Лескова и Кре-
стовского один и тот же — писатель-демократ В. Слепцов и орга-
низованная им Знаменская коммуна. Образы Лидиньки Затц и
Полоярова выписываются Крестовским с явным учетом и тур-
геневских приемов в «Дыме». Крестовский откровенно заимст-
вует у Тургенева для своей героини манеры, апломб и «ученость»
таких персонажей «Дыма», как Матрена Суханчикова и Вороши-
лов. Еще внушительнее
Полоярова с Губаревым.
с Губа-
также в конце романа — встреча Хвалынцева с Полояровым. Лит-
винов и Хвалывцев поражены до изумления метаморфозой в пове-
дении своих былых знакомцев. Политический климат переме-
нился, реакция торжествует, и в соответствии с этим Губарев,
«самый передо-
мости общинного социализма, стал рев
вой» нигилист Полояров превратился в ,
виниста. Злобствуя на задержку лошадей, Губарев рычит на по-
стоялом дворе: «Мужичье поганое!.. Бить их надо, вот что, по
мордам бить; вот им какую свободу — в зубы...». Попав на поль-
скую землю, умиротворенную Муравьевым-вешателем, Полояров
тоже чувствует себя полновластным хозяином: «Кондуктор!.. Эй!
Что вы, дьяволы, оглохли здесь, что ли? Или, полячьё, по-русски
не понимаете? .. Я вас выучу, р-ракалии!..». Губарев едет в свое
имение — бить и грабить только что освобожденных крестьян.
«Идейного» Полоярова влечет в сущности в ту же сторону.
В Польше его соблазняет возможность купить по дешевке имение
из числа тех, которые после восстания были реквизированы
Вообще что-нибудь
разновидность нигилизма, Крестовский огульно распространяет
В своей хронике Крестовский претендует одновременно на
роль объективного художника, добросовестного историка и пла-
менного публициста. Принято считать, что чуть ли не основным
источником материала для его беллетризованной публицистики
и его лагеря, провокационные суждения о виновниках петербург-
ских пожаров, об инициаторах распространения подложных ма-
нифестов и «золотых грамот» и т. п.). Заключение верное — и
все же далеко не исчерпывающее существа вопроса. Крестовский
не ограничивает свободу своих действий обращением к этому
источнику и по-своему достаточно широко использует суждения
ратурно-общественных деятелей той эпохи — Достоевского, Пи-
сарева и даже Герцена.
Вспоминая в четвертой части «Панургова стада» о статье
Антоновича «Асмодей нашего времени», отразившей мнение ре-
дакции «Современника» о романе «Отцы и дети», Крестовский
пишет: «Это уже был крик нестерпимой боли, это были вопли
Ситниковых и Кукшиных, которые почувствовали на себе рубцы
бичующей правды».16 Генетически эта филиппика восходит к суж-
дениям Достоевского по этому же поводу. В беглом, но характер-
нейшем отзыве о Тургеневе и его критиках, появившемся в «Зим-
них заметках о летних впечатлениях», явственно сквозили ирони-
ческие намеки на то, что в литературно-критическом отделе
«Современника», пожалуй, и в самом деле воцарились люди, не
возвышающиеся над уровнем Ситниковых и Кукшиных. Досто-
евский писал о них: «С каким спокойным самодовольствием мы
отхлестали, например, Тургенева, за то, что он осмелился не
я. I. СПб., 1875.
тов ’в Гейдельберге.

получше, чем мы <.. .> Даже отхлестали мы его и за Кукшину,
за эту прогрессивную вошь.. .».17
Крестовский неоднократно цитирует Писарева, подбирая ци-
таты таким образом, чтобы создать у неискушенного читателя
превратное представление о нем и объектах его суждений. Неко-
торые неудачные или случайные писаревские определения при-
демократа, Крестовский односторонне обобщает и пользуется ими
как путеводным началом при обрисовке нигилиствующих персо-
нажей, внушающих страх и отвращение. В качестве такого путе-
водного начала несомненно используется, например, процитиро-
ванное и злорадно прокомментированное у Крестовского следую-
щее высказывание о нигилистах из нашумевшей статьи Писарева
и по личным вкусам. Ничто, кроме личного вкуса, не мешает им
убивать и грабить, и ничто, кроме личного вкуса, не побуждает
людей подобного закала делать открытия в области наук и общест-
венной жизни.. .».18 Нигилистов, способных делать открытия в об-
ласти науки и общественной жизни, в «Кровавом пуфе» нет и
в помине. Но нигилисты-воры, нигилисты-развратники, нигили-
сты — явные и потенциальные убийцы фигурируют там в пре-
избытке.
Образные связи «Кровавого пуфа» с «Дымом», о которых уже
говорилось выше, отличаются едва ли не систематическим харак-
тером. При ближайшем рассмотрении этого вопроса оказывается,
что суть дела заключается не только в том, что в Лидиньке
Затц рабски скопированы черты характера и поведения Кукши-
Губарева. Пожалуй, с
всего в том, что оба — не герои романа в обычном смысле этого
слова..
Как известно, после выхода в свет «Дыма» произошел обмен
письмами между Тургеневым -и Писаревым. Тургенев был обеску-
ражен тем, что критик преувеличил значение Литвинова в образ-
ной системе «Дыма» и совсем не заметил Потугина. Изложив
свою точку зрения на это лицо, Тургенев замечает: «А об Лит-
винове и говорить нечего <...> он дюжинный честный человек —
с. 59.
30-ти т., т. 5. Л., 1973,
т. 2. СПб., 1875, с. 14 (по па-
рецензенты, — пишет он, — усиленно старались навязать мне
в герои одно из моих действующих лиц, а именно Хвалыицева.
Признаюсь, я его никогда не трактовал как моего главного героя.
Он мне нужен был просто затем, чтобы связать посредством его
ряд событий избранной мною эпохи». Далее Крестовский характе-
ризует Хвалыицева как представителя бесцветного «большинства»
«шаткости и слабости» и снова подчеркивает, что это «не герой,
до 1867 г., можно было бы подумать, что Писарев показывал ему
письма Тургенева. Впрочем, и независимо от степени состоятель-
щении к «Читателю» и в самой хронике в общем согласуется
с поведением Литвинова, не противоречит его умонастроению,
выраженному в чистосердечном признании: «Собственно у мепя
нет никаких политических убеждений» (Тургенев, Сочинения,
т. IX, с. 160).
Разумеется, основная идея «Дыма» резко отличается от ито-
говых идей «Кровавого пуфа». Тургенев ратует за внедрение
в России западноевропейской цивилизации. Крестовский наряду
под эгидой царской России, которое, по его мнению, следует,
наконец, противопоставить возрастающему немецкому влиянию
в Восточной Европе. Но принципиальное различие основных идей
в произведениях литературы часто не исключает сходства в при-
У Тургенева и Крестовского оно выражается в известной общ-
ности разрешаемой в их романах любовной коллизии.
Скромные размеры художественного дарования Крестовского,
обусловившие крайнюю бедность психологического содержания
дание попадающего в сети коварной красавицы, польской аристо-
кратки и авантюристки Цезарины. не сразу позволяют заметить
ее конструктивное родство с любовным романом в «Дыме». Кре-
стовский попытался изобразить в своей хронике психологически
нечто равноценное истории любви Литвинова, но в конце концов
по-настоящему ему удалось ассимилировать у автора «Дыма»
Внешне у него все происходит, «как у Тургенева». Есть Лит-
винов (Хвалынцев), который любит сначала чистую, преданную
Татьяну (Татьяна Стрешнева); потом появляется прелестная
1, с. II, III, IV.

обольстительница Ирина (Цезарина), подавившая прежнюю лк>-
умства одно за другим. В хронике Крестовского есть даже и
спутница Татьяны — рачительная тетушка вроде тургеневской
добрейшей Капитолины Марковны. И заканчивается история
как будто совсем по-тургеневски: подобно Литвинову, Хвалынцев
отворачивается от Цезарины и пытается снова завоевать любовь
некогда жестоко отвергнутой им Татьяны. Подражание Тургеневу
несомненное, ио реалистично, действительно почти по-тургеневски
изображаются во всей этой истории только отношения Хвалын-
сцены униженного объяснения Хвалынцева с Татьяной перед раз-
рывом с нею, ее переживания во время объяснения и после — это
хотя и растянутый, но по существу буквальный пересказ соответ-
лынцеве человека, которого вдруг всего переворачивает «роковая»
женщина. Герой утрачивает чувство собственного достоинства,
забывает о верности долгу, оскорбляет скромную, но добропоря-
дочную любовь своей прежней избранницы. При всем том, в отли-
чие от тургеневской, эта коллизия выполняет и особую роль: опа
является одним из важнейших средств усиления обнаженно по-
литической тенденции хроники. В тургеневской истории любви
человеческий; в аналогичной истории, рассказанной Крестов-
ским, — элемент национальный, тесно связанный с проблемой
Россия—Польша. Цезарина прежде всего полька и только потом
женщина. Хвалынцев прежде всего обманутый русский, получив-
ший наглядный горький урок в общении с представительницей
искони враждебного народа. Лишь благодаря «честным инстипк-
природе, Хвалылцеву удается вернуться на стезю примерного
верноподданничества.
на тургеневские тради-
Сравнительный анализ показывает, что в литературной практике,
по крайней мере Лескова и Крестовского, дело отнюдь не огра-
ничивалось усвоением тургеневской методики изображения ни-
Тургеневым прозвищем
ужничество Б. Маркевича по-

вестник, 1873, № 1—3) эффектно декларирует, выражая, конечно,
авторскую точку зрения: «Дети объявили нас трутнями и болва-
нами, которые иного делать не умели, как in’s Blaue к звездам
сит молодая жизнь, — довольно ей блудящих огней ... светил
просит, de vrais astres au ciell. ,».sl
Маркевич вновь выдвигает старую проблему отцов и детей, но
разрешает ее отнюдь не по-тургеневски. Во-первых, у него фигу-
рируют не два, а три поколения. Во-вторых, — и это различие
гораздо существеннее, — из непримиримой тургеневской коллизии
отцов и внуков объединиться против детей. Разумеется, дети изо-
бражаются при этом самыми черными красками.
Перелицовка идейно-художественной концепции «Отцов и де-
тей», предпринятая Маркевичем с целью бескомпромиссной
борьбы с нигилизмом, сочеталась в его романе с поистине беспре-
цедентным по наглости и безвкусию использованием в тех же
видах основных мотивов «Дворянского гнезда» — произведения,
как известно, еще достаточно далекого от кипучей злобы дня,
занимавшей шестидесятников.
Подобно Лаврецкому, главный герой романа Маркевича граф
Завалевский возвращается из дальних краев в свое родовое гнездо
человеком усталым и разочарованным. В прошлом у него неудач-
ются с грустными медитациями Лаврецкого и облекаются в ту же
словесную форму («Бесполезно прошла вся его жизнь <.. > Ты
на земле совершил все земное»).22 То же самое следует сказать
о мотивах смирения — у Лаврецкого и Завалевского они как будто
совершенно одинаковы («Смириться надо, не роптать...»).23
Наконец, с мечтой Лаврецкого научиться хорошо пахать землю
гармонируют и побуждения Завалевского («Запрягись сам
в плуг...»).2,1 Как видим, это почти безупречно точные цитаты
из «Дворянского гнезда». Маркевич заимствует у Тургенева и
тать свой роман тургеневской атмосферой быта и психологии
культурных дворянских гнезд. Нужно же dro ему для того, чтобы,
создав с помощью таких средств «поэтический» ореол вокруг
своих аристократических героев, завоевать расположение чи-
тателя, заранее подготовить его к усвоению центральной идеи
романа, не имеющей ничего общего с творчеством Тур-
генева.
т. 3. СПб., 1885, с. .227.

вича все-таки «оптимисты», глубоко убежденные
ние» не они, что история именно на них возлагает почетную
миссию по оздоровлению политической и культурной жизни
страны. Да, они тоже люди 40-х годов. Тем не менее они вовсе
не склонны примиряться с утратой своего былого значения.
В «дворянских гнездах», заботливо охраняемых их владель-
цами, в процветании этих главных, по его мнению, очагов куль-
туры и прогресса Маркевич видит залог спасения русского об-
щества от повсеместной заразы нигилизма. Поэтому-то его герою,
столь «похожему» на Лаврецкого, уготована несравненно более
счастливая участь. Завалевский добивается полного успеха и в лич-
ной жизни, и в качестве общественного деятеля. В противополож-
а ведет его за собою в некое прекрасное будущее.
Спекулятивное использование Маркевичем тургеневских мо-
решению конфликтов в его романе. «Дети» в лице идейного
хамелеона, подлеца-нигилиста Левиафанова разоблачены и с по-
зором изгнаны из великолепного «Алого Рога», а «отец» Зава-
левский находит наконец свое счастье в браке с прелестной
диетических настроений
ародолюбие, завидная эрудиция
искусства и т. д. и т. п.
Приторные дифирамбы благородству «отцов» не маскируют,
однако, мелкости и реакционности их устремлений. Если в начале
романа Завалевский еще занят проектом устройства в своем по-
местье института по подготовке народных учителей, то впослед-
ствии, опасаясь вероломного вторжения преподавателей-нигили-
стов, способных погубить полезное начинание в самом зародыше,
он отказывается и от этой затеи. «Нет большого дела!» —опять
с напускным унынием провозглашает Завалевский в эпилоге ро-
мана и предается мечтам о более доступном — о том, как «найдет
тут же, в бывшей своей вотчине, пять-шесть сирот» и «будет
сам их воспитателем, учителем...». Суть настоящего «дела» Зава-
левского заключается в том, что он намерен приготовить из своих
учеников «бойцов <.. .> за бога, за семью, за родину»,25 т. е. воспи-
тать их в соответствии с духом триединой официальной доктрины
самодержавия, православия и народности.
Злобная поспешность, с которой работали писатели-антиниги-
листы, их тенденциозная субъективность, тесная связь их убежде-
ний с реакционной идеологией и, наконец, малая даровитость
вестник, 1873, № 1—3) эффектно декларирует, выражая, конечно,
авторскую точку зрения: «Дети объявили нас трутнями и болва-
нами, которые иного делать не умели, как in’s Blaue к звездам
парить, и похерили они заодно и звезды, и нас ... А внукам
в отцовском болоте нестерпимо темно стало ... Звезд опять про-
сит молодая жизнь, — довольно ей блудящих огней ... светил
просит, de vrais astres au ciel!. -».21
Маркевич вновь выдвигает старую проблему отцов и детей, но
разрешает ее отнюдь не по-тургеневски. Во-первых, у него фигу-
рируют не два, а три поколения. Во-вторых, — и это различие
поколений Маркевич находит спасительный выход: он призывает
отцов и внуков объединиться против детей. Разумеется, дети изо-
бражаются при этом самыми черными красками.
Перелицовка идейно-художественной концепции «Отцов и де-
тей», предпринятая Маркевичем с целью бескомпромиссной
борьбы с нигилизмом, сочеталась в его романе с поистине беспре-

Завалевский возвращается из дальних краев в свое родовое гнездо
человеком усталым и разочарованным. В прошлом у него неудач-
ная любовь, будущее сулит лишь одинокую старость. Размышле-
ния Завалевского об утраченном счастье и молодости переклика-
ются с грустными медитациями Лаврецкого и облекаются в ту же
словесную форму («Бесполезно прошла вся его жизнь <•. .> Ты
на земле совершил все земное»).22 То же самое следует сказать
о мотивах смирения — у Лаврецкого и Завалевского они как будто
совершенно одинаковы («Смириться надо, не роптать...»).23
гармонируют и побуждения Завалевского («Запрягись сам
в плуг...»).24 Как видим, это почти безупречно точные цитаты
из «Дворянского гнезда». Маркевич заимствует у Тургенева и
слово, и выражаемое им элегическое настроение, пытается оку-
тать свой роман тургеневской атмосферой быта и психологии
«поэтический» ореол вокруг
завоевать расположение чи-
романа, не имеющей
генева.
общего
Маркевич Б. М. Поли. собр. соч., т. 3. СПб., 1885, с. .227.
Там же, с. 222, 223.
туры и прогресса Маркевич видит залог спасения русского об-
щества от повсеместной заразы нигилизма. Поэтому-то его герою,
столь «похожему» на Лаврецкого, уготована несравненно более
счастливая участь. Завалевский добивается полного успеха и в лич-
ной жизни, и в качестве общественного деятеля. В противополож-
ность Лаврецкому, он не уступает дорогу молодому поколению,
а ведет его за собою в некое прекрасное будущее.
зором изгнаны из великолепного «Алого Рога», а «отец» Зава-
левский находит наконец свое счастье в браке с прелестной
«внучкой» Мариной, своевременно спасаемой им из плена ниги-
листических настроений и симпатий. Марина благоговейно про-
никается идеалами своего избранника, в которых есть решительно
все: безукоризненный аристократизм, возвышенное, но вместе
с тем практически действенное народолюбие, завидная эрудиция
в истории культуры прошлых веков, тонкое понимание красоты
искусства и т. д. и т. п.
местье института по подготовке народных учителей, то впослед-
ствии, опасаясь вероломного вторжения преподавателей-нигили-
он отказывается и от этой затеи. «Нет большого дела!» — опять
с напускным унынием провозглашает Завалевский в эпилоге ро-
мана и предается мечтам о более доступном — о том, как «найдет
тут же, в бывшей своей вотчине, пять-шесть сирот» и «будет
сам их воспитателем, учителем...». Суть настоящего «дела» Зава-
левского заключается в том, что он намерен приготовить из своих
учеников «бойцов <.. .> за бога, за семью, за родину»,25 т. е. воспи-
самодержавия, православия и народности.
Злобная поспешность, с которой работали писатели-антиниги-
листы, их тенденциозная субъективность, тесная связь их убежде-
ний с реакционной идеологией и, наконец, малая даровитость
“ Там же, с. 222, 223.
гилистический роман в целом занял место на крайней периферии
ской жизни 1860—1870-х гг. Он занял это место в качестве по-
зорного памятника мракобесию, ненависти ко всему передовому
и честному. В художественном отношении антинигилистический
роман представлял собою типичное выражение литературного
редь у Тургенева. С наследием Тургенева его подражатели и
«последователи» обращались подчас слишком бесцеремонно.
Н. С. Никитина
ИЗ ПОЛЕМИКИ САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА С АВТОРОМ
«ОТЦОВ И ДЕТЕЙ» И ЕГО КРИТИКАМИ
вая позиция писателя и обусловившие ее обстоятельства осно-
вательно рассмотрены в литературоведении, и прежде и полнее
всего в комментариях к роману Тургенева и к имеющим к нему
прямое или косвенное отношение произведениям Салтыкова-
Щедрина.' Однако в творчестве последнего все еще остаются
завуалированные для нас полемические моменты, нуждающиеся
в пояснениях и одновременно проливающие новый свет на ре-
шение тех или иных — порой, казалось бы, досконально изучен-
ных — вопросов.
Подобного рода полемически заостренный эпизод содержится
в рассказе «На заре ты ее не буди», вошедшем в цикл «Помпа-
дуры и помпадурши». Здесь перед губернскими выборами обще-
претендующие на само-
Одним из разветвлений партии «красных» являются так на-
зываемые «стригуны», к которым «принадлежали сливки семио-
зерской молодежи, люди с самоновейшими убеждениями и наи-
Г. С. Сковороды, 1947 т. 10, с. 59—62.
. VIII, с. 607-610 (комментарий А. И. Ba-
п. Харкгв ^де
лучшим образом одетые. „Стригуны", — пишет о них сатирик, —
мечтали о возрождении и в этих видах очень много толковали
о principes».2
Прочтя это, читатели «Современника» первой половины 60-х
годов, — а рассказ Щедрина был напечатан в мартовской книжке
журнала за 1864 г., — не могли не вспомнить героя тургенев-
ского романа Павла Петровича Кирсанова, утверждавшего, что
или пустые люди».3 Убеждения Павла Петровича, очевидно, раз-
деляют герои щедринского рассказа, которые, собравшись на
Юные семиозерцы, — пишет Щедрин, — были в большом за-
ситуации предложением, обескураживает их сначала
своей кажущейся несовместимостью с понятием principes- «Поз-
вольте, messieurs, — сказал наконец Коля Собачкин, — по моему
мнению, вы излишне затрудняетесь! Я нахожу, что principes
можно из всего сделать... даже из регулярного хождения
в баню!». И далее следующим образом развивает перед изумлен-
ную собственность; это, если
клеймо, которое имеет право нс
вы приобретете себе исключи-
и исключительное право опрятности; ясно, что на вас будут ука-
зывать и говорить: „Вот люди, которые имеют право ходить
в баню, тогда как прочие их соотечественники вынуждены со-
скабливать с себя грязь ножом или стеклом!". Ясно, что у вас
будет принцип!».5
Нетрудно увидеть в этом рассуждении сатирически утриро-
ванную аналогию сказанному в «Отцах и детях» о Павле Петро-
виче, который, поселившись в имении брата, «всю жизнь свою
устроил на английский вкус, редко видался с соседями и выез-
изредка дразня и пугая помещиков старого покроя либеральными
2 Салтыков-Щедрин, т. 8, с. 84.
8 Тургенев, Сочинения, т. VIII, с. 242.
4 Салтыков-Щедрин, т. 8, с. 92.
И те, и другие его уважали за его отличные, аристократические
манеры, за слухи о его победах; за то, что он прекрасно оде-
вался в всегда останавливался в лучшем номере лучшей гости-
ницы; за то, что он вообще хорошо обедал, а однажды даже по-
обедал с Веллингтоном у Людовика-Филиппа; за то, что он всюду
за то, что от него пахло какими-то необыкновенными, удиви-
тельно „благородными" духами...».6
Сам Павел Петрович в споре с Базаровым мотивирует свое
щегольство, которое последний воспринимает как чудачество, вы-
сокими побуждениями, возводя его в своего рода принцип:
«Я очень хорошо знаю, например, что вы изволите находить
смешными мои привычки, мой туалет, мою опрятность, наконец,
о представителях молодого поколения, достойных преемниках ста-
рых дореформенных «драбантов», сетуя на Тургенева за то, что
это нарождающееся явление русской жизни осталось за преде-
лами «Отцов и детей»:
«На свете не все же мальчишки, не все жулики и демократы.
Рядом с тем молодым поколением, против которого ратуют мос-
ковские публицисты, растет другое, на котором с доверчивостью
в изображении молодого Кирсанова он обнаружил некоторые
признаки знакомства с ним.
Это особенное молодое поколение, не имеющее ничего об-
щего с так называемыми жуликами, я назову „мальчиками"».8
«Мальчики» — это в сущности те же «стригуны» из рассказа
«На заре ты ее не буди». Они тоже направляют свою энергию на
«раскапыванье принципов».9 «Их, этих новых Колумбов, не-
устанно отыскивающих принципы в мире яичницы и ерунды, —
пишет о «мальчиках? Салтыков-Щедрин, — развелось на наших
глазах такое великое множество, что уже невозможно равно-
душно относиться к такому явлению, невозможно его игнори-
ровать».10
Щедрин писал это в то время, когда в русской литературе
кратии, появились снискавшие себе печальную известность так
никова, где окарикатуренным представителям передовой русской
русского самодержавного государства. Поэтому-то через два
с лишним года после появления тургеневского романа Щедрин
вернулся к полемике с его автором, и не столько с ним, сколько
с его критиками, один из которых сразу по выходе романа писал
в статье «Принципы и ощущения», напечатанной в «Отечествен-
ных записках»:
«Наша жизнь совсем не такая беспринципная жизнь, какою
она нам кажется в книжке. В этой жизни есть начала, с кото-
рыми мы срослись, сжились, есть своего рода добрые нравы, доб-
рые обычаи, которые отстаивают себя и отстоят. В жизни есть та
свежесть молодости, которая гнушается софизмом и считает его
лишним в общежитии; есть тот здравый смысл, который не обма-
ской мудрости и простоты сердечной, которая в старике База-
рове — также докторе — особенно поражает как контраст с сыном;
тот инстинкт правды и человечности, присущей молодому народу,
стократической почве и на сухой французской теории, с течением
времени образовал филантропа более сильного, чем Базаров, дал
ему возможность понимать развитие истории и требования духа
времени; тот великий практический смысл, который, соединив-
шись с добротою Николая Петровича, подарил нас таким пре-
Вот те невидимые, слабые и разбросанные по всему простран-
рыми мы будем крепки и которые сулят нам в будущем мно-
С этими выводами анонимного рецензента «Отечественных
записок» в первую очередь и полемизировал Салтыков-Щедрин
в рассматриваемом нами эпизоде из рассказа «На заре ты ее не
буди». В журнальном варианте рассказа этот эпизод имел более
распространенную редакцию, в которой рассуждению Коли Со-
бачкина о principes предшествовало ироническое размышление-
жалоба от лица «стригунов» об отсутствии для них вообще ка-
размышлением Щедрин, очевидно, опровергал критика «Отечест-
венных записок», противопоставлявшего базаровскому нигилизму
«начала, с которыми мы срослись, сжились <.. .> добрые нравы,
добрые обычаи, которые отстаивают себя и отстоят».
«Оттого ли, что мы еще не достигли гражданской зрелости, —
полемизировал Щедрин с критиком «Отечественных записок», —
или оттого, что в наши сердца самою природой вместо principes
в самом зубоскальстве нашем никакого соображения не имеем,
а все норовим своего же брата дворянина оборвать: „У тебя, дес-
кать, две души с половиной, так ты, брат, только держись, как мы
над тобой пошутим|“. Глупо. Не понимаем мы, что тут дело со-
солнцу, одинаково светится о в океане безбрежном,
малой
рыло, а ногами выделывать вензеля, мы тем самым незаметно
свихиваем рыло тому principe, в силу которого существуем сами.
Не понимаем, что от этого нет у нас никакого единения и что
ничего не может быть удивительного, если мы разлезаемся врозь.
Как бы то пи было, однако ж нельзя не сознаться, что дей-
ствительно наши дела очень о очень плохи. Старичье наше дей-
ствовало непредусмотрительно и нелепо до безобразия; оно дей-
ствовало так, как будто и в самом деле крепостное право было
ничего не сумело выработать и оставило в наследство одну мас-
леницу».'2
В этом рассуждении Щедрин почти дословно повторил неко-
торые положения из оставшегося ненапечатанным при его жизни
очерка «Глупов и глуповцы», написанного, по-видимому, в на-
чале 1862 г., то есть вскоре после выхода в свет романа «Отцы и
дети». Здесь сатирик писал о «совершенном отсутствии корпора-
тивной связи» в дворянском сословии, о так называемых «Сидо-
рычах», которые отдают «на поругание своих однополчан потому
12 Современник, 1864, № 3, с. 209—210.
только, что у одного из них денег меньше, а у другого дедушка
не умел на лету ловить катышки, известные под именем мило-
стей». Сидорычи «с отменным благодушием отдают друг друга
на съедение, отнюдь не подозревая, что, ругаясь над соседом, они
в то же время ругаются над самими собою и предают тот самый
принцип, о падении которого вопиют, как о чем-то угрожающем
кончиною мира.
«Кропаче! — говорит г. Тропачев, указывая на „на хлеб-
ника “, — обними его!». И надобно видеть, с каким ужасающим
прожорством, с каким кривляньем и подплясываньем устрем-
рассуждением из рассказа «На заре ты ее
нетрудно
Таким образом, полемизируя с критиками тургеневского ро-
мана, делавшими из его содержания произвольные и далеко
идущие реакционные выводы, Щедрин не только сатирически
заострял положения романа, которым и сам Тургенев придавал
детей», обнажившего в своем «Нахлебнике»
роны дворянской морали.
А. 3. Розенфельд
ТУРГЕНЕВ а Н. В. ХАНЫКОВ
ныков был одним из близких друзей Тургенева во время его
ября 1878 г. — Ханыков жил в Париже. Были дни, недели, ме-
сяцы и годы, когда Тургенев и Ханыков встречались ежедневно,
нередко оказывали друг другу всевозможные дружеские услуги
или просто обедали и ужинали вместе с различными знакомыми
и друзьями, приезжавшими во Францию, например с Салтыко-
вым-Щедриным, с известным русским путешествеппиком и есте-
ныкову 1 (13) июня 1862 г. Тургенев писал: «Вот, милый
Николай Владимирович, тот Достоевский, о котором я Вам гово-
сия... («Мертвый дом», «Бедные люди» и т. д.). Нечего п гово-
рить, что Вы его примете с Вашим добрым радушием — а я Вам
говорю спасибо и жму Вам крепко руку» (Тургенев, Письма,
т. V, с. 9).
Опубликовано 67 писем Тургенева к Ханыкову. Его фамилия
часто упоминается в целом ряде других писем писателя.
В 1869 г. Ханыков гостил у Тургенева в Баден-Бадене; сохра-
нилась фотография, где они изображены вместе с К. К. Гротом,
ковым были настолько близкими, что Ханыков в 1865 г. распи-
сался в акте как свидетель среди других шести человек во время
бракосочетания дочери Тургенева Полины (см.: Тургенев,
Письма, т. XIII, кн. 2, с. 392). В дневнике дочери декабриста
(1835—1890), который она вела с 1857 г., почти в каждой записи
за титанический труд по переводу и комментированию первой
части «Землеведения Азии» Риттера — «Иран»,3 — но также и
за рослую и очень тучную фигуру, над которой он нередко дру-
жески посмеивался. Тургенев писал П. В. Анненкову: «Ханыков,
действительно, монумент, индийская пагода, или даже божество,
но человек хороший» (Тургенев, Письма, т. X, с. 214).
Об исключительных познаниях Н. В. Ханыкова пишут все,
кому приходилось с ним встречаться. В 1865 г. Плетнев в письме
отношу и
еля Парижа, навещающего
ить его визитами,
Он знает подроб-
сюлевич замечает:
ности всего и всех».4 В ответном письме
«О Ханыкове я всегда слышал, как о чел—___________________„„___
После смерти Ханыкова в письме Флоберу Тургенев писал,
что был знаком с Ханыковым 40 лет (Тургенев, Письма, т. XII,
кн. 1, с. 384), из чего можно заключить, что Тургенев знал Ха-
ныкова еще в конце 30-х годов. Тургенев писал поэту Я. П. По-
лонскому: «Вот уже исчез один из людей „сороковых годов*4.
Сколько их уже ушло — и почти ни один не достигал 60-тилет-
него возраста» (там же, с. 380).
Еще до своего отъезда за границу Н. В. Ханыков по роду
своей разносторонней в кипучей деятельности был знаком со
множеством людей, в частности с представляющим особый инте-
рес персидским поэтом Фазыл-ханом Шаида, который был по-
мощником Ханыкова в его эпиграфических занятиях на Кавказе
(1846—1852). Ханыкову принадлежит и некролог Фазыл-хана.6
Фазыл-хан находился в свите принца Хосров-мирзы, посланного
в 1829 г. в Петербург с извинительной миссией в связи с траги-
ческой гибелью Грибоедова. О встрече с Фазыл-ханом Пушкин
писал в «Путешествии в Арзрум» и посвятил ему несколько сти-
хотворных набросков. С 1838 г. Фазыл-хан жил в России.
Н. В. Ханыков был близок к революционной эмиграции, он
встречался и переписывался с Герценом, который публиковал
в «Колоколе» получаемые от Ханыкова известия.7
Ханыковых было три брата; они оставили заметный след и
в русской науке, и в истории революционного движения. Отцом
рем Департамента народного просвещения (1828—1831).8 Стар-
ший брат, Яков Владимирович Ханыков (1818—1862), известный
Русского географического общества, в 50-х годах был граждан
ским губернатором в Оренбурге.9
Кавказ. 1852, № 19.
/ ' '
(ЦГИА, ф. 733. ОП. 120). В
Н. В. Ханыков приезжал в h
(см.: ЦГИА, ф. 133, оп. 120). Дед
жествино Лихвинского уезда I
(ЦГИА, ф. 1343, оп. 31, ед. хр
Второй брат, Николай Владимирович, родился 24 октября
1819 г. Во многих работах п справочниках дата его рождения
указывается неверно — 1822 г.10 В 1837 г. Ханыков окончил Цар-
скосельский линей и в 1838 г. был зачислен переводчиком 3-го
класса в Департамент внутренних сообщений Министерства ино-
восточными языками — персидским, турецким в арабским.
В том же 1838 г. он был назначен чиновником особых поруче-
ний при Черниговском, Харьковском и Полтавском генерал-гу-
бернаторе, а затем переведен на ту же должность в Оренбург.
В 1841 г. в составе миссии Бутенева Ханыков совершил путеше-
ствие в Бухару и вскоре опубликовал первое научное описание
Бухарского ханства (1843 г.).
Н. В. Ханыков был блестящим ученым-востоковедом, путе-
шественником, ему принадлежит громадное число работ по исто-.
рии Средней Азии, Ирана и Афганистана, по этнографии, эпи-
графике, археологии; особенно велики его заслуги по сбору во-
сточных манускриптов, составивших ценнейшие коллекции
в хранилищах рукописей быв. Азиатского музея (ныне Ленин-
градское отделение Института востоковедения АН СССР) и Го-
сударственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щед-
рина.11 В 1852 г. Н. В. Ханыков был избран членом-корреспонден-
том Российской Академии наук, в 1866 г. Петербургский
университет присудил ему звание доктора истории Востока ho-
noris causa. С 1845 по 1853 г. он был прикомандирован в диплома-
с 1854 по 1857 г. был генеральным консулом в Тавризе, с 18 марта
1858 г. по август 1859 г. возглавлял экспедицию в Хорасан.
С 1860 г. Н. В. Ханыков находился в заграничной команди-
ровке в Париже, в Англии и Германии для обработки собранных
материалов. С 1866 по 1872 г. Ханыков состоял агентом Мини-
стерства народного просвещения по руководству занятиями моло-
дых людей, командированных во Францию для усовершенство-
вания в науках.12 В 1863 г. Н. В. Ханыков на короткий срок вер-
ноября 1878 г.
80
нулся на Кавказ. В 1866 г. за свой труд по этнографии Ирана,
изданный на французском языке, он был удостоен Большой золо-
той медали Парижского географического общества, был избран
почетным членом многих зарубежных научных обществ и акаде-
мий. Еще в 1856 г. известный русский востоковед П. С. Савельев
в статье «Восточные литературы и русские ориенталисты» писал,
что Ханыков принадлежит «к основательнейшим и ученейшим
из наших ориенталистов».13 Хотя о Н. В. Ханыкове существует
обширная литература, к сожалению, не все аспекты его деятель-
ности известны, не раскрыты его архивы, не опубликована боль-
деятелям, — не изданы многие из. его работ, оставшихся в ру-
Что касается дружбы Тургенева с Ханыковым, то можно при-
вести, например, такое свидетельство Я. П. Полонского: «Ни-
когда еще И. С. Тургенев не выезжал в тот день, в который он
намеревался выехать, — беспрестанно его что-нибудь задержи-
вало. Очень на это жаловался наш общий приятель, покойный
Николай Владимирович Ханыков. Раз он сговорился с Тургене-
вым ехать куда-то на воды, назначили день и час выезда. Ханы-
ков заезжает за ним и за его чемоданами, но Тургенев упраши-
вает его подождать, т. к. он никак не может выехать, и сам
назначает день выезда, но когда в назначенный срок по дороге
на станцию железной дороги заезжает за ним, Ханыков застает
Тургенева за письменным столом и как бы в отчаянии, что он
никак не может ехать, т. к. Харламов еще не кончил его порт-
рета и что ему необходимо дать ему еще один сеанс, а когда это
будет — он никак не знает. Так Ханыков и махнул рукой — уехал
без Тургенева».14
После смерти Ханыкова в Рамбулье, близ Парижа, Тургенев
дило 22 ноября в русской церкви; кроме Тургенева, по свиде-
тельству Фанни Тургеневой, присутствовали скульптор Антоколь-
ский, художник Боголюбов, граф Муравьев-Амурский и многие
другие.18 В письме к А. В. Плетневой Фанни Николаевна Тур-
генева писала: «Из русских газет вы должны узнать о смерти
нашего друга г-на Ханыкова, и вы, конечно, понимаете, что для
нас это большая утрата, создавшая вокруг нас такую пустоту,
которую ничто не сможет заполнить, — отходит кусок прошлого:
с ним мы могли говорить обо всем, что нас больше всего инте-
ресует, — о России и об ушедших годах. Он знал все так точно
и основательно.. .».18
«У меня были в последнее время довольно печальные хло-
поты, — писал Тургенев Л. Н. Толстому 15 (27) ноября 1878 г., —
умер старый приятель Н. В. Ханыков в Рамбулье около Парижа;
надо было перевозить его тело, хоронить, распоряжаться по де-
лам наследства» (Тургенев, Письма, т. XII, кн. 1, с. 382—383).
Несколько раньше, 10 (22) ноября, Тургенев писал Я. П. По-
лонскому: «Сегодня <...> мы хоронили нашего бедного общего
приятеля Ханыкова. Уже два года как здоровье его пошатнулось
<.. .> После отпевания, на котором присутствовало не много на-
роду, мы его отвезли на кладбище Рёге-Lachaise, и там я перед
раскрытой могилой произнес несколько прощальных слов — а за
мною известный ученый Катрфаж. Погода была туманная, сы-
рая — сеяла мелкая крупа — нехорошо было» (там же, с. 380).
Ф. Н. Тургенева в своем дневнике и в упоминавшемся письме
Плетневой (на французском языке) приводит слова Катрфажа,
президента Парижского географического общества, который
родину за границей».17
d’annoncer la mort du savant orientaliste el voyageur M. Nicolas
de Khanikoff decede a Rambouillet, le 15 novembre a Page de cin-
quante-neuf ans. Les obseques se feront vendredi a 1’eglise russe
a onze beures precises».18
Автором этой заметки, по-видимому, был Тургенев, который
извещал о ее появлении Ф. Н. Тургеневу (Тургенев, Письма,
т. XII, кн. 1, с. 379). Возможно, Тургенев, сообщавший Ф.Н. Тур-
геневой, что некрологическая заметка о Ханыкове будет перепе-
чатана и в других газетах, был автором и ее более расширенного
варианта, появившегося 22 ноября 1878 г. oniteur univer-
sei». Начало ее почти. дословно повторяет приведенную выше
заметку из «Le temps», затем сказано следующее:
«М. de Khanikoff, qui est mort avec le titre de conseiller d’Etat;
avait commence sa carriere dans la diplomatie et avait ete envoys
par son gouvernement dans des postes importents en Orient. Consul
general en Perse, il avait fait le voyage de Meched-Ali, le chef-lieu
Europeen qui у penetrait ne pouvait entreprendre un pared voyage
tales, М. de Khanikoff a publie plusieurs ouvrages qui font auto-
rite sur 1’histoire, la geographic el 1’ethnographie de la Perse et de
1’Asie centrale. Dans ces dernieres annees, il avait fait de la France
et de Paris principalement, sa residence habituelle».19
Вскоре после похорон Ханыкова Тургенев стал хлопотать
о сооружении памятника на его могиле. В письме своему комис-
сионеру в Петербурге Топорову Тургенев сообщал, что часть
денег собрана в Париже, и просил пустить подписной лист для
сбора средств на памятник. Проект памятиика взялся сделать
бесплатно скульптор М. М. Антокольский, живший в эти годы
в Париже.20 В письмах разным лицам Тургенев сообщает сведе-
дет стоить 3000 франков и что от мрамора нужно будет отка-
заться. Памятник был открыт 4 июля 1879 г. (22 июня по
ст. стилю) ,21 21 июня (3 июля) 1879 г. Тургенев писал М. М. Ан-
токольскому: «Завтра в 10 ч. утра еду на кладбище Pere-Lachaise.
Если хотите сопутствовать, видеть Ваш монумент, приезжайте
ко мне —вместе отправимся» (Тургенев, Письма, т. XII, кн. 2,
с. 100).
Памятник сохранился до наших дней. Это прямоугольный се-
рый гранитный камень, высотой в 2 м. В верхней его части и
на доске (67X80 см), как бы на загибающемся листе бумаги,
6* 83
лежащем на пюпитре, изображена карта Ирана и слово Perse.
На самом верху — стопка книг, первая из которых, по-видимому,
толстый том «Землеведения» Риттера. Надпись на памятнике
гласит: Nicolas de Khanykoff. 1819—1878. По бокам памятника
высечены гирлянды, виньетки и другие украшения.22
Вещи Ханыкова были распроданы на аукционе. А. Н. Турге-
нев (сын Н. И. Тургенева и брат Ф. Н. Тургеневой) купил па-
латку, альбом Хивы, книги (см.: Тургенев, Письма, т. XII, кв. 2,
(1826-1853) - был не
андр Владимирович Ханыков
дучв
с Н. Г. Чернышевским и познакомил его, как и Плещеева, Сал-
тыкова-Щедрина и многих других, с учением Фурье. А. В. Ханы-
ков был близок и кружку братьев Бекетовых до их отъезда
в Казань.23 Один из первых исследователей дела петрашевцев
В. И. Семевский писал: «...вот этот Ханыков явился виновником
бирь, отдачей в арестантские роты и в солдаты; он содействовал
другими петрашевцами был выведен на Семеновский плац для
пиков этого дела. В решении генерал-аудиториата говорилось:
«Студента Ханыкова за участие в преступных замыслах п про-
изнесении на обеде в честь Фурье возмутительной речи, в кото-
рой порицал бога и государственное наше устройство, во внима-
ние к молодым его летам, лишить всех прав состояния, сослать
в каторжную работу в крепостях на 10 лет». Рукою Николая
было приписано: «Рядовым в Оренбургские линейные баталь-
и там же умер в Орской крепости 30 июня 1853 г. от холеры.
Вполне возможно, что трагическая участь младшего брата по-
влияла и на старших братьев. Яков Владимирович скончался
в Москве в 1862 г., заболев в 1858 г. душевной болезнью, а Ни-
колай Владимирович после кратковременных поездок в 1863 г.
на Кавказ, в октябре 1869 г. и в 1872 г. в Москву, Калугу и .Пе-
тербург больше в Россию не возвращался.
Вместе с Александром Ханыковым в Оренбургские линейные
батальоны также после конфирмации прйговора были сосланы
петрашевцы: поэт А. Н. Плещеев, книготорговец мещанин
держался в Орской крепости (420 км от Оренбурга), затем
в Уральске. В апреле—августе 1850 г. в Орской крепости отбы-
сти в своих рассказах «Близнецы» и «Несчастный» (1855 г.).
В Орской крепости Ханыков познакомил Шевченко с учением
Фурье и «Сущностью христианства» Фейербаха.26
Спустя двадцать с лишним лет дело петрашевцев нашло пря-
мой отклик в творчестве Тургенева — в его повести «Пунин и Ба-
бурин» (1872—1874); намеки на это дело имеются и в рассказе
«Часы» (1875). В повести «Пунин и Бабурин» есть и точное ука-
зание на время действия: 1849. г. и спустя 12 лет — 1861 г., т. е.
нием дружбы Тургенева с Николаем Владимировичем Ханыко-
вым выписаны и главные персонажи повести — Пунин и Бабурин,
и второстепенный — Владимир Тархов. Нам представляется, что
в образе студента Владимира Николаевича Тархова, легкомыслен-
в какой-то ст
чию и ассоциациям назвал Владимиром Николаевичем, дав ему
фамилию Тархов: так же, как и фамилия Ханыков, — тюркско-
монгольского происхождения. В своих воспоминаниях врач
С. Яновский, близкий друг Достоевского, пишет, что Достоевский
всегда «смеялся над широкополой шляпой Ханыкова (Але-
ксандра, — А. Р.) него фигурой, завернутою всегда в альмавиву».27
Так же одевался и М. В. Петрашевский, о котором П. П. Се-
менов-Тян-Шанский пишет в своих воспоминаньях: «В костюме
своем он отличался крайней оригинальностью: не говоря уже
тырьмя углами. . .».28 В описываемых Тургеневым отношениях
между Пуниным и Бабуриным, как нам представляется, отразилась
бескорыстная тесная дружба двух петрашевцев: поэта С. Ф. Ду-
рова, отбывавшего каторгу в Омском остроге вместе с Ф. М. До-
стоевским, и писателя А. И. Пальма, которые еще в молодости,
до разгрома петрашевцев, жили вместе и устраивали литера-
турно-музыкальные вечера. После амнистии 1856 г. Дуров вышел
ездом семьи Пальма, в Полтаве, где и умер в 1869 г. Тургенев
бурин, — ... мужского пола... товарищ, убогий человек, с кото-
рым я не расстаюсь... вот уже, почитай, десятый год. — Он твой
родственник? — Нет-с, не родственник, товарищ <.. .> живет он
на моих харчах, помещается со мной в одной комнате; скорей
пользу он должен принесть, так как грамоте он обучен, без ле-
сти сказать, в совершенстве, и нравственность имеет пример-
Я полагала, он твой воспитанник. — Никак нет-с; он мой това-
рищ — и притом... — Довольно, — вторично перебила бабушка»
(Тургенев, Сочинения, т. XIII, с. 187—188).
его картуз, его балахон — все в нем дышало добродушием, чем-то
невинным и забавным» (там же, с. 190; курсив наш,— Л. Р.).
Наиболее полно охарактеризован С. Ф. Дуров в комментариях
В. Л. Комаровича в книге «Поэты-петрашевцы», где напечатаны
стихи Дурова.29 Под именем Рудковского Дуров выведен и в ро-
мане А. И. Пальма «Алексей Слободин». От
вецУС. Ф. Дуров.
в его рассказе «Чертопханов и Недопюскин» и в «Бригадире»,
но можно думать, что в «Пунине и Бабурине» эта тема нашла
отражение под влиянием рассказов о петрашевцах Дурове и
Главный герой повести «Пунин и Бабурин» — Парамон Семено-
вич БабурйИ. О нем Пунин рассказывает с глубоким уважением:
«... его отец был влиятельный грузинский князь из племени
царя Давида» — по одним сведениям, а по другим — «родоначаль-
ником Парамона Семеновича» был «некий индийский шах Ба-
бур Белая кость» (Тургенев, Сочинения, т. XIII, с. 219). Воз-
можно, что в первом предании отразился образ петрашевца
Дм. Дм. Ахшарумова (1823—1910), сына историка России.
Предки Ахшарумова были осетинами, выходцами из Грузии.30
Об этом свидетельствует и этимология самой фамилии: ахшар/ах-
сар — осетинское «мужество», «отвага», «геройство», «храб-
мова, п у Петрашевского.
Тюрколог Г. Ф. Благова посвятила специальную статью эти-
мологии фамилии Бабурин; она считает, что эта фамилия была
ющейся, по-видимому, на седую быль».31 У самого Тургенева
эта фамилия встречается и в «Записках охотника», в рассказе
«Гамлет Щигровского уезда», в форме Колтун-Бабура. Среди
русских фамилий XVI, XVII вв. имелась фамилия Бабурин, дру-
гие модификации от того же корня — слова «бабура», «бабурка»
и близкие к ним — отмечены и в различных русских говорах
в разных значениях.32 Вместе с тем несомненно более прав по-
койный тюрколог Н. К. Дмитриев, который считал, по словам
Г. Ф. Благовой, что это имя «подсказано И. С. Тургеневу зна-
комыми ему парижскими ориенталистами».33 Не может вызвать
сомнения, что появление в этой повести фамилии Бабурин и,
по мысли писателя, связь ее с шахом Бабуром — результат близ-
кой дружбы Тургенева с Н. В. Ханыковым (а не просто с «па-
цев — Петром Григорьевичем Шапошниковым, — так же, как и
Бабурин у Тургенева, высказывавшимся за республиканский
Бабурин. — В кн.:
uu русскому языку, выи. IV. М., 1963, с. 3—5.
87
правление должно быть
строй.34 Однако не только книготорговец Шапошников среди
петрашевцев был приверженцем республиканского строя.
В. И. Семевский писал: «Петрашевский не раз высказывал
мысль о необходимости не только политической свободы вообще,
Турьян, а Петр
в Сибири в 1866 г., в то время как Шапошников был сослан в Орен-
бургские линейные батальоны; после амнистии, по возвращении
из ссылки, он работал в типографии Каткова в Москве.36
Таким образом, суммируя все вышесказанное, можно прийти
Пунин, Бабурин — являются собирательными, вобравшими
Бабурин — Шапошников): каждый из них — это синтезирован-
ный образ, в котором конденсировались черты некоторых реаль-
ных участников дела петрашевцев. Наконец, можно с уверенно-
стью утверждать, что близкое знакомство с востоковедом
11. Ф. Буданова
ТУРГЕНЕВ И ЛАВРОВ В 70-е ГОДЫ
(«НЕПЕРИОДИЧЕСКОЕ ОБОЗРЕНИЕ» «ВПЕРЕД!»
Распространенное мнение о слабом знакомстве Тургенева
с народническим движением 70-х годов не имеет достаточных
оснований. Живя за границей и лишь наездами бывая в России,
Тургенев испытывал недостаток в непосредственных, живых на-
блюдениях над русской действительностью. Однако писатель вос-
полнял этот пробел тщательным изучением печатных источни-
ков и личным общением с деятелями революционного народни-
чества за границей.
Из материалов легальной русской прессы — наряду с офи-
мание Тургенева несомненно должны были привлечь некоторые
программные документы народничества, в частности знаменитые
«Исторические письма» П. Л. Лаврова, публиковавшиеся
в 1868—1869 гг. на страницах «Недели», и трактат Н. К. Михай-
ловского «Что такое прогресс?» («Отечественные записки», 1869),
оказавшие большое влияние на формирование идеологии и нрав-
ственного облика народнической молодежи 70-х годов.
торитетным источником информации о народническом движении.
Поэтому для освещения творческой истории «Нови» изучение
этого источника приобретает первостепенное значение.
Осведомленность Тургенева в народнической литературе
ком с программными документами всех трех основных направле-
ний в народничестве 70-х годов, связанных с именами М. А. Ба-
кунина, П. Л. Лаврова и П. Н. Ткачева, а также с известной
полемикой, происходившей в 1874 г. между Ткачевым и Лав-
ровым.
Среди нелегальных революционных изданий, особенно инте-
ральное место занимает издание П. Л. Лаврова «Вперед!».1
Материалы, публиковавшиеся в первом разделе журнала «Впе-
ред!», вводили Тургенева в круг актуальнейших народнических
проблем. В статьях этого раздела, нередко носивших дискус-
сионный характер, поднимались разнообразные вопросы, свя-
занные с теорией и практикой народнического движения (в его
лавристском направлении). Эти вопросы решались путем острой
полемики с последователями других направлений — бакунистами
Другой раздел журнала, носивший название «Что делается
на родине» (этот раздел вел сам Лавров), давал Тургеневу ин-
выпусков.
формацию о положении дел в России, о революционном движе-
из России без при-
крас и идеализации рисовали суровую деятельность пропаганди-
щей в народ, изжить поверхностное представление о предстоящей
ей деятельности и способствовать выработке правильной, с точки
зрения последователей Лаврова, тактики.
История взаимоотношений Тургенева с одним из виднейших
идеологов народничества П. Л. Лавровым (1823—1900) освещена
в воспоминаниях последнего.2
Напомним лишь наиболее существенные для изучения твор-
Постоянное дружеское общение Тургенева с Лавровым нача-
лось в 1872 г. в Париже, куда Лавров приехал в 1870 г. после
побега из вологодской ссылки. С 1873 г. между ними завязалась
переписка, которая не прекращалась вплоть до самой смерти пи-
сателя.
Когда в 1873 г. Лавров начал издавать в Цюрихе орган ре-
волюционного народничества — журнал «Вперед!», Тургенев
рисовал картину одушевления и готовности к самоотвержению
йтруппах молодежи, примкнувших в Цюрихе к „Вперед!14, — вспо-
минал позднее Лавров, — он без всякого вызова с моей стороны
высказал свою готовность помогать этому изданию.. .».3
«... с удовольствием буду давать ежегодно 500 франков до тех
1874 г. (Тургенев, Письма, т. X, с. 197). Тургенев стал также
своеобразным литературным советчиком редактора «Вперед!».
Лавровым, и о некоторых народнических пропагандистских бро-
шюрах.
Чем объяснить несомненный интерес Тургенева к такому, ка-
залось бы, идейно ему чуждому революционному изданию Лав-
рова? Во-первых, работая в 70-е годы над задуманной им
«Новью», Тургенев мог получать в я;урнале Лаврова системати-
ческую и авторитетную информацию о революционном движении
в России. Во-вторых, — это следует подчеркнуть, — Тургенев воз-
лагал на издание Лаврова также определенные политические на-
дежды. Не разделяя революционной и социалистической про-
граммы Лаврова и его сторонников, Тургенев в то же время с из-
вестным сочувствием относился к изданию «Вперед!» и к дея-
тельности революционеров, так как видел в них действенную
оппозицию русскому самодержавию, способную принудить по-
следнее к реформам.
О резкой антиправительственной настроенности Тургенева
о положении дела в России, об отсутствии всякой надежды на
правительство, о бессилии и трусости его либеральных друзей.
Он не высказывал надежды на то, чтобы наша попытка расшеве-
лить русское общество удалась; напротив, тогда, как и после, он
считал невозможным для нас сблизиться с народом, внести
в него пропаганду социалистических идей. Но во всех его словах
„сны" о „батюшке Степане Тимофеевиче"; по история его на-
учила, что никакие „реформы свыше" не даются без давления,
и энергического давления, снизу на власть; он искал силы, кото-
рая была бы способна произвести это давление, и в разные пе-
риоды его жизни ему представлялось, что эта сила может по-
явиться в разных элементах русского общества».4
рова чрезвычайный -интерес представляет опубликованный
в 1967 г. полный текст открытого письма Г. А. Лопатина изда-
телю английской газеты «Daily News».5
Этим письмом Лопатин откликнулся на шумную полемику,
поднявшуюся на страницах русской печати вскоре после смерти
Тургенева в связи с заявлением П. Л. Лаврова о материальной
поддержке, которую оказывал писатель в 70-е годы революцион-
«Конечно, было бы нелепо утверждать, что Тургенев разде-
лял вполне программу „Вперед!" или безусловно сочувствовал
ей, — писал по этому поводу Лопатин. — Прежде всего, как ху-
дожник Тургенев не был человеком строго определенной полити-
ческой программы и мало думал над подобными вопросами. Но он
был всегда горячим другом политической свободы и непримири-
мым ненавистником самодержавия <.. .> он горячо и искренне
любил наш простой народ, наше крестьянство и охотно мечтал
о наступлении для него ---------- —- - - ------------ — —
сутствие строгой продух
в его политических взглядах,
рячим сочувствием ко всякой
самоотверженной борьбе с ненавистным ему самодержавием и
всегда был готов помочь участникам в этой борьбе.. .».6
Основные положения программы «Вперед!», получившей
в целом одобрительный отзыв Тургенева, вкратце можно свести
задуманного издания — содействовать борьбе «за
справедливейшего строя», т. е. социализма.8
реализацию
достигнуто лишь путем «народной социальной революции».
Железные уроки истории доказывают, — писал Лавров, — что
ни самодержавие, пи господствующие сословия вообще никогда
не уступают своей власти мирным путем. С признанием рево-
люции как тяжелого, кровавого, но наиболее вероятного путп
переустройства России связана и идея Лаврова о необходимости —
для достижения победы — длительно и тщательно подготавливать
революцию.9
со сторонниками Нечаева, Бакунина и Ткачева.10 Так, Лавров
отвергал тезис Нечаева «цель оправдывает средства», критиковал
тактику Бакунина и Ткачева, в основе которой лежала мысль
о всегдашней готовности народа к революции. В программе вы-
ражено также отрицательное отношение к идее политического
переворота в стране, осуществляемого революционным меньшин-
В программе «Вперед!» затронуты также некоторые суще-
ственные вопросы, касающиеся стратегии и тактики революцион-
ной борьбы, например: о движущих силах революции; о возмож-
ных союзниках народа в революции; об отношении рево-
люционной партии к другим оппозиционным группам — кон-
серваторам, либералам, славянофилам и т. д.; о задачах, стоящих
перед революционером в связи с подготовкой к революции, и др.
разований в стране без сознательного участия в них народа,
о необходимости просветительской деятельности интеллигенции
среди народа, отрицательное отношение к вере некоторых рево-
люционеров в готовность крестьян к революции, осуждение не-
чаевской тактики, неверие в целесообразность политических пе-
реворотов, совершаемых кучкой революционеров-заговорщи-
Отзыв о программе «Вперед!» был дан Тургеневым в его
письме к Лаврову от 1 (13) июля 1873 г. Основное возражение
писателя вызвало критическое отношение революционного изда-
ния к русским либералам. Тургенев высказал также опасение,
чтобы будущий журнал не получил «слишком ученого, философ-
ского характера», что, по мнению писателя, «может повредить
его распросгранению и уменьшить его влияние» {Тургенев,
нием, — писал Тургенев
возражение Тургенева. «Про-
со всем подобающим внима-
бералов и даже называете пх врагами; мне кажется, что пере-
ход от государственной формы, служащей им идеалом, к Вашей
форме — ближе и легче, чем переход от существующего абсолю-
тизма. ..» (там же, с. 123).
Это высказывание Тургенева относится прежде всего к тому
месту программы «Вперед!», где говорится о враждебности кон-
ституционных буржуазных программ народу. «Все политические
партии с их конституционными идеалами более или менее ли-
берального свойства, всякая попытка заменить централизованную
и буржуазную империю централизованной и буржуазной рес-
публикой <...> всё это нам враждебно в своем
строе...».12
Последовательный западник, Тургенев и в 70-е годы считал,
что одной из центральных задач, стоящих перед русской передо-
вой общественностью, является борьба за конституцию и либе-
рально-демократические реформы «сверху», которые, по мнению
писателя, будут способствовать дальнейшей европеизации и де-
мократизации России.13
Своеобразным ответом Тургеневу может служить статья
«Ответ русскому конституционалисту»,14 в которой «революционер»
По мнению «революционера», для «конституционалистов»
(т. е. для представляемой ими русской либерально-демократиче-
самодержавия, в то время как для народа неприемлем также и
весь экономический строй, охраняемый самодержавием.
«Нам, социалистам-революционерам, — говорится в статье,—
приходится, следовательно, одновременно стремиться к разруше-
нию и политического и экономического строя в нынешней Рос-
сии, постоянно напирая на их тесную связь, приходится и всеми
силами противодействовать той партии, которая уверяет, будто,
избавившись от императорского самодержавия, народ русский
поправит свое положение».15
Приведенная выше выдержка из письма Тургенева к Лаврову
дает также представление о взгляде писателя на характер воз-
можных взаимоотношений между русскими революционерами и
либералами.
Тургенев, который в 70-е годы, по словам Лаврова, слабо
верил в революционность русских либералов, в то же время счи-
тал, что борьба против самодержавия должна объединить рус-
скую либерально-демократическую и революционную интелли-
генцию в единый антиправительственный лагерь. Он надеялся,
что органом подобного объединения и явится издание Лаврова
«Вперед!». Именно поэтому Тургенев полемизировал с Лав-
ровым по вопросу об отношении революционеров к русским ли-
бералам.
Для уяснения отношения Тургенева к основным направле-
ниям революционного народничества 70-х годов небезынтересен
отклик писателя на развернувшуюся в 1874 г. полемику между
is 1874 г. в Женеве П. Н. Ткачев (1844—1885) опубликовал
брошюру «Задачи революционной пропаганды в России. Письмо
к редактору журнала „Вперед! “», в которой он выступил против
программы «Вперед!», являвшейся манифестом лавристов.
Идее «всенародной социальной революции», выдвинутой Лав-
ровым, Ткачев противопоставил идею политического переворота,
произведенного революционным меньшинством. «... революция
<.. .> тем-то и отличается от мирного прогресса, что первую де-
лает меньшинство, а второй большинство», — писал Ткачев. «На-
сильственная революция тогда только и может иметь место,
когда меньшинство не хочет ждать, чтобы большинство само
сознало свои потребности, но когда оно решается, так сказать,
навязать ему это сознание...». По мнению Ткачева, длительная
подготовка революции «есть не что иное, как утопический путь
Лавров откликнулся на выступление Ткачева брошюрой «Рус-
ской социально-революционной молодежи», в которой он, повто-
рив основные положения программы «Вперед!», подверг резкой
призывать народ к бунту, и др. «Революционеры, настоящие ре-
волюционеры, — писал Лавров, — не считают себя вправе этого
сделать. Они подготовляют победу до начала битвы, подготов-
ляют армию для битвы, подготовляют себя для нее и тогда, только
тогда, — делают революцию», ибо «каждый неудачный бунт есть
отложение победы революции на более далекое будущее». Подго-
товка революции в России, по мнению Лаврова, должна заклю-
чаться в расширении и укреплении революционной пропаганды
среди народа.18
В этой полемике принял участие Ф. Энгельс, откликнув-
шийся на нее в 1874—1875 гг. статьями в газете «Volksstaat».
Энгельс отметил философский эклектизм «друга Петра» (Лав-
го стремленв
России. | We-
н“б“АП.
70-х го-
брать наилучшее». Однако в данном споре между Ткачевым и
Лавровым Энгельс встал на сторону последнего и остроумно вы-
смеял «великие притязания» Ткачева, его «ребяческие» представ-
ления о революции, характеризующие его как «зеленого, на
Тургенев, ознакомившись с материалами полемики, прислан-
ными ему Лавровым, выразил свое отношение к ней в письме
к Лаврову от 23 ноября (5 декабря) 1874 г.: «В Вашей полемике
против Ткачева Вы совершенно правы; но молодые головы
вообще будут всегда с трудом понимать, чтоб можно было мед-
Им кажется, что медленно приготовляют только медленное —
вроде постепенной реформы и т. д.» (Тургенев, Письма, т. X,
с. 331).
Как видно из этого письма, сочувствие Тургенева вызвали
прежде всего осуждение ткачевской идеи готовности народа
Проблема дву:< путей исторического преобразования России —
внимания передовой русской общественности, не удовлетворен-
ной результатами буржуазно-демократических реформ 60-х го-
дов, и прежде всего крестьянской реформой.
О двух возможных путях социального прогресса Лавров писал
еще в «Исторических письмах». Уже здесь од признавал неизбеж-
ность революции в тех случаях, когда мирный прогресс зайдет
лиг, философия революции. Она читалась, перечитывалась. Не-
которые ее главы даже списывались.. ,».20
Однако открытая полемика о путях социального прогресса
в легальной печати была невозможна. Поэтому она занимает
ведущее место в нелегальных изданиях, в частности в журнале
и газете «Вперед!».
На страницах этого издания в 70-е годы были нередки поле-
мические статьи, написанные в форме диалога между «револю-
ционером» и «легалистом».
Характерно, что Лавров и его сторонники проводили грань
между обычными либералами-конституционалистами, мечтав-
шими о простой замене самодержавия в России конституционной
1 п т е к и а а О. В. Общество «Земля и волна 70-х годов по личным

