Нигилизм Джона Дьюи - Кроссер П.

Автор: Кроссер П.
Теги: история философии прагматизм
Год: 1958
Похожие
"Нигилизм" и нигилизм
Современный нигилизм. Хроника
Чарлз Пирс и прагматизм [У истоков американской буржуазной философии XX века]
Современный нигилизм. Хроника
Текст
                    
ио
Издательство
иностранной
литературы
ж
PAUL К. CROSSER
THE NIHILISM
OF
JOHN DEWEY
Philosophical Library
New York, 1955
П. К. КРОССЕР
нигилизм
ДЖОНА
ДЬЮИ
ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО
Ю. С. ИВАНОВА
ПРЕДИСЛОВИЕ И ОБЩАЯ РЕДАКЦИЯ
Л. А. ШЕРШЕНКО •
1958
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
АННОТАЦИЯ
Книга «Нигилизм Джона Дьюи» написана видным аме-
риканским философом П. К. Кроссером. В ней крити-
чески рассматривается прагматистская философия Джона
Дьюи, в особенности в ее отношении к вопросам есте-
ствознания, социологии, логики, эстетики и педагогики.
Автор характеризует позиции Дьюи как в целом субъек-
тивно-идеалистические и нигилистические. Он обвиняет
американского прагматиста-инструменталиста в реляти-
визме, алогизме, субъективизме. Автор, не защищая
открыто и последовательно материалистическую точку
зрения, требует от философии более трезвого, реалисти-
ческого взгляда на мир.
Книга П. Кроссера дает возможность ознакомиться
с важными сторонами критики американского прагматиз-
ма зарубежными учеными и философами.
Редакция литературы по философии и психологии
ПРЕДИСЛОВИЕ
Критике философии прагматизма в современной
философской литературе уделяется много внимания.
Отчасти это объясняется тем, что политические ли-
деры США по-прежнему руководствуются методологией
прагматизма, а реакционные общественные деятели
широко используют его принципы в своей деятельнос-
ти. Прагматизм — очень удобный метод для оправда-
ния политики американской монополистической бур-
жуазии. Культ насилия, принцип пользы, мнимый ра-
дикализм и социальная демагогия вполне отвечают ее
устремлениям. Прагматизм — не только основной метод
политического мышления реакционных деятелей, но он
является и методологией педагогики и философской
основой американской буржуазной этики. Основные
идеи прагматизма оказали большое влияние на искус-
ство и литературу США. На вопрос, почему прагматизм
так живуч, исчерпывающе ответил председатель Ком-
мунистической партии США У. Фостер. «Прагматизм
Дж. Дьюи, — писал он, — это циничная философия,
оправдывающая капиталистов, все их поступки, она ши-
роко распространена в буржуазных кругах. Огромная
ценность прагматизма для капиталистов в том, что он
лишает рабочий класс общественной теории. Он пытается
подменить научный марксистский анализ законов
общественного развития эмпирическим методом и субъ-
ективно-идеалистически понимаемой практикой. Эта
циничная философия проникает не только в буржуаз-
ные круги, она распространяется также и среди став-
ленников буржуазии в рабочем классе. Она отравляет
всю систему образования в нашей стране» !.
1 W. Foster, History of the Communist Party of the United
States, New York, 1952, p. 535.
5
Глубоко ошибочным является представление, что
прагматизм потерял свое значение. Напротив, он широ-
ко используется врагами марксизма в борьбе против
диалектического материализма. Основным содержа-
нием современного прагматизма является антимарксизм.
Это очень ясно видно на примере активной деятельнос-
. ти ученика Джона Дьюи — прагматиста Сиднея Хука.
Его философия прагматизма приняла несколько дру-
гую форму по сравнению с прагматизмом Джона Дьюи.
И это вполне понятно. Так же как с каждым новььм
научным открытием в области естественных наук ма-
териализм принимает новый вид, его противник — иде-
ализм — принимает новые формы, связанные с новой
эрой научных открытий и иным соотношением социаль-
ных сил. Если Джон Дьюи откровенно писал о своей
ненависти к материализму, заявляя в книге «Проблемы
человека», что он ненавидит коммунизм, то Сидней
Хук прибегает к другому приему. Он пытается стереть
принципиальную противоположность между прагматиз-
мом и диалектическим материализмом. Неоднократно
он пытался убедить своих читателей, что прагматизм
существенно не отличается от материализма. Хук ут-
верждает, что К. Маркс был прагматическим материа-
листом, а он, С. Хук, — материалистический прагма-
тист. В 1950 году в сборнике «Джон Дьюи, философ
науки и свободы», посвященном 90-летию Дьюи, редак-
тор сборника, все тот же Сидней Хук, поместил спе-
циальную статью под названием «Джон Дьюи и Карл
Маркс». Автор этой статьи некий Джим Корк заявлял,
что «если отбросить разницу языка и терминологии
Маркса и Дьюи, то в широком смысле их философ-
ские позиции в основном сходны» \ Это утверждение он
пытается подтвердить ссылками на ту роль, какую иг-
рает в марксизме и в прагматизме категория практики.
Сидней Хук также спекулирует на понятии практики,
истолковывая ее в субъективно-идеалистическом смыс-
ле. Действительно, термин «практика» очень часто фи-
гурирует в писаниях прагматистов, на основании че-
го прагматизм иногда отождествляется буржуазными
историками философии с материализмом. Но это, разу-
меется, неверно. С точки зрения диалектического мате-
1 «John Dewey, Philosopher of Science and Freedom», ed. by
Sidney Hook, New York, 1950, p. 334.
6
риализма практика как основа познания и критерий ис-
тины — это вся общественная деятельность людей в
широком смысле слова, включающая в себя производ-
ственную деятельность, научный эксперимент, классо-
вую борьбу, как процесс активного созидательного воз-
действия человека на объективный мир, как преобразо-
вание природы и общества, возможные лишь на основе
глубокого знания объективных законов развития мира.
Марксистское решение вопроса о роли практики в по-
знании прямо противоположно взглядам прагматистов.
Практика низводится прагматистами до чисто субъек-
тивистского понятия. Практика, с их точки зрения, —
это «успех». Критерием истинности идей, теорий является,
по мнению прагматистов, их способность выпол-
нять определенные задачи, их полезность. То есть что
теория, идея верны постольку, поскольку они приносят
практическую пользу. Вопрос же о том, насколько вер-
но идея отражает объективную реальность, — основ-
ной вопрос нашего знания — выбрасывается прагматис-
тами за борт. Вне узкопрактической пользы любое ис-
тинное знание прагматисты объявляют бессмысленным.
Стирается грань между истиной и заблуждением.
В. И. Ленин в своей книге «Материализм и эмпирио-
критицизм» писал: «Для материалиста «успех» чело-
веческой практики доказывает соответствие наших
представлений с объективной природой вещей, которые
мы воспринимаем. Для солипсиста «успех» есть все то,
что мне нужно на практике, которую можно рассмат-
ривать отдельно от теории познания» !. Можно сказать,
что понимание практики солипсистом и прагматистом
не имеет существенного различия.
Прагматизм является одним из идеологических ис-
точников современного ревизионизма. Американский
ревизионист Гейтс, предлагая исключить из преамбулы
программы американской коммунистической партии сло-
ва «марксизм-ленинизм», говорил, что рабочий класс
сам создаст в процессе борьбы свою «теорию действия».
Гейтс отрицает классовую борьбу, заявляя, что путь
к социализму — это мирный конституционный путь от од-
ного частного успеха к другому. Деморализующее
влияние прагматизма особенно сильно в рядах о-ппорту-
1 В. И. Ленин, Соч., т. 14, стр. 127.
7
нистических профсоюзов. Пропаганда прагматичес-
кого мировоззрения пустила там глубокие корни.
Уничтожение влияния этой философии является необ-
ходимым условием дальнейшего роста классового са-
мосознания американского народа. Не случайно про-
грессивные мыслители Америки расценивают философию
прагматизма как опасную демагогическую теорию и ве-
дут против нее неустанную идейную борьбу.
Говард Селзам, Гарри Уэллс, Бэрроуз Данэм, Поль
Кроссер, Мак Гилл, Рой Вуд Селларс и многие другие
ярко и убедительно показывают антинаучный, глубо-
ко реакционный характер философии прагматизма.
Много написано о субъективно-идеалистической сущ-
ности этой философии, раскрыта несостоятельность пре-
тензии прагматизма на третью линию в философии, вы-
явлено значение прагматической теории истины, стира-
ющей грань между истиной и ложью, раскрыт ирраци-
онализм инструментальной логики Дьюи, правильно
охарактеризован прагматизм как апология империализ-
ма. К сожалению, и в советских и в зарубежных марк-
систских работах недостаточно раскрыта сущность те-
ории развития Льюи, его так называемая «теория не-
прерывности». Этот недостаток восполнен в книге По-
ля Кроссера «Нигилизм Джона Дьюи».
Бесспорной заслугой Поля Кроссера является то,
что он чрезвычайно подробно и Основательно осветил
именно эту проблему. Вопрос о методе современной
буржуазной Философии имеет важное значение. Метопом
современной буржуазной философии является метафизи-
ческая концепция развития, но метафизика XX века зна-
чительно отличается от плоской эволюционной теории
развития XIX века. В современных буржуазных теориях
развития наблюдается две формы метафизической кон-
цепции: одна — это абсолютизация непрерывности раз-
вития, другая — это абсолютизация прерывности, дис-
кретности. Если абсолютизация прерывности получила
свое выражение в теории творческой эволюции у Берг-
сона, теории «эмерджентной эволюции» Александера и
в «Философии процесса» Уайтхэда, то абсолютизация не-
прерывности развития получила свое выражение в праг-
матическом методе, в его принципе непрерывности, ко-
торый называется иногда принципом континуума. Прин-
цип континуума нашел свое последовательное завер-
8
шение в так называемой трансакции, развитой в послед-
ней книге Джона Дьюи и Артура Бентли «Познавание
и познанное».
В чем сущность метода непрерывного развития Джона
Дьюи и почему, рассматривая применение этого мето-
да к различным областям исследования: природы, об-
щественной жизни, образования, искусства, — П. Кроссер
назвал свою книгу «Нигилизм Джона Дьюи»? Этот ме-
тод, по замыслу Дьюи, должен был привести к револю-
ции в мышлении. Цель, которую ставил себе Дьюи,—
создать на основе этого метода такую логику, которая
быда бы не только логикой мышления, но и логикой по-
ведения. Формы логического мышления должны слить-
ся с формами человеческого поведения и вновь создан-
ная поведенческая логика должна помочь человеку пре-
успевать в мире. Согласно прагматизму, философия —
это «удобный набор правил, которым нужно руководст-
воваться при разрешении человеческих проблем» L
В основу своего метода исследования Дьюи возвел
принцип непрерывности, который означает такое разви-
тие, в котором уничтожается качественная определен-
ность вещей, предметов, событий и даже понятий. Пра-
вильно отмечая беспрерывный процесс развития мира,
взаимодействие и взаимосвязь всех предметов, вещей
и явлений, Дьюи доводит свой взгляд до абсурда. Диа-
лектика действительности не может не получить свое-
го отражения в буржуазной философии, но она полу-
чает одностороннее, искаженное, извращенное отра-
жение. Правильно отмечая черту взаимодействия в при-
роде, в обществе и мышлении, Дьюи трактует ее так,
что исчезают взаимодействующие стороны и остается
голое взаимодействие, чистая непрерывность. Непре-
рывность развития понимается как уничтожение всяких
граней, качественных границ и определений. Качеств
нет, определенности нет, все безгранично текуче. Непре-
рывность развития у Дьюи уничтожает то, что должно
непрерывно развиваться. Это развитие, исключающее
предмет развития. Это взаимодействие—без взаимо-
действующих сторон, это непрерывность, лишающая
всякой определенности все существующее. Метод не-
прерывности Дьюи — крайний релятивизм.
1 J. Dewey, Problems of Men, p. 18.
9
Принцип непрерывности теснейшим образом связан
с принципом неразличимости. Действительность и мыш-
ление неразличимы. Это просто какой-то непрерывный
поток неопределимых ощущений. Известно, что в пони-
мании Джона Дьюи мир — это опыт, «вселенная — это
опыт» L Опыт понимается им как «состояние сознания»,
как «поток ощущений», как «взаимодействие организ-
ма со средой», причем под средой подразумевается со-
вокупность восприятий и ощущений, а разум организ-
ма обладает способностью упорядочивать эти «бесфор-
менные груды переживаний и восприятий». Но если ор-
ганизм не поддается никакому определению, а ощуще-
ния неразличимы, то и опыт сводится к какому-то чис-
тому взаимодействию, не поддающемуся определению.
Утверждая принцип непрерывности, Дьюи идет гораздо
дальше принципиальной координации Авенариуса: он
не только отрицает независимое существование объ-
екта от субъекта, но и уничтожает качественную опре-
деленность субъекта и объекта в их взаимодействии.
Вместо реального взаимодействия человека с объектив-
ным миром у него нечто взаимодействует с другим неч-
то, потом еще с другим нечто и так до бесконечности, что
приводит к полной неопределимости самого нечто.
П. Кроссер показывает абсолютную несостоятельность
метода Дьюи. П. Кроссер немногословен в выводах, но
он почти наглядно, со строгой последовательностью по-
казывает разрушительное действие формального реляти-
вистского метода Дьюи. Его почти текстуальный разбор
одного положения Дьюи за другим вполне достаточен для
того, чтобы перед читателем встала убийственная кар-
тина разрушения предмета всякой науки. Прослеживая
действие принципа непрерывности в применении к иссле-
дованию в природе, науке, искусстве, педагогике, П. Крос-
сер вскрывает его релятивистский характер. П. Кроссер
не случайно назвал свою книгу «Нигилизм Джона
Дьюи». Это — голое отрицание всего, всех принципов и
традиций, это безапелляционное отбрасывание опреде-
ленности явлений, точности понятий, ясности ощущений.
Концепции непрерывности развития у Дьюи сопут-
ствует принцип недифференцированное™. Неразличимы
биологические и социальные явления, стерта грань меж-
1 J. Dewey, Experience and Nature, p. 9.
10
ду рациональным и иррациональным, уничтожены грани-
цы между эстетическим и неэстетическим. Взгляды
Дьюи — это какой-то апофеоз нигилизма, приводящий к
отрицанию культуры, науки и искусства, приводящий к
толкованию мира как чего-то неопределенного, неразли-
чимого, как «поток потока, потока и т. д. и т. п. до беско-
нечности». Его нигилизм состоит в том, что исследование
отрицает предмет исследования. П. Кроссер показывает
полное крушение всех замыслов Дьюи. Почти без коммен-
тариев, щедро цитируя Дьюи, он показывает, как прин-
цип непрерывности и неразличимости лишает человека
возможности что-либо познать в мире и погружает его
в сферу неопределенного потока неразличимых ощу-
щений.
Последователи Джона Дьюи говорят о своем учите-
ле как о философе науки. П. Кроссер раскрыл, каким пу-
тем Джон Дьюи уничтожает науку. Почитатели прагма-
тизма пишут об особой философии искусства Дьюи.
П. Кроссер убедительно показывает бессмысленность
этой философии искусства, уничтожающей понятие пре-
красного и удаляющей художника с общественной аре-
ны. Буржуазная печать до сих пор еще восхваляет пе-
дагогическую систему Дьюи. П. Кроссер показал в своей
книге отрицание со стороны Дьюи всякой системы вос-
питания и уничтожение школы. Ни чрезвычайно заумное
жонглирование философскими терминами, ни нарочитая
сложность писаний американского инструменталиста не
помешали П. Кроссеру обнажить нищету философской
мысли Дьюи.
В первой части книги, названной «Вместо науки»,
автор показывает, как Дьюи, встав на путь нигилизма,
лишает естественные науки предмета исследования. У
П. Кроссера своеобразный метод критики. Он скрупу-
лезно, не выходя из строго логических рамок, не про-
тивопоставляя своих взглядов, очень последовательно,
метко и верно раскрывает порочность методологических
принципов Дьюи. Он раскрывает суть принципа непре-
рывности как главного средства, с помощью которого
игнорируется всякая возможность определения и отри-
цается всякая возможность дифференциации.
Предметом естественных наук является природа, бес-
конечно яркая, богатая и многообразная. П. Кроссер на
основании высказываний Дьюи показывает, что, рас-
11
сматривая природу как непрерывный поток чего-то не-
определимого, как какое-то чистое взаимодействие, он
лишает человека всяких познавательных средств. Ав-
тор подробно останавливается на вопросе об организме
и среде. Приводя высказывания Дьюи о том, что орга-
низм «живет средой», он тут же показывает, каким об-
разом Дьюи ликвидирует всякую возможность уста-
новить, что является средой и что является организмом.
Он говорит о неразличимости органических и неоргани-
ческих факторов. На большом конкретном материале вы-
сказываний Дьюи П. Кроссер вскрывает его индетерми-
низм, полный отказ от какой-либо причинной обуслов-
ленности. Говоря о какой-либо функции организма: кро-
вообращении, дыхании, пищеварении, — он тут же под-
черкивает аспект неопределимости этих функций и кате-
горически отрицает какую-либо причинную связь.
П. Кроссер совершенно верно подмечает, что, говоря
о равновесии жизненной деятельности, Дьюи осво-
бождает себя от рассмотрения какой-либо возможнос-
ти определить последовательность жизненных процес-
сов. Все термины, употребляемые в естественных на-
уках, он считает неточными, и единственный термин, с
которым он согласен, — это термин «напряжение»,
который должен охватить все эмоции и чувства.
П. Кроссер иронически замечает, что слово «напряже-
ние» нужно Дьюи как некий защитный прием от воз-
можности в какой-либо форме определить исследуе-
мую функцию, предмет или явление. П. Кроссер не
щадит читателя и щедро приводит пространные, часто
повторяющиеся рассуждения Дьюи, его утомительные
рассуждения о невозможности определить среду, о не под-
дающихся различению функциях организма и о самом ор-
ганизме, не поддающемся никакому определению. Движу-
щей силой беспрерывного развития мира Дьюи вы-
двигает стимул, но само понятие стимула опять-таки
не поддается определению. П. Кроссер очень удачно по-
казывает противоречивость и алогизм рассуждений
Дьюи. Без особых усилий он сталкивает одно поло-
жение Дьюи с другим, иллюстрируя при этом их проти-
воречивость и бессмысленность. Дьюи объявляет вой-
ну познавательному различению между предметом ис-
следования и субъектом, который должен проводить
это исследование. Прибегая к методу огульного отрица-
12
ния, Дьюи считает, что разграничение субъекта и объек-
та является субъективистским этапом в философии
и в то же время, согласно своей концепции неразличи-
мости, она не имеет возможности провести какое-либо
различие между философией крайнего субъективизма
и философией, выдвигающей концепцию взаимоотноше-
ния субъекта и объекта. Анализируя почти каждое по-
ложение Дьюи, П. Кроссер (показывает, как Дьюи, ру-
ководствуясь принципом непрерывности и неразличи-
мости, уничтожает предмет исследования естественных
наук.
Несмотря на очень подробное рассмотрение исследо-
вания Дьюи в области естественных наук, критика со
стороны П. Кроссера в адрес Дьюи носит лишь нега-
тивный характер. П. Кроссер не доводит свою критику
до определенных гносеологических выводов. Что зна-
чит уничтожить предмет исследования естественных
наук? Это означает отказаться от признания независи-
мого от субъекта существования природы, что под-
тверждает и сам Дьюи: «Мнение, что природа сущест-
вует до и независимо от познания, является ложным»
Именуя процесс мышления «процессом делания реаль-
ности», Дьюи в полном согласии с принципами субъек-
тивного идеализма заявляет что «мир, как повседневной
жизни, так и науки, является созданием нашего разу-
ма» 1 2. Отрицая существование объективной реальнос-
ти, прагматисты демонстрируют свое полное неумение
или нежелание учитывать основные итоги общественно-
исторической практики человечества, а эти итоги убеди-
тельно свидетельствуют о том, что объективная реаль-
ность существует независимо от сознания и является
источником наших ощущений и представлений.
П. Кроссер показывает, как Дж. Дьюи уничтожает
предмет общественных наук. Руководствуясь принци-
пами непрерывности и неразличимости, Дж. Дьюи сводит
социальную жизнь человека к биологическому сущест-
вованию. Сфера общественных наук сливается со сфе-
рой исследования естественных наук. Внимательно рас-
сматривая теорию исследования Дьюи в области об-
щественных явлений, П. Кроссер указывает, что
Дж. Дьюи игнорирует общественную природу человека.
1 J. Dewey, Problems of Men, p. 35.
2 Там же, стр. 195.
13
Несмотря на пространные рассуждения о культурной
среде, все проявления общественной жизни прагматизм
рассматривает как вытекающие из биологической при-
роды человека. Сам человек в определении Дьюи —
«это комок реагирующей протоплазмы». Формальный
характер критики П. Кроссером взглядов Дьюи особенно
ясно виден при разборе им трактовки Дьюи обществен-
ных наук, так как П. Кроссер не противопоставляет
точке зрения Дьюи какой-либо конструктивной точки
зрения.
Дьюи не останавливается на разрушении предмета
общественных наук. Вопреки своему отрицанию законов
общественного развития, несмотря на утверждение о
невозможности предвидеть общественные явления, он
создает свою, антинародную теорию общественного раз-
вития. Он утверждает, что в общественных явлениях
нет ничего закономерного, повторяющегося, поддающе-
гося обобщению, что в них все индивидуально, уникаль-
но и неповторимо. Дьюи в противоположность монисти-
ческим теориям, настаивающим на первичности духов-
ного или материального начала, отстаивает третью ли-
нию в социологии, выдвигая релятивистскую теорию
взаимодействия многих факторов, определяющих разви-
тие общества, в соответствии с которой социальные со-
бытия— это взаимодействие многочисленных компонен-
тов человеческой природы и культурной среды. Главную
роль в этом взаимодействии Дьюи отводит волевой дея-
тельности отдельных индивидов: «Направление в раз-
витии общества зависит от выбора и активного поведе-
ния отдельных индивидов» L Народные массы, по Дьюи,
всегда имели дело лишь с низменными, материальными
вопросами существования, они способны выработать
только стереотипные реакции на внешние раздражения.
Одаренные же индивиды всегда оперировали возвышен-
ными идеалами и повелевали, а массы подчинялись.
По воззрениям прагматистов, одни люди от природы
наделены стремлением к власти, а другие — тенденцией
к подчинению и общество всегда будет разделяться на
подчиняющихся и повелевающих, то есть на трудя-
щихся и эксплуататоров.
П. Кроссер, доказав, как Дьюи разрушает науку об
обществе, не дает политического анализа антинародному
1 J. Dewey, Problems of Men, p. 374.
14
и реакционному содержанию выдвигаемой Дьюи социо-
логической концепции. Более того, у П. Кроссера иног-
да проскальзывает тенденция к преувеличению роли
идейного влияния США за их пределами. Так, он пи-
шет в предисловии, что Дьюи «ослабил интеллектуаль-
ный потенциал американского руководства внутри стра-
ны и за ее пределами». Бесспорно, влияние философии
Дьюи на идеологическую жизнь США ослабило их
интеллектуальный потенциал, что же касается ослабле-
ния интеллектуального руководства США за их преде-
лами, то, по-видимому, речь идет о влиянии технических
и культурных достижений американского народа, а не
о бредовых идеях американских монополистов о мировом
господстве США.
П. Кроссер показывает всю бессмысленность и теории
исследования Дьюи. Каков же смысл исследования, за-
мечает он, когда налицо твердое желание трактовать
любой предмет исследования как нечто непостижимое,
неопределимое и неразличимое? Своим принципом не-
прерывности Дьюи отвергает рассмотрение чего-либо
поддающегося определению. Основной постулат Дьюи
в области теории познания состоит в том, что процесс
познания — это приспособление к внешней среде. Весь
процесс познания, по Дьюи, означает не более чем «при-
способление к приспособлению, в свою очередь приспо-
собляющемуся». Но что и к чему приспособляется?
Нельзя дать никакого определенного ответа на этот воп-
рос. Еще менее ясен вопрос, к чему приспосабливаться.
К среде? Она сливается с субъектом. К ситуации? Она
неразличима от организма. Смысл исследования исче-
зает. Дьюи вводит новый фактор в свою теорию иссле-
дования, это фактор поведения. Но тут же заявляет, что
поведение ни в какой форме недоступно определению.
П. Кроссер показывает, что Дьюи запутывает пробле-
му познания, смешивает в одну кучу все и вся: субъек-
тивное и объективное, рациональное и иррациональное,
материальное и идеальное. Когда Дьюи говорит, что
процесс познания есть процесс превращения неопреде-
ленной ситуации в определенную, что это серия единич-
ных решений тех альтернатив, которые ставит сомни-
тельная ситуация, то тут есть определенный смысл, но
сразу выступают непреодолимые трудности, заключаю-
щиеся в том, что ситуации необъяснимы, а сомнение —
15
это атрибут не субъекта, а ситуации, которая сомни-
тельна сама по себе.
Дьюи ставит вопрос об объективности сомнитель-
ности ситуации. Оказывается, когда ситуация по причи-
не своей неопределенности характеризуется как сомни-
тельная, то атрибут сомнительности принадлежит всему
«контекстуальному целому», а не персонально сомне-
вающемуся. «Сомнительную ситуацию нельзя превра-
щать в личное мнение, в частное неудобство» !.
Следовательно, сомнительная ситуация может суще-
ствовать без персонально сомневающегося. Дьюи пыта-
ется показать себя противником субъективной психоло-
гии, предполагая, что его позиция является единствен-
но научной. «Привычка располагать сомнительным так,
как будто это принадлежит только нам, (представляет
собой наследство, оставленное субъективной психоло-
гией» 1 2,— пишет он.
Кто же сомневается? По отношению к кому ситуа-
ция сомнительна? Сомнительна сама по себе. Это аб-
сурд, ибо сомнение—категория гносеологического по-
рядка. Сомнение возникает у субъекта на шути к какой-
либо цели. Сомнение без сомневающегося — это мистика.
Если ситуации неопределимы и неустановимы, то
все, что помещается в рамки ситуации, низводится до
положения неопределимых и неустановимых факторов.
Отсюда П. Кроссер делает совершенно законный вывод,
что у Дьюи нет никаких познавательных средств, при
помощи которых он мог бы каким-либо образом отли-
чить алогическое от логического. Дьюи обещал произ-
вести революцию в теории мышления, открывающую ка-
кие-то новые, богатые горизонты знания. П. Кроссер убе-
дительно показывает, что Дьюи призывает к контрреволю-
ции, ибо зовет к возвращению к тому положению, когда
человеческие знания находились в аморфном состоянии.
Приводя заявление Дыои о его согласии с органоном
Аристотеля, П. Кроссер замечает, что вряд ли Дьюи
привлекает перспектива навести кого-нибудь на мысль,
что действительное различие между логическим орга-
ноном Аристотеля и его собственным подходом к логике
заключается в том, что Аристотель посвятил себя и
1 J. Dewey, Problems of Men, p. 348.
2 Там же.
16
свои работы поднятию уровня понимания явлений чело-
веком, в то время как Дьюи посвятил труды попыткам
развенчания познания. Кроссер подмечает, что Аристо-
тель был воодушевлен видением логоса — мира как во-
площения разума. Дьюи руководствовался взглядом, в
котором главная роль отводилась инстинкту. Инстинкт
повелевает, а разум покорно следует за ним. Торже-
ство принципа непрерывности и сопутствующего ему
принципа неразличимости приводит к тому, что унич-
тожается всякая определенность предмета исследования,
всякая возможность какой-либо классификации. Нераз-
личимость и бескачественность исследуемых предметов,
явлений и событий приводят к полной невозможности
построить какую-либо систему знаний о них.
Во второй части книги П. Кроссер так же тщательно,
почти подстрочно, анализирует эстетические взгляды
Дьюи на основе его книги «Искусство как опыт». Он
замечает, что реакционный переворот в познании, с по-
мощью которого Дьюи получил возможность низводить
научные положения до антинаучных, позволяет ему в
свою очередь низводить эстетические факторы до не-
эстетических. П. Кроссер показывает, как Дьюи унич-
тожает произведение искусства, а затем устраняет и
самого художника с общественной арены. П. Кроссер
приводит многочисленные высказывания Дьюи, возмуща-
ющегося отождествлением искусства с картиной, ста-
туей, художественным произведением и т. д. Искусство —
только часть опыта, согласно воззрениям Дьюи, причем
такого опыта, который доставляет эстетическое наслаж-
дение. Это эстетическое наслаждение противоположно
рациональному познанию. Искусство — это какое-то не-
уловимое наслаждение и удовольствие, не поддающиеся
определению, это личное наслаждение. Дьюи доказы-
вает невозможность отличить эстетический опыт от не-
эстетического опыта. Невозможно, по его мнению, от-
личить ритмичность от аритмичности, гармонию от дис-
гармонии. П. Кроссер замечает, что если следовать воз-
зрениям Дьюи, то живописец не в состоянии определить,
что представляет собой форма и бесформенность. Про-
тивопоставляя эстетическое разумному, Дьюи переносит
деятельность художника в сферу подсознательного. Ис-
кусству противопоставляется интеллект. Если произведе-
ние искусства становится предметом теоретического раз-
2 П. К ••-Кроссер	17
мышления, то, согласно мнению Дьюи, оно перестает
быть предметом эстетического наслаждения. Заявляя
о невозможности определять эстетический фактор, Дьюи
совершенно закономерно приходит к отрицанию
чувства прекрасного. Таким образом, прагматическая
теория искусства приводит к отрицанию всякого искус-
ства. Таков вывод, к которому пришел П. Кроссер, ана-
лизируя эстетическую теорию прагматизма, и с ним
нельзя не согласиться.
Последние главы своей работы П. Кроссер посвящает
критическому рассмотрению теории воспитания и об-
разования Дж. Дьюи. В своей теории образования Дьюи
снова применяет нигилистический прием голого отрица-
ния всех традиций и принципов педагогической науки.
Отрицание фактора образования в опыте представляет
собой, по замечанию П. Кроссера, заключительный ак-
корд его философских исследований. Последовательно
проводя свой принцип неразличимости, Дьюи утвержда-
ет, что нельзя провести границу между опытом, име-
ющим образовательную ценность, и опытом, не имею-
щим образовательной ценности.
В основу педагогической теории он кладет свое ос-
новное положение о недифференцированности организ-
ма и среды. Процесс воспитания и образования должен
быть построен как непрерывный физический, интеллек-
туальный и моральный рост ребенка на основе восприя-
тия жизненного опыта в целом, без всякой дифферен-
циации по изучению отдельных областей. Педагогичес-
кая система Дьюи требует, чтобы педагоги подчинялись
непосредственным склонностям и настроениям детей.
Задача педагога — создать такие условия, при которых
заложенные склонности, настроения и привычки полу-
чили бы полное развитие. П. Кроссер подчеркивает ниги-
лизм Дьюи в вопросах образования, доходящий до то-
го, что он готов исключить весь прошлый опыт, накоп-
ленный в образовании и воспитании, все научные обоб-
щения в этой области на том основании, что их нельзя
привести в соответствие с особенностями образователь-
ного индивидуального опыта в настоящее время.
П. Кроссер приводит высказывания Дьюи, что ошибочно
и бесплодно приобретать знания по арифметике, гео-
графии и истории. Эти предметы он считает не только бес-
полезными, но и вредными, так как принцип четкой диф-
18
ференциации учебных предметов представляет собой
прямую противоположность принципу непрерывности.
П. Кроссер правильно рассматривает педагогическую те-
орию Дьюи как отрицание образования, ибо самым
важным в образовательном опыте признаются подсо-
знательные потребности и привычки ребенка, а роль учи-
теля заключается в пассивном подчинении им. Дьюи
требует школы без учителя, образования без програм-
мы, воспитания без всякой системы. По существу, он
уничтожает, как верно говорит П. Кроссер, всякую тео-
рию воспитания и образования. Теорию воспитания
Дьюи считает основным содержанием. Проблема измене-
ния общества, согласно взглядам Дьюи, — это моральная
проблема. Только с помощью психологии, морали и ре-
лигии якобы можно разрешить все политические и эко-
номические проблемы и достигнуть демократии, которая,
оказывается, есть не что иное, как «вера в человеческую
способность достигать свободы для индивидов».
Прагматизм утверждает, что человеческая приро-
да— основа социальных перемен и, чтобы изменить об-
щество, надо изменить человека. Но изменение чело-
веческой природы, по Дьюи, — процесс длительный: надо
сначала переделать психику, что является задачей пе-
дагогики. Педагогика, как философия воспитания, явля-
ется в конечном счете для Дьюи самым значительным
аспектом философии. Дьюи склонен даже определять
сущность философии как теорию воспитания. «Если мы
хотим представить себе воспитание как процесс разви-
тия врожденных, основных интеллектуальных и эмо-
циональных наклонностей, — пишет он, — то философию
можно определить как общую теорию воспитания»
Педагогическая теория прагматизма глубоко реакци-
онна и антинаучна. В своих педагогических взглядах
Дьюи, как и всегда, противоречив и двусмыслен. С од-
ной стороны, он выдвигает проблему изменения чело-
веческой природы путем воспитания, с другой — утвер-
ждает, что воспитание — это процесс естественного рос-
та врожденных инстинктов, наклонностей и способно-
стей ребенка. Задача воспитания — создать среду для
полного развития заложенных в человеке биологических
и психологических наклонностей. «Воспитание должно
1 J. Dewey, The School and Society, 1915, p. 46.
2*
19
основываться на врожденных способностях, оно долж-
но опираться на первоначальное и независимое сущест-
вование прирожденных инстинктов» !.
Следовательно, врожденные природные наклонности
изменить нельзя, можно только создать условия для
их полного развития. «Я не думаю,—(пишет Дьюи,—
чтобы можно было доказать, что врожденные наклонно-
сти человека изменились за то время, как человек стал
человеком» 1 2.
Таким образом, «реконструкция психики» сводится к
созданию условий для полного развития инстинктов и
наклонностей человеческой натуры. Изменить их невоз-
можно. Но если врожденные способности, потребности,
эмоции и инстинкты не поддаются изменению воспита-
нием и остаются неизменными в своей сущности, то как
же можно изменить человеческую природу? Очевидно,
она неизменна, значит, невозможно изменить и общест-
во, так как, согласно прагматизму, в основе изменения
общества лежит изменение человеческой природы.
Поставленная Дьюи проблема преобразования об-
щества путем изменения человеческой природы остает-
ся нерешенной.
Таким образом, П. Кроссер, анализируя применение
Дьюи принципа непрерывности к исследованию в облас-
ти естественных наук, общественных наук, искусства
и педагогики, убедительно показал разрушительную
силу этого релятивистского принципа, делающего не-
возможным какое-либо определенное познание законо-
мерностей развития объективного мира и исключающего
какую-либо систему знаний о нем. Жаль, что автор
очень скуп на высказывание своей точки зрения. Сдер-
жанность автора в высказывании своей точки зрения
несколько снижает ценность этого безусловно значи-
тельного критического исследования. Принцип непре-
рывности, который так тщательно прослежен П. Крос-
сером, нашел свое завершение в методе трансакции,
развитом Дьюи в его последней книге, напи-
санной вместе с Артуром Бентли, «Познавание и познан-
ное», которая, к сожалению, выпала из поля зрения
П. Кроссера. В этой работе Дьюи предлагает своим чи-
1 J. De we u, The School and Society, p. 10
2 J. Dewey, Problems of Men, p. 45.
20
тателям логику поведения, суть которой заключается в
применении такой системы норм поведения, которая даст
возможность человеку наилучшим образом приспо-
собиться к затруднительной ситуации и обеспечить
успех. Термины логики мышления Дьюи переводит в
термины поведения и создает формалистичную, абсолют-
но бесплодную для научного исследования систему тер-
минов, обозначений, символов и знаков. Он предлагает
подвергнуть изучению следующие слова, употребляемые
в теории познания: факт, событие, ситуация, опыт,
деятельность, объект, предмет, взаимодействие, трансак-
ция, определение, спецификация, характеристика, знак,
символ и сигнал. Одного только термина нет в этой сис-
теме — это «познание». Со свойственным ему нигилиз-
мом Дьюи оценивает всю предыдущую логику, все ис-
следования человеческого ума в этой области, как не-
определенные, неясные и смутные. Он едко критикует ло-
гические взгляды неопозитивистов — Карнапа, Когена,
Нагеля, Тарского и Морисса. Основной упрек, брошен-
ный Дьюи и Бентли логикам прошлого и настоящего,
состоит в том, что они допускали разрыв слова и объек-
та, идеи и вещи, которые, согласно Дыои, сливаются в
процессе взаимодействия. Считая основной причиной не-
совершенства всех предыдущих логических систем раз-
деление слова и вещи, Дьюи, по существу, восстанавли-
вает старую идеалистическую форму тождества материи
и мысли в плане отождествления названия и вещи. Про-
водя принцип неразличимости, Дьюи утверждает, что
«мышление есть целенаправленное поведение» и предме-
том логики является поведение человека, неотличимое
от мышления. На этой основе он строит свою логику по-
ведения. Предмет логики становится, таким образом, рас-
плывчатым и неопределенным, происходит то же разру-
шение предмета исследования, какое было уже проиллю-
стрировано П. Кроссером на примере принципа непре-
рывности. Логика есть наука о формах и законах мыш-
ления, Дьюи же утверждает, что логика есть наука о
законах и формах поведения. Но поведение — это чрезвы-
чайно широкое понятие, охватывающее всю деятель-
ность человека. Сделать всю многогранную деятельность
человека, его труд, борьбу, жизнь предметом логики —
значит или сделать необъятным предмет логического ис-
следования, распространить его законы на всю челове-
21
ческую деятельность, или, наоборот, сузить последнюю
до чисто умозрительного поведения, представить дея-
тельность человека как жизнь сознания, что в конце
концов и делает Дьюи.
Можно согласиться с Дьюи, что наблюдение за
процессом познания дает возможность выработать опре-
деленную классификацию терминов теории познания,
но совершенно ставит в тупик читателя неожиданное за-
явление Дьюи о том, «что наблюдение за процессом
познания не принадлежит разуму». Возникает вопрос:
если не разум человека наблюдает за развитием процес-
са познания, то кто же является автором наблюдения?
Создание классификации терминов познания без учас-
тия разума — непонятно и абсурдно. Для того чтобы
обосновать свое желание устранить разум, Дьюи призы-
вает на помощь трансакционный метод как дальнейшее
развитие принципа непрерывности. «Трансакция, — пи-
шет он, — это основной, всеобщий, всеобъемлющий ме-
тод, единственно научный в настоящее время» !. Транс-
акция— это такая активизация взаимодействия субъек-
та и объекта, в которой как бы растворяются взаимодей-
ствующие стороны. Всякое разграничение сторон во взаи-
модействии недопустимо в рамках трансакции. Джон
Дьюи пишет: «То, что было разделено в философских
спорах на человека и мир, внутреннее и внешнее, я и не-
я, субъект и объект, личное и общественное, частное и
публичное — все это в действительности является пар-
тиями в жизненных сделках» 1 2. В трансакции все сли-
вается в едином действии: человек и среда, субъект и
объект, вещь и слово. Метод трансакции уничтожает не
только независимое существование объекта, но и
субъекта. Такова активизация самого взаимодействия,
в котором тонут субъект и объект. «Трансакция, — пи-
шет Дьюи, — это такой метод, где системы описания и
именования имеют дело с аспектами и фазами без отнесе-
ния их к элементам или другим предположительным,
разъединенным, или независимым, сущностям или реаль-
ностям» 3. Трансакция, основанная на развитии принципа
непрерывности, превращает относительную изменчи-
вость предметов и явлений в абсолютную текучесть,
1 J. Dewey and A. Bentley, Knowing and the Known, p. 108.
2 Там же.
3 Там же, стр. 60.
22
теряющую всякую качественную определенность. На ос-
нове метода трансакции Дьюи строит свою классифи-
кацию терминологии теории познания, причем каждый
термин выражает у него непрерывное действие, не под-
дающееся точному определению.
Основным термином логической классификации
Дьюи является слово «факт», вокруг которого группи-
руются все остальные термины. Но если читатель поду-
мает, что термин «факт» обозначает нечто существую-
щее независимо от человека, которое человек восприни-
мает как непреложный факт действительности, то он
ошибется. «Факт — это космос знания»1, включающий
в себя все элементы познавания и познанного, это
факт знания, но не объективный факт действительнос-
ти. Он непрерывен и неопределим. «Он не признает ни-
каких предпосылок, никаких догм, факт должен быть
взят со всем его прошлым, со всем его будущим, со
всем тем, что отмирает и нарастает»2. В таком же духе
Дьюи определяет остальные термины своей класси-
фикации. «Ситуация — это неопределимое событие, ко-
торое всегда должно рассматриваться с точки зрения
трансакции», то есть она никогда не должна рассматри-
ваться как обособленная среда, противопоставленная
объекту. «Объект — это событие в несколько стабили-
зированной форме, никогда, однако, не имеющее окон-
чательной фиксации, не имеющее границ и не поддаю-
щееся определению» 3.