формой правления, и теми «легалистами», которые искренне ве-
рили в возможность «легального переворота» в России в интере-
сах народа и при помощи народа. Подобных людей Лавров счи-
тал «заблуждающимися». Именно поэтому редакция «Вперед!»
уделяла много внимания полемике с «легалистами»: она стреми-
Диалог «революционера» с «легалистами» различных оттен-
понять образ Соломина и своеобразие общественно-политической
позиции Тургенева в 70-е годы.
Обоснованию идеи невозможности в России «легального пе-
реворота» и необходимости революции для коренного преобразо-
вания страны посвящены две большие статьи, опубликованные
в журнале «Вперед!» за 1874 г., — «Потерянные силы револю-
ции (Письмо к несогласному)»21 и «Неизбежная вражда (Пе-
Лавровым.23
Революционер-лаврист, ведущий полемику с «легалистом»
в статье «Потерянные силы революции», не считает его врагом;
это «несогласный», он «возможный враг», но и «возможный
союзник», так как по многим вопросам они придерживаются
одинакового мнения.
«Во-первых, — заявляет сторонник революционного пере-
устройства общества своему оппоненту, — вы не верите в прави-
вода на строй общества, где его интересы, эко-
нравственные, будут стоять на первом месте,
састности общественного строя; вы признаете обя-
труд на содействие народу в улучшении его положения, в раз-
щего общественного строя, обусловленного интересами народа;
это — общее для нас утверждение и утверждение весьма важное».
Однако средства для достижения лучшего будущего народа
у спорящих различны. «Легалист» считает, что народная рево-
люция — «дело околения», что нужно «подготовлять
вырастить то поколение, которое,
к деятельности в узкой сфере, раз-
сфере более широкой..Орудия, при по-
мощи которых «легалист» хочет подготовить народ «в малом
объеме» «к самоуправлению, к правильному решению собствен-
ными усилиями своих дел, к правильным методам мышления», —
артель и школа. «Первая, прилагаемая к самым разнообразным
областям труда, должна <. •> воспитать взрослых к самоуправ-
лению, послужить зерном будущей свободной автономной
общине. Вторая должна воспитать в подростке мыслящего чело-
века, которому были бы доступны трудные задачи теории и прак-
тики; она должна дать то поколение русского народа, которое
будет достаточно зрело для приобретения принадлежащих ему
прав».
преобразования русского общества считает возможным «на ле-
меет употребить свои силы, а тогда... тогда никто, конечно, не
в состоянии будет устоять против его сознательного решения,
против его зрелой и ясно выраженной воли».
Интересна высказанная «революционером» в статье мысль,
что «легалист» для русского правительства такой же враг, как и
революционер, потому что «всякая попытка поднять народ в об-
щественном или умственном отношении есть попытка, прямо
враждебная существующему порядку, попытка революционная».
В статье подвергнута обстоятельной критике теория мирного
реформистского пути преобразования общества, охарактеризован-
ная как «микроскопическое, медленное лечение поодиночке бес-
ва другою..
годня еще только не согласны между собою, но, может быть,
завтра мы уже будем врагами».24
Статья «Неизбежная вражда» посвящена той же теме. Здесь
«легалист» в качестве «широкой, но ми—~ --------
деятеля» предлагает организацию раб
производи-
тельным ассоциациям, «которые, сосредоточивая в одних руках
капитал и работу, при значительном распространении могут
легко мирным путем произвести <. ..> экономическую револю-
цию». Другим могучим средством преобразования России явля-
ется, по мнению «легалиста», народное образование. «Народное
образование, — утверждает он, — есть сила, при помощи которой
можно достигнуть величайших результатов, и на это должны
обратить внимание все просвещенные люди России. Грамотная
и разумная Россия внесет правильные отношения в судебные,
земские и государственные сферы. В последней сфере необхо-
димо преобразование, возможное без кровавой революции только
у вполне просвещенного народа, но зато составляющее важней-
шее условие для мирного исхода всех прочих изменений в жизни
общества: преобразование это — республиканская конститу-
ция».25
Полемика между «революционером» и «легалистом» нашла
также отражение на страницах газеты «Вперед!». Анонимный
автор статьи «К вопросу об условиях революции в России»,26
названный редакцией газеты «человеком нашего лагеря», пред-
лагает соединить в практической деятельности народников
просветительскую и революционную тактику. «В самом деле, —
пишет он, — ведь основной наш принцип тот, что только сам
народ может радикально изменить свое положение, что только
с выступлением на общественную арену история пойдет не-
уклонно прогрессивным путем. Выйти же на общественную арену
народ может только овладев просвещением <.. .> Задача наша
па поприще общественной деятель-
скания нужного человека — будет ли то беглый солдат, Пугачев
или Луи Блан. Итак, главной задачей партии народной не
в смысле цели только, а и средства, должна быть пропаганда
пароду просветительных идей, развитие его критической способ-
ности» 27 Автор статьи считает, что программа широкой просве-
тительской деятельности среди народа не исключает необходи-
мости революционной пропаганды в народной среде. Просвети-
революцию, но, напротив, сделает ее «более осмысленной и целе-
сообразной».28
Основное возражение «легалиста» «революционеру» заклю-
русский народ, темный и забитый, совершенно не готов к со-
циальной революции. Не приученный к участию в государствен-
ной жизни страны, он, даже в случае победы революции, не
сумеет самостоятельно распорядиться своей судьбой и разумно
устроить свою жизнь на новых социальных основаниях.
Широкая просветительская деятельность среди народа необ-
ходима для того, чтобы, используя возможные легальные формы
(земство, артели, ассоциации, народные школы и т. д.), пере-
.2—225; ответ редакции «Вперед!»
ед!», 1875, № 21, с. 655-658; 1876,
России. Конституционная форма правления приведет к демо-
кратизации России и будет способствовать пробуждению и пере-
воспитанию народа.
Можно с уверенностью сказать, что подобные споры о воз-
можных путях преобразования России и перспективах ее истори-
ческого развития происходили неоднократно в 70-е годы между
революционером Лавровым и «постепеновцем» Тургеневым, что
эти вопросы снова и снова вставали перед писателем в период
его работы над «Новые» и нашли свое отражение в образе Соло-
Программа скромной и незаметной, но необходимой просвети-
тельской деятельности интеллигенции среди народа изложена
Тургеневым в письмах к А. П. Философовой от 11 (23) сентября
1874 г. и 22 февраля (6 марта) 1875 г.
По мнению Тургенева, в России пора Базаровых прошла, и
для «предстоящей общественной деятельности не нужно ни осо-
выдающегося, слишком индивидуального; нужно трудолюбие,
терпение; нужно уметь жертвовать собою безо всякого блеску
темной и даже низменной работы» (Тургенев, Письма, т. X,
с. 295). Далее Тургенев поясняет, что «низменная работа» —
это «учить мужика грамоте, помогать ему, заводить больницы
и т. д.». «Мы вступаем в эпоху только полезных людей... и это
будут лучшие люди <•. > Народная жизнь переживает воспита-
тельный период внутреннего, хорового развития, разложения и
сложения; ей нужны помощники — не вожаки, и лишь только
тогда, когда этот период кончится, снова появятся крупные, ори-
гинальные личности» (там же, с. 295—296). В письме к Филосо-
фовой от 22 февраля (6 марта) 1875 г. Тургенев высказал
мысль, что в России давно пора бросить мысль о «сдвигании гор
с места», «о крупных, громких и красивых результатах» и что
следует удовлетвориться скромной полезной деятельностью
Черновая запись в подготовительных материалах к «Нови»:
«Когда не Павлы будут готовы, а Дутики» (Тургенев, Сочине-
ния, с. 340) — навеяна размышлениями Тургенева о будущем
прогрессе России. По мысли писателя, русский народ в своей
тики) не созрел для революционной пропаганды и потребуется
длительное время для его воспитания и просвещения. Эту за-
роде будет много Павлов и когда среди интеллигенции будет
много Соломиных, дело русского прогресса быстро двинется
вперед.
Связь идей «легалиста» с программой «общественного слу-
жения», изложенной Тургеневым в письмах к А. П. Философовой,
и с деятельностью Соломина, организовавшего на фабрике у Фа-
100
леева больницу, школу, а позднее в Перми завод на артельных
началах, — несомненна.
Идейное родство Соломина с «легалистами» отметил народ-
ник-лаврист М. И. Янцин. По словам Янцина, Тургенев выдви-
гает в качестве своего идеала «тип интеллигентного человека из
народа, который смотрит на дело так, что переворот в социально-
тельного воспитания народа путем школ, артелей и т. д. Турге-
нев почти нигде не заставляет Соломина <.. .> высказываться
прямо в этом смысле,.но это проглядывает из отношения Соло-
мина к деятельности революционеров-агитаторов».29
Соломин, в понимании Тургенева, — не обычный буржуазный
«постепеновец», рассчитывающий на реформы «сверху», а «посте-
пеновец снизу», народный деятель и просветитель. Подобными же
«постепеновцами снизу» были и те «легалисты», искренне пре-
данные народу, которые верили в возможность «легального пере-
ворота» во имя народа и при помощи народа.
В свете споров между «революционером» и «легалистом»
в новом освещении предстают некоторые скупые сведения в ро-
мане о политических взглядах и программе Соломина, например
вернем в их победу и в близость революции в России; его рас-
суждение о том, что без активного участия в движении народа
«ничего ты не поделаешь» и что народ «долго готовить надо —
да и не так и не к тому, как те» (Тургенев, Сочинения, т. XII,
с. 112). Становится понятным, почему, казалось бы, мирный
в XXX главе романа, в диалоге между
говорит Марианне о возможной гибели Маркелова,
«Почему он должен непременно погибнуть?» — спрашивает
Марианна.
«— Потому, Марианна, что в подобных предприятиях первые
всегда погибают, даже если они удаются. ..Ав этом деле, что
он затеял, не только первые и вторые погибнут, — но и десятые...
и двадцатые...
увидим; вот этими, живыми глазами. Ну — духовными ... это дру-
гое дело. Любуйся хоть теперь, сейчас. Тут контроля нет.
— Так зачем же вы, Соломин...
- Что?
— Зачем вы идете по этой дороге?
— Потому что нет другой. То есть собственно цель у нас
с Маркеловым одна; дорога другая» (там же, с. 233—234).
Для «постепеновца снизу» Соломина революционер Маркелов
таря Маркелова
светительской деятельности среди народа. Эта деятельность также
является в глазах правительства вредной и подозрительной (ср.
с высказыванием по этому поводу «революционера» в цитиро-
вавшейся выше статье «Потерянные силы революции») ,31
Мы полагаем, что сам Лавров, посвятивший анализу «Нови»
специальную статью,32 воспринял Соломина как своеобразного
«легалиста». С учетом материалов «Вперед!» проясняется смысл
характеристики «уравновешенный революционер», данной Соло-
подготовить почву
IM не под силу разбудить крестьян».
_________________г_________Лавров связывал с типом революцио-
нера «более оснащенного и деятельного», «более способного при-
Среди актуальных проблем, поднимавшихся на страницах
тельностью революционера, идущего в народ.
Каковы цели и задачи, стоящие перед революционером? Из
какой среды выходят революционеры? Возможны ли революцио-
неры из привилегированной среды? Должен ли готовиться рево-
(«Вперед!», т. 3, с. 228).
“ Nov’ by Ivan Tourguenlef. — The Athenaeum, 1877, 17 fevr., № 2573;
в русском переводе см.: Лавров П. Л. Новый роман г-на Тургенева. —
102
акционер к предстоящей деятельности среди народа и в чем
состоит эта подготовка? Каковы должны быть нравственный
облик революционера, его взаимоотношения с крестьянами, това-
рищами по работе, родными? Каково отношение революционера
к знанию? — эти и подобные вопросы, неизбежно встававшие пе-
ред каждым рядовым участником «хождения в народ», нередко
являлись предметом печатной полемики.
Шумные споры среди революционной молодежи вызвала
некоторых жгучих вопросов» во втором выпуске «Вперед!» за
1874 г.35 * *
В статье решается проблема: могут ли стать подлинно народ-
ными революционерами выходцы из привилегированной среды?38
По мнению автора статьи, могут, во лишь очень немногие люди,
способные порвать с привычными для них условиями жизни и
сознательно пойти на любые жертвы во имя народа.
Молодые люди из привилегированной среды, решившие встать
на путь революционной борьбы, «доходят до своих революцион-
ных убеждений и до решимости действовать согласно этим
убеждениям только путем значительного умственного а нрав-
ах окружающей».37
титься уже в самом начале своей деятельности. Это прежде всего
ном и пропагандистом, обусловленного, с одной стороны, непод-
готовленностью крестьян к восприятию революционной пропа-
ганды и их исконно враждебным, недоверчивым отношением
к выходцам из привилегированной, барской среды, а с другой —
исторической оторванностью интеллигенции от народа. Поэтому
молодой человек из привилегированной среды, прежде чем стать
«полезным работником великой работы», должен не только пере-
воспитать себя, «произвести революцию в самом себе», но также
и приобрести необходимые для предстоящей деятельности тео-
ретические и практические познания.38 Последние необходимы
потому, что революционер из привилегированной среды, имеющий
к деятельности среди народа,
встретить совсем
которые ему вег
подойти».39
«Среди легкомысленных людей, которые обещают когда-то
он не умеет
примет их с распростертыми объятиями, как своих самых лучш
друзей, что мужики и бабы будут толпами приходить к ним
поклон и с разинутыми ртами будут слушать и заслушиваться
зажигательных проповедей. Эти легкомысленные люди по.
злодей, дворяне — тоже, нужно, мол, бунт делать", — то народ
сейчас же весь перебесится, и пойдет потеха».40
В статье вг-"”"’""" '««—« -----------
среди народа
недр самого н
пригоден революционер, вышедший из
показано, какими чертами должен обла-
Для работы в крестьянской среде нужны люди, «которые
сумели <бы> сжиться с народною жизнью, со всей обстановкой
крестьянина или фабричного, сумели <бы> сделать себя понятными
для рабочих и сумели <бы> сами понять их».41 Подобные люди «не
опускают своих сильных рук, не вешают уныло головы ни перед
какими трудностями, которых, действительно, встречается так
много на их пути с.. •> Они хорошо знают, что путь их опасен,
день открытого боя; но их не тревожат заботы о том, чтобы
сохранить в целости свою особу; что ни ожидало бы их впереди,
они должны идти вперед; гибели они своей не боятся; они всегда
работа
Автор статьи приводит примеры, характеризующие драмати-
ческое столкновение революционера, имеющего лишь книжные
представления о народе, с реальной действительностью, что не-
вольно заставляет нас тотчас же вспомнить о «романтике реа-
лизма» Нежданове, этом типичном «революционере из привиле-
гированной среды», не сумевшем перевоспитать себя для дея-
тельности среди народа, а также о безуспешных и трагических
попытках Нежданова и Маркелова взбунтовать крестьян.
В то же время многие черты нравственного облика «народного
революционера», изображенного в той же статье, несомненно при-
сущи тургеневскому Соломину, и это не случайно. В 70-е годы
41 Там же^ с. 148.
« Там же, с. 153.
104
Тургенев, подобно последователям Лаврова, считал, что для дея-
тельности среди народа (для него — в отличие от лавристов —
это деятельность чисто просветительская) наиболее подготовлены
«одноцветные, народные люди», т. е. интеллигенты, вышедшие
из народной среды и поэтому близкие и понятные народу.'3
Чтение исторических материалов и документов эпохи народни-
чества еще раз убеждает в том, что Тургенев с большой художест-
венной правдой сумел запечатлеть в «Нови» черты духовного
облика народнической молодежи 70-х годов.
По справедливому замечанию Лаврова, изображенные в романе
•Тургенева народники — это «представители иной, высшей нрав-
ственности <•. .> той глубокой нравственности, которая убивает
всякий эгоизм, всякое личное вожделение, придает людям харак-
тер искренности и делает их способными на все жертвы для
В тех сложных условиях, в которые попадали молодые люди,
шедшие в народ и подвергавшиеся постоянной опасности ареста
и политических преследований, они должны были во многом пере-
смотреть свое отношение к проблемам любви и брака. Отказ от
в народнической среде 70-х годов. Эти новые отношеиия между
молодыми людьми Тургенев отразил в «Нови». Писатель чутко
уловил, в частности, характернейшую для народнической этики
идею, согласно которой двух любящих друг друга людей должна
объединить также общая большая цель, что они должны быть
идейными единомышленниками, в противном случае их союз
невозможен.
«Одна личность, — читаем мы во «Вперед!», — выработала

в дело пропаганды вовсе или пойдет в него свободная, без това-
рища, слишком близкого, который мог бы ей изменить
она не может уважать его настолько, чтобы видеть
1874—1875 IT.
рища по убеждениям, она не в состоянии оставаться с ним в лич-
ной жизненной связи».48
Образ девушки, возникающий перед глазами читателя при
ментарием к изображенной в «Нови» любовной ситуации, порази-
тельно напоминает тургеневскую Марианну. Ее отношения с Не-
ждановым закончились неизбежным разрывом после того, как
Марианна окончательно убедилась, что ее друг не верит больше
в их общее дело. «Что Нежданов! — говорит она Соломину. —
Мы пойдем вместе... или я пойду одна» (Тургенев, Сочинения,
т. XII, с. 221).46
В финале романа «Новь» неожиданно возникает символи-
ческий образ «безымянной Руси».
П. В. Анненков, читавший «Новь» в рукописи, увидел в вы-
ражении «безымянная Русь» глубокий смысл и связал его с глав-
восклицание» «заслуживало бы быть помещенным в другие, более
авторитетные уста. Паклин брякнул тут мысль повыше его разу-
всего смысла произведения, а кому-нибудь другому. Слово это,
сказанное Паклиным, мешает читателю остановиться на нем и
брожение есть результат невозможности существовать с абсолю-
тизмом. Народ еще не чувствует этой невозможности, а образо-
ванный класс, начиная с гимназиста и семинариста, уже страдает
акутным абсолютизмом, вошедшим внутрь. От этого противоречия
и весь кавардак».48
Далее Анненков пояснил, что он понимает под выражением
«безымянная Русь»: «Безымянная Русь. Да, это та, которая уже
стоит на кафедрах, пишет в журналах, мечется из стороны в сто-
рону под предостережениями, увольнениями, притеснениями. Об
ней-то надо упомянуть, она-то и упразднит безобразников,
в ней-то и будущность».49
Таким образом, Анненков, отрицая революционную борьбу
народников как средство для преобразования русского общества
(«дикое, неумелое, почти позорное брожение»),
Тургеневу от 9 ноября н. ст. 1876 г, —Там
признал ее неизбежной и закономерной «как результат невоз-
можности существовать с абсолютизмом». Анненков принадлежал
к тем кругам русской либеральной интеллигенции западнической
ориентации, которые были недовольны политикой русского са-
модержавия и мечтали о буржуазно-демократических преобра-
Очевидно, «безымянная Русь» в понимании Анненкова — это
широкие слои интеллигенции, задыхающиеся в атмосфере рус-
ского абсолютизма и протестующие против пего. Народническое
лое» выражение недовольства русского общества.
Какой же смысл вкладывал в это выражение сам Тургенев?
в «Нови».
с программой этого издания обращение к читателям.
«Вдали от родины, — говорилось в обращении, — мы ставим
наше знамя, знамя социального переворота для России, для це-
лого мира. Это не дело лица, это не дело кружка, это — дело
всех русских, сознавших, что настоящий порядок политический
ведет Россию к гибели, что настоящий общественный строй бес-
силен исцелить ее раны.
У нас нет имен. Мы — все русские, требующие для России
господства народа, настоящего парода; все русские, сознающие,
нием, и решившиеся подготовить это восстание, уяснить народу
Много ли нас, мало ли нас, — сочтете в день настоящей борьбы.
Мы всюду: в кружке эмигрантов, оторванных от родины,
в одинокой ссылке, в безлюдном городе, в дальнем разоренном
селе, в сонном уездном местечке, на базаре ярмарки, на площади
столицы...
Мы далеко от вас; мы среди вас...
Мы зовем к себе, зовем с собою всякого, кто с нами сознает,
что императорское правительство — враг народа русского, что на-
В обращении к читателям, как и в самой программе «Впе-
тики русского самодержавия и необходимости бороться против
него, объединявшие, по мнению писателя, широкие круги пере-
довой русской интеллигенции. Так мог родиться в воображении
писателя символический образ «безымянной Руси».
Однако в отличие от позиции Анненкова для Тургенева «безы-
мянная Русь» олицетворяла собой прежде всего русских револю-
ционеров, повседневно рискующих в неравной борьбе с самодер-
» «Вперед!», т. 1, с. Ill—IV (курсив ваш, — Н. В.).
жавием собственной жизнью, а не ту либеральную интеллиген-
цию, которая, по образному выражению Анненкова, мечется «из
«предостереже-
Чтобы доказать это, очевидно, следует установить, какое со-
держание вкладывал Тургенев в понятие «безымянный». Народ-
ник С. Н. Кривенко приводит в своих воспоминаниях рассказ
о беседе с Тургеневым по поводу «Нови». Тургенев согласился
с замечанием Кривенко, что в народническом движении встреча-
лись более яркие и сильные личности, чем те, которые нарисо-
ваны в «Нови», и затем сказал: «Ах, с каким удовольствием
я изобразил бы „безымянного человека", это полное отречение
от себя в всего, чем люди дорожат и во все века дорожили!
Право, только русский человек может выдумать и быть способным
на такую штуку».81
Это полное отречение от себя во имя других, столь характер-
с поразительной художественной силой в «Пороге», в образе рус-
ской девушки-революционерки, которая готова на «безымянную
жертву» и которой «не нужно ни благодарности, ни сожаления...
Несколько слов в заключение. Изучение издания «Вперед!»
в связи с идейно-художественной проблематикой романа «Новь»
позволяет в значительной степени уточнить вопрос об оценке
Тургеневым народничества 70-х годов. Писатель отрицательно
относился к бакунинскому и ткачевскому направлениям в народ-
ничестве; в то же время его отношение к лавризму было
в частности, на усилении недовольства Тургенева политикой рус-
ского самодержавия и в постепенной утрате им надежды на
-способность русских либералов к серьезной оппозиции прави-
тельству.
Известное сочувствие у Тургенева вызывали высказывания
Лаврова и его последователей о неподготовленности народа к ре-
волюции, о недоверчивом отношении крестьян к пропаганди-
стам-выходцам из привилегированной, барской среды, о не-
обходимости деятельности интеллигенции в народе (для Турге-
нева, в отличие от Лаврова, это деятельность чисто просветитель-
Машуриной,
екая), о том, что для работы среди народа наиболее подготовлены
люди, сами вышедшие из народа, и т. д.
Анализ материалов «Вперед!» показывает, как поверхностны
и по существу антиисторичны встречающиеся еще в нашем ли-
ая (изображение его негатив-
Отстаивая идею «всенародной социальной революции», редак-
ция «Вперед!» боролась на два фронта: против «легалистов»
разных оттенков, веривших в легальный, постепенный путь пре-
образования России, и против бакунинско-ткачевских представ-
И если в споре между • «революционером» и «легалистом»
Тургенев был на стороне последнего, то во втором случае, в споре
между лавристом и последователями Бакунина и Ткачева, писа-
случае выступал как своеобразный «постепеновец», не верящий
в готовность народа к революции, в целесообразность рево-
люционного переворота, совершаемого группой революционеров-
заговорщиков, и проповедующий необходимость длительной под-
Сложное и своеобразное преломление идей Лаврова и его
последователей в художественном сознании автора «Нови» мы
Л. Н. Назарова
«ЗАПИСКИ ОХОТНИКА» И РАССКАЗЫ ЧЕХОВА
НАЧАЛА-СЕРЕДИНЫ 80-х ГОДОВ
противоречивым. Проблема «Чехов и Тургенев» возникла в конце
80-х годов, когда Чехов уже был признав выдающимся худож-
ником.1
Восхищаясь творчеством Тургенева, Чехов постоянно как бы
соревновался с ним, нередко желая сказать по-своему, т. е. по-
новому, о том же самом, о чем уже писал его знаменитый пред-
шественник.2
Смерть И. С. Тургенева в 1883 г. содействовала подъему но-
вой волны внимания к его творчеству, в частности к «Запискам
охотника». М. Л. Семанова в интересной и содержательной статье
«Тургенев и Чехов» справедливо указывает, что молодому Чехову
'кии Л. А. К вопросу о Чехове’и Тургеневе. Литератур-
.„п п
109
несомненно был свойствен интерес не только к художествен-
ным произведениям, но и к критическим статьям и письмам
Тургенева. Многие литературно-эстетические взгляды автора «За-
писок охотника» — стремление воспроизводить истину, реаль-
ность жизни, «опираться на жизненные данные, стараясь только
случайные явления, по мере сил, возводить в типы» (Тургенев,
Письма, т. XIII, кн. 2, с. 107), избегать субъективности, искус-
ственности, беречь чистоту русского языка —были несомненно
близки молодому Чехову.3
И в той полемике, которая разгорелась тогда вокруг имени
Тургенева в прессе, Чехов выступил не на стороне наследников
С. С. Дудышкина и А. В. Дружинина, в частности Буренина, пи-
савшего, что «аннибаловская клятва» Тургенева в «Записках
охотника» «оказывается осуществленной <.. .> довольно слабо.
В некоторых рассказах автор мстит своему врагу <крепостному
праву> очень осторожно <.. .> в других же он совсем забывает1
о враге, о своей клятве и помнит только о поэзии природы, о ху-
дожественности бытовых картин».4 Чехов сочувствовал тем, кто
вслед за Чернышевским, Добролюбовым и Герценом видели не
только художественную ценность творчества Тургенева, но и глу-
боко идейное, общественное значение его. К таким критикам при-
надлежал М. Е. Салтыков-Щедрин, который в некрологе, поме-
щенном в «Отечественных записках» (1883, № 10), отмечал,
общества руководящее значение, наравне с деятельностью Некра-
сова, Белинского и Добролюбова». Салтыков-Щедрин утверждал,
ни одного писателя (за исключением немногих сверстников по-
койного, одновременно с ним вступивших на литературное по-
прище), который не имел в Тургеневе учителя и для которого
произведения этого писателя не послужили отправною точкою».
Молодой Чехов в начале 80-х годов явно примкнул к той
прогрессивной части русской общественности, мнение которой
так замечательно сформулировал Салтыков-Щедрин. Приходит на
память один из ранних рассказов Чехова — «В ландо» (1883),—
который является своеобразным откликом на смерть Тургенева.
Об этом произведении Чехов сам писал Н. А. Лейкину 19 сен-
тября 1883 г.: «Посылаю Вам „В ландо", где дело идет о Тур-
геневе».5 Рассказ «В ландо» неоднократно привлекал внимание
советских исследователей, в частности М. Л. Семановой,
Л. А. Плоткина и др. Рассказ интересен тем, что в нем степень
но
культурности и интеллигентности одного из героев, барона Дрон-
келя, определяется его отношением к Тургеневу; Дронкелю ка-
как и все русские писаки... Как и Григорович, как и Краев-
ский...». Взяв из библиотеки «Заметки охотника» (так называет
глубоко невежественный Дронкель «Записки охотника»!), он их
«прочел от доски до доски и не нашел решительно ничего осо-
бенного. . .».6 По-настоящему понимающей и любящей творчество
Тургенева оказывается в рассказе лишь скромная провинциалка
Марфуша, шокирующая столичных кузин своим возмущением
суждениями Дронкеля о великом русском писателе.
Характерно, что о Тургеневе и его творчестве упоминается
спазах «Каникулярные работы институтки Наденьки N» (1880),
«Дачница» (1884), «Безнадежный» (1885), «Контрабас и флейта»
(1885), «Иван Матвеич» (1886) и др.
И во всех этих произведениях понимание (или, вернее, непо-
нимание или незнание) Тургенева служит тем критерием, кото-
рым следует руководиться при суждениях об интеллекте того или
иного из чеховских героев.
Эта группа рассказов обра-

«Он понял!» (1883), «Егерь» (1885), «Художество» (1886),
«Агафья» (1886), «День за городом» (1886), «Свирель» (1887)
и некоторые другие.
С Г. А. Вялым солидарен и Г. П. Бердников, который подтвер-
ждает: «Действительно в этой группе рассказов Чехова сближает
с Тургеневым прежде всего общий подход к крестьянской теме,
все же в основе своей общий».8
Еще А. С. Долинин в стат:
«Свидание» Тургенева и «Егеря» Чехова, параллельно проана-
лизировав их. Некоторые из наблюдений этого исследователя
сохраняют свое значение до сих пор. Так, например, А. С. Доли-
нин прав, когда считает, что не может быть речи о пародирова-
нии тургеневского «Свидания» Чеховым, так же как и о заим-
ствовании сюжета, могла быть «взята <.. .> просто из
Л., 1961, с. 61.

окружающей жизни».6 После А. С. Долинина к рассмотрению этих
рассказов двух писателей обращались многие из советских лите-
ратуроведов (Г. А. Вялый, М. Л. Семанова, В. М. Родионова,
Г. П. Бердников и др.).
Тургенев в «Записках охотника», как известно, стремился
прежде всего возбудить чувство симпатии и интереса к богатству
духовного мира русского крестьянина, его одаренности, человеч-
ности и показать несоответствие всех этих его качеств с тем со-
стоянием рабства, в котором он находится. Что же касается эко-
номических отношений помещиков и крестьян, быта и труда по-
следних, то этому вопросу Тургенев уделял значительно меньше
внимания.
И тем не менее вряд ли возможно согласиться с А. С. Доли-
ниным, когда он утверждает, что в «Свидании» проявляются
«слащаво-сентиментальные цвета и краски»,10 когда Тургенев
обращается к
и Шаликова!). Так же не права, с нашей точки зрения, иМ. Л.Се-
манова, считающая, что «тургеневская Акулина выглядит скорее
„барышней-крестьянкой", нежели крестьянкой». Исследователь-
ница делает такой вывод на основании того, что Тургенев, изобра-
жая душевную драму своей героини, обманутой избалованным
барским камердинером, якобы «не дает даже никаких намеков на
ее быт, социальную практику».11 Между тем это не совсем так,
да и не в этом суть дела. Впрочем, Тургенев, рисуя портрет
Акулины, упоминает ее «клетчатую юбку» и то, что «чистая белая
рубаха» героини была застегнута «у горла и кистей» и на голове
была алая повязка. Детали костюма — это уже детали быта.
Но следует прежде всего учитывать то обстоятельство, что
молодой девушки с ее бывшим возлюбленным, который вскоре
должен уехать вместе со своим барином. Сама логика повество-
вания в данном случае должна была заставить Тургенева сосре-
доточиться на описании переживаний героини, на диалоге ее
с Виктором, а отнюдь не на быте и трудовой деятельности. Го-
воря, подобно М. Л. Семановой, относительно «ослабленного вни-
мания к быту, к конкретной обстановке» в рассказе «Свидание»,
ная жертва этой конкретностью ради эмоциональности, у Тур-
генева целиком .сливающейся с личной лирической настроен-
Поэтому, думается, вообще нельзя сравнивать тургеневскую
Акулину с Пелагеей из «Егеря» Чехова. Героиня чеховского рас-
сказа случайно встречается с человеком, который официально уже
двенадцать лет считается ее мужем. Их свидание происходит
в момент, когда она работает в поле вместе с другими бабами из
своей деревни. Вот почему Пелагея и изображена «с серпом
в руке». Акулину и Пелагею роднит лишь то, что обе они — на-
туры искренне любящие и глубоко несчастные.
Что же касается мужских образов (Виктора из «Свидания»
и Егора Власыча из «Егеря»), то между ними еще меньше сход-
ства, так как, повторяем, ситуации различны. Барского камерди-
нера и егеря несколько сближает лишь общее им обоим пренебре-
жительное отношение к крестьянской жизни. Виктор черств,
Егор Власыч кичится своим мнимым «превосходством» над «ла-
потницей» Пелагеей. Но он к тому же еще любит другую жен-
и, наконец, пьяного, неспособного сопротивляться, женил на Пе-
лагее. В рассказе Чехова, в противоположность «Свиданию» Тур-
генева, не одна, а две жертвы: и Пелагея, и Егор. Исковерканы
жизни не только ее, но и его, на что обратила внимание М. Л. Се-
утверждает, что Егор
егерем, напоминающим Пелагее историю их «брака»!
При внешнем, кажущемся сходстве между сюжетами и ге-
роями этих рассказов Тургенева и Чехова в действительности они
простой крестьянской девушкой, робкой, доверчивой и любящей,
и развращенным, самовлюбленным и нахальным, близким к ба-
возможно преумень-
торые исследователи. В то же время, конечно, в «Егере» Чехова
социальная проблематика действительно выдвинута на первый

его же «Ермо-
асследователь, — могли дать
быть взята из самой жизни, — Л. Я.), в частности из „Ермолая
и мельничихи" — мотив семейной жизни Ермолая, отношение его
к жене, а также несколько черт его характера».15
Очень важно здесь указание на черты характера и некоторые
особенности, добавим мы, сближающие чеховского егеря с охот-
ником Ермолаем. Читатель впервые встречается с этим постоян-
ным спутником рассказчика в «Записках охотника» Тургенева
именно в рассказе «Ермолай и мельничиха». Вот как охаракте-
ризован здесь бродяга по натуре Ермолай. Это был «человек пре-
странного рода: беззаботен, как птица <.. .> не уживался на
месте», но зато «никто не мог сравниться с Ермолаем в искусстве
<...> отыскивать по чутью дичь, подманивать перепелов...» (Тур-
генев, Сочинения, т. IV, с. 24). «Ермолаю было приказано до-
ставлять на господскую кухню раз в месяц пары две тетеревей и
куропаток, а в прочем позволялось ему жить где хочет и чем хо-
годного — „ледащего", как говорится <.. .> в Орле» (там же,
с. 23). Кстати, и другой тургеневский герой, кроткий, близкий
к природе Калиныч («Хорь и Калиныч»), ежедневно отправлялся
со своим барином на охоту, а потому, по словам самого Полутыкина,
«хозяйство в исправности <....> содержать не может» (тамже, с. И).
«в охотниках». «К его столпу дичь поставляю, а больше так...
из-за удовольствия меня держит», — поясняет Егор Власыч Пела-
гее, думающей, что у него дело «не степенное». Муж прямо говорит
Пелагее, что, хотя она и считает его человеком непутевым, шаль-
ным, он тем не менее «лучший стрелок во всем уезде», добавляя,
выковыришь» (IV, с. 23). К крестьянскому труду чеховский ге-
рой, опять-таки подобно Ермолаю, не способен, так как «с самого
младенчества <.. .> окромя ружья и собак никакого занятия не
Неистребимая страсть к охоте и бродяжничеству свойственна
и другому чеховскому герою — Павлу Хромому из более раннего
рассказа «Он понял!», который некогда у барина Сергея Егорыча
«в наипервейших охотниках состоял» (II, 323). Как и тургенев-
ский Ермолай, который «улепетывал верст шестьдесят в сутки»
(Тургенев, Сочинения, т. IV, с. 24), ночуя где придется (в бо-
лотах, на деревьях, на крышах), Хромой и его барин, охотясь,
«верст тридцать в день проходили» (II, 324).
Рьяным охотником является у Чехова и Иван Захаров («Вес-
ной», 1886). Когда он только лишь собирается на тягу, ему уже
114
«чудятся звуки, которые издает харкающий вальдшнеп» (IV, 208).
Таковы же два героя рассказа «Рано!» (1887) — Филимон
Слюнка, бывший дворовый графов Завалишиных, слесарь по про-
фессии, «прогнанный за пьянство и лень» с гвоздильной фабрики,
и Игнат Рябов, «здоровенный с.. > мужик, никогда ничего не де-
лающий» (VI, 401). Они тоже из породы бродяг, «вольных людей»,
не способных пи к какому труду; оба обуреваемы лишь желанием
«только на тяге постоять», ибо «вальшнет такая птица, что его
сторожить нужно» (VI, 402). Однако Игнат пропил свое ружье,
Кстати, и тургеневский Ермолай в рассказе «Стучит!» охарак-
теризован также как человек, который, пообещав исполнить в го-
роде все поручения охотника, «пропадал целую неделю, пропил
все деньги и вернулся пеший, — а поехал на беговых дрожках»
(Тургенев, Сочинения, т. IV, с. 367).
Бродягой, «вольным человеком», который не сидит на одном
месте, а «и в Ромён ходил, и в Синбирск — славный град, и в са-
мую Москву — золотые маковки; ходил на Оку-кормилицу, и на
Цну-голубку, и на Волгу-матушку» (там же, с. 128), является
и Касьян с Красивой Мечи из одноименного рассказа Тургенева.
На вопрос о том, чем он промышляет, Касьян отвечает:
«— Живу, как господь велит <.. .>, а чтобы, то есть промышлять —
нет, ничем не промышляю <.. .> работаю пока мочно, — работ-
ник-™ я плохой... где мне!» (там же, с. 126). Однако тургенев-
ский герой, который, по словам кучера Ерофея, действительно
«от рук отбился <.. .> от работы, то есть», близок к природе, знает
травы, которые помогают при разных болезнях, за что его и на-
зывают «лекаркой» (там же, с. 127).
В этом отношении к тургеневскому Касьяну близок деревен-
ский сапожник Терентий из «сценки» Чехова «День за городом»,
который может ответить на все вопросы детей, так как «нет
---------------------------------- поставить его в тупик
травами лечат болезни с.. .> Глядя на заход
птиц, он может сказать скак Калииыч у Тур-
в поле,
песни, солнце, когда, заходя, оставляло после себя багровую зарю,
сами деревья и травы» (V, 310—311). Симпатия к подобным лю-
дям выражена Чеховым и в рассказе «Весной», где садовнику
Пантелею Петровичу кажется, что в природе «он знает все, все
тайвы, чары и чудеса», что, «копаясь в саду, он узнал про расти-
тельное царство что-то такое, чего не знает никто» (IV, 208).
Как уже отмечалось исследователями (Г. А. Вялый, М. Л. Сема-
нова),'6 вариацию на мотив рассказа Тургенева «Касьян с Кра-
в изображ
XIII. Вов
115
сивой Мечи» представляет собой чеховская «Свирель». В обоих
случаях охотник встречается со странными, необычайными по
внешнему облику и речи стариками (Касьяну соответствует па-
стух у Чехова). Но «Свирель» контрастна по отношению к «Кась-
яну с Красивой Мечи».
Тургенев в уста своего героя вкладывает «гимн жизни» 17 (дей-
ствие рассказа развертывается в жаркий летний день, когда
вокруг все цветет, лучезарен воздух, легкий ветерок то подует,
то утихнет). В противоположность Касьяну в речах чеховского
философа-пастуха звучит горестное предвидение близкой погибели
мира. Не случайно его разговор с охотником происходит в пасмур-
ное, безрадостное утро позднего лета.
Касьян — поэтическая натура — поет протяжную песенку, оче-
видно собственного сочинения:
Старик-пастух у Чехова играет на свирели «что-то очень тоскли-
вое <•. > чего бы он <Мелитон> охотно не слушал» (VI, 256).
Однако Г. А. Вялый прав, когда, рассматривая параллельно
рассказы «Касьян с Красивой Мечи» и «Свирель», он приходит
к выводу о том, что оба «философа», очарованные красотой при-
роды, глубоко любят ее, что подчеркивают и Тургенев, и Чехов.
К числу «чудаков», «вольных людей» из народа, отщепенцев,
одиноких,
бесприютных,
сокол и жил хуже всякого бобыля» (IV, 197), так как, будучи
человеком молодым и здоровым, он тем не менее «не пахал, не
сеял и никаким ремеслом не занимался» (IV, 196). Но, подобно
другим чеховским героям из рассматриваемых нами рассказов,
Савка был «прекрасным и охотником, и рыболовом, но и тут
его таланты тратились так же‘попусту, как и сила» (IV, 201).
Недалеко от Савки ушел и лентяй Сережка («Художество»),
«коротконогий, оборванный, весь облезлый» (IV, 120), которому
судьба тем
невским Яковом-Турком из рассказа «Певцы». Ведь и Яков также
изображен, с одной стороны, в момент наивысшего подъема —
одухотворенного исполнения народной песни, а с другой —
в своем, так сказать, житейском падении, пьяным...
литературы. Ун-т дружбы народов им. П. Лумумбы. Каф. рус. и зарубеж.
лит., М., 1970, с. 25.
Пением Якова-Турка буквально потрясены все его деревен-
ские слушатели, в том числе и соперник — рядчик из Жиздры.
Чеховскому Сережке в дни, когда строит он «Иордань», «все
улыбаются <. > сочувствуют, величают Сергеем Никитичем, все
чувствуют, что художество есть не его личное, а общее, народное
дело» (IV, 124).
М. Л. Семанова сравнивает между собой те произведения,
в которых Тургенев и Чехов пишут о детях из народа, в частно-
сти сопоставляет «Бежин луг» с рассказами «Ванька» (1884),
«Беглец» (1887), «Спать хочется» (1888). Исследовательница
справедливо замечает, что выбор ситуаций и места действия
так же различен у писателей, как «роль рассказчика и выраже-
ния авторского отношения к изображаемому».18 Указывая далее
на то, что «ночное — большой праздник для крестьянских маль-
чиков» (IV, 98), как говорит об этом сам Тургенев, М. Л. Сема-
лишены детства, детских
иных удобств».19 Все это
о исследовательница .—_____
ном обстоятельстве. А именно: при всей поэтизации крестьянских
мальчиков в «Бежином луге», при несомненном желании Турге-
нева ввести читателя в мир народных поверий и легенд, которые
они с таким непосредственным и искренним увлечением рассказы-
вают друг другу, их детство вовсе не так уж безоблачно. Вспом-
ним, например, что двенадцатилетний Ильюша со своим братом,
несмотря на их возраст, уже работают (как и многие другие кре-
стьянские дети) на бумажной фабрике и что им иногда по при-
казу надсмотрщика приходится оставаться ночевать там (в тех
случаях, когда работы больше, чем обычно). Рассказчик «Бежина
териальному достатку крестьянских семей. В частности, Федя
нужде, а так, для забавы» (Тургенев, Сочинения, т. IV, с. 97).
мальчики, хотя «ночное» и «праздник» для них, все же выехали
в него и с целью помочь своим родителям. Кстати, Тургенев ука-
Костя был «одет довольно бедно» (там же, с. 98). Таким образом,
учитывая весь лиризм «Бежина луга», всю его поэтичность, сле-
дует все-таки не забывать и о том, что Тургенев, будучи писателем-
реалистом, вовсе не затушевывает в своем рассказе социальную
сущность той действительности, которую он изображает.
К любознательным и одаренным крестьянским мальчикам из
«Бежина луга» близок маленький Данилка из чеховского рассказа
«День за городом», о котором уже упоминалось выше. Это восьми-
летний мальчуган, который «жадно вникает» в каждое слово Те-
рентия «про красоту земли». У Данилки много разных дум. «Не-
давно он видел грозу, пчел, муравьев <.. .> теперь же перед его
глазами суетятся рыбешки» (V, 311). Вечером после прогулки
«он видит все, что видел днем: тучи, яркое солнце, птиц, рыбе-
нимать ее красоту, ее жизнь во всех проявлениях чеховский Да-
нилка сродни, в частности, своему сверстнику из «Бежина луга»
Ване с его восклицанием: «Гляньте-ка, гляньте-ка, ребятки
<•. .> гляньте на божьи звездочки, — что пчелки роятся!» (Турге-
нев, Сочинения, т. IV, с. 109).
Обратимся теперь к вопросу о том, в чем и как выразились
особенности художественного метода Чехова — автора рассматри-
ваемых рассказов второй половины 80-х годов (исключение — бо-
лее ранний рассказ «Ов понял!»).
Литературно-эстетические взгляды Чехова этого периода
кратко, но выразительно сформулированы им в ряде писем. Не-
путей в литературе, считая многие художественные завоевания
предшественников «устаревшими». В особенности это относилось
к Тургеневу, которого Чехов в то же время не мог не считать
выдающимся мастером, в частности пейзажа. Об этом свидетель-
ствует, например, широко известное письмо Чехова к Д. В. Гри-
горовичу от 12 января 1888 г., в котором заключаются такие про-
никновенные слова: «Я глубоко убежден, что пока на Руси су-
и плачут чибисы, не забудут ни Вас, пи Тургенева, ни Толстого,
как не забудут Гоголя» (XIV, 16). Однако двумя годами ранее
(10 мая 1886 г.) Чехов в письме к брату Ал. П. Чехову противо-
поставлял пространным пейзажам писателей-предшественников
свое credo: «... описания природы должны быть весьма кратки и
иметь характер a propos» (XlII, 215).
1889 г. писатель утверждал, что «сюжет должен быть нов, а фа-
була может отсутствовать» (XIV, 342). Аналогичное мнение вы-
сказал он и в письме к Н. А. Лейкину от 11 мая 1888 г.: «...чем
проще фабула, тем лучше» (XIV, 110). По мнению Чехова
(письмо к М. В. Киселевой от 14 января 1887 г.), «художествен-
ная литература потому в называется художественной, что рисует
жизнь такою, какова она есть на самом деле. Ее назначение —
правда безусловная и честная» (XIII, 262). Отметим сразу бли-
зость этого суждения Чехова к литературно-эстетическим взгля-
Чехов был враг того, что он называл «общими местами».
«Лучше всего избегать описывать душевное состояние героев;
нужно стараться, чтобы оно было понятно из действий героев...
118
Не нужно гоняться за изобш
жести должны быть двое:
в уже цитированном выше и
тверждепием этих сужден:
«Агафья». Изображая пост
ействующих лиц. Центром тя-
она», — поучал Чехов брата
(XIII, 215). Блестящим под-
ехова является его рассказ
героини, в особенности когда она после свидания с Савкой воз-
вращается домой, где ее ожидают жестокие побои мужа, Чехов
именно посредством всех этих действий раскрывает душевные
переживания Агафьи.
С точки зрения молодого писателя (см. его письмо к А. С. Су-
ворину от 30 мая 1888 г.), «Художник должен быть не судьею
своих персонажей и того, о чем говорят они, а только бесприст-
растным свидетелем» (XIV, .118). Требование, выраженное
Чеховым в рассказах, о которых идет речь (см., например, конец
сценки «День за городом»). Для «Записок охотника» Тургенева
этот прием «беспристрастия» совершенно не характерен (см.,
в частности, «Бежин луг», «Свидание», «Хорь и Калиныч» и др.).
Как известно, Тургенев в своей книге уделяет большое внима-
ние портрету героев. В «чеховских „Записках охотника"» также
обычно даются довольно подробные, но все-таки гораздо более
писках охотника» — вспомним, например, портреты Обалдуя,
Моргача, Якова-Турка, Дикого Барина, рядчика из Жиздры из
«Певцов» и др.).
У Чехова же в рассказе «Он понял!» лишь у Павла Хромого
и внешний облик, и одежда, и психология изображены доста-
точно развернуто. Что же касается портрета помещика Волчкова,
то мы узнаем, что у него «толстое красное лицо и вспотевшая
лысина», «заплывшие сонные глаза», «широчайшие брюки и по-
мочи», да еще нос, меняющий по временам свою окраску — от
красной до темно-синей (II, 320, 325). А о приказчике Кржевец-
ком сказана буквально одна фраза: у него «надменно-строгое,
рыжеволосое лицо» (II, 328).
Тот же принцип построения детального портрета, но уже
только одного из героев, применяет Чехов и в рассказах «Егерь»,
«Агафья», «День за городом». Иногда, если героев не два, а три,
то более подробно нарисованы портреты двух из них («Весной»,
«Рано!»). В самом деле, мы многое узнаем о наружности, костюме
и внутреннем облике Егора Власыча из рассказа «Егерь» — и бо-
лее чем кратко сказано здесь же о Пелагее: «... бледнолицая баба
лет тридцати, с серпом в руке»; у нее глаза, которые «наполня-
ются грустью и нежной лаской» (IV, 21—22, 25), когда она
провожает взглядом удаляющуюся фигуру мужа.
В рассказе «Агафья» опять-таки дан развернутый портрет
Савки наряду с одной только фразой о той, именем которой на-
звано произведение. Агафья Стрельчиха — «совсем еще молодая
бабенка, лет 19—20...» (IV, 199) — вот и весь ее портрет. Что же
касается внутреннего облика этой женщины, то ее характеризует
Портреты Сережки, или Сергея Никитича, как его величает
вся деревня в момент проявления его таланта, а также его «по-
мощника», церковного сторожа Матвея («Художество»), в общем
довольно кратки, хотя Чехов в начале рассказа упоминает о де-
талях их костюмов, что он вообще-то делает далеко не всегда.
«Сережка, малый лет тридцати, коротконогий, оборванный, весь
облезлый <.. .> Из его поношенного полушубка, словно на линяю-
щем псе, отвисают клочья шерсти». В противоположность ему
«с кроткими голубыми глазами» (IV, 120). Портреты героев даны
здесь по принципу контраста, часто применяемому как в «Запи-
сках охотника» («Хорь и Калиныч», «Певцы» и др.), так и у Че-
хова. Например, в рассказе «Весной» людям, близким к при-
роде, — садовнику и охотнику — противопоставлен генеральский
писарь, а в рассказе «Рано!» «непутевых», но самозабвенно лю-
бящих охоту Филимона Слюнку и Игната Рябова контрастно от-
теняет совершенно не понимающий их «страсти» кабатчик Семен,
у которого Слюнка заложил свое ружье. Кабатчик и по внешно-
сти (он — «маленький, болезненный человечек с длинной жили-
стой шеей и с бледным лицом») противопоставлен охотнику Иг-
нату Рябову, «здоровенному плечистому мужику» (VI, 401).
что, несмотря на внутренн:
к другу, они не образуют
го книге Тургенева.
характерного лица, что отражено и в заглавиях («Касьян с Кра-
сивой Мечи», «Однодворец Овсяников», «Бирюк», «Мой сосед
Радилов», «Петр Петрович Каратаев», «Гамлет Щигровского
уезда»). У Чехова так бывает только в редких случаях («Егерь»,
«Агафья»).
Образ рассказчика, играющий весьма значительную роль
в «Записках охотника» (его нет только в одном «Конце Чертоп-
с отсутствием образа рассказчика у Чехова тон его рассказов
менее лиричен, более объективен, нежели в некоторых рассказах
книги Тургенева (см.: «Свидание», «Бежин луг», «Касьян с Кра-
сивой Мечи», «Певцы», «Петр Петрович Каратаев»). Чеховские
герои как бы снижены, более будничны по сравнению со многими
из героев «Записок охотника».
Выше уже говорилось о том, что Чехов требовал от писателя
(в том числе и от самого себя), чтобы авторское сочувствие к ге-
120
роям ни в коем случае не проявлялось прямо (см. отрывок из
письма его к А. С. Суворину от 30 мая 1888 г., приведенный
ранее). У Тургенева, напротив, таких случаев можно найти до-
вольно много. Так, например, в «Бежином луге» рассказчик (а он
у Тургенева близок автору) признается, что ему «понравился»
Павлуша, который «глядел <•. •> очень умно и прямо, да и в го-
лосе у него звучала сила» (Тургенев, Сочинения, т. IV, с. 98).
И когда Павел в том же году погибает при случайных обстоя-
тельствах, рассказчик с сожалением констатирует: «Жаль, слав-
ный был парень!» (там же, с. 113). В рассказе «Хорь и Калиныч»
повествователь говорит о том, что он «долго любовался его <Ка-
линыча> лицом, кротким и ясным, как вечернее небо» (там же,
с. 11). И наоборот, рассказчик не может скрыть своего возмуще-
ния Виктором («Свидание»): «Я, признаюсь, с негодованием рас-
сматривал его красное лицо, на котором сквозь притворно пре-
265). Можно было бы привести
другие примеры.
Возникает вопрос: сумел ли Чехов, в принципе отрицательно
нию к героям, всегда избегнуть проявления их в рассматриваемых
рассказах? Полагаем, что ответ на этот вопрос должен быть отри-
цательным. Приведем несколько примеров.
В конце рассказа «День за городом» читаем: «Засыпают дети
<.. .> А ночью приходит к ним Терентий, крестит их и кладет им
под головы хлеба. И такую любовь не видит никто. Видит ее
разве одна только луна, которая плывет по небу и ласково, сквозь
дырявую стреху, заглядывает в заброшенный сад» (V, 312).
Авторское отношение — несомненная симпатия к поступку бес-
приютного, как и маленькие нищие Фекла с Данилкой, сапож-
относится автор к другому герою — охотнику Павлу Хромому, что
выражено в заключительных словах рассказа «Он понял!»: «Волч-
ков пихает изнутри окно. Окно с шумом отворяется, и Хромой
видит улетающую осу. Воздух, Хромой и оса празднуют свою
свободу» (II, 325).
Приведем еще один пример из тех же «чеховских „Записок
охотника"». В рассказе «Весной», как уже упоминалось выше,
садовнику и охотнику — людям, близким к природе, любящим и
понимающим ее, — противопоставлен молодой человек, который
служит у генерала «не то писарем, не то младшим управляющим»
(IV, 208). С чувством нескрываемой авторской иронии нарисован
Чеховым образ Макара Денисыча, который «получает вдвое
больше, чем садовник, носит белые манишки, курит двухрубле-
вый табак, всегда сыт и одет и всегда при встрече с генералом
имеет удовольствие пожимать белую, пухлую руку, с крупным
брильянтовым перстг
неудачнику, бездарному писаке, в конце рассказа, одпако, смяг-
чается. Кратко описав встречу Макара с другим таким же «не-
удачником-чудаком», Чехов не без оттенка горечи пишет: «Так
и изнашивается, тает их молодость без радостей, без любви и
дружбы, без душевного покоя и без всего того, что так любит
описывать по вечерам в минуты вдохновенья угрюмый Макар.
А с молодостью проходит и весна» (IV, 212).
Если говорить о «Записках охотника» Тургенева, то в их ком-
напоминают сценические произведения.20 В качестве примера
укажем па рассказы «Льгов», «Ермолай в мельничиха», «Бежип
луг» и др. В предварительных авторских описаниях обычно ука-
зывается место действия.
Еще в большей мере близки к драматическим произведениям
«чеховские „Записки охотника"». Недаром сам автор напечатал
ком «сценка» (Петербургская газета, 1885, 18 июля, № 194;
1886, 24 марта, № 81). И так как описания (портрет, пейзаж)
у Чехова значительно более кратки, то диалог и действие, на-
оборот, преобладают, что придает рассказам большую динамич-
ность по сравнению с циклом Тургенева.
Как извеетио, Чехов отрицательно относился к введению
Тургенева вообще и для «Записок охотника» в частности (см., на-
пример, рассказы «Ермолай и мельничиха», «Однодворец Овсяни-
ков», «Смерть» и др.), казался Чехову таким же устаревшим, как
и пространные описания природы. Однако в рассматриваемых
«чеховских „Записках охотника"» диалог также в ряде случаев
прерывается рассказами одного из героев о прошлом.
Но в отличие от Тургенева у Чехова такого рода экскурсы
«Егерь», «Свирель»)
в книге Тургенева.2’ У Чехова в «Он повял!» это рассказ Павла
Хромого об охотах его с барином Сергеем Егорычем, который
«жестокий < > были человек, грозный, строптивый, но никто су-
против него по охотничьей части устоять не мог! Его сиятельство,
граф Тирборк, бился-бился со своею охотою, да так и помер за-
видуючи» и т. д. (II, 324).
В «Егере» во время разговора со случайно встретившейся ему
женой, Пелагеей. их насильст-
122
венного брака: «Граф из зависти, что я лучше его стреляю, ме-
сяц целый вином меня спаивал, а пьяного не токмо что перевен-
чать, но и в другую веру совратить можно. Взял и в отместку
пьяного на тебе женил... Егеря на скотнице!» и т. д. (IV, 24).
Наконец, в рассказе «Свирель» диалог между приказчиком
Мелитоном Шишкиным и стариком-пастухом дважды прерыва-
(VI, 252); и был «такой ручей, что мужики в нем верши ставили
и щук ловили, дикая утка около него зимовала...» (VI, 253).
Это прошлое великолепие в природе старый пастух противопо-
ставляет нынешним временам, когда, по его мнению, «пришла
пора божьему миру погибать» (VI, 252).
Перейдем теперь к сравнительному анализу пейзажей в «За-
писках охотника» и в рассказах Чехова. Выше уже цитировались
строчки из письма к Д. В. Григоровичу 1888 г., в котором Чехов
так лирически писал об изображениях природы у своих предшест-
венников, в том числе у Тургенева. Значительно позднее, уже
после создания «чеховских „Записок охотника"», автор их 24 фев-
раля 1893 г. писал А. С. Суворину, имея в виду Тургенева: «Опи-
сания природы хороши, но... чувствую, что мы уже отвыкаем от
описания такого рода и что нужно что-то другое» (XVI, 32).
Однако совершенно ясно, что лиризм природоописаний всегда
Основное отличие чеховского пейзажа от тургеневского заклю-
чается прежде всего в том, что Чехов, при всей глубине лириче-
ского проникновения в природу (что, конечно, было в нем род-
ственным Тургеневу), уделяет ее описаниям сравнительно мало
места, неизменно проявляя в этом случае лаконизм. Б. Яголим
в статье «Природа в творчестве Чехова» указывает, что, напри-
мер, в рассказе «Егерь» пейзажу отведена примерно Vis часть
однократно сопоставлялся с ним, — в «Свидании» — природоопи-
если можно так выразиться, пейзажа у Чехова, во-первых, можно
объяснить присущим его художественному стилю динамизмом.
Вот что он писал Е. М. Шавровой 16 сентября 1891г.: «Где Ваша
архитектура, которой Вы вначале так очаровали Вашего покорного
слугу? <. .> Прочтите Ваш рассказ <. .> Описания, описания, опи-
сания..., а действия совсем нет» (XV, 243—244). Хотя в этом
численность и пространность всякого рода описаний была не-
приемлемой для Чехова. Во-вторых, у писателя была известная
недоверчивость к силе слова, в том числе и своего собственного,
когда речь шла о передаче впечатлений, вызванных явлениями
123
природы. Об этом, между прочим, свидетельствует его письмо
к А. С. Суворину от 27 июня 1890 г.: «.. .описывать такие кра-
соты, как амурские берега, я совсем не умею; пасую перед ними
и признаю себя нищим. Ну как их опишешь?» (XV, 120).
Б. Яголим справедливо пишет, что языку природоописаиий
Чехова свойственны те же самые черты, которые характерны для
добно Пушкину, Чехов считал, что «краткость — сестра таланта»
(письмо к брату Ал. П. Чехову от И апреля 1889 г.; XIV, 342).
Будучи по своей натуре глубоко чуждым всему искусствен-
ному и вычурному, Чехов и к литературе предъявлял требование
простоты. Понимая, что «пейзаж невозможно писать без пафоса,
без восторга» (письмо к А. С. Суворину от 19 января 1895 г.:
XVI, 207), Чехов в то же время настаивал в письме к А. М. Пеш-
кову от 3 января 1899 г., что «красочность и выразительность
в описаниях природы достигается только простотой, такими про-
стыми фразами, как «зашло солнце», «стало темно», «пошел
дождь» я т. д. (XVIII, 11 — 12). А еще ранее в этом же письме
Чехов указывал на то, что свойственное молодому Горькому «ча-
стое уподобление человеку (антропоморфизм), когда море дышит,
небо глядит, степь нежится, природа шепчет, говорит, гру-
стит в т. п. — такие уподобления делают описания несколько
однотонными, иногда слащавыми, иногда неясными» (XVIII, 11).
Были ли, однако, реализованы (и в какой степени) эти лите-
ратурно-эстетические воззрения зрелого Чехова в его рассказах
1883-1887 гг.?
Полагаем, что далеко не всегда. Безусловно, пейзажи в «че-
вернутый) служит введением или предисловием («Бежин луг»,
«Свидание», «Малиновая вода», «Бирюк», «Певцы» и др.) или,
наоборот, заключением («Ермолай и мельничиха», «Бежин луг»,
«Льгов»), то у Чехова в аналогичных случаях он дается в ка-
честве введения буквально несколькими фразами («Он по-
нял!», «Егерь», «Художество», «День за городом», «Рано!»,
«Свирель»),
У Чехова в этих рассказах (в противоположность Тургеневу)
почти отсутствуют длинные, с придаточными предложениями,
фразы, нет обилия эпитетов (особенно сложных, часто встречаю-
щихся в «Записках охотника»). Преобладают короткие, отрыви-
стые предложения, часто безличные. Но все же и в «чеховских
„Записках охотника"» встречаются эпитеты, иногда даже слож-
ные. Приведем несколько примеров: «меланхолически-однообраз-
вая трескотня кузнечиков», «ярко-зеленая полоса» («Агафья»;
IV, 199, 205); из числа эпитетов, которыми часто пользовался Че-
хов, отметим «багровый» и слова одного с ним корня — «бледно-
багровая полоска» («Агафья»; IV, 197), «солнце <• ..> побагро-
124
вело», «половина солнца <.. .> переливает багрянцем», «багровые
пятна зари» («Рано!»; VI, 401, 403, 405) и т. д.
Как правильно отмечает В. М. Родионова,23 писатель в своих
багровая полоска» зари «стала подергиваться мелкими облач-
ками, как уголья пеплом» (IV, 197). В том же рассказе запоми-
который хочет дать понять, что не спит» (IV, 204).
Из числа сравнений, повторяющихся в «чеховских „Записках
охотника**», отметим сравнение дождевой капли со слезой: «боль-
шая капля падает на щеку Феклы и ползет слезой к подбородку»
(«День за городом»; V, 307); «лицо <.. .> как слезами, покрыто
крупными брызгами» («Свирель»; VI, 256) и т. д.
Для молодого Чехова характерно также обращение к олице-
творениям и антропоморфизмам, от частого употребления кото-
рых он предостерегал позднее М. Горького. Вот начало наиболее
раннего из рассматриваемых рассказов («Он понял!»): «Душное
всплакнула природа и прогнала дождевой слезой свою тоску»
(II, 316). В начале рассказа «Егерь» читаем: «Выжженная солн-
цем трава глядит уныло, безнадежно <.. .> Лес стоит молча, не-
подвижно, словно всматривается куда-то своими верхушками или
ждет чего-то» (IV, 21). «Теплый ветер гуляет по траве» («День
лей» («Рано!»; VI, 401). «Летняя ночь уж охватывала своей неж-
ной, усыпляющей лаской природу»; «Река спала» («Агафья»; IV,
198, 204).
«Записках
|ги Турге-
охотника». Приведем примеры из разных рассказов :
нева: «вихри-круговороты <•. .> гуляют по дорогам»
<.. .> зашевелились», «тонкий язык света лизнет
(«Бежин луг»; Тургенев, Сочинения, т. IV, с. 93, 94, 96); «легкий
ветерок с.. .> просыпался», «грибы <.. .> тесно сидели семьями»
(«Касьян с Красивой Мечи»; там же, с. 123, 122); «ракиты <...>
лепетали» («Бирюк»; там же, с. 167); «лепетали <...> ярко-зеле-
ные листья», «земля потела» («Смерть»; там же, с. 221); «листья
весны <-. .> а едва слышная, дремотная болтовня», «украдкою, лу-
каво, начинал <.. .> шептать по лесу мельчайший дождь», осина
«лепечет на синем небе» («Свидание»; там же, с. 260, 261);
«тонкий туман набежал» («Стучит!»; там же, с. 375); «неясный
125
шепот ночи» («Лес и степь»; там же, с. 382). Обращает на себя
внимание частое повторение слова «лепет», применяемого к яв-
лениям природы.
В целом метафоры в «чеховских „Записках охотника"» ка-
жутся более смелыми по сравнению с теми, которые встречаются
у Тургенева.
Тургенев изображает природу не как нечто неподвижное, за-
стывшее, а наоборот — в присущем ей вечном движении. Иногда
в пределах одного рассказа писатель прослеживает все измене-
ния, происходящие в пейзаже на протяжении суток (см., напри-
мер, «Бежин луг»). Завершающий «Записки охотника» рассказ
«Лес и степь» воо >щих друг
друга времен года.
ство») или майского вечера с догор
В ряде рассказов «Записок охотника» природа гармонична
по отношению к чувствам, переживаниям человека (см., напри-
мер, «Свидание», «Малиновая вода», «Смерть», «Бирюк» и др.);
реже она, наоборот, как бы противоречит им («Певцы»), У Че-
хова, как замечает Б. Яголим, природа чаще контрастна по от-
ношению к внутреннему миру человека. Однако среди «чехов-
ских „Записок охотника"» можно найти примеры и того, и дру-
гого рода. Так, в рассказах «Егерь», «Художество» и «Свирель»
пейзаж находится в полном соответствии с переживаниями ге-
роев. В «Егере» уже самое начало рассказа, в котором кратко
глядит уныло и безнадежно уже не зеленеть ей...» (IV,
21), как бы предвещает всю безрадостность случайной встречи
Егора Власыча с Пелагеей. И наоборот — в рассказе «Художе-
ство», который заканчивается торжеством таланта Сережки, сам
пейзаж, «когда погода прекрасная <.. .> На небе ни облачка.
Солнце светит ослепительно» (IV, 124), подчеркивает ликование
в душе героя. А в «Свирели» так же гармонируют друг с другом
пасмурное и гнилое утро и размышления героев о близкой поги-
бели мира.
«Весной»,
Дания с Савкой и видящей уже невдалеке фигуру мужа, глубоко
контрастно прекрасное утро («река, роща, оба берега, зеленые и
умытые, деревья и поле — все было залито ярким утренним све-
126
том»; IV, 205). Так же противопоставлен чудесный весенний пей-
заж, когда «солнце светит ярко, и лучи его, играя и улыбаясь,
купаются в лужах вместе с воробьями <.. .> Деревья голы, но уже
живут, дышат» («Весной»; IV, 207), душевному состоянию од-
ного из героев этого рассказа — Макара Денисыча, далекого от
природы, который «согнулся, робко кашляет и кисло смотрит,
точно весна давит и душит его своими испарениями, своей кра-
сотой!..» (IV, 209).
уместны и не портят дела, когда они кстати, когда помогают Вам
сообщить читателю то или другое настроения, как музыка в ме-
ведений, романсов или песен в своих произведениях. Это обстоя-
тельство неоднократно отмечалось уже исследователями их твор-
чества. Однако если в книге Тургенева герои постоянно испол-
няют, например, песни («Хорь и Калиныч», «Касьян с Красивой
Мечи», «Певцы», «Живые мощи» и др.), то в «чеховских „Запис-
ках охотника"» этот мотив встречается лишь дважды. Старик-
пастух играет на «самоделковой пастушеской свирели». Он «брал
чрезвычайно тоскливое» (VI, 250). «С сжатой полосы несется
тихая песня, которая обрывается в самом начале», — читаем в рас-
сказе «Егерь» (IV, 24). Тем не менее не подлежит сомнению, что
В них — так же, как и
гндшафта у Тургенева, — мы
>го пульса»,24 — справедливо
утверждает Б. Яголим.
Подведем некоторые итоги. Тургенев в «Записках охотника»
и Чехов в некоторых рассказах начала—середины 80-х годов стре-
мились раскрыть лучшие духовные качества русского крестья-
нина, сохранившиеся в нем несмотря на долгие годы крепостного
права и не более легкой пореформенной поры. Оба писателя с осо-
бенным интересом изображали так называемых «вольных» людей
из народа с их своеобразным внутренним миром. Оторванность
этих «бродяг», «отщепенцев» от земли, от обычного крестьян-
ского труда была выражением их, быть может, иногда и подсозна-
тельного, но все же социального протеста против всякого рода
бесправия и угнетения.
24 Лит. учеба, 1940, № 1, с. 34.
«Записок охотника» искусству создания портрета и пейзажа,
мастерству ведения диалога, языку, вырабатывая при этом свой
собственный стиль, более лаконичный и менее лирический, не-
жели у Тургенева.
Конечно, молодой Чехов был знаком и с демократической ли-
тературой 60-х годов — творчеством Н. В. Успенского, В. А. Слеп-
цова, А. И. Левитова, Ф. М. Решетникова, Г. И. Успенского. Но
позволительно думать, что рассказы этих писателей, сосредото-
щих картин народной жизни, — писателей, сознательно уделяв-
ших малое место описаниям (портрету и в особенности пейзажу,
считая их принадлежностью «дворянской эстетики»), — имели
для молодого Чехова все же гораздо меньшее значение, нежели
ТУРГЕНЕВ И ЗАРУБЕЖНЫЕ ПИСАТЕЛИ
П. Р. Заборов
ИЗ ТВОРЧЕСКОЙ ЛАБОРАТОРИИ ТУРГЕНЕВА-ПЕРЕВОДЧИКА
(«ИГОДИАДАо Г. ФЛОБЕРА)
Переводческая деятельность И. С. Тургенева сравнительно
освещен вопрос
почти не изучен черновой автограф тургеневского перевода по-
вести «Иродиада», хранящийся в Парижской Национальной биб-
лиотеке, хотя о существовании его стало известно давно.2 Правда,
советским тургеневедам он был в течение долгого времени недо-
ступен. Однако и после того, как Пушкинскому Дому удалось
получить фотокопию автографа, он был использован лишь од-
нажды, в соответствующем томе Полного собрания сочинений и
писем И. С. Тургенева, и притом — по условиям места — в самых
скромных масштабах (Тургенев, Сочинения, т. XIII, с. 686—688).
Между тем изучение названного автографа представляет зна-
чительный интерес, позволяя полнее ощутить и отчетливее по-
нять характер поисков и усилий Тургенева — переводчика Фло-
бера и вместе с тем лишний раз заглянуть в творческую лабора-
торию Тургенева-переводчика вообще.
к весне 1876 г. Однако
как известно,
сердца». «Теперь когда я наконец покончил с „Фелисите11, — пи-
сал он Каролине Комманвиль, — наступил черед „Иродиады11, и
я вижу (так же ясно, как вижу Сену) искрящуюся на солнце по-
верхность Мертвого моря. Ирод и его жена — на балконе, откуда
видна позолоченная черепица Храма. Мне не терпится приняться
за дело».3
1 См.: Пумпянский Л. В. Тургенев в Флобер.
1930, р. 341,
23 августа Флобер «освободил свой стол» для книг, связанных
с его новым замыслом, и надолго погрузился в чтение. Затем на-
чалась разработка детального плана, продолжавшаяся всю вторую
половину октября. «Дней через семь-восемь я приступлю (нако-
нец) к „Иродиаде**, — писал он 25 октября Мопассану. — Необхо-
дней спустя он известил г-жу Роже де Женетт, что примется за
писание «в будущее воскресенье», т. е. 7 ноября.5
Это свое намерение Флобер выполнил. К 9 декабря первая
часть была «окончена и даже переписана» и тогда же начата вто-
рая. В Новый год он находился уже «посредине», а 1 февраля
1877 г. с радостью сообщил К. Комманвиль, что повесть завер-
шена («J’ai fini „Herodias**!!!»).6
С большой рельефностью весь этот процесс отразился также
дей.7 Впрочем, объяснялось это не только характером их отноше-
ний, но и вполне конкретной причиной: по инициативе Тургенева
(уже который раз выступавшего в этой роли!) «Иродиада», равно
как и предшествовавшие ей «Легенда о св. Юлиане-Страннопри-
имце» и «Простое сердце», должна была до ее издания во Фран-
ропы» 8 — и принести сильно нуждавшемуся Флоберу немалый по
тем временам гонорар.
Впервые в переписке русского и французского писателей
«Иродиада» упомянута 2 мая 1876 г. «Я думаю, — писал Флобер
Тургеневу, — что черед Иоаканама (иначе говоря — св. Иоанна
Крестителя) придет».9 Фраза эта свидетельствует о том, что для
Тургенева замысел Флобера уже не был новостью. В письме от
25 июня Флобер подтвердил и уточнил свое сообщение: «Моя
„История простого сердца** будет несомненно завершена к концу
августа, после чего примусь за „ Иродиаду“. Но как это трудно,
боже, как трудно!»10 * 27 сентября он признался Тургеневу, что
«Иродиада» внушает ему «ужасное беспокойство», и что «план ее
немного прояснился, но лишь очень немного».11 О работе над пла-
Ibid., р. 353.
Ibid., Suppl. 3. Paris, 1954, p. 293.
Ibid., p. 313.
й Тургенева и Флобера.—
в. Рига, 1967, с. 173—183;
Мостовская Н. Н. Тур
бера. — Тургеневский сб., 1
и классики французской
Gaill у Е. Flaubert et 1
1970, № 36, р. 21—32.
Вестник Европы». — В кн.:
9 Oeuvres compl. de Gustave Flaubert. Correspondence. Suppl. 3, p. 250.
’° Ibid., ser. 7, p. 312.
" Ibid. Suppl. 3, p. 289.
ном повести шла речь и в следующем из дошедших до нас писем
Флобера к Тургеневу — от 28 октября. Одновременно Флобер
жаловался на столь противоречившую его художественным прин-
ципам необходимость «объяснять»: «Писать ясно и живо при та-
кой разнородности повествования — все это представляет гигант-
ские трудности».12
В том же письме Флобер сообщал, что останется в Круассе
(так называлось его имение возле Руана) до конца января, с тем
чтобы завершить «Иродиаду» к концу февраля: иначе издание
повести могло задержаться. Отвечая Флоберу, Тургенев выразил
уверенность в том, что «гигантские трудности» ------------
пытывал, будут в конце концов побеждены: ~
„ переводе же по-
------------------ —. --------(Тургенев, Письма,
342). Между тем Флобера это сильно волновало,
т. XI,
дать ему в этой связи отчетливый ответ: «Теперь, мой милый,
языке в апреле будущего года, притом что „Иродиада" будет окон-
чена в феврале? В таком случае мне удалось бы выпустить их от-
дельной книгой в начале мая».13 *
Ответ Тургенева был обнадеживающим, хотя и не столь опре-
деленным, как того хотелось Флоберу. Переводить «Иродиаду»
(и «Простое сердце») сам он не собирался, предполагая лишь
просмотреть перевод и поставить под ним свое имя, но перевод-
чика найти не смог. Кроме того, дело осложнялось намеченным
диаду» «в пер:
(«А там посмотрим!») (Тур-
Стремление уложиться в обозначенный Тургеневым срок по-
требовало от Флобера чрезвычайного напряжения сил. «Я рабо-
таю как только могу — дабы кончить к 15 февраля, — что, на мой
взгляд, очень трудно», — писал он Тургеневу 4 января 1877 г.11
Лишь к середине января положение несколько изменилось, и он
поверил в реальность собственных обещаний. «Этой зимой, — пи-
сал он Тургеневу 16 января, — я невероятно много трудился.
Зато моя „Иродиада" подвигается вперед <.. .> Когда я приеду
в Париж <.. .> мне останется, быть может, страниц пять или
шесть. Следовательно, я рассчитываю вручить вам все (в соответ-
ствии с вашим распоряжением, Монсеньер) около 15 февраля».15
Наконец, 24 января он известил Тургенева, что окончит повесть
12 Ibid., sfc 7, р. 356.
12 Ibid., р. 370.
11 Ibid. Suppl. 3, р. 306.
12 Ibid., р. 307.

до 15 февраля и даже раньше, — добавив, однако, что находится
«при последнем издыхании».16
Приехав 4 февраля в Париж, Флобер вскоре принялся перепи-
сывать повесть набело, что отняло у него приблизительно десять
дней, а затем рукопись была передана Тургеневу для перевода.
Вопреки первоначальному намерению, Тургенев, ознакомившись
к М. М. Стасюлевичу от 1 (13) февраля, новая «легенда» Флобера
поразила его «как совершенный chef d’oeuvre» (Тургенев, Письма,
т. XII, кн. 1, с. 84).
По свидетельству Флобера, к переводу Тургенев приступил
16 февраля.17 Две недели.спустя он сообщил об этом Стасюлевичу
и, более того, пообещал «доставить» ему перевод около 8 марта,
с тем чтобы в апрельской книжке «Вестника Европы» появились
обе легенды, т. е. «Св. Юлиан» и «Иродиада» (от публикации
«Простого сердца» он отказался, опасаясь цензурных затрудне-
ний) (Тургенев, Письма, т. XII, кн. 1, с. 100).
Слова своего Тургенев не сдержал. 27 февраля (И марта) он
предупредил Стасюлевича, что, несмотря на все его «хлопоты»,
«„Иродиада" не по.зпеет к апрельской книжке» и «придется ее
ния, заключенного в письме от 7 (19) марта («„Иродиаду" Вы
получите непременно через 2 недели», — там же, с. 115). Сообщая
почти в каждом письме все более утешительные сведения («2-ая
легенда Флобера уже подвигается к концу»; «„Иродиада" не
сегодня-завтра поедет к Вам»; «„Иродиада" <...> переписывается
по ночам и приближается к концу»; «Ослепительную по краскам
„Иродиаду" Вы получите через 3 дня после 1 апр<еля> — т. е.
4-го или 5-го числа. Времени для печатания будет за глаза»;
«Ждите „Иродиаду"!», — там. же, с. 121, 126, 128, 131, 132),—
он не решался выпустить перевод из рук и сделал это лишь
14 апреля, с более чем месячным опозданием против условлен-
ного срока.
По-видимому, Тургенев указал этот срок, не вполне представ-
ляя себе характер ожидавшей его работы. Трудности возникали
по мере того, как он продвигался вперед, сомнения возрастали,
поиски расширялись и углублялись. Первоначальный текст вновь
и вновь улучшался, изменения вносились и в процессе переписы-
вания, и позднее, после отсылки рукописи в Петербург, вдогонку.18
16 Ibid., р. 308.
17 Ibid., ser. 8. Paris, 1930, р. 17.
18 Подготавливая повесть к печати, Флобер внес в нее ряд усовершен-
ований. Однако это не нашло отражения в тургеневском переводе.
;ле того как «Иродиада» появилась в «Вестнике Европы» (1877, № 5,
158—288), Тургенев к ней более не возвращался, и в первом томе его
132
Первый — самый напряженный — этап мы можем наблюдать
воочию, два других — сопоставляя черновой автограф с печат-
ным текстом.19
Из стоявших перед Тургеневым задач наименее сложной было
исправление допущенных им — по разным причинам — ошибок.
рода пропуски. Так, «золовка» он исправил на «невестка»,28
«месяц» — на «луну»,21 «столяр» — на «плотник»;22 в характе-
в ответе Маннаи тетрарху изменил «как воры» па «ни дать ни
взять ночные воры»,24 к слову «планов» добавил определение
«военных»,25 в описание пиршественной залы ввел пояснение
«между древесными ветвями»,26 о волосах тетрарха сообщил
(помимо того, что их сжимал венец из драгоценных камней) —
«посыпанные пудрой лазоревого цвета»,27 фразу «Саддукеи его
защищали» дополнил словами «неохотно и слабо»,28 а «тимпаны
звенели» — словом «буйно»,29 и т. п.
мов. Например, первоначально «citadelle» и «forteresse» Тургенев
передал одним и тем же словом — «цитадель», но затем, обнару-
жив, что у Флобера «цитадель» — это крепость вместе с окружав-
шим ее городом, произвел ряд соответствующих замен; француз-
ское «avant le jour» он перевел «до утренней зари», а затем более
точно—-«до восхода солнца»; «elle regardait comme autrefois»,
переданное сначала как «она взирала на него по-прежнему»,
было изменено на более правильное «она взглядывала на него,
как в былые дни»; «disputes» из «споров» стали «диспутами»
(речь шла о фарисеях), и т. п. Что же касается галлицизмов,
a Cp.: les tympanons sonnaient h deleter.
David, et non d’un Charpentier.
133
то это были в основном притяжательные местоимения — «его»,
«свой» и др. Употребленные в полном согласии с оригиналом, но
вопреки русской норме, они придавали переводному тексту неко-
торую искусственность, и Тургенев не мог этого не ощущать.
Большинство таких галлицизмов он изъял еще на раннем этапе
Однако наибольших усилий требовало от Тургенева воспроиз-
ведение исторического колорита, окрашивающего повесть Флобера
на всем ее протяжении, хотя и с различной интенсивностью.
в начале второго раздела (прибытие Вителлин), где его затруд-
нило несколько слов («panache», «brodequin», «faisceau»), а также
со словами «publicain», «velite», «cnemide», «chemin de ronde»,
«tenailles», «gerboise» «iconoclaste», «mentonniere» и др.
Далеко не сразу удавалось Тургеневу передать многие присут-
ствующие в повести Флобера древнееврейские, древнегреческие и
латинские имена. Первоначально он, как правило, сохранял их
французское звучание, а затем подыскивал в большей мере соот-
ветствовавшую русской традиции форму (Абсалон — Авессалом,
Фаниелъ — Фануил, Филоклет — Поликлет, Антипас — Антипа,
Моаб — Моав, Мататия — Матафия, Азиатикус — Азиат и т. п.).31
Наконец, с немалым трудом находил Тургенев языковые сред-
ства для воссоздания в переводе заклинаний Иоаканама, стили-
ции этот библейский колорит был лишь намечен, в окончатель-
ной — выражен с большой силой при помощи высокой лексики,
инверсий, общей конструкции фраз и целых периодов. Для того
чтобы представить себе этот подчас весьма мучительный процесс,
достаточно привести (в обеих редакциях) несколько особенно
показательных с этой точки зрения мест названного фрагмента:
эфраимские пьяницы — пьяницы эфраимские;
чьи ноги путаются, отягченные вином — чьи путаются ноги,
отягченные винищем;
не перестанет разить — разить не перестанет;
как шерсть — словно шерсть;
землю — грудь земли;
будут спать под виноградными лозами — будут опочивать в тени
виноградных лоз;
- каменьев;
Архаизацией Тургенев пользовался а во многих других слу-
чаях, добиваясь большей стилистической однородности повество-
вания. Почти постоянная замена «как» на «словно» и «подобно»;
ком современно звучавших «прикащик по имениям»
», «начальник» на «заведовавший», «исправник» на
ристав», «губернатор» на «правитель», «фонтан» на
«водомет», «план» на «решение», «эстрада» на «помост»,
«одежда» на «риза», «солнечные часы» на «гномон» и т. д.; замена
прямого порядка слов обратным, — все это придавало тургенев-
скому переводу некое единство тона, гармоничность, внутрен-
Впрочем, архаизация эта не была утрированной, Тургенев
вводил ее элементы с исключительной сдержанностью, опасаясь
перенасытить ими русский текст. Иногда он даже отказывался
от только что найденного «колоритного» слова в пользу более
тие повести русским читателем проявилось в этом переводе весьма
отчетливо: вопреки Флоберу, Тургенев вводил в текст авторские
ремарки и пояснения (в том числе в скобках и под строкой),
а также кавычки, подчеркивавшие экзотизм отдельных реалий
и слов.
25 марта (6 апреля) 1877 г., извещая Стасюлевича о скором
завершении перевода «Иродиады», Тургенев писал; «... без
хвастовства скажу — не знаю, кто бы лучше меня это сделал».
Вместе с тем в том же письме он.отметил, что перевод представил
для него огромные трудности (Тургенев, Письма, т. XII,
кп. 1, с. 128).
Этот процесс счастливого преодоления трудностей и отразился
в охарактеризованной выше рукописи Парижской Национальной
библиотеки. Тургеневу не в чем было себя упрекнуть. В свой
перевод он вложил замечательное ощущение воскрешенной
Флобером эпохи, тончайшее чутье и мастерство стилиста, совер-
шенное знание французского и редкостное владение родным
языком, а также глубокое понимание потребностей читателя,
которому предназначался — в его интерпретации — флоберов-
ский шедевр.
ТУРГЕНЕВ И МАКСИМ ДЮКАН
История творческих и личных связей Тургенева с француз-
ским писателем Максимом Дюканом (1822—1894) еще ждет
своего исследователя. Закрепившаяся за Дюканом репутация
человека буржуазных, реакционных взглядов, писателя и журна-
листа среднего дарования не способствовала интересу к этой
теме.1 А между тем Тургенев длительное время переписывался
с Дюканом2 и сказал немало лестных слов в его адрес. Так, в пре-
дисловии к русскому переводу романа «Утраченные силы» (1868)
говорилось: «Дюкан не только писатель — он человек в лучшем
смысле этого слова — и это чувствуется в его произведениях»
Тургенев писал и самому Дюкану 10 (22) марта 1867 г.: «Я буду
который, впрочем, не так уже неизвестен нашим читателям, как
вы думаете» (Тургенев, Письма, т. VI, с. 403) .3 В тургеневском
предисловии дана развернутая характеристика французской
литературы XIX в. и романа Дюкана.
идейно-художественных принципов Тургенева тоже представляет
интерес. Имя русского писателя упоминается на страницах этого
романа, а его художественная структура в целом ряде своих
компонентов напоминает тургеневские повести и романы.
Не ставя перед собой цели разработать тему «Тургенев и Дю-
кан» в целом, остановимся лишь на одном эпизоде, к этой теме
относящемся, — на очерке «Казнь Тропмана», посвященном во-
просу о смертной казни и ее публичности. Вопрос этот, широко
обсуждавшийся на страницах французской и русской печати, при-
влек и внимание Тургенева.
В конце своего очерка Тургенев пишет: «О какой „моральной
цели" можно еще толковать после стольких опытом подкреплен-
ных опровержений? <. .> Я буду доволен и извиню самому себе
свое неуместное любопытство, если рассказ мой доставит хотя не-
сколько аргументов защитникам отмены смертной казни или по
крайней мере — отмены ее публичности» (Тургенев, Сочинения,
т. XIV, с. 171). Таковы были цель очерка и его пафос.
1 У нас о М. Дюкане вспоминают главным образом в связи с
честном других французских писателей второй половины XIX в. (с
пример: Реизов В. Г. Творчество Флобера. М., 1955, с. 381—397).
! Rev. de Utterature сошрагёе, 1947, № 4, р. 565-584; Лит.
т. 31—32, с. 667-676.
136
Приведенные слова как бы подводят итог разговору с чело-
веком, которому Тургенев был обязан своим присутствием на
Франции он ссылался. Это был Максим Дюкан, последовательно
выступавший в те годы против смертной казни. Его статья «Ро-
кеттская площадь», упомянутая в очерке, безусловно требует
своего сопоставления с очерком Тургенева.
Тургенев объяснял, что попал на казнь Тропмана случайно: не
смог отказаться от приглашения Дюкана присутствовать при
«туалете» осужденного.4 Однако объяснение это не вполне точно.
Приглашение Дюкана не могло быть неожиданным для Тургенева
и отвечало тому интересу, который писатель проявил к личности
убийцы целого семейства ни в чем не повинных людей. Под
свежим впечатлением от газетных сообщений 8 декабря 1869 г.
в серии популярной в семействе Виардо «игры в портреты» по-
является рисунок в профиль, под которым Тургенев сделал под-
пись: «Это Тропман в 15 лет!».5 Таким образом писатель по-
пытался представить себе характер человека, совершившего столь
злодейское убийство. Вскоре он станет свидетелем казни Троп-
мана и вновь попытается разгадать психологическую загадку
Тургенев дважды в очерке ссылается на статью «Рокеттская
площадь», в которой говорилось об историческом и современном
понимании закона, связанного с отправлением правосудия во
Франции. Дюкан подробно описывает «существующие формаль-
ности и меры предосторожности, принятые для того, чтобы со-
держать под стражей осужденного, приготовления к казни, самую
казнь». Ему важны все подробности, потому что они полно объ-
только со всеми подробностями „экзекуции", но и со всем, что
предшествует ей и следует за нею, к превосходной статье Дюкана»
{Тургенев, Сочинения, т. XIV, с. 153). Тургенев, как и Дюкан,
полагает, что точное воспроизведение всего «ритуала» казни по-
зволяет со всей очевидностью и наглядностью осознать бесчело-
вечность и вред тех юридических институтов, которые заботятся
о ее сохранении.
цедура казни и ее приготовления могли быть как-то оправданы,
то теперь, в новых условиях, они были лишены какого-либо
смысла. Все усовершенствовано по сравнению с XVIII веком, ио
от этого сама казнь стала еще более бессмысленной и ужасной.
1870, 1 janv., № 1, р. 183.
Закон при своем возникновении объяснял публичность при испол-
нении приговора тем, что толпа призывалась в свидетели осущест-
вления акта высшей справедливости, который общество «считало
себя вынужденным совершить».7 Преступника долго везли к месту
казни, так как его позор должен был быть поучительным нази-
данием народу. Аристократия и дворянство часто полным вы-
ездом отправлялись смотреть на это зрелище. Но теперь толпа,
устремляющаяся к Рокеттской площади, стала иная, и по-иному
происходила сама казнь. Публику как бы отодвигают на второй
план, «прячутся от нее». Преступника казнят перед стенами
тюрьмы, и почти никто не может даже издали разглядеть его,
как не может видеть и сам обряд гильотинирования. Для удовлет-
ворения буквы закона оказалось необходимым лишь формальное
0 той же бессмысленности публичного убийства преступника
говорит и Тургенев. «И сама смертная казнь — может ли она быть
оправдана? — риторически спрашивает он. — Мы видели, какое
впечатление производит подобное зрелище на народ; да и самого
толпы, не более пятидесяти или шестидесяти
полумраке раннего утра, из-за полуторасташаго-
вого расстояния, сквозь ряды войск и крупы лошадей, хоть что-
нибудь увидеть. А остальные? Какую хотя бы малейшую пользу
могли они извлечь из этой пьяной, бессонной, бездельной, разврат-
ной ночи?» (Тургенев, Сочинения, t.XIV,c. 170—171). «Мы —это
Тургенев и Дюкан, суть разговора с которым и воспроизводится
в данном случае, и любопытно, что тургеневский аргумент пред-
ставляет собою почти дословное повторение следующих слов из
статьи Дюкана: «Вставшие на цыпочки, сквозь сдвинутые ки-
парижской гвардии, деревья на площади,
Близок к тексту статьи Дюкана и другой аргумент Турге-
нева: «Мы рассуждали, — пишет он, — о ненужном, о бессмыс-
ленном варварстве всей этой средневековой процедуры, по ми-
лости которой агония преступника продолжается полчаса (от
28 минут седьмого до 7 часов), о безобразии всех этих разде-
ваний, одеваний, этой стрижки, этих путешествий по лестницам
и коридорам...» (Тургенев, Сочинения, т. XIV, с. 170). Слова
эти —тоже, по существу, пересказ одного из заключительных
пассажей статьи Дюкана, завершающегося восклицанием: «Это
все просто варварство. К чему эта прогулка по лестницам и ко-
ридорам?».9 Невольно создается впечатление, что Тургенев писал
очерк о Тропмане, имея перед глазами статью Дюкана.
Ibid., р. 184.
Ibid., р. 213.
Ibid., р. 212.
генев пишет, что Дюкан незадолго перед тем сказал «такие вес-
кие, такие дельные слова» о «бессмысленном варварстве всей
этой средневековой процедуры», о невозможности оправдать
смертную казнь, о ее безнравственности, вредном влиянии на
народ и, следовательно, о ее юридической бесполезности (Турге-
нев, Сочинения, т. XIV, с. 170). Солидаризируясь с выводами и
наблюдениями Дюкана, Тургенев воспроизводит в «Казни Троп-
мана» конкретный случай «юридической драмы», о которой тот
говорил. Это, конечно, не означает, что очерк сводится только
к комментарию статьи Дюкана. Тургенев писал о французской
«юридической драме» и потому опускал все касающееся чисто
юридической стороны дела. Так, он не говорил о процессе по-
дачи апелляции осужденным, о прохождении ее в различных
юридических инстанциях и т. д., хотя все это обстоятельно изла-
галось Дюканом. Ссылки на французского автора Тургеневу не-
случаем французской юридической практики, а весомым аргу-
ментом против смертной казни как таковой. Данный «случай»
убеждал в губительном, вредном для человека и народа воздей-
ствии публичного свершения казни.
опора па Дюкана. С другой стороны, все описание преломлено
сквозь призму яркого лииного, авторского восприятия, что и
дало повод Достоевскому упрекать Тургенева в «эгоизме». Но
характер изложения в очерке, который так претил Достоев-
скому,10 не вполне может быть определен как «эгоистический».
Тургенев пишет о своем восприятии увиденного, но полагает,
что это его восприятие должно быть и всеобщим. Дюкан и его
статья для Тургенева — подтверждение тому.
вительного. Тургенев писал свой очерк несколько месяцев спустя
после казни Тропмана. Потрясенный увиденной казнью, он не
мог столь живо представить себе тогда все мельчайшие подроб-
ности той ужасной ночи, если вообще их запомнил, а потому и
обратился к газетным и журнальным статьям, обсуждавшим
в начале 1870 г. дело Тропмана, вопрос о смертной казни
во Франции вообще, и прежде всего — к статье Дюкана, сужде-
ния которого были во многом близки ему.
Описания приготовлений и совершения казни у Дюкана и
Тургенева по существу тождественны. Если же говорить о тек-
стуальной близости очерка и статьи, то она обнаруживается
в описаниях ряда подробностей (одежда преступника, его пове-
дение, тюремная обстановка и т. д.). Вот, например, как говорит
Тургеиев в «Весах», —В кн.: Ф. М. Достоев-
. 2. М.-Л., 1924, с. 119—134.
Тургенев о тюремном камзоле Тропмана: «Два сторожа подошли
к нему и принялись снимать с него тюремный камзол (camisole
de force), род блузы из толстой синеватой холстины, с ремнями
которых идут крепкие бечевки около ляжек к поясу» (Тургенев,
Сочинения, т. XIV, с. 161). Почти все указанные здесь атрибуты
одежда, которая в действительности есть орудие пытки. Сделан-
вследствие чего
На первый взгляд, Тургенев описывает только то, что действи-
тельно успел заметить за те несколько минут, когда совершался
«туалет» преступника. Но все же поразительна точность описа-
ния, слишком полно повторяющего основные детали «орудия
пытки», с полной достоверностью воспроизведенного Дюканом.
Характерно, что Тургенев изменил, стремясь к наибольшей точ-
ности, в окончательной редакции два выражения: вместо «с рем-
нями и пряжками назади» ранее было «с застежками и пряж-
ками»; вместо «крепкие бечевки около ляжек» — «бечевки около
ног»; это еще более приблизило текст к словам французского
автора
Не
и подробности поведения
которого основана на наблюдениях над многими приговорен-
разговаривая со стражниками о посторонних вещах, всегда не-
вольно выдают свое волнение и тревожные мысли о скорой
смерти. Эти мысли и волнение Дюкан замечает в характерном
жесте, которым они время от времени сопровождают свою речь:
«когда они говорят или молчат, то ежеминутно резко наклоняют
свою голову, как если бы они хотели отбросить назад волосы».12
Тот же жест отмечает и Тургенев у Тропмана: . «Раза два он
встряхнул волосами, как бы желая отмахнуться от назойливой
мысли, закинул голову, быстро глянул вверх и испустил
чуть заметный вздох» (Тургенев, Сочинения, т. XIV, с. 162).
Психологическое обоснование этой детали у Тургенева и Дюкана
тождественное.
12 Ibid., р. 188.
140
В «Казни Тропмана» встречаются также почти прямые ци-
сы из Дюкана; они воспринимаются как перевод. Так, Турге-
а пишет в одном из подстрочных примечаний: «В сущности,
готовленный короб, — прошло двадцать секунд» (там же, с. 168).
элементы фразы у него те же: «Четырнадцать секунд, отмерен-
ных по мчащимся часам, протекло между моментом, когда осуж-
денный поставил ногу на первую ступеньку, и моментом, когда
короб закрыт».13 В данном случае в совпадении фраз нет ничего
удивительного. Тургенев признается в том, что не мог смотреть
на самую казнь, что эти мгновения показались ему очень дол-
гими: подстрочное примечание он позаимствовал из надежного
Повторяет Тургенев и другую фразу из статьи Дюкана. Слова
«Священник между тем вполголоса читал молитвы на француз-
ском языке из небольшой книжки» (Тургенев, Сочинения,
т. XIV, с. 165) являются переводом фразы Дюкана: «Pendant
се temps, Taumonier lisait a demi-voix une priere en franpais.. .».**
В очерке Тургенева присутствуют и другие, может быть, ме-
нее точные, но несомненные заимствования из статьи о Рокет-
тской площади. В «Казни Тропмана» мы встречаемся с рассуж-
дениями о том, как ведут себя осужденные в последние дни или
последние минуты своей. жизни. Этим Тургенев хочет подчерк-
нуть необычность поведения Тропмана. Вот одно из таких рас-
суждений, относящихся к моменту окончания его- «туалета».
ные, которые еще могут говорить, обращаются с последней
просьбой к директору тюрьмы, напоминают об оставшихся
долгах или деньгах, благодарят сторожей, просят доставить род-
ным последнюю записку или клок волос, передать последний
поклон... но Тропман, очевидно, не был обыкновенным
осужденным; он пренебрегал подобными „нежностями" — и не
произнес ни единого слова; он молча ждал» (Тургенев, Сочине-
ния, т. XIV, с. 167). Категоричность такого суждения (автор
знает, как обычно ведут себя осужденные в эту минуту!) здесь
также не случайна. Характерно, что эта фраза вписана Турге-
невым на полях чернового автографа (там же, с. 392). Он и
в данном случае почерпнул необходимые сведения из статьи
Дюкана, который изображает характерную для данного момента
ситуацию в виде такой сцены: «Я прошу месье отстричь мне
клок волос, который господин священник отправит моему
брату, — говорит осужденный, когда „туалет" закончен. Помощ-
ник <палача> срезал завивающийся пучок с макушки и передал
его священнику, он спрятал его в книгу, которую держал в руке.
..Где живет ваш боат?“. Осужденный ответил. Свяшенник плохо
продиктовал по буквам название местности, куда нужно было
адресовать этот загробный сувенир. Рука священника дрожала,
когда он писал, осужденный, все еще сидя, поднял глаза на лю-
дей, которые приблизились к нему».!5
Сцена эта, видимо, выдумана, но сам факт передачи «загроб-
ного подарка», вероятно, подлинен. О таких просьбах говорит
ветствующие сведения. Преступник у Дюкана говорит: «У вас
остаются моих 24 франка, я прошу послать их моему брату.—
Я отошлю их, — отвечает директор. — Я могу их сосчитать, не
так ли? — Да, можете».16 Или: «Пересекая вестибюль, он послал
последнее прощание сторожам», и т. д.17
Итак, статья Дюкана широко использована Тургеневым.
У некоторых современников создавалось даже впечатление, что
Тургенев потерпел неудачу, пытаясь взяться за решение проб-
лу кругу его интересов, и ока-
зался в изве
риме, когда
симу дю Кану».18
с борьбой, которая
русской
цистике и юридической науке против смертной казни, хотя
этим, конечно, не исчерпывается содержание тургеневского
очерка. Но вопрос о связи «Казни Тропмана» с творчеством Тур-
генева в целом еще должен стать предметом самостоятельного
исследования.
fl. С. Чистова
ТУРГЕНЕВ И ЛЕОПАРДИ
(К ВОПРОСУ О ЛИТЕРАТУРНЫХ ИСТОЧНИКАХ
«Ткань из солнца, радуги, алмазов, женских слез и благород-
ной мужской мысли», — так определил тургеневские «Стихотво-
рения в прозе» один из критиков писателя, П. В. Анненков.1
жанровому и стилистиче-
(Тургенев, Сочинения, т. XIII,
ет оставаться загадкой для во-
время явно повысился интерес
генева и ни одна монография
пи менее полного их разбора,
остается не разрешенным еще ряд вопросов, касающихся как
творческой истории цикла, так и его жанровых особенностей»,—
пишет академик М. П. Л---------- --------------я—-----------
тария к «Стихотворениям
сочинений И. С. Турген
с. 633).
Существенную помощь в изучении этого своеобразного лири-
ческого дневника писателя может оказать обращение к его воз-
можным литературным источникам — в частности, к творчеству
Джакомо Леопарди (1798—1837).
«Сближения произведений Тургенева с прозаическими „Диа-
логами" Джакомо Леопарди стали в русской критике традицион-
ными с 80-х годов прошлого века», — пишет М. П. Алексеев,
приводя исчерпывающую библиографию по этому вопросу. В пе-
речисленных им работах обращают на себя внимание два факта:
во-первых, никем из исследователей не приводятся данные, сви-
детельствующие о знакомстве Тургенева с сочинениями знаме-
нитого итальянского поэта; во-вторых, называя рядом имена
Тургенева и Леопарди, авторы интересующих нас работ обра-
щаются к прозаическим «Диалогам» («Operette morali») и обхо-
дят молчанием всемирно известные «Песни» («Canti»). Между
тем вне учета этих двух моментов. картина творческих перекли-
чек двух больших художников слова остается очерченной да-
леко не полностью.
Имя Леопарди уводит нас в область «итальянских интересов»
Тургенева. Автор единственной работы, претендующей на из-
вестную полноту в освещении темы «Тургенев и Италия»,
И. М. Греве2 писал:
«Стоит собрать и осветить весь материал, образующий „тур-
геневскую" Италию... Можно нарисовать красками Тургенева
стерской портрет природного и культурного мира Италии».3
точное определение того, как преломились в творчестве Турге-
нева его увлечение Италией, интерес и симпатии к этой стране,
ней юности писателя. Так, «итальянские письма» Тургенева из
Рима могут рассматриваться как своеобразные этюды об италь-
янской живописи и архитектуре, обнаруяшвающие в их авторе
знатока и ценителя прекрасного. Об искусстве слова, искусстве
поэзии мы не имеем такого рода развернутых художественных
отзывов, а между тем со страниц тургеневских произведений не-
редко доносится эхо бессмертных творений великих итальянцев
минувших веков. «Вот что я вычитал в одной старинной италь-
янской рукописи», — так, например, начинает Тургенев повесть
«Песнь торжествующей любви» (1881), воссоздающую колорит
жению писателя). Искусство Данте, Ариосто, Боккаччо (строки
оставалось для писателя образцом поэтического
Прямых свидетельств знакомства Тургенева с Леопарди, его
интереса к итальянскому поэту мы пока не имеем. Но поскольку
ть и возможные источники такого знакомства.
Первый и самый естественный путь — обр:
шественных произведениях нередко встречаются фразы на италь-
янском языке. Известно также, что свой рассказ «Une fin»
Тургенев диктовал П. Виардо смесью французского языка с немец-
ким и итальянским. В пользу нашего предположения свидетель-
ствует также и то обстоятельство, что Тургенев хорошо знал
латынь, прекрасно владел французским языком и был знаком
с испанским. Заметим, что И. С. Розенкранц в статье «О проис-
хождении некоторых „Стихотворений в прозе" И. С. Тургенева»
утверждает, — правда, без всяких ссылок на какие-либо доку-
менты, — что Тургенев «будучи в Италии <.. .> овладел итальян-
ским языком и читал авторов в подлиннике».4
Памятник работы М. М. Антокольского