Можно задать вопрос: в чем же смысл поведенче-
ской логики? Или, применяя прагматический метод, мож-
но спросить: в чем же польза поведенческой логики?
По замыслу автора, она должна разработать форму
поведения человека, но ведь поведение человека раство-
ряется в трансакции, в каком-то абсолютном, непрерыв-
ном взаимодействии, исключающем не только анализ
самостоятельной деятельности субъекта, но даже са-
мого субъекта. Следовательно, предполагаемая класси-
фикация терминов —это не название форм поведения че-
ловека, а название каких-то моментов абсолютного
чистого взаимодействия. Следовательно, она бесплодна
не только для систематизации логических форм
1 J. Dewey and A. Bentley, Knowing and^Known, p. 61.
2 Там же.
3 Там же, стр. 73.
23
человеческого мышления, но и для систематизации
форм поведения человека. Джон Дьюи предпола-
гал, что его логика поведения даст возможность че-
ловеку правильно ориентироваться в мире, достигать ус-
пеха и благоденствия, она будет способствовать наибо-
лее удачному приспособлению к среде. Но что значит
приспособиться к среде? Это значит правильно изучить
объективные условия этой среды. Классификация тер-
минов поведения зачеркивает объективные условия сре-
ды, отрицает познавательное значение терминов и тем
самым вместо приспособления к среде создает разрыв
между средой и субъектом. Ценность классификации
терминов теории познания, согласно идее прагматизма,
должна определяться ее практическими результатами,
но этих результатов данная классификация дать не мо-
жет, и весь пафос практицизма, которым проникнута
логика поведения, оказывается ложным. Теоретический
нигилизм является основой поведенческой логики Дьюи.
Принцип непрерывности, развитый Дьюи в его теории
исследования, нашел свое последовательное завершение
в трансакционном методе, разрушающем логику как та-
ковую. Последняя работа Джона Дьюи подтвердила тот
критический анализ, который был дан П. Кроссером в
связи с принципом непрерывности.
Джон Дьюи и Бентли пришли к отказу от логики.
Это концепция нигилизма, так метко охарактеризован-
ная П. Кроссером. В предисловии к своей книге П. Крос-
сер пишет, что, показав разрушительное действие фи-
лософии Дьюи, он тем самым пытался наметить «кон-
структивную познавательную основу, на которую смо-
жет опереться возрождение в области философии интел-
лектуально зрелой и уверенной в себе Америки». К со-
жалению, П. Кроссер не раскрывает основных принципов
этой конструктивной познавательной основы, но нет ни-
какого сомнения, что будущее за философией, опираю-
щейся на материалистические и прогрессивные традиции.
Л. Шершенко.
Посвящается
Ф. С. К.,
американскому
учителю

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Философия Дьюи во всех своих основных аспектах
представляет собой попытку уничтожить какую бы то
ни было философию. В этом смысле задача, которую
ставит перед собой Дьюи, поистине 'монументальна.
Успех данного предприятия Дьюи должен был, однако,
привести к лишению значительного числа американцев,
подпавших под его влияние, какого бы то ни было обоб-
щенного мировоззрения. Философия Дьюи оставила аме-
риканской интеллигенции, включая и представителей
искусства, лишь отрывочные мнения о явлениях; она
опутала, в частности, американских учителей большим
количеством совершенно не связанных между собой мел-
ких вопросов.
Дьюи лишил подпавших под его влияние американ-
цев способности мыслить общими понятиями, в рамках
которых они смогли бы обобщать свою повседневную
деятельность. Он привел к потере Америкой ее перспек-
тивы и таким образом ослабил интеллектуальный по-
тенциал американского руководства внутри страны и
за ее пределами.
Помня обо всем этом, автор данной работы взял
на себя задачу показать познавательную несостоятель-
ность позиции Дьюи. Разбирая рассуждения Дьюи, ав-
тор обнаруживает полнейшую бессмыслицу философии
науки Дьюи, совершенную пустоту его философии ис-
кусства и абсолютную бесплодность его философии
образования.
Выдвигая свою критику основных разделов глав-
ных сочинений Дьюи, автор руководствуется целью ука-
зать на то, чего не следует делать, вырабатывая фило-
софию великой и интеллектуально предприимчивой
27
Америки. Целью данного критического исследования не
является разработка специфического способа амери-
канского философского мышления. Автор ограничивает
свою задачу уничтожением той концептуальной мясо-
рубки, которую соорудил Дьюи с 'помощью своей раз-
рушительной философии. Автор настоящей работы
пытается лишь наметить ту конструктивную познава-
тельную основу, на которую сможет опереться возро-
ждение в области философии интеллектуально зрелой
и уверенной в себе Америки.
Все это сказано не для того, чтобы доказать, что
Дьюи и дьюизму нет законного места в Америке, на-
оборот, Дьюи и дьюизм 'расчистили путь от концепту-
альных преград, стоявших на пути рационального мыш-
ления и воздвигнутых в Америке предыдущими фило-
софскими школами. Дьюи и дьюизм ликвидировали мно-
гое из того концептуального гнилья, которое мешало
прогрессу американской науки, образования, а также
прогрессу американского искусства. Дьюи и дьюизм,
однако, в силу самой природы присущих им концеп-
ций были не в состоянии дать конструктивную про-
грамму мысли и действия. Конструктивную американ-
скую философию, которая займет место интеллектуально
пораженческой философии Джона Дьюи, еще необходи-
мо выработать.
В противоположность утверждениям последовате-
лей Дьюи необходимо отметить, что Дьюи не был аме-
риканским Сократом; с большим основанием его 'можно
рассматривать как наиболее выдающегося американ-
ского софиста. На американском культурном горизон-
те еще должен появиться американский Сократ, кото-
рый будет призван осуществить реинтеграцию амери-
канской 'МЫСЛИ.
Что касается отношения Дьюи к философии Запад-
ной Европы, то он, следует заметить, сошел с тех стол-
бовых дорог мышления, которые были проложены Де-
картом, Спинозой и Локком. Он предпочел бродить по
скользким познавательным дорожкам радикального
эмпиризма и крайнего субъективизма, на которых вид-
ны следы Джона Стюарта Милля.
Дьюи опустился до позиций крайнего релятивизма,
которые представляют собой конечный удел всех иду-
щих по пути неопределимости в познании.
28
Данное исследование рассматривает те стороны 'мы-
шления Дьюи, которые нашли наиболее систематиче-
ское отражение в его сочинениях. Критические очерки,
составляющие содержание настоящего исследования,
представляют собой переоценку тех работ Джона Дьюи,
в которых нашла наиболее полное отражение его
крайне релятивистская позиция. Следует сказать, что
крайне релятивистская позиция Дьюи не находит впол-
не систематического отражения в его трудах вплоть до
последнего этапа его выступления в печати. Что касается
его окончательной позиции крайнего релятивизма
в познании, то целый ряд работ, опубликованных ра-
нее, работ, разбираемых в данной книге, представлял в
своем большинстве лишь предварительные упражне-
ния и содержал лишь отрывочные заявления. Некото-
рые из его более поздних сочинений представляют но-
вые подтверждения и новые формулировки его крайне
релятивистской позиции.
В ряде других произведений Джона Дьюи, незави-
симо от того, к какому периоду его литературной карь-
еры они принадлежали, разбирались вопросы, не ка-
савшиеся его крайне релятивистской позиции, и 'поэто-
му эти работы имеют 'небольшое отношение к его взгля-
дам как философа определенного направления.
Идея -написания данной книги возникла у автора в
результате бесед, которые имели место с д-ром Робер-
том М. Макивером, заслуженным профессором поли-
тической философии и социологии в отставке и в недав-
нем прошлом директором Проекта американской ака-
демической свободы в Колумбийском университете, так
же как и с д-ром Джозефом Лоуэрисом (Lauwerys), про-
фессором сравнительного образования университета в
Лондоне (Англия) и председателем товарищества «Ин-
тернациональное новое образование». Профессор Роберт
М. Макивер, профессор Гарольд Д. Лэссуэлл (Lass-
well) йельской университетской правовой школы, м-р
Брайэн Холмс из Института образования (университет
в Лондоне, Англия), а также американская писатель-
ница и преподаватель мисс Дороти Томпсон про-
читали различные части настоящей работы и сообщили
свои проницательные замечания ее автору.
Разрешение использовать отрывки было получено
от следующих издателей: Генри Хоулт и К° из глав II,
29
Ill и IV сочинения «Логика, теория исследования»
Джона Дьюи (Генри Хоулт и К°, Нью-Йорк, 1938);
Сыновья Г. П. Патнэма — из глав I и III сочинения
«Искусство как опыт» Джона Дьюи (Минтон Балч и К°,
Нью-Йорк, 1934); Макмиллан и К° — из глав II—VII
сочинения «Опыт и образование» Джона Дьюи (Мак-
миллан и К°, Нью-Йорк, 1938), которым автор прино-
сит свою благодарность и признательность.
П. К- Кроссер.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ВМЕСТО
НАУКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Уничтожение предмета
естественных наук
С первых страниц своего magnum opus Дьюи погло-
щен тем, что распространяется относительно небытия.
С самого начала своего труда «Логика, теория исследо-
вания» он встает на путь создания нигилистических
приемов. Главу, для которой он выбрал название «Эк-
зистенциальная первооснова исследования — биологи-
ческая», он открывает заявлением о своем намерении
выдвинуть положение о натуралистической логике. Да-
лее Дьюи приступает к развитию положений, которые
он постулировал как «биологические естественные
основы исследования» («Логика, теория исследования»,
стр. 23). Хотя Дьюи и готов признать, что «биологиче-
ские операции и структуры не являются достаточными
условиями исследования», он, однако, хочет, чтобы их
принимали в качестве са-мо собой разумеющихся «не-
обходимых условий» (стр. 23 цит. соч.). В последую-
щих рассуждениях, по его собственным словам, он за-
дается целью показать, каким образом «биологические
функции и структуры подготавливают путь для проду-
манного исследования» (стр. 23 цит. соч.).
В качестве основного постулата того, что он имену-
ет натуралистической теорией логики, он вводит поня-
тие «непрерывности низших (менее сложных) и высших
(более сложных) деятельностей и форм» (стр. 23 цит.
соч.). Идея непрерывности, объясняет он с готовностью,
приводит к исключению «полного разрыва, с одной сто-
роны, и простого повторения тождеств, с другой сто-
роны; она предотвращает сведение «высшего» к «низ-
шему» и в равной мере исключает остановки и переры-
вы» (стр. 23 цит. соч.). Этим объяснением Дьюи неволь-
но признает, что непрерывность является для него
3 П. К. Кроссер
33
главным средством, с /помощью которого он будет иг-
норировать возможность определения и отрицать диф-
ференциацию.
Его последующее уверение, что «рост и развитие лю-
бого живого организма от зародыша до зрелого состоя-
ния иллюстрирует смысл непрерывности» (стр. 23 цит.
соч.), лишь подчеркивает цель той дезориентации, ко-
торой будет служить его основной тезис.
«Способ развития есть нечто такое, что должно быть
определено посредством изучения действительно про-
исходящего» (стр. 23, 24 цит. соч.), — настаивает Дьюи.
Он развивает дальше это положение, утверждая, что
невозможно «сказать заранее, происходит ли развитие
путем небольших количественных изменений или путехМ
резких изменений, происходит ли оно от части к цело-
му путем соединения элементов или путем дифферен-
циации единых целых на определенные, связанные 'ме-
жду собой части» (стр. 24 цит. соч.).
Хотя Дьюи и признает, что «ни одну из тех возмож-
ностей, которые <в качестве гипотез должны быть про-
верены на результатах исследования, нельзя исклю-
чать» (стр. 24 цит. соч.), он, однако, не выдвигает ка-
ких-либо концептуальных положений, на основании ко-
торых возможно было бы развить хотя бы одну из ги-
потез. Он не хочет рассматривать поднятого Ньютоном
вопроса о том, должна ли сама гипотеза основываться
на чем-либо определенном, на чем-либо таком, что, по
общему признанию, с уверенностью может быть достиг-
нуто и определено. Незаконченность, на которую он об-
рекает свои суждения, возводя непрерывность во все-
охватывающий принцип, заставляет его воздержаться
от каких-либо высказываний в отношении концептуаль-
ных требований для выдвижения гипотез.
Вряд ли возможно развить какое-нибудь гипотети-
ческое положение в рамках неопределенности и неопре-
делимости, которых требует принцип непрерывности.
В рамках неопределенного и неопределимого гипотетиче-
ское положение в лучшем случае может стать ничем не
подкрепленной догадкой.
«Что действительно исключается постулатом непре-
рывности, так это какое-либо появление на сцене аб-
солютно внешней силы в качестве причины изменений»
(стр. 24 цит. соч.), — торжественно заявляет Дьюи. Не-
34
смотря на то, что Дьюи здесь говорит о внешней си-
ле, на самом деле он обращается к принципу непре-
рывности, для того чтобы отвергнуть всякую возмож-
ность точного установления какого-либо определенного
и определимого -причинного фактора.
«Возможно, — указывает он в качестве примера, —
что из изменений, происходящих в результате некоторых
видов радиоактивного распада, возникают поразитель-
ные новые формы» (стр. 24 цит. соч.). «Однако радио-
активность, — дополняет он, — не изобретается ad hoc
и не вводится извне для объяснения подобного превра-
щения» (стр. 24 цит. соч.)., Дьюи в этой связи забывает
отметить, что именно принцип непрерывности, который
рассматривается им как всеобъемлющий, призван пре-
пятствовать пониманию чего-либо определенного или
определимого. Он, не без удобства для себя, забывает
упомянуть в этих обстоятельствах, что его принцип не-
прерывности построен таким образом, чтобы помешать
признанию через познание любого явления, старого или
нового. Принцип непрерывности так задуман Дьюи, что-
бы сделать соотношение двух установленных факторов
непостижимым. Дьюи не хочет, чтобы в этом -месте ему
напоминали о том, что в соответствии с выдвигаемым
им принципом непрерывности ничто и никогда не может
считаться установленным.
Вполне понятно, что Дьюи не хочет, чтобы на этой
ранней ступени его изложения стало ясно, что разви-
тие научных положений несовместимо с распространя-
емым им принципом непрерывности. Замаскировав дей-
ствительный смысл своего главного постулата, он спо-
собен принять вид человека, у которого есть еще кое-
что сказать по этому поводу. Оставляя многое недоска-
занным по вопросу о каузальном определении, он все
еще претендует на серьезное значение своего вклада в
научное исследование.
Далее Дьюи продолжает применять свой релятиви-
стский подход, привлекая фактор окружающей среды.
«Чем бы еще ни являлась или чем бы ни являлась еще
органическая жизнь, она представляет собой процесс
деятельности, который включает и окружающую среду.
Она является деятельностью (transaction), выходящей за
пределы пространственных границ организма» (стр. 25
цит. соч.). Единым дыханием он произносит: «Организм
3*
35
не живет в среде; он живет средой» (стр. 25 цит. соч.).
Утверждая, что организм живет не в среде, а средой,
Дьюи ликвидирует возможность установления, что яв-
ляется средой и что средой не является.
Пытаясь стереть концептуальную различимость
между средой и организмом, Дьюи вводит еще один
терминологический элемент. Провозгласив, что «каждая
органическая функция непосредственно или опосредован-
но представляет собой взаимодействие интраоргани-
ческих и экстраорганических сил» (стр. 25 цит. соч.),
он предпринимает еще одну попытку с целью скрыть
всевозможные причинно-следственные отношения меж-
ду организмом и средой.
«Даже находящееся в зимней спячке животное не
может существовать неопределенное время лишь за
счет самого себя» (стр. 25 цит. соч.), — торжественно за-
являет Дьюи. «Необходимая энергия не привносится на-
сильственно извне, а является следствием затрачивае-
мой энергии» (стр. 25 цит. соч.). Иными словами,
Дьюи хочет, чтобы жизненный процесс рассматривался
как непрерывный поток потока, потока и т. д. и т. п.
до бесконечности чего-то непостижимого.
Концептуальная обезличка организма и среды в
свою очередь используется Дьюи как основа для недиф-
ференцированного понимания органических функций.
Утверждая, что любое дифференцирование структуры
приводит к расширению среды, он хочет сказать, чго
всякое проявление жизненного процесса характеризуется
неразличимостью организма и среды.
«Различие, — как говорит сам Дьюи, — состоит
не в том, что рыба живет именно в воде, а птица в
воздухе, а в том, 'что характерные функции этих живот-
ных являются таковыми, каковы они есть в зависимос-
ти от того, как именно вода и воздух включаются в их
соответствующие деятельности» (стр. 25, 26 цит. соч.).
В этом месте он призывает на помощь принцип конти-
нуума, для того чтобы не допустить разграничения ор-
ганических и неорганических факторов при каком бы
то ни было анализе жизненной функции. Помимо это-
го, использование принципа континуума объясняется
намерением сделать невозможным концептуальное
определение того, что представляет собой и что собой не
представляет жизненную функцию.
36
Несмотря на то, что Дьюи бесповоротно встает на
путь представления организма и среды в недифферен-
цированной форме, он тем не менее продолжает рас-
суждать о «дифференциации взаимодействий» и «не-
обходимости поддержания между ними равновесия»
(стр. 26 цит. соч.). Он говорит об «унифицированной
среде в объективном смысле» или же о «совершенно
единообразной интеграции со средой» (стр. 26 цит.
соч.), когда фактически имеет в виду недифференциро-
ванность органической функции от средств, необходимых
для ее отправления. Он лишь еще >раз подчеркивает
идею недифференцированное™, доказывая, что «равно-
весие (между органическими и неорганическими фак-
торами.— П. К.) должно поддерживаться механи-
змом, который реагирует (без каких-либо существенных
различий.— П. К. ) на изменения, происходящие как в
организме, так и в среде» (стр. 26 цит. соч.).
Делая особый упор на то, что «постоянство такой,
казалось бы, самостоятельной функции, как дыхание,
поддерживается кислотно-щелочным равновесием, ко-
торое в свою очередь осуществляется путем активного
взаимного обмена углекислоты 'Между кровью и легки-
ми (стр. 26 цит. соч.), Дьюи уже в который раз пытается
провести идею, что органическая функция и сред-
ства ее 'поддержания неразличимы. Описывая в свою
очередь легкие как «орган, зависящий от взаимодейст-
вий, осуществляемых почками и печенью, которые ока-
зывают влияние на взаимодействие между циркулирую-
щей кровью и содержимым пищеварительного тракта»
(стр. 26 цит. соч.), он лишь подчеркивает неопредели-
мость функций отдельных органов с точки зрения ка-
ких-либо причинно-следственных связей.
Хотя Дьюи и заключает, что «вся эта система точно
разграниченных во времени взаимообменов регулирует-
ся изменениями в нервной системе» (стр. 26 цит. соч.),
он не намерен показать, как, по его мнению, возможно
анализировать эту систему, не уделяя надлежащего
внимания рассмотрению составляющих ее частей. Он
также вовсе не намерен показать, каким образом «точ-
ное разграничение во времени» и «регулирование» дол-
жны рассматриваться во «взаимообмене» без предва-
рительной познавательной подготовки к определению
этих факторов взаимообмена.
37
Дьюи усиливает экстремизм своей позиции в вопро-
се о неопределенности, предпринимая еще одну серию
нападок на причинно-следственные отношения. «Каж-
дая отдельная деятельность 'прокладывает путь для дея-
тельности, за ней следующей» (стр. 27 цит. соч.), как,
по-видимому, готов признать он. Однако он спешит пре-
дупредить, что «они (деятельности. — П. К.) составля-
ют не обыкновенную последовательность, а серии»
(стр. 27 цит. соч.). «Это серийное качество жизненной
деятельности, — незамедлительно объясняет он, — осу-
ществляется через тончайшее равновесие сложных фак-
торов в каждой особенной деятельности» (стр. 27 цит.
соч.). Все, что он здесь говорит, равносильно отрица-
нию какой бы то ни было особенности. Введением та-
ких терминов, как «тончайшее равновесие» и «сложные
факторы», Дьюи освобождает себя от рассмотрения ка-
кой бы то ни было специфической последовательности в
связи с жизненными процессами.
Хотя Дьюи и предполагает, что «если наблюдается
избыточное равновесие, то происходит рост», а «если
имеется дефицит равновесия, то начинается дегенера-
ция» (стр. 25. цит. соч.), он не дает никаких концепту-
альных средств, для разграничения биологического
равновесия и биологической неустойчивости. Слова
«рост» и «дегенерация» он оставляет без объяснения.
Его ссылка на рост как на избыточное равновесие так
же неопределенна, как и ссылка на дегенерацию как
дефицитное равновесие.
Дьюи хочет, чтобы равновесие понимали как равно-
весие «в рамках данной деятельности» (стр. 27 цит.
соч.), подразумевая не равновесие между двумя опреде-
лимыми факторами, а равновесие в рамках одного не-
определимого фактора. В этом смысле он утверждает,
что, когда равновесие «в пределах данной деятельности
нарушается — когда в одном из факторов (он опять име-
ет в виду некий неопределимый фактор. — П.К.) имеет
место пропорциональный избыток или дефицит, — тог-
да появляется потребность, поиски и осуществление
(или удовлетворение) в объективном смысле этих слов»
(стр. 27. цит. соч.). Высказанное утверждение -могло
бы внушить некоторое доверие при отсутствии принципа
континуума. Присутствие же этого принципа, свою
приверженность которому Дьюи продолжает демонстри-
38
ровать, логически вызывает вопрос, каким образом
возможно когда-либо установить потребность организ-
ма, которая считается неопределимой как таковая, и
осуществление, или, более точно, удовлетворение, орга-
нической функции, которая считается не поддающейся
определению как таковая.
В своем последующем рассмотрении предмета есте-
ственной науки Дьюи предается сочинению парадоксов.
Он как будто бы зачарован возможностью поразить
своих читателей употреблением обычно употребляемых
понятий довольно необычным образом. Дьюи заменя-
ет термин «потребность» термином «'напряжение». Он
не признает, что термин «напряжение» относится исклю-
чительно к эмоциям и чувствам. Дьюи хочет, чтобы его
считали всеобъемлющим. Термин «напряжение» должен
будто бы использоваться лишь таким образом, чтобы
давать представление как о факторе, вызывающем это
напряжение, так и о факторе, вызываемом этим напря-
жением.
«Состояние напряжения, — восклицает Дьюи, — яв-
ляется действительным состоянием (не простым чувст-
вом) органического неудобства и беспокойства» (стр. 27
цит. соч.). «Это состояние напряжения (которое
определяет потребность),— провозглашает Дьюи,— пере-
ходит в поиски материала, который восстановит состоя-
ние равновесия» (стр. 27 цит. соч.). Замена потребно-
сти напряженностью тесно связана с нежеланием
Дьюи признать познавательную определимость, в ма-
териальном или идеальном смысле, предмета, обсуж-
даемого нами. Слово «напряжение» должно служить
в качестве некоего защитного приема от любого возмож-
ного вторжения обсуждаемого предмета в какой бы
то ни было форме, поддающейся определению. Выше-
упомянутому предмету нельзя позволить играть роль
определяющего фактора и равным образом определимо-
го фактора.
Неопределимость, которой слово «напряжение» дол-
жно, видимо, оказать дальнейшую поддержку, углуб-
ляется еще более заменой слова «удовлетворение». Чувст-
вуя, что слово «удовлетворение» в своем обычном упот-
реблении требует более или менее ясного ответа на во-
прос о том, что должно быть удовлетворено и чем подоб-
ное удовлетворение должно быть достигнуто, Дьюи пред-
39
почитает заменить уже установившееся значение слова
«удовлетворение» довольно безобидным термином «при-
способление».
Коль скоро возникает вопрос, что к чему приспосаб-
ливается, Дьюи заботится, чтобы четкого ответа не
последовало. С целью обеспечить себе алиби в том, что
термин «приспособление» у него остается неопределен-
ным, Дьюи завязывает ad hoc дискуссию с автором
«Психологии рассуждения» — Риньяно. Дьюи неодобри-
тельно отзывается о постулатах, выдвинутых Риньяно,
в соответствии с которыми «каждый организм стремится
остаться в неизменном состоянии» (стр. 27 цит.
соч.). Он возражает против высказывания Риньяно о
том, что «предшествующее физиологическое состояние
не может быть полностью восстановлено и приведено к
нормальной деятельности до тех пор, пока животному
не удастся самостоятельно достигнуть среды, которая
была бы идентична прежней» (стр. 28 цит. соч.).
Он принципиально возражает Риньяно по вышеупо-
мянутому вопросу относительно «восстановления преж-
него состояния организма» (стр. 28 цит. соч.). Дьюи,
очевидно, стремится провести идею в пользу признания
фактора изменения. Он возражает против вывода Ринь-
яно о возврате к предшествующему состоянию. Его воз-
ражение, однако, носит чисто формальный характер.
Вместо «восстановления прежнего состояния организ-
ма», которое подчеркивается Риньяно, Дьюи настаивает
на том, что он называет «установлением целостной
связи» (стр. 28 цит. соч.). Дьюи утверждает, что уста-
новление целостной связи «совместимо с определенны-
ми изменениями как в самом организме, так и в среде;
оно не требует, чтобы старое и новое состояния организ-
ма или среды были идентичны» (стр. 28 цит. соч.).
Несмотря на то, что Дьюи употребляет выражения
«определенные изменения» и «новое и старое состояния
организма или среды», он не отказывается от только что
приведенного утверждения о раздельном определении
организма и среды. Ввиду того что за организмом и
средой отрицается возможность быть определенными
познавательным путем, ссылки Дьюи на «определенные
изменения» и «старые и новые состояния организма и
среды» должны быть восприняты как лишенные какой-
либо конкретности. Независимо от того, какую позицию
40
займет кто-либо по отношению к положению Риньяно
«о восстановлении прежнего состояния организма», вы-
сказывания Риньяно будут иметь одно преимущество
перед высказываниями Дыои. Он, Риньяно, совершенно
определенно имеет в виду то, о чем говорит в указанной
связи. Независимо от возражений, которые будут вы-
двинуты кем-либо против главного тезиса Риньяно, воз-
ражающего нельзя будет обвинить в намеренной по-
пытке не принимать в расчет какие-либо доказа-
тельства.
Пространные рассуждения, которые предпочитает
Дьюи, еще раз свидетельствуют о его тенденции при-
бегать к многословию, чтобы ничего не сказать. Приве-
дя в качестве 'примера поиски пищи, обнаруживаемые
при изучении более высокоразвитых организмов, Дыои
считает, что «представляется ясным, что сами поиски
пищи очень часто приводят организм в среду, которая
отличается от прежней, и что усвоение пищи в новых ус-
ловиях предполагает измененное состояние организма»
(стр. 28 цит. соч.). Однако, когда его просят свести к
более точному определению его описание «среды, кото-
рая отличается от прежней» и «измененного состояния
организма», он, как обычно, уклоняется от ответа. Он
уходит от установления того, что представляют собой
«старое и новое», поскольку это относится к среде, так
же как и от вопроса определения «старого и нового»,
когда это касается организма, намекая на то, что про-
блема старого и нового не имеет никакого отношения
ни к среде, ни к организму.
Единственно, что, по мнению Дьюи, здесь имеет ме-
сто,— это «взаимодействие». При определении «взаимо-
действия» вопрос о возможности определения как ор-
ганизма, так и среды поднимать не полагается. Вза-
имодействие, говоря собственными словами Дьюи, ука-
зывает на «форму взаимоотношения» (стр. 28 цит. соч.).
Существо подобного взаимоотношения не должно яв-
ляться предметом какого-либо исследования.
Изменение, начинает Дьюи свою терминологическую
скачку с препятствиями, предполагает указание на
качественное изменение. Качественное изменение, по-
степенное изменение, изменение, поддающееся наблюде-
нию, не должно признаваться в качестве изменения.
Лишь такое изменение, которое произошло в силу не
41
поддающейся наблюдению причины, может быть расце-
нено как изменение. Лишь такое изменение, которое
нельзя приписать ничему, должно рассматриваться как
изменение.
То, что Дьюи называет качественным изменением,
он опять-таки не сопровождает какими-либо такими
атрибутами, которые могли бы послужить его призна-
нию как такового. Его описание того, что он называет
качественным изменением, на самом деле представляет
собой лишь игру слов.
Качественное изменение, развивает свою мысль
Дьюи, указывает на изменение связи между организ-
мом и средой. Однако он совсем не собирается допу-
скать возможности какого-либо определения, будь то
организм или среда, связь между .которыми, как пред-
полагается, находит свое отражение в качественном из-
менении. По той причине, что Дьюи употребляет слово
«связь» в особом смысле, представляется невозможным
прийти познавательным путем к определению, что спе-
цифически представляет собой качественное изменение
и как конкретно можно отличать качественно изменив-
шуюся связь от качественно не изменившейся связи.
Его звучная фраза по поводу «способности созда-
ния и сохранения измененного способа приспособления
в качестве реакции на новые условия» как «источника
более полного развития, называемого органической
эволюцией» (стр. 28 цит. соч.), не обеспечивает большего
смысла введенному им понятию качественного изме-
нения. Его ссылка на «измененный способ приспособле-
ния в качестве реакции на новые условия» представля-
ет собой лишь перефразировку его общей ссылки на
приспособление как корреляцию организма, которая не
может быть определена как среда, которой в свою
очередь также невозможно дать точное определение.
Что же должно означать приспособление как ничем
не объяснимое удовлетворение ничем не определимой
потребности? Какой смысл следует вкладывать в опре-
деление, говорящее об органической эволюции как о
чем-то, обоснование и установление чего не должно за-
висеть от какого-либо конкретного наблюдения опреде-
ленных субстанций, участвующих в процессе?
Очевидно, для сохранения убедительности Дьюи в
качестве исключения допускает отчетливую характери-
42
стику «низшего и высшего» организмов. Внешне Дьюи
признает познавательное различие между теми организ-
мами, в которых «взаимодействие между органической
энергией и энергией среды происходит в основном по-
средством прямого контакта» (стр. 28, 29 цит. -соч.), и те-
ми организмами, «которые обладают дистантными рецеп-
торами и особыми органами передвижения» (стр. 29
цит. соч.). Однако, когда Дьюи просят дать познава-
тельные правила, благодаря которым будет возможно
отделить более низший организм от более высшего, он
начинает терять уверенный тон.
Хотя он и признает, что «серийная природа жиз-
ненного поведения требует, чтобы более ранние акты в
серии были такэвым1и, чтобы подготовить путь для по-
следующих актов» (стр. 29 цит. соч.), он тем не менее
не дает какого-либо познавательного средства, при по-
мощи которого серии могут быть определены как тако-
вые. Хотя он и заявляет, что «время, проходящее меж-
ду явлением -потребности и явлением ее удовлетворе-
ния, неизбежно увеличивается, когда взаимодействие
не носит характера прямого контакта» (стр. 29 цит.
соч.), он не в состоянии предложить какое-либо сред-
ство для познавательного определения как потребности,
так и удовлетворения. Хотя Дьюи и говорит, что «до-
стижение целостной связи... зависит от установления свя-
зей с предметами на расстоянии» (стр. 29 цит. соч.),
он продолжает рассматривать целостную связь как неч-
то весьма эфемерное.
Как определить время и пространство по отношению
к тому, что является неопределимым, как Дьюи предла-
гает нам это сделать, остается всякому лишь догады-
ваться. Время и пространство в указанной связи могут
рассматриваться лишь как декларативные термины.
Несмотря на то, что Дьюи представляет дело так,
будто юн различает «определенный порядок первоначаль-
ной, промежуточной, и конечной, или завершающей,
деятельности» (стр. 29 цит. соч.), в которой проис-
ходит интеграция высокоразвитого организма со> средой,
он предпринимает самую отчаянную попытку, чтобы
смешать соответствующие фазы. Он выступает за све-
дение каузального определения до уровня того, что он
называет «возбуждение-реакция». Он иллюстрирует воз-
буждение-реакцию высказыванием о том, что «живот-
43
ное, находящееся в состоянии покоя, побудили фырк-
нуть, скажем, путем чувственного возбуждения. Если эта
особая связь изолирована, или закончена в себе, или же
принимается за таковую,— рассуждает Дьюи,— тогда
просто имеет место реакция на возбуждение, как в тех
случаях, когда человек, внезапно услышавший шум, под-
прыгивает, не делая ничего более» (стр. 29 цит. соч.).
«Возбуждение, — продолжает Дьюи, — специфично,
так же как и реакция» (стр. 29 цит. соч.), являясь спе-
цифическим случаем причинно-следственной связи, до-
бавим мы, поясняя Дыои в этом пункте.
«Теперь допустим, что возбуждение исходит от отда-
ленного предмета через такой дистантный рецептор, как
глаз» (стр. 29 цит. соч.), — подкрепляет свои доводы
Дьюи. «Опять-таки имеет место реакция возбуждения»
(стр. 29 цит. соч.). «Но, — пыл Дьюи усиливается,—
если животное побуждается к акту преследования, поло-
жение резко изменяется» (стр. 29 цит. соч.). «Появляет-
ся особенное чувственное возбуждение, — утверждает
он, — оно, однако, координируется с большим чис-
лом других органических процессов — таких процессов,
которые происходят, например, в его пищеварительных
и кровеносных органах, в его нервно-мускульной сис-
теме— периферийной, проприоцепторной и централь-
ной» (стр. 29, 30 цит. соч.). Здесь Дыои пытается обойти
вопрос о причинно-следственной связи, делая ссылку в
данном случае на координацию неопределимого числа
факторов.
Ссылкой на координацию Дьюи обеспечивает себе,
таким образом, универсальный прием. Когда Дьюи назы-
вает «эту координацию... состоянием всего организма»
(стр. 30 цит. соч.), он говорит и все и ничего. Ссылка
на «координацию» как на «состояние всего организма»
есть лишь присоединение одного неразъясненного тер-
мина к другому.
Когда Дьюи вслед за этим полагает, что «координа-
ция», интерпретируемая как «состояние всего организ-
ма», должна с одной своей стороны именоваться как
стимул, он вводит лишь еще один термин, всячески из-
бегая четкого его объяснения. Сам Дьюи без каких бы
то ни было колебаний провозглашает, что термин «сти-
мул» следует относить к такой неясной ситуации, ка-
кую только возможно себе представить.
44
«Так называемый стимул, представляя собой состояние
всего Организма, движим самим собой» (стр. 30 цит.
соч.), — восклицает Дьюи. «Хотя стимул и движим са-
мим собой, — подкрепляет Дьюи вышесказанное, — он
движется в силу заключенных в нем напряжений» (стр.
30 цит. соч.).
Несмотря на то, что здесь Дьюи указывает на причин-
ную сторону, он не хочет говорить о том, как в упомя-
нутой связи может быть установлено соответствующее
причинное звено. Он не хочет предложить какой-либо
прием, с помощью которого стало бы возможно устано-
вить причинную связь с неким видом напряжения, кото-
рое само по себе должно рассматриваться как нечто
весьма неуловимое. Для Дьюи напряжение представ-
ляется «таким состоянием неустойчивости в организме,
при котором интеграция органических факторов не мо-
жет быть достигнута ни одним из материалов, с кото-
рым организм находится в непосредственном контакте»
(стр. 29 цит. соч.). «Определенные стороны его (орга-
низма.— П. К.) деятельности, — развивает свое положе-
ние Дьюи, — действуют в одном направлении, другие
же — в ином направлении» (стр. 29 цит. соч.). «В особен-
ности же, — продолжает он, — существующие у него
деятельность, вызываемая раздражением контактных ре-
цепторов, и деятельность, вызываемая раздражением
дистантных рецепторов, находятся в противоречии друг
с другом, выходом из этого напряжения является пре-
обладание последнего вида деятельности» (стр. 29 цит.
соч.).
До сих пор все выглядело неплохо, однако что же
побудит когда-либо организм произвести смену напря-
женного состояния на ненапряженное и, наоборот, раз-
ве следует лишать организм специфической оценки при-
сущих ему потребностей и путей их удовлетворения
лишь потому, что Дьюи на этом настаивает?
Дьюи же, можете не сомневаться, продолжает свое
описание, в котором он указывает, что «насытившееся
животное не возбуждается при виде или при запахе до-
бычи, который приводит его в возбуждение, когда оно го-
лодно» (стр. 29 цит. соч.). Дьюи, однако, отказывается
дать определенную оценку и уж тем более не желает
признавать возможности подобной определенной оценки
насыщения животного.
45
Дьюи не отказывается от своего мнения, что опреде-
ление невозможно, и тогда, когда он переходит к описа-
нию голодного животного. «В голодном существе, — ут-
верждает он, — деятельность, выражающаяся в поис-
ках, становится определенной промежуточной, или по-
средствующей, серией» (стр. 29 цит. соч.). Так как «се-
рия» в формулировке Дьюи представляет собой нечто
такое, что относится к неопределенности, слова «опре-
деленное промежуточное», приведенные в упомянутой
выше связи, значат чрезвычайно мало, если значат
что-либо вообще.
Аспект неопределенности особо подчеркивается в по-
следующем высказывании Дьюи, в котором говорится,
что «на каждом промежуточном этапе все еще сохра-
няется напряжение между контактной деятельностью и де-
ятельностью, возникающей в ответ на действие стиму-
лов через дистантные рецепторы» (стр. 29 цит. соч.).
Даже делая заключение по этому вопросу, Дьюи
не приподнимает завесу неопределенности. В его ут-
верждении о том, что «движение продолжается до тех
пор, пока не произойдет интеграция между контактной,
визуальной и моторной деятельностями» (стр. 29 цит.
соч.), особый упор на термин «интеграция» делается
для того, чтобы попытаться завуалировать причинное
объяснение.
Вместо причинного объяснения Дьюи предлагает те-
леологическое толкование. Настаивая на том, что стимул
должен быть признан в качестве движущей силы вся-
кой деятельности, Дьюи, таким образом, покидает сфе-
ру эмпирического наблюдения. Он ставит предопреде-
ленное на место определенного.
Утверждая, что «стимул в своем отношении к специ-
фической деятельности продолжает действовать на про-
тяжении всего преследования» (стр. 30 цит. соч.), Дьюи
лишь подчеркивает свое нежелание признать причинную
подоплеку этой специфической деятельности. Развивая
дальше свои соображения, Дьюи заявляет, что это «от-
ношение стимула к специфической деятельности продол-
жает действовать на протяжении всего преследования,
хотя и изменяет свое действительное содержание на
каждом этапе этой погони» (стр. 30 цит. соч.); Дьюи
еще раз подчеркивает фактор причинной необусловлен-
ное™ в действии стимула.
46
Дьюи^уделяет особое внимание отрицанию причин-
ной обусловленности поддающихся наблюдению фак-
торов; он осуществляет это в связи с вопросом о дейст-
вии стимула. Он признает, что «в процессе бега живот-
ного особые чувственные возбуждения, как контактные,
так и обонятельные и визуальные, изменяются при каж-
дой перемене положения, при каждом изменении харак-
тера грунта, при перемене объектов (например, кустов,
камней и т. д.). Они также изменяются и по интенсив-
ности при каждом изменении расстояния до объекта
преследования» (стр. 30 цит. соч.). Однако Дьюи не
считает, что соответствующие изменения могут быть
приписаны стимулам, поддающимся определению.
«Изменяющиеся возбуждения» должны рассматри-
ваться в качестве «интегрированных в один-единствен-
ный стимул благодаря целостному состоянию всего ор-
ганизма» (стр. 30 цит. соч.). Установив, что термины
«интеграция» и «целостное состояние организма» лише-
ны в терминологии Дьюи какой бы то ни было опреде-
ленности, мы видим, что указание на последствия «из-
меняющихся возбуждений», которые они якобы несут в
себе, приобретает несколько сомнительный характер.
Дьюи настаивает, что «теория, которая отождествля-
ет стимулы с рядом особых чувственных возбуждений,
совершенно не способна ответственно говорить о такой
объединенной и (продолжительной реакции, как пресле-
дование и подкрадывание к добыче» (стр. 30 цит. соч.).
«По этой теории, — возражает он, — животное на
каждом из этапов должно будет обнаруживать изоли-
рованный и новый по характеру «ответ» (реакцию) на
все, что возникает на его пути» (стр. 30 цит. соч.). За-
тем без зазрения совести он опускает сам фактор при-
чинной чувственной реакции, так как последний не со-
ответствует его предвзятому мнению о стимуле как вы-
ражении «состояния целостности организма».
Дьюи демонстрирует произвол, который присущ >ему
в области познания, когда заявляет, что «если бы оно
(животное. — П. К.) стало реагировать на появление
камней, кустов, на изменения в уровне и характере по-
верхности земли в столь большом количестве независи-
мых друг от друга актов, то не существовало бы ника-
кой непрерывности поведения» (стр. 30, 31 цит. соч.).
Почему определенные акты несовместимы с «непрерыв-
47
ностью поведения», Дьюи не считает нужным объяснить.
Он не желает учитывать, что определенные чувственные
реакции могут заставить животное уклониться от взя-
того им курса либо вообще оставить его.
Утверждение Дьюи, что, «если бы оно (животное. —
П. К.) во множестве отдельных реакций забывало, как
говорится, о том, какова была цель его преследования,
оно было бы вынуждено откликаться на независимые
возбуждения» (стр. 31 цит. соч.), представляет собой
очередной tour de force в попытках Дьюи устранить при-
чинное определение. Дьюи использует одну из фигур
речи для того, чтобы критичный наблюдатель позабыл
или же упустил 1извиду значение определенных препят-
ствий, которые могут возникнуть на пути животного,
которым овладело стремление доказать истинность про-
извольного представления странного логика.
Заверения Дьюи в том, что, «так как поведение яв-
ляется фактически функцией целостного состояния ор-
ганизма по отношению к окружающей среде, стимулы
функционально постоянны, несмотря ца изменения в их
специфическом содержании» (стр. 31 цит. соч.), не ос-
нованы на каких-либо доказательствах. Поэтому заме-
чание, которое он делает в заключение, о том, что «в
силу этого факта поведение является последовательным:
один акт вырастает из другого, приводя в совокупности
с предыдущими к последующему акту, до тех пор пока
не возникает .'полностью законченной интегрированной
деятельности» (стр. 31 цит. соч.), — не может быть оце-
нено иначе, как декларативное заявление.
Дальнейшее рассуждение Дьюи по вопросу об интег-
рированной деятельности никоим образом не рассчита-
но на проведение какого-либо специального анализа это-
го вопроса. Его положение: «то, что существует в нор-
мальном поведении — развитии, представляет собой, та-
ким образом, цикл, ранней, или «начальной», фазой ко-
торого является напряжение различных элементов ор-
ганической энергии, а конечной и «заключительной»
фазой является установление интегрированного взаимо-
действия организма и среды» (стр. 31 цит. соч.),—
представляет собой перефразировку ранее сделанных
несостоятельных заявлений.
Утверждение Дьюи, что «эта интеграция представле-
на с органической стороны уравновешенностью органи-
48
ческих энергий, а со стороны среды — существованием
удовлетворяющих условий» (стр. 31 цит. соч.), также
не содержит чего-либо, что однажды не было бы уже
высказано в весьма туманной форме.
Заявление Дьюи, гласящее, что «в 'поведении более
высокоразвитых организмов заключительный этап цик-
ла не тождествен состоянию, из которого возникли не-
устойчивость и напряжение» (стр. 31 цит. соч.), не имеет
под собой достаточных аналитических оснований.
Пространство, которое он отводит исследованию, вряд
ли увеличивается его высказыванием относительно
того, что «произошло также некоторое видоизменение
среды, хотя это изменение может представлять собой
лишь изменение в тех условиях, с которыми последую-
щее поведение необходимо сталкивается» (стр. 31 цит.
соч.).
Ничего нового не прибавляет в аналитическом отно-
шении и декларативное заявление Дьюи о том, что, «с
другой стороны, имеет место изменение в органиче-
ской структуре, обусловливающей дальнейшее поведение»
(стр. 31 цит. соч.).
Поэтому утверждение Дьюи, что «это видоизмене-
ние представляет собой то, что обозначается как при-
вычка» (стр. 31 цит. соч.), является лишь предлогом
для проведения изменений в терминологии без сопутству-
ющих этому изменений в области анализа.
Дьюи категорически отвергает «теорию самостоя-
тельных последовательных единиц возбуждение-реак-
ция», в соответствии с которыми «формирование при-
вычки может означать лишь возрастающее закрепление
некоторых способов поведения через посредство повто-
рения и сопутствующего этому ослабления других сто-
рон деятельности, выражающейся в поведении» (стр. 31,
32 цит. соч.).
Однако он неохотно признает, что «значение конеч-
ного успеха, или законченного удовлетворения в фор-
мировании привычки, всегда представляло собой пре-
пятствие для тех, кто считает, что существуют «связи»
возбуждение-реакция» (стр. 32 цит. соч., примечание).
Таким образом, Дыои вынужден призн-ать, что точка
зрения, не допускающая принятия концепции привычки
(эта концепция, как известно, исключает причинную
обусловленность формирования привычки, складываю-
4 П. К. Кроссер
49
щейся из определенных элементов), несовместима с его
собственной точкой зрения на привычку.
В ответ на указанную противоположную точку зре-
ния Дьюи вновь повторяет, что «конечный успех, или за-
конченное удовлетворение в формировании привычки»,
«является именно тем, что следовало бы ожидать на
основе положения, развитого в тексте, так как оно
выражает собой тот факт, что отношение стимул-реакция
есть функция всего организма в целом» (стр. 32 цит.
соч., примечание). Он, таким образом, лишь еще раз
демонстрирует свое нежелание рассматривать привычку
как постепенный процесс, развитие которого можно про-
следить последовательно, шаг за шагом.
Пунктом, на который он делает особый упор, являет-
ся следующее: «процессообразное поведение показыва-
ет... что в более высокоразвитых организмах возбужде-
ния столь диффузно связаны с реакциями, что на их
результат воздействует состояние организма в его от-
ношении к среде» (стр. 32 цит. соч.). Дьюи, таким обра-
зом, еще раз отмечает причинное значение возбуждений
по отношению к реакциям, утверждая, что поскольку
они столь диффузно связаны друг с другом, то это де-
лает их совершенно бесплодными в противоположность
тому результату, который является следствием «состо-
яния организма в его отношении к среде».
Развивая далее свою точку зрения на привычку, в
основе которой лежит организм, Дьюи подчеркивает,
что «в привычке и научении связь закрепляется не про-
сто повторением, а установлением эффективного интегри-
рованного взаимодействия энергий организма и среды —
окончательного завершения действий разведывания и
поисков» (стр. 32 цит. соч.).
Ссылаясь на «интегрированное взаимодействие энер-
гий организма и среды», Дьюи обеспечивает себе по-
знавательную лазейку. В силу того что по его (Дьюи)
концепции «интегрированное взаимодействие» указывает
на неопределимое соотношение «энергий организма и
среды», он с успехом может использовать этот аспект
неопределенности своей формулировки для того, чтобы
отказаться от фактора неподвижности в привычке в
рамках того же самого определения, которое он пытается
установить.
В поддержку своего утверждения, что «у высших ор-
5С
ганизмов особый и более определенный тип повторяюще-
гося поведения, сформированный таким образом, не
превращается в полностью неподвижный» (стр. 32 цит.
соч.), он приводит примеры взаимоотношений различных
факторов в бихевиористском стиле. «Существует, напри-
мер,— объясняет он,— взаимное возбуждение между
деятельностью руки и глаза; движение рукой возбужда-
ется визуальной деятельностью, далее, движение рукой
сопровождается изменением визуальной деятельности
и т. д.» (стр. 32 цит. соч.).
Приводя этот пример, Дьюи главным образом пока-
зывает относительность определенных типов деятель-
ности, но он не намерен дать какое-либо концептуаль-
ное средство, при помощи которого можно будет про-
следить причинную связь одной деятельности с другой.
С очевидным намерением еще более дискредитировать
определенные причинно-следственные отношения он вво-
дит в действие аспект множественности.
«Если бы рука никогда не производила какой-либо
другой операции, кроме, скажем, операции, целью кото-
рой является достать что-либо на расстоянии,— говорит
он,— то тогда этот привычный тип действия мог бы стать
неподвижно установившимся» (стр. 32 цит. соч.). «Но,—
утешает себя Дьюи, — рука, кроме этого, хватает, толка-
ет, тянет и манипулирует» (стр. 32 цит. соч.).
«Визуальное поведение, — продолжает Дьюи свой
рискованный поход в область множественности, — дол-
жно являться ответным на выполнение огромного числа
разнообразных типов физической деятельности» (стр. 32
цит. соч.). И, наконец, он приходит к желаемому заклю-
чению о том, что через множественность, которая на-
столько неуловима, что нет возможности определить
какие-либо конкретные причинно-следственные связи,
привычный тип поведения способен сохранять «гибкость
и переприопособляемость».
В выдвигаемых Дьюи положениях неуловимость кон-
кретного соединяется, таким образом, с неуловимостью
общего.
Давая определение привычки, Дыои высказывается
весьма определенно только по одному поводу, а именно,
когда он утверждает, что привычка есть нечто, представ-
ляющее собой атрибут организма. Лишь предполагая,
что привычка относится к органическим функциям, воз-
4е	51
можно допустить его утверждение, что «считать, будто
привычки создаются путем простого повторения, значит
ставить телегу впереди лошади» (стр. 32 цит. сюч.).
Говоря, что «способность к повторению есть резуль-
тат формирования привычки посредством органических
перестановок, вызванных достижением полного завер-
шения» (стр. 32 цит. соч.), Дьюи совершенно ясно
указывает, что его формулировка привычки основывает-
ся на несоциальной предпосылке. По Дьюи, именно ор-
ганическая предпосылка предопределяет привычку. Он
считает, что окружающие условия должны приводиться
в соответствие с органическими требованиями привычки.
Развивая свои положения о привычке, Дыои не отво-
дит какого-либо значительного места привычке как
социальному фактору. Социальная сторона привычки
безоговорочно подчиняется у Дьюи привычке, рассма-
триваемой как органическое явление.
«Если мы берем человеческий организм, — заявляет
Дьюи, — тогда простое повторение есть продукт едино-
образных условий, которые механически были сделаны
таковыми; это характерно, например, для многого в «ра-
боте» школ и производства» (стр. 33 цит. соч.). «По-
добные привычки, — говорит Дьюи, — ограничены в
своем проявлении довольно искусственными условиями,
в которых они функционируют» (стр. 32, 33 цит. соч.).
В приведенной цитате слова «механически», «искусст-
венный» заменяют слово «социальный». Немеханически-
ми условиями, по тому же признаку, являются такие
условия, в которых при формировании привычки несо-
циальные факторы берут верх над социальными. Кро-
ме того, неискусственными условиями для формирова-
ния привычки, по тому же признаку, являются условия,
которые предварительно определяются растворением
человеческой природы в природе нечеловеческой.
Именно в этой последней связи можно правильно по-
нять заключение слова «работа» в кавычки в только
что приведенной цитате.
Настойчивые утверждения Дьюи о подчинении соци-
альной и человеческой сторон привычки органическому
вплоть до слияния с ним никоим образом не сопрово-
ждаются у Дьюи какой-либо четкой обрисовкой сферы
органического. Органическое опять-таки преподносится
как фактор, который всегда является эфемерным.
52
Хотя Дьюи и настаивает на том, что «способность к
повторению есть результат образования привычки через
органические перестановки, вызванные достижением
полного завершения» (стр. 32 цит. соч.), он катего-
рически не хочет предложить какое-либо познаватель-
ное средство, с помощью которого мог бы быть уста-
новлен фактор «полного завершения».
Хотя он в свою очередь и утверждает, что это не-
установимое изменение, участвующее в «достижении пол-
ного завершения», равноценно задав1анию «некоторых
определенных направлений будущим действиям» (стр. 32
цит. соч.), он не обеспечивает никакой познавательной
основы, на которой стало бы возможным определить ка-
кое-либо направление, не говоря уже об «определенном
направлении». Он ни от чего не отказывается в своей
приверженности к неопределимому и неопределенному в
рассмотрении того, что ему угодно называть органи-
ческой привычкой.
Невозможность определения, на которую он себя об-
рекает в своих предпосылках, подчеркивается еще более
в тех общих выводах, которые, как он полагает, вытека-
ют из его приверженности к неопределенности. Край-
ний релятивизм, до которого опускается Дьюи в своей
деконцептуализации организма и среды, переносится им
и в другие области естественной науки.
Без всяких колебаний Дьюи приступает к доказатель-
ству недействительности тех методов, посредством ко-
торых возможно заставить природу служить человеку.
«Окружающие условия и энергии, — без тени смуще-
ния провозглашает Дьюи,— присущи исследованию как
особому способу органического поведения» (стр. 33 цит.
соч.). Таким образом, не проводится никакого позна-
вательного различия между организмом и средой, ког-
да последние избираются предметом исследования.
В следующем предложении Дьюи объявляет войну по-
знавательному различию, существующему между предме-
том исследования и субъектом, которому предстоит про-
водить это исследование. Он прямо заявляет, что «лю-
бое изложение исследования, которое предполагает воз-
можность отнесения таких фигурирующих в нем факто-
ров, как сомнение, вера, наблюдаемые качества и идеи, к
изолированному организму (субъекту, лицу, разуму),
необходимо разрушает все связи между исследованием,
53
как отражающей мыслью и как научным методом»
(стр. 33 цит. соч.), и этим путем он обеспечивает себя
рецептом для уничтожения всех отражающих мыслей.
Используя термин «изолированный организм» и ука-
зывая в скобках на субъект, лицо и разум, он несом-
ненно стремится помешать какому-либо концептуально-
му разграничению субъективных и объективных факто-
ров в исследовании. Поэтому для него вполне логично
зачеркнуть, не переводя дыхания, сомнение, веру, на-
блюдаемые качества и идеи как средства, при помощи
которых субъект, сталкиваясь с природой, пытается
сориентироваться.
Когда он возражает против отнесения сомнения, веры,
наблюдаемых качеств и идей к «изолированному орга-
низму» (в данном контексте читай — к субъекту, прово-
дящему исследование. — П. К.), он лишь еще раз отвер-
гает какое-либо пониманиеприроды человеческим сущест-
вом. Отмечая сомнение, веру, наблюдаемые качества и
идеи как средства установления объекта субъектом, Дьюи
превращает категории сомнения, веры, наблюдаемых ка-
честв и идей в пассивные и рассматривает их как ме-
диумы мысли.
Хотя Дьюи и признает, что «подобная изоляция (име-
ется в виду разделение между объектом и субъектом
в области познания. — П. К.) логически влечет за собой
такой взгляд на исследование, который делает абсурд-
ной идею о существовании необходимой связи между ис-
следованием и логической теорией» (стр. 33 цит. соч.),
он немедленно оговаривается, что «абсурдность покоится
на принятии непроверенной посылки, являющейся про-
дуктом местного, «субъективистского» этапа европейской
философии» (стр. 33 цит. соч.).
Прибегая к методу такого огульного осуждения, он
не оставляет места для указания на какое-либо раз-
личие между философией крайнего субъективизма, ко-
торая в той же мере является европейской, как и не-
европейской, и философией, которая, также оставаясь
безразличной к географическим границам, пытается вы-
двинуть концепцию равновесия объекта и субъекта.
Ссылаясь на «субъективистский» этап, Дьюи заклю-
чает слово «субъективистский» в кавычки. Это является
косвенным признанием автора «Логики, теории исследо-
вания», что он смешивает воедино субъективистскую фи-
54
лософию, предпосылки которой оправдывают подобный
ярлык, и философию, предпосылки которой не оправды-
вают ее отнесение к разряду субъективистских.
Отвергая то, что по Дьюи следует рассматривать как
субъективистскую философию, он лишь набрасывает тень
на то, на что сам пытается ссылаться как на объектив-
ное. Его широковещательное заявление, гласящее, что
«если то, что обозначается такими терминами, как
«сомнение», «вера», «идея», «концепция», обладает
каким-либо объективным значением, не говоря уже о
возможности его публичной проверки, то оно должно
локализоваться и описываться как поведение, в котором
организм и среда действуют вместе, или взаимодейству-
ют» (-стр. 33 цит. соч.), (имеет лишь одну-единствен-
ную цель — скрыть неспособность Дьюи представлять в
области познания «какое-либо объективное значение,
не говоря уже о возможности его публичной проверки»,
говоря собственными словами Дьюи.
Дьюи сам обнаруживает свою полную беспомощность
в сфере познания в процессе последующих уточнений,
которыми он снабжает вышеприведенное высказывание.
Он лишь еще раз подчеркивает свое нежелание дать воз-
можность таким терминам, как «сомнение», «вера»,
«идея», приобрести какое-либо значение вообще, не го-
воря уже о каком-либо определенном значении.
«Предшествовавшее обсуждение,—повествует Дьюи,—
началось со знакомого различения организма и среды,
основанного на здравом смысле, далее речь пошла об
их взаимодействии» (стр. 33 цит. соч.). «К несчастью,—
сожалеет Дьюи, — в это различение, основанное на здра-
вом смысле, бессознательно может быть привнесено опре-
деленное философское толкование» (стр. 33 цит. соч.).
«В этом случае,— страшится Дьюи, — будет предполо-
жено, что организм и среда «даны» как самостоятель-
ные явления, а взаимодействие представляет собой
третье самостоятельное явление, выступающее в конеч-
ном счете» (стр. 33 цит. соч.).
По Дьюи, ничто не предполагается как уже данное,
так как он не признает ни организм как таковой, ни
среду как таковую; в ультрарелятивистских рамках,
устанавливаемых им в сфере познания, он не может при-
знать ничего, кроме соотношения, когда речь идет об
организме и среде.
65
«Фактически, — утверждает Дьюи, — различие являет-
ся практическим и временным, возникающим из того
состояния напряжения, в котором находится организм
в данное время, на данном этапе жизнедеятельности,
будучи противопоставленным среде, как она существует
там и тогда» (стр. 33 цит. соч.).
Фактически же, если перефразировать приведенную
из Дьюи выдержку, организм и среда не проявляют себя
никаким иным заметным образом, кроме того, что воз-
буждают друг друга. Возбуждение, или, используя тер-
минологию Дьюи, напряжение, является единственно воз-
можным проявлением организма и среды, которое пред-
ставляется Дьюи в данном контексте.
Несмотря на то, что он указывает на «организм в
данное время, на данном этапе жизненной деятельно-
сти» и на «среду, как она существует там и тогда»,
он не делает в сфере познания никаких уступок, которые
позволили бы установить какой-либо из этих аспектов.
Его указание на «организм в данное время» не дает
возможности для ответа на вопрос о том, в какое именно
время; не делается также никакого указания с точки
зрения познания на то, как определить тот или иной
этап жизнедеятельности, когда говорится о «данном
этапе жизнедеятельности», и, наконец, с точки зрения
процесса познания нет никакого намека на то, как уста-
новить «там» и «тогда», когда делается ссылка на «сре-
ду, как она существует там и тогда».
Он допускает, без сомнения, что «имеется, конечно,
естественный мир, существующий независимо от орга-
низма» (стр. 33 цит. соч.), «однако этот мир, — немед-
ленно превращает Дьюи свою уступку в чисто формаль-
ную,— становится средой только в том случае, когда
он прямо или' косвенно входит в жизненные функции»
(стр. 33 цит. соч.).
То есть организм, следуя концепциям, предлагаемым
Дыои, есть нечто, что также является и средой, а сре-
да является чем-то, что также является и организмом.
В рамках подобных концепций невозможно понять
взаимодействие, так как непостижимо, чтобы нечто ста-
ло взаимодействовать с самим собой.
Понимая, что его постулирование организма как сре-
ды и среды как организма в связи с определением
взаимодействия заводит исследование В познавательном
56
отношении в тупик, Дьюи снова вытаскивает на свет
концепцию интеграции в смысле слияния.
«Интеграция, — утверждает Дьюи,—более существен-
на, чем та особенность, которую выражает взаимодей-
ствие организма и среды» (стр. 34 цит. соч.).
В только что приведенном высказывании этим «и»,
которое исключается из всех познавательных попыток,
он хочет охватить и организм и среду.
Прибегая к концепции интеграции, Дьюи сводит ор-
ганизм и среду в познавательном отношении в единый
не поддающийся определению фактор.
«Последнее (подразумевается взаимодействие. —
П. К.), — подчеркивает Дыои, — говорит о частичной дез-
интеграции, предшествовавшей интеграции, по такой дез-
интеграции, которая по своей природе динамична и в
силу этого постоянно (пока существует жизнь) движется
к восстановлению целостности» (стр. 34 цит. соч.).
Вместо взаимодействия между организмом и средой
Дьюи предлагает непрерывный поток «интеграции, дез-
интеграции» и «восстановления целостности», в кото-
ром ни организм, ни среда не могут быть установлены
как таковые через познание.
Взаимодействие организма и среды Дьюи, таким об-
разом, хочет подменить взаимосмешением неопредели-
мых компонентов.
Соответствующая ссылка на взаимодействие, как при-
шлось признать Дьюи в ходе изложения вышеприведен-
ного терминологического трюка, не является несовме-
стимой с положением о том, что организм познавательно
может быть отделен от среды. На этом основании он
ставит себя в положение, обязывающее его ограничить
взаимодействие тем же самым кругом неопределенных
соотношений, которым он ограничил организм и среду,
рассматривая взаимодействие, организм и среду, то
есть все три познавательные понятия, как интеграцию.
Сведя все к интеграции, дезинтеграции и восстано-
влению целостности, Дьюи предполагает, что ему уда-
лось исключить самую мысль о признании в области по-
знания данного взаимодействия, в котором организм и
среда могут быть каким бы то ни было образом уста-
новлены как факторы, воздействующие друг на друга
в форме, доступной для определения.
57
Последующее утверждение Дьюи о том, что «струк-
тура и процесс жизни-поведения обладают определенной
оформленностью во времени и пространстве» (стр. 34 цит.
соч.), может в свете его предыдущих высказываний
означать лишь только то, что структура жизненного
поведения обладает, несомненно, неопределимой офор-
мленностью во времени и пространстве.
Сам Дьюи любезно дает пояснение тому, что было
высказано им выше, напоминая читателю о том, что «ис-
следование вырастает из ранее существовавшего состо-
яния устойчивого приспособления, которое вследствие
его нарушения является неопределенным и проблематич-
ным (в соответствии с первой фазой деятельности на-
пряжения)» (стр. 34 цит. соч.).
Хотя Дьюи не обеспечивает какого-либо концеп-
туального средства для определения «ранее существо-
вавшего состояния устойчивого приспособления»,он в то
же время предпринимает немалые предосторожности
против того, чтобы не поставить неопределимое в по-
ложение, которое могло бы иметь познавательное зна-
чение по отношению ко всякому исследованию.
Его настойчивые утверждения, что первая фаза ис-
следования «переходит в исследование как таковое (со-
ответствующее поисковым и разведывательным типам
деятельности организма)» (стр. 34 цит. соч.), не вносит
и тени определенности. «Поисковые и разведывательные
типы деятельности» организма, упоминаемые Дьюи, не
представляют собой в рамках его концепций ничего, что
поддавалось бы определению.
Необходимо помнить, что «поисковые и разведыва-
тельные типы деятельности» организма в познаватель-
ных границах Дьюи относятся к ситуации, в которой
ни потребность, ни удовлетворение не поддаются по-
стижению как таковые. «Поисковые и разведывательные
типы деятельности организма», если припомнить пред-
шествующие определения Дьюи, относятся к такому со-
стоянию, в котором не предполагается, что средства в
познавательном отношении отличимы от целей.
Призывая согласиться с его замечанием, что, «когда
поиски увенчиваются успехом, Вера или утверждение
на данной фазе представляют собой дубликаты восста-
новления целостности на органической фазе» (стр. 34
цит. соч.), он остается верным себе. Когда он доби-
58
вается одобрения своего положения о том, что цель
поисковых и разведывательных типов деятельности ор-
ганизма была успешно достигнута с помощью «восста-
новления целостности на органической фазе», он лишь
вновь повторяет свое требование признать, что цель
заключается в достижении состояния все более высшей
степени неопределенности. Когда он в свою очередь
настаивает на принятии собственного постулата, гла-
сящего, что вера и утверждение являются дубликатами
«восстановления целостности на органической фазе»,
он лишь еще раз подчеркивает свое понимание, что ве-
ру и утверждение он преподносит как средства опре-
деления неопределимого.
Не обращая внимания на бесплодность своих поло-
жений, Дьюи идет дальше и соединяет тип исследования
с тем, что он называет жизненным поведением.
Он готов допустить, что «не существует исследова-
ния, которое бы не включало внесения некоторого из-
менения в условиях среды» (стр. 34 цит. соч.). Это
признание, однако, не сопровождается изменением его
точки зрения на неопределимость среды. Естественно воз-
никает вопрос, как понимать изменение среды, исходя
из того запрета, который Дьюи наложил в области по-
знания на раздельное рассмотрение организма и среды.
вопрос о том, как определить изменение среды, исхо-
дя из этого запрета, наложенного в познании на все, кро-
ме не поддающегося определению взаимодействия в от-
ношениях между организмом и средой, Дьюи предпочи-
тает обойти молчанием.
Его последующее замечание, в котором он упоминает
о «необходимом месте опыта в исследовании» (стр. 34
цит. соч.), не сопровождается никакими уступками в
сфере познания, которые сделали бы возможным прове-
дение подобных опытов. Возникает вопрос, каким обра-
зом Дьюи, всеми силами пытающийся сделать субъект
познавательно неотличимым от объекта, собирается
сделать объекты опыта познавательно отличимыми от
производящего опыт субъекта.
Его последующая ссылка на «проведение эксперимен-
тов» как на «намеренное изменение предшествующих
условий» (стр. 34 цит. соч.) не сопровождается в свою
очередь отречением от настойчивого утверждения о не-
возможности определить какие-либо специфические ус-
59
ловия. Его несогласие на постулирование того или иного
условия в зависимости от тех или иных специфических
причинно-следственных отношений организма и среды
остается в силе. Также остается в силе и его запрет
на точку зрения, в соответствии с которой понятие
времени может быть раскрыто в какой-либо определен-
ной форме настолько, что настоящее время может стать
познавательно отличимо от прошедшего.
Напоминая, что «даже на том этапе развития, когда
еще не существовало науки, индивид для определения
условий, принимавшихся во внимание при формировании
суждения, производил движения головой, глазами, а
зачастую и всем телом» (стр. 34 цит. соч.), Дьюи тем
самым предлагает небрежную характеристику ограничен-
ных способностей наблюдения, которыми он сам наде-
ляет индивида.
Тот индивид, которого Дьюи взялся описать, несом-
ненно сохранил способность вращать головой, глазами
и производить движения всем телом. Как явствует из
концепций Дьюи, разум индивида вряд ли располагает
способностью определять условия, принимающиеся во
внимание при формировании суждения.
Способность определять и принимать в расчет рас-
положена за пределами того, чем Дьюи готов наделить
демонстрируемого им индивида.
Если допустить, что движение головой, глазами или
всем телом того типа индивида, который допускает Дьюи,
«вызывает изменения в отношениях элементов среды»
(стр. 34 цит. соч), тогда этот допускаемый Дьюи тип
индивида вряд ли может претендовать на то, что по-
добное изменение было вызвано действием, направляе-
мым индивидом. Нельзя также считать, что индивид, у
которого Дьюи ограничил умственные и физические спо-
собности, сможет когда-либо получить какие-либо опре-
деленные знания об изменении в среде, если даже по-
добное изменение действительно имело место.
Заканчивая предложение, в котором он говорит о том,
что движения индивида вызывают изменения в среде,
словом «отношения», сам Дьюи показывает, что он не
намерен отказываться от ранее занятой им в сфере по-
знания позиции, явствующей из только что приведенно-
го контекста. Используя слово «отношения» в связи с
изменениями среды, Дьюи лишь вновь подтверждает ту
60
свою точку зрения в области познания, по которой
предполагается, что все движения индивида находятся
в рамках неопределимой реакции организма на среду.
Говоря -о том, что «активное давление через сопри-
косновение, акты толкания, притягивания, нанесение
ударов и манипулирование с целью узнать, «каковы же
вещи», представляют собой еще более непосредственный
подход к научному экспериментированию» (стр. 34 цит.
соч.), Дыои предельно, насколько это для него возмож-
но, приближается к тому, чтобы совместить научный
эксперимент со своей попыткой осуществить на деле
деконцептуализацию.
Индивид, лишенный способности определить, почему
он двигается и куда он двигается, едва ли может осу-
ществить какие-либо акты, которые по своим причинно-
следственным отношениям были бы более определен-
ными, чем акты толкания, притягивания, нанесения уда-
ров и манипулирования.
Инстинктивные акты толкания, притягивания и на-
несения ударов наряду с интуитивным манипулированием
могли бы, по мнению Дьюи, отлично служить в качестве
средств, дающих некоторые намеки на то, «каковы же
вещи». Эти инстинктивные и интуитивные отдельные ак-
ты никак не могли привести к определению того, каковы
же вещи в действительности, как Дьюи, вероятно, себе
представлял.
Инстинктивные акты толкания, притягивания, нане-
сения-ударов и. интуитивные акты манипулирования мо-
гли, таким -образом, предположительно, дать лишь на-
мек на самую непосредственную реакцию на такие акты
в смысле психофизиологических рефлексов; они, однако,
едва ли могли обеспечить какую-либо основу для того,
чтобы связать специфические результаты среды с пред-
намеренными действиями организма.
Инстинктивные акты толкания, притягивания, нане-
сения ударов и интуитивные акты манипулирования не
являются средствами, при помощи которых организм
может добиться осуществления контроля над средой.
Инстинктивные акты толкания, нанесения ударов на-
ряду с интуитивными актами манипулирования с целью
узнать, «каковы же вещи», не представляют собой не-
посредственного подхода к научному экспериментиро-
ванию, как считал бы Дьюи, так как такие акты ни в
61
коей мере не способствуют получению полных данных
ни о качествах объекта, подвергающегося исследова-
нию, ни о способностях данного исследователя.
Инстинктивные акты толкания, притягивания, нане-
сения ударов наряду с интуитивными актами манипули-
рования в лучшем случае могут быть определены как
«непосредственный подход» к такому виду научного
экспериментирования, который возможно проводить
лишь при условии соблюдения поставленных Дьюи в
сфере 'Познания ограничений, которые не предусматри-
вают проведения противоположности между вообража-
емым и невоображаемым.
Дьюи со своей стороны старается сохранить впе-
чатление, что отступление к еще большей .неопределен-
ности представляет собой более передовой метод науч-
ного исследования. Он придерживается метода, «кото-
рый является серийным или последовательным» (стр. 34
цит. соч.), считая его более соответствующим научным
инструментом.
Дьюи в этой связи не намерен упоминать о том, что
аспект «серийного» он вводит для устранения всякой
точности в предлагаемом им типе научного исследова-
ния. Дьюи, очевидно, не хочется, чтобы ему в этом
пункте напоминали о том, что он прибег к термину «се-
рийный» как к средству не допустить точности в пред-
ставлении научных данных.
Дьюи хотелось бы избежать неудобного положения, в
какое он был бы поставлен при напоминании о том, что
он употребляет термин «серийный» таким же небреж-
ным способом, какой характерен для него при упо-
треблении терминов «интеграция» и «восстановление
целостности». Дьюи не рассчитывает, прибегая к тер-
мину «серийный», что его уличат в попытке обеспечить
для себя терминологическое средство, при помощи ко-
торого он сможет раздвинуть границы своей концепции
взаимодействия до бесконечности.
Дьюи совершенно не привлекает перспектива разъяс-
нения ему того, что употребление термина «серийный»
в связи с «жизненным поведением» предоставляет ему
возможность связывать друг с другом не поддающееся
определению количество синтетически понимаемых жиз-
ненных проявлений при том предположении, что эти се-
рийные проявления не могут быть проанализированы.
62
«Уже отмечалось, — бесстрастно замечает Дьюи,—
что это качество жизненного поведения (то есть се-
рийное и 'Последовательное) становится более явствен-
ным с появлением дистантных рецепторов и нервного
аппарата, необходимого для координации возбуждений
последних с контактными рецепторами, а также с мус-
кульным, кровеносным и дыхательным механизмами,
принимающими участие в поведении» (стр. 34 цит. соч.).
Для Дьюи было бы крайне нежелательно, чтобы стал
очевидным смысл того, что сведение им механизма жиз-
ненного поведения к серийному образцу равносильно
отрицанию точного определения координации возбуж-
дений «с контактными рецепторами, а также с мускуль-
ным, кровеносным и дыхательным механизмами» и лю-
быми другими факторами, участвующими в упомянутой
координации.
(Преподнося координацию как «серийный образец»,
Дьюи тем самым отрицает уместность каких-либо фак-
торов «возбуждения», так же как и фактора «контакт-
ных рецепторов». В своей формулировке жизненного
поведения Дьюи, подгоняя координацию под «серийный
образец», лишает в свою очередь «мускульный, кровенос-
ный и дыхательный механизмы» какой-либо поддаю-
щейся точному определению роли.
(Его последующая декларация о том, что «в человече-
ском организме органическое удерживание, или обра-
зование привычки (habit-patterns), порождает воспо-
минание» (стр. 34 цит. соч.), не сопровождается ничем,
что могло бы привести к точному определению таких
воспоминаний.
Провозглашая, что далее «устанавливаются цели
или последствия, являющиеся еще более удаленными во
времени и пространстве» (стр. 34, 35 цит. соч.), Дьюи
сам представляет доказательства того, нто он привно-
сит неопределимость в любую попытку установить цель
или последствия жизненного поведения, если подобное в
познавательном отношении возможно в рамках его ре-
лятивистского подхода.
Говоря, что «промежуточный процесс поисков стано-
вится и по временным периодам и по связующим звень-
ям более серийным, чем в случае простого присутствия
дистанционных стимулов» (стр. 35 цит. соч.), Дьюи лишь
подчеркивает, что, ссылаясь на цели или последствия,
63
он имеет в виду постоянно прогрессирующую невозмож-
ность определения.
В только что приведенном высказывании '«более се-
рийный» несомненно поставлено вместо «более неопре-
деленный».
В своих последующих формулировках, развивая даль-
ше свои положения о жизненном образце (life-pattern),
Дьюи предпринимает попытку свести органические при-
чинно-следственные связи не к чему иному, как к не-
установимому фактору.
Высказывая утверждение, что '«формирование пер-
спективной цели (end-in-view) или предстоящего следст-
вия обусловлено воспоминанием» (стр. 35 цит. соч.),
Дьюи делает особый упор на слове «обусловлено».
«Обусловлено» в данном контексте означает «заранее
обусловлено». «Обусловлено» в том смысле, в котором
Дьюи употребляет это слово, относится к простой ре-
флекторности (the mere reflexive).
В силу того, что Дьюи удерживает фактор обуслов-
ленности в рамках нерефлективной (non-reflective) сре-
ды, он освобождает себя от логически вытекающей не-
обходимости дать сколько-нибудь определенное описа-
ние фактора воспоминаний.
Удерживая же обусловленность в пределах инстинк-
тивных реакций, Дьюи освобождает себя от необходи-
мости дать ответы на следующие вопросы:
первое — чем в действительности являются эти вос-
поминания, о которых он говорит?
второе — чем специфически обусловлены эти воспо-
минания?
третье—что, в частности, вызывает эти воспоминания?
Дыои же, разумеется, продолжает рассматривать вос-
поминания так, как будто он считает их рефлективными.
Следует заметить, что в его высказывании о том, что
«вместе с выработкой плана необходимо выбирать и рас-
полагать в определенном порядке все последующие сред-
ства, с помощью которых данный план может стать дей-
ствительностью» (стр. 35 цит. соч.), Дьюи действитель-
но делает указание на рефлективную цепную реакцию.
Необходимо признать, что планы действительно не
могут выдвигаться и осуществляться без подбора и при-
ведения в порядок последовательно применяющихся
средств.
64
Дьюи, однако, рассматривает собственное заявление
о планировании как имеющее не более чем декларатив-
ную ценность. Он считает излишним объяснять, каким
образом возможно увязать подбор и приведение в по-
рядок последовательно применяемых средств с его по-
нятием серийной неопределимости (unspecif iabil ity).
Дьюи признает, что «серийно связанные процессы и
операции, посредством которых достигается полное за-
вершение, являются, если их представить путем опи-
сания, промежуточными и инструментальными» (стр. 35
цит. соч.), или, таким образом, неопределенными.
Он даже готов признать, что «эта четкая характери-
стика (то есть четкая характеристика нечеткости.—
П. К.) включает в себя, даже в то время, когда она
применяется на биологической стадии, то значение, ка-
ким на стадии исследования необходимо наделить опе-
рации ведения бесед и прихода к выводу в их отноше-
нии к окончательному суждению как завершению иссле-
дования» (стр. 35 цит. соч.).
Он считает совершенно излишним предложить какое-
либо средство, при помощи которого стало бы возмож-
ным установить в какой-либо поддающейся -определению
форме операции ведения бесед и прихода к выводу в их
отношении к окончательному суждению как заверше-
нию исследования.
Логика представляется Дьюи таким же неопределен-
ным фактором, как и сам предмет его исследования. Он
приспосабливает логику к той неопределенности, на ко-
торую он обрекает предмет своих исследований, квали-
фицируя и логику и предмет своих исследований как се-
рийные. Выражаясь словами самого Дьюи, «основное зна-
чение серийных отношений в логике коренится в условиях
самой жизни» (стр. 35 цит. соч.).
В самой жизни серийное качество относится, говоря
словами Дьюи, к изменению как органической энергии,
так и энергии окружающей среды.., включенных в жиз-
недеятельность» (стр. 35 цит. соч.).
Серийное качество в жизнедеятельности определяется
у Дьюи термином «органический фактор». Факт, таким
образом, должен означать нечто, что не может быть
твердо установленным.
В приведенном контексте факт не имеет отношения
ни к чему, что может быть конкретно наблюдаемо.
5 П. К. Кроссер
65
Органический факт означает для Дьюи нечто не поддаю-
щееся определению. Для Дьюи органический факт озна-
чает взаимодействие организма, который не следует по-
нимать как таковой, со средой, которую в свою очередь
не следует рассматривать как фактор sui generis.
«Этот органический факт» (то есть факт, в кото-
ром нельзя определить ничего фактического.— П. К.) яв-
ляется для Дьюи «знамением познания и 'открытий»
(стр. 35 цит. соч.).
Как не поддающаяся определению ситуация, в ка-
честве которой он представляет органический факт,
может быть когда-либо истолкована так, чтобы вести
к познанию и открытию как к чему-то вполне поддаю-
щемуся определению, трудно себе представить.
Неопределимость, возведенная в степень господству-
ющего фактора в исследовании, несомненно наклады-
вает свой отпечаток на весь последующий ход исследо-
вания в изложении Дьюи.
Неопределимость, как основная предпосылка иссле-
дования, логически может знаменовать собою не что
иное, как неопределимость, то есть незавершенность ис-
следования в качестве результата последнего.
Применение концепции неопределимости в качестве
основного средства познания может привести лишь к
открытию и познанию того, что объект исследования
определить невозможно.
Настойчивые утверждения Дьюи, что нефактический
органический факт «является знамением познания и от-
крытия вместе с последующим возникновением новых
потребностей и новых проблематических ситуаций»
(стр. 35, цит. соч.), имеют лишь чисто риторическое зна-
чение. Так как остается в силе запрет, наложенный им в
области познания на установление потребностей как
таковых и на четкую характеристику проблематиче-
ских ситуаций, он лишил себя познавательных средств
для дифференциации новых и старых потребностей,
для различения новых и старых проблематических
ситуаций.
Концепция неопределимости как всеподавляющего
фактора в области познания подкрепляется трактовкой
Дьюи того, что он называет опытом.
В первую очередь он возражает против использова-
ния слова «опыт» в том смысле, «что определенный вы-
66
вод или теория проверяются через опыт и таким обра-
зом исключаются из разряда диких фантазий и счаст-
ливых догадок, так же как и из разряда чисто теоре-
тических построений» (стр. 37 цит. соч.).
Дьюи вынужден употреблять слово «опыт» таким об-
разом, чтобы проверка через опыт того или иного вы-
вода или теории не исключала их из разряда диких фан-
тазий, счастливых догадок или «чисто теоретических
построений», которые более точно можно 'определить
как стряпню.
В ходе попыток, предпринятых Дьюи для того, чтобы
термин «опыт» обозначал все что угодно и ничего, он
жалуется, что «в силу влияния психологической эпи-
стемологии субъективного, частного характера «опыт»
был ограничен осознанными состояниями и процессами»
(стр. 37 цит. соч.).
Он не возражает в этом критическом пункте против
психологической эпистемологии как таковой, возражая
лишь против использования психологической эпистемо-
логии, или, говоря более ясным языком, против исполь-
зования субъективных предвзятых мнений для отде-
ления осознанных состояний и процессов от неосоз-
нанных.
Он не оставляет ни малейшего сомнения в том„ что
исполнен решимости сделать познавательно неразличи-
мым все осознанное в опыте индивида.