Оборот портрета Т. Шторма
с дарственной надписью И. С. Тургеневу.
Неизвестный художник середины XIX в.
Портрет мужчины в библиотеке.
Как известно, в процессе индивидуального восприятия твор-
чества какого-либо иностранного писателя определенная роль
принадлежит отечественной культуре, выполняющей роль свое-
образного посредника. Ведь всякий «частный» интерес к пи-
сателю чужой страны в какой-то степени определяется местом
этого писателя в истории данной национальной культуры. Что
В России Леопарди начали переводить лишь в самом конце
50-х годов. В августовском номере «Отечественных записок» за
1859 г. появился принадлежавший Павлу Ковалевскому перевод
его знаменитой оды «К Италии» («All’Italia», 1818) со следую-
щим характерным примечанием: «Леопарди — итальянский поэт
первой половины нашего столетия. Умер в 1837 году». Перевод
этой же оды находим ив обзоре Д. Михаловского «Новые италь-
янские поэты», помещенном в критическом отделе третьего но-
мера «Современника» за 1860 г. Сообщая краткие биографиче-
ские сведения о поэте, Михаловский отмечал: «Произведений
Леопарди мы почти не знаем».5 В том же 1860 г. перевод оды
«К Италии» был помещен в «Сборнике стихотворений иностран-
ных поэтов» под редакцией В. Костомарова и Ф. Берга (вып. 1).
Это стихотворение переводилось неоднократно и в дальнейшем.5
В 60—70-х годах XIX в. в различных журналах время от вре-
мени появлялись переводы некоторых лирических пьес Лео-
парди. Это знаменитое «К самому себе» («А se stesso», 1836),’
стихотворение, обращенное к сестре поэта Паолине, «Nelle nozze
della sorella Paolina» (1824)," На развалинах
Помпеи»,9 «Бесконечность» («L’infinito», 1819),10 «К месяцу»
(«Alla luna», 1819),11 «Сон» («II sogno», 1819),12 «Одинокая
жизнь» («La vita solitaria», 1819),13 «Цветок пустыни» («La gi-
nestra»),14 «После грозы» («La qniete dope la tempesta», 1831),15
«К Анжело Маи» («Ad Angelo Mai», 1820),16 «Сильвия»
(«А Silvia», 1831).17 Прозаические произведения Леопарди
(«Operette morali») при жизни Тургенева вообще не переводи-
Что касается критико-библиографических работ о нем, то
в рассматриваемый период их было немного; это главным об-
разом краткие очерки в общих курсах западных литератур,”
небольшие заметки, содержащиеся в обзорах современной италь-
янской литературы, печатавшихся в ряде периодических изда-
ний.20 Из специальных монографических работ можно указать
лишь одну — цитировавшийся выше очерк Веры Павловской
«Леопарди», опубликованный в «Записках для чтения» за 1867 г.
Иногда библиографические отделы некоторых журналов по-
мещали на своих страницах рецензии на западные издания со-
чинений Леопарди и книг о нем.21
Во времена Тургенева, таким образом, в России Леопарди
знали очень мало. В 1888 г. переводчик «Моральных сочинений»
почти совсем не известен, если не считать нескольких его стихо-
творений, переведенных на русский язык».22 Во всяком случае
146
популярность Леопарди в России в это время не была настолько
велика, чтобы способствовать развитию интереса Тургенева
к прославленному итальянскому лирику. Иными словами, роль
русской культуры как посредника в знакомстве Тургенева с Лео-
парди должна быть сведена к минимуму. Иное дело — Франция.
В данном случае есть все основания говорить в этой связи
о французской культуре, так как близость ее Тургеневу совер-
шенно очевидна. Более того, именно постоянная соотнесенность
с судьбой творческого наследия Леопарди во Франции позволяет
говорить уже непосредственно о каких-то связях и точках
соприкосновения в мировоззрении и творчестве Тургенева и Лео-
парди.
отмечал необыкновенную популярность итальянского поэта
во Франции: «Каждый француз, даже - среднего уровня куль-
туры, знает итальянского пессимиста хотя бы по имени. Пере-
воды произведений Леопарди численно превосходят переводы
Среди современных Тургеневу французских переводов Лео-
Вернье) 24 и трехтомник 1880 г. (переводы выполнены Оларом).25
Кроме того, стихотворения итальянского поэта в переводе на
французский язык встречаются и в отдельных статьях, посвя-
щенных ему (Сент-Бёва, Эжена де Монлора, Шарля де Мазада),
в известной книге 1874 г. Буше-Леклерка и т. д. Трудно пред-
положить, что Тургенев не был знаком с названными изда-
Мы имеем к тому же и конкретное свидетельство интереса
писателя к Леопарди и литературе о нем, в частности к упомя-
Тургенев просил его распорядиться насчет высылки очередного
номера журнала «La nouvelle revue». «... а № 15-го окт<ября>, —
пишет далее Тургенев, — Вы найдете в понедельник утром с Ва-
с. 316). В указанной книжке «La nouvelle revue» в числе прочих
материалов находим статью о Леопарди (статья написана по по-
воду издания Олара), принадлежащую перу переводчика и кри-
тика Анжело де Губернатиса, с которым Тургег~
и дружеские, и деловые отношения.
gelo de. Giacomo Leopardi: Etud
Paris, 1880, t. 7, p. 606-615. - О Ту
Пу1
Заметим, что приблизительно в это время в Германии тоже
появляется издание переводов Леопарди, автор их — близкий Тур-
геневу Пауль Гейзе.27 С итальянским изданием 1876 г.28 также
соединяется имя человека, близкого кругу друзей Тургенева, —
я имею в виду художника А. П. Боголюбова; ему принадлежит
рисунок, помещенный на обложке изящно, с большим вкусом
оформленного томика стихов итальянского поэта. Один из
экземпляров этого издания сейчас находится в библиотеке
" ~ "" " (шифр 88’/з), куда он попал из париж-
_____________________ Ф. Онегина — также хорошего знакомого
Тургенева; на одной из чистых страниц рукой Онегина сделан
перевод известнейшего стихотворения Леопарди «К самому
Таким образом, есть основания предполагать, что в конце
70-х—начале 80-х годов .Леопарди находится в поле зрения Тур-
генева. Теория inlelicita пораженного тяжелым телесным неду-
гом итальянского поэта импонировала в конце 70-х—начале
Грусть и тоска об уходящей жизни, в чем-то не состояв-
шейся, в чем-то обманувшей, облеченные в поэтическую форму,
явились в виде небольших лирических отрывков, составивших
законченный цикл, названный самим Тургеневым «Senilia».
«Монография души» писателя — так, употребив выражение Джа-
комо Леопарди, можно определить этот цикл; «монографией
души» самого Леопарди явился его поэтический сборник, — все-
мирно известные «Песни». «Senilia» Тургенева и «Песни» Лео-
парди обнаруживают явную близость философской позиции их
природой, от осознания мгновенности человеческого бытия, не-
достижимости счастья. Вместе с тем сопоставление поэтических
циклов -Тургенева и Леопарди нам представляется наиболее ин-
тересным с другой точки зрения — именно для уяснения природы
тургеневского цикла.
Здесь придется коснуться вопроса, казалось бы, не имеющего
непосредственного отношения к нашей теме, но между тем воз-
никающего в связи с выдвинутым выше положением о Франции
как посреднике в постижении Тургеневым поэзии Леопарди, —
вопроса о специфике переводов Леопарди на французский язык.
«Национальный дух итальянского языка отличает его до-
вольно заметно от языка французского. Эти два языка общего
происхождения, столь близкие друг другу по этимологии и син-
таксису, четко различаются, как только становятся проводником
мысли, сколько-нибудь глубокой, как только начинают служить
выражением „новой правды1*, философии, как только стремятся
обнаружить красоты стиля, как только, наконец, к ним обраща-
ются большие писатели», — пишет автор упомянутой выше мо-

подготовил
шественный перевод требует тонкости, такта, углубленного зна-
ния того и другого языка. Что же касается Леопарди, то его
поэзия представляет особенную трудность для переводчика,
ибо и для многих итальянских читателей поэт чрезвычайно
Опыты стихотворного перевода Леопарди на французский
язык оказались малоудачными. В предисловии к французскому
изданию 1880 г. Олар выразил сомнение по поводу работы этого
рода, принадлежащей Сент-Бёву: «Переложить александрийским
стихом итальянскую лирику — не есть ли это бессмыслица?».31
Действительно, традиционным во Франции оказался именно про-
заический перевод «Песен». Это и упомянутый выше перевод
Валери Бернье, и переводы Буше-Леклерка в его книге 1874.г.,
более позднее — издание Эжена Карре 1887 г. Традиция прозаиче-
ского перевода оказалась столь устойчивой оттого, что, как пи-
ее свойственных ей сдержанности

Для французского читателя, таким образом, поэзия Леопарди
предстала в виде своеобразного цикла, состоящего из тридцати
пяти лирических отрывков, в буквальном смысле слова «стихо-
творений в прозе»,33 с характерным кругом тем: неотврати-
----- ----- --------- ---------------------горестная
судьба человечества, одиночество, иллюзорность счастья и т. п.
Это проза, но проза совершенно особого рода, ибо она не утра-
тила, да и не могла утратить той специфически поэтической
стихии, которая свойственна лирическому стихотворению. Поэти-
ческий подстрочник как бы приобретает характер художествен-
ного текста со всеми присущими ему элементами, свойственными
в данном случае совершенно определенному жанру — именно
стихотворениям в прозе.
Происхождение «Стихотворений в прозе» Леопарди и опре-
делило своеобразие их ритмико-синтаксической, интонационной
и образно-речевой структуры.
Le passereau solitaire
Sur le sommet de la tour antique, passereau solitaire, tu vas
chantant a la campagne tant que le jour ne meurt pas, et Fharmo-
nie erre par cette vallee. A 1’entour, le printemps brille dans
Fair et s’egaie dans les campagnes, si bien qu’& le voir le coeur
s’attendrit. Tu entends beler les troupeaux, mugir les boeufs. Les
autres oiseaux, contents, font ensemble a 1’envi mille cercles dans
le ciel libre: ils fetent leur meilleur temps. Toi, pensif, a I’ecart,
tu regardes tout cela: sans compagnons, sans vol dedaigneux de
i’allegresse, tu evites ces passe-temps. Tu chantes et tu passes
ainsi la plus belle fleur de 1’annee et de ta vie.
Helas! combien ton caractere ressemble au mien. Distractions
et rires, douce famille de Page tendre, et toi, frere de la jeunesse,
Amour, regret douloureux de la vieillesse, je ne me soucie pas de
vous, je ne sais comment. Que dis-je? je vous fuis bien loin: comme
solitaire et etranger dans mon pays natal, je passe le printemps
de ma vie. Ce jour, qui maintenant fait place au soir, est un jour
fete, sort des maisons et se repand par les rues. Elie voit, elle
dans ce coin desert de la campagne, je remets a un autre temps
tout plaisir et tout jeu, et cependant mon regard etendu dans Fair
brillant est frappe par le soleil qui, a travers les monts loin tains,
apres ce jour serein, tombe et s’eloigne et semble dire que I’heu-
reuse jeunesse s’en va.
Toi, oiseau solitaire, venu au soir de la vie que te donneront
les etoiles, tu ne te plaindras certes pas de ta condition: car tons
vos desirs sont le fruit de la nature. Moi, si je n’obtiens pas d’eviter
le seuil odieux de la vieillesse, quand mes yeux seront muets au
coeur d’autrui, que le monde sera vide pour eux, que le lendemain
sera plus ennuyeux et plus importun que le jour present, que pen-
150
et de moi-meme? Ah! je me repentirai, et souvent, mais desole,
Одинокая пташка
A lul-meme
Maintenant tu te reposeras pour toujours, mon coeur fatigue.
Elle a peri, 1’erreur supreme que j’ai crue eternelle pour moi. Elle
a peri. Je sens bien qu’en nous des cheres erreurs non seulement
1’espoir, mais le desir est eteint. Repose-toi pour toujours. Tu as
assez palpite. Aucune chose ne merits tes battements, et de tes
soupirs la terre n’est pas digne. Amertume et ennui, voila la vie:
elle n’est rien d’autre: le monde n’est que fange. Repose-toi desor-
mais. Desespere a jamais. A notre race le destin n’a donne que de
mourir. Meprise desormais et toi-meme et la nature et le pouvoir
honteux et cache qui ordonne la ruine de tous et 1’infinie variete
Перевод'.
К самому себе
Приведенные отрывки не могут не вызвать в памяти турге-
невских «Senilia». И не вспоминал ли о них и им подобных
автор «Стихотворений в прозе», работая над произведением
принципиально новой поэтической природы?
К. Э. Лааге
К ИСТОРИИ ЗНАКОМСТВА ТУРГЕНЕВА С Т. ШТОРМОМ
В связи с изданием Полного собрания сочинений и писем
И. С. Тургенева, осуществленным Академией наук СССР, не-
сколько лет проводились тщательные разыскания материалов,
связанных с историей общения русского писателя с известным
принимало самое деятельное участие также и «Общество
Т. Шторма», существующее в г. Хузуме (земля Шлезвиг-Голь-
штейн, ФРГ). В результате были найдены и опубликованы ин-
тересные документы.1
Но в имеющихся у вас сведениях о переписке Тургенева и
Шторма все же продолжал оставаться существенный пробел.
Отсутствовали все письма Шторма к Тургеневу, за исключением
единственного письма — от 30 мая 1868 г., — которое было обна-
ружено в парижской Национальной библиотеке.2
Недавно и совершенно неожиданным образом среди посту-
пивших в продажу автографов появилась фотография Т. Шторма,
которая, по всей вероятности, непосредственно связана с пе-
репиской его с Тургеневым. Фотография была приобретена
Штормовским обществом и публикуется здесь впервые. На ее
обратной стороне рукой Шторма написано: «Ивану Тургеневу
с сердечным приветом. Хузум, 30 октября 1870 г. Т. Шторм».
Портрет сделан в ателье хузумского фотографа Р. Штрёма,
лее удачное фото писателя 1865 г.3
Другой экземпляр той же фотографии, которая была пода-
рена Тургеневу, Шторм послал 10 октября 1870 г. писателю
Эдуарду Мёрике.1 Таким образом, снимок можно датировать
осенью 1870 г.
Фотография с дарственной надписью, адресованной Тургеневу,
вполне могла быть ответом на письмо русского писателя от 26 ок-
тября 1870 г. Письмо сопровождало четвертый том немецкого
издания сочинений Тургенева, посланный автором в подарок
Шторму, и заканчивалось словами: «У меня нет Вашей фотогра-
фии — пришлите какую-нибудь» (Тургенев, Письма, т. VIII, с. 387).
Едва ли Шторм послал в ответ только фотографию: он дол-
жен был поблагодарить Тургенева за том его сочинений. Поэтому
1876 г.5 можно допустить существование еще одного, более ран-
него, пропавшего письма Шторма с датой, приблизительно сов-
падающей с числом, указанным на фотографии. Письмо это, как
и другие письма Шторма к Тургеневу, возможно, со временем
графического портрета Тургенева из архива Шторма. Портрет
был опубликован в 1967 г. по старому негативу, хранившемуся
в Штормовском обществе.6 С помощью внучки Шторма, госпожи
Гертруды Крей, при просмотре обширного собрания фотографий,
оставшихся после ее матери, Эльзабе Крей, урожденной Шторм
(1863—1945), был найден снимок Тургенева, принадлежавший
Шторму. На обороте портрета имеется марка парижского фото-
графа Каржа (Carjat). Фото Тургенева, также сделанное
в ателье Каржа, помещено на фронтисписе пятого тома совет-
ского академического издания писем. Оно датируется 1864 г.
и показывает писателя в том же сюртуке, с той же прической
Theodor Storm
е К. Е. Theodor Storm und Iwan Turgeniew, S. 112.
-25; 171: Anm.
153
и в том же галстуке, что и фото, найденное нами. Можно пред-
положить поэтому, что Тургенев подарил Шторму свою фото-
графию в сентябрьские дни 1865 г., во время приезда немецкого
писателя в Баден-Баден.
Н. Н. Мостов скал
ФЛОБЕР В ОЦЕНКЕ ТУРГЕНЕВА И ЗОЛЯ
НА СТРАНИЦАХ «ВЕСТНИКА ЕВРОПЫ»
Среди писателей Запада, творчество которых популяризиро-
валось Тургеневым в России, и прежде всего в журнале Стасю-
левича, Флоберу принадлежит одно из первых мест. Неизмен-
ный интерес Тургенева к творческой деятельности «одного из
самых замечательных представителей современной французской
не только дружескими отношениями, которыми были связаны
эти художники слова, но прежде всего родственностью мировоз-
зрения, известной общностью их эстетических программ.
Тургеневу была близка реалистическая манера автора «Ма-
дам Бовари», его увлекала художественная символика и сложное
философское содержание «Искушения святого Антония». К рус-
(20 марта) 1874 г., в работе над которой Тургенев предполагал,
очевидно, осуществить свой ранний замысел предисловия к не-
тельствует о намерении Тургенева написать большую работу
о Флобере для «Вестника Европы».1
Свое стремление познакомить русскую публику с новыми
произведениями Флобера Тургенев реализовал позднее. В марте
1876 г. он сообщал Стасюлевичу о «преоригинальной легенде»
Флобера, которая ему очень понравилась, и о своем решении
перевести ее для «Вестника Европы». Речь шла о только что за-
вершенной французским писателем «Легенде о святом Юлиапе
Милостивом». Тургенев предполагал опубликовать в журнале
Стасюлевича три новеллы Флобера одновременно. Перевод «Про-
стого сердца» Тургенев поручил «одной русской барышне-пи-
сательнице, которая очень хорошо владеет языком» {Тургенев,
Письма, т. XII, кн. 1, с. 28), —Е. И. Бларамберг. Ей же он на-
меревался доверить и перевод «Иродиады». Однако, прослушав
1 Подробнее о творческой истори
мыслов Тургенева см. в нашей стать
Антония" Г. Флобера» {Тургеневский
154
эту новеллу в чтении Флобера в феврале 1877 г., Тургенев, пора-
женный ее содержанием, решил переводить «Иродиаду» сам.2
Своим переводам Тургенев предпослал предисловие, опубли-
кованное в апрельском номере «Вестника Европы» за 1877 г.
В этой заметке подчеркивалось то значение, какое Тургенев при-
давал своим переводам произведений Флобера, рекомендуя их
русскому читателю. Вместе с тем Тургенев изложил свое пони-
мание творчества французского писателя. Флобер назывался
здесь «одним из самых замечательных представителей современ-
ной французской литературы», «главою французских реалистов
и наследником Бальзака» (Тургенев, Сочинения, т. XV, с. 112).
Таким образом Тургенев частично реализовал план задуман-
ной им ранее и не написанной статьи о Флобере. Об этом сви-
детельствуют некоторые текстуальные совпадения предисловия
к переводам из Флобера с черновым автографом рецензии
(1874 г.), о которой речь шла выше. Рекомендуя, в частности,
читателям «Вестника Европы» яркую, «гармонически стройную
поэзию» легенд Флобера, Тургенев определил каждую из них
как «переданную прозой поэму». Почти в тех же выражениях
Проявлением внимания к творчеству Флобера со стороны
Тургенева явилась публикация в 1881 г. «Песни торжествующей
любви», посвященной Флоберу. По верности историческому ко-
лориту и поэтичности «Песнь торжествующей любви» близка
к легендам последнего.
Известности Флобера в России способствовал на страницах
«Вестника Европы» и Золя, ставший постоянным корреспонден-
том журнала благодаря содействию Тургенева. В «Парижских
. Золя посвятил две большие статьи, вошедшие в состав «Париж-
ских писем»: «Флобер и его сочинения» (1875, № 11) и «Флобер
как писатель и человек» (1880, № 7). Первая из них была на-
писана в период раздумий Тургенева над большой статьей о Фло-
бере. Если учесть, что Тургенев являлся постоянным поставщи-
ком тем для «Парижских писем» Золя и в известной мере
руководил его работой в русском журнале, то станет особенно оче-
видной близость основных положений незаконченной и не опуб-
ликованной в свое время статьи Тургенева о Флобере (1874)
155
с одним из «Парижских писем» Золя — «Флобер и его сочине-
ния» (1875).
Конкретные сопоставления высказываний Тургенева о Фло-
бере с основными мыслями Золя о французском писателе до сих
пор не привлекали внимания литературоведов. Между тем они
некоторых публикаций Золя в «Вестнике Европы», так и для
характеристики сложных творческих связей Золя и Тургенева,
ярко проявившихся в их оценках литературного наследия Фло-
бера. Сравнительно-исторический анализ статей Золя о Флобере и
суждений Тургенева о французском писателе существен также
для понимания далеко не однозначных позиций двух художников
слова в отношении к теории натуралистического романа, пропо-
ведуемой Золя.
статье о братьях Гонкур и позволит мне окончательно выска-
заться о французском натуралистическом романе».3 Так сформу-
лирован замысел восьмого «Парижского письма» — «Флобер о
ностью воспроизведен литературный портрет автора «Мадам
Бовари». Вместе с тем здесь содержится тонкий литературно-
критический анализ основных произведений Флобера. Так же,
как это было задумано Тургеневым в его незавершенной статье-
рецензии, Золя определяет в своем «Парижском письме» значе-
ние творчества Флобера для французской и русской литератур.
Флобер «стоит во главе современных романистов». «Он занимает
самое видное место в современной французской литературе».4
представителей французской литературы» (Тургенев, Сочине-
ния, т. XIV, с. 306).
Золя подробно останавливается на всех романах Флобера,
уделяя особенное внимание его последней книге «Искушение
святого Антония». По мнению Золя, «это самое странное и бле-
стящее из его произведений».5 Сравним с оценкой Тургенева,
содержащейся в одном из его писем периода работы над
ная вещь из всех, какие я когда-либо читал» (Тургенев, Письма,
т. X, с. 218, 431). О необычности «этой замечательной книги»
Slavic and East European I, 1959, vol. 17, c. 107—121)
* Золя Э. Парижские письма. VIII. Флобер и (
Европы, 1875, № 11, с. 404, 429.

по форме и по содержанию Тургенев писал и в цитированной
выше статье.
В подтверждение доводов о творческом использовании Золя
многих наблюдений и высказываний Тургенева о французском
романисте сопоставим замечания Золя о парижской публике, не
бера — «Искушение святого Антония», — с аналогичными оцен-
ками Тургенева. «Произведения Флобера проникнуты слишком
глубоким убеждением и слишком оригинальны для парижской
публики», «свободное развитие таланта Флобера не может при-
влечь ему симпатий толпы». «Необходимо, чтобы публика созрела
для их ««Воспитание чувств», «Искушение святого Антония»»
Сравним эти высказывания с подобным рассуждением Турге-
нева о двух видах читательской публики: «читающей и мысля-
щей» и «публики вообще» («1е gros public»). На первую, утверж-
дает Тургенев, новое произведение творца «Г-жи Бовари»
«должно произвести глубокое впечатление». «,,Гропюблик“
едва ли даже примется за книгу Флобера. Она покажется ему
утомительной, несмотря, на свою краткость». «Чтобы найти вкус
в н<овом> произ<ведении> Флобера, нужна довольно знач<итель-
ная> доля образованности и зрелости — умственной, житейской,
эстетической», — пишет Тургенев в незавершенной статье об
«Искушении святого Антония» (Тургенев, Сочинения, т. XIV,
с. 306).
И, наконец, приведем еще один аргумент в пользу нашего
утверждения о том, что в период написания восьмого «Париж-
ского письма» его автору был хорошо известен замысел статьи
Тургенева о Флобере для «Вестника Европы». В черновом на-
броске статьи Тургенева в тезисной форме намечено противопо-
ставление нового произведения Флобера роману В. Гюго «Девя-
носто третий год», причем с отрицательной оценкой последнего.
«„Гропюблик" осиливает иногда и утомительные вещи, — пи-
шет Тургенев. — „Д<евяносто> Т<ретий> год“ В. Гюго удовлетво-
ряет в этом отношении весьма суровые требования — но подоб-
ный подвиг „Г<ро> П<юблик>“ обусловливается особыми причи-
нами, в разбирательство которых теперь входить не место»
Тургенев оставил свою мысль неразъясненной. Однако его
отрицательное отношение к творчеству Гюго было хорошо изве-
стно современникам и, в частности, Золя. В письмах к П. В. Ан-
ненкову, Я. П. Полонскому, А. Ф. Онегину Тургенев неодно-
кратно с неодобрением высказывался о прозе Гюго и особенно
о его романе «Девяносто третий год». Незадолго до появления
в «Вестнике Европы» «Парижского письма» Золя о Флобере Тур-
генев сообщил В. В. Стасову (в письме от 24 августа (5 сентября)
157
1875 г.) свой отрицательный отзыв о статьях Гюго, печатав-
шихся во французской газете «La Rappel»: «Сожалею о том, что
не владею достаточной силой выражения, чтобы сказать, до ка-
кой степени я их презираю — как и вообще всю его прозу»
В статье «Флобер и его сочинения» Золя, подобно Турге-
неву, противопоставляет творчество Флобера и Гюго, резко кри-
тически отзываясь о последнем. В заключение автор «Парижских
писем» сравнивает два типа писателей. Один — Флобер, который
живет в уединении, «не таская за собой поклонников», и окру-
жен всего лишь несколькими друзьями, несмотря на то, что «мо-
лодое поколение литераторов признает в нем учителя» и он «за-
нимает самое видное место в современной французской литера-
туре». Ему противоположен «другой писатель», под прозрачной
и нелестной характеристикой которого угадывается Гюго.
наделав шуму на весь Париж, драматический писатель, впав-
круг себя целый двор, дает советы дебютантам, занимает собой
общественное мнение и стяжал за границей славу предста-
вителя французского гения».8 Свое отрицательное отношение
к творчеству Гюго Золя разъяснит позднее в другом «Париж-
ском письме», специально посвященном французскому рома-
В оценке романтического метода Гюго Золя полностью соли-
даризируется с Тургеневым. Однако при этом исходные позиции
обоих писателей различались: Тургенев считал, что в поэзии и
особенно в прозе Гюго воплотились худшие принципы романти-
ческой эстетики, против которой он выступал как художник-реа-
лист. Золя же, обрушиваясь на романтизм Гюго, поддержива-
ющего «своими мощными плечами пышную декорацию отжив-
защищал натуралистический метод изображения действитель-
ности. Критикуя Гюго, иронически называя его «предком», Золя
обосновывал свою теорию натуралистического «эксперименталь-
ного романа», которому, как он полагал, принадлежит настоящее
и будущее в литературном процессе.10 Между тем известно, что
Тургенев неизменно отрицательно относился ко всякому прояв-
158
лению натурализма в искусстве. Творчество французских нату-
ралистов — Золя, Гонкуров — и их русского последователя
П. Д. Боборыкина не раз подвергалось его суровой кри-
Для Тургенева Флобер был писателем реалистического на-
правления. Его творческая манера, «слог», отточенный язык
были близки русскому художнику. Этим прежде всего объясня-
ется та высокая оценка, которую Тургенев дал восьмому «Па-
рижскому письму» Золя, тем более что писатель нашел в нем
суждения о Флобере, созвучные его собственным представле-
ниям. «№ „Вестника Европы" получен. Отличная статья Э. Золя
о Флобере», — писал Тургенев Стасюлевичу 10(22) ноября
1875 г. (Тургенев, Письма, т. XI, с. 152).
Таким образом, отмеченные выше совпадения не случайны.
Они свидетельствуют о том, что основное направление, тон
статьи «Флобер и его сочинения» были определены Тургеневым.
В следующем «Парижском письме» — «Флобер как писатель и
Золя прямо ссылается па тургеневские наблюдения и суждения
о Флобере. «Заметки, сообщаемые мною здесь, — писал француз-
«самым верным и дорогим другом Флобера», посвящены многие
страницы этого «Парижского письма». По-видимому, эта несом-
ненная созвучность статей Золя о Флобере с тургеневскими оцен-
ками творчества французского писателя во многом способство-
вала их успеху в русской критике. Среди многочисленных и раз-
норечивых отзывов русских читателей о «Парижских письмах»,
собранных М. К. Клеманом, особенно сочувственные относятся
к статье Золя «Флобер и его сочинения». «Я радуюсь, что пре-
красный этюд Эмиля Золя, полный энтузиазма ученика к вели-
кому учителю, — писал литературный обозреватель „Голоса", —
появился на русском языке и в одном из наиболее читаемых рус-
ских журналов. Горячая любовь к Флоберу, которая сквозит
в каждой строке этого этюда, делает величайшую честь артисти-
ческому чувству писателя, которому далось то, что не дается
Флоберу, — популярность». Далее критик «Голоса» отмечает
«ясность» и «тонкость мысли» Золя, его умение «набросать чрез-
вычайно верный, живой, красивый литературный портрет».12
«Парижское письмо» о Флобере выделили и другие рецензенты
(«Молвы», «Недели»), отметив в его авторе блестящий, критиче-
ский талант.
Среди единодушных положительных отзывов о статье Золя,
посвященной Флоберу, существенно выделяется позиция кри-
тика «Вестника Европы» К. К. Арсеньева, незаслуженно забы-
12 Голос, 1875, 12 ноября, № 313.
того в литературе. Его суждения не учтены и М. К. Клеманом.
К. К. Арсеньев — один из ведущих сотрудников журнала Стасю-
левича, возглавлявший в нем с 1879 г. «Литературное обозрение».
Автор литературно-критических статей, посвященных творче-
ству Салтыкова-Щедрина, Г. Успенского, Некрасова, К. К. Ар-
мание общественной проблематике литературных произведений.
Не случайно, что именно он оказался полемистом Золя.
Серьезные возражения по поводу теории «эксперименталь-
ного романа» К. К. Арсеньев изложил в серии своих статей «Со-
временный роман в его представителях».13 Заметим, что темы
его литературно-критических выступлений часто совпадали с те-
мами «Парижских писем» Золя.
В августовском номере «Вестника Европы» за 1880 г.
формулируется понимание творчества Флобера, отличное от точки
зрения Золя, причем свою критическую позицию К. К. Арсеньев
объясняет как направленную не столько против Флобера, кото-
рого он оценивает как «одного из замечательных представите-
лей французского реалистического романа», сколько «против
слишком усердных его поклонников», имея в виду прежде всего
Золя.14
Отдавая должное Флоберу-реалисту, К. К. Арсеньев высту-
пил против основных принципов теории натуралистического ро-
мана, защищаемой автором «Парижских писем». Замысел своей
статьи критик «Вестника Европы» раскрывает следующим обра-
зом. По его мнению, произведения Флобера отличаются блестя-
щей художественной формой, мастерством, но «не откликаются
на задачи, занимающие нашу эпоху, не разъясняют темных сто-
рон общественной и личной жизни».15 К. К. Арсеньев вменял
Флоберу в вину то, что отмечалось Золя как основное его до-
за обилием и точностью описаний, — усматривая в этом черты,
роднящие Флобера «со всеми писателями французской экспери-
ментальной или натуральной школы».16 Характерно, что холод-
ному объективизму Флобера, восхваляемому Золя, К. К. Ар-
сеньев противопоставлял «прелесть тургеневских объективных
описаний», углубляющих «общий смысл» его произведений.
В подтверждение своей мысли критик «Вестника Европы» при-
водит многочисленные примеры из «Записок охотника», из позд-
нейших романов и повестей Тургенева. Вот почему, не согла-
шаясь с автором «Парижских писем» в истолковании творче-
ства Флобера, К. К. Арсеньев приходит к заключению: «г. Золя 18
18 См.: Вести. Европы, 1879, № 4, 7, 10; 1880, № 1, 8, 10.
*4 См.: там же, 1880, № 8. с. 489.
16 Там же, с. 519.
16 Там же, с. 481.
восхваляет в Флобере воплощение своей доктрины — доктрины
экспериментального <...> романа».17
Предвидя возражения критики, так как его суждения о Фло-
бере шли вразрез с общепринятыми и полностью противоре-
чили точке зрения Золя и Тургенева, К. К. Арсеньев интересо-
вался отзывами редакции «Вестника Европы» о своей статье.
«Когда получите № 8 „Вестника Европы*1, сообщите мне, пожа-
луйста, мнение Ваше и Е. И. <Утипа> о моем разборе Флобера», —
обращался он к Стасюлевичу в неопубликованном письме от
31 июля (12 августа) 1880 г. «Очень рад, что статья моя
Флобера». О поддержке, которую оппонент Золя получил со сто-
роны редакции «Вестника Европы», свидетельствует и его дру-
гое неопубликованное письмо. «А. Н. <Пыпин> очень обрадовал
меня, сказав, что он разделяет мое — расходящееся с общепри-
нятым мнение о Флобере и одобряет мою статью о нем», — пи-
сал К. К. Арсеньев Стасюлевичу 11 (23) июля 1880 г.18
Таким образом, «Вестник Европы», способствовавший
в 70-е годы известности Золя в России, пи в коей мере не остался
равнодушным к его пропаганде натурализма в искусстве. Напро-
тив, один из его ведущих сотрудников, К. К. Арсеньев, вклю-
чился в острую полемику вокруг теории натуралистического
романа, развернувшуюся в русской печати в 80-е годы. Однако
и ранние публикации Золя, в том числе его статьи в «Вестнике
Европы» о Флобере, во многом навеянные Тургеневым и созвуч-
пые его суждениям о французском романисте, яв
принципиального расхождения обоих писателей
турализма как художественного метода.
Г, Б. Грубиян
0 ПОСЛЕДНЕЙ ВСТРЕЧЕ ГЕНРИ ДЖЕЙМСА С ТУРГЕНЕВЫМ
Трудно переоценить значение мемуарных свидетельств совре-
менников для воссоздания облика писателей-классиков. Любой
Генри Джеймс давно признан как восприемник и пропаган-
дист творчества Тургенева в англоязычных странах.1 Критические
статьи и рецензии Джеймса на произведения русского реалиста,2
ствовали созданию современного «образа» Тургенева на Западе.3
Генри Джеймсу от 31 октября (12 ноября) 1882 г.:
«Мой дорогой друг,
Я вернусь в Париж — вероятно — в четверг и сразу же сообщу
жеских приветов. Иван Тургенев» (Тургенев, Письма, т. XIII,
В комментарии к записке указано, что она предшествовала
последнему свиданию Джеймса и Тургенева. Там же приведена
следующая цитата из мемориальной статьи американского пи-
ябре 1882 года в Буживале. Он был уже очень болен, но еще не
совсем потерял надежду на выздоровление и был почти весел. Ему
надо было ехать в Париж, и так как он не выносил тряски вагона,
он отправлялся в карете и предложил мне свободное место в ней.
В течение полутора часов он все время говорил, лучше, чем
когда-либо. Когда мы прибыли в город, я вышел на одном из
бульваров, потому что дальше нам нужно было следовать в раз-
ных направлениях. Я попрощался с ним у окна кареты и больше
Но вот в другом тург
оком источнике сообщается о ви-
прижизненного секретаря и друга президента Линкольна, впо-
следствии автора его десятитомной биографии, дипломата и жур-
налиста. Знакомство это произошло при посредстве Генри
Джеймса, давшего Хею рекомендательное письмо к русскому пи-
сателю. Комментируя их встречу, И. С. Зильберштейн приводит
письмо Д. Хея к Г. Джеймсу от 9 декабря 1882 г., в котором,
между прочим, мы читаем следующие неожиданные строки: Тур-
генев «говорил о вас в самых roj--'-----*”-------- ~ ----—
не повидался с вами, когда
наша, — Г. Г.).5
(разрядка
162
встреча Джеймса с Тургеневым? Произошла ли она в ноябре, как
об этом пишет американский писатель, или раньше? Иными сло-
тому, и если так, то до какой степени вообще достоверен портрет
Тургенева, написанный Генри Джеймсом?
Знакомство писателей состоялось 22 ноября 1875 г. Они
быстро подружились в течение «французского» года жизни
Джеймса в 1875—1876 гг., но и после переезда американца в Лон-
в Англии. В конце 1881 г. Джеймс отправился в Америку, откуда
вернулся в Лондон лишь летом следующего года. В сентябре он
навестил русского писателя в Бу жива ле вместе с А. Н. Тургене-
вым, о чем упомянуто в письме Тургенева к В. Рольстону: «Генри
Джеймс навестил меня. Он мил, как всегда, но очень потолстел —
почти так же, как Альберт Тургенев, с которым он приходил ко
что Джеймс был в Буживале в период между 23 сентября и 12 но-
ября н. ст. 1882 г. (датой цитированной выше записки Турге-
записки «рад узнать,
»ащения Джеймса из
Недоразумение частично проясняет переписка Джеймса и
Джона Хея, предшествовавшая написанию рекомендательного
письма к Тургеневу. В письме к Хею от 26 ноября Джеймс сооб-
щил: «Тургенев не вернулся в город, ко'гда я уезжал из Парижа,
и, думаю, не собирается возвращаться в течение еще одной-двух
недель. И еще я вынужден признать, что хотя он номинально и
выздоровел, но все же показался мне очень подавленным, поста-
ревшим и изменившимся».6 Американский исследователь Джордж
Монтейро пишет, комментируя эти строки: «Странно, но Турге-
нев, кажется, забыл, что Джеймс навещал его»,7 — по-видимому,
на основании переданных Джеймсу Хеем сожалений Тургенева
о том, что им не удалось повидаться.
Мы предлагаем другое объяснение. После сентября 1882 г.
Г. Джеймс временно уезжал из Парижа, затем вернулся и провел
письма к Хею от 26 ноября.8 За это время им было послано не
дошедшее до нас письмо с предложением встретиться. Русский
писатель ответил ему 12 ноября запиской, которая помещена
в начале настоящего сообщения. Из нее американцу стало ясно,
что встреча могла состояться в лучшем случае 17 ноября. Так
a Friendship. Providence, 1965, р. 88.
J IbidL, р. 169.
Кроме того, он знал из прошлого опыта, что назначаемые Туре,
теневым встречи часто переносились «на завтра», и не без осно-
ваний опасался, что переезд русского друга произойдет не «в чет-
верг», как предполагал Тургенев, а позже.9 Поэтому можно за-
ключить, что, получив известную записку, Джеймс отправился
вым, описанная в письме к Хею, а позже в статье 1884 г. На вся-
кий случай — если дела задержат Джеймса в Париже до возвра-
щения Тургенева — они уговорились встретиться на улице Дуэ, 50.
Однако Джеймс уехал в Лондон раньше. Таким образом, сожа-
ления Тургенева относятся к условленной между ними встрече
в Париже, и, конечно же, Тургенев не «забыл», как полагает
Д. Монтейро, что он уже виделся с американцем. Тем более не-
справедливо предположение о том, что Генри Джеймс намеренно
или невольно исказил факт.
ПИСЬМА К ТУРГЕНЕВУ И О НЕМ, ВОСПОМИНАНИЯ
II ДРУГИЕ АРХИВНЫЕ РАЗЫСКАНИЯ
ПИСЬМА А. Н. МАЙКОВА К ТУРГЕНЕВУ
Публикация И. Г. Ямпольского
Я никак не могу отказать себе в желании написать Вам хоть
несколько строчек, милый и дорогой Иван Сергеич! Собственно
говоря, у меня нет никакого дела, которое бы дало мне право
тревожить Вас моим письмом; и я принимаюсь писать только
вследствие какого <-то> неодолимого желания Вас видеть, Вас
слышать, одним словом как-нибудь прикоснуться к Вам; кажется
1 Егоров Б. Ф. А. В. Старчевский о В. Н. Майкове и Н. А. Некра-
сове. — Учев. аап. Тартуск. гос. ун-та, 1962, вьш. 19, о. 377.
165
легче и светлее на душе, словом, восполнится какой-то недоста-
ток. Рассуждая об этом томлении по Вас, я нахожу, что это не
великолепных стихов, солнца — так и Вашим знакомым «хочется
Тургенева». Теперь во мне это просто лирическое стремление
к Вам, а месяца два тому назад это было совсем другое. Тогда
во мне — да и во всех нас — была злость и негодование, зачем
здесь нет Тургенева, и что он там шляется бог знает где, скучает
с немцами и французами и болеет от этой бесприютности и от-
сутствия симпатической среды, и я, настроясь или скорей рас-
строясь этой мыслью, грянул Вам письмом, длинным письмом, где
ото всей души и укорял и уговаривал Вас; по счастью, Вы его не
получили и не получите, ибо оно отправлено по ошибочному
адресу, данному мне Капустиным, в Вену poste restante.1 Те-
перь-то я, пожалуй, и рад, что письмо это не дошло до Вас,
потому что возникают сами собою, за первым порывом, вопросы —
да какое право я имею и пр.2
А все-таки «хочется Тургенева»... Хоть бы теперь издаю я,
например, свои стихотворения — ну кто бы помог выбор сделать!
Просто ходишь, как в лесу, посреди своих творений и решительно
не знаешь, что хорошо, что худо. А на кого положиться? У вся-
заняться делом для Вас повторов
терпению. Другим, кому бы поверил, — так некогда, а с Вами и
этого не бывает... Знаете ли что? Я это все говорю, потому что
знаю Вас; но если б я с Вами не был знаком, то уж по одним
сочинениям Вашим составил бы такое заключение, ибо надо
всеми ими возвышается эта чудная Ваша поэтическая доброта.
«Ася» Ваша в кругу моих знакомых производит фурор, особенно
после повестей с исправниками да становыми, без этой внутренней
юноша из тех, которые свой ум полагают в отыскании недостат-
ков только. Жена ему сказала: «пусть будут и длинноты и неесте-
ственности у Тургенева, но он для меня как отличный тенор, как
Марио:3 в какой бы опере он ни пел, хоть вовсе не по его харак-
теру, всё будешь слушать его с жадностью за один звук его го-
лоса. ..».’ И это совершенно справедливо, и этот звук Вашего

ровать их как нечто постороннее. Слишком в них много искрен-
ности, пережитого <?>, слишком глубоко был тронут поэзией,
слишком дороги были минуты, когда читал. Я забыть не могу
«Поездки в Полесье» — как он там в лесу-то сидит, ах какой это
о которой могу говорить без конца. Простите, пожалуйста, мою
и теперь как будто бы мне легко и светло, и я начинаю во все
горло орать suoni la tromba et intrepido.. ,5 Само собою разуме-
ется, что на это глупое письмо отвечать нечего — только, Иван
Сергеич, Вы не смейтесь над ним — это будет грешно.
Ваш А. Майков.
Любезнейший друг Иван Сергеич! Посылаю Вам при сем мое
любезнейшее чадо — «Смерть Люция».1 Я бы<ло> думал даже
лее права; увидав, кто этот человек, Вы даже одобрите, вероятно,
ничего больше и не осталось, весь тут. Жалею, что не могу сам
прочесть ее Вам, в чтении моем еще бы рельефнее выразился бы
каждый момент и характер действующих лиц. Прочтите все-таки
и, пожалуйста, напишите мне Ваше откровенное мнение об этой
тель всего, что было выработано лучшего старой, [исчеза] разру-
шающейся цивилизацией, из-под которого уходит почва, лицо,
красные вещи, но уже па них не было образа. Мне хотелось, чтоб
сквозь новое учение сквозил бы старый человек, темперамент,
прошедшая жизнь. Есть в поэме и циник — ум обличитель, силь-
ный в обличении окружающей мерзости, но столь же гнилой
внутри и бессильный создать что-нибудь. Он — как один из сими-
Обратите, пожалуйста, внимание на мою штуку. Я пережил с нею
столько восторгов и слез и смеха, что... даже борода поседела
в два месяца, когда я ее писал.
Ну-с, а мы теперь опять переживаем в России великую по
своему значению катастрофу.3 Нет, как хотите, а есть в русском
народе внутренняя крепость, здравый смысл, которые оказыва-
ются в серьезные минуты. Пусть грозят извне,4 пусть язва силло-
гизма путает некоторые умы, и эта путаница является в прокла-
мациях,5 крепость пас как народа высказывается вдруг, и он ста-
новится под одно свое, историческое знамя. Дошло ли до Вас, не
жизни, — это <ч>то готовится адрес государю от раскольников,
в коем они высказывают свою преданность ему:6 инстинкт един-
лове сидит силлогизм! Но посмотрите с другой стороны: как ху-
жишь к числу их. Да ведь художник стоит на жизни, а не на сил-
логизме! Мы еще теперь не понимаем вполне услуги Вашего
Базарова: это первый смелый протест против напускного! и он
сцепится в истории! .Когда ж-то мы увидимся?
R 1861—186:1 гг. появилос

169
БРЮСОВ О ТУРГЕНЕВЕ
Публикация С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова
ать Тургенева, приобщил
Я считаю нашу форму ро
трафаретов. Мне смешно
ЦГАЛИ, ф. 1223,
т. V, с. 232).
-1910. М., 1927, с. 25.