Чтобы подготовить почву для рассмотрения опыта
как фактора, в котором сознанию предоставлены те же
права, что и его противоположности, Дыои ставит знак
равенства между опытным и эмпирическим.
«Когда говорится,— утверждает он,— что некие вы-
воды подтверждаются через опыт, или эмпирически, уче-
ный имеет в виду все что угодно, кроме того, что эти
выводы покоятся на психических и индивидуальных со-
стояниях разума» (стр. 38 цит. соч.). В приведенном
утверждении он проводит мысль, что основанное
на эмпирическом и опытном в научном смысле не пред-
полагает отношения объекта к субъекту.
Он доходит до нападок на противопоставление слова
«эмпирический» слову «рациональный». Он не без одо-
брения констатирует, что слово «эмпирический» поте-
ряло то, что он рассматривает в качестве его раннего
значения, в котором это слово применялось «к выводам,
5*
67
основанным на накопленном в прошлом опыте, вплоть
до исключения всякой способности .проникновения в су-
щество принципов» (стр. 37 цит. соч.).
Дьюи остается верным своему постулату релятивист-
ской непрерывности с его основным выводом, что
«исследование есть .продукт интеграции и взаимодей-
ствия организма и среды» (стр. 35 цит. соч.), в кото-
рой, давайте добавим, психологии, как фактору ориен-
тации индивида, места нет.
Так как Дьюи использует логику в качестве инстру-
мента дезориентации, он логически не может сделать
ничего иного, кроме как представить психологию в ка-
честве дезориентирующего средства.
Он сетует на «разрыв между логикой и научной мето-
дологией», который, как он считает, «основывается глав-
ным образом на том убеждении, что коль скоро иссле-
дование включает в себя сомнение, размышление, на-
блюдение, предположение, большую 'проницательность
и т. д. и коль скоро предполагается, что все это — «пси-
хическое» (mentalistic), то существует разрыв между
исследованием (или рефлективным мышлением) и логи-
кой» (стр. 36 цит. соч.).
Он не предпринимает усилий вырвать только что упо-
мянутые инструменты познания, как то: сомнение, на-
блюдение, предположение и большую проницательность,
из тисков субъективистских крайностей, в которые буд-
то бы они попали. Он лишь говорит о «разрыве между
исследованием (или рефлективным мышлением) и логи-
кой», для того чтобы запастись еще одним словесным
аргументом, при помощи которого он сможет выступать
в пользу акцентирования нерефлективного, за исключе-
ние рефлективного.
Для того чтобы проиллюстрировать, что он имеет в
виду, когда говорит о «накоплении прошлого опыта
вплоть до исключения всякой способности проникнове-
ния в существо принципов» (стр. 37 цит. соч.), Дьюи
приводит пример «часнопрактикующего врача», кото-
рый «может обладать умением распознавать симптомы
болезни, так же как и умением лечить от этой бблезни,
благодаря повторявшимся в прошлом наблюдениям и
привычным методам лечения, без понимания этиологии
болезни и оснований для применения данного вида ле-
чения» (стр. 37 цит. соч.).
68
«То же самое,— утверждает Дьюи,— истинно в от-
ношении мастерства многих ремесленников и мастеро-
вых» (стр. 37 цит. соч.).
Он хочет, чтобы «эмпирическое» в этом смысла
трактовалось как описание «действительного факта»,
то есть как такое «эмпирическое», которое правомер-
но отличают от «рациональной» деятельности, когда
под последней разумеют поведение, в основе которого
лежит понимание принципов» (стр. 37 цит. соч.).
Таким образом, он преподносит привычное как
неосмысленное.
«'Совершенно очевидно, — утверждает он, — что ког-
да говорят, что научный вывод устанавливается эмпи-
рически, то не подразумевают рационального вывода,
или вывода, основанного на рассуждении, и его не на-
мерены делать» (стр. 37 цит. соч.).
'«Напротив, — продолжает он, противопоставляя при-
вычное осмысленному, — каждый научно достигнутый вы-
вод в отношении тех или иных фактов включает рассуж-
дение, -проводимое при помощи принципов и основанное
на принципах, -которые обычно выражаются математи-
чески» (стр. 37 цит. соч.).
Таким образом, он начинает говорить уже о двух ви-
дах эмпирического: эмпирическое в смысле неосознан-
ного привычного и эмпирическое в смысле осознанного
непривычного — с явной целью сделать неразличимыми
оба значения понятия эмпирического.
«Следовательно,— провозглашает он, —сказать, что
это является эмпирически установленным, значит ска-
зать противоположное тому, что говорят, когда «эмпи-
рическое» означает лишь наблюдения и привычную реак-
цию на то, что наблюдается» (стр. 37 цит. соч.).
Такое противопоставление, утверждает он далее, дол-
жно считаться неприемлемым. «Превращение вполне оп-
равданного различия, — продолжает настаивать Дьюи,—
между эмпирическим как определяемым с точки зрения
знаний и действий ремесленников и рациональным как
определяемым с точки зрения научного понимания в
нечто абсолютное, противопоставляющее каждый вид
опыта разуму и рациональному, основывается, следова-
тельно, на предвзятом мнении о том, что должен пред-
ставлять собой опыт и каковы его границы» (стр. 37, 38
цит. соч.).
69
Из этого высказывания Дьюи явствует, что он хочет,
чтобы термин «опыт» относился как к осмысленному, так
и к неосмысленному.
В свете этого желания сделать рациональное неотли-
чимым от нерационального и осознанное сделать неотли-
чимым от неосознанного нетрудно понять, что Дьюи
жаждет устранения какого бы то ни было «различия
между, скажем, временными и вечными объектами, пер-
цепцией и концепцией и, в более общем плане, матери-
ей (matter) й формой» (стр. 38 цит. соч.) из сферы, кото-
рую он сам избрал для своих рассуждений.
Дьюи отдает себе отчет в том, что, если бы он до-
пустил какое-либо познавательное различие между вре-
менными и вечными объектами, перцепцией и концеп-
цией и —последнее по месту, но не по значению — между
материей и формой, он не смог бы подкрепить выдвину-
тый им в защиту нерефлективного тезис.
Дьюи лишь post scriptum отмечает существование
«различия между используемыми средствами и следстви-
ями, имеющими место» (стр. 39 цит. соч.).
Того, как параллельно с утверждением «континуума»
в качестве господствующего фактора можно позволить
себе отметить различие между теми или иными специ-
фическими средствами и следствиями, Дьюи в данном
пункте не раскрывает. Он продолжает говорить о том,
что «иногда это различие настолько серьезно, что его
результатом является то, что мы называем неправиль-
ностью или ошибкой» (стр. 39 цит. соч.).
Дьюи не преминул заметить, что он не мыслит в этой
связи о неправильности или ошибке как о чем-то, что
можно с определенностью установить. Он не скрывает,
что стремится лишь указать на неопределимый источ-
ник любой неправильности или ошибки.
«Различие существует,—торжественно заявляет он,—
так как используемые средства, как органы и привычки
биологического поведения, так и органы и концепции,
применяемые в обдуманном исследовании, должны пред-
ставлять собой действительное и настоящее, в то время
как следствия, которые стремятся вызвать, представляют
собой будущее» (стр. 39 цит. соч.).
«Настоящие действительные средства, — добавляет
он, — являются результатом прошедшей деятельности и
прошедших условий» (стр. 39 цит. соч.).
70
Здесь Дьюи старается не проговориться о тех огра-
ничениях, которые он сам предварительно поставил в
сфере познания на пути дифференциации действительно-
го настоящего, реализовавшегося прошедшего и недей-
ствительного будущего.
Поскольку Дьюи лишает «органы и привычки биоло-
гического поведения» познавательного различия, суще-
ствующего между средой и организмом и так как он,
сверх того, не допускает, чтобы «органы и концепции
обдуманного исследования» служили познавательными
вехами, по которым осознанное может быть отделено от
неосознанного, он исключает познание временной после-
довательности и с точки зрении познания становится не-
возможным -сказать, является ли действительное более
или менее определенным, чем недействительное.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Разрушение предмета
общественной науки
Уничтожив предмет естественной науки, как это было
показано в первой главе данной критической работы,
автор книги «Логика, теория исследования» уничтожает
предмет общественной науки, что и будет раскрыто в
данной главе.
Область социального Дьюи характеризует довольно-
таки небрежно. «Среда, в которой человеческие суще-
ства живут, действуют и исследуют,—утверждает он,—
не является чисто физической. Она является также и
культурной» («Логика, теория исследования», стр. 42).
«Проблемы,—продолжает он в безапелляционной ма-
нере, — побуждающие к исследованию, возникают из от-
ношений человеческих существ друг к другу» (стр. 42
цит. соч.).
Дьюи возбуждает некоторое подозрение своим после-
дующим высказыванием по поводу того, что «органами
поддержания отношений (то есть отношений человече-
ских существ друг с другом. — П. К.) являются не толь-
ко глаза и уши, но и значения, которые развились в про-
цессе жизни» (стр. 42 цит. соч.).
У человека, прочитавшего только что приведенный
абзац, естественно возникает вопрос: не собирается ли
Дьюи трактовать то, что он называет значениями, так
же, как он трактовал биологические функции человече-
ских органов?
Не намерен ли он свести все к тому, чтобы то, что
он называет значением, выглядело настолько же не под-
дающимся определению, как выглядит в его интерпре-
тации функционирование глаз и ушей? Не собирается ли
он связать неопределенность, к которой он свел биоло-
гическую сторону жизни, с неопределенностью ее со-
циальной стороны?
72
Ответа долго ждать не приходится.
«На то, как люди реагируют даже на физические ус-
ловия,— говорит Дьюи, касаясь вопроса соотношения
биологической и социальной сторон жизни, — весьма
сильное влияние оказывает их культурная среда» (стр. 42
цит. соч.).
«Свет и огонь, — повествует Дьюи, — являются физи-
ческими фактами» (стр. 42 цит. соч.).
«Однако, — предостерегает он,—случаи, когда чело-
веческое существо реагирует на эти физические факты
чисто физически, сравнительно редки» (стр. 42 цит. соч.).
«Подобные случаи,—подкрепляет он свое предосте-
регающее утверждение, — представляют собой акты под-
прыгивания, когда слышится неожиданный шум, акт от-
дергивания руки при прикосновении к чему-либо горя-
чему, акт мигания при внезапном усилении света, акт
животного наслаждения солнцем и т. д.» (стр. 42 цит.
соч.).
«Подобные реакции,—подчеркивает Дьюи,—относят-
ся к области биологической» (стр. 42 цит. соч.).
В этом пункте Дьюи должен был указать на то, что в
своих теоретических построениях, навязываемых им в
книге «Логика, теория исследования», он из области био-
логического наделяет человеческие существа только эти-
ми реакциями.
Свое дальнейшее повествование на тему о том, что
«подобные примеры не представляют собой типических
случаев человеческого поведения» (стр. 42 цит. соч.),
то есть являются примерами из области физиологиче-
ских рефлексов, ему следовало бы дополнить, указав,
что это — типические случаи, представляющие собой
лишь одну, к тому же наиболее примитивную, сторону
человеческого поведения, если говорить об области био-
логической.
Не упоминая о том, что простые рефлекторные реак-
ции не исчерпывают всей области биологического в чело-
веческой жизненной деятельности, Дьюи в своей трак-
товке предмета естественной науки не оставляет ника-
кого места тому в обширной области биологического,
что простирается далеко за пределы инстинктивных ре-
флексов.
Ограничиваясь рассмотрением чисто инстинктивных
биологических функций, он создает себе методологиче-
73
скую возможность превращения всей той обширной об-
ласти биологических функций, которые не являются
просто инстинктивными, в небиологическую область ис-
следования. Вот что, по всей вероятности, должно быть
объяснением того, почему Дьюи избегает раздвигать
рамки исследования в области биологического за пре-
делы познания инстинктивных рефлексов.
В его последующих формулировках, в которых в ка-
честве «явлений, представляющих отличительно чело-
веческую (читай социальную. — П. К.) деятельность»,
выдвигается «использование звука в речи и слуховое
восприятие речи, сочинение музыки и наслаждение ею,
добывание и поддержание огня для приготовления пи-
щи и обогревания, получение света с целью продолжать
обычные занятия и общественные развлечения» (стр. 42
цит. соч.), Дьюи совершенно определенно приводит та-
кие факторы физической жизни, понимание которых не
может быть ограничено узкими рамками, уготовленны-
ми для познания инстинктивных рефлексов. Эти фак-
торы приводятся вместе с теми проявлениями человече-
ской жизни, которые несомненно принадлежат к со-
циальной области познания.
Отсутствие различия, или, в данном случае лучше
сказать, смешение биологических и социальных факто-
ров в жизненной деятельности, лишний раз подчерки-
вается Дьюи его высказываниями о соотношении биоло-
гической и культурной сторон.
«Для того чтобы составить наиболее полное пред-
ставление о культурной детерминированности поведе-
ния человека, — повествует Дьюи, — необходимо просле-
дить поведение какого-либо индивида—будь то рабочий,
техник, художник или ученый, подрастающий (ребенок
или родитель — в течение по крайней мере одного дня»
(стр. 43 цит. соч.).
Подведение профессиональных или сугубо социаль-
ных характеристик под одну рубрику с физиологическими
характеристиками роста может быть рассмотрено как
еще один пример недифференцированного подхода к био-
логическим и социальным проявлениям жизни.
Его последующие утверждения о том, что результат
подобного недифференцированного подхода к физиоло-
гическим и социальным факторам «показал бы, на-
сколько сильно поведение насыщено различными факто-
74
рами культурного происхождения и свойства» (стр. 42,
43 цит. соч.), опять-таки можно рассматривать как ил-
люстрацию его твердого намерения расширить исследо-
вание культурной и социальной областей за счет биоло-
гической и физиологической областей.
Его настойчивое стремление к тому, чтобы социаль-
ная область 'исследования включала обширные области,
охватывающие предметы изучения физики -и биологии,
еще раз явно выступает в утверждении Дьюи, что «об
отличительно человеческом поведении можно лишь ска-
зать, что чисто физическая среда настолько поглощается
средой культурной, что все наше взаимодействие с физи-
ческой средой, все возникающие в связи с ней проблемы
и пути нашего решения этих проблем подвержены серь-
езному влиянию факта поглощения физической среды
средой культурной» (стр. 43 цит. соч).
Несмотря на то, что Дьюи с одобрением цитирует по-
стулат Аристотеля: «Человек есть общественное живот-
ное» (точнее: c&ov iroktTtxov (греч.) — политическое
животное. — Ред.) (стр. 43 цит. соч.) и признает, что
«этот факт ведет его к ситуациям и порождает пробле-
мы и пути их разрешения, которые не имеют прецеден-
та в области органической, или на биологической сту-
пени развития» (стр. 43 цит. соч.), он не намерен уста-
новить познавательное различие между социальным и
несоциальным.
В следующем же предложении Дьюи делает намек,
что он отнюдь не намерен отступать от своих взглядов
на познавательную неразличимость социального и несо-
циального.
В начале последующего предложения, когда его рас-
суждения ведутся, очевидно, в тех рамках, которые в
познавательном отношении предполагают качественное
различие между социальным и несоциальным, он гово-
рит, что «человек социален в ином смысле, чем пчела
или муравей, так как его деятельность протекает в сре-
де, которая передается как культура» (стр. 43 цит. соч.).
Вторая, уточняющая часть этого предложения делает
совершенно ясным, однако, что Дьюи стремится превра-
тить положение Аристотеля в его противоположность
путем отнесения деятельности человека вместе с дея-
тельностью животного к одной и той же области по-
знания.
75
Утверждая, что «то, что делает человек, и то, как
он делает, определяется не только (курсив автора настоя-
щего тома) органической структурой и физической на-
следственностью» (стр. 43 цит. соч.), Дьюи делает ясное
указание на то, что он твердо намерен придерживаться
мнения, которое допускает смешение деятельности чело-
века и животного и не допускает признания какого-
либо принципиального различия между этими двумя
видами деятельности.
Признак того, что он еще раз готов привлечь биоло-
гическое, чтобы сделать более неясным культурное,
становится очевидным после недвусмысленного заявле-
ния Дьюи о том, что «даже нервно-мускульные структу-
ры индивидов изменяются посредством влияния куль-
турной среды на осуществляемую деятельность» (стр. 43
цит. соч.).
Подобное откровенное заявление не оставляет сом-
нений в том, что познание культурной деятельности по-
глощается у Дьюи в сфере познания деятельности, не
связанной с культурой.
Дьюи становится еще более откровенным в своей ре-
шимости не допустить какого-либо существенного по-
знавательного различия между культурным и не имею-
щим отношения к культуре, когда он провозглашает,
что «обретение языка и способности его понимать вместе
с приобретением опыта в различных областях искусства
(что не является характерным ни для одного животно-
го, кроме человека) представляет собой объединение
в границах физической структуры человеческих существ
влияний культурных условий, объединение настолько
явно выраженное, что осуществляющаяся в результате
деятельность настолько же непосредственна и внешне
«естественна», как и первые реакции новорожденного»
(курсив мой. — П. К.) (стр. 43 цит. соч.).
Во второй половине только что приведенной цитаты
Дьюи изобретает общую процедуру, целью которой яв-
ляется вновь привязать культурную деятельность к об-
ласти некультурного.
Кроме этого, в только что приведенном высказывании
он подготавливает почву для того, чтобы примитивные,
или младенческие, проявления человека преподносились
как познавательно не отличимые от более высших форм
человеческих проявлений.
76
«Говорить, читать, владеть любым искусством (про-
мышленным, изобразительным или политическим) — все
это случаи происходящих изменений, вызванных внут-
ри биологического организма культурной средой» (кур-
сив Дж. Дьюи. — П. К- ) (стр. 43 цит. соч.).
Перенося область исследования, входящую в компе-
тенцию общественной науки, к области исследования,
относящейся к естественной науке, Дьюи, как явствует
из приведенного высказывания, практически отвергает
право на существование самостоятельного предмета ис-
следования у общественной науки.
В вышеприведенном предложении Дьюи в действи-
тельности определяет речь, чтение, всякое умение владеть
тем или иным искусством — промышленным, изобрази-
тельным или политическим—как проявления животной
природы человека, отрицая этим самым полностью поло-
жение Аристотеля, которое предполагало качественное
различие между тем, как проявляют себя люди и живот-
ные. В действительности же Дьюи своим только что вы-
сказанным суждением хочет убедить читателя в том,
что в сфере познания не должно проводиться никакого
разграничения между лаем собаки, мяуканьем кошки и
речью человека.
Указывая далее, что «изменение органического пове-
дения, присходящее в культурной среде и через посред-
ство культурной среды, является причиной или, точнее,
является (курсив мой. — П. К.) превращением чисто
органического поведения в поведение, несущее отпечаток
интеллектуальных качеств» (стр. 43 цит. соч.), он под-
крепляет свою концепцию неразличимости культурного
и некультурного в области познания и представляет
культурное как нечто, ограничивающее способность че-
ловека к рассуждению.
Ссылкой на «изменение органического поведения, про-
исходящее в культурной среде и через посредство куль-
турной среды», Дьюи маскирует причинную связь орга-
нического поведения и культурной среды.
Если не обеспечиваются познавательные средства,
при помощи которых стало бы возможным отличить «в»
как непричинное от «через посредство» как причинно-
го, тогда понимание причинной связи «изменения орга-
нического поведения» и «культурной среды» становится
невозможным.
77
Так как Дьюи требовал слияния .познания культурной
среды с познанием органического поведения, его ссыл-
ки как на «в», так и на «через посредство» косят в дей-
ствительности чисто декларативный характер.
Для него культурная деятельность, судя по сделан-
ному им самим заявлению, представляет собой деятель-
ность в рамках биологической деятельности.
Поэтому та последовательность, в которой он говорит
об органическом поведении и культурном поведении, к
делу не относится; при отсутствии какой-либо причин-
ной сопряженности нет никакой разницы, говорит ли он
об «изменении органического поведения в культурной
среде» или же о «культурной среде в изменении органи-
ческого поведения».
Ни «культурную среду», ни «изменение органического
поведения» в том виде, в каком они выступают в кон-
цепции Дьюи, определить невозможно.
Как это было установлено в предыдущей главе, среда
и организм постулируются в понимании Дьюи как
взаимозаменяемые. Поэтому следует считать, что .в
рамках рассуждения Дьюи отсутствует мысль о про-
ведении какого-либо различия в сфере познания между
«изменением органического поведения» и «культурной
средой».
Неразличимость, к которой он сводит факторы орга-
нического поведения и культурной среды, в свою оче-
редь должна привести к неразличимости того, что он
называет «превращением чисто органического поведе-
ния в поведение, несущее отпечаток интеллектуальных
качеств» (стр. 43 цит. соч.).
Дьюи выжидает удобного случая, прежде чем сде-
лать открытое признание в том, что упоминаемые им
интеллектуальные качества также неопределимы, как
и органическое поведение, преобразование которого
должно характеризоваться наличием этих качеств.
Шаг за шагом он погружает предмет интеллек-
туальных качеств в область неопределимого. Хотя Дьюи
и допускает, что интеллектуальные операции только
«намечаются в поведении биологического типа» и что
«наметиться еще не означает проявиться» (стр. 43 цит.
соч.), он не желает признавать, что реализация того,
что намечается, представляет собой нечто принципиально
отличающееся от намечающегося фактора.
78
Он предпочитает преподносить интеллектуальные
операции как нечто нереализуемое, что никогда не пе-
реходит границ намечающегося.
Хотя он торжественно провозглашает, что «любая
теория, покоящаяся на натуралистических постулатах,
заходит в тупик, столкнувшись с проблемой экстраор-
динарных различий, которые характеризуют деятель-
ность и достижения человеческих существ, в отличие от
других биологических форм» (стр. 43 цит. соч.), он не
отказывается от изобретения приемов, которые должны
сделать познание «отличия» невозможным.
Утверждая, что «эти различия (то есть различия в
поведении биологического типа и интеллектуальных
операций.—П. К.) влекут за собой представление о
том, что человек совершенно обособлен (курсив мой.—
П. К.) от других животных в силу присущих ему ка-
честв неприродного происхождения» (курсив мой.—
П. К.) (стр. 43, 44 цит. соч.), Дьюи обнаруживает лишь
свою неизменную враждебность к какому бы то ни было
«разграничению» отличительных черт.
Следует заметить, что, указывая на полное обосо-
бление человека от других животных и упоминая о том,
что интеллектуальные качества проистекают из непри-
родного источника, Дьюи, таким образом, излагает
позицию, которая является крайностью, противополож-
ной той крайности, которую проповедует он сам.
Дыои делает со своей стороны все, чтобы воспрепят-
ствовать четкой дифференциации интеллектуальных и
неинтеллектуальных операций, которые в соответствии
с этим относятся им к диаметрально противоположным
областям; он предлагает нечто совершенно не отлича-
ющееся четкостью.
Он предпринимает попытку развить концепцию ха-
рактерного интеллектуального поведения (pursuit), ко-
торое не должно пониматься как нечто отличное от ор-
ганического поведения.
Он отводит концепции «развития языка (в его самом
широком смысле) из предшествовавшей биологической
деятельности наряду с другими, более сложными куль-
турными силами» (стр. 44 цит. соч.) роль иллюстрации
того положения, что преобразование биологического
типа поведения в интеллектуальную операцию пред-
ставляет собой нечто неустановимое.
79
Невозможность установить, что представляет собой
преобразование биологического в интеллектуальное,
становится совершенно очевидной после высказывания
Дыои, что «проблема... заключается не в переходе орга-
нического поведения в нечто находящееся по отноше-
нию к нему в состоянии полной прерывности» (стр. 44
цит. соч.) (курсив мой. — П. К.).
Мы опять возвращаемся в сферу действия основ-
ного постулата Дьюи. Произвольная концепция конти-
нуума привлекается для того, чтобы вытеснить всякую
четкую концепцию интеллектуального, так же как в
свое время было сделано все, чтобы вытеснить всякую
определенную концепцию неинтеллектуального.
Дьюи же со своей стороны еще раз готов подчеркнуть
в совершенно недвусмысленных выражениях свою при-
верженность концепции континуума.
«Она представляет собой особую форму, — утвер-
ждает он, — общей проблемы непрерывности» (стр. 41
цит. соч.).
Хотя он и торопится добавить, что «общая проблема
непрерывности» относится к непрерывности «изменения
и возникновения новых видов деятельности — к пробле-
ме развития на любом этапе» (стр. 44 цит. соч.), он не
может не знать того, что сам принцип континуума ведет
к недифференцированному подходу в отношении к но-
вым и старым типам деятельности и к неразличимости
одной фазы развития от другой.
Постулат непрерывности, как хорошо известно его
автору, предполагает, кроме того, различие в области
познавательной между возникновением и невозникнове-
нием, между развитием и неразвитием.
При условии безраздельного господства принципа
непрерывности указание на возникновение и развитие
не обеспечивает в познавательном отношении большей
ясности, чем указание на сам континуум.
В контексте, где речь идет о познании, слова «воз-
никновение» и «развитие», употребляемые Дыои, не не-
сут какого-либо другого значения, или, иными словами,
также ничего не означают, как и слово «континуум».
Чтобы подчеркнуть господство принципа континуума,
Дьюи стремится дискредитировать аспект особенного.
«Особая конституция индивидуального организма, ко-
торая играет определенную роль в биологическом пове-
80
дении, настолько чужда контролируемому исследова-
нию, что ее не приходится принимать в расчет»,—
утверждает Дьюи (стр. 44 цит. соч.).
Затем он пытается подкрепить свое положение о
континууме путем непризнания субъективного фактора.
«Быть интеллектуально «объективным»,—утвержда-
ет Дыои, — значит не принимать-в расчет, уничтожать
чисто личные факторы в операциях, посредством кото-
рых приходят к заключению» (стр. 44 цит. соч.).
Дыои исключает аспект особенного в качестве осно-
вания для вывода, а также аспект субъективного как
влияющий на вывод, так как признание с его стороны
этих двух факторов будет противоречить безраздель-
ному господству принципа континуума, который в са-
мом своем определении исключает в области познания
всякое различие между единичным и общим, точно так
же как исключает различие между субъективным и
объективным.
После ликвидации в области познания всех препят-
ствий, мешавших безраздельному господству принципа
континуума, Дьюи продолжает иллюстрировать его при-
менение в сфере языка в связи с «преобразованием ор-
ганического поведения в поведение интеллектуальное»
(стр. 45 цит. соч.).
В угоду принципу континуума он начинает с того, что
обращается к языку «в его самом широком смысле, вы-
ходящем за пределы устной и письменной речи» (стр. 46
цит. соч.).
«Он (язык. — Ред.) включает как первое, так и по-
следнее, — утверждает Дьюи, — а кроме того, он вклю-
чает не только жесты, но и ритуалы, церемонии, памят-
ники, произведения промышленного и изобразительного
искусства» (стр. 46 цит. соч.).
Таким образом, понятие языка включает теперь все
фазы языкового развития без какого бы то ни было их
определения, начиная с наиболее примитивного языка
жестов и кончая самыми развитыми формами выра-
жения.
В этом всеобъемлющем месиве не остается места
для признания в процессе познания специфических фаз
в развитий языка; лишен определения даже такой су-
щественный сдвиг, который характеризовал переход от
языка жестов и знаков, рассматривавшихся как
6 и. к. Кроссер
81
средства борьбы с дурным глазом, к языку слов, кото-
рые понимались как разумные предложения.
Смешение лингвистических средств, являвшихся про-
явлением суеверия, с лингвистическими средствами,
свидетельствующими о разуме, подкрепляется тем, что
Дьюи включает в понятие языка ритуалы и церемонии.
По представлениям Дьюи, ритуалы и церемонии мо-
гут служить как средствами ублаготворения злых ду-
хов, так и иллюстрацией наивысшей степени человече-
ского понимания явлений.
Дьюи не утруждает себя подготовкой средств раз-
граничения в сфере познания между разумным и нера-
зумным в отношении обрядов и церемоний.
Расширяя дальше область недифференцированного в
своей концепции языка, Дьюи включает в сферу языка
наряду с материальными воплощениями человеческого
выражения и нематериальную форму человеческого вы-
ражения.,
Он, таким образом, выходит за все возможные гра-
ницы применения своего понятия, делая это так, что
становится совершенно невозможно концептуально раз-
личить, что именно является языком и что таковым не
является. Такое неправомерное расширение понятия
языка представляет собой в свою очередь иллюстрацию
непризнания Дьюи концептуального различия между
объектом и субъектом, о котором он с гордостью объ-
явил, настаивая на устранении из процесса познания
всех препятствий, стоящих на пути господствующего в
сфере познания принципа континуума (см. главу пер-
вую настоящей работы).
Включение безо всякого разбора и памятников и
произведений промышленного производства и изобрази-
тельного искусства в непомерно расширенное понятие
языка само по себе усиливает признак отсутствия диф-
ференциации.
Следует отметить, что в области познания Дьюи не
делает ничего для установления различия между вопло-
щением эстетических устремлений в памятники и в дру-
гие произведения изобразительного искусства, доставляю-
щие наслаждение, и воплощением утилитарных стрем-
лений в форму продуктов промышленного производства.
Последующее утверждение, что «инструмент или ма-
шина не являются только простым или сложным физиче-
82
ским объектом, обладающим своими собственными физи-
ческими качествами и способностью вызвать те или иные
последствия, а представляют собой также некоторый вид
языка» (стр. 46 цит. соч.), может быть воспринято лишь
как подтверждение его намерения сохранить непомерно
раздвинутые границы в определении понятия языка.
Утверждение Дьюи, что инструмент или машина «го-
ворят кое-что тем, кто в них разбирается, говорят о
том, как их можно использовать и какие будут резуль-
таты» (стр. 46 цит. соч.), означает лишь дополнительное
подтверждение непризнания дифференциации. Этим ут-
верждением Дьюи ликвидирует различия между мета-
форическим и неметафорическим употреблением линг-
вистических выражений, а это в области познания ведет
к уничтожению различия между формами выражения
человеческого и нечеловеческого.
Способ применения, придуманный Дьюи для своего
непомерно расширенного понятия языка, отлично соче-
тается с распространяемым им взглядом на лингвистиче-
ские выражения как на нечто недифференцированное.
Хотя он вскользь и отмечает, что язык «устанавли-
вает связь» (стр. 46 цит. соч), он не склонен рассуж-
дать о языке как средстве общения.
Хотя он и указывает на лингвистическую связь как
на средство «создания чего-то общего» (стр. 46 цит.
соч.), он не склонен определить это «что-то».
Хотя Дьюи и утверждает, что «язык составляют фи-
зические субстанции: звуки, знаки на бумаге, храм, ста-
туя или станок» (стр. 46 цит. соч.),— он становится слиш-
ком застенчивым, чтобы попытаться подвести под общий
знаменатель все разнородные компоненты своего списка.
Сознавая, что в свое понятие языка он включает как
одушевленные, так и неодушевленные объекты, как
человеческое, так и нечеловеческое, Дьюи предпочитает
обойти вопрос о том, каким образом может осущест-
вляться связь между этими факторами.
Он предусмотрительно избегает неудобного положе-
ния, в которое ему пришлось бы попасть при ответе на
вопрос, как и посредством чего написанное слово может
быть доведено до статуи, как и посредством чего ста-
туя может поддерживать контакты со станком.
Дыои считает, что наиболее мудрым выходом из со-
здавшегося положения будет утверждение, что звуки.
6;
83
знаки на бумаге, храм, статуя или станок... «не дей-
ствуют, или не функционируют, как чисто физические
предметы... они функционируют благодаря своей спо-
собности представлять собой, передавать значения»
(стр. 46 цит. соч.).
Подобным утверждением Дьюи раскрывает свое на-
мерение подменить понятие источника (generator) ком-
муникаций, так же как и понятие возникновения (gene-
ration) коммуникаций, чем-то, чего не представляют
собой ни первое, ни второе понятия.
Вводя аспект способности представлять собой и пе-
редавать значения, Дыои обеспечивает себе возможность
дальнейшего развития своих положений относительно
лингвистических выражений, факт происхождения ко-
торых путем, мало отличным от происхождения зву-
ков, знаков на бумаге, храмов, статуй, станков, остает-
ся без рассмотрения.
Пытаясь сделать еще более неопределенной функцию
языка, а вместе с тем и субъекта, выполняющего ее,
Дыои выдвигает постулат о том, что «специфическое
физическое существование, обладающее значением,
представляет собой в случае с речью... согласованность
в действии» (стр. 46 цит. соч.).
Таким образом, фактор понимания, связанный с
определенным значением, удаляется из области иссле-
дования лингвистических выражений и заменяется по-
нятием деятельности, в котором понимание, а следова-
тельно, и значение не призвано играть какую-либо
определенную, точнее говоря, определимую роль.
Утверждение Дьюи о том, что «даже тогда, когда суд
определяет значение того или иного юридического тер-
мина, решающую роль играет отнюдь не согласие судей»
(стр. 47 цит. соч.), лишь вновь подчеркивает его пре-
зрительное отношение к фактору понимания в его связи
со значением («согласие» судей в приведенной цитате
можно читать как «понимание» судьями того или иного
термина).
Дыои утверждает, что решение «принимается во имя
определения будущей согласованности в совместном по-
ведении» (стр. 47 цит. соч.), — дело здесь не в понима-
нии решения или его значения, а в действии, которое
надо принимать в расчет независимо от того, правиль-
но оно понимается или нет.
84
Дьюи помогает нам разобраться в том, что он упо-
требляет слово «значение» в не принятом для этого
слова значении.
Он заявляет, что его ссылка на решение судей яв-
ляется лишь одним из многих примеров, доказывающих,
что «значение, которым обладает условный символ, не
является само по себе условным» (стр. 47 цит. соч.).
Термин «значение» в том смысле, в каком его упо-
требляет Дыои, не предполагает никакого различия в
области познания между каким-либо одним значением
и каким-либо другим.
Так как Дьюи устраняет источник значения, так же
как и фактор возникновения значения в выработанной
им схеме познания, он лишает себя какого-либо позна-
вательного средства дифференциации между значением
и его противоположностью (бессмыслицей).
Если бы возникла необходимость более убедительно
доказать, что «значение», в том смысле, в каком упо-
требляет этот термин Дьюи, предполагает его недиффе-
ренцированность, можно было бы привести утвержде-
ние Дьюи, которое наглядно показывает, насколько
вольно он намерен обращаться с термином «значение».
«Значение» устанавливается путем согласия различных
лиц в ходе их экзистенциальной деятельности, могущей
привести к экзистенциальным последствиям» (стр. 47
цит. соч.).
Не следует забывать, что «экзистенциальный» в тер-
минологии Дьюи означает нечто неопределимое, нечто
такое, что едва ли возможно постичь (см. главу первую
данной работы).
Как можно значение присоединить к чему-то неопре-
делимому, остается неясным.
Однако Дьюи опять спешит на помощь, он готов
разъяснить, что «специфический экзистенциальный звук
или знак, который ставится вместо собаки или правосу-
дия, произволен или условен в различных культурах, в
том смысле, что, хотя для его существования имеются
причины, разумных доводов, что он должен быть имен-
но таким, не существует» (стр. 47 цит. соч.).
Этим утверждением он хочет сказать, что происхож-
дение слова не является актом, обладающим значением,
и поэтому оно не представляет интереса для его, Дьюи,
метода лингвистического исследования.
85
Далее, когда Дыои продолжает утверждать, что «по-
скольку оно (слово.—П. /С) является средством связи,
постольку его значение является общим, так как оно
установлено экзистенциальными условиями» (стр. 47
цит. соч.), он, таким образом, лишь еще раз повторяет
свою парадоксальную концепцию значения слова как
функции, определяемой «экзистенциальными условиями»,
которые сами по себе неопределимы.
Своим последующим положением, в котором утвер'
ждается, что «не существует такой вещи, как чистое
слово и чистый символ» (стр. 47 цит. соч.), Дьюи наме-
рен превратить вопрос о том, что является исполненным
значения и что представляет собой бессмыслицу, в не-
разрешимый.
В приведенном высказывании Дьюи старается уси-
лить критическое отношение к возможности установить
в области познания различие между толкованием бук-
вальным (то есть «чистое слово») и представляющим со-
бой (то есть «чистым символом»). Он особенно возража-
ет против концепции языка как средства выражения и пе-
редачи «мыслей», или же, говоря его словами, как «средст-
ва передачи законченных в себе идей или значений неза-
висимо от коммунальной действующей силы» (стр. 48
цит. соч.).
Тем самым он еще раз подтверждает свой отход от
проведения в познании какого бы то ни было различения
между осмысленными и бессмысленными выражениями.
В указанной фразе он заботится лишь об одном —
превратить любое словосочетание в средство, вызыва-
ющее не поддающиеся объяснению действия, которые он,
к нашему удивлению, решил назвать «коммунальной дей-
ствующей силой».
Он допускает, что связь чтения слов с требуемым им
действием относится, по-видимому, скорее «к возможным
способам действия, чем к тем способам действия, ко-
торые находят действительно и непосредственно необ-
ходимыми».
В только что приведенной фразе Дьюи признает, что
он имеет в виду такую деятельность, которая обнаружи-
вает лишь самую отдаленную связь со словесным выра-
жением того, что читается.
Дьюи подводит читателя к тому, что последний может
почти или же совсем не обращать внимания на то, хотел
86
ли автор написанного слова -выразить какое-либо зна-
чение и чем должно было являться это значение.
Чтение в соответствии с концепцией, которую вы-
двигает Дьюи, необходимо для того, чтобы стимулиро-
вать действие независимо от звуков, через которые
передаются слова, и независимо от символических зна-
чений передающихся слов.
Дьюи высмеивает «литературу и литературные при-
вычки», которые «представляют собой серьезную силу,
участвующую в построении концепции отделения идей и
теорий от практической деятельности» (стр. 49 цит. соч.,
примечание), не с целью развить разумный взгляд на то,
как идеи и теории отражаются в литературе и какие
действия они вызывают, а с намерением не принимать
в расчет идеи и теории, содержащиеся в литературе,
чтобы тем самым освободить себя от необходимости чет-
ко изложить, каким путем обладающее значением сло-
восочетание приводит к исполненному значения действию,
а бессмысленное слово-сочетание — к бессмысленному
действию.
Расплывчатость того, что именно, по Дьюи, следует
рассматривать как значение, еще раз подчеркивается в
его утверждении, что «любое слово или фраза имеют
значение только постольку, поскольку это слово или
фраза являются частью ряда сопряженных друг с дру-
гом значений» (стр. 49 цит. соч.).
«Слова как носители значений,— утверждает Дьюи,—
являются частью законченного кода» (стр. 49 цит. соч.).
Далее он торжественно заявляет, что «код может быть
общественным или частным» (стр. 49 цит. соч.).
Последнее же заявление он в свою очередь подкре-
пляет следующей декларацией: «Любой язык, использу-
ющийся в данное время и в данной культурной группе,
является иллюстрацией того, что представляет собой
общественный код» (стр. 49 цит. соч.).
Дьюи, далее, определяет частный код как такую сис-
тему, «об использовании которой договорились члены
какой-либо особой группы людей, чтобы эта система
стала непонятной для тех, кто не является посвящен-
ным» (стр. 49 цит. соч.).
«Между этими двумя кодами,— указывает он,— стоят
арго особых групп общества и технические коды, изо-
бретенные для весьма ограниченных специальных целей,
87
подобно, например, сигнализации, применяющейся кора-
блями в море» (стр. 49 цит. соч.).
Свою классификацию языковых групп он заключает
формальным замечанием о том, что «в каждом отдельном
случае определенное слово имеет свое значение лишь
в рамках того кода, составной частью которого оно яв-
ляется» (стр. 49 цит. соч.).
В качестве более реального различия между теми или
иными классами языка он предлагает считать различие,
которое «проводится между значениями, определяемыми
в зависимости соответственно от более или менее
прямой связи с действием в ситуациях, уже имеющих ме-
сто или непосредственно ожидающихся (он в данном
случае имеет в виду язык, употребляемый данной куль-
турной группой. — П. /(.),— а также различие, прово-
димое между значениями, которые определяются в за-
висимости от их возможного использования в отдален-
ных или трудно предвидимых ситуациях» (стр. 49 цит.
соч.); в последнем случае Дьюи имеет в виду частный
код, принятый членами какой-либо особой группы людей.
Подобная классификация означает, что в любой из
возможных разновидностей языка никакого значения не
придается тому, что именно говорится и кем говорится,
хотя, как ни странно, Дьюи не сбрасывает со счетов
значения того лица, к которому направлена речь.
В любом языке и при любом его использовании дей-
ствительное значение для Дыои имеет тот факт, что
язык побуждает к действию.
Это и есть тот самый вид языковой деятельности, ко-
торую имеет в виду Дьюи; в ней содержание высказан-
ного или написанного слова необходимо теряет если
не все свое значение, то большую его часть.
Язык, общепринятый в данной области, превращается
в массу звуков, специфическое значение которых Дьюи,
как ярко свидетельствует его последующая трактовка
данного предмета, готов не принимать в расчет.
«Из того, что все символы-значения или все разно-
видности языка,— заявляет Дьюи,— представляют собой
то, что они есть, являясь частями системы, еще не выте-
кает, что они были установлены ввиду их особой пригод-
ности быть такими членами какой-либо системы и еще
менее,— настаивает он,— на основании их членства во
всеобъемлющей системе» (стр. 49, 50 цит. соч.).
88
Говоря о языке и соответствующих ему символах-зна-
чениях и приводя свои возражения, Дьюи хочет убедить
читателя в том, что система не будет рассматриваться
как система и часть системы, следовательно, будет
считаться чем-то отнюдь не систематическим.
Система, которая не должна считаться системой, ста-
новится, в соответствии с формулировкой Дьюи, «просто
языком в общем употреблении» (стр. 50 цит. соч.).
'«Его значения,— говорит Дьюи, продолжая отрицать
систематический анализ,— связаны друг с другом не по-
тому, что их взаимоотношения были установлены, а
потому, что они обычны для одного и того же круга
групповых привычек и ожиданий» (стр. 50 цит. соч.).
ТакИлМ образом, для Дьюи установление отношений
лингвистических выражений в какой-либо рациональной
форме теряет всякий смысл.
Достигнув кульминационного пункта в своем игнори-
ровании коррелированного анализа того, что он называет
значениями в языке, Дьюи безапелляционно заявляет,
что «они (то есть значения языка. — П. К.) связаны
друг с другом благодаря групповым действиям, группо-
вым интересам, обычаям и институтам» (стр. 50 цит. соч.).
Дьюи, следовательно, исключает необходимость ка-
кого. бы то ни было анализа лингвистических выражений
в их отношении друг к другу путем переключения на-
правления анализа на факторы, лежащие за пределами
лингвистики.
В противовес этому он готов допустить, что «научный
язык... подлежит проверке на основе критерия, во мно-
го раз превосходящего указанный» (стр. 50 цит. соч.),
то есть имеется в виду критерий некоординированных
групповых действий.
Вместо проведения анализа взаимоотношений лингви-
стических выражений он предлагает исследовать неко-
ординированные групповые действия, групповые интере-
сы, обычаи и институты.
«Каждое входящее в (научный.— П. К.) язык зна-
чение,— указывает Дьюи, — четко определяется в своем
отношении к другим членам языковой системы» (стр. 50
цит. соч.).
Итак, он вновь и вновь подтверждает формальное
различие, которое ему угодно проводить между обычным
устным и письменным языком и специфическими языка-
89
ми, изобретенными для специальных целей особыми
группами людей.
В проводимо’м им различии, однако, кроется ловушка
в расплывчатости того, что он считает «значением».
Дьюи может не сомневаться, да он наверняка
и не сомневается, что систематическое соотношение рас-
плывчатых значений научного языка может стать таким
же расплывчатым, как несистематическое соотношение
расплывчатых значений общеупотребляемого языка.
Тем не менее Дьюи приводит формальные аргументы,
в соответствии с которыми «возникающее различие между
двумя типами языковых значений (значений общеупо-
требляемого разговорного и письменного языка и науч-
ного языка.— П. /С.) раз и навсегда устанавливает раз-
личие между тем, что называют здравым смыслом, и тем,
что называют наукой» (стр. 50 цит. соч.).
Далее он утверждает, что «в предыдущем случае
(имеется в виду общепринятый разговорный и письмен-
ный язык. — П. К.) обычаи, характер и дух данной груп-
пы являются решающим фактором в определении систе-
мы уже употребляющихся значений» (стр. 50 цит. соч.).
Как будто характер или, выражаясь более четко,
общее предрасположение могут определить что-нибудь
в какой-либо специфической форме!
Как будто характер или, выражаясь более ясно, об-
щее предрасположение могут означать нечто поддаю-
щееся определению!
Как будто характер, скажем мы, завершая опровер-
жение положений Дьюи в указанной связи, который пред-
ставляет собой не что иное, как не поддающееся опре-
делению предрасположение, может определить что-либо
в какой-либо форме, поддающейся определению!
Дыои по крайней мере откровенен, когда он утвер-
ждает, что «в практическом, установившемся смысле ско-
рее, чем в чисто интеллектуальном смысле, система
(имеется в виду система общепринятого языка.—77. К.) —
едина» (стр. 50 цит. соч.).
В указанном контексте он противопоставляет неосоз-*
наннсе (читай — практическое ;и общепринятое.— П. К.)
осознанному (читай — интеллектуальное. — П. К.).
Ему следовало бы объяснить, как и на каком основа-
нии в указанной связи он применяет слово «система»
по отношению к неосознанному, в случае, если он не
90
считает, что слово «система» не должно иметь какого-
либо поддающегося определению соответствующего зна-
чения.
Однако Дьюи оказался достаточно откровенным, что-
бы признать, что «значения, формирующиеся на этой ос-
нове (то есть значения, которые относятся к неосо-
знанному. — П. К.), несомненно содержат в себе много не
относящегося к делу и исключают многое, необходимое
для умственного контроля над деятельностью» (стр. 50
цит. соч.).
Значения, для которых неосознанное служит основой
их отношений, никогда не могут составить разумную
основу для суждения о том, что не относится к делу
и что необходимо для интеллектуального контроля за
деятельностью, мог и должен был добавить Дьюи в ука-
занной связи.
Дьюи, разумеется, отмечает, что значения, осно-
вой которых является неосознанное, он считает «при-
близительными» и рассматривает «многие из них...
как непоследовательные по отношению друг к другу с
точки зрения логики» (стр. 50 цит. соч.).
Таким образом, он признает, что значения, основой
отношений которых является неосознанное, необходимо
должны быть расплывчатыми и непоследовательными,
поскольку речь идет об >их отношении друг к другу.
Он мог и должен был указать в упомянутой связи,
что едва ли возможно, когда дело касается неосознан-
ного, провести разграничение между значением -и бес-
смыслицей.
Неразбериха, проистекающая из попытки понять
смысл в условиях, которые не содержат в себе чего-либо
разумного, демонстрируется Дыои тем не менее с доста-
точной аккуратностью, когда он говорит, что «одно зна-
чение соответствует данному действию при определен-
ных установленных групповых условиях; другое значе-
ние подходит к какой-нибудь иной ситуации, попытки
же установить отношение между различными ситуация-
ми и привести их в стройную систему не существует»
(стр. 50 цит. соч.).
Говоря об этой неразберихе, он заключает: «Множе-
ственность сочетаний языковых значений также пред-
ставляет собой одну из черт нашей, существующей в
настоящее время, культуры» (стр. 50 цит. соч.).
91
«Этот факт,— простирает он руки к небу,— пред-
ставляет собой настоящее вавилонское столпотворение
связей» (стр. 50 цит. соч.).
Итак, он заключает свое исследование значения то-
го, что он называет общепринятых^ языком, признанием,
что язык в его, Дьюи, время перестал быть средством
передачи мысли.
Язык нак 'средство связи, таким образом, становится,
по понятиям Дьюи, средством распространения дезо-
риентации.
Дьюи хочет подвести нас к выводу, что неразбериха
и дезориентация, относящиеся, по его мнению, к обыч-
но употребляемому языку, будут преодолены, когда ре-
ализуется «идеал научного языка», который станет
представлять собой «построение системы, в которой
значения будут логично и последовательно соединены
друг с другом в выводе и рассуждении, где символы
будут таковыми, что станут указывать на эти связи»
(стр. 51 цит. соч.).
В данном случае Дьюи говорит не о языке, использу-
емом в науке и предназначенном для ограниченных це-
лей; речь идет об идеальном научном языке, создан-
ном для использования любой группой людей, изобре-
тенном для общего пользования, который Дьюи и имеет
в виду в указанном случае.
Ратуя за идеальный научный язык, Дьюи явно стре-
мится стереть различие между условным и неусловным
языками.
Роль, которую Дьюи отводит значению символов,
ясно свидетельствует о его попытке подменить обычно
употребляемые слова искусственными заменителями.
Язык символов, который Дьюи выдвигает в качестве
идеального научного языка для общего и повседневного
употребления, должен быть утвержден на основе исклю-
чения материальных данных; Дьюи хочет, чтобы это бы-
ло именно так.
По ходу своих рассуждений он допускает, что слови
«smoke» («дым») в английском языке «обозначает пред-
мет, имеющий определенные качества» (стр. 51 цит. соч.).
«В некоторых других языках, — признает он,— то же
самое сочетание звуков и тот же самый знак может обоз-
начать что-либо другое, а дым будет обозначаться совер-
шенно иным звукосочетанием» (стр. 51 цит. соч.).
9-2
Он хочет, чтобы подобные случаи обозначения отно-
сились к обозначению «искусственными знаками» (стр. 51
цит. соч.).
Термин «искусственные» в этом смысле относится к
употреблению в разных языках различных звукосоче-
таний для обозначения одного и того же явления.
В своем последующем высказывании он употребляет
слово «дым» так, что оно уже не относится к факту
дыма, но относится к другому факту, не являющемуся
фактом дыма: «когда говорится, что дым, как действи-
тельное существование, указывает или является свиде-
тельством о существующем огне, о дыме говорится как
о естественном знаке огня» (стр. 51 цит. соч.).
Создав видимость того, что слово «дым» обозначает
некий материальный фактор, не являющийся дымом, он
вынуждает слово «дым» казаться вдвойне бессмыс-
ленным.
Во-первых, специфическое звукосочетание слова
«дым» в определенной языковой группе, сравниваемое со
звукосочетанием, обозначающим точно такой же факт в
другой языковой группе, представляется как имеющее
мало смысла или совсем не имеющее его.
Кроме того, специфическое звукосочетание слова
«дым» благодаря усилиям Дьюи звучит как бессмыслен-
ное, поскольку оно относится к факту, который, хотя и
имеет отношение к природному фактору дыма, сам по
себе не является обозначением действительного матери-
ального фактора дыма.
Подобным же образом Дьюи указывает, что «тяжелые
тучи определенного качества являются естественным
знаком возможного дождя и т. д.» (стр. 51 цит. соч.).
Однако, согласно его аргументации, они не являются
естественным знаком материального факта туч.
Воспроизводя ход аргументации Дьюи, можно ска-
зать, что специфическое звукосочетание слова «clouds»
(«тучи»), используемое в английском языке, имеет столь
же мало смысла, как и любое другое звукосочетание,
употребляемое для обозначения идентичного факта в лю-
бом другом языке; согласно аргументации Дьюи, сам
факт, который обозначается в английском языке сло-
вом «clouds», не представляет собой разумного факта, так
как он не включает в себя материального фактора обра-
зования облаков, для понимания которого было создано
93
указанное слово, а включает лишь материальный фак-
тор, для понимания которого было создано слово
«дождь».
Если придерживаться пути, который указывает Дьюи,
надо признать, что слово «дождь» в свою очередь дол-
жно будет относиться к чему-то, что в своем матери-
альном выражении не будет представлять собой дождь,
то есть оно станет относиться к чему-то, что не будет
дождем, не говоря уже о том факторе, что звукосоче-
тание слова «дождь» само по себе должно рассматри-
ваться как не имеющее основы в каком-либо материаль-
ном факте.
Его развенчивание естественных знаков, передава-
емых словами, основано, как утверждает Дьюи, на том
мнении, что «обсуждаемую способность представлять
(то есть когда слово выступает как представитель, или
лучше сказать, когда слова выступают в качестве пред-
ставителей материальных фактов. — П. К.) приписы-
вают предметам в их связи друг с другом, а не знакам,
значение которых зависит от договоренности об их ис-
пользовании в обществе» (стр. 51 цит. соч.).
В данном контексте Дьюи не хочет упоминать о том,
что, как показали его манипуляции со словами «дым» и
«дождь», эта его ссылка на предметы в их связи друг
с другом требует особого упора на связи за счет исклю-
чения определения предметов.
Он также не намерен объяснить, каким образом зна-
ки, то есть слова, могут быть в общем употреблении без
наличия какого-либо согласия относительно их обще-
ственного использования.
Так как Дыои сделал все, чтобы то, что он называет
«естественными» знаками, выглядело неестественным, его
последующее заявление, что «нет сомнения в существо-
вании и важности различия, обозначаемого словами
«естественный» и «искусственный» знаки» (стр. 51 цит.
соч.), может лишь ввести в заблуждение.
Его очередное указание, что «существенно важное
различие раскрывается не в этих словах» (стр. 51 цит.
соч.) (то есть в словах «естественный» и «искусствен-
ный»), представляет собой не что иное, как скрытое
признание, что он употреблял слово «естественный»
в смысле «неестественный» и этим, следовательно, сде-
лал для себя методологически, если не в познавательном
94
отношении, неосуществимым какое-либо противопостав-
ление того, что он называет естественными знаками,
тому, что он называет искусственными знаками.
Дыои предпочитает не замечать слова в смысле ес-
тественных знаков, представляющихся благодаря его
усилиям искусственными знаками, делая это для того,
чтобы ввести свои собственные искусственные знаки
через применение того, что он называет символами.
Скрывающаяся за этим приемом рационализация
предполагает вывод, что в области, занимающей Дьюи,
замена одного вида искусственного другим не может
быть подвергнута критике пи с логических, ни с методо-
логических позиций.
«Дым как явление, обладающее определенными наблю-
даемыми качествами,—развивает Дьюи ход своей аргу-
ментации,—является знаком огня лишь в том случае, если
явление существует и наблюдается» (стр. 52 цит. соч.).
Иными словами, в соответствии с приведенным толь-
ко что утверждением, обычное слово может быть исполь-
зовано для обозначения материального фактора (необхо-
димость понимания которого явилась причиной созда-
ния данного слова) лишь в том случае, когда в про-
странственно-временном контексте основа для наблюде-
ния данного фактора станет реальностью.
Подобная пространственно-временная реальность,
признает Дьюи, «чрезвычайно ограниченна, так как она
существует лишь при ограниченном круге условий»
(стр. 52 цит. соч.).
Пространственно-временная реальность и слова, соз-
данные для ее обозначения, с готовностью признает
Дьюи в данном случае, должны в области познания под-
чиняться определенным требованиям и не могут приме-
няться произвольно.
Указывая на методологические предпосылки для ис-
пользования обычных слов, Дыои делает еще одну по-
пытку установить искусственное применение правил упо-
требления этих обычных слов.
Хотя Дыои и характеризует обычные слова как есте-
ственные знаки, он предпринимает еще одну попытку
облечь естественный знак в неестественное.
«Совсем другое дело, — восклицает он, — когда зна-
чение «дым» воплощается в каком-либо существовании,
подобно звуку или знаку на бумаге» (стр. 52 цит. соч.).
95
Слово «дым» обретает реальное значение лишь при
условии, предполагающем исключение вопроса о соот-
ветствующем материальном факте;. иными словами,
реальное значение вкладывается в слово «дым» лишь
п.ри том условии,- если оно равносильно одному устному
указанию.
Как следует из вышесказанного, ничто, что может
предположительно находиться за пределами сферы по-
знания звукосочетания или знака «дым» на бумаге, нс
наделяется у Дыои реальным значением и реальным су-
ществованием.
Чисто словесное значение слова «дым», значение не
обремененное несловесными факторами, с радостью воз-
вещает Дьюи, может быть использовано без всякого вни-
мания к тому, что может встретиться в несловесной
области познания.
«Он (звук или знак «дыма» на бумаге. —11. К.) мо-
жет быть связан с другими значениями в системе языка»
(стр. 52 цит. соч.), то есть со значениями в такой сис-
теме языка, которая устанавливает лишь соотношение
звуковых эффектов и письменных знаков, с искренним
удовольствием отмечает Дьюи.
По Дьюи, «если бы не существовало символов и зна-
чений (meanings) в отличие от знаков и значимостей
(significances), не существовали бы ни идеи как идеи, ни
гипотезы как гипотезы» (стр. 53 цит. соч.).
В этой связи надо заметить, что знаки не составляют
всех наблюдаемых реальностей, они являются лишь про-
водниками (guides) для наблюдения реальности или,
как говорит сам Дыои, «это нечто такое, что скорее под-
разумевается, нежели наблюдается» (стр. 52 цит. соч.).
Дьюи снова встает на путь противодействия всякому
виду познания, которое занимается исследованием уже
за пределами просто очевидного.
Хотя он признает, что для него самого слова или сим-
волы не свидетельствуют о «факте какого-либо сущест-
вования», он выражает предпочтение использовать их
именно в этой познавательной форме, утверждая, что
«то, чего они (слова и символы. —П. /(.) лишены в дан-
ной способности (то есть способности свидетельствовать
о факте какого-либо существования. — П. К-}, они вос-
полняют в создании другого измерения. Они создают
возможность последовательной беседы и рассуждения»
96
(стр. 52 цит. соч.), то есть рассуждения, которое являет-
ся чисто формальным по своему характеру.
Нельзя более откровенно выразить свое полное пре-
небрежение ко всяким объективным факторам действи-
тельного, чем это сделал Дьюи, провозгласив, что «они
(последовательная беседа и рассуждение. — П. К.) мо-
гут продолжать осуществляться без действительного на-
личия каких-либо 'Существований, к которым применя-
ются символы, то есть без какой-либо гарантии того,
что объекты, к которым применяются символы, суще-
ствуют где-либо в действительности; рассуждения же на
математические темы можно вести вообще без всяких
прямых ссылок на существование» (стр. 52, 53 цит. соч.).
Слово «символ», таким образом, означает теперь не-
что не являющееся символом.
Символические выражения выражают теперь, таким
образом, лишь сами себя.
Символ, следовательно, перестает быть обознача-
ющим знаком, так как он ничего не обозначает.
Теперь слово «символ» представляет собой лишь кон-
гломерат звуков, ни и чему, за исключением его соб-
ственной комбинации звуков, не относящийся.
Подобная стерилизация слова «символ», произведен-
ная Дыои, сопровождается введением правила, по ко-
торому знак в упомянутых им рассуждениях ни при ка-
ких обстоятельствах не должен рассматриваться как
символический знак.
Обозначение «знак» постулируется у Дыои как про-
тивоположность обозначению «символ».
Так как для Дьюи символ не является обозначением
частного, а обозначением, которое, как говорит он сам,
охватывает всю ситуацию в целом, логика обязывает
его постулировать слово «символ» как обозначение, от-
носящееся к чему-то, что не является знаком.
Слово «символ», как формулирует его Дьюи, не вы-
ражает ничего, потому что оно было лишено у Дьюи
качества представлять значимые выражения.
Символ, который в символическом смысле ничего не
выражает, весьма приближается к значению, в котором
нет ничего, что особенно отличалось бы каким-либо зна-
чением. Слово «значение» в смысле отсутствия значения
выражает так же мало, или так же ничего не выражает,
как и слово «символ» в смысле несимвола.
7 П. К. Кроссер
97
В указанном контексте Дьюи с полным правом может
увязать использование им слова «символ» с примене-
нием слова «значение».
На фоне ничего не значащего значения и несимволи-
ческого символа даже нетипическому знаку можно при-
дать видимость значимого.
В этом смысле противопоставление знака и значимо-
сти символу и значению, к которому прибегает Дьюи,
опять-таки логически правильно.
Уже упомянутое прежде утверждение Дьюи, гласящее,
что, «если бы не существовало символов и значений в
отличие от знаков и значимостей, не существовали бы
ни идеи как идеи, ни гипотезы как гипотезы» (стр. 53
цит. соч.), должно находиться в тех рамках познания, в
которых он применяет слова «значение» и «символ».
По отношению к значению и символу, которые, как
предполагается, не относятся к какому-либо несловесно-
му факту, идеи могут выступать лишь в качестве хитро-
умной ловушки, а гипотезы превращаются не во что
иное, как в фикции.
Ссылка, которую в упомянутой связи Дьюи делает на
«идеи как идеи» и «гипотезы как гипотезы», лишь
подтверждает его твердое намерение добиться того,
чтобы идею рассматривали как ничего не выражающую,
кроме самой этой идеи, в смысле соответствующего ей
звукосочетания, а гипотезу также рассматривали лишь
как гипотезу, в смысле соответствующего последней зву-
косочетания.
То есть положение, выдвигаемое Дьюи, в данном слу-
чае есть не что иное, как тавтология. Признание Дыои,
что «практическое значение имеет наиболее развитая
особенность символов — приспособленность к манипули-
рованию» (стр. 53 цит. соч.), — только подчеркивает его
нежелание указать на что-либо большее, чем на субъ-
ективное понятие в поддержку своего утверждения, что
«идеи как идеи» и «гипотезы как гипотезы» не суще-
ствовали бы, не существуй в отличие от знака и значи-
мости символа и значения.
Его последующее заявление о том, что манипулятив-
ная субъективистская сторона <в деле использования сим-
вола несимволическим образом отходит на задний план
«в сравнении с тем фактом, что символы вводят в ис-
следование измерение, отличающееся от измерения су-
98
Шествования» (стр. 53 цит. соч.), представляет собой
лишнее подчеркивание им своего отрицания объективных
факторов.
«Облака определенных размеров, формы и цвета мо-
гут означать для нас возможность дождя; они предве-
щают дождь» (стр. 53 цит. соч.), — пытается объяснить
Дьюи.
«Кроме того, когда слово «облака» ставится в опре-
деленную связь с другими словами символического ряда,
оно, — продолжает Дьюи, — дает нам возможность увя-
зать значение бытия облака с целым рядом других ве-
щей (matters), таких, как различие в температуре и
давлении, вращение земли, законы движения и т. д.»
(стр. 53 цит. соч.).
По существу, Дыои здесь проводит мысль, что слово
«облака» имеет мало значения, если обладает им вообще,
когда оно относится к чему-либо, что должно произойти,
как можно ожидать, вне личности.
Однако в том случае, когда слово «облака» исполь-
зуется так, что оно не передает ничего, за исключением
данного набора звуков, произносимого индивидом, или
определенного количества знаков, сделанных индивидом
на бумаге, оно исполнено такого значения, какого
достаточно, чтобы установить его соотношение с любым
количеством других звуков.
В расчеты Дыои совершенно определенно не входит,
чтобы слова «различие в температуре и давлении»,
«вращение земли», «законы движения» выражали что-
либо существующее в природе, поскольку подобные рас-
четы с его стороны логически вынудили бы его исклю-
чить эти слова из символического ряда, в котором,
как явствует, он намерен их оставить, и поместить
их в ряд знаков и обозначений, в который он не наме-
рен их включать.
Интеграция научного и ненаучного языков, к которой,
как предполагается, ведет предлагаемое им обозначе-
ние символическим значением, на деле превращается в
средство дальнейшего запутывания научной терминоло-
гии, а наряду с этим и ненаучных форм выражения.
Научная терминология, которая существует с общего
согласия, чтобы выражать специфические факторы и слу-
жить специфическим целям наблюдения, как должен был
признать сам Дьюи до выдвижения своего тезиса о сим-
7*
99
воличёском ряде, вытесняется теперь формой выражения,
которая не имеет никакого отношения к какому бы то
ни было наблюдению природы.
Научные термины и обычная форма выражения дол-
жны связываться друг с другом лишь звуковыми эффек-
тами и графическими знаками, которые не предполагают
объяснения чего-либо о человеке, природе или о человеке
в природе.
Порядок, к которому Дыои обещает привести науч-
ные термины вместе с обычными словами, представляет
собой, в свете объективных факторов, патентованный слу-
чай беспорядка. Именно в смысле беспорядка ничего не
значащее значение и несимволический символ приводят
к тем самым результатам, которые ожидает Дьюи.
Неизменная приверженность Дьюи делу дальнейшей
разработки «вавилонского столпотворения» связей еще
раз демонстрируется его воспроизведением случая, опи-
санного Огденом и РичардсОхМ в их широковещательном
труде «Значение значения» (в «Логике, теории исследо-
вания» Дьюи на стр. 53 в примечании делается ссылка
на стр. 174 книги «Значение значения»):
«Путешественнику, находившемуся в одном из диких
племен, захотелось однажды узнать «слово, обознача-
ющее стол», — воспроизводит Дьюи случай, описанный
Огденом и Ричардсом.
«Вокруг стояло пять или шесть человек. Я, постучав
по столу пальцем, спросил: «Что это?» (стр. 53 цит.
соч.) —продолжает свой пересказ Дьюи.
«Один человек сказал, что это додела, другой — что
это этанда, третий утверждал, что это бокала, четвер-
тый— эламба, а пятый сказал, что это — меза» (стр. 53
цит. соч.), —как пишут в своей работе Огден и Ричардс.
«Поздравив себя с тем, что он является свидетелем
проявления подобного богатства языка, — пересказывает
Дьюи Огдена и Ричардса, — путешественник обнаружил
позже, «что один человек думал, что спрашивают о сло-
ве, обозначающем «стук», другой предполагал, что мы
ищем слово, обозначающее тот материал, из которого
сделан стол, третий представил, что мы спрашиваем о
слове, обозначающем твердость, четвертый думал, что
мы хотим узнать, как называется то, чем накрыт стол,
и лишь последний... дал нам слово меза, то есть стол»
(стр. 53 цит. соч.). Этот случай лишь подчеркивает раз-
100
личие между предполагаемым значением и подтвержден-
ным значением, между предполагаемым символом и про-
веренным символом.
Этот случай, далее, является свидетельством раз-
личия, существующего между воображаемым, то есть не
подтвержденным фактами, и невоображаемым, то есть
подтвержденным фактами.
Что же касается Дьюи, то в этом случае он стремит-
ся найти подтверждение своего тезиса, который, если
говорить о значении, опирается на воображаемое зна-
чение, если же говорить о символах, зиждется на пред-
полагаемых символах.
Следует заметить, что «установленное значение» и
«подтвержденный символ» не известны словарю Дьюи
под этими названиями, они заменяются там выражением
«знаковая значимость».
Набор символов, которым Дьюи предполагает ограни-
чить сферу действия научного языка, оставляет место
лишь для воображаемого, подтвержденное же он наме-
рен предоставить ненаучному, обычному языку.
Что касается специфического случая со словом «стол»,
которое подразумевалось человеком, задавшим вопрос,
то оно не относится к области символов, выдвигаемых
Дьюи. Однако все другие слова, приведенные в резуль-
тате непонимания того, о чем был задан вопрос, при-
надлежат именно к этой области системы символов.
Если понадобятся какие-либо другие доказательства,
подтверждающие, что Дьюи вырабатывает свою концеп-
цию системы символов в качестве средства, которое за-
трудняет передачу мысли одного человека другому, слу-
чай со столом, который имел место в одном из племен и к
которому одобрительно относится Дьюи, может быть хо-
рошим примером. Сам Дьюи не пытается отрицать, что
его приемы, основывающиеся на системе символов, могут
наилучшим образом быть использованы для создания ус-
ловий неправильного понимания.
«Этот рассказ (имеется в виду случай, на который
ссылаются Огден и Ричардс), — с гордостью отмечает
Дьюи, — можно было привести и раньше в качестве ил-
люстрации того факта, что существование такого явле-
ния, как прямое и непосредственное соответствие назва-
ний экзистенциальным объектам, невозможно» (стр. 53
цит. соч.).	\
'•101
Сами поиски какого-либо соответствия между словами
и объектами отвергаются Дьюи в его следующем заявле-
нии: «Слова означают то, что они означают в связи с
совместной деятельностью, которая вызывает общее,
или -совместно порождаемое следствие»(стр. 53 цит. соч.).
Слово отыскивается для того, чтобы выразить не что
иное, как следствие совместной деятельности, которая
представляет собой поиски данного слова.
Нахождение слова рассматривается, следовательно,
как деятельность, которая не имеет никакого другого
значения, кроме значения поисков слова.
Поиски слова, таким образом, возводятся в самоцель,
так как слово, которое нужно найти, должно соответ-
ствовать лишь совместной деятельности, независимо от
того, что вызвало эту деятельность.
Действие, вызывающее объединенную деятельность,
должно полностью исчезнуть в концепции системы сим-
волов, выдвигаемой Дьюи.
Ответы, не выходящие за границы системы символов
Дьюи, настолько не связаны с каким-либо специфиче-
ским действием, которое они должны были установить,
что вряд ли была бы большая разница, если в ука-
занном случае человек, задавший вопрос, сделает дви-
жение, отличное от того, которое он в действительности
сделал. Неправильное понимание вопроса, наблюдав-
шееся среди туземцев упомянутого племени, вряд ли бы-
ло бы больше, если бы человек, задавший вопрос, просто
указал на стол пальцем или же качнул ногой в сторону
стола, вместо того чтобы постучать по нему, как он
в действительности и поступил, согласно упомянутому
рассказу.
Какое точно отношение имеет жест постукивания по
столу к ответам отдельных туземцев, остается, как того
и желает Дьюи, лишь догадываться.
Тот самый факт, что именно жест, а не слово вы-
зывает ответы, не следует упускать из виду. «Система
символов», предлагаемая Дьюи, представляет собой на-
столько расплывчатый фактор, что использовать в ее
пределах слова представляется довольно сложным или
даже в познавательном отношении совсем невозможным.
К рекламируемой им системе символов гораздо боль-
ше подходят примитивные жесты, которые являются по
самой природе своей неточными.
101
То что туземцы на жест ответили словами, делает
весь этот случай довольно неправдоподобным.
Если бы Дьюи привел рассказ о случае, в котором
жесты вызвали туземца на ответ жестами же, то это
гораздо более соответствовало бы его концепции «си-
стемы символов».
Однако следует указать, что даже выражение жестами
представляет собой более точное выражение действи-
тельности, чем «символ», который намеренно констру-
ируется безотносительно к каким-либо проявлениям при-
роды. Живой жест более выразителен, чем мертвый сим-
вол; в этом трудно сомневаться.
В этом примере Дьюи выдвигает наиболее бесплодную
форму выражения.
Его ссылка на символическую систему представляет
собой неправ1ильное употребление термина, так как в
действительности он имеет в виду систему, которая не
является символической.
Он хладнокровно подкрепляет свой тезис о символи-
ческом значении, который настолько же не является сим-
волическим, насколько лишен какого-либо значения,
утверждением о том, что, находясь в соответствующем
отношении друг с другом, они (символы. — Ред.} ука-
зывают на «скрытый смысл».
Очевидно, в этом примере он имеет в виду, что о
символе, который, как предполагается, не должен пред-
ставлять собой чего-либо, и о значении, которое, как
подразумевается, не должно иметь какого-либо особен-
ного смысла, можно говорить как о ничего не знача-
щих, за исключением одного, а именно, что они свя-
заны друг с другом.
Он сокрушается по поводу неясности слова «связь»,
которая наблюдается «не только в обычной речи, но и
в логических текстах» (стр. 54, 55 цит. соч.). «Слово
«связь», — утверждает он, — употребляется таким обра-
зом, что охватывает три весьма различных типа свя-
зи (matters), которые в интересах четкой логической
доктрины должны быть разграничены» (стр. 55 цит.
соч.).
Далее он излагает все эти три типа связи следующим
образом:
«1) Символы непосредственно «связаны» друг с
другом.
103
2) Они «связаны» с существованием через посред-
ство экзистенциальных операций.
3) Экзистенции «связаны» друг с другом в действи-
тельной, знаком обозначенной функции» (стр. 55 цит.
соч.).
Далее, он хочет, чтобы как само собой разумеющееся
было принято, что все эти три типа «связи» настолько
'отличны друг от друга, что не оправдывают употре-
бления слова «связь» во всех трех случаях.
Дьюи утверждает, что употребление слова «связь»
во всех этих трех указанных случаях имеет тенденцию
вести к смешению того, что же в действительности пред-
ставляет собой каждый вид подобной связи.
Развивая далее это декларативное утверждение, он
говорит: «Для того чтобы полностью избежать этой
чреватой вредными последствиями путаницы положений,
возникающей из-за неясности слова «связь», и для того,
чтобы с уверенностью владеть лингвистическими сред-
ствами уяснения логической природы различных предме-
тов обсуждения, я зарезервирую слово «связь» для обо-
значения такого вида «связи», когда символы-значения
относятся друг к другу как символы-значения» (стр. 55
цит. соч.).
Используя собственную классификацию Дьюи, вполне
можно сказать, что он резервирует слово «связь» для
обозначения связи, находящейся вне всяких связей,
как с экзистенциальными операциями, так и с суще-
ствованиями.
Он хочет, чтобы по отношению к экзистенциальным
операциям и существованиям слово «связь» употребля-
лось в смысле «отсутствия связи».
В данном случае Дьюи не считает возможным при-
знать, что в области познания употребление слова «связь»
по отношению как к «символам», так и к «экзистенциаль-
ным операциям» или «экзистенциям» вполне возможно,
ввиду того что оно относится к каждому из трех указан-
ных факторов, хотя и в различной степени.
Он также не находит нужным признать, что в проти-
воположность его утверждению употребление слова
«связь» по отношению к «символам», «экзистенциаль-
ным операциям» и «экзистенциям» дало ему познава-
тельную возможность соотнести друг с другом как сход-
ства, так и различия этих трех факторов.
104
Что же касается предполагаемых Дьюи пустых сим-
волов, то, говоря об улучшении их понимания, можно
сказать, что вряд ли здесь будет иметь какое-либо зна-
чение вопрос, находятся они в каком-либо отношении
друг с другом или нет.
Говоря о произвольном определении значения симво-
лов со стороны Дьюи и передаче их значения, следует
указать также, что не будет большой разницы от того,
знаем ли мы, который из этих произвольных символов
и в каком порядке связан с другим произвольным сим-
волом, или мы знаем о том, что эти связи представ-
ляют собой полнейший хаос.
Дьюи умело использует логику, когда хочет подвести
вас к выводу, что было бы разумно оставить слово
«связь» — которое он умышленно дискредитирует, со-
четая его с пустыми и произвольными символами, —
вне той сферы, в которой, готов он признать, продол-
жает существовать реальная и полнозначная связь.
Именно в этом смысле Дьюи считает себя логически
оправданным «зарезервировать слово «связь» для
обозначения вида «связи», когда символы-значения
относятся друг к другу как символы-значения» (стр. 55
цит. соч.). В том же самом смысле Дьюи может считать
себя логически оправданным, провозглашая, что он будет
«использовать термин «указание» (reference) для обоз-
начения того вида связи, в которой они находятся к су-
ществованию, а слово «сопряжение» (и «охват») для
обозначения того вида связи, которая существует меж-
ду предметами и на основании которой возможно умо-
заключение» (стр. 55 цит. соч.).
Необходимо заметить, что расчленением сфер, в ко-
торых допускается использовать слово «связь», и сфер,
в которых применение слова «связь» исключается, не
ограничивается, однако, противопоставление сфер, в
которых слово «связь» может и не может с полным пра-
вом употребляться.
В своем намерении обособить сферы «символа-значе-
ния» от «экзистенциальных операций» и «существова-
ний» в вопросе использования слова «связь», которое
он полон решимости дискредитировать, Дьюи идет еще
дальше.
В области познания он делает все, чтобы расширить
брешь между сферами «экзистенциальных операций» и
105
«существований», предложив два различных слова в ка-
честве замены слову «связь», применение которого в
указанных двух сферах, по его мнению, должно быть
полностью исключено.
Он хочет, чтобы слово «указание» заменяло слово
«связь» в сфере «экзистенциальных операций».
Слово «сопряжение» или «охват» предлагается в свою
очередь в качестве замены слову «связь» в области «су-
ществований».
Предложение, чтобы слово «указание» использова-
лось вместо слова «связь» для обозначения того вида
связи, в котором символы-значения находятся к сущест-
вованию (стр. 55 цит. соч.), как это формулирует сам
Дьюи, говорит о том, что в отношении «экзистенциаль-
ных операций» он, Дьюи, не намерен выходить за пре-
делы номинального определения (identification).
К'ак слово «указание», так и слово «связь» относятся
лишь к внешнему проявлению, и поэтому, что касается
области познания, замена одного слова другим не вно-
сит существенных изменений.
Замена слова «связь» словом «указание» наводит на
мысль, что это была лишь словесная манипуляция со
стороны Дьюи.
Только в отношении факторов предметов и умозаклю-
чений, к которым первые побуждают, Дьюи, кажется, го-
тов признать нечто большее, чем внешнее проявление.
Замена слова «связь» словом «сопряжение» или сло-
вом «охват» действительно наводит на мысль об измене-
нии границ познания той сферы, в которой эти два сло-
ва-заменителя должны применяться.
Если, однако, кто-либо будет склонен истолковать
требование Дьюи употреблять слова «сопряжение» и
«охват», когда речь идет о предметах и побуждаемом
ими умозаключении, как признак того, что он безого-
ворочно допускает познание вещей и способа их связи
(неопровержимость чего, между прочим, он отрицает с
помощью «символов-значений» и их «экзистенциальных
операций»), то его постигнет горькое разочарование.
Дьюи настойчиво утверждает, что «нельзя сделать
никакого вывода, который не был бы слепым и беспо-
мощным» (стр. 56 цит. соч.). «Более того,— утверждает
Дьюи — поскольку то, о чем делается вывод... не наблю-
дается, любое мнение, которое может возникнуть по это-
106
му поводу, будет неясным и неопределенным, если даже
предположить, что какое-либо мнение вообще могло
возникнуть» (стр. 56 цит. соч.).
«Сопряжение» и «охват», употребляемые по отноше-
нию к предметам, в действительности не относятся, ока-
зывается, к «предметам, на основании которых возмож-
но умозаключение» (стр. 55 цит. соч.), как сначала за-
явил сам Дьюи, они, как явствует далее, относятся к
«сопряжению» и «охвату» выводов, что не имеет совер-
шенно никакого отношения к вопросу о существовании
и несуществовании вещей.
Вступив, таким образом, в противоречие со своим соб-
ственным предыдущим заявлением, Дьюи переносит
фактор существования в область воображаемого.
Он подводит читателя к выводу, что воображаемое,
нереальное гораздо менее реально, чем какое угодно
многословие, которое рассматривают как таковое.
В данном контексте Дьюи логически вправе утвер-
ждать, что связь «символов-значений», которые относятся
к самым туманным «экзистенциальным операциям»,
является сравнительно более неоспоримой, чем сопряже-
ние выводов, не имеющее какой-либо экзистенциальной
основы. И именно подобный смысл необходимо вложить
в высказывание Дьюи, что «именно язык, возникший как
средстве связи, чтобы вызвать преднамеренное сотруд-
ничество и конкуренцию в совместных действиях, даро-
вал экзистенциальным предметам силу означать или
свидетельствовать» (стр. 56 цит. соч.).
Язык, который, согласно Дьюи, представляет собой
набор ничего не значащих символов, а также деятель-
ность, -которую вызывают эти ничего не значащие сим-
волы, явно наделяется автором книги «Логика, теория
исследования» познавательной способностью иметь зна-
чение и, таким образом, узаконивать любое представле-
ние, которое только возможно будет извлечь из «эк-
зистенциальных предметов».
В данном случае подразумевается, что лишенные зна-
чения символы и та деятельность, которую они вызы-
вают, могут быть наилучшим способом использованы
для ликвидации любого познавательного различия, кото-
рое возможно выявить между воображаемым и действи-
тельно существующим при любой попытке представить
существенные доказательства для надлежащего вывода.
107
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Принижение знания
Следует отметить, что заключительный аккорд, кото-
рым Дьюи заканчивает свое уничтожение предмета об-
щественной науки, ничем не отличается от заключитель-
ного аккорда, венчающего процесс разрушения предмета
естественной науки. Конечным пунктом процесса раз-
дробления предмета естественной науки со стороны
Дьюи выдвинуто, как было показано в первой главе дан-
ной работы, положение, которое представляет собой
попытку доказать, что в области познания нельзя об-
наружить никакого четкого различия между действи-
тельным и -недействительным. Уничтожение предмета об-
щественной науки у Дьюи заключается, как в свою оче-
редь было показано во второй главе данной работы,
еще в одном утверждении, а именно, что в рамках его
понятий нет места какой бы то ни было попытке разгра-
ничить воображаемое и невоображаемое.
Окончательный результат, к которому приходит Дьюи,
в обоих случаях по существу один и тот же; он равно-
силен отрицанию всякой возможности провести в обла-
сти познания разграничительную линию между фиктив-
ными и нефиктивными проблемами.
Позиция, на которую Дьюи становится в области по-
знания, обладает крайне нигилистическими качествами,
поэтому поражаешься искусству Дьюи завершать об-
суждение любого предложенного вниманию читателя во-
проса отрицанием положительных результатов познания.