1894, c. 5Q—54.
172
1897.- ГБЛ, ф. 386, карт. 72, ед. хр. 31.
24 См.: Гиндин С. Неосуществленный замысел Брюсова. — Вопр. лит.,
1970, № 9, с. 189-203.
21 июня <18>96 г. «Пятигорск»
Я полагаю, что Надя достаточно отдохнула и наигралась на
вернее Ты, прочесть серьезным образом Тургенева? Тогда я со-
ветовал бы прочесть сначала все «Повести и Рассказы», потом
четыре романа в таком порядке — «Рудин», «Дворянское гнездо»,
«Накануне», «Отцы и дети»; в заключение — «Записки охотника».
Остальное можно пока не читать. Обо всем прочитанном, т. е.
о каждой отдельной вещи (н<а>пр<имер> рассказе) — пиши мне
о каждом), т. е. сообщай свое впечатление, а я буду присылать
47 июля 1896 г. Пятигорск.
Получил я Надин разбор «Андр<ея> Колосова», но, к сожа-
Кое-что я могу и спутать,
Прежде всего надо заметить, что почти все произведения Тур-
генева разрабатывают типы; есть несколько вещей, в которых на
первом плане ситуация (положение, взаимные отношения дей-

ствующих лиц); что же касается произв<едений>, где господ-
ствует интрига, то к таковым, и то с некоторой натяжкой, можно
отнести только два-три рассказа, особенно из числа фантастиче-
ских. Вообще чистые романы интриги из великих писателей но-
вейшей литературы писал лишь Бальзак (н<а>пр<имер>, «Исто-
рия тринадцати»).
лал пояснить мысль Фонвизина «Герой без сердца — ничто».1
Надо к тому же заметить, что Колосов очерчен лишь одной сто-
роной своего характера; мы видим только его только там, где он
господин положения, и не знаем, как ведет он себя в тех случаях,
где другие сильнее его.* Вместе с тем фигура Колосова вышла
у автора примитивнее, в ней <нет?> тех тонких психологических
деталей, какие выступают в характере рассказчика. Да это и
понятно; для него Тург<енев> имел множество моделей, а Коло-
с<ова> он должен был собирать по кусочкам, почти создавать из
головы.
Повторяю, я далеко не ясно помню повесть и легко мог впасть
в ошибку. Но почему Ты не написала ничего о героине? Это инте-
1 Вероятно, имеются в виду слова Стародума: «.. .> имей сердце,
имей душу, и будешь человеком во всякое время» («Недоросль», д. III,
21 июля 1898 г. Пятигорск.
Из рассказов Т<ургенева>, разобранных в Твоем письме,
я помню хорошо только «Бреттера». Мнения твои кажутся мне
опять слишком примитивными. Сомневаюсь, можно ли сказать

прямо «Лучков глуп». Вообще я думаю, что это один из лучших
рассказов Тургенева и эпиграфом к нему можно бы было избрать
слова Лира (из траг<едии> Шекспира) «Нет виноватых!».1 Тра-
гическая развязка с необходимостью вытекает из экспозиции и
характеров, причем все действующие лица по мере сил своих
стремятся к добру. Попробуй поставить себя мысленно на место
каждого из героев. Лучкову на миг показывают вход в какой-то
лучший мир, о котором он прежде не смел (и потому2 не хотел)
мечтать, — но едва он решается вступить в него, перед ним с хо-
хотом затворяют дверь (так должно казаться дело самому Луч-
кову) . Кистер снисходит к человеку гораздо низшему, чем он, от-
дает ему полдуши, а тот в виде благодарности оскорбляет де-
вушку, которую он (К<истер>) любит, и после негодует на то, что
К<истер> хочет на ней жениться. (Так дело представляется
К<истер>у). Маша, заинтересовавшись сначала странным челове-
ком, скоро убеждается, что он и груб и глуп, и желает прервать
данные права. (Так д<ело> пр<едставляется> Маше). Все правы,
все обвиняют других, но виновных лишь один — Fatum! Мне ка-
жется даже, что характер Лучкова глубже, чем х<арактеры>
М<аши> и К<истера>. Маша, н<а>пр<имер>, судит обо всем непро-
стительно поверхностно. Если бы на ее месте была натура более
проницательная, — легко можно бы было понять состояние Луч-
кова на последнем свидании, а не судить по внешности.
Ну довольно. Если достану Т<ургенева>, то напишу об осталь-
ном. Замечу лишь, что в рассказе о жиде3 главное действующее»
лицо не он, а дочь его, что соверш<енно> изменяет центр тяжести.
Р. S. Повести и расск<азы> читай все.
Твой Валерий Б.

Рассказ Тургенева «Жид» (1846).
24 июля 1896 г. Пятигорск.
Достал я, нак<оиец>, Тургенева.1 Вот замечания.
Ты пишешь: «В „Трех портретах" Тургенев зачем-то рассказы-
вает о помещике, от лица котор<ого> ведется расск<аз>. Героем явля-
ется необыкновенно злой человек... другие неестественно глупы».
Легко сказать «зачем-то», но однако зачем? Надо найти ту
точку зрения, с кот<орой> смотрел автор, ту сущность, кот<ор>ая
оправдывает и объясняет все частности.
176
Сущность названного?» рассказа: противоположность мирной,
семейственной жизни в деревне и такой натуры, как Вагхилий»
Ив<апович>, деятельной, непокойной. На первой же странице ав-
тор называет деревенскую тишину — «беспечным прозябанием, не
лишенным неистощимых прелестей»? Тут же показывается, как
мало изменяется род этого прозябания с течением времени. Отец
Вас<илия> Ивановича», Рогачевы, барышни 70-х годов (те, что
распевали «Мужчины на свете, Как мухи...» и читали Фанфана
и Лолоту)3 и, наконец, Петр Федор <ович> Лучинов, помещик
30-х годов этого столетия, — мало разнятся один от другого.* По-
обед у П<етра> Ф<едоровича> и почему рассказ начинается с рас-
суждения о том, что истинному помещику и соседство в тягость.
«Слава Богу, у меня нет соседей»,4 говорит идеальный помещик,
уходит в свою скорлупу, пьет и ест и в страхе божием воспиты-
вает детей.
И вот в эту-то застывшую, затянутую тиной жизнь — судьба
бросает Вас<илия> Ивап<овича>, одного из блистательнейших
кавалеров врем<ен> Екатер<ины>. Он должен был взбудоражить
все вокруг себя — и так было, и, перевернув вверх дном
два-три существования, «разбив» две-три жизни, он снова
скрылся. Ты назвала Вас<илия> Ив<ановича> «злым». Это не
очень верно. Кто «зол»?—тот, кто желает другим зла. Этого
у Вас<илия> Ивановича» вовсе нет. Если хочешь, он alter ego
Андрея Колосова, которого Ты назвала «действительно необыкно-
венным человеком». Отличительная» черта того и другого — эго-
изм. Они смотрят на людей, как на существа низшие (Андр<ей>
Кол<осов> смотрит так на всех людей, Вас<илий> Ив<анович> на
всех, окружающих его в деревне, — о городской его жизни мы
знаем мало). Помнишь, Андр<ей> Кожосов» больше любил Гав-
рилова, чем своего нового друга, потому что Гаврилов был глупее
п потому полезнее для него («Вообще я не заменил ему Гаври-
стр. 18)? Колосов оценивал людей с той точки зрения, насколько
они нужны ему. Нужна ему была Варя, привлекал к себе Варю,
нужен был Гаврилов, приближал его, а после его смерти другого
Ольгой, привлек ее к себе, понадобился ему Юдич, очаровал
Юдича, понадобился Павел Аф<анасьевич» — и его. Они оба, и
Андр<ей» Кожосов» и Вассилий» Ив<анович», играли людьми, как
пешками. Упрекать ли их за это? Вспомним такие слова о Варе:
«Я воображаю, какие мгновения провела она с Андреем, каким
блаженством обязана ему»? — А об Ольге: «Василий наполнял
каждое мгновение ее жизни... она узнала тогда радости любви» 7
12 Тургеве
etc. Оба дают счастье тем, к кому приближаются, но это счастье
те должны искупить ценою всей жизни. (Конечно, здесь не место
разбирать, правдива ли восточная пословица «Лучше молнией
сверкнуть, чем долго тлеться жалкой искрой»). Нельзя сказать,
чтобы они (т. е. В<асилий> И<ванович> и А<ндрей> К<олосов>)
пределах — теми людьми, равновесие жизни которых нарушили.
Колосов сказал Николаю о Варе: «Бедная! утешь ее».8 Вас<илий>
они сами (т. е._ К<олосов> и Вас<илий> Ив<анович>). Это потому,
что у «Колосовых» своя особая нравственность, особые взгляды
на хорошее и дурное. Об этом после.
В конце разбора Ты говоришь: «По-моему, эта повесть хуже
остальных». Надо бы доказать. Я, впрочем, согласен, и вот пере-
чень недостатков ее. 1) Непропорциональность частей. 2) Нет
конца (узел разрублен, а не развязан). 3) Излишняя мелодра-
матичность (отс<юда> неестественность) некоторых сцен. 4) Тон
рассказа пе выдержав (ведь рассказывает внук? откуда же он
знает некот<орые> подробности и сцены, вроде первой встречи
В<асилия> И<вановича> с Ольгой, когда 0<льга> сидела у окна
в белом платье, с котенком, когда лицо ее «слегка пылало»,
Письмо полно, а есть еще много чего сказать. Пиши о даль-
нейших рассказах.
Тв<ой> Вал<ерий> Бр<юсов>
Р. S. «Андр<ей> Колос<ов>» вовсе не рассказ типа. Типа здесь
нет, и центр тяжести лежит на любви его самого (рассказчика) и
на том моменте, когда он отказывается от Вари, вдруг охладевает
— —* о. т<то> не
эм же, с. 104. (Курсив Брюсова).

25 июля 1896. Пятигорск.
Я еще не получал Твоего разбора последних 4 расск<азов> из
них — «Муму» — классически прост и ясен; осуждать в нем можно
разве только некоторую карикатурность фигуры барыни. «Три
встречи» — рассказ несомненно дающий настроение: на фоне са-
мой прозаической родной действительности выступают тонкие
поэтические контуры; это смешение комического с трогательным,
русской деревни с Италией — придает особую оригинальность рас-
сказу; фигуры двух влюбленных намечены только штрихами, на-
меками, — но этих намеков совершенно достаточно, чтобы восста-
новить не только их характеры, но и все перипетии их романа.
«Постоялый двор» — картинка из жизни с рельефно выписанными
характерами; в свое время — когда шли толки о крепостни-
честве — рассказ имел свою тенденцию; возможно, что барыня
сделана была немкой в угоду цензуре. Еще в большей степени
можно назвать картинкой жизни «Два приятеля»; я даже никак
не могу уразуметь, для чего введено в эт<от> расск<аз> посещение
двух первых невест, — правда, фигуры Соф<ьи> Кирилл<овны> и
если бы приятелг
Теперь о прошлых рассказах. Ты несправедлива к р<ассказу>
«Петушков». Автор выводит человека, живущего почти расти-
тельной жизнью, и показывает, как такой человек переживает
любовь, ревность, чувство оскорбленного самолюбия и т. п. «воз-
вышенные» чувствования. Правда, они почти лишены у него со-
знательности, сведены к неопределенным ощущениям, к инстинк-
там, — но мы видим, что и этот полу-человек способен чувство-
вать, может переживать те же страдания, как и мы, гордые своим
самоанализом, — и мы невольно сострадаем ему; а если автор
заставил полюбить своего героя, он уже достиг много<го>. В р<ас-
сказе> «Пет<ушков>» часто чувствуется влияние Гоголя (осо-
б<енно> «Женитьбы» и «Шинели»),
«Дневн<ик> л<ишнего> чел<овека>» — художественно исполнен-
ное произведение, но замысел был не в духе тургеневского та-
ланта. Т<ургенев> великий мастер пластичного изображения, — он
прекрасно рисует характеры, положения, вообще достигает того,
но гораздо слабее он, когда нужно заглянуть в глубину души,
в скрытые, тайные побуждения и чувства. Особенно ярко видно
это при сравнении Т<ургенева> с Достоевским. Впоследствии Ты
сама сравнишь «Дн<евник> л<ишнего> ч<еловека>» хотя бы

с «Записками из йодполья» й — я йадеюСь — согласишься со
Тв<ой> В. Б.
Р. S. Обрати внимание па то, как пишущий записки лиш-
н<ий> чел<овек> старается блеснуть ост<р>оумием. Ос<обенно>
см. стр. 221: «остряк землемер — немецкого происхождения, с та-
тарским лицом»;3 «господин со взбитой манишкой и тем благород-
нейшим выражением, к<оторое> свойственно побывавшим под
судом» 4 etc.
Не помню, что писал я Тебе по поводу «Бреттера». Перечитав
его, нахожу, что многое было мною забыто. Во всяком случае вот
центральный пу<нжт повести. Лучков говорит Кистеру:
пием, когда вы такой же человек, как и мы грешные.6
людей», или
нообразных типов. — Кистер идеалист с мелкой душой, и это
кричала «Танюша!» — «довольно визгливым голосом».7 Вот ее при-
юсова от 26 июля 1896 г.:
) „Записок из подполья*4» (Брю-
190. (Курсив Брюсова). — Брюсов

27 июля 1896. Пятигорск.
Тургенев, т. 6 (Пов<ести> и расск<азы>, кн. 2-ая).
I. «Затишье». «Герой» повести Веретьев. Это первообраз Ру-
дина (кот<орого> Ты знаешь), один пз числа тех, о ком говорил
впоследствии Некрасов
Тург<енев> еще не вполне понял этот тип, еще вводит ненужные
черты, объясняющие бессилие В<еретьева> в деятельности (н<а>-
пр<имер> пристрастие к вину); впоследствии он (Тургенев)
глубже всмотрелся в этот тип, понял, что по самой его сущности
ретьевы и Рудины всегда будут только говорить и подавать на-
дежды. Однако, как в романе «Рудин» Тургенев устами Лежнева
указывает, сколько однако симпатичных черт в этом типе, на-
сколько он выше пошлой посредственности (в предпоследней и
последней сцене),3 —так в «Затишье» Тург<енев> достиг той же
цели, поставив рядом с Веретьевым человека «дела», пошлого и
заурядного Астахова.
Что касается двух женск<их> фигур, то это те же два типа,
опять Веретьев и Астахов, но поменявшиеся ролями. Надежда
Алексеевна представляет собой извращение типа Рудина; ей, как
подчеркивания (Собачья
наоборот, представляет собой облагороженный тип Астахова —
тоже человека «действительности», но с более отзывчивым серд-
цем. Есть опять излишние подчеркивания (нелюбовь Маши к поэ-
зии), но я уже говорил, что Тург<енев> умел рисовать лишь один
женск<ий> характер (Варю из «А<ндрея> Колосова»).
II. «Переписка». Тург<енев> говорит где-то, что существуют
два характерные типа в его произведениях: Дон Кихоты и Гам-
летики.4 Герой «Переписки» Гамлетик, т. е. человек, ушедший
в рефлексию, в самоанализ. Сравнительно с героями того же типа
у Достоевского —Алексей Петр <ович> не производит впечатле-
ния. Идея рассказа сконцентрирована в следующих словах:
«Жизнь только того не обманет, кто не размышляет об ней и
спокойно пользуется ее немногими дарами» (стр. 128)? Сравни
это с заключительными словами рассказа «Два приятеля» («Они
счастливы, ибо на земле иного счастья— нет»).6
III. «Яков Пасынков» — характеристика «необыкновенного че-
ловека» (ср. «Андр<ея> Колос<ова>»). Характерны слова «Его
целомудренная душа во всякое время готова была предстать пред
святыню красоты» (стр. 142).7 С точки зрения художественного
построения — очень удачно начало.
IV. «Фауст». Рассказ столь простой и ясный, что, конечно, Ты
27 июля 1896. Пятигорск.1
«Поездка в Полесье» — рассказ «трудный». Тург<енев> хотел,
видимо, изобразить всю мелочность человеческих стремлений, все
ничтожество нашей жизни сравнительно с жизнью природы. Поэ-
тому на своеобразном фоне девственного леса вырисованы два
рода типов: «дети природы», как говорится, т. е. люди, живущие
с ней одной жизнью, — и человек современный, вечно тревожный,
вон, беспокойные живые».2 Одни Ефремы любезны нетронутому
вековому лесу.
тера лежит и на фигуре рассказчика. Конец, обычный «тургенев-
ский», мне не нравится: он случаен, не вытекает с необходи-
мостью из предыдущего; а это зависит от того, что характер
похожий сюжет разработан гораздо глубже Достоевским в ро-
м<ане> «Подросток»), Фигура Зинаиды очень оригинальна; все
поклонники ее очень типичны. Сама «первая любовь» мсьё Воль-
демара написана мягкими нежными тонами. Очень поэтичны две
фантазии Зинаиды (вторую пытался переложить в стихи Надсон,
но неудачно).3 Вступление очень уместно, чтоб показать иные
проявления «первой любви». Неприятно действует только то,
что — рассказывая от первого лица — Тург<енев> постоянно за-
Твой Валерий Б.
divus Caesar,1 Париж etc? — Что касается «Собаки», то этого я не
постигаю вовсе.
«Довольно» — не рассказ, а довольно общие места, написан-
4 августа 1896. Пятигорск.
Пишу свои мнения — сохрани для будущего.
«Стук... стук... стук!..». Подпоручик Теглев — повторение
Лучкова из «Бреттера», с самыми незначит<ельными> измене-
ниями. Фабула построена очень неудачно; читатель в конце разо-
чарован, как во всех рассказах, где фантастическое объясняется
«Пунин и Бабурин». Лучший из рассказов этого тома.1 Обе
фигуры — жизненны и характерны. Муза — обычная тургеневская
героиня. Рассказ кончен после П-ой главы. В Ш-ей прибавляется
несколько черт лишь к характеру Музы.
«Часы». Вещь совсем неудачная. Два-три удачные штриха, но
ничего нового.
«Старые портреты». Попытка писать —
Так как цель Т<ургенева> — нарисовать характер, то эта попытка
ему удалась. Вышло, правда, немного скучно. Прием этот вообще
неудобен потому, что характер узнается в действии, в поступках
(Аристотель),2 но в данном случае дело обстояло иначе: главная
черта Алекс<ея> Серг<еича> в том и состоит, что он не действует.*
«Отчаянный». Миша нарисован довольно ярко, но очень уже
емощь, ослаб-
ление таланта; Тургенев» повторяет сам себя, разменивается на
мелочи; как-то не хочется разбирать этих рассказов.
Еще слабее чисто фавтастич<еские> рассказы Тург<еиева>. Уже
Видения3 и «Собака» (в VI т.) показали, что это не его область;
но под влиянием Эдг<ара> По, кот<орый> начинал тогда входить
«Клара Милич» — вещь прославленная, но это слабая копия
с повестей Гофмана; ор игинальнее всего в ней Платоша.
«Песнь торжествующей) л<юбви>» — лучшее из фантастиче-
ских) произведений Тургенева), но слишком напоминает Фло-
и «Русский язык».
говор», но я считаю лучшим (т. е. наиболе<е> оригинальным,
наиболее тургеневским) — «Щи». Затем я выделяю из числа дру-
гих: «Нищий», «Соперник», «Чернорабочий», «Necessitas», «Ми-
лостыня». Из ритмических отрывков — тех, где на первом плане
пе образы, не рассказ, а впечатление самой гармонии речи —
«Призраки»

9—10 августа 1896. Пятигорск.
Тургенев, изд. 91 г., том VII. (П<овести> и р<ассказы>, кн. 3).
«История лейтенанта Ергунова». Фигура Ергунова — повто-
рение Петушкова; сюжет неправдоподобен; Эмилия — обычн<ая>
тург<еневская> жеиск<ая> ф<игура>; Колибри — едва намечена.
Нового ничего.
«Бригадир». Довольно характерная фигура; ее можно отнести
к ряду тех, кот<орых> Тург<енев> вывел впоследствии в «Воспоми-
наниях своих и чужих». Очень удачно бригадир выведен именно
дряхлым стариком, в котором только изредка вспыхивает екате-
рининский кавалер. Эти вспышки — лучшие места в рассказе.
Расположение матерьяла очень умелое.
«Несчастная». Рассказчик — обычный, тургеневский, бессиль-
ный, безвольный герой. Мелочность и пошлость Фустова охарак-
теризована очень выразительно, особенно благодаря тому, что
рассказчик сначала любил его, дорожил его расположением. Вик-
тор и Ратч — фигуры общеизвестные; некот<орую> оригинальность
бригадир. Семен Матв<еич> и Мишель — условны. Наконец, Су-
санна. .. не надо представлять ее себе сильной, способной
бороться; ее сила — в противодействии, в способности не поко-
риться; это пассивная, неактивная сила; судьба во всех отноше-
несла свою душу — светлой и чистой. Она не героиня — она не-
счастная; в этом мораль и смысл повести.
что-то, но это что-то едва намечено. Слеткин взят из комедий
Островского, особенно из «Свои люди — сочтемся». Важнейшее
место в рассказе — сцена, где Сувенир насмешками донимает
Харлова, — очень неправдоподобно.2
«Вешние Воды». Это целый роман, и разобрать его вкратце
жажда подвига, желание <
Центр<альное> место расск<аза> — разговор на балу.1
«Степной Король Лир». Харлов довольно жиз1

сказа — «Ася» и «Переписка». Из типов — Санин все тот же бес-
сильный, безвольный, тургеневский герой; зато <?> Джемма —
это Ася, Эмилия и мн<огие> другие. Марья Николаевна — тип
хищный, прежде только издали мелькавший в произведениях)
Тургенева. Если не ошибаюсь, он повторен еще в романе «Дым»
В след<ующий> раз напишу вообще о рассказах Тургенева.
Тв<ой> В. Б.
19 августа 1896. Пятигорск.
Жаль, что Ты прочла «Дворянское гнездо» не в очередь;
рела вовсе; много сцен не разобрала; (как можно было, напр<и-
мер>, пропустить без объяснения сцену встречи Лаврецкого с Ми-
халевичем; зачем она?). Наконец, Твое определение характера
Лаврецкого и Лизы — безусловно ошибочно.
Замысел автора был широкий; он хотел охарактеризовать всю
дворянскую жизнь в 30-х годах. Для этого он рассмотрел, во-
первых, как она слагалась исторически ( = главы, где описыва-
Паншине. Жен-
девушку городскую, разорвавшую связь с родной стариной (вот
почему и подчеркивается ее французомания) (и г-жа Белени-
цына из XXVI гл.),' — и Лизу, девушку, душа кот<орой> воспита-
лась на родных заветах. Старшее поколение охарактеризовано
частью бегло (н<а>пр<имер> отец и мать Варв<ары> Павл<овпы>,
предки Лизы), частью более ярко в матери и особенно в бабушке
в последней главе, где Лавр<ецкий> приехав в О..., застает шум-
ную игру в Калитинском доме. «Играйте, веселитесь, молодые
силы, — думал Лавр<ецкий>, сидя на знакомой скамейке, — вам
не придется, как нам, отыскивать свою дорогу, бороться среди
мрака; вам надо дело делать, работать»).3 Перехожу к отдельным
лицам этой эпопеи.
Лаврецкий, конечно, тот же Рудин — и иным не мог быть та-
лантливый молод<ой> чел<овек> в 30-х годах. Посмотри, как вос-
186
питывали Лаврецкого, вспомни ан<г)ломанию его отца, «спартан-
ское» воспитание, а ранее «Символы и Эмблемы».’ Так и воспи-
Только Онегины довольствовались этим учением, а Лаврецкие
стали искать чего-то большего. Ты пишешь: «Лавр<ецкий> не
Рудин; у Лавр<ецкого> нет никаких великих замыслов...». Сущ-
ность характера Рудина не в великих замыслах. Помнишь?
Дело, как думал Тург<енев>, было предоставлено следующему по-
колению («вам надо дело делать, работать») — но нет, оно доста-
лось на долю лишь 50—60 годов — годов освобождения) кре-
стьян и Великих Реформ. Лаврецкие же и Рудины только искали
кий, слушая лекции в Sorbonne и College de France и принимаясь
но к будущей зиме надо вернуться в Россию и приняться за
дело».7 После, в споре с Паншиным (гл. XXXIII), где он «от-
делал умника» (слова М<а>рф<ы> Тимофеевны)),8 Лаврецкий «не
отклонился от заслуженного упрека в легкомысленной растрате
времени» 9 (знач<ит> он чувствовал это).
— Вот вы в России, — сказ<ал> Панш<ин>, — что же вы наме-
рены) делать?
— Пахать землю, — отвечал) Лаврецкий), — и стараться как
Мечтая о Лизе, Лаврецкий думает (гл. XXXI): «Лиза не чета
моих занятий; она бы сама воодушевила меня на честный, стро-
гий труд, и мы пошли бы оба вперед к прекрасной цели».12 Ду-
маю, этих примеров довольно.
В чем однако состояла сия «прекрасная» цель — Лаврецкий,
как и все Рудины, вряд ли мог дать себе отчет. Он мог только
стремиться и создавать теории, только говорить о пахании и
слушать лекции в Сорбонне. В жизни он был бессилен. «Ты,
видно, только похвастался перед Паншиным, говорил он себе
(гл. XLI),
губы».14 (Место характерное; хилого, конечно
Лаврецкий) был здоровяк). Но не только в жизни, так сказ<ать>
общественной, бессилен Лаврецкий), — то же и в личной. Рас-
ставшись с женой, он следит за ней по газетам, «он, пожалуй,
простил бы ее, лишь бы почувствовать ее руку в своей руке»
187
(гл. XVI).15 Впоследствии в романе с Лизой он опятьбессилен;
нужен случай, чтобы они объяснились; нужно все упорство Лизы,
чТо<бы> он, нак<онец>, оставил ее, не преследовал ее и после
возвращения жены. Лаврецкий вполне Рудин, и Михалевич почти
прав был, крича в третьем часу ночи: «Ты не скептик, не разо-
чарованный, ты — байбак, и ты злостный байбак, байбак с со-
знанием, не наивный байбак... А сверх того вы все, вся ваша
братия, начитанные байбаки».16 Но о Лаврецком довольно.
хочет сделать Лаврецкого религиозным, помирить
Лиза — уж если определять этими терминами — Йемена, тип пас-
сивной силы, а в частности она повторение пушкинской Татьяны.
Обе воспитаны на преданиях «старозаветной простоты»,17 обо
религиозны и обе фанатично верны принципам своей морали.
Примирить Лаврецк<ого> с женой она хочет не потому, что это
чиняет ему всю жизнь. Ты сове]
говоря, что по ее понятиям они
азила характер Лизы,
вина формальная; так виновен Эдип, убивший отца и женившийся
на матери, хотя и совершил это невольно. Лиза же считает себя
и Лавр<ецкого> виновными не потому (как ты думаешь), что
она полюбила женатого человека. Такой взгляд делал бы из Лизы
какую-то схоластичную кляузницу, а потому, что они осмелились
искать личного счастья. «Мне дан урок не даром, говорит Лиза
бабушке в последней главе (XLV), да я уж и не в первый раз
об этом думаю; счастье ко мне не шло (т. е. было мне не к лицу,
non mea est). Даже когда у меня были надежды на счастье,
сердце у меня все щемило. Я знаю (=сознаю) и свои грехи, и чу-
жие, и как папенька богатство нажил; я все знаю; все это отмо-
лить надо».18 А Лаврецкому Лиза говорит (гл. XLII): «Нам обоим
рит она, как истинная Йемена, в сцене ночного свидания.20
Вспомни еще «Нет, мне не до книг теперь» (слова Лизы из
XXXII гл.,),21 встречу в церкви после объяснения у бабушки
(XLIV), самое объяснение у бабушки, встречу в дальнем мона-
стыре — все это поступки Исмепы.
Пора однако кончать письмо. О Паншине много говорить не-
чего; Ты почти права. Но почему Ты ничего не сказала о Михале-
виче? Это интересный тип, родственный с Яковом Пасынковым.
Встреча с Михал<евичем> необходима в общем течении рассказа:
он, Мих<алевич>, — человек занятый всегда общими вопросами,
вопросами религии, прогресса, человечности, — является в тот
самый момент, когда Лавр<ецкий> от общих стремлений перехо-
дит к исканию личного счастья. Михалевич окончательно дори-
совывает характ<ер> Лаврец<кого> — в самый решительный мо-
мент романа.
Можно бы поговорить и о Лемме. Обрати внимание на два,
так сказать, символа. — Лемм, с орлиным взором, строгий, вели-
вол горячего чувства, вдруг охватившего, заполонившего Лаврец-
кого. А потом на другой день, после того как Лавр<ецкий> узнал
о приезде жены, тот же Лемм в колпаке, с кислым, сморщенным
лицом. «Я не могу каждую ночь играть; я декокт принял».22
Много характерного и в других персонажах, — да места нет.
2(М. ли курсив Брюсова);
<1896, между 19 и 21 августа Пятигорск» 1
Наде.
Твое письмо меня немного удивило. Как можно упорно спра-
шивать, роман ли данное произведение или повесть.
В чем разница между повестью и романом? — Собственно ни
в чем. Произведение большего размера называется романом, мень-
шего — повестью. Мы, помнится, много говорили с Тобой по этому
поводу. Я предлагал называть романом такое произведение, в ко-
189
тором героем является народ, общество или слой общества, а по-
вестью, где герой отдельное лицо,— но это чисто мое личное
предложение, не развитое подробно и основанное исключительно
на вербальных причинах. Мое мнение о «Затишье» ты уже
знаешь. <.. .>
«ВОСПОМИНАНИЯ О ТУРГЕНЕВЕ» Н. А. ОСТРОВСКОЙ
Публикация В. А. Громова
В обширном мемуарном наследии Н. А. Островской, отрывки
из которого были опубликованы нами в журнале «Русская литера-
тура» (1973, № 2, с. 138—144), особое место занимает большая
общая тетрадь под заглавием «Воспоминания о Тургеневе». Этот
беловой автограф, имеющий лишь несколько частных поправок
и чисто технических помет, хранится теперь отдельно, в Турге-
невском фонде. Однако он неразрывно связан со всеми другими
мемуарами Н. А. Островской, задуманными, по свидетельству ее
внука, в качестве «семейной хроники» аксаковского типа.
В центре их стоит она сама, повествующая прежде всего о своей
ском“ роде, в ту эпоху, когда Тургенев для образованного дворян-
ства еще являлся провозвестником новой, прогрессивной куль-
туры».’ Эта «семейная хроника» охватывает время с начала
1850-х годов по конец 1861 года, ставшего не только историче-
ской вехой для всей России, но и рубежом в личной жизни мемуа-
ристки: «Замуж я вышла вскоре после объявления воли» (ед. хр. 15,
л. 18 об.), «30-го апреля 1861-го года мы <с П. М. Грибовским, —
В. Г.> обвенчались» (ед. хр. 13, л. 132 об.).,
«Воспоминания о Тургеневе» хронологически продолжают «се-
мейную хронику», а тематически постоянно перекликаются и
даже переплетаются с ней. В целом ряде случаев одно нельзя
понять и объяснить без другого. Вот почему настоящая публика-
ция включает в себя материалы из обоих фондов, тем более что,
как отмечал еще внук Н. А. Островской, «уже напечатанные вос-
поминания о Тургеневе тоже являются неполными, так как, когда
исключить» (ед. хр. 38, л. 7—8). Объем рукописи превосходит
опубликованный текст примерно на одну треть. Но, как мы пока-
жем далее, дело не только в этом.
фонд — 1
190
писателе, начатая, как можно предположить, еще при его жизни,
была закончена в известной нам последней редакции вскоре после
смерти Тургенева, которая, очевидно, и послужила толчком к их
9 октября 1884 г. из Казани, где в ту пору жила мемуаристка,
было направлено в редакцию журнала «Исторический вестник»
следующее впервые публикуемое здесь письмо:
являвшихся в печати, а некоторые известные уже обстоятельства
рассказаны подробнее (например, история перевода ауэрбаховской
„Дачи на Рейне"). Если такого рода статья подходит для Вашего
журнала, то я перешлю ее Вам с условием (в случае напечата-
ния) переслать мне 20 отдельных оттисков.
На ответ прилагаю почтовую марку и прошу адресовать от-
вет в Казань, Грузинская, дом Зедерштета, Андрею Николаевичу
Островскому».2
Совершенно очевидно, что «родственницей» А. Н. Островский
называет свою жену. Однако предложенные «Историческому вест-
нику» мемуары о Тургеневе по неизвестной причине там не по-
вестника» было помещено следующее сообщение: «.Новые воспо-
минания об И. С. Тургеневе. Одним лицом, близко знавшим по-
койного И. С. Тургенева, обязательно предоставлена в распоря-
жение редакции „Волжского вестника“ рукопись под заглавием
мающие собою эпоху с половины 60-х годов до кончины покой-
ного писателя, с первых чисел декабря будут печататься на стра-
ницах „Волжского вестника"».3 В 1915 г. дочь мемуаристки пере-
печатала их «со многими дополнениями по рукописи».'1 Однако
при сверке с уцелевшим автографом в этой публикации, некри-
воспоминаний
о писателе,5 обнаруживается целый ряд принципиальных ку-
пюр, — имеющих, очевидно, не только цензурное происхожде-
ние, — а также значительная редакторская правка, лишающая
эти талантливо написанные воспоминания не только их стилисти-
ческого своеобразия, но подчас и достоверности. В печатном
тексте мемуаров встречаются, кроме сплошь и рядом искаженных
высказываний и суждений, также такие, которых в автографе
вообще нет...
> ГПВ, ф. 874, on. 1, ед. хр. 28, л. 726-726 об.
т. 2. М„ 1969, с. 62—
В откликах на «Тургеневский сборник» 1915 г. выделялись
как «особенно ценные материалы» воспоминания Н. А. Остров-
ской, «проредактированные ее дочерью»,6 Марией Андреевной,
ставшей незадолго перед тем первой женщиной — магистром рус-
ской истории. После смерти отца (1906) она вместе с матерью
жила в Петербурге. Там в их семье происходили разговоры и даже
споры о Тургеневе. Бывавшая в их доме Е. П. Казанович, запи-
савшая устные воспоминания Н. А. Островской о Тургеневе, вос-
производя один такой разговор, в котором шла речь о влиянии
на Тургенева Ж. Санд, о прототипах Рудина, о том, что одним
из них, как предполагается, был Михаил Бакунин, так расска-
гадка, — вмешалась в разговор m-me О<стровская>, — так как мне
говорил об этом сам Тургенев. — Как Тургенев? — даже подпрыг-
нула я на месте от неожиданности. — Вы, значит, знали его?
И хорошо? Расскажите же что-нибудь об нем, пожалуйста..., —
посыпала я целым градом вопросов».7 Это свидетельство Е. П. Ка-
занович не содержит, однако, ничего такого, что позволяло бы
говорить о правомерности коренной редактуры, которой были
подвергнуты мемуары дочерью автора.
Научное значение их расширенной перепечатки снижалось
также тем, что ей не было предпослано хотя бы краткой справки
о своеобразной личности мемуаристки и о ее удивительно «лите-
ратурной» биографии. В результате, как справедливо отметил
В. Княжевич, «ни один читатель из большой публики ни за что
не догадается, кто это такая Н. А. Островская. Никто из них,
конечно, не зпает, что это Наталья Александровна Грибовская,
рожденная Татаринова, ученица когда-то <в 1857 г.> Н. А. Добро-
любова, бывшая во втором браке за Андреем Николаеви-
чем Островским» — братом драматурга.8 По замечанию другого
рецензента, А. Измайлова, «она принадлежала к тем редким
ему интересно и в его
«Повестп в рассказы», «Рудин»,
«Дворянское гнездо»
Личным встречам и разговорам с писателем предшествовало
уже почти десятилетнее чтение Натальей Александровной его про-
изведений, начавшееся с трехтомного издания повестей и расска-
зов (1856).
«Перед отъездом из Петербурга в Симбирск отец мне принес
сочинения Тургенева и сказал: „Ты, кажется, не знаешь Турге-
Я долго не бралась за них на железной дороге. Уж, верно,
папаша дал что-нибудь серьезное, как ов говорит, то есть скуч-
ное, думала я «...» Перед вечером я соскучилась и принялась
за книгу и, к удивлению своему, увлеклась папашиной книгой.
Докторов «попутчик» что-то сказал мне. Я не слыхала. „Наташа,
с тобой говорят", — заметила мне строго мамаша. „Оставь чте-
ние, — шепнула она мне. — Неучтиво читать, когда разговари-
вают". А я только начала „Рудина"! Досада какая!.. Слава богу!
Он «попутчик» задремал. Я опять принялась за книгу. Я была
просто, обыденно, как у нас, как кругом меня... Значит в нашей
жизни может быть прекрасное... И можно быть хорошей не та-
ким невозможным образом, как в других романах... И любят тут
так хорошо, так хорошо... И горе-то описано так, что и оно пре-
красно. .. Я не умею точно объяснить, какое впечатление сделал
на меня тогда Тургенев, но только впечатление было чистое, поэ-
тическое.
Темно стало, читать нельзя. Я принялась мечтать и заснула.
Проснулась я, когда уже рассветало. Все еще спали. Я опять за
книгу. Господи! Какая эта Наталья счастливая! Что же, что она
ошиблась, что не так ее любил, как нужно, — все-таки она испы-