Несмотря на то, что первоначально Дьюи ограничи-
вает себя определенной задачей—дискредитировать со-
держание естественной и общественной наук, он в ходе
своей аргументации заходит гораздо дальше. Он не толь-
ко выхолащивает содержание как естественной, так и
108
общественной науки, но и создает видимость того, что
любое их разграничение бессмысленно. Более того, он
предпринимает попытку ликвидировать в области позна-
ния все вехи, по которым возможно отличить научное
понимание от ненаучного.
Его последующая аргументация является лишь раци-
онализацией той крайней позиции, на которой он стоит.
Развивая свои положения, Дьюи в первую очередь
кратко подытоживает занимаемую им позицию. «На био-
логической ступени, — утверждает он, — организмы необ-
ходимо реагируют на окружающие их условия так, что
изменяют эти условия и связи организма с последними,
восстанавливая таким образом состояние взаимного при-
способления, необходимого для поддержания жизненных
функций» («Логика, теория исследования», стр. 60).
В приведенном высказывании следует выделить то,
что Дьюи называет «взаимным приспособлением», кото-
рое в схеме познания, предлагаемой автором «Логики,
теории исследования», означает не более чем приспосо-
бление к приспособлению, в свою очередь приспосабли-
вающемуся, и т. д. и т. д; все это делается для того, что-
бы ввиду запрета, наложенного Дьюи на четкое разгра-
ничение организма и среды, оставить 'без ответа вопрос
о том, что к чему приспосабливается.
Последующее заявление Дьюи, что «это положение
охватывает также и человеческие организмы» (стр. 60
цит. соч.), не может быть принято за чистую монету в
смысле того значения, которое оно имеет в познании.
Так как фактор культурного в среде был представлен
столь же бессмысленным, как и фактор естественного,
определение специфического приспособления организма
человека становится в области познания неразрешимой
проблемой.
Тем, что Дьюи оставил вопрос о том, что к чему при-
спосабливается, без ответа в какой-либо поддающейся
определению форме, он еще раз низвел фактор приспо-
собления до положения, в котором о данном приспособ-
лении нельзя сказать ничего, кроме того, что оно пред-
ставляет собой приспособление к чему-то, о чем неиз-
вестно ничего определенного.
Более того, поскольку организм человека постули-
руется как так же не поддающийся определению, как и
организм нечеловеческий, то невозможность дать какой-
109
либо определенный ответ на вопрос о том, что приспо-
сабливается, еще более затрудняет познание приспособ-
ления. Приспособление в сфере социальной представляет
собой у Дьюи столь же пустую фразу, как приспособление
в сфере несоциальной.
На первый взгляд кажется странным, что при нали-
чии столь печального положения в области познания
Дьюи находит необходимым обозначить «среду, которая
непосредственно включает в себя, человеческие существа,
как среду с точки зрения здравого смысла или «мир»,
а исследования, предпринимаемые для того, чтобы про-
извести необходимые приспособления в поведении,—как
исследования с точки зрения здравого смысла» (стр. 60
цит. соч.).
Тем, что Дьюи особо выделяет фактор «непосред-
ственного включения», он лишь вновь подтверждает за-
нятую им прежде позицию, характерной чертой которой
является недопустимость установления какого-либо раз-
личия между факторами среды и факторами, к среде не
относящимися. Поставив слово «мир» в кавычки, он лишь
еще раз подчеркивает, что считает любое различие (в
области познания) между внешним и внутренним миром
в виде объективных и субъективных факторов абсурд-
ным положением.
Новым в указанной связи, то есть тем, чего Дьюи еще
не упоминал, говоря о занимаемой им в области позна-
ния позиции, является обозначение им познавательной
неразличимости выражением «понимание с точки зрения
здравого смысла».
Ново также его обозначение «исследований, предпри-
нимаемых для того, чтобы произвести необходимые при-
способления в поведении» как исследования с точки зре-
ния здравого смысла.
Переименование «исследований, предпринимаемых
для того, чтобы произвести необходимые приспособления
в поведении» в «исследование с точки зрения здравого
смысла», представляет собой лишь акт обозначения но-
вым словосочетанием совершенно неопределенного состо-
яния.
Каков же смысл исследования «необходимых приспо-
соблений в поведении», когда налицо твердое желание
рассматривать какое бы то ни было определенное при-
способление как непостижимое?
ПО
Напрашивается вопрос, каким образом в результате
какого бы то ни было «исследования с точки зрения
здравого смысла» может быть вызвано какое-либо ис-
полненное значения приспособление, понимаемое как
серия нео-пределимых соотношений.
Каков смысл введения фактора поведения в «иссле-
дование с точки зрения здравого смысла» при наличии -в
области познания запрета на рассмотрение поведения в
какой-либо доступной определению форме?
«Как будет показано далее,— провозглашает Дьюи,—
проблемы, возникающие в подобных ситуациях взаимо-
действия, могут быть сведены к проблемам использова-
ния объектов, действий и продуктов, как материальных,
так и идеологических (или «идеальных»), того мира, в
котором живут индивиды, а также наслаждения этими
объектами, действиями и продуктами».
В указанном перечне Дьюи смешивает в одну кучу всё
и вся, субъективное и объективное, рациональное и
иррациональное, материальное и нематериальное, реаль-
ное и идеальное.
Этот перечень никоим образом не представляет собой
какого-либо специфического объяснения того, что Дьюи
называет «ситуациями взаимодействий». Но этой не вхо-
дит в планы автора «Логики, теории исследования».
Сама несовместимость перечисленного имеет своей
целью лишь еще раз указать на то, что «ситуации взаи-
модействий» являются необъяснимыми в какой-либо
определенной форме. По этому вопросу Дьюи выска-
зывается вполне определенно, он не колеблется про-
возгласить, что «такие исследования (то есть иссле-
дования с точки зрения здравого смысла. — П. К-)
являются соответственно отличными от тех исследо-
ваний, которые своей целью имеют знание» (стр. 70
цит. соч.).
Хотя Дыои утверждает, что «достижение знания от-
носительно некоторых явлений составляет необходимую
фазу исследований с точки зрения здравого смысла», он
находит нужным предупредить, что «оно имеет место
ради установления того или иного случая использования
или наслаждения, а не как научное исследование ради
самого себя» (стр. 60, 61 цит. соч.).
В соответствии с указанными заверениями поиски зна-
ния остаются чуждым фактором по отношению к исследо-
111
ванию с точки зрения здравого смысла. Если даже ка-
кие-либо знания получены в процессе исследования с
точки зрения здравого смысла, их необходимо рассмат-
ривать как чисто случайные. Как же может быть иначе,
растолковывает Дьюи, раз «в последнем (то есть в ис-
следовании с точки зрения здравого смысла) непосред-
ственная среда прямо не включает человеческих существ?
Данный факт несет в себе основание для различения
между теоретическим и практическим» (стр. 61 цит.
соч.).
Скрытый смысл ссылки Дьюи на непосредственное
включение заключается в том, что в основе исследо-
вания с точки зрения здравого смысла лежит отрица-
ние возможности в сфере познания отделить субъект
от объекта.
Его ссылка на непосредственное включение в свою
очередь подчеркивает, что исследования с точки зре-
ния здравого смысла характеризуются невозможностью
дифференциации в сфере познания факторов, относя-
щихся и не относящихся к среде.
Чтобы не создавалось впечатления, что он использу-
ет термин «здравый смысл» в каком-либо общепринятом
смысле, Дьюи стремится подчеркнуть, что он не намерен
признавать какую бы то ни было уже имеющуюся форму-
лировку здравого смысла.
Для Дьюи «употребление термина «здравый смысл»
представляется с лингвистической точки зрения чем-то
условным» (стр. 61 цит. соч.).
Этим заявлением он хочет сказать, что известные
значения термина «здравый смысл» являются произволь-
ными.
Провозглашая все известные определения «здравого
смысла» произвольными, Дыои обеспечивает себе сом-
нительную возможность заявить, что в противополож-
ность этому «виды уже упомянутых ситуаций и виды ис-
следований, необходимые для преодоления трудностей
и выхода из затруднительных положений, не подлежат
сомнению» (стр. 61 цит. соч.), то есть ситуации с точ-
ки зрения здравого смысла не являются произвольными,
коль скоро они остаются неопределенными.
Дьюи изо всех сил старается превратить ситуации с
точки зрения здравого смысла в ситуации, не подда-
ющиеся определению.
112
«Они ('ситуации с точки зрения здравого смысла.—
П. К.) представляют собой такие ситуации, которые
постоянно возникают в процессе жизни и упорядочения
повседневного поведения» (стр. 61 цит. соч.).
В только что приведенном высказывании ситуации с
точки зрения здравого смысла представлены такими,
какими они бывают в самых грубых и примитивных чув-
ственных реакциях.
Дьюи старается убедить читателя, что всякая попыт-
ка провести какое-либо различие между теми или ины-
ми ситуациями, всякая попытка применить дифференци-
рованный подход к тому, что включается в ситуацию с
точки зрения здравого смысла, обречена оставаться
бесплодной.
«Такие ситуации (ситуации с точки зрения здравого
смысла.— П. К.),— провозглашает он,— постоянно воз-
никают в процессе развития молодых людей, по мере то-
го как они учатся прокладывать себе путь в физической
и социальной среде, в которой они живут. Эти ситуа-
ции постоянно возникают и в ходе жизненной деятель-
ности каждого взрослого человека независимо от того,
является ли он фермером, ремесленником, инженером,
законодателем или администратором, независимо от то-
го, является ли он гражданином государства, супругом,
супругой или родителем» (стр. 61 цит. соч.).
Когда дело касается ситуаций с точки зрения здра-
вого смысла, Дьюи, как мы видим, не допускает прове-
дения какого-либо различия между ситуацией, в кото-
рой находит себя взрослый, и ситуацией, в которую
попадает ребенок. Ввиду того что Дьюи отрицает
какую-либо возможность отличить ситуацию, в которой
участвует ребенок, от ситуации, в которой участвует
взрослый, он в области познания логически должен прий-
ти к выводу о невозможности выявления различий между
теми различными ситуациями, в которых участвуют взрос-
лые. Аппарат познания, который является настолько
грубым, что не дает возможности отличить проблемы,
связанные с детьми, от проблем, связанных со взрослыми,
несомненно, отнюдь не настолько чувствителен, чтобы
зарегистрировать разницу между жизнедеятельностью
фермера, ремесленника, инженера, законодателя или
администратора или, что то же самое, гражданина,
супруга, супруги или родителя.
8 П. К. Кроссер
113
В указанном контексте последующее высказывание
Дьюи о том, что «самое поверхностное рассмотрение
их (то есть ситуаций с точки зрения здравого смыс-
ла.— П. /С) вызывает необходимость отличить послед-
ние от исследований, являющихся специфически науч-
ными» (стр. 61 цит. соч.), представляет собой не более
чем еще один шаг назад от научных позиций.
Его последующее высказывание, в котором он от-
рицает, что ситуации с точки зрения здравого смысла
«имеют своей целью достижение подтвержденных фак-
тов, «законов» и теорий» (стр. 61 цит. соч.), также не
прибавляет ничего нового к тому, что он уже выска-
зал ранее, за исключением, может быть, его доброволь-
ного признания, что в рамках ситуации с точки зрения
здравого смысла факты подтверждены быть не могут.
Описываемый Дьюи тип ситуаций с точки зрения
здравого смысла настолько обширен и всеобъемлющ, что
он почти не поддается никакому описанию. Для того рода
ситуаций с точки зрения здравого смысла, которые име-
ет в виду Дьюи, он имеет полное основание предпола-
гать, что едва ли существуют какие-либо подходящие
термины, в которых они могли бы быть адекватно вы-
ражены.
Изучив внимательно «Оксфордский словарь», он на-
ходит следующее определение здравого смысла: «В до-
статочной мере неиспорченный практический смысл; со-
четание такта и находчивости в решении обычных дел
жизни» (стр. 61 цит. соч.).
Пытаясь выявить смысл этого определения, Дьюи от-
мечает, что «здравый смысл по данному определению
относится к поведению, которое учитывает то, что
означают собой предметы» (стр. 61 цит. соч.).
Он подкрепляет свое замечание утверждением, что
«здравый смысл в обычном языке означает верное суж-
дение» (стр. 61 цит. соч.).
Дьюи понимает, что приведенное определение яв-
ляется слишком разумным (он сам признает это), слиш-
ком дифференцирующим для того, чтобы соответствовать
развиваемому им взгляду на ситуацию с точки зрения
здравого смысла (которую он предлагает для обсужде-
ния), не допускающему никакого разграничения.
Поэтому он торопится снабдить приложением свою
собственную трактовку определения «Оксфордского сло-
114
варя». Он расширяет дальше определение «Оксфордского
словаря» как «проницательность... способность отдель-
но взбесить факторы, относящиеся к данной ситуации
и играющие в ней важную роль; это — способность раз-
личать» (стр. 61 цит. соч.). Далее следует сужение
определения: оказывается, способность дифференциро-
вать и различать отнюдь не должна переходить границ
«способности отличать ястреба от сороки, мел от сыра,
а также способности проводить различие между тем, что
допускается, и тем, от чего следует воздерживаться «в
обычных делах жизни» (стр. 61 цит. соч.).
Этим самым Дьюи низводит определение «Оксфорд-
ского словаря» до уровня, на котором оно может озна-
чать не более чем «самую непосредственную чувственную
реакцию».
Однако он осведомлен, что в словаре существует дру-
гое определение; он обнаруживает, что в словаре имеется
еще одна формулировка здравого смысла. Дьюи на-
ходит, что это другое определение представляет здра-
вый смысл как «обычное понимание, взгляд, суждение,
присущие человечеству или группе людей» (стр. 62 цит.
соч.).
Рассматривая это определение, Дьюи отмечает, что
оно указывает на «положения здравого смысла, как если
бы они представляли собой набор установленных истин»
(стр. 62 цит. соч.).
«Они,— .продолжает Дьюи излагать свои соображе-”
ния,— относятся не к предметам в их собственном зна-
чении, а к принятым значениям» (стр. 62 цит. соч.).
Высказывая свои соображения, Дьюи заявляет, что
обнаруженное им в словаре второе определение отно-
сится к внешним чертам так, как будто они представ-
ляют собой исчерпывающую характеристику рассматри-
ваемой ситуации. То, что Дьюи предлагает данное пони-
мание лишь как удобный для себя прием, автор «Логи-
ки, теории исследования» обсуждать в данном случае не
желает.
Дьюи, по-видимому, не хочет, чтобы ему напомнили о
том, что все его попытки в области познания направ-
лены к демонстрированию внешнего, и ничего иного, кро-
ме внешнего.
Хотя он время от времени и ссылается на «шетланд-
скую школу Рида и Стюарта», которая «подняла «здра-
8*	115
вый смысл» до уровня непререкаемого авторитета и
главного критерия в решении философских вопросов»,
и отмечает, что «они (Рид и Стюарт.— П. /(.), разви-
вая это положение, впали в крайность» (стр. 62 цит.
соч.), он при этом хочет устранить возникновение каких
бы то ни было ассоциаций относительно связи его по-
зиции в области познания с позицией, занимаемой
обскурантами шотландской школы. Он тотчас же ме-
няет тему, что свидетельствует о его очевидной попытке
воспрепятствовать раскрытию того факта, что он сам
является более решительным пропаведникохМ поверхно-
стных взглядов, чем когда-либо были Рид и Стюарт.
Дьюи в этом месте спешит; без каких бы то ни было
дальнейших объяснений он переносит обсуждение в дру-
гую область. Он сразу переходит к обсуждению более бук-
вального смысла второго определения здравого смысла.
Дьюи предлагает формальное лингвистическое толко-
вание этого определения, настаивая на том, что в упо-
мянутом определении здравый смысл означает не более
чем «общий» (стр. 62 цит. соч.).
Исходя из этого формального толкования, он развива-
ет свою мысль, что вообще второе определение «указы-
вает на концепции и взгляды, которые обычно без сом-
нения принимаются данной группой человечества»
(стр. 62 цит. соч.).
«Они общи,— дополняет он, — в том смысле, что они
♦широко, если не повсеместно, приняты» (стр. 62 цит.
соч.).
Дальше этого пункта его изыскания в области форма-
листического аспекта второго определения здравого
смысла не идут. Без каких-либо дальнейших объяснений
он вдруг переходит к содержанию, которое, по его мне-
нию, заключено во втором определении здравого смысла.
«Широкое принятие», недвусмысленно заявляет он,
указывает на «нечто имеющее такую же непреложность
и очевидность для группы людей, как «ощущение» и
«чувство» для индивида в его связи с окружающими
объектами» (стр. 62 цит. соч.).
Он еще раз опускается до такого уровня понимания
явлений, который совместим лишь с ситуацией с точки
зрения здравого смысла его собственного образца.
Оба определения здравого смысла, приводившиеся
Дьюи, принимаются им теперь в качестве индикаторов
116
тех -ситуации, которые, как показывает словарь, не
признаются ситуациями с точки зрения здравого
смысла.
Ни одно из двух определений словаря, например, не
отмечает табу как проявление здравого смысла.
Дыои, однако, немедленно, как и следовало ожидать,
заявляет, что на низкой ступени понимания явлений, на
которую благодаря его усилиям и указывают два приве-
денные определения здравого смысла, табу могут вполне
рассматриваться как проявления здравого смысла.
Утверждение Дьюи о том, что выявить предвзятые
мнения и суждения, обусловленные предрассудками, не
представляется возможным, может быть оправдано тем,
что это утверждение не выходит за рамки тезиса об огра-
ниченном понимании явлений, на которое благодаря его
усилиям указывают два имеющиеся определения.
Благодаря усилиям Дьюи два имеющихся определе-
ния здравого смысла указывают на столь ограниченное
понимание явлений, что его утверждение о том, что меж-
ду ними почти не существует никакой разницы, опять-
таки оправдывается.
В рамках ограниченного понимания явлений, к кото-
рым он свел познавательную область исследования с
точки зрения здравого смысла своего собственного об-
разца, рассуждение вряд ли может означать нечто
большее, чем тавтологические положения. Дьюи еще раз
оказывает нам услугу тем, что утверждает следующее:
«Я не.считаю, что обобщение исследований и заключе-
ний подобного типа (то есть типа его, Дьюи, исследова-
ния с точки зрения здравого смысла. — П. К-), обозна-
ченное как «использование и наслаждение», будет для
своего подтверждения нуждаться в обширном изложе-
нии» (стр. 63 цит. соч.).
Это высказывание свидетельствует о том, 'что Дьюи
считает самоочевидным тот факт, будто определение им
предметов исследования с точки зрения здравого смысла
как «использования и наслаждения» настолько исчерпы-
вающе, что оно не требует никакого дальнейшего раз-
вития.
Тем не менее он тотчас же подкрепляет это, с его
точки зрения, само по себе ясное утверждение, пытаясь
добиться соответствующего исключения дифференциро-
вания и разграничения при определении круга предме-
117
тов, которые должно охватывать исследование с точки
зрения здравого смысла.
«Использование и наслаждение,—повествует он,—
представляют собой те каналы, по которым человече-
ские существа непосредственно связаны с окружающим
их миром» (стр. 63 цит. соч.).
«Непосредственно», если кто-либо забыл, означает в
терминологии Дьюи познавательную возможность от-
личить в какой-либо поддающейся определению форме
человеческие существа от окружающего их мира.
Далее Дыои утверждает, что «вопросы, касающиеся
пищи, жилища, покровительства, защиты и т. д., пред-
ставляют собой вопросы использования материалов ок-
ружающей среды и той позиции, которую надлежит за-
нять группе людей практически по отношению к другим
членам той же группы людей и к другим группам, взя-
тым как отдельные единые целые» (стр. 63 цит. соч.).
В этом высказывании он тщательно следит за тем,
чтобы не провести никакого познавательного различия
между субъективными и объективными факторами, когда
дело касается их использования с точки зрения здра-
вого смысла.
Его утверждение, что «использование в свою очередь
осуществляется во имя дальнейшего использования или
наслаждения» (стр. 63 цит. соч.), нисколько не проти-
воречит его недифференцированному подходу по отно-
шению к объективным и субъективным факторам.
Этим предложением он поясняет, что «использова-
ние» и «наслаждение» для него являются взаимозаменя-
емыми терминами, так как благодаря его усилиям и ис-
пользование и наслаждение указывают на недифферен-
цированные субъективные и объективные факторы. Он
лишает себя какого-либо познавательного критерия, при
помощи которого он смог бы сохранить смысловое раз-
личие между этими двумя словами.
Его слабость в области познания в этой связи пре-
восходно иллюстрируется его же собственным выска-
зыванием о том, что «некоторые предметы, находя-
щиеся далеко за пределами непосредственного использо-
вания, такие, например, как звезды или усопшие предки,
представляют собой предметы магического использова-
ния и наслаждения в ритуалах и легендах» (стр. 63
цит. соч.).
118
Приведенное только что высказывание показывает,
что в области познания для него не остается никакого
критерия, посредством которого он мог бы отличить в
какой-либо рациональной форме полезность от беспо-
лезности, приносящее наслаждение от приносящего стра-
дание.
Его последующее заявление имеет не более чем де-
кларативное значение.
Хотя он и утверждает с большим апломбом, что, «если
мы включим коррелятивные негативные идеи неисполь-
зования, воздержания от использования, терпимости и
страдания, тогда о проблемах 'использования и наслаж-
дения можно уверенно говорить как об исчерпавших всю
область исследования с точки зрения здравого смысла»
(стр. 63 цит. соч.), он упускает из виду то обстоятель-
ство, что он не занимает в области познания позиции
человека, способного нести ответственность за факторы,
которые характеризуют использование в отличие от не-
использования, наслаждение в отличие от терпимости
или страдания.
Для того чтобы обеспечить себе оправдание за отне-
сение всего и вся в рамки исследования с точки зрения
здравого смысла своего собственного изобретения, Дьюи
вводит аспект качественного.
«Существует прямая связь,— провозглашает он,—
между данным фактом (то есть всеобъемлемостью иссле-
дования с точки зрения здравого смысла его собствен-
ного изобретения. — П. К.) и отношением здравого смыс-
ла к качественному» (стр. 63 цит. соч.).
Качественное, в указанной связи, становится чем-то,
что оказывается нелегко установить.
Хотя Дьюи и утверждает настойчиво, что «именно
путем разграничения качеств определяется пригодность
и возможность использования предметов и явлений», он
с точки зрения познания совершенно неспособен обес-
печить понимание качества в том смысле, в каком оно
означает устойчивый атрибут.
Ввиду того что в области познания Дьюи выступает
против признания предметов как предметов, для него в
рамках познания исчезает сфера, к которой могут быть
отнесены качества.
В установленных им самим рамках познания он мо-
жет говорить лишь о мимолетных впечатлениях.
119
Когда он указывает позже, что «доброкачественные
продукты питания, например, распознают или отличают
от непригодных, ядовитых и недоброкачественных» (стр.
63, 64 цит. соч.), он лишь предлагает некий перечень,
не оказывающий в области познания никакого влияния
на способ его рассуждений.
Таким же чисто словесным предприятием является
его утверждение, что «дубление кожи представляет со-
бой процесс, качественно отличающийся от процесса
вязания корзинок или изготовления глиняных горшков;
обряды, связанные со смертью, качественно отличны от
обрядов, связанных с рождением или женитьбой» (стр.
64 цит. соч.).
В процессе характерного для Дьюи способа познания
все эти замечания в познавательном отношении являются
совершенно неуместными.
Стараясь, чтобы ни один присущий или не присущий
человеку фактор не выходил из сферы исследования с
точки зрения здравого смысла, Дьюи предлагает в об-
ласти познания систему низведения, через посредство
которой каждая последующая ступень технологического
или общественного развития последовательно относилась
бы к области понимания с точки зрения здравого смысла.
«Каждое изобретение нового инструмента или приспо-
собления, каждое техническое усовершенствование»
(стр. 64 цит. соч.), любые «изменения в регулирующей
схеме взаимоотношений внутри группы, семьи, клана
или нации» (стр. 64 цит. соч.) в познавательном отно-
шении должны быть соответственно низведены до са-
мого низкого уровня, как заботится об этом Дьюи, пу-
тем отнесения их к области исследования с точки зре-
ния здравого смысла.
Независимо от того, «становится ли то, что было
серьезным делом для одного века, некоторого рода раз-
влечением для другого века» (стр. 65 цит. соч.), незави-
симо от того, «продолжают ли научные теории и интер-
претации подвергаться влияниям концепций, которые
перестали быть определяющими в современной практике
исследования» (стр. 65 цит. соч.), они, по твердому убеж-
дению Дьюи, должны подлежать последовательному по-
знавательному низведению, то есть их познавательная
ценность должна быть низведена до уровня понимания
с точки зрения здравого смысла,
120
Дьюи спешит подчеркнуть, что эта схема низведения
понимания до более низкого уровня является прогрес-
сивной.
Предлагаемый им способ понимания ю точки зрения
здравого смысла он использует наподобие сети, в кото-
рую он намерен поймать все возможные изменения как
в области человеческого, так и нечеловеческого. Посте-
пенно этот прием доказывает присущую ему эффектив-
ность, которая становится очевидной в том пункте, к
которому мы пришли.
Таким образом, Дьюи обеспечивает себя приемом, при
помощи которого он всегда и на любом возможном пово-
роте эволюции человеческого и нечеловеческого сможет
противостоять всякой попытке разрушить познаватель-
ные барьеры на пути к пониманию с точки зрения здра-
вого смысла.
Его образец прогрессивного познавательного низве-
дения по меньшей мере является воплощением требова-
ния Дьюи остановить развитие правил рассуждения, и
сам Дьюи с гордостью говорит об этом.
В духе присущего ему лицемерия он отмечает: «Сама
применимость положения Аристотеля о логическом ор-
ганоне по отношению к культуре и здравому смыслу
определенной группы в тот период, когда оно было сфор-
мулировано, делает его непригодным в качестве логиче-
ской формулировки не только науки, но даже и здраво-
го смысла современной культурной эпохи» (стр. 65 цит.
соч.).
Дьюи готов воздержаться от опровержения положе-
ния Аристотеля, коль скоро он сможет добиться того, что
метод познания Аристотеля будет выглядеть чем-то вро-
де результата развития человеческой мысли на раннем
этапе, мысли, которая еще довольно примитивна в сво-
ем выражении.
Введение Дыои понимания с точки зрения здравого
смысла оставляет метод познания Аристотеля, как хо-
чет намекнуть об этом автор «Логики, теории исследо-
вания», далеко позади. Дыои не хочет упоминать о дей-
ствительном различии, существующем между ними.
Вряд ли Дьюи привлекает перспектива навести кого-
либо на мысль, что действительное различие между ло-
гическим органоном Аристотеля и его, Дыои, собственным
подходом к логике заключается в том, что Аристотель
121
посвятил себя и свои работы делу поднятия уровня
понимания явлений человеком как в его, Аристотеля,
время, так и в последующие времена, тогда как
Дьюи посвятил свои труды попыткам низвести понима-
ние явлений человеком до низшего уровня как в его,
Дьюи, время, так и во все грядущие времена.
Аристотель был воодушевлен видением Логоса, мира
как воплощения разума, в то время как Дыои руковод-
ствовался взглядом, в котором неразумному отводилась
главная роль.
В случае если остались у кого-нибудь какие-либо
сомнения в твердом намерении Дьюи добиться преобла-
дания того типа исследования, который он называет ис-
следованием с точки зрения здравого смысла, над всеми
другими типами исследования, то они будут развеяны
его последующей трактовкой отношения научного иссле-
дования к ненаучному.
«Как история науки, так и ее современное состояние
доказывают,— утверждает он,— что цель систематиче-
ского сопоставления фактов и концепций зависит от
уничтожения качественного как такового и от сведения
результатов этого сопоставления к некачественным фор-
мулировкам» (стр. 65 цит. соч.).
Уничтожение качественного как такового в вышепри-
веденном высказывании предполагает уничтожение лю-
бой возможности качественного определения, так же как
и уничтожение всякой имеющей значение интерпретации
в свете отношения внешних форм к материальному со-
держанию.
Наука в данном контексте низводится, таким образом,
до некой системы иероглифов, расшифровка которых
запрещена.
То, что истории науки и современной науке известны
многочисленные примеры низведения науки до уровня,
на котором она представляет собой не что иное, как
жонглирование ничего не значащими знаками, может
считаться само собой разумеющимся.
Так же можно признать и то, что ученые, прикрываю-
щие свои манипуляции ничего не значащими знаками,
вводя количественное определение того, относительно
чего не предполагается, что оно известно, рассматри-
вают подобную деятельность как цель всякой науки в
будущем.
123
Если, однако, науку рассматривать как средство рас-
ширения знаний о человеческой и нечеловеческой при-
роде, взгляд на всю науку прошлого, настоящего и бу-
дущего как на театральное представление с участием
пустых символов недопустим.
Последующее заявление Дьюи, в которохМ он утвер-
ждает, что «(проблема отношения области здравого смыс-
ла к области науки знаменательно выливается в форму
противопоставления качественного некачественному, то
есть в большинстве случаев, однако не исключительно,
количественному» (стр. 65 цит. соч.), представляет
собой лишь полуистину, так как в этом заявлении Дьюи
сознательно принимает в расчет разделение ученых на
тех, кто удовлетворяется разработкой бессмысленных
формул, и тех, кто стремится к исполненному значения
толкованию данных.
Противопоставление у Дьюи 'исследования с точки
зрения здравого смысла «как применения среды в ходе
качественного ее использования и наслаждения ею»
(стр. 65 цит. соч.) не представляет собой никакого про-
тивопоставления вследствие того, как Дьюи трактует
качественное.
Так как качественное в том смысле, в каком этот
термин применяется Дьюи по отношению к своей схеме
исследования с точки зрения здравого смысла, не пред-
полагает какой-либо познавательной определенности
фактора качества, ссылки Дыои на качественное исполь-
зование среды и наслаждение ею представляют собой
лишь фразу.
С точки же зрения фраз между методом научного
исследования и методом исследования с позиций здраво-
го смысла действительного различия не существует,—
сам Дьюи подводит к такому выводу.
Он не отрицает, что релятивистские рамки, которые
он постулирует как «систематические отношения согла-
сованности и последовательности» (стр. 65 цит. соч.),
достаточно широки, чтобы поглотить все бессмыслен-
ные положения, независимо от того, возникли ли они
в сфере, которая первоначально была отнесена к нау-
ке, либо в сфере, которая была отведена у Дьюи для
исследования с точки зрения здравого смысла.
Дьюи также не намерен оспаривать тот факт, что
проблемы познания, которые продолжают волновать уче-
|23
ных-исследователей, и вопросы, относящиеся к «разли-
чию... между перцептуальным материалом и системой
концептуальных построений» (стр. 65 цит. соч.), со-
вершенно несовместимы с тем уровнем понимания явле-
ний, для которого в качестве общего знаменателя мо-
жет служить в области познания исследование с точки
зрения здравого смысла.
В последующем заявлении Дьюи предпринимает по-
пытку убедить читателя, что область исследования с
точки зрения здравого смысла должна рассматриваться
как ultima ratio всякого исследования.
В действительности он предостерегает от размеже-
вания в какой бы то ни было познавательной форме
между предметом науки и предметом здравого смысла,
когда он сетует на то, что «отделение и противопо-
ставление предмета науки предмету здравого смысла,
когда первый рассматривается как наиболее полный,
порождают те противоречивые проблемы эпистемологии
и метафизики, которые до сего времени преследуют раз-
витие философии» (стр. 66 цит. соч.).
Его настойчивые утверждения о том, что «предмет
науки является промежуточным» (стр. 66 цит. соч.),
лишь свидетельствуют о его желании оставить область
научного познания в состоянии зависимости от обла-
сти познания с точки зрения здравого смысла.
Далее Дьюи лишь развивает тему о совпадении в об-
ласти познания научного исследования и исследования
с точки зрения здравого смысла.
«Я начинаю изложение, — приступает Дьюи к разви-
тию своего последующего положения, — введением и
разъяснением выдающейся способности к обозначению
слова «ситуация» (стр. 66 цит. соч.).
«Слово «ситуация»,—Дьюи прибегает к объяснению
от противного, — обозначает не отдельный предмет, не
отдельное явление и даже не ряд явлений или предме-
тов» (стр. 66 цит. соч.).
Приведенная формулировка указывает на то, что
Дьюи вводит термин «ситуация» для того, чтобы воспре-
пятствовать установлению в области познания и отдель-
ного предмета и отдельного явления, так же как и ряда
предметов и явлений.
Его утверждение о том, что «мы никогда не судим и
не составляем суждений об изолированных предметах и
124
явлениях, а берем их только в связи со всем контек-
стуальным целым» (стр. 66 цит. соч.), представляет
собой откровенное намерение помешать составлению
аналитических суждений о предметах и явлениях.
Тем не менее простое возведение препятствий на пу-
ти аналитического разграничения специфических факто-
ров не удовлетворяет Дьюи, он намерен устранить ана-
литическое разграничение как таковое.
«Психология, — повествует он, — уделяла серьезное
внимание вопросу о процессе восприятия и в своих соб-
ственных целях характеризовала воспринятый объект,
исходя из результатов анализа этого процесса» (стр. 66
цит. соч.).
Как бы ни был неясен 'Объект в результате примене-
ния к нему подобного психологического аналитического
подхода, он не устраивает Дьюи, так как для него по-
добная степень неясности недостаточна.
Со скрытым намерением отвергнуть саму возмож-
ность представить себе объект как таковой он привле-
кает внимание читателя к тому факту, что «в силу самой
своей природы психологический подход предполагает
один отдельный объект >или явление в качестве пред-
мета анализа» (стр. 67 цит. соч.).
Это скрытое намерение становится очевидным уже в
следующем положении:
«В действительном опыте, — утверждает он, — никог-
да не существует подобных изолированных единичных
объектов или явлений; какой-либо объект или явление
всегда представляет собой особую часть, фазу или ас-
пект испытываемой среды окружающего опытного мира,
то есть ситуации» (стр. 67 цит. соч.).
Иначе говоря, какой-либо объект невозможно опреде-
лить как объект; его возможно определить лишь как
часть, фазу или аспект окружающего мира, то есть си-
туации, которая в свою очередь неопределима ни в ка-
кой познавательной форме.
С очевидным намерением сгладить впечатление, со-
здаваемое его безудержным стремлением дискредитиро-
вать всякую возможность познания объекта, Дьюи вво-
дит промежуточный термин.
«Всегда существует, — утверждает он, — область, в
которой происходит наблюдение того или этого объекта
или явления» (стр. 61 цит. соч.).
125
Как явствует из его последующего .изложения, Дьюи
ие намерен, однако, сделать так называемую «область»
сколько-нибудь более ясной, чем «ситуацию».
«Наблюдение последнего (то есть того или этого
объекта или явления. — П. К.),— настаивает он, — осу-
ществляется с целью узнать, что представляет собой
данная область по отношению к той реакции активного
приспособления, которая должна возникнуть при осу-
ществлении линии поведения» (стр. 67 цит. соч.).
Так как в рамках познания Дьюи «реакция активного
приспособления, которая должна возникнуть при осу-
ществлении линии поведения», не представляет собой
чего-то большего, чем обычный животный рефлекс (кай
было показано в первой главе данного критического
исследования), наблюдение «того или этого объекта
с целью узнать, что представляет собой данная об-
ласть», вряд ли приведет к чему-либо определенному.
Введение промежуточного термина «область», кото-
рый занимает место термина «ситуация», своим резуль-
татом имеет лишь увеличение неясности в познании.
Дыои сам помогает уяснить, что те рамки познания,
в пределах которых он пытается оперировать, чтобы
показать, что, по его мнению, представляет собой си-
туация, или область, не являются рамками, внутри ко-
торых возможно нечто большее, чем самые элементар-
ные чувственные реакции животного.
«Достаточно вспомнить перцепции животного, осу-
ществляемые посредством органов чувств, — отмечает
Дьюи, — чтобы увидеть, что изоляция того, что воспри-
нимается от всего хода жизненного поведения, окажется
не только бесплодной, но и заводящей в тупик, во мно-
гих случаях совершенно безвыходный» (стр. 67 цит. соч.).
Это утверждение показывает, что Дьюи имеет в виду
нерефлективный фактор, когда он ссылается на отсут-
ствие изоляции в своем рассуждении относительно «об-
ласти» и «ситуации».
Скрытый смысл, который, как того хочет Дьюи, дол-
жен быть усвоен ив той туманной области познания, в
которой по его воле влачат свое существование «область»
и «/ситуация», свидетельствует, как уже было показано,
о далеко идущих целях.
«Когда акт и объект восприятия изолируются от их
роли и функции в деле развития и направления успеш-
126
ного хода деятельности ради использования-наслажде-
ния, — утверждает Дьюи, — они берутся как исключи-
тельно познавательные» (стр. 67 цит. соч.).
Благодаря этому утверждению Дьюи приходит к
выводу, что акт или объект восприятия, могут стать пред-
метами познания не как акт или объект восприятия, а
как нечто, что не является ни актом восприятия, ни
объектом восприятия.
«Воспринимаемый объект — апельсин, камень, кусок
золота или что угодно — принимается за объект позна-
ния per se» (стр. 67 цит. соч.), — сетует Дьюи.
Объект, как явствует из приведенного сетования, не
может быть познан как объект.
«В том смысле, что он замечен в результате выбора
(discriminatingly), он является объектом познания,
однако, — довольно настойчиво утверждает Дьюи,—
познания не окончательного и не самодовлеющего»
(стр. 67 цит. соч.).
Объект, иными словами, является объектом такого
познания, которое не представляет собой собственно
познания объекта.
«Он (объект. — П. К.) замечается или «узнается»,—
утверждает Дьюи, — только постольку, поскольку за-
дается направление линии поведения таким образом,
чтобы ситуацией, в которой его обнаруживают, воз-
можно было должным образом насладиться или же ис-
пользовать некоторые из ее элементов, дабы полу-
чить наслаждение или избежать страдания» (стр. 67
цит. соч.). Объект, иными словами, может быть познан
лишь как нечто, что невозможно познать как объект.
Объект удаляют из аналитической сферы, чтобы по-
местить туда «ситуацию», которая в свою очередь ли-
шается права быть рассмотренной аналитически как в
перцептуальной, так и концептуальной областях.
Что касается трактовки Дьюи фактора ситуации, то
уничтожение объекта как объекта в смысле аналитиче-
ского фактора способствует в свою очередь возник-
новению многократно умноженной неясности.
«Возвращаясь к главной теме (то есть к теме, каса-
ющейся ситуации. — П. К.), — повествует Дьюи, — необ-
ходимо отметить, что ситуация представляет собой це-
лое в силу своего качества непосредственного охвата»
(стр. 68 цит. соч.).
127
Эта фраза может быть легко истолкована таким
образом, что целостность ситуации может быть связана
с непосредственными чувственными реакциями.
Дьюи, однако, не хочет быть соавтором подобной ин-
терпретации, о чем он и спешит заявить.
«Когда,—повествует он, — мы описываем (качество
непосредственного охвата.—П. /С) с психологической
стороны, мы обязаны сказать, что ситуация как некое
качественное целое ощущается, или чувствуется»
(стр. 68 цит. соч.).
«Подобное выражение, однако, может быть ценно
лишь в том случае, если оно используется негативно, то
есть чтобы указать на то, что оно как таковое не
является предметом рассуждения» (стр. 68 цит. соч.),—
продолжает Дьюи. В следующем же предложении ста-
новится ясным, куда он клонит.
«Утверждение, — настаивает' Дыои,—что она (си-
туация.— Ред.) чувствуется, является в целом де-
зориентирующим, если это утверждение производит впе-
чатление, что ситуация представляет собой чувство, или
эмоцию, или что-либо от разума» (стр. 68 цит. соч.).
В приведенном предложении Дьюи отрицает тот
факт, что то, что он называет 'ситуацией, вполне можно
объяснить ic точки зрения чувственных реакций.
«Напротив, — утверждает ’ он, — предпосылкой уста-
новления и описания самих чувств, ощущений и эмо-
ций является непосредственное наличие целостной ка-
чественной ситуации» (стр. 68 цит. соч.).
Это утверждение навсегда ставит Дьюи в ряды тех,
кто связывает целостность ситуации с целиком и пол-
ностью необъяснимым фактором «наличия целостной ка-
чественной ситуации».
В этом предложении Дьюи связывает одно необъяс-
нимое положение с другим и таким образом превращает
оба положения в бессмысленные.
Бессмысленность положения о «наличии целостной
качественной ситуации» в свою очередь лишает какого
бы то ни было смысла фактор чувственной реакции и,
говоря аналитически, заставляет «и чувство, и ощуще-
ние, и эмоцию» повиснуть в воздухе.
Та анархическая в аналитическом отношении пози-
ция, которую Дьюи занимает в указанной связи, еще
более откровенно подчеркивается в дальнейшем.