На пароходе также мне мешали читать, и в Симбирске в пер-
вый день было некогда, и я все ждала, когда же можно будет
Ценность этих живых свидетельств современницы Тургенева
а сверстницы его юных героинь из того же круга обогащается
тем, что помимо своих непосредственных впечатлений она зафик-
сировала образы и других знакомых ей читательниц той поры.
Одна из них «унесла первую часть повестей, но они не очень
ей понравились. Она больше восхищалась каким-то английским
романом, в котором прелестная разорившаяся девица, „а lady,
a refined lady",* поступает гувернанткой в дом к грубым людям...
описываются ее страдания; под конец романа она, конечно, вы-
В отличие от этой поклонницы романов с благополучными раз-
вязками горничная Любаша, с которой мемуаристка в то лето
свела большую дружбу и «дала даже ей прочесть Тургенева»,
отнеслась к нему с живым интересом:
«Она одобрила повести и рассуждала со мной, и смешила меня:
„Бедная эта Лиза «героиня «Дневника лишнего человека»»! На-
тешился над ней князь да и бросил... Вот как наша сестра
погибает! .. Уж Машу-то как жалко «героиню «Затишья»»I Из-за
этакого беспутного утопилась!.. А Колосов этот подлец... Ав-
дей-то, Авдей-то «герой повести «Бреттёр»» какой невежа пога-
ный, и того, бедного, славного, убил!.. А вот уж, барышня, не
193
йопимаю, чем этот Рудин Наташу прельстил, — врал только что-тО
несообразное совсем...“.
Я и сама перечла все повести Тургенева от корки до корки»
(ед. хр. 3, л. 107 об.).
Главным литературным впечатлением 1859 г. стало для
Н. А. Островской «Дворянское гнездо». «Я хорошо помню, где и
как читала я в первый раз каждый из романов Тургенева, —
уж очень большое впечатление они на меня делали. „Дворянское
гнездо** читал вслух папаша. Слушали я, мамаша, тетушка, дя-
дюшка Константин Николаевич <Бекетов>, Петр Михайлович
«Грабовский — впоследствии первый муж мемуаристки». Тетушка
Аделаида Николаевна раз как-то сказала, что Тургенева читаешь,
как едят просвирку, чтобы ни одной крошки не пропадало. Я так
и слушала, насторожив уши, впиваясь глазами в отца, чтобы не
пропустить ни словечка, — и хорошо мне было, и так стремилась
я в те минуты ко всему доброму, честному...
„Славная старушка, эта тетка", — произнесла мамаша умилен-
ным голосом. „Паншин — настоящий Т., — провозгласила те-
тушка. — Т. и пел так же подобные романсы, и даже пейзаж ри-
совал все один и тот же, с растрепанным деревом". — „Однако, —
сказал дядюшка, — эта Лиза надоедница порядочная, со своими
обеднями и молитвами". — „Нет, — возразил Петр Михайлович, —
она не надоедница. Девушка она отличная — только сохрани бог
такую полюбить. И убеждения у нее настоящие. Такую не пере-
убедишь. Полюби такую — просто беда! Что может быть ужаснее,
как нравственное разъединение с самым близким человеком".—
„Вот он какой хороший! — думала я. — Он может полюбить сов-
сем, совсем как надо"» (ед. хр. 3, л. 166—167).
Тургеневские повести и романы были для Н. А. Островской
тем более понятны и близки, что помогли лучше разобраться
в своих собственных чувствах. Ее будущий муж делился с ней
и личными впечатлениями от встреч с автором «Рудина» и «Дво-
рянского гнезда». Разговаривая с ней уже в ту пору, «как со
взрослой», Грибовский рассказывал ей «о том, как он через Ога-
рева познакомился с Герценом, через Герцена — с Тургеневым, ка-
кой Герцен остроумный, блестящий, какой Тургенев милый,
умный, симпатичный, „положительно, для меня, — цитирует мемуа-
ристка слова Грибовского, — самый симпатичный человек в Рос-
самой еще до личного знакомства с ним. Свое душевное состояние
той поры она определяла с помощью его суждений и образов.
«„Разлуку переносить и трудно, и легко, — сказал Тургенев, —
была бы вера в любимого человека крепка**. Вера у меня была
крепка, мне было восемнадцать лет, жизнь казалась такой длин-
ной, казалось, успею узнать столько радостей <.. .> у меня еще
не было прошедшего, а было только настоящее и будущее <•. >
у меня еще не было воспоминаний, а были только надежды < ..>
горя я еще не испытала <.. .> не было еще страха перед неизве-
стпым, не понимала я еще, что мы не можем быть уверены ни
в дне, ни в часе, ни в минуте... Я весело мечтала о близком сви-
данье» (ед. хр. 4, л. 108 об.—109).
Даже уроки Н. А. Добролюбова11 не могли качественно изме-
нить отношение И. А. Островской к произведениям Тургенева:
оно оставалось глубоко интимным и потому несходным с чьими бы
то ни было суждениями о них.
«Отцы и дети». Нигилизм и нигилисты
Особый интерес представляют свидетельства мемуаристки
о том, как воспринимался в различных читательских кругах ро-
ман «Отцы и дети» и какое конкретное содержание вкладывалось
в сами понятия «нигилизм», «нигилисты» сразу после выхода
в свет этого произведения, а также несколько лет спустя.
Осенью 1861 г., т. е. всего за несколько месяцев до появления
«Отцов и детей», автору воспоминаний и людям ее круга «слово
нигилизм еще не было известно и так называемые впоследствии
нигилистические разговоры и манеры были еще тогда самой но-
вой новостью». Тем неожиданнее и любопытнее было для самой
мемуаристки столкнуться именно с этой «новой новостью» при
встрече с одной своей знакомой. «Мы вошли в мой кабинет. Она
взяла со стола развернутую книгу и прочла на заголовке извест-
ное имя: „Э1 Вы еще зады твердите!11 — „Какие зады? Разве это
может быть когда-нибудь задами?11 — „Я вижу, вы стоите на
точке замерзания. Время ли теперь убаюкивать себя эстетическим
щекотанием!11». Подобное замечание мемуаристка уже слышала от
Добролюбова, сказавшего по поводу «Первой любви» Тургенева:
«Время ли теперь заниматься такими пустяками, особенно ему!»12
Тем не менее ее удивил «такой жаргон» в устах симбирской де-
вушки, позаимствовавшей его у студентов: «Сообщение со све-
жими людьми и разъяснило мне самой то, что до тех пор смутно
бродило во мне. Там у нас в околодке немало было толков о на-
шем кружке. Пошлость и фарисейство всегда стараются тормо-
зить проявление молодых сил» (ед. хр. 8, л. 1 об,—2, 3).
И вот «в февральской книжке „Русского вестника11 1862 г.
появились „Отцы и дети11. Роман сделал впечатление даже на
наше симбирское общество, на которое вообще никакие книги
в ход. Название „красный11 стали заменять названием „нигилист11.
К лицам романа все, и старые и молодые, и „ретрограды11 и пере-
довые, относились, как к живым людям, с ненавистью, с любовью,
с уважением, с презрением. Несколько лет тому назад вспоминали
мы с одним приятелем о тех временах. „Я был студентом
тогда, — рассказывал мой знакомый, — попал я в самый «передо-
ков. М„ 1961, с. 291—293.'
12 Там же, с. 175, 293.
вой» кружок. Мы все на Тургенева негодовали, ругали его на чем
свет стоит. Только нашлась между нами девушка, которая имела
мужество объявить, что «Отцы и дети» ей нравятся и что она
влюблена в Базарова: влюблена не как в героя романа, а настоя-
щим образом, как в живого человека. Она, — прибавил он,
смеясь, — каждый вечер клала себе книжку «Отцов и детей» под
подушку, чтобы видеть Базарова во сне. И вот подите же! Мы
ее за это уважали. Бывало, каждый из нас считал своей обязан-
ностью поговорить с ней о Базарове, чтобы сделать ей удоволь-
ствие"» (ед. хр. 8, л. 187 об.—188 об.).
Что касается самой мемуаристки, то она оказалась тогда
как бы между двух огней: сторонники и представители «отцов»
ее прямо укоряли за близость к демократически настроенным
молодым людям, иные из которых в свою очередь упрекали ее за
глубокие симпатии к самому романисту и ко всем его основным
произведениям, в том числе к «Отцам и детям»:
«„Что ваш Тургенев!.. Исписался, состарился. В своем новом
романе он вполне излил свою старческую злобу на молодое поко-
ление". Я с азартом защищала и Тургенева, и роман.
— Мы (Наденька «так звали упомянутую выше симбирскую
знакомую мемуаристки», говоря о молодом поколении, начала уже
употреблять торжественное „мы"), мы,— говорила она,— умеем
ценить Базарова. Но вот что говорит молодежь: Базаров — недо-
сягаемый идеал. Так что же такое средние современные люди, по
мнению автора, — Аркадии и Ситниковы?
— Как же Аркадия ставить наряду с Ситниковым? — возра-
жала я. — Чем Аркадий так плох?
— Ничтожество, тряпка. Базарову придан ореол, чтобы лучше
унизить других представителей современных идей. Да и к нему
он «Тургенев» относится недоброжелательно.
— Это где вы видите?
— А отношения-то Одинцовой к нему!
— Что же вам не понравилось в этих отношениях? Что она
не влюблена в него?
— Конечно, она все-таки не глупа. Такой человек должен был
увлечь ее, а не сам увлечься женщиной, развращенной сытым
довольством. Бессодержательные эстетики поклоняются внешней
красоте, а люди идей умеют устоять против чувственных оболь-
Нападала она еще на Тургенева за то, что он „со старческим
сладострастием описывает ее тело, утопающее в кружевах",
и т. п. и т. п. Но о Кукшиной не заикалась ни словечком. Зато
наши барыни от Кукшиной пришли в восторг. Всех тех, которые
„корчат ученых женщин, воображают себя лучше всех, либераль-
ничают, умничают, что-то из себя представляют", со злобной ра-
достью окрестили Кукшиными. „Кукшина —это прелесть!" —
восклицали дамы чуть не со слезами восторга. Об Аркадии гово-
рили: „Дрянной мальчишка! Отца учить вздумал". О Кате: „Она
196
миленькая”. Старикам Кирсановым и Базаровым сочувствовали,
негодовали на Базарова за его поведение с родителями. Мамаша,
например, говорила: „Грубое животное! Как он с этими бедными
стариками обходился! Таких людей казнить надо”. Тетушка Ека-
терина Николаевна произносила мягко укоризненным тоном:
„Мать и отец так его любили, а он был с ними так холоден.
И манеры у него отталкивающие”. И про себя помню, с каким
торжеством я мамаше и тетушкам прочитала слова Писарева об
отношениях Базарова к отцу с матерью, особенно фразу: „Не
садиться же было ему на пол, чтобы сравняться с ними”. Ека-
терина Николаевна неодобрительно промолчала, Елизавета Нико-
лаевна сказала: „Уж очень вы высоко забрались! Как бы не ку-
выркнуться”. А мамаша решила: „Считаете себя умнее всех,
а между тем всех глупее”» (ед. хр. 8, л. 188 об.—190) .
В черновом автографе этой части воспоминаний приводится
еще следующий не лишенный интереса эпизод: «Помню, как мы
с Сашей Грибовской чуть не до слез спорили, сравнивая Павла
Кирсанова с Базаровым. „Кирсанов вполне порядочный человек,
джентльмен”, — находила Саша. — „Такой противный! — воскли-
цала я. — Надутый и ничтожный”. О Базарове она говорила:
„Я не желала бы иметь с ним дела — он страшный”. Я возра-
жала: „С Одинцовой не был он страшный, а напротив, любил ее
по-настоящему”» (ед. хр. 8, л. 12—12 об.) .
Кличку «нигилист» как своего рола дискредитирующий яр-
лык представители и сторонники «отцов» стали приклеивать
к каждому хоть чем-нибудь неугодному им человеку, особенно
если он был из молодых. Между тем, как свидетельствует автор
воспоминаний, «те, кто помнят 60-е годы, знают, что нельзя сме-
шивать с Базаровым всех тех, кого звали тогда нигилистами, и
хвостиховские <от местечка Хвостиха, Симбирской губ.> ниги-
листы не были похожи на Базарова. Они отрицали преимуще-
ственно провинциальную „аристократию”, надоедливость стар-
ших, кринолины, шиньоны и т. п. Много толковали они еще о жен-
ском труде, об освобождении женщины от гнета „буржуазных
интересов”, презирали девушек, которые умеют только „играть
в любовь”, стремятся замуж во что бы то ни стало, проповедовали,
что для женщин, кроме „узкой, избитой колеи семейной жизпи”,
есть другие, „широкие дороги”» (ед. хр. 8, л. 197).
В качестве примера такого псевдонигилиста, не имевшего ни-
чего общего с тургеневским Базаровым. И. А. Островская назвала
Н. М. Соковнива. который составил себе «маленький кружок, ка-
кой нашелся в Симбирске, из учителей, семинаристов, молодых
купчиков и т. п. и разыгрывал между ними роль вожака». «Соков-
нина с компанией, конечно, произвели в нигилисты. В эту зиму
приехала в Симбирск молодая вдова, Андриевская, симбирская
уроженка, но жившая обыкновенно в Петербурге. „Нигилист-то
наш знает, где раки зимуют, — подтрунивали наши остряки, —
за богатой вдовушкой приударил”» (ед. хр. 8, л. 190)'.
197
Столь же поверхностное и внешнее сходство с тургеневскими
нигилистами имела и сестра Соковнина. «Екатерина Михайловна
начинала уже свыкаться с безрадостной жизнью старой девушки,
и вдруг ей говорят, что для нее не все пропало, что прежний
идеал жены и матери совсем не идеал, что те, которые думают
только о семье, больше ничего как „добродетельные дуры“, что
те, которые „хотят приковать женщину к домашнему очагу, рет-
рограды и узколобые болваны", — и она от души предалась есте-
ственным наукам, социализму и т. д. У нее, у бедной, голова за-
кружилась, она вообразила, что можно начать жизнь сначала.
„Отчего же нет, — вероятно, рассуждала она сама с собой. —
Ведь только пустым людям нравятся недозрелые девчонки. Для
любви нужно взаимное уважение, одинаковость убеждений, вза-
имная симпатия...“. Где было ей знать, что для атой взаимной
симпатии вовсе не требуется уважение и одинаковость убежде-
ний, а требуется совсем другое. Когда она разочаровалась в своей
мечте о взаимной любви, нигилизм сослужил ей службу. Плачут
и жалуются только нервозные барышни, говорилось тогда. Она
решилась ехать „в центр, туда, где бьется нерв жизни", то есть
в Петербург» (ед. хр. 8, л. 197—198).
В 1862 г. к автору воспоминаний обратились в Симбирске двое
молодых людей, оказавшихся казанскими студентами. Один из
них — «высокий, широкий, с длинными волосами, опять-таки „не-
брежно откинутыми назад" по предписанию тогдашних романов».
Они предложили ей принять участие в любительском спектакле
в пользу «недостаточных» студентов, избрав для этой цели
«Грозу» Островского.
«— С „Грозой" как же мы сладим? И кто же будет играть
Катерину?
— Мы думали, вы согласитесь.
Я в ужасе даже руками замахала <.. .>
Такую вещь по крайней мере не стыдно играть, — убеждали
они <...> — Это ведь капитальная.
Наконец, выбрали мы „В чужом пиру похмелье" Островского,
один акт из „Ревизора" и водевиль» (ед. хр. 8, л. 199, 202).
Н. А. Островская пишет, что знакомые дамы предостерегали
ее: «Да ведь это наверное нигилисты, еще в какую-нибудь исто-
рию впутают» (ед. хр. 8, л. 200 об.). Месяца два спустя после
спектакля из Казани пришло известие о политическом деле, среди
участников которого оказались и эти студенты. Вообще «тогда уже
начинало распространяться подозрительное отношение к моло-
дежи» (ед. хр. 8, л. 200) .
Когда после пожаров 1862 г. мемуаристка возвратилась в Сим-
бирск, она всюду слышала рассказы о «поджигателях». Тетушка,
в частности, говорила: «Скажете еще, что нигилисты невинные?
Никого не разуверите, что поляки и нигилисты поджигатели!»
(ед. хр. 8, л. 214). О нигилистах распространялись слухи, что во
время пожаров будто бы «бегали они по городу и громко заяв-
собственность горит» (ед. хр. 8,
Ляли свою радобть,
л. 218 об.).
Через некоторое время, однако, «жизнь потекла прежним по-
рядком». Зимой 1865 г. автору воспоминаний довелось получить
представление о характере нового симбирского «кружка людей
со стремлениями» (ед. хр. 8, л. 220 об,—221 об.). Там «говорилось
о народе, сочувствовали народу, печалились о народе, болталось
об том, что пора перестать болтать, пора дело делать, рассказы-
вались возмутительные истории, смешные анекдоты о „реакцио-
нерах" и, увы, передавались сплетни, много сплетен, но сплетни-
чали, воображая, что обличают. Говорили о литературе, и тогда
Гоголь и Некрасов не сходили с языка. О Шиллере, Гёте, Шекс-
пире говорили: „Положим, это гении, но они все равно что Гомер
там, Данте, они нам чужды, а Гоголь и Некрасов затрагивают
живые, животрепещущие вопросы". Ценили Щедрина, Успенского,
Помяловского, Слепцова, разных сатириков и народников, давно
забытых теперь, презирали Писемского, Лескова, Клюшникова,
игнорировали Толстого, Достоевского <.. > Помню, вышли тогда
в „Русском вестнике" отрывки из „Войны и мира". Я упомянула
о них. „Какой Толстой?" — спросили меня. — „Как, вы не знаете
Толстого!" — воскликнула я. Я стала стыдить их. Они не устыди-
лись, но согласились прочесть отрывки. „Где они напечатаны?" —
спросили меня. — „В «Русском вестнике»". — „Еще в «Русском
вестнике» вдобавок!". Однако отрывки прочитали вслух, и <они>
не понравились. „Это-то великий писатель! — напали па меня. —
Пушки, ружья, Кутузов... В эстетическом отношении, может
быть, это и очень хорошо, а без эстетики это просто черт знает
что такое"» (ед. хр. 8, л. 222 об.—223).
Люди, подобные представителям этого кружка, встречались
мемуаристке и позднее. Так, уже в 70-е годы в Петербурге ей
приходилось слышать, как они «говорили о художестве, не при-
знавали, презирали чистое художество. „А Шекспир?" — пустила
я в дело вечное возражение в таких случаях. — „Шекспир! Шекс-
пир! — отвечали мне. —Куда вам наших мерить шекспировской
меркой!!" —„Да и Шекспир, — хватил кто-то,— если б он писал
теперь бесцельно, только для услаждения, читать бы его не
стоило". — „Да позвольте! — восклицала я. — Ведь признаете же
вы музыку?". Прикусили было язык, но одна из членов кружка
объявила: „Музыка может возбуждать гражданские чувства". —
„То есть как?". — „«Марсельеза», например"» (ед. хр. 8, л. 249—
249 об.).
Другая, еще совсем юная кружковка отрицала убеждения.
«„Старая история, — сказала я. — Помните, Базаров еще говорит:
«Ты любишь яблоки...»“ — „Какой Базаров?" — „Разве вы не
читали «Отцов и детей»?". — „Кажется, читала что-то такое в этом
роде, да забыла. Я этих художественностей не люблю" — „Это
сходство с нигилистами". — „Большая разница. Те из принципа
считали своей обязанностью не признавать художества, а я про-
199
сто не люблю всех этих сладостей поэзии и тому подобное. Я сама
по себе. Ведь нигилисты — это ходячие фразы, а я ничего так
не ненавия:у, как фразы <.. .> Это не то, что прежде. Бывало,
какой-нибудь нигилист поговорит с девицей или статейку даст
ей прочесть, она и уверует". — „Значит, в отношении к нигили-
стам вы уже новое поколение?" — спросила я. — „Конечно, новое.
Мне 17 лет, а им теперь 30 и больше — значит я в отношении
к ним из нового поколения"». В том же кружке эта юная пред-
ставительница «нового поколения» говорила, «что хорошо бы
было, если бы мы, все присутствующие, были замешаны в ка-
кой-нибудь заговор и нас бы посадили в крепость», а также «объ-
яснила, как бы все присутствующие могли бы составить ассоциа-
цию, нанять большой сарай, устроить его хорошенько и жить
в нем на коммунистических началах» (ед. хр. 8, л. 252—254).
В 1881 г., когда был убит Александр II, мать мемуаристки
говорила: «„Слышали? <...> Я уверена, что это ваши милые ни-
гилисты". Мамаша, как затвердила слово „нигилист" в 60-х го-
дах, так и осталась на том. Слова „социалист" она еще не вы-
учила. Зато из буфета «где находилась прислуга> слышно было:
„Социалисты, социалисты"» (ед. хр. 7, л. 67).
Что касается самой Натальи Александровны, то она уже
в начале 1870-х годов видела среди нигилистов либо прежних,
уже начинающих стариться, либо молодых, недалеких и боль-
шей частью неискренних. Свое полуироническое отношение
к нигилистам мемуаристка пыталась даже выразить в беллетри-
стической форме, показав
некоторы
ского, в нравственность народа и т. д. <.. .> уважают только труд
и бедных тружеников; презирают богатых, чистое художество,
классицизм, Пушкина; поклоняются Некрасову; веруют в Бокля
и Дарвина; и ходят в церковь, и говеют и постятся, и все это —
совершенно искренне» (ед. хр. 22, л. 45—45 об.).
Встречи и разговоры с И. С. Тургеневым
Вскоре после чтения «Дворянского гнезда», «Обломова» и за-
тем «Накануне» будущей мемуаристке впервые довелось увидеть
и услышать авторов полюбившихся ей произведений. Именно
«В первый раз увидала я Тургенева очень давно, в 1860 году,
когда я еще была девушкой. Мы с отцом присутствовали на ка-
ком-то публичном чтении. При выходе, в коридоре, замечаю я,
что кругом меня топчутся, на кого-то смотрят. Отец толкнул
меня: „Смотри, вон Тургенев". Я увидела высокого человека,
больше ничего, потому что он был закутан большим черным шар-
фом. Говорили, что он простужен и оттого не читал на этот раз.
Вскоре после этого поехали мы на другое чтение. Народу была
масса: во-первых, было объявлено, что Гончаров прочтет главу
из не напечатанного еще тогда „Обрыва"; во-вторых, Островский
Приехал из Москвы и участвовал в чтении, наконец должен был
появиться сам Тургенев. Островский оказался чтецом-мастером
<.. .> Напротив, глава о Беловодовой потеряла в чтении Гонча-
рова. Он читал плохо, монотонно, беспрестанно все пил сахарную
воду и так взглядывал на слушателей, точно они ему страшно
надоели. Я все рассматривала его круглое, белое, розовое лицо и
думала: „Какой он нехороший". Только лоб большой и краси-
Вот наконец вошел Тургенев. Поднялся шум и гам. Чтение
его не сделало на меня тогда впечатления. Он читал знакомое
из „Записок охотника", конфузился, читал тихо, а мы сидели
в дальних рядах. Но зато осталась у меня в памяти его величе-
ственная фигура на эстраде и прекрасная голова, склоненная
с благодарностью при аплодисментах и стуке стульями и пал-
ками».13
Это восторженное отношение к Тургеневу у Н. А. Островской
сохранилось и даже усилилось после личного знакомства с писате-
лем, которое состоялось осенью 1864 г. в Баден-Бадене. Ее муж
уже давно стремился поселиться совсем за границей. С этой целью
они после курса лечения в Ницце и Швальбахе стали присмат-
ривать и выбирать наиболее подходящий город. «Мне, — пишет
Н. А. Островская, — просто тяжело было подумать, что не буду
я видеть ни русских полей, ни русского снега, не буду слышать
кругом русской речи, что около меня и хорошее и дурное будет
не свое, а чужое... „Я родину люблю, но странною любовью..
А именно те, кто любит родину такою любовью, и способны стра-
дать тоскою по ней» (л. 3). Решению мужа она покорялась
скрепя сердце. Догадываясь об этом, а также хорошо зная о ее
преклонении перед Тургеневым, он утешал жену, приглашая ее
в Баден-Баден: «Может быть, и тебе будет недурно. Я попрошу
Тургенева познакомить тебя с подходящими людьми, если воз-
можно. Во всяком случае спрос не беда, — проведем там недели
Обезлюдевший в дождливую осень курорт произвел на
Н. А. Островскую самое неприятное впечатление.
«Только одно и было утешение — Тургенева увижу, с Турге-
невым познакомлюсь. Он строил тогда себе дом в Бадене и сам
жил на квартире. Не я одна была его поклонницей, и Петр Ми-
х<айлович> его очень любил, и Саше <Грибовской, путешествовав-
шей вместе с ними> его романы нравились. Мы в шутку прозвали
его за талант и красоту богом богов, Юпитером Олимпийцем,
а в сокращении звали его просто богом.
13 ЦГАЛИ, ф. 509, И. С. Тургенев, оп. 2, ед. хр. 19, л. 1—2. (Далее но-
мер листа указывается в тексте).
201
„Я иду к богу", — объявил нам П<етр> М<ихайлович>.
Мы встрепенулись и стали ждать с нетерпением его возвраще-
ния. Он возвратился очень скоро. „Что, должно быть, не за-
стал?" — спросила я. — „Нет, не застал" с.. .>
На следующий день Петр Михайлович просидел у Тургенева
долго. „Ну что?" — спросили мы в один голос, когда он вер-
нулся. — „Ну ничего", — передразнил он. — Сегодня уговорились
мы с ним вместе обедать, и вас, так и быть уж, возьму с со-
бой". — „Наконец-то я его увижу вблизи", — воскликнула я»
муаристка пишет: «Я сейчас же его узнала, хотя он поседел и
постарел с тех пор, как я видела его в Петербурге» (л. 7).
«За обедом Иван Сергеевич толковал с Петром Михайловичем
об охоте, да Авдеев бранил русские порядки, а мы с Сашей по-
малчивали. Я все всматривалась в Тургенева, замечала его каж-
„Что это! — произнесла Саша совсем осуждающим тоном,
когда мы возвратились домой. — Я думала, бог — совершенный
джентльмен, а на нем были грязные перчатки". — „Перчаток-то
я не заметила, — отвечала я. — Да и стоит ли обращать внимание
на такие пустяки!". — „Хоть и пустяки, но это так некомиль-
фотно". — „А мне вот именно в нем и понравилось, что он со-
всем не то, что называют комильфотным. По рассказам я вооб-
ражала, что он вроде лордов, что описывают в английских рома-
нах, а он, напротив, настоящий русский помещик, совсем простой
человек, без претензий". — „Можно быть без претензий и вместе
с тем вполне порядочным". Саша произносила слова „порядоч-
ный", „порядочность" каким-то особенно внушительным тоном,
который всегда вызывал меня на противоречие. — „А на меня так
эти джентльмены скуку наводят". — „У всякого свой вкус", —
уронила она мне в ответ пренебрежительно» (л. 7 об.—8).
Подобно Тургеневу, Н. А. Островская любила все неподдель-
ное и особенно истинно русское, родное. Поэтому, наверное, за-
помнился ей следующий разговор:
«—Вы симбирские, скажите, как там живут теперь? Какое
там общество? — спросил Тургенев.
— Живут преглупо, — отвечал Петр Михайлович, — и обще-
ство прескверное.
— А ведь Симбирск был когда-то центром. Я знавал некоторых
симбирских. Во-первых, Николая Ивановича Тургенева. Я его
очень любил. Любил я его главное за то, что, прожив столько лет
вне России, он сумел остаться не только вполне русским, но еще
настоящим русским степным помещиком» (л. 27 об.) .
Восторженно описывает Н. А. Островская самого Тургенева:
«И как очарователен был этот странный старик со своей моло-
дой любовью к поэзии, со своими разговорами, совсем нисколько
не обыденными! Он похож, думала я, на тех юношей, что в кни-
гах описывают, что в жизни никогда не встречаются <.. .> Когда
202
я слушала его, когда я видела его величественную фигуру, его
ласковые глаза, его милую улыбку, я чувствовала себя девочкой
перед предметом обожания» (л. 40—40 об.). Ясно видя это «по-
клоненье себе», Тургенев был с ней не только «как-то ласковее,
чем с другими» (л. 49), но гораздо словоохотливее, искреннее и
серьезнее. По многолетнему опыту общения с разными людьми
он знал, что такие слушательницы и собеседницы — редкость,
ибо, как сказано в его письме к Е. Е. Ламберт, «чего не полю-
бишь, того не поймешь; а чего не понял, о том не следует тол-
ковать» (Тургенев, Письма, т. III, с. 113).
Такое понимание и взаимный интерес возникли у Тургенева
и будущей мемуаристки не сразу. На первых порах их контакты
мало чем отличались от обычных обменов расхожими словами.
«Уселись. Заговорили о том, что дождь надоел, что наконец-то
немцы за ум взялись, голландские печи стали заводить — обык-
новенный осенний заграничный разговор малознакомых. Иван
как и все думала, что ведь это он, он вот этой рукой писал „Ру-
дина", „Дворянское гнездо" и пр.» (л. 15—15 об.). Но посте-
пенно Тургенев все более раскрывался и делался самим собой.
глаза расширяются и щеки горят» (л. 32).
Собеседница Тургенева была и сама наделена творческими
способностями, замеченными в ней еще Добролюбовым. Это и де-
лало ее «очень сообщительной», как говорила она о себе в пове-
сти «Зиночка». «Меня занимают даже самые ничтожные, пустые
и дурные люди. Меня интересует, что им правится, что не нра-
вится, почему и отчего, как они говорят, как рассуждают» (ед.
хр. 22, л. 20).
Тургенева располагало к откровенности с его восторженной
слушательницей также и то, что ей, как и ее мужу, был противен
тогдашний порядок в России. Еще при Николае I знакомый гим-
назист доказывал ей, «что должно всякого государя любить, ка-
кой бы он ни был. Я, как вольнодумка и республиканка, из себя
выходила: „Да за что же, за что же скверного любить?". —
„А вот за что, за то, что он каждую минуту всякого повесить
может". Я совсем вознегодовала: „Да разве можно за это лю-
бить?! За это ненавидеть можно!"» (ед. хр. 10, л. 6).
«Теперь, — отмечала она в пору создания своих мемуаров, —
трудно даже себе представить, что значило слово Европа для лю-
дей николаевского времени. Для них это был и запрещенный
плод, и противоположность тяжелого гнета на родине, и то ме-
сто, откуда к ним пришла всякая новая, свежая, честная мысль
<.. .> где, мечтали ови с восторгом, как о чем-то недостижимом,
можно жить, как хочешь, говорить, что хочешь, читать, что хо-
чешь...» (ед. хр. 10, л. 1 — 1 об.).
Неудивительно, что Тургенев был с ней столь откровенным,
рассказывая о своей ненависти к деспотизму Николая I, о не-

скрываемой радости, вызванной у всех либерально настроенных
людей его внезапной смертью. Этот эпизод приведен в «Тургенев-
ском сборнике» 1915 г. с купюрой, очевидно, цензурного проис-
хождения. Рассказывая о том, как одна дама при виде похорон-
ной процессии патетически вопрошала: «Кто, какой русский,
какой злодей не плачет об нем?», — Тургенев далее говорил:
«Вы видите, я человек тихий, смирный, но тут я не выдержал,
закричал: „Я, сударыня, я не плачу!" Она у меня пискнула даже,
а сам я скорее за фуражку и вон» (л. 45 об.—46). Изъятие выде-
ленных слов лишило весь эпизод не только его принципиального
значения и остроты, но даже и эле-----—------------
Когда знакомая мемуаристки,
этого рассказа, спросила ее наедине, „_____________________„
геевич не любил императора Николая I, та ответила: «Конечно
нет. Чему же вы удивляетесь?» (л. 46). Это было для нее с му-
жем, как я для всего их круга, само собою разумеющимся. От сво-
его отца она слышала об аресте и ссылке писателя и целого ряда
других сторонников освобождения крестьян: «Разговорились
как-то о ссылках и т. п. да и расхохотались — оказалось, что по-
чти все мы подвергались в свое время кто ссылке, кто аресту,
кто под надзором был» (ед. хр. 15, л. 9 об.).
В этом отношении представляет интерес ответ писателя на
вопрос II. М. Грибовского о том, кто та высокопоставленная дама,
которая упоминается Тургеневым в связи с его «Письмом из
Петербурга» о смерти Гоголя.
«— AI Это великая княгиня Елена Павловна.
— Елена Павловна! Да что она такое была? Откуда у нее
репутация либерализма?
— Как вам сказать? У нее, пожалуй, и намеренья были хо-
рошие, и по-своему она была, пожалуй, либералка, но врала она
много. На полтинник она правду говорила, а на два рубля врала»
Споры о стихах Н. А. Некрасова
Основательная редактура «Воспоминаний о Тургеневе»
Н. А. Островской ее дочерью лишила их еще одной особенности,
которую можно было бы назвать «многоголосием». Писатель по-
казан в них не только увиденным глазами самой мемуаристки,
но и с точки зрения людей иного круга. Вот сотрудник «Петер-
бургских ведомостей» И. П. Золотницкий.14 «Он говорил нам,
что до сих пор он предубежден был против Ивана Сергеевича:
„Прежде, до «Отцов и детей», я был его поклонник, а после «От-
цов и детей» счел его за врага молодого поколения. А теперь
я вижу, что он прекрасный человек, только молодого поколения
не знает. Надо будет постараться его познакомить"». И. П. Зо-
ям
лотницкий «все рассказывал о каком-то кружке молодежи. Осо-
бенно часто рассказывал он об Анне Павловне Философовой —
она умная, передовая, богатая; ее муж занимает влиятельную
должность; он пользуется своим положением, чтобы помогать
тому кружку разными способами (это он произносил таинст-
венно). Он, Ванечка Золотницкий, с ней большой друг. Он го-
ворит, что она не она будет, если не добьется женского универси-
тета в России. Вот бы Ивану Сергеевичу с ней и с тем кружком
познакомиться. Надо будет это устроить, надо будет рассказать
им, какой он милый, хороший...» (л. 84).
Вместе с тем, в отличие от мемуаристки, он далеко не во
всем соглашался с Тургеневым и подчас спорил с ним. «Золот-
ницкий, конечно, был поклонник Некрасова. „Правда ли, — спро-
сил он меня, — Катя <Е. В. Золотницкая) мне сказала, будто
Ивану Сергеевичу Некрасов не нравится?" На мой утвердитель-
ный ответ он воскликнул: „Но как же это? И вы также его не
любите? Ах! Боже мой! Как же это?.. Как же!.. И в пример-то
приводили его самое неудачное стихотворение — «Тройку».
А это вам неужели не нравится?..“. И он принялся декламиро-
вать одно за-другим, целыми страницами. Память у него оказа-
лась большая, и он чуть не половину Некрасова знал наизусть.
„Женщина вы чуткая, — упрекал он меня, — а Некрасова не це-
ните". И к Тургеневу он приставал с „великим гражданским
поэтом". „Во-первых, совсем он не поэт, — отвечал тот. — Разве
это поэзия: мужик украл калач...“. — „Да помилуйте, Иван Сер-
геевич, он никогда этого не писал". — „Все равно, если не писал,
мог написать". Но Тургеневу в тот день не хотелось спорить»
Столь же убежденной поклонницей и защитницей Некрасова
от предвзятых суждений Тургенева была и Е. В. Золотницкая,
сотрудничавшая вместе с И. П. Золотницким в «Петербургских
ведомостях». Не будучи лично знакомой с писателем, она ска-
зала П. М. Грибовскому, который пригласил ее обедать вместе
с Тургеневым: «Нет, увольте, знаю я этих генералов». — «Ка-
кой же Тургенев генерал?». — «Все они одинаковые, увидите
Однако их знакомство все-таки состоялось.
«„Ну, я познакомил Тургенева с Катериной Васильевной, —
сказал мне Петр Михайлович на другой день поутру, возвратив-
шись с источника, — и она уже в восторге от него".
Немного спустя вбежала Катерина Васильевна впопыхах.
„Слушайте! Я на минуту — Коля <ее сын» внизу ждет — только
сказать, что Тургенев просит вас обедать с пим вместе. Он зайдет
за вами в час, и мы придем". — „Что? Генерал он?". — „Нет.
Я никак не ожидала, что он такой! Однако прощайте. Не за-
будьте, в час".
К обеду подошли еще Марья Петровна «Родионова» с Варва-
рой Николаевной «Лукомской; обе из Симбирска». Мы, конечно,
205
познакомили их с Тургеневым. Они сначала струсили. Машенька
и после все время помалчивала. Она из тех людей, что боятся
разговаривать при умных людях не из застенчивости, а чтобы не
скомпрометировать себя, чтобы, сохрани бог, не сказать какой-
нибудь глупости. Варвара же Николаевна скоро осмелилась. Иван
Сергеевич, как известно, умел mettre les gens a bien aise (достав-
лять людям удовольствие, — В. Г.) своей простой ласковой мане-
рой. После обеда мы отправились гулять, потом на музыку, одним
словом, провели весь день вместе. Тургенев очень скоро сделался
своим между нами. Даже Коле он угодил, сделал ему кораблик
из бумаги. Катерина Вас<ильевна> этот кораблик взяла и спря-
тала в карман. „Я его сохраню, — сказала она мне тихонько, —
когда он вырастет, это ему будет приятное воспоминание".
Но Коля не разделял ее мнения. „Отдай! — закричал он. — Ведь
не твой!.. Сделайте мне другой кораблик — она у меня отняла".
Тургенев сделал ему другой» (л. 26 об,—27 об.).
Именно в этом кругу и зашел как-то разговор о Некрасове.
Дочь Н. А. Островской отредактировала, однако, воспоминания
своей матери таким образом, что мы слышим голос одного Тур-
генева. Между тем в автографе отчетливо слышны и другие го-
лоса, звучавшие далеко не в унисон с голосом писателя и вполне
солидарной с ним мемуаристки.
«Тургенев о Некрасове выразился как-то неуважительно. Ка-
терина Васильевна разгневалась: „Как! Некрасов вам не нра-
вится! Уж если Некрасов нехорош, так это бог знает что!“. —
Впрочем, может быть, вы все поклоняетесь ему,— он обвел нас
глазами, — и я оскорбляю ваши чувства?". Мы с Петром Михайло-
вичем поспешили заявить, что нас он нисколько не оскорбляет.
Марья Петровна проговорила что-то неясное, да она и к Некра-
сову, и ко всем поэтам в мире всегда была довольно равнодушна.
„Ну, а вы? — спросил он Варвару Николаевну. — Кого вы лю-
бите, Пушкина или Некрасова?". — „И того и другого". —
„Ну нет, извините! Кто Некрасова любит, тот Пушкина
любить не может. Кому Некрасов нравится, тот поэзии не чув-
ствует. .. Впрочем, что же. Это ничего, этого стыдиться не
надо. Что же? Если вы ее не чувствуете, вы в этом не виноваты.
Только притворяться не следует... Некрасов и Пушкин! «Чер-
тог сиял..Он продекламировал несколько строк. „И после
этого... Кто помнит что-нибудь из Некрасова, все равно,
первое попавшееся...“. „Ты подвяжешь под мышки перед-
ник. ..“ — начала я. — „Перетянешь уродливо грудь..." — про-
должал он. — „Господа! — воскликнула Катерина Вас<ильевна>, —
я просто вас не понимаю!" — с досадой отвернулась и стала слу-
шать музыку.
Однако Иван Сер<геевич> заметил, что он сконфузил Варвару
Ник<олаевну>. „Да что я нынешнюю молодежь обвиняю, — ска-
зал он. — И мы хороши были!"» (л, 37—37 об.).
206
Другие встречи
Воспроизводя разговоры с Тургеневым, мемуаристка не
только знакомит нас с его взглядами на те или иные явления
жизни и литературы, по и вводит в творческую лабораторию пи-
сателя, умевшего извлекать из каждой новой встречи и знаком-
ства какой-то нужный для его постоянной внутренней работы
материал или смысл. Во всех этих случаях главным для него
было изучение характеров. Вот один из таких эпизодов. Он опи-
сан вслед за рассказом Тургенева о прототипах героев «Первой
любви», где много автобиографического.
«„И мальчик-то он какой был прелестный”, — толковали мы
потом с Варварой Николаевной. Вообще мы с ней восхищались
богом больше всех других из нашего маленького общества. И, ка-
жется, он видел наше поклоненье себе — он с нами был как-то
ласковее, чем с другими. Он даже придумал нам качество, кото-
рое очень ценил в людях. Как-то раз он сказал: „Знаете, об чем
я думаю? Я думаю, у кого из нас, всех присутствующих, больше
характера. Обо мне и говорить нечего. У вас, — обращаясь
к Петру Михайловичу, — также ни на грош нет. И вы, Катерина
Васильевна, бесхарактерны. Вот я колеблюсь между вами
двумя, — показывая на меня и на Варвару Николаевну, — у ко-
торой из вас больше воли”. — „Мне не велят иметь волю”, — от-
вечала Варвара Ник<олаевна>, ребячась по своей дурной при-
вычке, что вовсе не шло к ее довольно-таки роскошной фигуре. —
„А у меня ровно никакого характера нет и не бывало”, — отвечала
я смеясь. — „Ой! Полно, так ли? Мне кажется, вы умеете хо-
теть”. — „Ей богу же нет. А вот из всех нас кто потверже”, —
сказала я, кивая вслед Машеньке, которая зачем-то отходила от
нас. — „Ну вот еще, — возразила Варвара Ник<олаевна>. — Это об
ней так думают, потому что она все молчит”. — „Я также заме-
тил, что она необщительна”. — „Это другое дело, — сказала я, —
у нее манера такая. Но я ее давно знаю — судя по некоторым
обстоятельствам, мне кажется, она не без характера”. — „Да, по-
жалуй что так, — этот суженный нос и вообще что-то в облике
лица”. — „В одном она только выказывает сильную волю, — по-
шутил Петр Михайлович», — что своего супруга переносит”. —
„А что?" — спросил Тургенев. — „Да глуп он очень, только что
сена не ест”. — „Что это вы говорите?” — заступилась Варвара
Ник<олаевна>, по обязанности родства. — „А разве ест?” — под-
хватил, смеясь, Иван Сергеевич. Она рассмеялась также»
(л. 49-50).
В автографе воспоминаний приведены надписи, которые
были сделаны Тургеневым: на подаренном им сувенире —
— «Наталье Александровне Грибовской на память пребывания
в Карлсбаде от Ивана Тургенева» (с. 85); на фотографии, при-
сланной ей и ее мужу, — «На память дней, проведенных вместе»
(л. 86 об.).
207
«Варваре Николаевне Лукомской он подарил „Вешние воды"
с надписью „От старца юнице" и фотокарточку с надписью
„От дряхлого старца", а другую — „Марье Петровне Родионовой
от Тургенева"» (л. 88).
Летом 1874 г. в Карлсбаде писатель, рассказывая о своих впе-
с игрой М. Г. Савиной и к обстоятельствам его сближения
с А. В. Топоровым, а также сведения из биографии последнего.
«Бывши теперь проездом в Петербурге, — рассказывал Иван
Сергеевич, — ходил я смотреть на тамошнюю знаменитость Са-
вину. Ну... недурно, пожалуй... местами даже настоящее чув-
ство есть... только все это недоделано, неотесано... И потом, что
у нее ужасно, это голос! Как она заговорит, так и вспомнишь
старую помещичью девичью, грязные стены, лубочные картинки
ва стенах и за картинками клопы...» (л. 94—94 об.).
«Ну-с, однако я не досказал вам своих бедствий. Только что
отпустило меня, я поскорее собрался. Доехал я до Петербурга,
там опять слег и провалялся почти три недели. В Петербурге
жар, пыль, мерзость. Я никому не дал знать об себе, да в то
время едва ли кто из моих приятелей и был в Петербурге. Только
лежу я раз вечером в своем номере у Демута, вдруг стучат
в дверь, — слышу, незнакомый голос: „Можно войти?". Кто бы
это, думаю... Входит, знаете кто? Помните прошлого года зна-
комого Петрова, Топорова, который еще оказался нигилистом.
Впрочем, вы, кажется, его всего раз видели. Я, говорит, Иван
Сергеевич, слышал, что вы больны, и пришел за вами присмот-
реть. Я поблагодарил. Он сел. Мы потолковали с ним немножко,
потом он объявляет мне: „Вы теперь отдохните, а я пойду в ту
комнату, почитаю, а там спать лягу. Да вы что на меня так смот-
рите? Я ведь за вами ходить пришел...“. Я, разумеется, сконфу-
зился, стал благодарить, отговариваться, а он одно: „Не ваше
это дело!.И так все время, пока я был болен, он со мной во-
зился, почти как сиделка. И за это время мы с ним коротко по-
знакомились. Разговаривать с ним трудно — он молчалив. Но сидя
вдвоем да вдвоем, поневоле разговоришься. Рассказывал он мне,
между прочим, свою историю. Ну, я вам скажу, только у нас
вается, незаконный сын которого-то из великих князей, кого
именно, он сам не знает, должно быть, он плод мимолетной ве-
ликокняжеской шалости. Но почему-то царская фамилия при-
няла в нем особенное участие. Когда он остался сиротой, его
взяли в дворец и определили сначала к покойному наследнику.
Должность ему дали вроде той, что исполняли в помещичьих до-
мах так называемые казачки, т. е. находился он всегда под ру-
ками, — нужно куда-нибудь зачем послать, его посылали...
Вырос он, и об его образовании подумали — сначала хотели было
сделать из него медика, но он способности к медицине не оказал.
308
Поучили его, поучили кое-чему и, когда он стал совершеннолет-
ним, избрали ему профессию — придворного дантиста. — „Да ка-
кие же обязанности придворного дантиста?" — спросил я. —
„Никаких, — отвечал он. — При дворе, конечно, у каждого свой
собственный дантист. Если бы, например, случилось, что все дан-
тисты в Петербурге вдруг исчезли и кому бы нибудь во дворце
пришлось выдернуть зуб, то дергать был бы обязан я, и не поза-
видовал бы я тому, кто попался бы мве в руки. Но так как дан-
тисты все исчезнуть не могут, то я никому никогда зубов не
дергал, а оклад мне положили". — „Итак, Топоров, — говорю
я ему, — вы были придворный дантист и нигилист?". — „Да, при-
Рассказывал он мне еще, как он одно время вертелся в одном
нигилистическом кружке, как он раз без достаточного уважения
отозвался о каком-то их божке, как его за это заподозрили
в шпионстве и предали всеобщему позору. „Как же это вас пре-
дали позору?" — спросил я. — „Так, просто объявили мне, что
я предаюсь всеобщему позору"» (л. 96 об.—98 об.).
Этот ранее не известный рассказ Тургенева о его, пожалуй,
наиболее доверенном и преданном приятеле последних лет жизни
существенно уточняет биографию А. В. Топорова, который был
сыном вовсе не «мелкого придворного служителя»,15 как принято
считать, а кого-то «из великих князей». Последнее обстоятельство
не только проливает свет на некоторые странности его биогра-
фии и особенно придворной службы, но и дает основание пред-
положить, что сближение с Топоровым, начавшееся летом 1874 г.,
помогло писателю в ходе работы над романом «Новь», ради кото-
рого прежде всего он и приезжал тогда в Россию. Во всяком
случае уже сложившийся за несколько лет перед тем замысел
центрального образа именно теперь смог обрести достоверно-
реальные черты, начиная с происхождения Нежданова и кончая
его нервностью, его республиканизмом, объясняемыми во мно-
гом тем фальшивым положением, в которое он был поставлен
с самого детства.
Среди неопубликованных страниц «Воспоминаний о Тургеневе»
Н. А. Островской обращает на себя внимание также не известный
ранее разговор писателя с одним немцем о расизме в Америке:
«Вошел другой гость — этому он обрадовался. Это был г-н К.,
немец, лет тридцати пяти, совсем на немца не похожий, — такой
подвижный, оживленный. Оказалось, что он десять лет прожил
в Америке и обамериканился. Впрочем, Америку он не любил:
„В Америке, — говорил он, — хорошо дело делать, деньги нажи-
вать, но жить скверно. С американцем европеец дружески сойтись
не может. Там европейцы жмутся друг к другу. Американцы
грубы, антипатичны. Ни один из них задаром пальцем не двинет,
18 См. предисловия к публикациям писем Тургенева к А,
Нов. мир, 1930, № 2, с. 210 (Л. С. Утевский); Литературный
Л., 1953, с. 197 (Л. Н. Назарова).
209
чтобы помочь человеку, хоть погибай при нем. Вот вам пример:
раз при мне наехал дилижанс на человека, переломил ему ноги и
почти до смерти раздавил, так что он едва дышал. Я, конечно,
бросился к нему. Никто кругом даже внимания не обратил, и
когда я остановил прохожего, чтобы он помог дотащить несчаст-
ного до извозчика, так он спросил меня: «Это ваш брат?» Они
даже не могут представить себе, что можно помочь постороннему
из простой жалости".
Рассказывал он еще о неграх. „Негров освободили! Неграм
дали права! Да знаете ли, как американец презирает негра? Гово-
рят в Европе: «Там, в Новом Свете, истинная свобода, нет пред-
рассудков...». Вот я вам что скажу — вашего поэта Пушкина
в Америке никто бы в лакейскую не пустил только оттого, что
у него предок был черный. Расскажу я вам два факта, которые
мне припомнились теперь. Зашел я в магазин, прехорошенькая и
совершенно порядочная дама выбирает матерью. Сначала все шло
хорошо; захотела она пощупать доброту и сняла перчатку — вдруг
приказчик стал с ней так грубо обращаться, что я вступился за
нее. Что же он мне ответил? — «Посмотрите ей на ногти — и вы
по железной дороге на дачу к знакомым. Нас вышли встретить
на дебаркадере. Не успели мы выйти из вагона, как мой знако-
мый накинулся на меня: «Что вы наделали? Вы компрометиро-
вали вашу жену». — «Что такое?» — «Разве вы не заметили, кто
около вас сидел?» — «Кто? Барыня какая-то...». — «Вы ей на
ногти не посмотрели? Я знаю ее — это квартеронка!»".
— „Такой славный немец", — сказала я, когда К. ушел. —
„Да, подтвердил Тургенев. — Я его очень люблю. Он бывший
эмигрант. В молодости он был заподозрен в участии в каких-то
смутах и эмигрировал. А теперь воротился, живет в Берлине, вы-
бран депутатом в рейхстаг. С летами он уходился, но беспокойная
жилка в нем все-таки осталась..."» (л. 116—117).
Прямая связь «Воспоминаний о Тургеневе» со всем мемуар-
ным наследием Н. А. Островской привела к тому, что некоторые
факты излагались ею дважды, но только в разных контекстах.
Таковы, например, страницы, посвященные мировому значению
писателя. Они являются не только частью воспоминаний о нем
самом, но и вошли в особую тетрадку под названием «Из воспо-
минаний об Италии» (ф. 496, on. 1, ед. хр. 6). Там речь идет об
итальянском графе Аспромонте и русской даме Евгении Алексе-
евне Джульяни — знакомых мемуаристки.
«Раз стал он нам рассказывать какой-то французский роман.
„Да ведь это пошлость, — брякнула я. Но я тотчас же вспомнила,
что отечественная резкость может шокировать такого изящного
европейца, и поправилась. — Впрочем, мы, русские, так избало-
ваны нашими романистами, что нам трудно угодить". — „Как? —
изумился он. — Да ведь у вас нет литературы — поэт Пушкин
только?” — „Кто это вам сказал? Да у нас такие беллетристы,
210
КакИХ у вас нет и не бывало". — „Кто же?'*. Я назвала Тургенева,
Толстого, Гончарова и других». Отвечая на вопрос о том, в ка-
ком же направлении они работают — романтическом, сентимен-
тальном, историческом или народном, — она заметила, что у них
преобладают романы нравов. «„Они пишут и о народе и об интел-
лигентных классах**. — „Но ведь нравы интеллигентных классов
везде одинаковы. Я знавал много русских — почти никакой раз-
— „... У нас есть другой класс интеллигентных людей, бо-
лее оригинальный". — „Не переведены ли авторы, которых вы
назвали?**. — „Некоторые переведены". Он вынул из кармана
элегантную записную книжечку с карандашом в золотом футляре:
„Пожалуйста, назовите мне их еще раз".
„Тургенев! Не тот ли уж самый, о котором вы недавно гово-
рили, который здесь и болен?" — спросил он, записывая имена. —
А между тем Евгения Алек<сеевна> успела забежать в книж-
ю лавку и купить „Вешние воды** и „Отцы и дети** во Фран-
цузском переводе».
Прочитав сначала «Вешние воды», Аспромонте остался дово-
цах», но персонажи повести, «дама, господин и вся интрига —
все это то же самое, как везде на свете...». Кроме того, графа
«Я посоветовала ему прочитать поскорее „Отцы и дети'*, но
предупредила, что и там морали он не найдет.
комильфотную сдержанность <.. .> бросился ко мне: „Я должен
благодарить вас! Дайте мне пожать вашу руку! Вы мне доста-
вили такое высокое наслаждение! Какое творение «Отцы и дети»!
Как это прекрасно! Как это велико!**.
Особенно поразила его смерть Базарова. „Этот человек сумел
умереть, — восхищался он <•. •> Читая об его отношениях к ге-
роине <.. .> я вспоминал наши споры. Заметили вы? Она уважает
Базарова, она удивляется ему...“».
В заключение итальянец попросил сообщить самому Турге-
неву о своем впечатлении от «Отцов и детей». Мемуаристка ис-
полнила его поручение. «Скажите ему от меня, — отвечал Иван
Сер<геевич>, — что я польщен и обрадован его вниманием». Когда
я передала слова эти Аспромонте, то он встал в позу, снял шляпу,
наклонил голову и торжественно произнес: «Великая честь для
меня, что такой человек удостоил подумать обо мне хоть минуту»
(л. 111—113; см. также: ф. 496, он. 1, ед. хр. 6, л. 19—20 об.).
Таковы лишь некоторые из опущенных дочерью Н. А. Остров-
ской страниц «Воспоминаний о Тургеневе». Что же касается ре-
дакторской правки оригинала этих ценнейших мемуаров, то она
коснулась чуть ли не каждой строки и тем самым лишила их
расширенный в 1915 г. печатный текст самого главного достоин-
14* 211
ства — достоинства подлинности. Не говорим уже о бесконечных
«контаминациях», о приписывании мемуаристке и самому Турге-
неву расхожих слов о том, что он по старой памяти слывет «при-
мером неаккуратности», что он «хорош собой» и множества дру-
гих, которых в автографе нет даже и в помине. Приведем для
наглядности хотя бы один пример грубого искажения смысла
того, что говорил писатель: «Раз только со мной случилось —
когда я писал сцену прощанья отца с дочерью в „Накануне",
я сам так растрогался, что плакал, — а я не могу вам передать,
какое это было наслаждение» (л. 53). Это очень личное призна-
ние, зафиксированное мемуаристкой с достаточной степенью по-
нимания и деликатности, стало в публикации ее дочери почти
неузнаваемым: «Только однажды случилось мне расчувствоваться
собственным произведением. Когда я писал сцену расставания
отца с дочерью в „Накануне", я так растрогался, что плакал...
Я не ^могу вам передать, какое было это для меня наслажде-
Таким способом отредактирован М. А. Островской почти каж-
дый известный исследователям абзац воспоминаний ее матери
о Тургеневе, которые заслуживают быть изданными наконец
в их истинном и полном виде. К автору этих мемуаров вполне
можно отнести слова Л. Н. Толстого о том, что, когда Тургенев
создавал характеры своих героинь, подобных им не было в дей-
ствительности, но под влиянием его произведений «тургеневские»
девушки и женщины появились и в жизни. Наталья Александ-
ровна Островская — одна из них.
II. И. Чернов
ИЗ РАЗЫСКАНИЙ О ТУРГЕНЕВЕ

В тургеневском фонде рукописей Государственной Публичной
библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина хранится небольшая
записка. «Мон cher Tourgeneff’a» благодарят за одолженные
книги и просят поспешить с возвращением лекций, необходимо
нужных к экзаменам. Подписано: Атбек.'
Что за странное имя? Или прозвище, созвучное эпохе Мар-
линского? Сам Тургенев записал его в «Мемориал», в перечень
событий за 1834 г.: «Университет. (Армишка.) Атбек. Курдюмов.
Краузе» (Тургенев, Сочинения, т. XV, с. 199).
“ Тургеневский сб. (Пиксанов), с. 94. (Выделено мною, — В. Г.).
1 ГПБ, ф. 795 (И. С. Тургенева), ед. хр. 73.
212
И. Ф. Краузе — педагог, у него Тургенев-студент жил неко-
торое время в качестве пансионера.2 Армишка — кличка собаки,
бывшей тогда у Тургенева.3 Удалось найти сведения и о Курдю-
мове, поступившем в один год с Тургеневым в Московский уни-
верситет, но на нравственно-политическое отделение.4
Может, Атбек тоже был студентом?
К сожалению, список сокурсников Тургенева по Московскому
университету никогда не публиковался. В университетском архиве
он есть, там хранятся и личные дела. Среди тех, кто поступал
на словесное отделение в 1833 г., был Атабеков Григорий, сын ар-
мянского дворянина Соломона Атабекова.5 Почти пятью годами
старше Тургенева, Г. Атабеков первый раз был зачислен в Мос-
ковский университет своекоштным студентом в 1830 г. с аттеста-
том Армянского Лазаревых института.6 Через полтора года,
в феврале 1832 г., он покинул университет — вероятно, из-за
смерти отца. В прошении сказано, что живущая в С.-Петербурге
мать его «камер-юнгфера Мария Ивановна Атабекова больна» и
он не может продолжать обучение «по причине бедности».7 Имя
свое Атабеков пишет по-разному, даже в официальных бумагах:
Атабек, Атарбеков.
1832—1833 гг. Атабеков провел в поместье у дяди в Купян-
ском уезде, а в сентябре 1833 г. был вторично зачислен в универ-
ситет на тот же курс, что и Тургенев.8
Студент Атабеков и по возрасту, и по опыту жизни выделялся
из среды соучеников. Он не отличался ни особенным прилежа-
нием, ни строгостью поведения, о чем, кроме баллов успеваемости,
красноречиво свидетельствует документ о вызове его в надворный
суд по поводу невыплаченного долга.9
В следующем учебном году, когда Тургенев уже покинул
Москву, его друг был принужден в третий раз слушать лекции
2 Сведений о Краузе в тургеневско
более подробная справка о нем дана ь
фессороп и преподавателей имп. Kai
Н. П. Загоскина, ч. 1. Казань, 1904, с. 112—113).
• И. Юрьев в пись
том 1834 г.) сообщав'
(ГПБ, ф. 795, ед. хр.
Андоей Колосс
С первогодками, теперь уже на нравственно-политическом отделе-
нии. Из дел университетской канцелярии не видно, окончил ли
курс Атабеков. Вероятнее всего — нет.
Дальнейшая его судьба тоже неизвестна.
Новые материалы об университетских товарищах, как нам ка-
жется, следовало бы включить в круг непосредственных источни-
ков «Андрея Колосова» и других произведений, написанных Тур-
геневым на основе воспоминаний студенческих лет.
2. Культ Хераскова
Из книг, которые читали Тургеневу в детстве, более всего за-
помнилась «Россиада». В Спасском между грамотными людьми из
дворовых, по-видимому, существовал своего рода культ Хераскова.
В. И. Житова, детство которой отделяется от тургеневского чет-
вертью века, подтверждает, что старик-камердинер не раз говорил
ей: «Эх, барышня! Все-то вы французские книжки читаете, ну
что в них? Вот бы вы Хераскова почитали: книжка хорошая!».10
Быть может, отчасти феномен такого пристрастия объясняется
тем, что одно из лутовиновских поместий еще на памяти людей,
окружавших Тургенева, принадлежало М. М. Хераскову. Это —
Павлищеве Мценского уезда, по другому названию — Сомове.
От Спасского — в десяти верстах.11
Херасков купил Сомове в 1789 г. у кн. Д. С. Хованского за
23 тыс. рублей.12 После смерти Хераскова в 1807 г. наследники
продали имение И. И. Лутовинову, от которого оно перешло
к Варваре Петровне. При разделе Тургенева с братом (в 1855 г.)
Сомове досталось Н. С. Тургеневу.13
Миграция дворовых людей внутри помещичьих владений —
дело по тому времени обычное. Нет сомнения, что среди спасских
жителей Тургеневу в юности встречались люди, когда-то принад-
лежавшие Хераскову, во всяком случае помнившие это имя. Не-
которые, возможно, знали и то, что прежний барин был писате-
лем, могли видеть или даже читать его книги.
3. Дерфельдена полк
Бригадир Гуськов из рассказа Тургенева, как известно, был во
времена Суворова «полковником Черниговского Дерфельдена
полка», «присутствовал при штурме Праги», за что «удостоился
11 ЦГАДА, ф. 1355 (Экономические примечания к генеральному межева-
нию), on. 1, ед. хр. 1003 и 1005.
Ь ГАОО, ф. 43, ед. хр. 2814, л. t
ИРЛВ, р. I, оп. 29, ед. хр. 87.
214
получить знак отличия, во всякое время редкий, а тогда подавно»
(Тургенев, Сочинения, т. X, с. 59) .
Автор подлинного письма, послужившего Тургеневу в качестве
основы для рассказа «Бригадир», Павел Никитич Козлов — лицо
реальное,14 но его военная карьера вряд ли была известна
писателю. Такие весьма важные для обрисовки художествен-
ного типа подробности, как награждение «большим офицерским
крестом», как имя генерала Дерфельдена в названии полка
и т. д, Тургенев скорее всего заимствовал из других источников.
В соответствии с замыслом он стремился укрупнить боевые
заслуги своего героя, чтобы добиться большей контрастности
с его последующей судьбой. Имя Дерфельдена, одного из
сподвижников Суворова, о многом говорило современникам Тур-
генева.
В. X. Дерфельден (1735—1819) в молодости действительно ко-
мандовал Тверским карабинерным полком.15 В его честь был на-
зван эскадрон лейб-гвардии Конного полка, о чем Тургенев, ве-
роятно, знал. Кстати, П. Н. Козлов тоже был конногвардейцем.
Укажем на некоторые другие возможные источники «послуж-
ного списка» бригадира Гуськова.
Например, генерал И. В. Аргамаков (1763—1834), женатый
на тетке В. П. Тургеневой, как явствует из документов, «отли-
чился при штурме Пражских ретрашаментов», за что награжден
золотым знаком.16 Тургенев почти наверное помнил И. В. Арга-
макова по личным впечатлениям. «Бригадир» тематически связан
с семьей Аргамаковых.17 18
Черты для характеристики бригадира Гуськова могли быть за-
имствованы Тургеневым из биографии генерала А. П. Ермолова,
составленной М. П. Погодиным. Там сказано, что Ермолов отли-
чился при «штурме Праги и был награжден знаком святого
Георгия 4-го класса» и что он «заслужил лестные отзывы слав-
ного генерала Дерфельдена, мнением которого он всегда до-
Трое Лобановых
Тургенев сам назвал человека, читавшего ему в детстве «Рос-
сиаду». Это дворовый его матери Леонтий Серебряков, впослед-
ствии отданный В. П. Тургеневой в солдаты.19
публикацию в «Неделе» (1968, М 35, с. 20—23)
" Русский биографический словарь, т. «Деболов—Дьячковский». СПб.,
“ Зимний дворец. Военная галерея 1812 года. СПб, 1912, о. 9—10.
17 См. об этом в «Неделе» (1968, № 35).
18 Рус. вести, 1863, К: 8, с. 677.
18 См.: Тургенев, Письма, т. I, с. 202; О Л. Я. Серебрякове см. в нашей
статье «Летопись жизни»: Литературная Россия, 1970, 21 авг, № 34.
215
Однако в мемуарной и научной литературе до сих пор рас-
пространено другое мнение: будто чтецом Хераскова был Федор
Лобанов, секретарь и доверенное лицо Варвары Петровны. Лоба-
нова называют «первым русским учителем Тургенева», его «дядь-
кой» и т. д.20 В комментариях к юношеским письмам «госпо-
дин Лобанов», сопровождавший братьев Тургеневых на дет-
ский танцевальный вечер, ошибочно раскрыт как Федор Ло-
При первом же обращении к документальным источникам вы-
яснилось, что Федор Иванович Лобанов (1815—1879) был не-
намного старше Тургенева и, конечно, не мог обучать его грамоте
и быть ему дядькой.22 Он появился в постоянном «штате» Вар-
вары Петровны в конце 30-х годов, когда ее сыновья уже редко
бывали дома. Но семья, к которой принадлежал Федор, в трех
поколениях состояла при спасских господах. Лутовиновым служил
Степан Лобанов. Сын его Иван, родившийся в 1771 г., был
музыкантом в оркестре у И. И. Лутовинова. Его жена Ольга
Семеновна, мать Федора, занимала место ключницы.23 Тургене-
вым служили Федор, его младший брат Леон (1819—1888), их
жены.
19-летний Федор Лобанов если и был короткое время камер-
в последние годы поездок туда С. Н. Тургенева (см.: Тургенев,
Тургеневых в 30-е годы Федор Лобанов не значится. Камердине-
ром у отца служил много лет Михаил Филиппович Лобанов
(р. 1802 г.), приходившийся Федору двоюродным братом.24 Впо-
следствии он был в доме Тургеневых на положении Савельича и
Калеба, считался образцом постоянства и верности. «Я ваш вер-
ный слуга, я — ваш Михайла», — так любила Варвара Петровна
говорить о себе сыновьям.25
И. Тургенев. Нежин, 1914,
Дубови-

Отдела рукописей, выл. 1». м., 1УЭ6, с. ми;
т. I, с. 673. — В 1831—1832 гг. Федор Лобанов среди
ших с Тургеневыми в Москве, не значится. (ЦГА 1
ед. хр. 1174 и 1193).
22 ГАОО,ф. 801, ед. хр. 59, л. 389-401.
23 ЦГАЛИ, ф. 509, он. 1, ед. хр. 175; ГАОО, ф. 231, он. 6, ед. хр. 322,
л. 328—330.
216
С. Н. Тургенев взял М. Ф. Лобанова в услужение вскоре после
женитьбы на В. П. Лутовиновой. Увез его в Петербург, когда
находился еще в Кавалергардском полку.26 Потом М. Ф. Лобанов
сопровождал барина за границу и пробыл там около двух лет.27
В память об отце М. Лобанову оказывали в семье особенное ува-
жение. В январе 1839 г. Н. С. Тургенев пишет Ивану: «Михайло
Филиппов-плешивый тебе кланяется и благодарит тебя за память
и за поклоны, которые ты ему посылаешь в своих письмах ко
После смерти барина Михаил Лобанов поступил к его сы-
новьям. Несколько лет жил в Петербурге с обоими братьями,
когда квартира у них была общей, затем состоял при Николае,
позже жил у Ивана. О характере и облике М. Ф. Лобанова в ту
пору можно судить по живой зарисовке, оставленной Тургеневым
в пьесе «Безденежье». В очень выразительной сцене представлен
старый лакей Филиппыч в «Пунине и Бабурине» (Тургенев, Со-
чинения, т. И, с. 51—67; т. XI, с. 157). Все это —тризна по Ми-
хайле Лобанову.
Трагическая кончина Михаила Филипповича нам известна из
рассказа Житовой.29
Третий Лобанов, сведения о котором вам хотелось бы здесь
привести, упоминается в письмах Тургенева за 1831 г. (Турге-
нев, Письма, т. I, с. 148—149). Его не случайно именуют «гос-
подином»: никакого отношения к семейству дворовых Лобано-
вых он не имел. Это модный в то время в Москве учитель танцев,
артист балета и танцмейстер Большого театра Иван Карпо-
вич Лобанов (1797—1840).80 Он имел уроки в состоятельных
московских семьях, обучал танцам в университетском благород-
ном пансионе и в некоторых других частных и казенных заведе-
По предположениям, Лобанов давал уроки Михаилу Лермон-
пр., J4 33, с. 1575; 1830, 19 апр., № 32,
27 Моск, ведомости, 18
1505.
23 ГПВ, ф. 795, ед. хр. 90, л. 7 об.
23 См.: Ж и т о в а В. Н. Bocnoi
1966, с. 845.
31 См.: ЦГА Москвы, ф. 418, on. 1, ед. хр. 123, л. 1—2.
13 См.: Майский®. Ф. Юность Лермонтова. — Труды Воронеж, ун-та,
4O/.7 - 1/. = 7 - 404
217
6. Письмо Тургенева А/И. Сухотину
В августе 1881 г. Тургенев написал из Спасского в сейб
Кочеты Новосильского уезда письмо к своему старинному прия-
телю А. М. Сухотину. Объясняя причину, по которой он не смог
приехать в Кочеты (около сорока верст от Спасского), Тургенев
прощался в этом письме с Сухотиным до зимы или будущей
Письмо к Сухотину значится среди утраченных и не дошед-
ших до нас писем.33 Его содержание мы знаем по ответному
посланию Сухотина, который выразил желание навестить
больного Тургенева, — словно предчувствовал, что в последний
Данные о том, что письмо не найдено, оказались неточными.
Оно давно известно как письмо Тургенева от 10 августа 1881 г.
к А. М. Щепкину.35 Причиной ошибки в определении адресата
в публикации явилось совпадение имен и отчеств Сухотина и
Щепкина, а также то, что оба они жили в то время вблизи Спас-
ского, причем связи со Щепкиным, имение которого располо-
жено всего в пяти верстах, писатель поддерживал более регу-
Уточнение адресата подтверждается содержанием письма
Тургенева от 10 августа 1881 г. с обращением «Любезный Алек-
сандр Михайлович!». Связь между этим письмом и ответом Су-
хотина несомненна.
6. Старинные крючкотворы
Прошение секунд-майора Аленина, поразившее Тургенева
искусством ябеднического слога, напечатано П. И. Бартеневым
в «Русском архиве» в № 1 за 1870 г. В сопроводительном письме
к издателю Тургенев между прочим сообщал, что тетрадка, из
которой он заимствовал прошение, принадлежала его прадеду
(в другом случае он называл деда), в связи с этим в коммента-
риях обычно указывается И. А. Лутовинов, прадед писателя по
материнской линии (Тургенев, Письма, т. II, с. 37; т. VIII,
с. 133, 473).
Однако ни прадеду Ивану Андреевичу, ни деду Петру Ива-
новичу тетрадка принадлежать не могла, так как прошение Але-
нина датировано 1796 г., когда обоих в живых не было.3’

сб., V, о. 457.
1>. 509, on. 1, ед. хр. 123.
Письма, т. XIII, кн. 1, с. 109, — Впервые опубликовано
ым в кн. «Тургенев и его время» (Пг., 1923, с. 318); Ядре-
H. М. Тургенев. Юрьев, 1907, о. 13; Чернов Н. Лутови-
>. — Лит. газ., 1968, № 35, 36, 38.
218
Весьма сомнительным нам кажется и то, чтобы владельцем
упомянутой тетрадки мог быть И. И. Лутовинов (1753—1813).
И вот по каким соображениям.
Копию с прошения Аленина имел возможность раздобыть
(в Тамбове или в Москве) лишь человек, самолично околачивав-
шийся по судам и приказным канцеляриям, испытавший насущ-
ную надобность в ябеднической переписке. При обилии тяжебных
дел и процессов, а также вследствие существовавших тради-
ций, И. И. Лутовинов вряд ли сам занимался сочинением проше-
ния. При тогдашней сложности приказных дел такое занятие
было по плечу только профессионалам, причем наиболее изощ-
ренным.
Помимо сказанного, содержание тетрадки, куда вписаны ре-
цепты кушаний, образчики стихотворений и поздравительных
писем, мало соответствовало ныне известному нам облику
И. И. Лутовинова, выросшему в Петербурге, воспитаннику Па-
жеского корпуса, читателю Монтескье и Вольтера.
Чья же в таком случае тетрадка?
Нам кажется, что ее владельцем был кто-нибудь из поверен-
ных или управителей, коих перебывало в Спасском в разные
времена множество.
Среди прочих особенного внимания заслуживает многолет-
ний ходатай по делам И. И. Лутовинова подпоручик Иван Со-
колов.37 Ознакомившись с некоторыми документами, сочинен-
ными Соколовым, можно без колебания отнести их к тому же
разряду ябеднической переписки, которой так восхищался Тур-
Был такой случай. И. И. Лутовинов в прошении на высочай-
шее имя неосмотрительно признал однажды за своей племянни-
цей Варварой Петровной равные с ним права на наследование
лутовиповских имений. Спустя несколько лет потребовалось до-
кумент дезавуировать. За это берется И. Соколов и дает следу-
ющее толкование прежней бумаге:
«'Хоть в поданной апелляционной жалобе доверитель мой и
писал, что оставшееся после внучатной тетки имение принадле-
жит ему и умершего брата его малолетней дочери Варваре, но
сие упоминал он по частным суждениям, будучи не утвержден
в то время в настоящем и непременном на таковые дела законо-
положении. И потому не мог и по неведению стыдился племян-
ницу свою отрицать от участия в том следующем ему имении.
Но после, проходя издревле изданные высочайшие указания
о подобном наследстве имений, повсюду находил непременные
правила к таковому наследию одним мужеским лицам. В 796-м
” В некоторых документах его называют «служителем дома л. гв. пра-
порщика Андр. Мих. Юренева» (ЦГА Москвы, ф. 76, оп. 2, ед. хр. 125, л. 83).
219
году, в сентябре месяце, последний холостой брат его бригадир
Алексей Лутовинов умер. Тем подан ему вторичный случай
входить в справедливейшее изыскание точной и непременной
силы, постановленных на таковые дела законов, которые открыли
истинную принадлежность ему всего имения, как оставшегося
после тетки Катерины,38 так равно и брата его бригадира Алек-
сея. А племянница Варвара как в том, так и в другом участво-
Быть может, Иван Соколов и есть владелец тетрадки?
88 Е. И. Неплюевой, урожденной Лутовиновой.
88 ЦГАЛИ, ф. 509, on. 1, ед. хр. 173, л. 23—24. (Документ приводится
ОБЗОРЫ, СООБЩЕНИЯ, БИБЛИОГРАФИЯ
Р. К). Данилевский
ИЗУЧЕНИЕ ТВОРЧЕСТВА ТУРГЕНЕВА
В СТРАНАХ НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
(1969-1974)
Тургеневское наследие — область русской классической ли-
тературы, которая пользуется постоянным вниманием за рубе-
жом. Западноевропейские слависты особенно часто обращались
к Тургеневу в недавних 60-х годах, когда выходили в свет тома
советского Полного собрания сочинений и писем Тургенева и со-
провождавшие их «Тургеневские сборники». Усилению интереса
ученых и читателей к Тургеневу способствовал его 150-летний
юбилей, отмечавшийся в 1068 г.1
Нам уже приходилось упоминать в печати о немецких рабо-
тах на тургеневские темы, созданных, так сказать, параллельно
советскому академическому изданию сочинений Тургенева, — та-
ких как том статей «Тургенев и Германия» (ГДР, 1965), собра-
ние писем Тургенева к Л. Пичу (ГДР, 1968), монография
К. 9. Лааге «Т. Шторм и И. Тургенев» (ФРГ, 1967).2 Однако и
по завершении тургеневского издания — в котором приняли то
или иное участие едва ли не все западные исследователи, пишу-
щие о Тургеневе, — продолжают выходить в свет работы, посвя-
щенные ему, и рецензии на книги о нем в ГДР, Австрии, Швей-
царии, ФРГ.
Общий взгляд на современное немецкое тургеневедение
(употребляем этот термин как собирательное обозначение ли-
тературы вопроса) содержит статья К. Дорнахера (ГДР), при-
знанного специалиста по русской литературе, — «Об изучении не-
мецкого восприятия Тургенева». Статья помещена в журнале
Высшей педагогической школы в Потсдаме.3
1 В декабре юбилейного года в Берлине (ГДР) была проведена между-
народная конференция на тему «Мировое значение И. С. Тургенева и

• Dornacher К. Zum Stand der Forschung auf dem Gel
schen Turgenev-Rezeption. — Potsdamer Forschungen, 1972,
221
В статье показаны результаты, к которым пришли немецкие
исследователи творчества Тургенева к началу 70-х годов. Осо-
бенно интересными представляются мысли автора о проблемах,
которые остались нерешенными и нуждаются в изучении в бли-
жайшие годы. Как можно заключить из приведенных автором
сведений, основные усилия немецких литературоведов, занимав-
шихся Тургеневым, были направлены на выяснение отдельных —
как правило, довольно узких — вопросов историко-биографиче-
ского характера. Литературные, дружеские и деловые контакты
Тургенева с немецкими современниками далеко не изучены пол-
ностью. В поле зрения исследователей продолжают появляться
и несомненно будут попадать и впредь новые факты знакомств и
встреч, новые письма из поистине необъятного эпистолярного на-
следия писателя.
Так, журнал «Zeitschrift fur Slawistik» (ГДР)' только в одном
из номеров 1972 г. напечатал три статьи с публикациями ново-
найденных писем Тургенева к Полине Виардо (Карлсбад,
14 авг. 1874), к мюнхенскому издателю Ф. Брукманну (Париж,
14 дек. 1871), к молодому венгерскому поклоннику его творче-
ства Й. Энгелю (Карлсбад, 24 июля 1871).4 Там яге была опубли-
кована статья Кристы Шульце, установившей, что адресат двух
карлсбадских писем Тургенева — от 14 июня и 3 июля 1873 г. —
был ранее указан неверно. Им оказался не Ф. Боденштедт, как
считалось, а венский композитор И. Дессауэр (1798—1875).5
Приведенные в статье факты сложились в интересный очерк
жизни И. Дессауэра, друга П. Виардо и Ф. Шуберта, автора та-
лантливых фортепьянных обработок немецких народных песен.
Знакомство Тургенева с Дессауэром было примечательным эпи-
зодом в истории связей писателя с миром немецкой музыки.
В западногерманском журнале «Die Welt der Slaven» был вос-
произведен текст письма Тургенева к Ю. Шмидту от 22 февраля
1871 г., не включенного в академическое собрание писем.6
Самым внушительным пополнением тургеневской переписки
явилась публикация в мюнхенских «Ежегодниках по истории
Восточной Европы» его писем к издателю Э. Бере.7 Составители
шестого тома собрания писем располагали в свое время всего
мецких переводов произведений Тургенева, выходивших в свет отдель-
ными изданиями с 1854 по 1900 г. (Wissenschaftliche Z. der Padagogischen
Hochsch. «Karl Liebknecht» Potsdam, 1975, Ig. 19, H. 2, S. 285-292).
‘ “ ° "" no2 (публикации К. Шульце, Э. Т. Хока и Л. Хайзера).
Л. Венгерская провинциальная газета о русских пи-
Slawistik, 1972, Bd. 17, И. 2, S. 244—253.
Zum Briefwechsel Ivan Turgenevs mit
Julian Schmidt. — Die Welt der Slaven, 1970, H. 2, S. 187—190.
7 Rims ch a H. von. Die bisher unbekannten Briefe Ivan S. Turgenevs
an seinen deutschen Verleger Erich Behre in Mitau. — lb. fiir Geschicbte
Osteuropas. N. F„ 1970, Bd. 18, H. 4, S. 530—574.
222
лишь одним Письмом Тургенева к этому адресату (№ 1942) . Те*
перь к этому письму прибавилось еще 55 из семейного архива
Г. Римша (Эрланген, ФРГ). История подготовки первого зару-
бежного собрания сочинений Тургенева — двадцатитомных
«Избранных произведений» в немецких переводах, — осуществ-
ленного по инициативе 9. Бере в 1869—1884 гг. в Митаве (ныне
Елгава Латвийской ССР), может быть сегодня благодаря этим
письмам восстановлена до мельчайших подробностей. Помогает
этому и вступительная статья публикатора, хорошо изучившего
деятельность Бере. Письма Тургенева к Бере содержат суждения
писателя о немецких переводах его произведений и авторские
конъектуры — драгоценнейший материал для будущего исследо-
вателя связей Тургенева с немецкой языковой средой.
Аналогией публикации Г. Римша могут служить разыскания
Э. Т. Хока (ГДР) относительно русского издания сочинений
Тургенева в Карлсруэ в 1865 г. (5 томов). Издание, подготов-
ленное московскими издателями Салаевыми, печаталось в Вели-
ком герцогстве Баден в русской типографии Ф. В. Гаспера. Са-
мое непосредственное участие в этом процессе принимал факти-
ческий руководитель типографии Карл Филипп (Филипп
Иванович) Рейф, швейцарский уроженец, который провел в Рос-
сии почти 20 лет и владел русским языком. Ф. И. Рейфу возвра-
щено по праву ему принадлежащее почетное место в истории
русско-немецких культурных связей и немецких отношений
Тургенева.8
Малоизвестная страница этих отношений приоткрыта в не-
большой работе уже упоминавшейся исследовательницы из ГДР
К. Шульце «К истории тургеневского портрета, нарисованного
Менделем».9 Подтверждая ранее установленный факт, что ка-
рандашный портрет, изображающий Тургенева в профиль, со
шляпой в руке, принадлежит не Л. Пичу, а выдающемуся жи-
вописцу А. Менделю, автор рассматривает возможные даты
встреч русского писателя и немецкого художника.
Самые первые случаи контактов Тургенева с немецкими лите-
ратурными кругами были перечислены в монографии 9. Райсснера
«Германия и русская литература, 1800—1848».10
В последние годы продолжалось изучение восприятия творче-
ства Тургенева немецкой критикой и читателями. В 1973 г. по-
явилась работа К. Дорнахера «Начало рецепции в Германии ро-
См.: Но.сk Е. Th. Ivan S. Turgenevs «Karlsruher Ausgabe», <
sische Druckerei des F. W. Hasper in Karlsruhe und die Mitwirku
C. Ph. Reiff. —Z. fur Slawistik, 1971, Bd. 16, H. 3, S. 407—418.
’ Schultze Chr. Zur Entstehung von Menzels Turgenevzeichi
Ibid, 1970, Bd. 15, H. 5, S. 718—721. Cp.: Bappich H. Eine Tu
zeichnung Adolf Menzels.— In: Turgenev und Deutschland, Bd. 1.
1965. S. 300-302.
10 Cm.: R e i 6 n e r E. Deutschland und die russische Literatur,
1848. Berlin, 1970 (no указателю).
мана Тургенева- „Отцы и дети**».11 После первого упоминания ро-
мана в немецкой печати (М. Гартманн в штутгартском журнале
«Freya» за 1864 г.) понадобилось несколько лет, чтобы он при-
обрел подлинный успех у публики. Начало успеху положил вы-
ход первого тома митавского издания сочинений писателя, где и
был помещен немецкий перевод романа. Читательскому интересу
способствовала не только известность имени Тургенева, который
жил в это время в Германии. Как показывает автор работы,
главной причиной успеха .романа явился рост общественного со-
знания немцев, новое нарастание социально-критических и де-
мократических настроений, придавленных ранее, в десятилетие,
следовавшее после поражения революции 1848—1849 гг. В не-
мецкой периодической печати велась полемика вокруг романа,
напоминающая, при всех ее особенностях, спор, разгоревшийся по
поводу «Отцов и детей» в России. В 80-х годах о Базарове как фи-
гуре, вызывающей симпатию, писала немецкая рабочая печать.
Ряд фактов из истории немецкого восприятия Тургенева при-
водится в диссертации западногерманского автора Х.-Х. Краузе
«Дореволюционные русские драмы на немецкой сцене» (защи-
щена в 1969 г. в Кельнском университете).12 Здесь прослежены
сценические судьбы пьес Тургенева «Нахлебник», «Месяц в де-
ревне» и «Провинциалка». В 1921 г. русская труппа привозила
в Берлин инсценировку «Дворянского гнезда». К сожалению, об
откликах на эти спектакли диссертант рассказал очень мало.
Работа Х.-Х. Краузе носит по преимуществу информационный
характер, но ценна своим фактическим материалом, позволяющим
получить представление о том, насколько был известен Турге-
нев немецкому театральному зрителю.
Более сложную область творческих связей затрагивает статья
К. Шульце «И. С. Тургенев и Ф. Шпильгаген».13 Важны, по-ви-
димому, не только изучаемые исследовательницей косвенные сви-
детельства существовавшей между Тургеневым и Шпильгагеном
переписки; наше внимание должна прежде всего привлечь твор-
ческая заинтересованность писателей друг другом. Это были два
современника, поднимавшие в своих произведениях наболевшие
общественные вопросы и оказавшие сильное влияние на своих
читателей. Отзвук общего увлечения в России романами Шпиль-
гагена автор статьи находит в «Нови» и в письмах Тургенева
Roman
К Die Anfange der deutschen Rezeption von Turge-
und Sohne». — Z. fur Slawistik, 1973, Bd. 18, H. 1,
поступления русских изданий Тургенева в Берлин-
1 изложена в статье: Krause F. Die Deutsche Staats-
H. 2, S. 241-244.
12 Krause H.-H. Die vorrevolutionaren russischen Dramen auf der
deutschen Buhne. Grundziige ihrer deutschen Biihneninterpretation im Spie-
gel der Theaterkritik. Emsdetten, 1972, S. 39—43.
18 Cm.: Schultze Chr. I. S. Turgenev und Friedrich Spielhagen. —
Z. fur Slawistik, 1973, Bd. 18, H. 1, S. 154-162.
224
к А. П. Философовой. Со своей стороны, немецкий писатель был
первым переводчиком «Дневника лишнего человека» (с фран-
цузского, 1861) и содействовал публикации немецкого перевода
пьесы Тургенева «Месяц в деревне» (помещен в журнале «We-
stermanns Illustrierte deutsche Monatshefte» за 1878 г., в период
редакторства Ф. Шпилъгагена).
Сравнительно небольшую часть работ последних лет состав-
ляют собственно тургеневедческие исследования.
Проблема построения человеческого характера в «Записках
охотника» составила содержание большой статьи Гизелы Ионас.
Исследовательница, однако, занималась не всей проблемой в це-
лом — что едва ли было бы возможно в журнальной статье, —
а одной стороной характеристики героев «Записок охотника»:
определением их социальной типичности. Тургенев действительно
с очень большой верностью воспроизводил общественную
атмосферу апохи, тщательно разрабатывал «социальное положе-
ние» всех персонажей своих очерков, включая и рассказчика.14
Место персонажей в художественном контексте «Записок
охотника» подробнее исследовал К. Штедтке в статье «Очерк и
новелла. К проблеме повествовательной структуры у И. С. Тур-
генева».15 Но у этого автора была и другая задача. Он стремился
уяснить себе последовательность развития «малых» прозаических
литературоведении термин «повествовательная структура» автор
понял очень широко. Фактически речь в статье идет об эволюции
творческого метода Тургенева от ранних повестей к «Запискам
охотника» и затем к повестям «Фауст» и «Ася». Тургеневская
проза приобретала способность все глубже проникать в жизнен-
ные явления и психологию героев. Только через художествен-
ную ткань, через писательское искусство читатель Тургенева зна-
комился с общественным содержанием его произведений.
Статья К. Штедтке отличается глубиной мысли, тяготением
к методике всестороннего исследования литературного явления.15
При этом «структуральная» терминология, как кажется, не была
вызвана необходимостью. Впрочем, автор пользуется ею с осто-
рожностью.
Из работ, посвященных Тургеневу и изданных за пределами
ГДР, назовем статью шведской переводчицы Клары Тёрнквист
«Биографический элемент в фантастических повестях И. С. Тур-
генева». Работа опубликована в западногерманском журнале.17
к писателю,
ствующей любви». Такие частные, но тщательно проведенные
наблюдения будут небесполезны для тургеневедов, занимающихся
Редкий случай обращения западного исследователя к поэзии
вести второй половины XIX века» (защищена в Регенсбургском
университете в 1971 г. и через два года издана в ФРГ отдельной
книгой).18 Автор определил место стихотворных повестей Тур-
генева «Параша», «Помещик», «Андрей», «Разговор» (S. 129—
143, 146—161) в ряду последовательных стадий развития рус-
ской поэмы от романтического к некрасовскому типу. Решающее
К довольно большой литературе о тургеневском пейзаже19
прибавилась в 1969 г. монография М. Нирле «Картины природы
и их функции в поэзии и прозе И. С. Тургенева». Работа, охва-
тывающая все наследие писателя — от ранней поэмы «Стене» до
стихотворений в прозе, — могла бы дать полное представление
об отражении природы в творчестве Тургенева.20 Однако автор
превратил свой анализ в слишком формальное распределение
рактеристика человека», «характеристика среды», мотивы зимы,
ночи, молчания и т. п.). Картины природы как бы распадаются
на отдельные «словесные поля» (термин автора). Подобная си-
стематизация имеет смысл лишь как предварительная ступень
сводится, например, по мнению автора, к тому, что природа
остается лишь «частью ландшафта <.. .> где рассказчик встречает
деление действия и места действия как чего-то основного и до-
полнительного едва ли оправдано — особенно в отношении «Запи-
сок охотника».
Последней по времени значительной печатной работой о Тур-
геневе явилась глава о нем, написанная М. Вегнером в «Крат-
кой истории русской литературы», выпущенной лейпцигским
ene^™eS’

М. Die Naturschilderung und ihre Funktionen in Vers-
uwiiuiug unv von I. S. Turgenev. Studien zur Geschichte der rus-
sischen Literatur des 19. Jhs. (Frankfurter Abh. zur Slavistik, Bd. 11).
Bad Homburg u. a., 1969.
издательством «Реклам».21 Задача дать массовому читателю ос-
новные сведения о жизни и творчестве Тургенева выполнена
автором с большим умением. Все же можно было бы пожелать
этому очерку еще нескольких страниц с оценкой эстетических
достоинств тургеневского наследия. Справедливая мысль, выска-
занная в начале главы, что творчество Тургенева было «высо-
чайшим художественным достижением, лучи которого проникли
и в Западную Европу» (S. 199), могла бы получить в последую-
щем тексте более убедительное подтверждение.
В упоминавшейся выше обзорной статье К. Дорнахер писал,
что все еще отсутствует, несмотря на растущее число работ
по отдельным вопросам, обобщающий «синопсис» к теме «Турге-
нев и немецкая литература».22 Шагом к такому обобщению
можно считать представленную к защите в Йенский университет
им. Ф. Шиллера в сентябре 1974 г. диссертацию Г. Швирца
В диссертации — и это необходимо отметить — рассматрива-
ются, помимо прочего, философские взгляды Тургенева в период
его жизни в Баден-Бадене, его отношение к Шопенгауэру и вуль-
ние отдается биографическому моменту. Важные сами по себе под-
робности политической обстановки и быта, по-видимому, зани-
ское творчество.
пулезного изучения. Правда, биографические разыскания не
ответят на вопрос, что же именно дала немецкая среда Турге-
вопроса. Напомним, что Г. Швирц, —
за последние годы — сделал попытку
ной и бытовой сторон в их комплексе.
Не написана еще и история восприятия произведений Турге-
с 1968 г. почти ежегодно (переводчики Г. Бурк, В. Крейцигер,
В. Плакмейер, Д. Поммеренке) с послесловиями видных немец-
ких русистов К. Дорнахера и Г. Дудека.24
“ См.: Russische Literal™ im OberbHck. Leipzig, 1974, S. 199—218.
sen zur Diss. (Jena, 1974).
24 Вышли в свет в издательстве «Aufbau» (Берлин и Веймар) <
шие тома: «Aufzeichnungen eines Jagers», 1968 («Записки охотника»
В заключение упомянем об откликах современной немецкой
печати на новинки советского тургеневедения. В 1970 г. в «Zeit-
schrift ffir Slawistik» была опубликована статья Л. Н. Назаровой,
одной из деятельных участниц подготовки Полного собрания
сочинений и писем Тургенева. Автор рассказала об истории
работы над этим изданием и о роли, которую оно сыграло в об-
pec к Тургеневу в Советском Союзе и за рубежом.25
В том же славистическом журнале появилась рецензия
Г. Ионас на третий, четвертый и пятый выпуски «Тургеневских
сборников» 1967—1969 гг.26 (первые два выпуска получили от-
зыв этого журнала в 1967 г.).
Авторитетный западногерманский и швейцарский славист
П. Бранг откликнулся на составленную Л. Н. Назаровой и
А. Д. Алексеевым «Библиографию литературы об И. С. Турге-
неве, 1918—1967» (Л., 1970). Указав на некоторые недостатки
описания, П. Бранг признал, что этот библиографический свод,
который потребовал от составителей немалого труда, принесет
очевидную пользу западным русистам и вообще означает «обод-
ряющий шаг вперед в тургеневедении».27
Исследователи творчества Тургенева, пишущие на немецком
языке, работают, как мы видели, в самых разных разделах на-
следия писателя. Но в каждом из этих разделов еще остается
больше несделанного, чем изученного досконально. Возможно-
сти для плодотворного сотрудничества между советскими и зару-
бежными тургеневедами поэтому неисчерпаемы.
Н. С. Никитина
НОВОЕ ФРАНЦУЗСКОЕ ИЗДАНИЕ «ПЕРВОЙ ЛЮБВИ» •
«Первая любовь» принадлежит к числу наиболее популярных
и по сей день с интересом читаемых за рубежом произведений
Тургенева. Только на французском языке, на который эта по-
din». «Ein Adelsnest», 1969 (
nungen». Erzahlungen, 1971
Erzahlungen, 1972 («Вешние
ле Gesamtausgabe der
lik, 1970, Bd. 15, H. 2,
Chronologie, pr4f., notes et arch, de 1’oeuvre par Peter Brang. Paris, 1974.
S. 261—266.
25 Ibid., H. 4, S. 620-623..
весть была переведена более ста лет назад,1 она известна в не-
скольких переводах, выдержала свыше десятка изданий и пере-
изданий.2 Все они, однако, отмечены одним и тем же существен-
ным недостатком — полным или почти полным отсутствием
Первое и пока единственное обстоятельно прокомментирован-
ное французское издание «Первой любви», появившееся в Па-
риже в конце 1974 г., подготовлено известным славистом, спе-
циалистом по русской литературе, профессором Цюрихского
университета Петером Брангом. Самый перевод повести, выпол-
ненный Мишелем Р. Гофманом, в этом издании не нов; впервые
он появился в Женеве в 1947 г. и переиздан там же в 1969.
Соотнеся этот перевод с русским оригиналом, проф. Бранг сделал
данные коррективы.
ем сведениям заслуживает обрамляющий тур-
Швейцарский ученый поставил перед собой трудновыполни-
мую задачу — сделать подготовленное им издание доступным и
интересным для максимально широкого круга читателей — и, на
привлечет внимание и тех, для кого, быть может, рецензируемая
книга станет первым знакомством с творчеством русского
писателя, и тех, кто уже не в первый раз будет перечитывать тур-
геневскую повесть, и тех, кто предполагает заняться или уже
занимается ее исследованием. А между тем комментарий
проф. Бранга не так уж велик по объему, хотя и состоит из
пяти разделов, имеющих более широкую цель, нежели только
дать конкретные сведения о «Первой любви».
творчества Тургенева. Несмотря
значительных событиях в биографии писателя, показать его во
взаимоотношениях с выдающимися представителями русской и
европейских литератур, удачно концентрируя при этом внима-
ние своего читателя на фактах, ему особенно близких и любо-
пытных. В этой связи, однако, следует сказать о досадном про-
счете исследователя; в составленной им хронологии не указано
время появления первых французских переводов произведений
Тургенева. Вкралась в этот раздел и фактическая ошибка: зна-
комство Тургенева с Белинским отнесено здесь к маю 1842 г.,
franjais. Tourguenev. Dostoevski. Leon Tolstoi. Paris, 1948;

тогда как в действительности оно состоялось несколькими ме-
сяцами позже, в середине февраля 1843 г.3
Центральным разделом работы проф. Бранта является пре-
дисловие. В нем проф. Бранг рассматривает «Первую любовь»
нева, справед-
на свидетель-
неведов, проф. Бранг показывает, что «Первая любовь» имеет
обстоятельно анализируя биографические истоки произведения,
проф. Бранг не забывает, однако, что объект его исследования —
одно из высокохудожественных и самых поэтических созданий
Тургенева, и не дает забыть об этом читателю. Предисловие
ориентирует на глубокое прочтение повести, на цельное и мно-
гостороннее ее восприятие. Ученый отмечает и особенности ее
композиции, и ту роль, которую играет в ней пейзаж, дает тон-
кий и впечатляющий анализ образов ее главных героев.
Важной предпосылкой любого исследования, а комментария
в особенности, является осведомленность автора в посвященной
теме его труда предшествующей литературе. И проф. Брангу
нельзя отказать в этой осведомленности. Его предисловие —
статья специалиста, на протяжении многих лет плодотворно изу-
чающего русскую литературу. За лаконичными формулировками,
в которых исследователь определяет специфику тургеневского та-
ланта, достоинства предлагаемой читателю повести, стоят эруди-
ция и большой опыт ученого, поэтому они по преимуществу
весомы и убедительны.
Проф. Бранг справедливо пишет об огромном влиянии на
Тургенева пушкинской прозы. Обоснованно и его утверждение
о том, что ни в одном другом произведении Тургенева пушкин-
ский элемент не ощущается так сильно, как в «Первой любви».
В поддержку этой своей мысли швейцарский ученый, как нам
кажется, мог бы сопоставить яркую поэтическую импровизацию
героини «Первой любви» с «Египетскими ночами». Вместе с тем
трудно согласиться с проводимым в его предисловии сближением
тургеневской повести с незавершенным отрывком Пушкина
«Гости съезжались на дачу». Влияние Пушкина, проявляющееся
в общем поэтическом колорите повести, образах ее героев и
языке, еще не дает оснований для этого сближения; что же ка-
сается конкретных совпадений (сходство в характерах, а также
и в именах героинь: Зинаида Вольская у Пушкина и Зинаида
Дольская у Тургенева), то они кажутся скорее случайными, не-
жели нарочито подчеркнутыми самим Тургеневым, как склонен
„считать проф. Бранг. Между тем на основе этих мало убедитель-
но
йых, на наш взгляд, совпадении исследователь делает хотя й
предположительный, но чрезвычайно ответственный вывод
о том, что Тургенев намеренно обратился к пушкинскому от-
рывку и реализовал в своей повести замысел Пушкина.
Кроме хронологической канвы жизни и творчества писателя
и предисловия, проф. Бранг счел необходимым предпослать
тексту «Первой любви» раздел общей библиографии, открываю-
щийся указанием на советское издание Полного собрания сочи-
нений и писем Тургенева, которое исследователь оценивает как
«лучшее русское издание» писателя. В двух подразделениях
этого небольшого раздела даны библиографические сведения
о французских переводах «Первой любви» (I) и об изданиях
писем Тургенева и наиболее значительных из посвященных ему
книг на французском и английском языках (II).
Повести сопутствуют краткий реальный комментарий и при-
кругу европейских читателей рукописей Тургенева, на которые
проф. Бранг опирается в своем предисловии. Здесь же сообща-
ется о времени и месте журнальной русской публикации «Пер-
вой любви», и здесь собраны отзывы о ней как современных
Тургеневу читателей и критиков, так и литературных деятелей
позднейшей поры. Здесь же проф. Бранг счел уместным поме-
стить и так называемый «хвост» к «Первой любви», прибавлен-
ный к повести в ее первом французском издании. Завершает
этот раздел, а с ним вместе и всю книгу, информация о русских
и европейских кино- и телепостановках произведения.
Подводя итог всему изложенному выше, необходимо под-
черкнуть, что подготовленное проф. Брангом издание заслужи-
вает самого положительного к себе отношения, и не только ши-
рокого круга европейских читателей, но и специалистов, и в том
числе советских тургеневедов. Несмотря на некоторые просчеты
и спорные утверждения автора комментария, эта книга по праву
должна занять место в ряду лучших зарубежных изданий про-
изведений русской классической литературы.
Н. Н. Фонякова
ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ПОРТРЕТ ТУРГЕНЕВА
РАБОТЫ 0. К. ЗАРЯНКО
Высокий и стройный юноша сидит на стуле, держа в руках
раскрытую книгу. Он одет щегольски, поза его свободна и не-
принужденна; крупные черты лица, темные волосы, в глазах и
В верхней части йолотна надпись: «Ив. Тургенев. Работа
С. К. Зарянко». Этот небольшой портрет (52,5X38), исполнен-
ный маслом на холсте, хранится в Пражской Национальной
галерее (инв. № 0—6248), неоднократно экспонировался на
выставках русского искусства в разных чешских и словацких
городах и опубликован в книге «Русская живопись в собраниях
Чехословакии».1
Новый, ранее не известный портрет великого писателя!
Это же событие, большая радость для почитателей его таланта
и для исследователей его творчества!
Однако уже у самого составителя книги, чешского искусство-
веда Владимира Фиалы, портрет этот вызывает сомнение. В ка-
талоге русской живописи, включенном в книгу, он числится как
«Портрет мужчины в библиотеке (так называемый портрет
Тургенева)»2 и принадлежность его Зарянко поставлена под
Далее об этом же портрете сказано, что он —работы «неиз-
вестного художника середины XIX века». Из данного здесь же
краткого описания следует, что «авторство Зарянко полностью
исключается» и что портрет был приобретен в 1955 г. «у К. Анто-
нова как предполагаемый портрет И. С. Тургенева».3
Во вступительной статье Вл. Фиала пишет, что портрет «хотя
и приписывается Зарянко, но без достаточных оснований», так
как в нем не чувствуется руки настоящего мастера, а «утвер-
ждение первоначального владельца, что это портрет писателя
И. С. Тургенева, решительно неприемлемо». В итоге чешский
личность портретируемого не в наших силах».4
Действительно, установление авторства художника, а также
личности изображенного лица — задача чрезвычайно сложная.
Настоящая заметка является попыткой высказать некото-
рые соображения для решения этого вопроса. Следует при
этом подчеркнуть, что строить доказательства, имея дело не
с подлинником портрета, а с репродукцией, и не цветной,
а черно-белой, да еще не в натуральную величину, — еще
труднее.
генев! Не похоже все, кроме высокого роста: «гигант», «великан»,
«большая, широкоплечая, могучая фигура», «рост у меня дейст- У
У юноши на пражском портрете несколько удлиненное лицо,
тонкий нос и очень темные глаза под широкими темными бро-
* Сост. и авт. текста Владимир Фиала. Пер. С. С. Ланда. Л., 1974, с. 103.
232
вями; если добавить к этим чертам внешности еще его густые
темные волосы, то перед нами настоящий «жгучий брюнет».
Тургенев никогда не производил такого впечатления, хотя
современники упоминают о его темных в молодости густых воло-
сах. «Темно-серые», «голубовато-серые» глаза изображены на
всех без исключения портретах Тургенева, начиная с акварель-
ных (детского и отроческого) и работ К. А. Горбунова
(1836—1839 и 1846 гг.), кончая портретами В. Г. Перова,
К. Е. Маковского, И. Е. Репина, А. А. Харламова. Даже фото-
графии подтверждают свидетельство современников о том, что
Детальное
портретов молодого
форма носа и лба с растущими «мыском» волосами, рисунок губ
писателя разительно отличаются от черт лица изображенного
юноши, не говоря уже о том, что строение головы Тургенева,
его широкое, «львиное» лицо с несколько выдающимися скулами
совершенно отличны от внешности неизвестного молодого
человека.
Особенно ярко подчеркивает все эти особенности облика
Тургенева и подтверждает несходство его с пражским портретом
первый скульптурный портрет писателя работы А. Н. Беля-
ева (1851).
Есть и второе доказательство того, что изображенный на
пражском портрете юноша — не Тургенев.
Молодой человек расположился в уголке библиотеки или
кабинета в русском дворянском доме, обставленном мебелью
первой половины XIX в., простой по формам, но удобной.
Именно такую мебель любили изображать на своих картинах
и рисунках художники Г. В. Сорока, П. А. Федотов,
П. М. Шмельков.
Юноша сидит на стуле с мягким сиденьем, левая его рука
лежит на маленьком столике, справа от него находится шкаф-
его — дневной, в котором ходят «запросто» (вечером — в гости,
в театр или на бал —он надел бы, несомненно, фрак). На нем
короткий, не застегивающийся сюртук с прилегающими ворот-
ником и отворотами, с узкими, гладко вшитыми рукавами; веро-
ятно, он коричневого, или темно-бронзового, или оливкового
цвета и хорошо гармонирует с серыми5 клетчатыми, сшитыми
из одной материи жилетом и панталонами, достаточно широкими,
чтобы их носить без штрипок. Белая рубашка с невысоким мяг-
ким воротничком и манжетами, выпущенными на рукава, чер-
ный шелковый галстук, завязанный небольшим бантом, и серые
узкие ботинки с лага
наряд изображенного.
Да, видно, что этот 17—19-летний юноша с едва пробиваю-
щимися усиками и гладко причесанными на косой пробор полу-
длинными волосами знает толк в одежде: он буквально вопло-
щает собою модную картинку 1846—1848 гг.16 Очевидно, порт-
рет и был написан в эти годы.
Если для сравнения обратиться к портрету Тургенева этих же
лет —акварели К. А. Горбунова (1846, ГТГ), то можно убе-
диться в правдивости свидетельств современников о том, что
писатель всегда одевался с большим вкусом и вообще в своем
внешнем виде следовал моде.
Хотя портрет Горбунова дает лишь погрудное изображение Тур-
генева, все же видно, что на нем также расстегнутый сюртук мод-
ного покроя, жилет, рубашка с невысоким мягким воротником,
черный галстук повязан тем же способом. По предписанию моды
писатель в это время отпустил пышные усы (в 1830-х годах
ношение их было привилегией офицеров), его полудлинные вол-
нистые волосы расчесаны на косой пробор, ио никак не хотят
нот изящный
Но на этом портрете писатель уже далеко не юноша, ему
28 лет, и он не меньше чем на 8—9 лет старше изображенного
на пражском портрете юнца.
Третьим доказательством является отсутствие сведений
о соприкосновении Тургенева с художником Зарянко в мемуар-
ном и эпистолярном наследии как самого писателя, так и его
современников.
Таким образом, можно с полным основанием утверждать, что
изображенный на портрете — не И. С. Тургенев.
Переходя к вопросу об авторстве С. К. Зарянко, следует обра-
тить особое внимание на высказывание его самого о живописи
и задачах художника:
подражательность,
«Искусство есть не что иное,
т. е. стремление подражать природе <
изображение видимых образов природы ....
Живопись не может изобразить разум, душу, дух человека,
как это может быть передано словами; живопись может переда-
вать только внешнюю форму человека, а также всего существую-
всего видимого. Но зато, если эта копия будет передана бук-
вально верно, то в ней, помимо сходства, будет заключен тот же
оригинале <.. .> Представьте себе <•. .> портрет, поставленный
• См.: Русский костюм. 1750—1917. В 5 вып. Материалы для сцениче-
ских постановок русской драматургии от Фонвизина до Горького. Рис.
В. Козлинского. Текст Е. Берман и Е. Курбатовой, выц. 2. 1830—1850. М.,
1961, с. 13—15, 140, 148, 150, 158.
рядом с оригиналом, t. ё. с живым лицом, и если оба — портрет
и оригинал — будут до того похожи друг на друга, что нельзя
отличить, который живой и который искусственный, то не
правда ли, что торжество живописи будет в этом случае преде-
лом, далее которого она идти не может; это — ее граница. А для
того, чтобы добиться такой иллюзии, такого совершенства,
нужны математическая точность и верность как меры, так и
красок. Такая точность <.. .> достигается не фантазиями, не
творчеством и вдохновением, а трудом, терпением и изобрета-
тельностью всевозможных способов для изучения натуры.
Из этого высказывания следует, что если бы Зарянко написал
портрет Тургенева, то он был бы идеальным в смысле сходства
до мельчайших деталей, подобно тому как были написаны худож-
ником портреты вице-президента Академии художеств, скульп-
тора и художника Ф. П. Толстого или знаменитого певца рус-
ской сцены О. А. Петрова.
Но такой портрет неизвестен. Нет имени Тургенева ни в списке
Г. Долголевским вскоре после смерти художника,8 ни в обстоя-
современного автора Т. В. Алексеевой.9
Известный советский исследователь творчества Зарянко, за-
ведующий отделом живописи XVIII и первой половины XIX в.
Государственного Русского музея в Ленинграде, Юрий (Геор-
гий) Викторович Смирнов,10 любезно проконсультировавший
Тургенев
1ННОЙ им
благодарность, — утверждает, что, хотя худ<
были современниками, даже ровесниками,
обширной литературе и неопубликованных м________________j____
минаний о встречах этих двух деятелей русской культуры, тем
более о создании Зарянко портрета писателя. Художник вообще
был далек от литературной среды.
Что касается «подписи» на пражском портрете — «Работа
С. К. Зарянко», —то это не подпись, а надпись, по характеру
своему не типичная для авторских.