128
«Всеохватывающим качественным является не толь-
ко то, что связывает все компоненты в единое целое, но
также и то, что одновременно является уникальным,—
подчеркивает Дьюи, — в каждой ситуации оно представ-
ляет собой индивидуальную ситуацию, неделимую и не-
повторимую» (стр. 68 цит. соч.).
Аналитически нет никакой возможности ни опроверг-
нуть, ни подтвердить указанное положение Дьюи.
Так как то, что он именует «всеохватывающим ка-
чественным», с точки зрения Дьюи, не может быть опре-
делено, у Дыои нет никакой возможности ни доказать,
ни опровергнуть, повторимо ли «всеохватывающее ка-
чественное» или нет. Ни по каким правилам познания
невозможно установить, повторяется ли нечто неопре-
делимое или не повторяется.
Согласно изложению самого Дьюи, его ссылка на
уникальность «всеохватывающего качественного» сама
по себе ничего не означала бы, если бы он не использо-
вал эту ссылку по отношению к чему-нибудь еще.
Только когда он утверждает, что отличительные чер-
ты и отношения устанавливаются в рамках ситуации
(стр. 68 цит. соч.), и когда он говорит, что «они (отличи-
тельные черты и отношения в рамках ситуации. — П. /С)
являются повторимыми и воспроизводимыми в различ-
ных ситуациях» (стр. 68 цит. соч.), он со всей очевид-
ностью показывает свою склонность и впредь использо-
вать неопределимость «всеохватывающего качественного
в рамках ситуации» как средство лишения установимых
факторов какой бы то ни было поддающейся определе-
нию сферы приложения.
Помещая «отличительные черты и отношения в рам-
ки ситуации», которая обречена оставаться неустанови-
мой, Дьюи, таким образом, лишает установимости и отли-
чительные черты и отношения.
Его настойчивое утверждение, что «отличительные
черты и отношения в рамках ситуации... являются по-
вторимыми и воспроизводимыми в различных ситуаци-
ях», превращается, таким образом, в бессмыслицу, так .
как в нем указывается на отличительные черты и отно-
шения, которые в силу того, что они помещаются в рам-
ки «ситуации», становятся как отличительные черты и
отношения неустановимыми в какой бы то ни было фор-
ме, поддающейся определению.
9 П. К. Кроссер
129
Ссылка Дьюи на повторимость и воспроизводимость,
таким образом, оказывается столь же бессмысленной,
как и его ссылка на неповторимость и уникальность.
Тем, что он превратил неустановимость «всеохваты-
вающего качественного» в неопределимость настолько
всеобъемлющую, что она поглощает любой фактор, ка-
кой только можно себе представить поддающимся опре-
делению, он лишил себя в указанной связи каких бы то
ни было познавательных средств опровержения или до-
казательства уникальности или повторимости.
Дьюи окончательно закрепляет за собой в сфере по-
знания анархическую позицию, которую он занял по
отношению к тому, что он называет ситуацией, упорно
утверждая, что «рассуждение, которое не направляется
ссылками на ситуацию, не является рассуждением» (стр.
68 цит. соч.). Этим он хочет сказать, что рассуждение
не будет иметь законной силы в случае, если неопреде-
лимость и неустановимость того, что он называет ситуа-
цией, не предпосылаются рассуждению в качестве веду-
щих принципов.
Его настойчивое утверждение, что отказ признать
неопределимость и неустановимость ситуации в каче-
стве ведущих принципов в рассуждении скорее всего
приведет к «бессмысленному хаосу» (стр. 68 цит. соч.),
представляет собой наиболее характерный пример то-го,
что без всякого труда можно признать как извращение
истины посредством именно того определения здравого
смысла, которое дал сам Дьюи.
После того как Дьюи более чем ясно показал, что
он ввел то, что он называет «всеохватывающим качест-
венным ситуации», с целью низвести все, что поме-
щается им в рамки ситуации, до положения неопредели-
мых и неустановимых факторов, — он отнюдь не считает
неудобным мимоходом сослаться в приведенной выше
цитате на одно из познавательных положений, основы-
вающееся на признании поддающихся определению и
установимых факторов как на путь, ведущий к бессмыс-
ленному хаосу.
Он, несомненно, признает познавательную несостоя-
тельность выдвинутого им самим положения, когда за-
являет, что «мир опыта окружает и регулирует мир рас-
суждения, однако никогда не выступает как таковой в
границах последнего» (стр. 68 цит. соч.).
130
Приведенное признание лишь еще раз указывает на
твердое намерение Дьюи сделать рассуждение совер-
шенно неэффективным.
Становится очевидным, что Дьюи достиг такого
пункта, когда обнаруживается, что у него не осталось
никаких познавательных средств, при помощи которых
он мог бы каким-либо образом отличить алогичное от
логичного.
Он достиг той цели, к которой стремился давно, уста-
навливая исследование с точки зрения здравого смысла
в качестве алогического метода исследования в отличие
от логического метода научного исследования.
Достигнув этого великого водораздела, Дьюи счита-
ет своим долгом провозгласить превращение логическо-
го метода научного исследования в алогический метод
исследования с точки зрения здравого смысла в каче-
стве самой насущной проблемы, какая когда-либо воз-
никала в области познания за всю историю развития
человеческой мысли.
Призывая к контрреволюции в познании, он без ко-
лебаний утверждает, что возвращение к тому положе-
нию, когда человеческие знания находились в аморфном
состояния (значения, из которых позднее возникла упоря-
доченная и систематическая наука), представляет со-
бой предварительное условие для каких бы то ни было
социальных сдвигов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВЗАМЕН
ИСКУССТВА

ГЛАВЫ ЧЕТВЕРТАЯ И ПЯТАЯ
Устранение произведений
искусства с последующим
удалением художника
Алогическая позиция в области познания, занимае-
мая Дьюи при рассмотрении предмета науки, переносит-
ся им и в сферу искусства.
Контрреволюционный переворот в познании, с по-
мощью которого он получает возможность низводить
научные положения до ненаучных, позволяет ему низво-
дить в свою очередь эстетические факторы до неэстети-
ческих.
Он начинает свое наступление против познания пре-
красного как такового посредством лишения объектов
искусства права быть объектами искусства.
«По одной из иронических превратностей судьбы,—
заявляет Дьюи, — которые часто присущи развитию со-
бытий, существование произведений искусства, от ко-
торых зависит создание теории эстетики, превратилось
в препятствие к созданию этой теории» («Искусство
как опыт», стр. 3).
Таким образом, он выражает свое отрицательное от-
ношение к установлению произведений искусства в ка-
честве произведений искусства.
«По одной причине, — допускает он, — эти произведе-
ния являются продуктами, облеченными в конкретную
форму и существующими материально» (стр. 3 цит. соч.).
Этим он еще более определенно выражает свои воз-
зрения.
«Согласно общераспространенной концепции,—сетует
Дьюи, — произведение искусства часто отождествляется
со зданием, книгой, картиной или статуей, существу-
ющими вне человеческого опыта» (стр. 3 цит. соч.).
Он разъясняет, таким образом, что он решил не при-
знавать, что произведения искусства могут быть уста-
новлены как таковые в познавательных рамках опре-
135
деленной и поддающейся определению сферы эстетиче-
ского исследования.
В следующем предложении он недвусмысленно за-
являет, что «действительное произведение искусства яв-
ляется тем, что данный продукт делает с опытом и в
опыте» (стр. 3 цит. соч.). Произведение искусства должно
быть, таким образом, в целях познания перенесено в сфе-
ру неопределенности, в которой на помощь Дьюи прихо-
дит термин «опыт».
Не только отрицается познание продуктов искусства
как продуктов искусства, отрицается даже познание
их как продуктов последующих умозаключений самого
Дьюи.
Ограниченность познания не поддающегося опреде-
лению опыта не только исключает установление здания,
книги, картины или статуи как произведений искусства,
но исключает и познание здания как здания, книги как
книги, картины как картины и статуи как статуи.
Следует вспомнить, что ограниченность познания не
поддающегося определению опыта была введена Дьюи
для того, чтобы сделать познавательно невозможным от-
деление объекта от чего-либо, что не является объектом.
Когда Дьюи впоследствии жалуется, что «само со-
вершенство некоторых из этих произведений (то есть
произведений искусства. — П. К.) и престиж, которыми
они обладают вследствие длительной истории и некрити-
ческого восхищения ими, создают условности, препят-
ствующие формированию нового взгляда» (стр. 3 цит.
соч.), он лишь еще раз подчеркивает свое явное неже-
лание относить произведения искусства к области ху-
дожественного.
Как показывает следующее предложение, Дьюи, хотя
и ссылается в только что приведенной цитате лишь
на престиж и некритическое восхищение, которые при-
водят к возникновению условностей, в действительности
же он нападает на самые основы познания, исходя из
которых можно отличить художественную оценку от не-
художественной.
«Когда однажды произведение искусства обретает
статус классического, — утверждает Дьюи, — оно неко-
торым образом становится как бы изолированным (вы-
делено мною. — П. К.) от условий человеческой жизни,
при которых оно возникло, и от последствий, вызыва-
136
емых и-м среди людей в процессе действительного жиз-
ненного опыта» (стр. 3 цит. соч.).
Изоляция в том смысле, в каком Дыои употребляет
этот термин, означает отрицание аналитического раз-
деления сфер исследования.
В том контексте, в котором стоит термин «изоляция»
в только что упомянутом примере, он лишь вновь под-
черкивает несогласие Дьюи с тем, чтобы статус про-
изведения искусства определялся на основе специфи-
ческих условий; он лишь вновь подтверждает решимость
Дьюи относиться к произведению искусства как к не
поддающемуся определению фактору.
Дьюи определенно против, как он сам без смущения
об этом заявляет, «искусства... перенесенного в обособ-
ленную сферу, где оно лишено связи с вещественным
выражением и целями любой другой формы человече-
ской деятельности, человеческих испытаний и достиже-
ний» (стр. 3 цит. соч.).
Он исполнен решимости, как он недвусмысленно за-
являет, «восстановить непрерывность (выделено мною.—
П. К.) между утонченными и интенсифицированными
формами опыта, какими являются произведения искус-
ства, и повседневными событиями, поступками и стра-
даниями, которые по всеобщему признанию составляют
опыт» (стр. 3 цит. соч.). Он, таким образом, пишет об
этом как о своей весьма специальной задаче по отноше-
нию к философии искусства, заключающейся в осуще-
ствлении того, чтобы бесконечная цепная реакция по-
глотила художественный фактор.
Использование им слова «непрерывность» в упомяну-
той связи делает ясным, что Дьюи решил исключить
анализ в области искусства, который предполагал бы
нечто большее, чем соотношение одного неопределимо-
го фактора с другим.
Дьюи вновь демонстрирует применение термина «не-
прерывность» в том смысле, как он его определяет, ут-
верждая, что «вершины гор не плавают без поддержки;
они даже не просто покоятся на земле. Они сами явля-
ются землей в одном из ее конкретных проявлений»
(стр. 3 цит. соч.), — утверждает он.
Горы, как это ясно из приведенной цитаты, нельзя
рассматривать как нечто такое, что имеет определенную
форму и поддающуюся определению субстанцию.
137
Считается, что гора, как это вытекает из приведен-
ной цитаты, не является чем-то, что в какой-то сте-
пени отличается от общего понятия земли.
Дьюи использует этот новый пример, чтобы вновь
подкрепить свое требование о научном исследовании,
полном неясности и неопределенности.
«Выяснить данный факт в его различных проявле-
ниях, — заявляет он,—дело занимающихся теорией Зем-
ли географов и геологов» (стр. 3, 4 цит. соч.). Под этим
фактом он подразумевает то, что предмет соответству-
ющего научного исследования является неопределенным
и, будучи таковым, должен стать неразличимым от
предмета любого исследования в смежной области.
Когда Дьюи впоследствии заявляет, что «теоретик,
который стал бы философски рассматривать изящные
искусства, имел бы перед собой аналогичную задачу
(стр. 4 цит. соч.), под аналогичной задачей он подразу-
мевает превращение исследования в области эстетики
в исследование, ничем не отличающееся от любого не-
эстетического исследования.
Развивая далее эту мысль, Дьюи ставит перед собой
цель продемонстрировать, что же именно он не считает
сферой эстетического исследования.
Пытаясь придумать теорию искусства, он прибегает
к помощи парадоксальной схемы обесценивания произ-
ведений искусства как произведений искусства.
«Для того чтобы понять значение произведений ис-
кусства, мы должны на время забыть их» (стр. 4 цит.
соч.), — предлагает Дьюи.
Затем следует еще более запутывающее предложение.
Он настаивает, чтобы отворачивание от произведений
искусства сопровождалось «обращением к заурядным
значениям и обстоятельствам опыта, которые мы обычно
не рассматриваем как эстетические» (стр. 4 цит. соч.).
Таким образом, он призывает к отказу от целой об-
ласти эстетического исследования, который явится сред-
ством создания эстетической теории.
«Мы должны прийти к теории (читай—эстетической
теории. — П. /С.),— заявляет он, — обходным путем»
(стр. 4 цит. соч.).
«Поскольку теория, — развивает он свою мысль,—
занимаясь вопросами понимания, проникновения в суть
произведений, при этом не без выражения восхищения,
138
стимулирует эмоциональные вспышки, которые часто
называют оценкой» (стр. 4 цит. соч.).
Дьюи, таким образом, создает предпосылки для трак-
товки эстетических и неэстетических факторов как не-
разделимой мешанины.
«Вполне возможно наслаждаться цветами,—заявляет
он, — их цветной формой и изысканным благоуханием,
ничего не зная о растении с теоретической точки зре-
ния» (стр. 4 цит. соч.).
Этим самым он делает прямую ссылку на художест-
венное наслаждение как на нерефлективный фактор.
«Но если кто-либо собирается понять цветение расте-
ний, ему придется узнать кое-что о взаимодействии поч-
вы, воздуха, воды и солнечного света, которые обуслов-
ливают рост растений» (стр. 4 цит. соч.). Ссылки на по-
нимание в этом предложении делаются как на нечто
преимущественно рефлективное и неэстетическое.
«По всеобщему убеждению, — развивает свою мысль
Дьюи, — Парфенон является великим произведением ис-
кусства» (стр. 4 цит. соч.).
«Он, однако,—утверждает Дьюи,— приобретает эс-
тетическую ценность лишь по мере того, как это произ-
ведение включается в опыт человека» (стр. 4 цит. соч.),
опыт, в котором, если расшифровать его значение, про-
изведение искусства не разрешается расценивать как
произведение искусства.
«Если выйти за пределы личного наслаждения и со-
здавать теорию об этой огромной республике искусства,
по отношению к которой это здание является лишь еди-
ничным членом, — продолжает Дьюи, — тогда каждый
должен быть готов отвлечься в определенном пункте
своего размышления от горячих, в высшей степени вос-
приимчивых, склонных к полемике афинских граждан,
у которых гражданское чувство отождествлялось с
гражданской религией и которые построили этот храм,
явившийся воплощением их опыта, не как произведение
искусства, а как гражданский памятник».
Произведение искусства, таким образом, расценива-
ется как произведение искусства только в том случае,
если оно является предметом нерефлекгивного «личного
наслаждения».
Согласно только что приведенной цитате, произведе-
ние искусства перестает расцениваться как произведение
139
искусства в момент, когда оно становится предметом
рефлексии.
Рефлексию, под воздействием которой объект искус-
ства заменяется каким угодно рядом нехудожественных
факторов, предлагается считать теорией искусства.
Дьюи подкрепляет свою трактовку теории искусства,
не признающей произведения искусства как таковые,
заявлением о том, что «обращение к ним (как к афин-
ским гражданам.— П. К.) представляет собой обраще-
ние к человеческим существам, потребности которых вы-
звали возведение этого здания, сооружение которого удо-
влетворило эти потребности» (стр. 4 цит. соч.).
Как видно из только что приведенного заявления, в
формулировке теории эстетики Дьюи учитывается от-
нюдь не потребность людей создавать произведения ис-
кусства, а также и не вопрос о художественном вопло-
щении идей человека.
«Всякий, кто намеревается теоретизировать по поводу
эстетического опыта, воплощенного в Парфеноне, дол-
жен мысленно представить себе, — предостерегает
Дьюи,— то общее, что наблюдалось у людей, которые со-
здали Парфенон, ставший частью их жизни, и были удов-
летворены его созданием, с людьми, живущими в наших
домах и на наших улицах» (стр. 4 цит. соч.).
Дьюи, таким образом, предупреждает, что его теория
эстетического опыта, как это демонстрируется им на
примере с Парфеноном, не предусматривает какого-либо
различия между факторами, способствующими созда-
нию произведения искусства, и факторами, участвующи-
ми в эстетической оценке.
В последующем заявлении Дыои пытается предста-
вить необъяснимое наслаждение в виде всеобъемлющего
художественного фактора.
«Для того чтобы понять эстетическое в его исход-
ных и обнаруживающихся формах, — проповедует
Дьюи,—нужно начинать с первоначальных впечатлений:
с событий и сцен, которые привлекают внимание глаз и
слуха человека, возбуждая у него интерес и доставляя
ему наслаждение в тот момент, когда он смотрит и слу-
шает; это события, которые захватывают внимание тол-
пы,—проносящаяся мимо пожарная машина, экскавато-
ры, вырывающие в земле огромные котлованы, верхо-
лазы, взбирающиеся по крутой поверхности шпиля, люди.
14Q
Забравшиеся высоко на стапеля, кидающие и ловящие
раскаленные докрасна заклепки» (стр. 4, 5 цит. соч.).
Многочисленные и разнообразные примеры, приводи-
мые Дьюи в упомянутой связи, ясно показывают его на-
мерение похоронить теорию эстетики в мешанине всего
и вся, что может вызвать какое-либо не поддающееся
определению удовольствие.
Необъяснимое наслаждение и не поддающееся опре-
делению удовольствие не только объявляются Дьюи ре-
шающим фактором в оценке искусства, но также и ре-
шающим фактором его зарождения.
«Истоки искусства в человеческом опыте будут позна-
ны тем,— учит Дьюи,— кто понимает, как грация на-
пряженно играющего в мяч игрока воздействует на на-
блюдающую за ним толпу; тем, кто замечает, какое на-
слаждение получает хозяйка, ухаживая за домашними
растениями, и какой серьезный интерес проявляет ее
муж, заботясь о небольшом участке зелени перед до-
мом» (стр. 4 цит. соч.).
Отказавшись от рассмотрения произведения искусства
как произведения искусства, Дьюи счел для себя возмож-
ным, как это показывает только что процитированное
предложение, расценивать любой объект как произве-
дение искусства. По сути дела, он признает, что объ-
екты, на которые он ссылался в только что приведен-
ной цитате, не рассматриваются как произведения ис-
кусства теми, кто имеет с ними дело.
«Эти люди,— заявляет он,— если их спросить о при-
чинах, побудивших их к действиям, несомненно, дали
бы разумные ответы. Человек, перемешивающий горя-
щие поленья, сказал бы, что он делает это, чтобы лучше
горел огонь» (стр. 6 цит. соч.).
«Но,— настойчиво продолжает Дьюи,— он (человек,
который перемешивает горящие поленья.— П. К.) тем не
менее бывает очарован красочным театральным зрели-
щем, разыгрывающимся перед его глаза-ми, и в своем во-
ображении принимает в нем участие» (стр. 5 цит. соч.).
В приведенном утверждении Дьюи отождествляет эс-
тетику с бесконечным и неопределенным чувством вза-
имодействия и не идет дальше этого.
В своих последующих положениях Дьюи пытается
приравнять эстетический фактор к тому, что обычно на-
зывают удовлетворением работой.
141
«Искусный ремесленник, занятый своей работой, за-
интересованный в хорошем ее исполнении и находящий
удовлетворение в результате своего труда,— как утвер-
ждает Дьюи,— занят в художественном процессе».
Ирония этого положения Дьюи, не говоря уже о спе-
цифических аспектах удовлетворения трудом, которые
он намеревается изложить, заключается в том, что от-
рицание произведения искусства как произведения ис-
кусства на том основании, что произведения искусства
имеют тенденцию застывать в сознании деятелей ис-
кусства, сопровождается здесь откровенным наделением
художественными качествами наиболее застывшей фор-
мы произведения, а именно продукта труда ремесленника.
Удаляя произведения искусства как произведения ис-
кусства из сферы своего анализа, Дьюи не только оста-
ется без всякого критерия, который служил бы для
определения того, являются ли те или иные произведе-
ния произведениями искусства или не являются, он так-
же остается без какой-либо познавательной основы для
выработки критериев, при помощи которых он мог бы
определить, что является художественной оценкой и что
ею не является.
Так как он находит возможным для себя в рамках
своего произвольного анализа считать всё и вся в челове-
ческом опыте эстетическим, он совершенно лишен воз-
можности обнаружить какое-либо извращение эстетиче-
ской оценки в своем оправдании уничтожения каких бы
то ни было различий в качестве художественного выра-
жения.
«Идеи, возводящие искусство на уединенный пьеде-
стал, настолько распространены и настолько устойчи-
вы,— жалуется Дьюи,— что многих скорее оттолкнуло
бы, чем удовлетворило, заявление о том, что они на-
слаждаются своими случайными развлечениями отчасти
и по крайней мере потому, что последние обладают эс-
тетическими качествами» (стр. 5 цит. соч.).
Если бы даже критерии эстетических качеств были
настолько невысокими, что позволяли бы любой вид ху-
дожественного выражения считать эстетическим неза-
висимо от того, насколько он низкопробен, то и тогда,
как отмечает Дьюи, не может случиться так, чтобы
«произведения искусства, которые сегодня имеют на-
ибольшую жизненность для среднего человека, не при-
142
знавались бы им за произведения искусства» (стр. 5 цит.
соч.).
Поскольку Дьюи лишил себя какого бы то ни было
объективного художественного критерия, он чувствует се-
бя вправе советовать среднему человеку не быть на-
столько разборчивым, чтобы отказывать в эстетической
ценности «кино, джазовой музыке, комиксам... газетным
отчетам о любовных похождениях, убийствах и подвигах
бандитов» (стр. 5, 6 цит. соч.).
Он пытается запутать свою аргументацию, ссылаясь
на хранение произведений искусства в музее как на
фактор, который противодействует повышению общест-
венного вкуса.
'«Поскольку то, что ему (среднему человеку.— П. К.)
известно как произведение искусства, направляется в
музей или галерею, — сетует Дьюи, — неудержимый по-
рыв к переживаниям, приятным самим по себе, находит
такой выход, какой представляет человеку окружающая
его повседневная обстановка» (стр. 6 цит. соч.).
Приведенная только что цитата представляет собой
конгломерат искажений.
Помещение произведений искусства в музей или га-
лерею, что обычно делается для того, чтобы сохранить
образцы произведений искусства и поддержать высокий
уровень художественной оценки путем показа этих про-
изведений в музее или галерее, представляется в толь-
ко что приведенной цитате как основной фактор, ко-
торый способствует деградации художественных крите-
риев, если не их полному уничтожению.
Наряду с отрицанием за музейными экспонатами до-
стоинства быть образцами искусства Дьюи исподволь
выдвигает требование, чтобы его метод анализа искус-
ства, опирающийся на низведение понятия произведе-
ния искусства до уровня, на котором концептуально не-
возможно отличить в объекте художественное от не-
художественного, был признан надлежащим средством
распространения эстетической оценки.
Косвенным нападкам Дьюи на произведение искус-
ства как на объективный образец искусства соответствует
его выступление против концепции развития критериев
искусства.
«Не надо совершать путешествие на край земли или
переноситься на тысячелетия назад, — настойчиво утвер-
143
ждает он,— чтобы найти народы, для которых все, что
усиливает ощущение непосредственной жизни, являет-
ся предметом особого восхищения. Татуировка тела, раз-
вевающиеся перья, яркие одеяния, блестящие украше-
ния из золота и серебра, изумрудов и нефрита,— утвер-
ждает он,— представляли собой художественные про-
изведения, причем, по-видимому, вульгарное классовое
самолюбование, которое наблюдается в наши дни, отсут-
ствовало» (стр. 6 цит. соч.).
Из приведенной цитаты видно, что Дьюи отказывается
проводить какое-либо различие между художественным
значением самых примитивных и самых изящных про-
изведений искусства.
Более того, Дьюи приходит к мысли, что вместо раз-
вития художественных критериев на самом деле имеет
место их регресс.
В только что приведенном положении Дьюи наделяет
первобытных людей более развитым и утонченным пони-
манием искусства, чем цивилизованных.
Он не боится и открыто осудить весь ход развития
искусства.
Что касается создания произведений искусства и их
художественной оценки, то для Дьюи устранение мисти-
цизма из области поклонения неодушевленным предме-
там и разделение искусства на собственно искусство и
религиозное искусство являются шагом назад.
«Танцы и пантомима, источники театрального искус-
ства, получили пышное развитие в качестве составных
частей религиозных обрядов и празднеств» (стр. 7 цит.
соч.),— заявляет Дьюи, сожалея о том, что все это ушло
уже в прошлое.
«Музыкальное искусство преимущественно строилось
на касании пальцем натянутых струн, на ударах по ту-
го натянутой коже, на извлечении звука из тростинок,
когда в них дули» (стр. 7 цит. соч.),— замечает с болью
в сердце Дыои.
«Даже при жизни в пещерах человеческое жилище
украшалось цветными изображениями, которые надолго
запечатлевали опыт их деятельности с животными, кото-
рые были тесно связаны с жизнью человека» (стр. 7 цит.
соч.), — напоминает с тоской Дьюи.
Искусство, отображающее племенные обычаи, рас-
сматривается Дьюи как вершина развития искусства.
144
С сожалением отмечая, что все это уже в прошлом, он
выражает свое предпочтение искусству, являющемуся
составной частью религия, и говорит, что «строения, где
помещались их боги, и орудия, предназначенные для
облегчения общения с высшими силами, необычайно со-
ответствовали своему назначению» (стр. 7 цит. соч.).
Дьюи подводит читателя к выводу, что отделение ис-
кусства от религиозных культов является главным фак-
тором, способствовавшим упадку искусства.
Дьюи подводит к выводу, что период, когда искус-
ство перестало служить религии, является периодом за-
ката искусства.
Развитие искусства в самостоятельную интеллекту-
альную дисциплину, выделение искусства в качестве
специфической области исследования Дыои рассматри-
вает лишь как проявление вырождения искусства.
Когда он впоследствии напоминает, что «драматур-
гическое искусство, музыка, живопись и архитектура,
представленные таким образом (то есть так, как они
проявляли себя в условиях первобытного племени.—
П. К.), не имели особой связи с театрами, картинными
галереями, музеями» (стр. 7 цит. соч.), он забывает до-
бавить, что ни драматургия, ни музыка, ни живопись,
ни архитектура не рассматривались в те времена как ис-
кусство и не могли поэтому претендовать занять место
в театре, музее или картинной галерее, определение
значения которых как таковых само по себе является
предварительной предпосылкой признания существова-
ния искусства как явления sui generis.
Непризнание искусства как искусства в далеком про-
шлом вытекает из признания, содержащегося в указании
Дьюи, которое имеется в следующем его заявлении:
«Коллективный образ жизни, проявлявшийся в войне,
богослужениях и собраниях, не знал разделения меж-
ду тем, что было характерно для этих действий и со-
ответствующих им мест, и искусствами, которые при-
давали им колорит, изящество и достоинство» (стр. 7
цит. соч.).
По-видимому, приведенная выше цитата в своем более
прямом значении проводит мысль, что в период, когда
искусство не существовало как таковое и не было при-
знано как искусство, оно служило средством социаль-
ного подъема в отличие от того периода, когда иокус-
Ю П. К. Кроссер	145
ство стало существовать как таковое и начало призна-
ваться как таковое; последний период характеризуется
тем, что искусство становится фактором, сопутствующим
социальной деградации.
Роль искусств в период, когда они получили призна-
ние в качестве факторов социального подъема, снова
подчеркивается Дьюи, когда он заявляет, что «живопись
и скульптура составляли органическое целое с архи-
тектурой, так же как последняя составляла одно целое
с социальным назначением сооружений» (стр. 7 цит.
соч.).
Он продолжает ссылаться на искусство как на ин-
струмент социального подъема, когда цитирует, что
«музыка и песня были неотъемлемыми частями ритуалов
и церемоний, в которых завершалось воплощение смысла
жизни» (стр. 7 цит. соч.), а также когда упоминает, что
«драма была живым повторением легенд и истории груп-
повой жизни» (стр. 7 цит. соч.).
Пытаясь изо всех сил представить развитие искусства
как явление sui generis, которое становится фактором
социальной деградации, он не способен понять, что
действительное начало искусства в познавательном
смысле представляет собой разрыв с концепцией, кото-
рая утверждает, что искусство есть жизнь, и развитие
концепции, что искусство есть отражение жизни.
Именно тот факт, что он настаивает на предполага-
емом вырождении искусства, заставляет его не замечать
или делать вид, что он не замечает, подлинного значе-
ния периода развития искусств, который имел место в
древней Греции.
Когда для своих похвал он избирает греков, так как,
говоря его словами, «даже в Афинах такого рода искус-
ства не могли быть полностью оторваны от окружающей
обстановки непосредственного опыта и сохранить при
этом важное значение» (стр. 7 цит. соч.), он не в состо-
янии понять, что подлинное значение развития искус-
ства в Афинах заключается не в том факторе, что оно
не целиком рождается на том этапе развития, когда ис-
кусство еще не выделялось из общих проявлений жизни,
а, наоборот, в том факторе, что художественные выраже-
ния общественной жизни стали дифференцироваться в
этот период от художественных выражений в самой об-
щественной жизни.
146
Что касается эстетического фактора, то Дьюк рас-
сматривает его лишь поверхностно, заявляя относитель-
но древних Афин, что «гимнастика, так же как и драма,
прославляла и укрепляла традиции расы и группы, по-
казывая пример народу, превознося победы и укрепляя
его чувство гражданского достоинства» (стр. 7 цит. соч.).
Действительно важным, поскольку дело касается эс-
тетического развития Афин к чего Дьюк, по-видимому,
не может понять, является не просто сам факт того, что
жители Афин прославляли и укрепляли традиции через
посредство гимнастики и драмы, а то совершенство, ко-
торого они достигли в дифференциации художествен-
ных средств, которые должны были использоваться во
время этих празднеств.
Проповедовать, как это делает Дьюи, постулат об
искусстве, гласящий, что искусство есть «акт воспро-
изведения, или подражания» со стороны афинян (Дьюи
в данном случае, должно быть, имеет в виду Аристо-
теля.— П. К.), «тесно связанный с повседневной
жизнью» (стр. 7 цит. соч.), — значит явно искажать суще-
ство развития искусства как специфического фактора.
Сама концепция теории искусства как самостоятель-
ной дисциплины, со своей собственной областью иссле-
дования, основывается, как не мог не заметить Дьюи,
на (познавательной дифференциации художественных
форм выражения и нехудожественных проявлений пов-
седневной жизни.
Кроме того, характеристика Дыои концепции искус-
ства Платона, представляющая ее как одну из тех кон-
цепций, которые «отражают эмоции и идеи, связанные с
главными институтами (общественной жизни» (стр. 7 цит.
соч.), является полной противоположностью той позиции
в отношении искусства, которая существовала в области
познания в период расцвета древнегреческой философии.
Следует напомнить Дьюи, что Платон был единствен-
ным греческим мыслителем, который благодаря своей
концепции искусства занимал необычную позицию, с точ-
ки зрения которой искусство в идеальном смысле есть
жизнь в идеальном смысле и поэтому не может быть
места для искусства как отражения жизни.
Настойчивое и ни к чему не относящееся утверждение
Дьюи о том, что «идея «искусства ради искусства» не
была бы понятна» (гетр. 8 цит. соч.), следует рассматри-
10*	147
вать в соответствующей исторической перспективе, для
того чтобы можно было понять смысл этого утвер-
ждения.
Период расцвета искусств в древней Греции, как от-
мечалось ранее, был периодом появления искусства как
самостоятельной дисциплины со своей собственной об-
ластью исследования.
Лишь недавно произошло разделение концептуаль-
ных связей между понятиями художественного произве-
дения и его оценки и понятием нехудожественного, одна-
ко до попытки выхолостить всякое содержание в искус-
стве путем развития формалистической концепции искус-
ства ради искусства было еще далеко.
В последующих рассуждениях Дьюи осуждает то, что
он называет «камерной» концепцией изящного искусства
(стр. 8 цит. соч.), которая была распространена в бо-
лее поздний период истории.
Понятие «камерный» в этой связи означает интеллек-
туальный, оно означает искусство как особую интеллек-
туальную дисциплину, то есть означает искусство со
своей собственной интеллектуальной сферой действия.
Дьюи был бы рад деинтеллектуализировать искус-
ство, он хотел бы низвести концепцию искусства до уров-
ня, на котором художественное и нехудожественное
снова бы оказались безнадежно смешанными.
Когда он ссылается на «наши теперешние музеи и
картинные галереи, в которых собираются и хранятся
произведения изящного искусства», как на «одну из при-
чин, которые содействовали изоляции искусства, вместо
того чтобы содействовать привнесению его в храм, на
форум и в другие виды проявления общественной жиз-
ни» (стр. 8 цит. соч.), он на самом деле снова выступает
за погружение искусства в туманную область мистици-
зма. Дьюи еще раз подчеркивает свое настойчивое стрем-
ление вновь ограничить искусство сферой неразумного,
ссылаясь на некоторые ф;акты, касающиеся «истории со-
временного искусства... с точки зрения создания харак-
терно современных институтов в виде музеев и выста-
вочных залов» (стр. 8 цит. соч.).
«Большинство европейских музеев,— сообщает он с
разочарованием,— является наряду с другими факто-
рами памятниками подъему национализма и империа-
лизма» (стр. 8 цит. соч.).
148
«Каждая столица, — высказывает сожаление Дьюи,—
должна иметь свой собственный музей живописи, скульп-
туры и т. д., посвященный, с одной стороны, показу
величия ее художественного прошлого и, с другой сторо-
ны, показу богатств, собранных ее монархами при заво-
евании других наций, как, например, собрание произве-
дений искусства, завоеванных Наполеоном, которое на-
ходится в Лувре» (стр. 8 цит. соч.).
«Они свидетельствуют, — утверждает Дьюи с неодоб-
рением,— о связи современного положения изоляции
искусства с национализмом и милитаризмом» (стр. 8 цит.
соч.).
Хотя такие средства для заполнения музеев и кар-
тинных галерей произведениями искусства, как грабеж,
и такие стимулы, как националистическое самолюбова-
ние, и могут рассматриваться как достойные сожаления,
не в этом кроется причина, заставившая Дьюи выразить
свое негодование в приведенном примере.
Причина, которая заставила его произнести указан-
ную тираду, заключается в его порицании милитаризма,
национализма и империализма в связи с тем, что они
являются светскими движениями.
Что действительно вызывает его негодование, так
это создание произведений искусства, которые отвеча-
ют светскому назначению.
Создается впечатление, что он, по-видимому, почему-
то не может понять, что формирование искусства как
отдельной дисциплины с собственной сферой исследова-
ния опиралось на освобождение искусства от духовной
опеки во всех ее формах.
Он не хочет признать, что без секуляризации общего
потока общественной жизни искусство как таковое,
управляемое своими собственными законами, не имело
бы возможности существовать.
Отсутствие способности разграничения при изображе-
нии исторических перспектив развития искусства он
вновь иллюстрирует, относя, например, Японию, которая
«сохранила многие из своих сокровищ искусства при
помощи . национализации храмов (выделено мною. —
П. К.), в которых они находились» (стр. 8 цит. соч.), к
той же самой категории стран Запада, где накопление
сокровищ светского искусства шло по линии сосредоточе-
ния их в музеях и художественных галереях.
149
Философу Дьюи не мешало бы в данном случае на-
помнить, что разница состоит в том, что именно накап-
ливается.
Помещение объектов, которые не были созданы как
произведения искусства и которые не должны были рас-
сматриваться в качестве произведений искусства, в му-
зеи вряд ли можно считать фактором развития искусства
такого же значения, как, например, помещение в музеи и
галереи объектов, которые были созданы как произведе-
ния искусства и которые должны были рассматриваться
как произведения искусства.
Если храмы поместить в музеи, то они не станут об-
разцами искусства per se только за счет того, что их
поместили в музеи; значение этих храмов в истории раз-
вития искусства остается тем же, независимо от того,
находятся они в музеях или нет.
Что касается содержания и формы архитектуры и жи-
вописи храмов и церквей в период, когда искусство еще
не было признано как таковое, то они были тесно свя-
заны с религиозными догматами.
Следует признать, что в рамках этих религиозных
догматов имелась возможность для художественного
творчества.
Создатели архитектуры и живописи храмов и церквей
пользовались некоторой свободой при выборе религи-
озных образов и выборе форм для создания этих образов.
Тем не менее полет фантазии художника оставался
ограниченным общественной и экономической необходи-
мостью изображать церковную символику, навязывае-
мую ему влиятельными церковными властями.
Смысл и назначение этой символики были в большой
степени предопределены.
В свою очередь следует признать, что в рамках огра-
ниченной сферы творчества, в которой он должен был
действовать, создатель архитектуры и живописи храмов
и церквей умудрялся добиваться того, что может быть
названо изменением в стиле.
Изменения в форме стали особенно заметны в стра-
нах Запада на более поздних ступенях развития церков-
ной архитектуры и живописи.
Эти изменения, которые решительно порвали с тра-
диционной примитивностью в создании произведений на
религиозные темы, были предтечей разрыва с церков<
150
ними ограничениями, которые имели место при выборе
сюжета.
Только в этом последнем смысле храмовая и церков-
ная живопись и архитектура могут быть отнесены к ка-
тегории произведений искусства.
Только в том смысле, в каком храмовая и церков-
ная архитектура и живопись — и мы можем добавить
здесь, что также храмовая и церковная музыка, — пред-
ставляют собой раннюю фазу возникновения искусства
как искусства, им может быть отведено место в исто-
рии развития искусства, независимо от того, представ-
лены эти произведения в музеях или нет.
Отсутствие у Дьюи проницательности при изобра-
жении исторической перспективы нашло дальнейшее
свое выражение в его трактовке экономических аспек-
тов развития искусства.
Он находит, что «развитие капитализма оказало силь-
ное влияние на организацию музеев как соответствую-
щих помещений для произведений искусства, а также на
развитие идеи, что произведения искусства никак не
связаны с повседневной жизнью» (стр. 8 цит. соч.).
«Нувориши, — отмечает он, — явившиеся наиболее
важным побочным продуктом капиталистической систе-
мы, особенно чувствовали необходимость окружить себя
редкими и уж несомненно дорогостоящими произведени-
ями изящного искусства» (стр. 8 цит. соч.). «Вообще го-
воря, — отмечает Дьюи, — типичный коллекционер яв-
ляется типичным капиталистом» (стр. 8 цит. соч.).
Хотя и есть доля правды в том, как отмечает Дьюи,
что искусство стало продуктом, который в капиталисти-
ческом обществе более доступен для богатых, чем для
бедных, собирание произведений искусства в музее или
картинной галерее едва ли, однако, можно считать
средством, при помощи которого капиталисты содейство-
вали распространению «идеи, что они (произведения ис-
кусства) не имеют никакой связи с повседневной
жизнью», как утверждает Дьюи.
Хотя влияние капиталистического общества не было
положительным на все стороны развития искусства, са-
мое важное значение имеет тот факт (и это забывает
отметить Дьюи), что капитализм создал рынок для про-
изведений искусства, которого до возникновения капита-
лизма не существовало.
151
Искажая в своем изложении историю развития искус-
ства, он выражает протест против вовлечения произве-
дений искусства в поток рыночных отношений.
«Современные промышленность и торговля имеют
международный размах» (стр. 9 цит. соч.), — воскли-
цает он. «Содержимое картинных галерей и музеев сви-
детельствует о развитии экономического космополитиз-
ма» (стр. 9 цит. соч.), — утверждает он.
И затем следует более конкретное возражение: «Мо-
бильность торговли и населения, явившаяся следствием
этой .экономической системы, ослабила или разрушила
связь между произведениями искусства и genius loci,
естественным выражением которых они являлись. По-
скольку произведения искусства потеряли свой местный
статус, они приобрели новый, а именно: стали образцами
изящных искусств и ничем более» (стр. 9 цит. соч.).
В только что приведенном заявлении он признает,
что развитие рынка для произведений искусства происхо-
дило одновременно с развитием искусства как явления
sui generis.
Для Дьюи, однако, такое развитие означает шаг на-
зад; в процессе создания и расширения рынка для про-
изведений искусства, вследствие чего для произведений
искусства открылись новые, более широкие социальные
горизонты, чем те, которые существовали при создании
произведений в ограниченных рамках местного фолькло-
ра, он видит проявление признаков упадка искусства.