ю. в.
в руках десятки произведений
_,п._______, ______,___________> на пражском портрете не при-
надлежит Зарянно. Так художник никогда не подписывал своих
произведений. Большая часть полотен и рисунков подписана:
«С. Зарянко» и дата; или инициалами «С. 3.»; или монограммой.
Тем более, художник никогда не указывал на полотне имени
портретированного. К тому же слово «Тургенев» написано без
твердого знака, что было совершенно невозможно в то время.
Можно думать, что надпись эта — позднейшая.
Ю. В. Смирнов считает, что вывести окончательное суждение
по поводу надписи можно только имея дело с оригиналом или
с хорошей цветной репродукцией пражского портрета и с выде-
ленными деталями. Тогда можно увидеть, как сделана эта
надпись: написана она или процарапана, сличить почерк, понять —
отсутствует ли вообще в начертании слова «Тургенев» твердый
знак, или в этом месте произошло осыпание красочного слоя.
При этих же условиях можно решить — принадлежит ли праж-
ский портрет кисти Зарянко: исследователь не отрицает кате-
горически возможность написания художником портрета «Муж-
чины в библиотеке» в середине—конце 1840-х годов, но не позд-
нее, так как пачиная с 1850-х годов работы Зарянко отмечены
Пражский портрет мог ускользнуть из поля зрения исследо-
вателей потому, что, как известно, ряд произведений Зарянко
не появлялся на выставках, но попадал прямо из мастерской
художника в руки заказчиков.11 Их наследниками, коллекционе-
рами, перекупщиками или другими сложными путями портрет
«Мужчины в библиотеке» был вывезен в Чехословакию.
«Портрет мужчины в библиотеке», как указывает чешский
искусствовед Вл. Фиала, был приобретен у перекупщика картин
К. Антонова, занимавшегося продажей картин и до 1945 г.
«Эти люди, — пишет ов далее о перекупщиках, — привезли не-
мало картин, для которых они всегда умели находить покупа-
теля в Чехословакии. К сожалению, не все из них были раз-
борчивы в своих методах: во многих случаях именно им
следует приписать фальшивые подписи и даже фабрикацию под-
делок».12
Надпись на полотне была сделана лицом, кое-что смыслив-
шим в истории русского искусства, с целью придать портрету
большую ценность и в несомненном расчете на то, что для ино-
странных искусствоведов определить русского «автора, а тем
более личность портретируемого», окажется задачей слишком
сложной.
бра 1871. СПб., 1872, с" 82.
236
II. Н. Ростовская
БИБЛИОГРАФИЯ ЛИТЕРАТУРЫ О И. О. ТУРГЕНЕВЕ
1968-1974
о Тургеневе. — Лит. Киргизстан, 1968, № 6,
ия|. —В кн.: 1 у pre
а. 1. Л., 1968, с. 394—
(К 150-летию со дня рожде-
стор, 1968, № И, с. 104—105,
15. Богданов Б. В
3-34; 1973, с. 3-24
racki w Rosii w latach 1834-1855. WrocJ
Буданова H
Гургенева. М., 1968. 120 с.
, 1969, № 3, с. 33.
9. Афонин Л. EL, Мищенко

239
iges^c^-l'o; то же: M.f 1973^
С. Тургенева. - Дон, 1968, № 10,
миля Золя.
Нева, 1968, № И.
Изв. АН СССР.
». лит. и яз., 1968, т. 27, вып. 1, с. 47-50.
Публикация писем Т. Н. Грановскому (1840), М. Дюкану
(1868), Ж.-Ф.-А. Фукье (1881).
67. Леонидов Ф. На пороге новой эпохи. К 150-летию со дня рожде-
I И. С. Тургенева. - Радуга, 1968, № И, с. 181-185.
69. Линдер И. Рыцарь слона. (К 150-летию со дня рождения И. С. Тур-
1968, № 6, с. 12-18.’
72. Маевская Т. П. Слово и подвиг. Жизнь и творчество С. М. Степ-
няка-Кравчинского. Киев, 1968, с. 104, 110,134—143, 176-182, 193-194, 199.
1968^ ХХ^ 693
юрьбы вокруг романа И. С. Тургенева
, 1968, № 339. Сер. филол. наук, выл. 72,
тпика» и русская литература. 1
С. Тургенева. — Звезда, 1968,
. — В кн.: Литературные памятные
i, с. 438-459.
другие.— Нов. мир, 1968, № 10, с. 236—255.
I фразеоло-
240

Софии де Губернатис (1872)
« де Губернатису (1877).
97. Прайма Ф. Я. Великий художник русского слова. (К
дня рождения И. С. Тургенева). — Рус. ’™'р 4QR8 м Л “ ч—
98. Проскурин С. Я. Любовь в ромав
11, с. 110—11».
103. Рошаль Л.
дов. — Науч, труды
100. Пустовойт
ргенева. — Дальний Восток, 1968, № 6, с. 170—176.
В. «Любовью держится и движется мир». К 150-летию
[ИЯ И. С. Тур
J6 Тургенев и
242
122. Удеревский Ю. В. Тургенев и французские писатели XIX в. —
;тн. Моск, ун-та. Сер. X, Филология, 1968, № 6, с. 3—13.
123. Федорова Т. Н. «Стихотворения в прозе» Тургенева в литературо-
16* 243
124 Фирсов Г. Г. Т
)В12& ц51С
- Неделя, 1968, 25 авг., № 35, с. 20-23.
135. Черно
рождения И. С. Турт
131. Челышев Б.
ния И. С. Тургенева. — Уральск
132. Челышев Б. Таина тп

Вести. АН СССР,, 1968, № И, с. 97-98.
138. Шарыпкин Д. М. Георг Брандес
сборник, 1968, вып. 13, с. 166-184.
139. Шафер Б. Тургенев во Франции. — Молодая гвардия, 1968, № И,
с. 178-179.
И. С. Турп
141. Ш
Цветовая» лексика
с. 76-119; изд. 7-е. М., 1974.
144 Яголим Б. Прообр
с. 117-123.
145. Язы

Л., 1968, с. 113-117.
244
147. Яшина В. Г. Проблема положительного героя в романах Й. Тур-
ева «Новь» и Степняка-Кравчинского «Андрей Кожухов». — Науч, труды
аснодар. пед. ин-та, 1968, вып. 60, с. 132—144.

Тургенева. - Рус. лит., 1969, № 10, с. 185-186.
190. Литература об Орловской области. Орел, 1969. 198 с.
См. указатель имен.

247
Л., 1973. 223 с.
и литературных связей/.
Калуга, 1969, с. 151-156.

250
1918—1967.
Z. fur Slavische
247. Гаркав
В кн.: Исследования
София^ 1970, с. 277-293.
И. С^Турмие)" - Ф'
ких 1дей. Ки!в, 1970.
246. ® “
Петербурге. Л., 1970. 375 c.
!зпа. 1970. № 10. c. 222:
251
252
253
254
ФДО iioo»—тоол/.
Е. М. Новые письма И. С. Турге-
1971. № 2. с. 124-129.
философии природы
»), 1971, № 2, с. 44—
аучная конфер
339. Лебедев Ю. В. О жанровой природе wauu
шева. — Учен. зап. Костром, пед. ин-та, 1971, вып. 21, с. 95—118.
340. Левина Н. Р. Ритмическое своеобразие жанра стихотворений
борьба
в прозе. — В кн.: Русская Л1
XVII-XIX веков. Л., 1971,
т. 414).
ж
ратуры. Сб. статей, пс
градова. Л., 1971, с. 25
351. Назарова Л.
1971, № 4, с. 173-189.
Г. В. Краснова. Подгот. текст
И., 1971, с. 90—97, 100-104, 143—149. 151—161, 302—304, 457—461.
бюлюгра^ия,
ский указатель Ц968—4969 гг.).Р*Орел, 197L 84
1860-х годов.
358. Проскурин
Россия. Соз
с. 100-102, 186—190.

256

375. Алексина Р. М. Тургеневские ь
асти. — Рус. лит., 1972, № 3, с. 98—100.
376. Антонов С. От первого лица...
1972, вып. 51. Сер.
Курляндская Г. Б. —Изв. АН СССР. Сер.
1973, т. 32, № 2, с. 180-184;
высш, школы. Филол. науки,
Отцы и дети. Куйбышев, 1972, с. 194—203.
380. Будо И. Ю. О некоторых особен]
генева «Хорь и Калиныч». — В кн.: Вопросы сюжетосложения,
вып. 2. Рига, 1972, с. 126-145.
381. Волкова Т. Н. Перевод и публикация писем Турге
Россия, 1972, 4 авг., № 32, с. 10-11.
Публикация четырех писем Тургенева к П. Виардо (1850),
К. Виардо-Шамро (1881), М. Виардо (1880). Письмо Полины
Виардо к Тургеневу (1879). Из кн.: Tourguenev Ivan. Lettrea
inedites a P. Viardot et sa famille. Paris, 1972.
нии эпического в жанровой струк-
(«Рудин», «Дворянское гнездо»).—
. Томск, 1972, с. 27—29.
1877—1878 годов в оценке
)72, вып. 70. Сер. ист. наук,
спорах о зарубежной клас-
51. Сер. филол. наук, № 21,
386. Гутман Д. С. Тургенев о «Войне и мире».— В кн.: Проблемы
ории русской и советской литературы. Уфа, 1972, с. 51—76.
387. Долотова Л. Достоевский или Тургенев. — Вопр. лит., 1972, № И,
388. Долотова Л. М. О романах «Рудин» и «Дворянское гнездо».—
В кн.: Тургенев И. С. Рудин. Дворянское гнездо. М., 1972, с. 5—28;
то же: М., 1973, с. 5-28; М., 1974, с. 5-28.
389. Драчинская Г. М. Отражение идей немецкого романтизма в ро-
литературах XVIII—XX
8. Философские взгляды
*Кишинев,И 1972,
с. 224—230. (Труды Челябинск, ин-'
одого Тургенева.—
4. Челябинск, 1972,
и электрификации
Ю. - Лит.
5. Казань, 1972,
Воронеж, 1972. 255 с.
406. Лебедев Ю.
410. Мурат«
Л., 1972. 144 с.
1972,Вт. 110, с. 49-66.
риской

1лы в помощь лектору). Орел, 1972. 24 с.
409. Манн Ю. Утверждение критиче

261
Ж!^
№ 12, с. 109—110,

Тургенева и русская
ка. — Studia Slavica, Budapest, 1973, t. 19, fasc. 1—3,
M 3НоВ 22—23~
262
Науч. докл. высш, школы.
470. Морозова Т. Л. Генр1
1870—90-х годов). Автореф. н
26 сент. 1876.
473. Назарова Л. Н.
Природа
Калинин, 1973, с. 89—125.
480. Орлов О. В. Книга Ш. Корбе о русской литературе во Франции
т.^Н4973,Р№е™с. 98—1О2.°В" (П
повестях И. С. Тургенева (1867—1877).—
ной критики. (Против ревизионизма и буржуазных концепций). М., 1973,
с. 195, 197—198.
to* а об Орловской области. 1967—
рчестве И. G. Турге-
)атурах. М., 1973,
485. Шустовой! П. Г. «Тургеневское нала
>вские чтения в Ялте. М., 1
□весть XIX века. История

литература
Рост. Высш.

Огонек, 1973,
книг, 1973,
рактера
школе. Рига, 1973. 40 с.
народов, 1973, № 3, с. 285—
495. Турьян М. Тургев
Stu di a Slavics, Budapest, 1973, t 19,
496. Хелемский Я. На темной

501. Шаталов

Указатели к библиографии литературы о И. С. Тургеневе
1968—1974
Указатель имен
Агальцова 304
Алексеев Н. 116
Аксаков С. Т. 467
Аксаковы 276
Александрова М. 234
Алексеев А. Д. 2, 3, 164, 240
Алексеев М. П. 2, 4, 5, 121, 222, 322,
440
Алексина Р. М. 375
Альми И. Л. 441
Альтшуллер А. 241
Аметистов М. 6
Андреева Е. П. 369
Анненков П. В. 221, 222, 476
Аннинский Л. 160
Анохина Т. Г. 222 Антокольский М. М. 222 Антонов С. 376 Антонова Г. Н. 121, 222, 235 Антонович М. А. 430, 476 Ардене Н. Н. 242, 251 А^дов ^Апрелева) Е. 221 Арпаудов М. 244 Ауэзов М. 7 Ауэрбах Б. 121 Афонин Л. Н. 4, 149, 222, 236, 369 Ахмечет Л. А. 505 Ахмечет Л. Е. 377 Ахумян Т. 305 Бушканец Е. Г. 509 Вялый Г. А. 21, 159, 241, 445, 510 Вальдман Б. Д. 22 Вальская Б. А. 222 Величкина И. И. 242, 243, 313 Белчев В. 240, 244, 314 Вердеревская Н. А. 315 Верди Д. 148 Верещагин В. В. 121 Виардо К. 323, 381, 433 Виардо Л. 222 Виардо М. 381 Виардо Полина 63, 121, 215, 323, 381, 433 Виардо Поль 221
Бабель И. 543 Баевский В. С. И, 306, 307 Байрон Д. 369 Банерджи Ш. 237 Барыкин В. Е. 150 Басихин Ю. Ф. 12, 151, 442 Баскаков В. Н. 2, 13 Батюто А. И. 14, 121, 183, 308, 378 Белинский В. Г. 222, 397, 498 Белов С. В. 329 Белова Н. М. 152, 153, 235, 506 Белькинд В. С. 154 Бельчиков Н. Ф. 364 Бенуа А. 309 Бердников Г. П. 238 Берсон М. С. 310 Бессонова Л. 239 Бертран А. 189 Бирюков Ф. Г. 63 Битюгова И. А. 14, 121, 222, 240 Благоволина Ю. П. 443 Боборыкин П. Д. 221 Богданов Б. В. 15, 16, 137, 22, 311 Богомолов Е. И. 460 Богословский Н. В. 17, 155 Бодлер Ш. 189 Бойесен X. 221 Бопецкий К. 18, 19 Борисов И. П. 121, 222 Борисова М. Б. 63 Брайнина Б. 312 Брандес Г. Б. 121, 138 Брандис Е. П. 20 Бретцель А. А. 444 Бродский Н. 379 Буданова Н. Ф. 14, 121, 156, 157, 222, 240, 507 Будо И. Ю. 380 Булгаков Н. Н. 158 Бунин И. А. 57, 119, 121, 178, 350, 369, 532 Бурсов Б. И. 143 Буслаев Ф. И. 222 Бухштаб Б. Я. 508 Виардо, семья 323 Видищев Б. В. 446 Викторова-Вальтер С. 23 Вильчинский В. П. 121, 317 Винникова Г. Э. 24-26, 316 Винникова И. А. 27, 28, 64, 222, 235, 240, 511 Виноградов В. В. 350 Виноградова Т. А. 512 Вишневская И. 29 Владимирова Е. В. 369 Вовина С. Я. 177 Водовозова Е. Н. 221 Вознесенский Н. 116 Волкова Т. Н. 381 Вомперский В. П. 63 Воробьев В. Ф. 245 Воробьев П. Г. 30 Воровский В. В. 318 Вревская Ю. П. 81, 312 Вулетич В. 161 Габель М. О. 31 Гаджиев А. А. 403, 513 Гальперина Э. 162 Гаркави А. М. 247 Гаршин В. М. 154, 178, 231, 255 Гвоздева Г. А. 514 Ге Н. Н. 278 Герасименко Л. А. 31, 163, 319, 382, Герцен А. И. 210, 268, 476, 528 Гёте И. В. 170 Гиацинтова С. 117 Гинзбург Л. Я. 320 Гитлиц Е. А. 32, 121, 383 Гладилова А. М. 321 Гнатюк Н. 181 Гогенлоэ X. 221 Гоголь Н. В. 121, 222, 239, 543 32™448 ' °’ 33-351 1211 2221 Головко В. М. 316, 449, 450, 515 516 Голсуорси Д. 282, 377 Гонкур Э. и Ж. 75, 221

•нчаров И. А. 164, 249, 273, 328,
402, 431, 453, 506
Ерусалимская М. 51
Горохова Р. М. 222
Горький М. 80, ИЗ, 200, 298
221,‘ 323
Григорович Д. В. 108, 121, 221
Громов В. А. 31, 38—42, 112, 121,
125, 167, 168, 222, 324, 325, 369,
517
Егоров Б. Ф. 50
Егоров В. А. 521
Егунов А. Н. 121
А. 457
Измайлов Н. В. 56, 121, 176, 177,
222, 523
Иловайская (Сомова) Е. С. 121
Кадо М. 457
Карташова И. В. 180, 396
Катранов Н. 193
Кийко Е.И. 13, 121, 397
(ирпотин В. Я. 398
{леницкая Н. А. 459
Слимкова Л. Н. 182

Еремин Д. 316
Кокорев И. Т. 109 Колбасин Е. Я. 221 Кольцов А. В. 324 Кони А. Ф. 59, 184, 221, 222 Конрад Д. 218, 505 Конт Ф. 462 Корбе Ш. 480 Коровицпн С. И. 240 Короленко В. Г. 106, 178, 341, 399, 402, 423 Корчагин А. И. 60 Костомарова И. 400 Кравцов Н. И. 61 Крамской И. Н. 541 Краснов Г. В. 352, 415 Краснянский В. В. 332 Крестова Л. В. 62, 333 Кривенко С. Н. 221 Кропоткин П. А. 221 Крошкпн А. Ф. 463 Кудреватых Л. 316 Кузьмина Л. И. 65, 121, 185, 222, 316, 334. 369, 401, 418, 464 Кулешов В. И. 116, 335, 402 Курляндская Г. Б. 31, 50, 336, 337, 369, 378, 395, 403 Кушаков А. В. 369 Лопатин Г. А. 221 Лотман Л. М. 121, 222, 530 Лощинип Н. П. 71, 369, 378 Луканина А. Н. 121, 221 Лурье С. А. 16, 342 Лыссый Ю. 391 Львов Н. 116 Любимова Е. Н. 192 Маевская Т. П. 72 Макаров Н. Я. 443 Малахов А. М. 528 Мамин-Сибиряк Д. Н. 31, 47, 121 Манаенков В. Ф. 269 Мандель А. Е. 408 Манн Ю. 73, 221, 409 Манько А. В. 193 Марканова Ф. А. 74 Маркевич Б. М. 222 Марко Вовчок — см. Маркович М. А. Маркович В. М. 343 Маркович М. А. (Марко Вовчок) 20, Маркс К. 311 Мармъе К. 279 Маслов В. С. 344
Лаврентьева С. И. 222 Лавров П. Л. 221 Лагунов А. И. 527 Ладария М. Г. 187, 261 Лазарева Н. 338 Лакшин В. Я. 323, 404 Ланский Р. Л. 66, 528 Лапкина Г. 316 Лассаль Ф. 221 Ласунский О. 16, 405 Лебедев Ю. В. 339, 406 Левин Ю. Д. 63, 121, 188, 222 Левина Н. Р. 189, 262, 263, 340 Ленин В. И. 71, 202, 245, 257, 300, 368, 374 Леонидов Ф. 67 Леонтьевский Н. А. 63, 185 Лермонтов М. Ю. 91, 216, 239, 264, 421, 534 Лесков Н. С. 118, 338, 369 Лесскис Г. 68 Лимонова Е. А. 31, 465, 529 Линдер И. 69 Лисенкова Н. А. 264 Литвинов М. И. 265—267, 407 Литвишко В. В. 341 Лиханова М. К. 466 Лихолат С. В. 191 Лихтенштейн Е. И. 70 Лицков А. 246 Лищинер С. Д. 268 Лобач-Жученко Б. Б. 222 Матэ В. В. 222 Матюшенко Л. И. 345 Мацуев Н. 240 Машинский С. 467 Мейлах Б. С. 486 Мелкова А. С. 270 Менгден Е. И. 498 Мензорова А. Н. 346 Мещерский А. А. 221 Мизко Н. Д. 405 Милонов Н. 347 Милославская С. К. 467 Минаев Е. 75 Михайлов М. И. 317 Михайлов Н. 271 Михайлова С. Б. 194 Михайловский Н. К. 477 Михельсон В. 469 Могилянский А. П. 222 Мопассан Г и ле 221 Морозова Т. Л. 470, 471 Москалева А. Г. 195, 196, 272 Мосолов М. А. 197 Мостовская Н. Н. 16, 31, 76,121,198, 222, 241, 342, 369, 378, 472, 531 Муратов А. Б. 77, 121, 222, 241, 348, 410 Мурыгин Г. И. 416 Мусоргский М. П. 456 Мухамедова 3. 199 Н. М. 221 Назарова Л. Н. 31, 78-83, 116, 121,

200, 201, 309, 322, 349-351, 369, 399, 411, 448, 473, 474, 532-534 Налбандян М. Л. 46 Неверова Э. Н. 412, 475, 535 Нежданов В. 84 Некрасов Н. А. 221, 222, 344, 352, 1 364, 434, 463 ] Нелидова М. В. 202 Никитина Е. П. 152, 506 Никитина Н. С. 121 Николаев М. П. 536 Николаев Н. В. 221 Николаев П. 476, 477 Никольский В. А. 478 Никонова Т. А. 121, 222, 273, 369 Новиков В. 353 Нурпеисов А. 203 Плетнев П. А. 121 Плеханова Н. А. 481 По Э. 495 Пожалостин П. И. 185 Полежаева Е. 208 Поленов В. Д. 334 Полонский Я. П. 121, 221, 527 Полякова Е. 209 Полянина Т. В. 210 Помяловский Н. Г. 146 Понятовский А. И. 15, 95, 222 Порудоминский В. 278, 541 Поспелов Г. Н. 357, 419 Потапова 3. М. 96, 482 Похитонов И. П. 290 Прпйма Ф. Я. 97, 279 Пришвин М. М. 369
Ованова М. Г. 204 Оганян Н. С. 537 Одиноков В. Г. 85, 354 Одинцов В. В. 479 Одоевский В. Ф. 432 Озеров В. 413 Озеров Л. А. 86, 205 Окунев Б. Г. 87, 88 Ольгин В. 160 Онегин А. Ф. 121 Опульская Л. Д. 547 Орлов М. М. 145, 355 Орлов О. В. 480 Орнатская Т. И. 121, 222 Осиновец Е. Н. 274 Осипова Л. 89 Островская Н. А. 142, 221 Островский А. Н. 249, 402, 453, 473, 515, 533 Павленков Ф. Ф. 121 Павлов Л. В. 90, 91, 538 Панаева (Головачева) А. Я. 221, 415 Панаева-Дягилева Е. В. 416 Панов А. А. 111 Пакерный 3. С. 547 Пахомов Н. 206, 275, 276 Перрен Э. 185 Петров С. М. 92, 93, 221, 277, 356, 417, 539, 540 Петровская В. 94 Пигарев К. В. 418 Пиксанов Н. К. 194, 200 Пинкисевич П. 116 Писарев Д. И. 31, 45, 213, 248, 327, 328, 430 Писемский А. Ф. 107, 222, 328, 401, 453 Пич Л. 221 Пищулин Ю. 207 Пияшев Н. 232 Проскурин С. Я. 98, 280, 358, 420 Тротасов В. В. 359 Протопопов С. В. 99, 281, 421 Пруцков Н. И. 360 Птушкина И. Г. 528 Пугачев Е. И. 441 Пузиков А. 211 Пузин Н. П. 116, 222, 240 Пустовойт П. Г. 63, 100, 101, 145, 212—214, 361, 483—485 Путинцев В. А. 528 Пушкин А. С. 85, 222, 523 Пушкина Н. Н, 222 Рабинович М. Б. 121 Разумовская Т. Ф. 282 Рафалович М. 121 Рахим И. 102 Рейсер С. А. 283 Реньяр А. А. 462 Репин И. Е. 221, 290 Риттер К. 121 Розанов А. 215 Розенблюм Л. М. 330 Рольстон В. 221, 405 Рошаль А. 103 Рунт М. И. 422 Рыбаков В. 104 Рыбников П. Н. 121 Рыжов И. 116 Рябикина G. 105 Савина М. Г. 59, 221, 222 Садовская М. К. 216 Сазонов Ю. 31, 400 Салтыков-Щедрин М. Е. 249 Самочатова О. Я. 31, 106-109, 423, 542 Санд Жорж 461 Саннинский Б. Я. 487 Сафронова В. 400 С-ва М. П. 221 Свердлина С. В. 217, 362
270
Свешникова В. 51 Свирский В. 424 Свительский В. 425 Себожко Е. С. 218 Севериков Н. М. 110 Сенчакова Л. Т. 111 Сервантес М. 192 Сергейчева А. Ф. 488 Сергованцев Н. 116 Серно-Соловьевич Н. А. 315 Симагина Т. С. 363 Симонова В. Г. 219 Скатов Н. Н. 364 Скворцова-Михайловская Н. К. 121 Скиталец С. Г. 112 Смирив И. А. 543 Смирнов В. Б. 426 Смирнова А. Д. ИЗ, 489 Соболев Л. 116 Соболевская О. И. 427, 491, 492 Соколов А. Н. 335, 345, 349 Соколов Н. И. 114 Станюкович К. М. 121 Стариков Д. В. 284, 544 Стасов В. В. 221, 222, 464 Стасюлевич М. М. 121, 221 Стахович М. А. 221 Степанова Г. В. 115, 121, 165, 222 Степняк-Кравчинский С. М. 72, 147, 490 Стефанович В. Н. 222 Стефанчук Л. 365 Столярова И. В. 118, 366 Ступель А. М. 121 Сукапты С. 285 Султанов И. 102 Султан-Шах М. П. 121 Суханова 3. Я. Тургенева К. 14 Турчин В. 290 Турьян М. А. 432, 495 Тучкова-Огарева Н. А. 221 Тэн И. 222 Тюнъкин К. И. 370 Удеревский Ю. В. 122 Ушаков Н. 223 Уэллс Г. 64 . Федорова Т. П. 123 Федотов А. Ф. 472 Фет А. А. 221, 275, 508 Фирсов Г. Г. 124 Фоменко Л. 318 Фонякова Н. Н. 222 Форк Б. 221 Фортунатов Н. М. 352, 415, 434 Фридлендер Г. М. 224, 330, 545 Фридлянд В. Г. 221, 371 Фридман И. В. 225 Фукье Ж. Ф. А. 66 Фунсо Л. Н. 435, 546 Хайаер Л. 372 Хайлов А. 125 Хелемский Я. 496 Хетсо Г. 226 Хмелевская В. М. 291, 323 Хмелевская Н. А. 116, 121, 126, 222 Холина А. П. 177 Холодович Л. А. 127, 497 Храпченко М. В. 292, 545 Цейтлин А. Г. 128, 129 Цыбенко Е. 3. 293
Тамахин В. М. 428 Таратута Е. А. 490 Тимерманис Н. В. 287, 367, 493 Тимохина Н. В. 119 Тимошенко И. С. 120 Тимрот А. 288 Титов В. Г. 289, 429, 430 Тихомиров В. Н. 31, 431 Тихонов Е. Я. 368 Ткачев П. Н. 477 Толстая М. Н. 221 Толстой А. Н. 201 Толстой Л. Н. 43, 219, 239, 270, 279, 281, 337, 355, 369, 385, 446, 478, 522 Толстой Н. Н. 222 Толстой С. Л. 221 Топоров А. В. 222 Трофимов И. Т. 222, 494 Трубецкая А. А. 433 Туниманов В. А. 329 Чайковский П. И. 456 Челышев Б. 130—132 Черепнин Л. В. 133 Чернов 498 *499134’ 135’ 222’294~296’ Чернышевский А. И. 121 Чернышевский Н. Г. 217, 221, 352. 422, 536 Чехов А. П. 285, 373, 485, 547 Чистова И. С. 121, 227 Чичерин А. В. 228 Чуковский К. И. 136, 415 Чуркин А. 64, 373 Чхеидзе Н. 297 Шаляпина И. 116 Шамро А. 500 Шамшаров Ю. 102 Шангелая Д. 140 Шапочка В. В. 137 Шарапов С. Ф. 458 Шарыпкин Д. М. 121, 138, 222
271
501, 502,' 547
Шафер Б. 64, 139
Шелгунов Н. В. 477
Шифман А. 503
Шишко Т. 230

Шмидт Ю. 222’
Шторм Т. 22
Шульгин В. Н. 121
Шумаков Ю. Д. 121
Шурыгин Л. В. 428
Шутенко В. В. 231
Щепкина А. В. 221
Щербаков Б. 232
Щербина В. Р. 374
Эйхенбаум Б. М. 233
Энгель И. 372
Эртель А. И 474
Яголим Б. 144
Языков М. А. 121
Якубович П. Ф. 31
Ямпольский И. Г. 146, 222, 302, 303,
548,
Янипа М. М. 549
Яновский-Максимов Н. М. 439
Яншин М. 117
Яшина В. Г. 147
Brang Р. 240
Cerveiiak А. 186
Jonas G.
Sliwowski R. 373
Semczuk A. 13
«Андрей» 12
«Ася» 121, 479, 492
«Бежин луг» 63. 145, 167, 168, 195,
(ворянское гнездо» 7, 121, 160,222,
246, 274, 284, 319, 357, 382, 388,

107, 118, 145, 167, 196, 199, 200,
222, 238, 265, 266, 267, 272, 308,
324, 325, 339, 350, 356, 367, 369,
371, 376, 397, 406, 407, 409, 423,
426, 428, 459, 525, 537, 538, 549.
См. также: «Бежин луг», «Гам-
лет Щигровского уезда», «Два
помещика», «Живые мощи»,
«Новь» 147,’ 156, 157, 194, 222
«Отцы и дети» 21, 36, 45, 54, 68,
120, 121, 183, 213, 214, 247,
308, 315, 318, 31’7. :г.з,
357, 362, 370, 371, 379, 391,
410, 424, 425, 428-430, 441,
507, 510, 521
«Параша» 121, 409, 498

«Письмо из Петербурга <о смерти
Гоголя» 121
233

«Последний колдуй» 222
СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
бшце Пер-Лашез в Париже. Фото Элен Адан (Н&ёпе Adant). {С. 144—145).
(С. 144—145).
блиотеке. Прага. (С. 144—145).
УКАЗАТЕЛЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ И. С. ТУРГЕНЕВА
181, 193, 213, 214
«Ася» 36, 38-42, 47, 166-168, 182,
185, 224
«Бежин луг» 117-122, 124-126
«Безденежье» 217
«Бирюк» 120, 124-126
«Бреттер» 175, 176, 180, 183, 193
«Бригадир» 87, 185, 214, 215
«Вешние воды» 171, 185, 208, 211,
227
Вильгельм
«Гамлет Щигровского уезда» 87,120
«Дворянское гнездо» 70, 71, 174,
186-189, 194, 200, 203, 223, 227
«Дневник лишнего человека» 171,
179, 180, 193, 224
«Довольно» 172, 183
«Дым» 50, 57, 63—69, 186, 227
«Ермолай и мельничиха» 113, 114,
122, 124
«Живые мощи» 127
«Жид» 7, 176
«Записки охотника» 25, 87,109— 112,
114, 116, 119, 120, 122-127, 160,
174, 201, 224, 225, 226. См. также:
«Бежин луг», «Бирюк», «Гамлет
170, 174, 195-197, 199, 204, 211,
«Отчаянный» 184
«Певцы» 116. 117, 119, 120, 124, 126,
127
«Рудин» 32, 53, 174, 181, 182, 186-
188, 192-194, 203, 227
«Русский язык» 184
«Свидание» 111, ИЗ, 119—121, 123—

«Петушков» 179. 185
«Письмо из Петербурга
«Смерть» 122, 125, 126
«Собака» 172, 183, 184
«Сон» 172, 184
«Соперник» 184
«Старые портреты» 183, 184
Статья об «Искушении связ
тония» Г. Флобера 157
«Стено» 225
«Поездка в Полесье» 167, 182
!тихотворения в прозе, Senilia»
144, 148. 152. 172, 173, 184, 225,
227. См. также: «Камень», «Ми-
лостыня», «Н. Н.», «Нищий»,

Предисловие к переводам повестей
не Милостивом» и «Иродиада»
«Чернорабо-
история» 185
•ук... стук!..» 183, 184
«Стучит!» 115, 125
«Три встречи» 179, 180, 227
«Три портрета» 176—178
154
Предисловие к переводу
Калиныч» 114,119—121,127
силы» 136
«Призраки» 172, 183, 184
«Пунин и Бабурин» 85-88, 183,184,
«Щи» 173, 184
«Яков Пасынв
47-49, 181, 182
прозе 184
Senilia»

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Авдеев М. В. 202
Алексеев А. Д. 227
Алексеев М. П. 4, 5, 143, 158, 174,
189, 218
Алексеева Т. В. 234
Аленин 218
Андриевская 197
Анненков П. В. 27, 32, 35, 41, 78,
106—108, 142, 157, 165, 189
Анненский И. Ф. 173
Бальмонт К. Д. 172, 173
Баратынский Е. А. 173
Барр 9
Бартенев П. И. 218
Батюто А. И. 49-72, 158, 216
Бекетов К. Н. 194
Бекетова А. Н. 194
Бекетовы, братья 84
Белинский В. Г. 69, НО, 165
Беллини В. 168
Белый Андрей (Бугаев Б. Н.) 173
Берг Ф. 145
Бердников Г. П. 111, 112
Бере Э. 221, 222
Берман Е. 233
Биксио А. 6, 7
Антонов К. 231, 235
Антонович М. А. 66
Аптекман О. В. 96
Аргамаков И. В. 215
Ариосто Л. 144
Аристотель 184, 188
Арсеньев К. К. 159-161
Аспромонте 210, 211
Атабеков Г. С. (Атбек) 212-214
Атабеков С. 213
Атабекова М. И. 213
Афонин Л. Н. 173
Ахшарумов Д. В. 87
Ахшарумов Д. Д. 87
Бакунин М. А. 89, 92, 93, 102, 109,
192
Бальзак О. 155
Битмид и. Е. 14, 15
Благова Г. Ф. 87
Благой Д. Д. 34
Блан Л. 99
Бларамберг Е. И. 154, 155
Боборыкин П. Д. 159
Боголюбов А. П. 81, 148
Боденштедт Ф. 221
Бодлер Ш. 184
Боккаччо Д. 144
Бокль Г. Т. 200
Борисов И. П. 47
Боткин В. П. 27, 31, 32, 35, 42
Брант П. 227—230
Бранди Л. 146
Бродский Н. Л. 173
Бронь Т. И. 6
Брукманн Ф. 221
Брюсов В. Я. 170-190
Брюсова И. М. 170
Брюсова Н. Я. 170, 171, 174—190
Брюэр П. — см. Тургенева П. И. Головнин А. В. 81
Буданова Н. Ф. 88-109 Гомер 199
Буренин В. П. 110 Гонкур, братья 156, 159
Бурк Г. 226 Гончаров И. А. 27, 35, 50, 56-58,
Бухштаб Б. Я. 35-37, 43 62, 186, 189, 201, 211
Буше-Леклерк 146, 147, 149 Гораций 26, 27
Вялый Г. А. 111, 112, 115, 116 Горбунов К. А. 232, 233
Гордон Я. 85
В. К. 146 Горохова Р. М. 7
Валерио Л. 143 Горький М. (Пешков А. М.) 124,
Вальдман Б. Д. 130, 152 125
Вальская Б. А. 79 Гофман М. Р. 227, 228
Вегнер М. 225 Гофман Э. Т. А. 184
Венецианов А. Г. 234 Граве Л. Г. 145, 146
Веревкин Б. П. 92 Гранжар А. 5, 152
Верещагин В. В. 21—23 Греве И. М. 143, 144
Вернье В. 147, 149 Гречишкин С. С. 170—190
Веселовский Н. И. 80 Грибовская А. М. («Саша») 197, 201,
Веселовский С. Б. 87 202
Виардо Л. 15, 16, 22, 23 Грибовский П. М. 190, 194, 201, 202,
Виардо М. 19, 22 Виардо П. 5, 10, И, 15-17, 19, 144, 204-207 Грибоедов А. С. 79
178, 221 Григорович Д. В. 27, 111, 118, 123,
Виардо, семья 5, 137 125
Власова 3. В. 86 Григорьев А. А. 30
Вольтер Ф. М. 219 Гринвальд Р. В. 216 Гриц Т. С. 217
Габель М. О. 72 Громов В. А. 190-212
Галактионов А. А. 95 Грот К. К. 78
Галиньяни В. 17, 18 Грубман Г. Б. 161-164
Гарибальди Д. 6 Губернатис А. 147, 148
Гартманн М. 223 Гаршин Е. М. 37 Гебель Э. 44 Гутьяр Н. М. 218 Гюго В. 158
Гейзе П. 146, 148 Данилевский Г. П. 88
Гейман В. Г. 81 Данилевский Р. Ю. 47—49, 152,
Гейне Г. 31, 34 220—227
Герцен А. И. 16, 48, 66, 69, 79, 84, 85, 108, НО, 111, 145, 194 Данте 144, 199 Дарвин Ч. Р. 60, 61, 200
Герцен Н. А. 145 Делаво И. 7, 228
Гете И. В. 48, 199 Делессер В. 7
Гиндин С. 173 Демут 208
Гире Л. 173 Дерфельден В. X. 214, 215
Глазунов И. И. 23, 24 Дессауэр И. 221
Гоголь Н. В. 25, 54, 118, 179, 199, 204 Джеймс Г. 161—164
Голованова Т. П. 6, 143, 165, 189 Джульяни Е. А. 210, 211
Головенченко Ф. М. 113 Дмитриев Н. К. 87
Головинский В. А. 85 Дмитриев-Оренбургский Н. Д. 16

Добролюбов Н. А. 110, 192, 195, 203 Долголевский Г. 234 Долинин А. С. 111—113, 139 Дорнахер К. 220, 222, 223, 226 Достоевский Ф. М. 27, 29, 38, 56— 58, 62, 63, 66, 67, 77, 78, 84, 86, 139, 170, 172, 179, 181, 182, 199, 228 Дронов В. 170, 171 Дружинин А. В. 27, 35, 110, 165 Дубовиков А. Н. 216 Дудышкин С. С. НО Дуров С. Ф. 86, 87 Дьяков А. В. 85 Дювернуа В. А. 19 Дювернуа С. 23 Дюкан М. 136-142 Дюпре Ж. 6, 8, 9—11 Измайлов Н. В. 5 Ионас Г. 224, 227 Итенберг Б. С. 92, 95 К., г-н 209, 210 Казанович Е. П. 192 Каракозов Д. В. 56 Карамзин Н. М. 112 Каржа Э. 153 Карл XII 21, 22 Карре Э. 149 Катепев В. П. 88 Катков М. Н. 55, 56, 60, 88 Катрфаж Б. 83 Кауфман Л. 87 Кийко Е. И. 169 Киселева М. В. 118 Клеман М. К. 129, 155, 156, 159, 160
Егоров Б. Ф. 165 Елена Павловна, вел. княгиня 204 Ермолов А. П. 215 Клеофас 8—10 Клюшников В. П. 50-52, 65, 75, 199 Княжевич В. 192 Ковалевский П. М. 145
Жалу Э. 11 Желиговский Э. 85 Жиркевич А. В. 127 Житова В. Н. 214, 216, 217 Жук А. А. 72 Жуковский В. А. 48, 49 Журавлева Л. С. 213 Козлинский В. 233 Козлов И. И. 48, 49 Козлов П. Н. 215 Козьмин Б. П. 95 Колбасин Е. Я. 166, 167 Колпакова Н. П. 34 Комарович В. Л. 86 Комманвиль К. 20, 129, 130
Заборов П. Р. 5—23, 129—135, 155 Загоскин Н. П. 213 Зайцев В. А. 37, 38 Зарянко С. К. 231, 233-235 Звигильский А. 5 Зедерштет 191 Зельдхейи-Деак Ж. 172 Зильберштейн И. С. 78, 162 Золотницкая Е. В. 205, 207 Золотницкий И. П. 204, 205 Золя Э. 155-161 Зосимский 3. 24 Зотов В. Р. 146 Комманвиль Э. 20 Коншина Е. Н. 216 Костомаров В. Д. 145, 146 Кочаков Б. М. 81 Краевский А. А. 111, 165 Красовский Ю. А. 90 Краузе И. Ф. 212, 213 Краузе X. X. 223 Крачковская В. А. 81 Крей Г. 153 Крей Э. 153 Крейцигер В. 226 Крестовский В. В. 50, 51, 55, 57, 59, Кривенко С. Н. 108
Иванов И. И. 216 Идельсон Р. X. 101 Измайлов А. 192 280 Кромвель О. 46 Крюммер 29 Кузьмина Л. И. 15, 83
Курдюмов С. П. 212, 213
Курочкин И. С. 145
Курсинский А. А. 170
Кутузов М. И. 199
Лааге К. Э. 152-154, 220
Лавров А. В. 170-190
Лавров П. Л. 89—97, 100, 102, 103,
105, 108, 109
Ладария М. Г. 130
Лазар Ж. 84
Лазич М. 29, 43-45
Ламуре Ш. 19
Ланг А. А. 170, 171
Лакшин В. Я. 6
Ламберт Е. Е. 203
Ланда С. С. 231
Левин Ю. Д. 162
Левитов А. И. 128
Лейкин Н. А. НО, 118
Ленин В. И. 41, 216
Леопарди Д. 142-152
Лермонтов М. Ю. 217
Лесков Н. С. 50, 51, 53—60, 62-65,
69, 199
Лившиц Г. М. 92
Линкольн А. 162
Лист Ф. 43
Литвинов М. И. 122
Лобанов И. К. 217
Лобанов И. С. 216
Лобанов Л. И. 216
Лобанов М. Ф. 216, 217
Лобанов Ф. И. 215—217
Лобанова 6. С. 216
Лопатин Г. А. 91
Лотман Л. М. 25—47
Луканина А. Н. 83
Лукомская В. Н. 205-208
Лумумба П. 116
Лутовинов А. И. 219
Лутовинов И. И. 214, 216, 218, 219
Мазад Ш. 147
Мазон А. 129
Майков А. Н. 165-170 '
Майков В. Н. 165
Майков Н. А. 168, 169
Майкова А. И. («жена») 166-168
Майковы 165
Майский Ф. Ф. 217
Макашин С. А. 72
Маковский К. Е. 232
Малларме С. 184
Малышева И. М. 216
Марио Д. 166-168
Маркевич Б. М. 50, 55, 64, 69-71
Маркс К. 96
менцель А. 222
Мережковский Д. С. 172
Мериме П. 6, 7
Мерике Э. 153
Милюков А. П. 63
Милютин Н. А. 78
Милютина М. А. 78
Минаев Д. И. 146
Михайлов М. Л. 167
Михайловский И. К. 56, 57, 63, 89
Михаловский Д. Л. 145
Монлор Э. 147
Моно Г. 16, 19
Моно О. А. 16
Монтейро Д. 163, 164
Монтескье Ш. Л. 219
Мопассан Г. 130, 171
Мостовская Н. Н. 130, 154-161, 236-
265
Муратов А. Б. 136-142
Надар 6, 12, 13
Надсон С. Я. 182, 183
Назарова Л. Н. 6, 109—128, 209, 227
Насонкина Л. И. 213
Некрасов Н. А. 27, 28, 31, 32, 35, 41,
56, 160, 165, 181, 182, 199, 200,
204-206, 225
Неплюева Е. И. 219
Нечаев С. Г. 56, 92
Никандров П. Ф. 95
281
Никитина Н. С. 6, 72—77, 227—230
Николай I 84, 203, 204
Никольский Ю. А. 34
Нирле М. 225
Огарев Н. П. 84
Одоевский В. Ф. 48
Ожье Э. 8
Олар Ф. А. 149
Онегин А. Ф. 148, 157
Орлов А. Н. 146
Островская М. А. 192, 206, 212
Островская Н. А. 190—212
Островский А. Н. 165, 198, 201
Островский Ан. Н. 191, 192
Павлова О. 146
Павловская В. 145, 146, 149
Пальм А. И. 86, 87
Панаев И. И. 27
Панаева А. Я. 36
Парис Г. 6, 14-19
Пеполи К. 168
Перов В. Г. 232, 234
Перцов П. П. 171
Петрашевский М. В. 86, 87, 88
Петров О. А. 208, 234
Пешков А. М. — см. Горький М.
Пиксанов Н. К. 29, 191, 212, 216
Писарев Д. И. 63, 66-68
Писарэк Г. 85
Писемский А. Ф. 50, 51, 53, 55,
165, 199
Пич Л. 220, 222
Плакмейер В. 226
Плетнева А. В. 82
Плещеев А. Н. 84, 85, 145, 146
Плоткин Л. А. 109, НО
По Э. 184
Погодин М. П. 215
Поддубная Р. Н. 84
Полевой Н. А. 48
Полонский Я. П. 78, 81, 82, 157,165,
167
Поме Л. Э. 6, 8
Поммеренке Д. 226
282
Помяловский Н. Г. 199
Понятовский А. И. 216
Португаль В. Б. 81
Потапова 3. М. 143, 148
Протасов В. С. 45, 46
Пугачев Е. И. 99
Пумпянский Л. В. 129
Пушкарев В. А. 84
Пушкин А. С. 32, 60, 79, 124, 173,
187, 188, 200, 206, 210, 225, 229,
230
Пыпин А. Н. 161
Разин С. Т. 91
Райсснер Э. 222
Рак В. Д. 23, 24
Рассадина Е. Ф. 80
Рафаэль С. 60
Реизов Б. Г. 136
Рейф К. Ф. 222
Репин И. Е. 232
Решетников Ф. М. 128
Римша Г. 222
Риттер К. 78, 84
Родзевич С. И. 172
Родионова В. М. 112, ИЗ, 125
Родионова М. П. 205, 206, 208
Роже де Женетт 130
Розенкранц И. С. 45, 129, 144
Розенфельд А. 3. 77—88
Рольстон В. 163
Ромодин В. А. 81
Россетти Д. Г. 17, 18
Рубинштейн Н. Г. 15, 16
Румянцева Э. М. 108
Руссо Т. 10
Салтыков-Щедрин М. Е. 63, 72—77,
80, 84, НО, 160, 199, 212
Самыгин М. В. (Кривицкий М.) 173
Санд Жорж 6, 192
Семенова М. Л. 109, 112, 113, 115—
117
Семевский В. И. 84, 88 Семенов Е. П. 12, 13 Семенов-Тян-Шанский П. П. 86 Сент-Бев Ш. О. 147, 149 Сербан Н. 147, 149 Сергеенко П. А. 42 Серебряков Л. 215 Скобелев М. Д. Сковорода Г. С. 72 Слепцов В. А. 63, 65, 128, 199 Смирнов В. Н. 101, 103 Смирнов 10. В. 234, 235 Соковнин Н. М. 197, 198 Соковнина Е. М. 198 Соколов И. 219 Сорока Г. В. 232 Сорокин Ю. С. 51, 65 Сорочинская-Ширяева М. П. 171 Софокл 175 Станкевич Н. В. 44 Старчевский А. В. 165 Стасов В. В. 157 Стасюлевич М. М. 78, 80, 132, 142, 154-156, 161 Степан Тимофеевич — см. Разин С. Т. С-тлов Г. 146 Суворин А. С. 63, 119, 121, 123, 124 Суворов А. В. 214, 215 Сукапты С. 115 Султан-Шах М. П. 78 Сухотин А. М. 217, 218 Тургенев Н. С. 214, 216, 217 Тургенев С. Н. 216 Тургенев В. П. 29, 36ф 37, 214—216, Тургенева Ж. 11 Тургенева П. И. (Брюэр П.) 6, И, 13, 36, 37, 38, 78 Тургенева Ф. Н. 78, 81, 82, 84 Туриелло М. 149 Турьян М. А. 87, 88, 184 Тучкова-Огарева Н. А. 137 Тэн, г-жа 16, 17 Тэн И. 16, 17 Тютчев Ф. И. 27, 30, 31, 173 Удар 9 Успенский Г. И. 128, 160 Успенский Н. В. 128 Утевский Л. С. 209 У тин Б. И. 88 Утин Е. И. 161 Уэддингтон П. 5 Фазыл-хан 79 Федотов П. А. 232 Федченко А. П. 77 Фейербах Л. 85 Фет А. А. 25-47 Фиала В. 231, 232, 235 Филин Ф. П. 87 Философова А. П. 100, 105, 205, 224
Тернквист К. 224 Тиханчева Е. П. 173 Ткачев П. Н. 89, 92, 93, 95, 96, 109 Толстая М. Н. 30 Толстов А. Д. 88 Толстой Л. Н. 27, 28, 31, 32, 35, 37, 42, 47, 82, 118, 171, 172, 199, 211, 212, 225, 228 Толстой С. Л. 42 Толстой Ф. П. 234 Топоров А. В. 83, 208, 209 Троицкий Н. А. 92 Тропман Ж. Б. 136-142 Тургенев А. Н. 84, 163 Тургенев Н. И. 78, 82, 84, 202 Тургенев Н. Н. 38, 216 Флобер Г. 13, 20, 78, 129-135, 154— Фонвизин Д. И. 175, 233 Фонякова Н. Н. 230—235 Фридлендер Г. М. 220 Фурье Ш. 84, 85 Хайзер Л. 221 Халфин Н. А. 81 Ханыков А. В. 79, 84, 85, 86, 88 Ханыков В. Я. 79 Ханыков Н. В. 77-85, 87, 88 Ханыков Я. 79 Ханыков Я. В. 79, 85 Харламов А. А. 232 Хей Д. 162-164 283
Херасков М. М. 214, 215 Хегеманн-Ледвон Э. 225 Хинкулов Л. 85 Хованский Д. С. 214 Хок Э. Т. 221, 222 Хосров-мирза 79 Щепкин А. М. 218 Щепкин М. А. 45 Щепкин М. С. 217 Эйхенбаум Б. М. 35 Энгель Й. 221 Энгельс Ф. 95, 96
Цебрикова М. К. 155 Цейтлин А. Г. 50, 51 Эргардт Ф. Ф. 23 Юренев А. М. 219 Юрьев И. 213
Чернов Н. М. 212-219 Чернышевский Н. Г. 30, 31, 53, 66, 84, 110 Чехов Ал. П. 118, 119, 124 Чехов А. П. 109—128 Чивилев Б. А. 147 Чистова И. С. 143—152 Чуковский К. И. 133 Чулков Г. И. 173 Яворская Н. В. 11 Яголим Б. 124, 126, 127 Ямпольский И. Г. 165—170 Яновский С. Д. 86 Янцин М. И. 101 Ярышев С. И. 45 Bouche-Leclerq — см. Буше-Леклерк
Шаврова Е. М. 123 Шаликов П. И. 112 Шапошников П. Г. 85, 87, 88 Шаталов С. Е. 109 Швирц Г. 226 Шевченко Т. Г. 85 Шевырев С. П. 25 Шекспир В. 47, 48, 60, 199 Шелгунов Н. В. 63, 167 Шелгунова Л. П. 167 Шеншин А. Н. 25, 29 Шеншина Н. А. 26, 38 Шерр И. 146 Шиллер Ф. 48, 49, 153, 199, 226 Шмельков П. М. 232 Шмидт Ю. 221 Шопенгауэр А. 226 Шпильгаген Ф. 223, 224 Штедтке К. 224 Шторм Т. 152—154, 220 Штрем Р. 153 Шуберт Ф. 221 Шульце К 152, 221—223 Boutchik V. 228 Buchner Н. М. 225 Cappelleti L. 146 Delaney J. 184 Dunkan Ph. 156 Gerard-Gailly E. 130 Gettman R. A. 161 Heyse P. — см. Гейзе П. Kelley C. 161 Klosterman R. A. 221 Milnes R. M. 6 Morcos Saad 22 Perovic D. 5 Phelps G. 161 Rappich H. 222 Vogue E. M. 6 Wooley E. O. 153
СОДЕРЖАНИЕ
и другие архивные разыскания
Брюсов о Тургеневе. (Публикация С. С. Гречишкина и А. В. Лав-
165
170
страницы). (Публикация В. А. Громова)
190
212
9. Данилевский. Изучение творчества Тургенева
немецкого языка (1969—1974).....................
Предполагаемый портрет
1968-1974
Список условных сокращений
Список иллюстраций ....
221
228
231
237
274
275
276
278

(Пушкинский Дом) АН СССР