Его презрительное замечание, что «произведения ис-
кусства изготовляются ныне, как и другие товары, для
продажи на рынке» (стр. 9 цит. соч.), должно выражать
суровую критику существа рыночных отношений главным
образом в той части, в какой они касаются произведе-
ний искусства.
Его принципиальное возражение против торговли
произведениями искусства вполне соответствует его кри-
тическим взглядам на место, занимаемое художником в
капиталистическом обществе.
«Вследствие изменений условий в промышленности,—
повествует он, — художник оттесняется в сторону от ос-
новных процессов жизни, представляющих главный инте-
рес» (стр. 9 цит. соч.).
«Промышленность,— отмечает он,— становится ме-
ханизированной, художник же не может механизировать
152
свой труд для производства в массовом масштабе»
(стр. 9 цит. соч.).
«Он (художник. — 77. /С),— выражает сожаление
Дьюи, — менее, чем это было прежде, объединен в обыч-
ном процессе обслуживания общества» (стр. 9 цит. соч.).
В указанной связи последующее рассуждение Дьюи
касается его положения, согласно которому искусство
как профессию не предполагается признавать законным
общественным и экономическим явлением.
Докапиталистическое общество, которое постулирует-
ся Дыои как идеальный период в отношении условий как
для художника, так и для развития искусства, не знало
произведений искусства как произведений искусства и
художников как художников.
В идеальном понимании искусства и художника, ко-
торое пытается воскресить Дьюи, искусство было по-
бочным продуктом в производстве утилитарных продук-
тов, а художник был производителем утилитарного про-
дукта, достигшим вершин мастерства в производстве
указанного продукта.
Именно в этом смысле необходимо в указанной связи
понимать ссылку Дью/и на интеграцию в «обычном про-
цессе обслуживания общества».
Оплакивая впоследствии «особый эстетический инди-
видуализм», а также сожалея о том, что «сами художни-
ки считают своим долгом рассматривать свое творче-
ство как обособленное средство выражения своих чувств»
(стр. 9 цит. соч.), Дьюи не ограничивается подробным
описанием трудностей, встречающихся на пути художни-
ка, отстаивающего свои прав'а как профессионального
художника в современном обществе с развитой промыш-
ленностью.
В указанной связи Дыои имеет в виду представить
препятствия, которые возникают в процессе самоутвер-
ждения художника как художника в современном капи-
талистическом обществе, в качестве признака, который
указывает на необходимость целиком отказаться от по-
нимания художественного творчества как профессии и
возвращение к концепции, которая не признает ника-
кого различия между художником и ремесленником.
Он подкрепляет свое мнение о необходимости возвра-
щения художника к положению ремесленника ссылками
на те крайние случаи возникновения трудностей в по-
153
ложении художника, которые появляются .в результате
борьбы художника за свое существование как художника
перед лицом превратностей капиталистического обще-
ства и капиталистической экономики.
«Для того чтобы не стать поставщиками, обслужива-
ющими экономические силы, они (художники.—77. 7Q,—
отмечает он, — чувствуют себя обязанными довести свою
обособленность вплоть до эксцентричности» (стр. 9 цит.
соч.).
«Они соответственно придают своим художественным
произведениям,—указывает Дьюи, — в еще большей сте-
пени видимость чего-то независимого... таинственного»
(стр. 8, 9 цит. соч.). Та сложная проблема, которую он
здесь затрагивает, является составной частью проблемы
искусства ради искусства.
Дьюи мимоходом упомянул проблему искусства ради
искусства, когда излагал условия развития искусства
в Афинах.
В тот период, как было отмечено данным автором,
указанная проблема не могла стоять остро.
В том контексте, в каком Дьюи упомянул проблему
искусства ради искусства, она прозвучала как еще одна
фальшивая нота в его неверном изложении истории.
Когда он дошел до исторического периода, к которо-
му, собственно, и относится проблема искусства ради
искусства, юн даже не потрудился упомянуть о ней.
Он довольствуется менее конкретными возражениями
против «излишне подчеркнутой обособленности вплоть
до эксцентричности» со стороны художника и «еще боль-
шей степени видимости чего-то таинственного» в про-
изведениях искусства, которые, как он того желает,
должны рассматриваться как дополнительное доказа-
тельство того, что давно пора отбросить концепцию ху-
дожника как художника, так же как и концепцию про-
изведений искусства как произведений искусства.
Разумеется, Дыои не сразу раскрывает то, к чему
должно, как он предполагает, вести его обвинение ху-
дожника в самоизоляции.
Лишь разразившись серией тирад, он раскрывает
тайну принятого им курса.
Дьюи провозглашает существование «глубокой про-
пасти между обычным и эстетическим опытом» (стр. 10
цит. соч).
154
Он осмеивает «философии искусства, которые перено-
сят искусство в область, недоступную никакому друго-
му существу, и подчеркивает, против всякого смысла,
чисто созерцательный характер эстетики» (стр. 10 цит.
соч.). Дьюи нападает на «путаницу оценок», которые
«вводятся, чтобы акцентировать обособленность» (стр. 10
цит. соч.).
Он резко критикует как «случайные вещи... удоволь-
ствие коллекционирования, экспонирования, обладания
и показа», которые «симулируют эстетическую ценность»
(стр. 10 цит. соч.).
«Наносится вред критике» (стр. 10 цит. соч.), — не-
удовлетворенно замечает Дьюи.
«Аплодисменты по поводу чудес эстетического пони-
мания и торжества необыкновенной красоты искусства
гремят независимо от того, что игнорируется способ-
ность эстетического восприятия в конкретном» (стр. 10
цит. соч.), — с неодобрением отмечает он.
Эти критические заявления ничем, однако, больше не
сопровождаются.
Все эти критические замечания остаются не более
чем критическими замечаниями.
Дьюи даже не пытается дать соответствующих
разъяснений.
В этом пункте он меняет тему своих рассуждений.
Он проявляет признаки решимости оставить без вни-
мания вопрос относительно общественных и экономиче-
ских факторов, поскольку речь идет об их влиянии на
искусство.
Благодаря тому что он преувеличивает значение за-
нимающей его проблемы, он отказывается в своих по-
следующих рассуждениях говорить об экономической
стороне вопроса.
«Я не ставлю своей целью, — заявляет он, — зани-
маться экономической интерпретацией истории искус-
ства и меньше всего спорить по вопросу о том, имеют
ли экономические условия постоянное или прямое от-
ношение к восприятию и наслаждению или даже к ин-
терпретации отдельных произведений искусства» (стр. 10
цит. соч.).
Отказываясь признать грубый экономический детер-
минизм за разновидность философии искусства, которую
он старается развить, Дьюи, по-видимому, не понимает,
155
что он не устраняет (своим отрицанием грубого эконо-
мического детерминизма) экономический фактор как та-
ковой и как неотъемлемую сторону исследования в об-
ласти искусства.
Устранение всех экономических вопросов как факто-
ров, воздействующих на искусство, осуществляемое Дьюи
под предлогом, что этими вопросами можно зани-
маться только в познавательных рамках грубого эко-
номического детерминизма, в конце концов несомненно
приведет к незавершенности его исследования, к су-
жению сферы этого исследования и неминуемо помешает
осуществить всесторонний подход к философии искусства.
Не далее чем в следующем предложении Дьюи
клеймит позицию, которую сам же занимает, относи-
тельно экономических аспектов в области философии
искусства.
Его запрещение обсуждать все без исключения эконо-
мические вопросы, касающиеся не только проблем, ко-
торые относятся к экономическому фактору, заключа-
ющемуся во взаимоотношении производителя и покупа-
теля художественных произведений, но и, кроме того,
всей социальной и экономической системы, внутри кото-
рой действуют производитель и покупатель произведений
искусства, вряд ли совместимо с тем, относительно
чего он впоследствии утверждает, что считает это пра-
вильным подходом к философии искусства.
«Необходимо показать, — выдвигает Дьюи в качестве
прямой цели, — что теории, которые изолируют искус-
ство и понимание искусства, перенося их в свою соб-
ственную сферу, не связанную с другими видами опыта
(experiencing), не имеют ничего общего с обсужда-
емым предметом, а возникают в силу посторонних, не
поддающихся определению условий» (стр. 10 цит. соч.).
«Глубоко вплетенные, как и они (речь идет о теориях,
которые изолируют искусство.— П. К.), в различные
институты и обычаи жизни, — продолжает Дьюи свое
декларативное заявление, — эти условия действуют эф-
фективно, поскольку воспринимаются они бессознатель-
но» (стр. 10 цит. соч.)., «Кроме ..того, —утверждает
он, — теоретик предполагает, что они вплетены в саму
природу вещей» (стр. 10 цит. соч.).
Казалось бы, что возрождение в сфере познания об-
щественных и экономических институтов и общественных
156
И экономических обычаев жизни из концептуальных об-
ломков крушения, в которые их превратила введенная
Дьюи концепция бессознательного, станет условием ре-
ализации программы, которую Дьюи будто бы ставит пе-
ред собой.
С необходимостью возникает вопрос, что могло бы
побудить Дьюи настаивать на непринятии в расчет об-
щественных и экономических институтов и обществен-
ных и экономических обычаев в случае, если он решился
развивать реалистическую теорию искусства.
Ответ не заставляет себя долго ждать.
Дьюи, как оказывается, не намерен отстаивать какие-
либо твердые теоретические позиции.
«Влияние этих условий (то есть институтов и обыча-
ев жизни.—П. К.) не ограничивается теорией» (стр. 10
цит. соч.), — заявляет он. Теоретическое, как подра-
зумевается в его двусмысленном заявлении, не может
быть отделено от нетеоретического.
Для того чтобы опровергнуть «теории, которые изо-
лируют искусство», он намерен аннулировать познава-
тельную основу всякой возможной теории искусства.
Его последующая ламентация о том, что непризна-
ние институтов и обычаев жизни в качестве специфи-
ческого фактора в развитии теории искусства «оказывает
глубокое влияние на практику жизни, устраняет эстети-
ческие восприятия, являющиеся неотъемлемым элемен-
том счастья, или низводит их до 'положения компенсиру-
ющих скоропреходящих приятных возбуждений» (стр. 10
цит. соч.), сопровождается менее двусмысленным заявле-
нием о том, что предлагается им в качестве средства
против этого недуга.
«Даже для читателей, которые неблагоприятно наст-
роены по отношению к сказанному, — заявляет он, — то,
что подразумевается в приведенных заявлениях, может
оказаться полезным при определении существа пробле-
мы» (стр. 10 цит. соч.).
Суть приведенного им заявления заключается в пред-
ложении «восстановить непрерывность (выделено
мною.—77. К.) между эстетическим опытом и обычными
процессами жизни» (стр. 10 цит. соч.).
Введение вновь понятия непрерывности представляет
собой достаточно ясное указание на то, что Дьюи твер-
до намерен ликвидировать все теории искусства, а так-
157
же в свою очередь не допускать их возрождения на том
основании, что относительно факторов искусства
ничего не известно, кроме того, что один фактор свя-
зан с другим, другой с последующим и т. д. и т. п. до
бесконечности.
Определение факторов и их познавательных особен-
ностей исключается в рамках концепции непрерывности
Дьюи.
Факторы, находящиеся в соответствующей связи друг
с другом, низводятся в результате применения Дьюи
своего релятивистского подхода, не выходящего из ра-
мок концепции непрерывности, до такого ничтожного
значения, что м:ало разницы, если таковая вообще име-
ется, в том, упоминается ли об указанной проблеме
как о связи одного фактора с другим, другого фактора
с последующим и т. д. и т. п. или проблема будет пред-
ставлена как связь связи и т. д. и т. п., без упоминания
даже слова «фактор».
В этом пункте сам Дьюи не имеет в виду дать какие-
либо указания относительно того, что предполагает
«восстановление непрерывности между эстетическим опы-
том и обычными процессами жизни» в рамках его рас-
суждения.
«Понимание искусства и его роли для цивилизации
не углубилось ни от выступления с панегириками по ад-
ресу искусства, — рассуждает он, — ни от исключитель-
ного изучения сначала великих произведений искусства,
признанных таковыми» (стр. 10 цит. соч.).
Только что процитированное заявление доводит про-
тиворечивую позицию Дьюи по отношению к тому, что
он называет «теориями, которые изолируют искусство»,
до ее логического завершения. Осуждение панегириков
по адресу искусства, означающее осуждение своего ро-
да оценки искусства, которая не признает обществен-
ные и экономические факторы, вплетенные, употреб-
ляя выражение Дьюи, в произведения искусства, со-
провождается отказом признавать существование вели-
ких произведений искусства как произведений искус-
ства — отказом, играющим роль фактора, обусловлива-
ющего тот метод исследования в области искусства, к
изложению которого Дьюи намерен приступить.
Его замечание, что устранение великих произведений
искусства как произведений искусства из сферы его соб-
158
ственного рода исследования в области искусства сле-
дует считать лишь временным приемом, который дол-
жен быть осуществлен, как он заявляет, лишь «сначала»,
вряд ли можно рассматривать как обоснованное оправ-
дание.
Вряд ли можно считать, что познание и восприятие
искусства, которые начинаются с предположения, что
произведение искусства не существует, представляют
собой исследование в области искусства.
Устраняя произведение искусства как произведение
искусства и как аналитический фактор из своего рода
теории искусства, которую он собирается развивать
независимо от того, на какое время должно быть рассчи-
тано подобное устранение, он в области познания со-
вершает насилие по отношению к предмету, который он
предполагает обсуждать.
Насилие, которое в области познания он совершает
по отношению к произведению искусства, устраняя его
как произведение искусства и как аналитический фак-
тор из своего рода теории искусства, которую он со-
бирается развивать, носит такой серьезный характер,
что возвращение произведения искусства в рамки ис-
следования, после того как оно было оставлено за пре-
делами рассмотрения при развитии основных принципов
этого исследования, не может вернуть такого рода ис-
следованию характер исследования в области искусства.
Возвращение произведения искусства в рамки иссле-
дования, основные принципы которого были установле-
ны безотносительно к существованию произведений ис-
кусства, может привести лишь к аннулированию произ-
ведений искусства как произведений искусства, так как
познавательные проблемы исследования, которые фор-
мулировались безотносительно к факторам произведе-
ний искусства, не предполагают каких-либо средств
для признания произведений искусства в качестве про-
изведений искусства.
Следует отметить в связи с вышесказанным, что
Дьюи считает возможным защищать точку зрения не-
признания великих произведений искусства в качестве
предварительного условия изобретаемой им теории
искусства.
Великое прозведение искусства, общепризнанное как
таковое, может быть, как это небезызвестно Дьюи, с
159
успехом классифицировано как характерное произведе-
ние искусства для определенного периода и для опреде-
ленного вида искусства; исключение великих произве-
дений искусства как великих произведений искусства из
числа произведений искусства в качестве предваритель-
ного условия развития его теории искусства — о чем не
мог не знать Дьюи — лишает его каких-либо художест-
венных критериев, и тот подход к теории искусства, ко-
торый он намерен сконструировать, ставится в зависи-
мость от случайных впечатлений, полученных от произ-
ведения искусства.
Если бы с самого начала разработки своей теории
Дьюи оставил в рамках своего исследования только те
произведения искусства, которые не являются харак-
терными образцами, то его можно было бы затем убе-
дить в том, что эти произведения искусства не могут
в действительности считаться произведениями искусства
в какой-либо значительной форме в силу того, что от-
сутствуют сравнительные критерии оценки произведе-
ний искусства как произведений искусства.
Мимолетные впечатления о произведениях искусства,
может, таким образом, сделать вывод Дьюи, вряд ли
могут иметь какое-либо влияние на развитие основных
принципов.
Он, следовательно, может видеть, что в области по-
знания он не имеет возможности отличить характерные
произведения искусства от нехарактерных.
Дьюи руководствуется, вне всякого сомнения, при-
веденным рассуждением, когда он впоследствии провоз-
глашает, что «понимание, которое проверяется теорией,
будет достигнуто окольным путем, путем возвращения
к опыту или к обычному, повседневному порядку вещей
для того, чтобы открыть эстетическое качество, ко-
торым обладает такой опыт» (стр. 11 цит. соч.).
«Теория, — утверждает далее Дыои, — может начи-
нать признанными произведениями искусства, или с
признанных произведений искусства, только в том слу-
чае, когда эстетическое уже выделено или когда произве-
дения искусства обособлены, вместо того чтобы быть бле-
стящими исключениями среди объектов обычного опыта
и быть признанными как таковые» (стр. 11 цит. соч.).
«Даже грубый опыт, —утверждает Дьюи, — если он
действительно является опытом, скорее способен дать
160
ключ к познанию внутренней сущности эстетического
опыта, чем объект, уже обособленный от какого-либо
другого вида опыта» (стр. 11 цит. соч.).
Только что приведенные цитаты показывают, что
Дьюи намерен устранить из своей собственной теории
искусства какие бы то ни было познавательные грани-
цы, в которых фактору искусства позволялось бы играть
хоть какую-нибудь поддающуюся определению роль.
Когда он добавляет, что «беда с существующими те-
ориями заключается в том, что они начинают с уже го-
тового обособления, или с концепции искусства, кото-
рая «одухотворяет» его, выключая его из связи с объ-
ектами конкретного опыта» (стр. 11 цит. соч.), он лишь
вновь демонстрирует свое намерение не допускать обра-
зования каких-либо концепций, согласно которым про-
изведение искусства должно рассматриваться как про-
изведение искусства.
Обособление, как было отмечено автором в предыду-
щей части этой главы, может быть с успехом истолко-
вано как интеллектуализация в том смысле, в каком
Дьюи использует этот термин.
Неодобрение Дьюи обособления может также с ус-
пехом означать неодобрение искусства как соответству-
ющего предмета познания или восприятия.
Именно по этой причине Дьюи отрицает всякую тео-
рию искусства, которая создает познавательные пред-
посылки для признания искусства как художественного
фактора.
Отрицание со стороны Дьюи концепции «одухотво-
ряющего» искусства может, <в том контексте, в который
оно им помещается, быть понято как отрицание всякой
концепции искусства на том основании, что искусство
является фактором, который не заслуживает того, что-
бы иметь свою собственную концепцию.
Когда он далее заявляет, что «концепция изящного
искусства, которая отправляется от связи искусства с
обнаруженными качествами обычного опыта, будет в
состоянии указать на факторы и силы, которые спо-
собствуют нормальному превращению обычной челове-
ческой деятельности в предметы, обладающие художест-
венной ценностью» (стр. 11 цит. соч.), он тем самым вы-
казывает свое твердое намерение растворить фактор ис-
кусства в массе не относящихся к делу проблем.
Ц П. К. Кроссер
161
Качества обычного опыта и нормальное развитие
обычной человеческой деятельности, независимо от
того, что именно они из себя представляют, являются,
согласно любому разумному определению, нехудожест-
венными по своему характеру.
Концепция изящных искусств, которая исходит из
связи с нехудожественными факторами и которая,
иными словами, вытекает из предположения, что между
художественным и нехудожественным факторами нет
принципиального различия, вряд ли может привести к
пониманию того, что представляет собой искусство.
Хотя Дьюи и пытается оправдать себя, утверждая,
что альтернатива того, что он называет одухотворением,
не представляет собой принижения и грубой материа-
лизации произведений изящных искусств, его концеп-
ция изящных искусств, которая отправляется от связи
с обычным омытом, то есть с нехудожественным опытом,
не может привести в рамках его понимания ни к
чему иному, как к аннулированию всяких художе-
ственных факторов.
Следует еще раз подчеркнуть в этом случае, что
слово «связь», согласно терминологии Дьюи, означает
неразрывную связь; с точки зрения познания оно озна-
чает связь, которая не поддается какому-либо опреде-
лению.
Связь в том значении, в каком это слово употре-
бляется Дьюи, становится не чем иным, как еще одним
выражением понятия непрерывности.
Концепция изящных искусств, исходящая из их свя-
зи с обычным опытом, становится, таким образом, кон-
цепцией, которая характеризуется отсутствием диффе-
ренциации факторов, между которыми предполагается
связь.
Слово «связь», в том значении, в каком его упо-
требляет Дьюи, затемняет все факторы, считающиеся
связанными.
Концепция изящных искусств, которая отправляется,
согласно формулировке Дьюи, от связи их с обычным
опытом, ничего более не означает, кроме связи двух
факторов, не поддающихся дифференциации.
Следует добавить, что ссылка на выявленные каче-
ства в том смысле, в каком Дьюи употребляет слово
162
«качества», не вводит каких-либо признаков дифферен-
циации.
Трудно поэтому определить, каким образом концеп-
ция изящных искусств, исходящая из связи искусства
с выявленными качествами обычного опыта, в том
смысле, как это формулирует Дьюи, может быть эф-
фективно применена для выявления факторов и сил,
которые способствуют нормальному развитию челове-
ческой деятельности в направлении создания предметов,
обладающих художественной ценностью.
Отсутствие дифференциации, которое характерно
для Дыои, когда он приступает к определению изящных
искусств, может служить не чем иным, как показателем
отсутствия дифференциации.
Вполне очевидно, что отсутствие дифференциации,
к которому необходимо приведет его концепция изящ-
ных искусств, не будет никоим образом содейство-
вать делу «выявления тех условий, которые задержива-
ют их (факторов и сил, которые способствуют нормаль-
ному развитию обычной человеческой деятельности в
предметы, обладающие художественной ценностью. —
П. К.) нормальный рост» (стр. 11 цит. соч.),— вопреки
утверждению Дьюи.
Недифференцированная концепция изящных искусств
Дьюи может создать лишь помехи для нормального
развития обычной человеческой деятельности в пред-
меты, обладающие художественной ценностью, так как
она не обеспечивает познавательные средства, с по-
мощью которых факторы и силы, которые способствуют
нормальному развитию обычной человеческой деятель-
ности в предметы, обладающие художественной цен-
ностью, могут быть определены.
Концепция изящных искусств Дьюи может лишь,
таким образом, способствовать анормальному разви-
тию обычной человеческой деятельности в анормальные
факторы в сфере искусства.
Концепция изящных искусств Дьюи может, таким
образом, привести лишь к углублению пропасти между
художественными ценностями и событиями социальной
и экономической жизни, пропасти, ликвидация которой
должна была обеспечить raison d’etre для его, Дьюи,
способа исследования в области искусства.
Едва ли можно ожидать, чтобы то, что вытекает из
И*	163
вышесказанного, могло способствовать какому-нибудь
пониманию художественного фактора и его места в об-
щественной и экономической жизни.
Неправильные предпосылки в начале исследования
не могут не привести к неправильному заключению.
Рассуждение, основанное на неправильном представ-
лении, не может не привести к другому неправильному
представлению.
Дьюи со своей стороны продолжает делать свое де-
ло таким образом, как будто в его основных положе-
ниях не содержалось ничего, что вводило бы в заблу-
ждение.
Дьюи со своей стороны продолжает аргументиро-
вать так, будто его концепция изящных искусств была
предназначена для разъяснения, а не для запутывания
обсуждаемых им вопросов.
«Авторы, выступающие по вопросам теории эсте-
тики,— безразлично замечает он,— часто поднимают
вопрос, может ли философия оказать помощь в культи-
вировании эстетической оценки» (стр. 11 цит. соч.).
«Этот вопрос, — указывает он, — является ответвле-
нием общей теории критики, которая, как мне кажется,
не может целиком выполнить своего назначения, если
она не показывает, за чем следует наблюдать и чего
искать в конкретных эстетических объектах» (стр. 11,
12 цит. соч.).
Дьюи не заботится объяснить, как можно совместить
приведенное рассуждение с его настойчивым требова-
нием устранить конкретные произведения искусства в
качестве произведений искусства в теории изящных ис-
кусств, которую он развивает.
По правде говоря, он очень торопится уйти от об-
суждения этой темы.
Он весьма охотно повествует о том, что «во всяком
случае, можно с уверенностью сказать, что философия
искусства остается бесплодной до тех пор, пока она
не предоставит нам возможности узнать функцию ис-
кусства в его связи с другими формами опыта, пока она
не покажет нам, почему эта функция так неадекватно
реализуется, и пока философия искусства не выявит
условий, при которых указанное назначение искусства
было бы с успехом осуществлено» (стр. 12 цит. соч.).
Новым в процитированном заявлении является лишь
164
отношение функции искусства к другим видам
опыта.
В только что приведенной цитате знаменательна
лишь попытка Дьюи установить связь между функцией
искусства и видом опыта, который определенно не но-
сит художественного характера.
При этом не следует забывать, что связь, в рамках
рассуждения Дьюи, является нераздельной связью.
Функция философии искусства в ходе установления
критериев художественного восприятия творящего худож-
ника и художественного вкуса ценителя искусства пред-
ставлена таким образом, как если бы ее можно было
объяснить с точки зрения опыта, который не является
эстетическим.
В результате функция философии искусства, которую
пытается здесь установить Дьюи, остается, таким об-
разом, согласно Дьюи, необъяснимой с точки зрения
искусства.
Предполагая исследовать факторы относительно
того, почему философия искусства не была до сих пор
адекватно изложена, исходя из опыта, не являющегося
эстетическим, с тем чтобы это могло послужить ключом
к определению условий, при которых данная функция
философии искусства могла быть адекватно реализова-
на, Дьюи разрабатывает схему прогрессирующего
упадка искусства как специфического и поддающегося
определению фактора текущей жизни.
Кумулятивный упадок искусства как фактора по-
вседневной жизни — и это хорошо известно Дьюи — обу-
словлен, если не предобусловлен, упадком художествен-
ного производства.
Дьюи полностью сознает тот факт, что если бы ху-
дожник был в состоянии создавать художественные про-
изведения, равные наилучшим образцам, если бы он имел
возможность придерживаться художественных концеп-
ций при выборе тематики, то упадок искусства как спе-
цифического и поддающегося определению фактора в
жизни не мог бы быть полным и длительным.
Поэтому он предпринимает решающее наступление,
которое своей единственной целью имеет подрыв кон-
цептуальных и перцептуальных предпосылок художест-
венного творчества.
«Сравнение возникновения произведений искусства
IG5
из обычного опыта с переработкой сырья в ценные из-
делия, — примирительно заявляет Дьюи, — могло бы
показаться некоторым не заслуживающим внимания,
если бы фактически не существовало попытки низвести
произведения искусства до статуса вещей, изготовля-
емых с целью продажи» (стр. 12 цит. соч.).
«Дело, однако, в том, — продолжает он оправды-
ваться, — что никакие хвалебные речи по поводу эстети-
ческих качеств законченного произведения не могут
сами по себе содействовать пониманию или созданию
подобных произведений» (стр. 12 цит. соч.).
С помощью двух приведенных высказываний Дьюи
пытается представить вопрос о понимании художествен-
ного творчества как вопрос, к которому можно подхо-
дить либо как к фактору чисто материального производ-
ства, либо как к фактору чисто эмоциональному.
Из указанных двух факторов он в своегл подходе к
пониманию художественного творчества избирает в
данном случае фактор материального производства.
Дьюи не заинтересован допустить третью возмож-
ность, возможность, согласно которой эстетические кон-
цепции могут рассматриваться в качестве равноправ-
ных составных элементов художественного творчества
наряду с материальными элементами и эмоциональ-
ными факторами.
«Цветы,— утверждает он,— могут доставлять насла-
ждение, даже если не известно о взаимодействии почвы,
воздуха, влаги и семян, результатом которого они яв-
ляются» (стр. 12 цит. соч.).
Этим утверждением он благодаря противопоставле-
нию подчеркивает чисто эмоциональную сторону эстети-
ческого понимания.
«Их, однако, нельзя понять,—настаивает он,—
не принимая во внимание именно этого взаимодейст-
вия,— а теория — это и есть понимание» (стр. 12
цит. соч.).
В приведенной цитате он в свою очередь уводит от
эмоционального подхода ив то же время устраняет
материальный подход к эстетическому пониманию.
Объявляя взаимодействия решающим фактором в
понимании искусства, он прокладывает путь для крайне
формалистической формы эстетического понимания.
«Общеизвестно, — доказывает он, — что мы не мо-
166
жем управлять, за исключением случайностей, ростом
и цветением растений, как бы прекрасны и восхити-
тельны они ни были, без понимания их причинной
обусловленности» (стр. 12 цит. соч.).
Слово «причинный», которое Дьюи употребляет в
указанной цитате, следует рассматривать в связи сего
концепцией взаимодействия.
Сконструировав взаимодействие в качестве преддве-
рия к пониманию, он ясно показывает тем самым, что
решил сконцентрировать внимание на внешних прояв-
лениях.
В рамках познавательной схемы взаимодействия, с
которой связал себя Дьюи, причинность не может озна-
чать ничего иного, кроме взаимоотношения.
В рамках познавательной схемы взаимодействия
причинные элементы как таковые, в смысле определен-
ных материальных факторов причинности, не могут
быть приняты в расчет.
Последующие отрывки из работы Дьюи «Искусство
как опыт» следует читать под углом зрения неразличи-
мости причинных связей, к которой стремится автор.
«Всем должно быть хорошо известно,— заявляет
он, — что эстетическое понимание, в отличие от чисто
личного наслаждения, должно отправляться от почвы,
воздуха и света, благодаря которым возникают эстети-
чески восхищающие нас вещи» (стр. 12 цит. соч.).
Хотя он и перечисляет такие физические факторы,
как почва, воздух и свет, его схема взаимодействия
в области познания не позволяет ему признать эти эле-
менты в качестве определенных причинных факторов.
Его последующее заявление, в котором говорится,
что «чем больше мы будем осознавать этот факт, тем
скорее окажемся в начале проблемы, нежели перед ее
окончательным разрешением» (стр. 12 цит. соч.), пред-
ставляет собой чистосердечное признание, что выдвига-
емое им положение о понимании влияния внешних фак-
торов на художественное творчество и эстетическую
оценку должно превратить познавательные и перцепту-
альные проблемы, являющиеся составной частью про-
блемы понимания искусства, в неразрешимые. _
В свете только что сказанного вопрос, который он
ставит впоследствии, имеет чисто риторическое значение.
Дьюи спрашивает. «Если художественное и эстети-
167
ческое качество кроется в каждом виде обычного опыта,
как же объяснить, каким образом и почему оно не мо-
жет окончательно раскрыться?» (стр. 12, 13 цит. соч.).
На этот вопрос можно не задумываясь ответить, что,
постулируя эстетическое как всего лишь кроющееся в
обычном опыте, Дьюи воздвигает, в познавательном от-
ношении, преграду, которая мешает художественному
и эстетическому качеству выявиться и раскрыться пол-
ностью в рамках понимания, которого придерживается
Дьюи.
Дьюи, однако, не удовлетворяется перспективой,
что читатель может сам ввести те познавательные ог-
раничения, которые, как он того желает, должны быть
введены.
Дьюи в данном случае сам горит желанием пустить
в ход свое основное положение.
Дьюи предпринимает попытку ликвидировать заме-
шательство, которое, как предполагается, должна вы-
звать только что приведенная постановка вопроса,
заявлением, что на этот вопрос невозможно дать ка-
кого-либо другого ответа, «кроме того, что мы не можем
проследить за развитием искусства из повседневного
опыта лишь в том случае, если не имеем ясного и чет-
кого понимания, что же именно имеется в виду, когда
мы говорим «обычный опыт» (стр. 13 цит. соч.).
«К счастью,—утверждает Дьюи, — путь к достиже-
нию такого рода понимания открыт и хорошо известен»
(стр. 13 цит. соч.).
«Природа опыта, — поучает он,—определяется наи-
более существенными условиями жизни» ,(стр. 13 цит.
соч.).
Затем он снова возвращает наиболее существенные
условия человеческой жизни в сферу наиболее сущест-
венных условий нечеловеческой жизни.
«Хотя человек, — начинает Дьюи свою песню, — от-
личается от птиц и зверей, он обладает такими же
основными жизненными функциями, как и последние, и,
коль скоро речь идет о продолжении процесса жизни,
он должен осуществлять те же основные приспособле-
ния» (стр. 13 цит. соч.).
«Имея те же самые жизненные потребности, человек
наследует от своих предшественников в животном ми-
ре и средства, с помощью которых он дышит, движется,
168
наблюдает и слушает,— вновь перепевает свою песню
Дьюи, — и даже самый мозг, с помощью которого он ко-
ординирует свои чувства и действия» (стр. 13 цит. соч.).
Этот мотив перевоплощения социального в биологи-,
ческое звучит в его теперь обычном припеве о том, что
«органы, с помощью которых оно (человеческое су-
щество.— П. К.) поддерживает свое существование, не
являются присущими лишь одному ему, а появляются
в результате борьбы и усовершенствований целого ряда
предшествующих поколений животных» (стр. 13 цит.
соч.).
«К счастью, — провозглашает он затем, — теории о
месте эстетического в опыте не предстоит затеряться
в мельчайших подробностях в том случае, когда она
отправляется от опыта в его элементарной форме»
(стр. 13 цит. соч.).
«Достаточно описания в общих чертах» (стр. 13 цит.
соч.), — обещает он.
После этого его заявления вновь становятся много-
словными.
«Ни одно живое существо не живет лишь тем, что
скрывается под его кожей, — повествует он, — его
внутренние органы являются средствами связи с тем,
что лежит за пределами его тела, и, для того чтобы
жить, живое существо посредством этих органов должно
приспосабливаться к среде путем обороны, а также
захватов» (стр. 13 цит. соч.).
Его многословие не уменьшается и после того, как
он провозглашает, что «в любой момент живое существо
подвергается опасности со стороны окружающей его
среды и в любой момент оно должно нападать на что-
либо из окружающей среды, чтобы удовлетворить свои
потребности» (стр. 13 цит. соч.).
Его склонность к многословию становится еще более
очевидной, когда он заявляет, что «будущее и судьба
живых существ связана с их взаимообменом с окружа-
ющей средой не только внешне, но и самым интимным
образом» (стр. 13 цит. соч.).
Если вспомнить о том, сколько времени Дьюи посвя-
тил вопросу относительно недифференцированное™
среды, если вспомнить, что в рамках познания Дьюи
среда не может быть отделена от факторов, которые не
составляют элементов среды, то его ссылка на «взаимо-
169
обмен с окружающей средой не только внешне,
но и самым тесным образом» превращается в абсолютно
пустую фразу, так как фактор среды неустановим в по-
знавательной схеме Дьюи.
На следующих страницах Дьюи иллюстрирует свою
концепцию тождества человеческих и нечеловеческих
факторов жизненного процесса.
«Рычание собаки, набросившейся на еду, — повест-
вует он, — вой в то время, когда ее покидают или когда
она находится в одиночестве, помахивание хвостом,
когда возвращается ее друг — человек, являются вы-
ражением смысла жизни через естественное взаимодей-
ствие, которое наряду с человеком включает и приру-
ченное им животное» (стр. 13 цит. соч.).
Далее Дьюи продолжает свои спекуляции на тему о
том, что условия жизни человека, так же как и его
образ жизни, идентичны с условиями жизни и образом
жизни животного.
«Каждая потребность, скажем жажда свежего воз-
духа или пищи, — рассуждает оп, — представляет собой
недостаток в чем-либо, который означает по крайней ме-
ре временное отсутствие адекватной приспособленности
к окружающей среде» (стр. 13, 14 цит. соч.).
В последующих заявлениях он возвращается к фак-
тору недифференцированности, который, и в частности
и в общем, делает указанные выше утверждения Дьюи
бессмысленными.
Когда он заявляет, что «он (признак временного от-
сутствия адекватной приспособленности к окружающей
среде. — П. К.) является также и требованием, устрем-
лением в среду с целью восполнить недостаток и вос-
становить приспособленность посредством по крайней
мере временного равновесия» (стр. 13 цит. соч.), он за-
бывает упомянуть, что среда является чем-то необъяс-
нимым в рамках его системы познания и что приспосо-
бление к чему-то, что нельзя отличить и отделить от
чего бы то ни было еще, крайне трудно себе пред-
ставить.
Его заявление, что «сама жизнь состоит из фаз,
в пределах которых организм время от времени выпа-
дает .из процесса развития среды, а затем вновь на-
чинает шагать с ней в ногу либо благодаря предпри-
нятым усилиям, либо по счастливой случайности»
170
(стр. 14 цит. соч.), можно рассматривать лишь как час-
тично соответствующее его познавательной схеме.
Так как сознательного усилия по восстановлению
гармонии организма и среды невозможно себе пред-
ставить в силу запрета, предусматривающего в области
познания недифференцированный подход к организму
и среде, восстановление единства между организмом и
окружающей средой в рамках понимания Дьюи должно
неизменно приписываться счастливому случаю.
По поводу его последующего заявления, что «в раз-
вивающейся жизни восстановление никогда не является
простым возвращением в прежнее состояние, так как
оно обогащается состоянием несоответствия и противо-
действия этому несоответствию, состоянием, которое ус-
пешно пройдено организмом» (стр. 14 цит. соч.), Дьюи
не мешало бы напомнить, что проводившаяся им преж-
де настойчивая защита недифференциации как высшего
фактора познания делает почти совсем неуловимым раз-
личие между предшествующим и последующим состоя-
ниями в рамках его познавательной схемы. Если несо-
ответствие и противодействие действительно имеют мес-
то в развивающейся жизни, то в рамках понимания
Дьюи их последствия должны считаться столь же слу-
чайными, как и их причины.
Когда Дьюи отмечает, что «если разрыв между орга-
низмом и окружающей средой слишком велик, то живэе
существо погибает» (стр. 14 цит. соч.), ему не мешало
бы напомнить, что степень разрыва между организмом
и окружающей средой невозможно определить, если, как
он на том настаивает, организм в сфере познания дол-
жен оставаться неотделимым от среды.
Если даже принять выдвинутую Дьюи концепцию, что
организм не может быть отделен от среды, а среда не
может быть отделена от организма, то и тогда вопрос
о том, погибнет или выживет живое существо, следует
предоставить на волю несчастливого или счастливого
случая.
Аргументация Дьюи в пользу того, что «организм бу-
дет лишь существовать, если деятельность (дея-
тельность организма. — П. К.) не усиливается времен-
ным отчуждением» (стр. 14 цит. соч.), не может иметь
какого-либо особого смысла, поскольку, согласно по-
ниманию Дьюи, полностью отсутствуют условия в обла-
171
сти познания для дифференциации того, что является
усилением и что не является усилением.
Если даже в познании должно преобладать требова-
ние, предполагающее недифференцированность, то и тог-
да его рассуждение о том, что «жизнь развивается, ког-
да временное выпадение становится переходом к более
широкому равновесию между энергией организма и
энергией условий, в которых он живет» (стр. 14 цит.
соч.), представляет собой не более чем фразу.
«Эти общеизвестные положения биологии—то есть
общеизвестные положения о неразличимости в области
познания человеческих и нечеловеческих факторов в
жизни, так же как и общеизвестные положения о нераз-
личимости организма и среды, скажем мы за Дыои,—
представляют собой нечто большее, чем это; они про-
стираются на самые основы эстетического в опыте»
(стр. 14 цит. соч.), — провозглашает далее Дьюи.
Сделав подобное заявление, он продолжает высказы-
ваться в пользу закрепления области художественного
творчества и эстетической оценки за теми же рамками
познания, к которым он свел жизнь человека наряду с
жизнью животных.
Художественное творчество и эстетическая оценка
отбрасываются вышеупомянутым программным заявле-
нием Дьюи в туманную сферу познания, которая харак-
теризуется неразличимостью человеческой жизни от нече-
ловеческой.
Последующие заявления, в которых взаимоотношение
организма с окружающей средой трактуется как основа
эстетического опыта, все опираются в качестве предпо-
сылки на невозможность дифференциации в познании.
Последующее замечание о том, что «мир полон ве-
щей, которые безразличны и даже враждебны по отно-
шению к жизни; самые же процессы, благодаря которым
жизнь поддерживается, имеют тенденцию выбивать ее
из гармонии с окружающей средой» (стр. 14 цит. соч.),
изображает жизнь как противоречивый процесс.
Это заявление может иметь соответствующее значе-
ние, однако лишь при условии, что Дьюи снимет запрет
на познание в любой определенной форме явлений, ко-
торые безразличны и даже враждебны по отношению к
жизни, чего, и это необходимо отметить, в действитель-
ности нет.
172
В последующем своем утверждении Дьюи настаивает,
что «тем не менее, если жизнь продолжается и, про-
должаясь, становится более многосторонней, имеет
место преодоление факторов сопротивления и конфликта,
происходит преобразование их в дифференцированные
аспекты более мощной и более значительной жизни»
(стр. 14 цит. соч.). Это утверждение в рамках системы
познания Дьюи можно рассматривать лишь как пара-
доксальное.
Дыои не потрудился в связи с этим затронуть вопрос
о том, каким образом «дифференцированные аспекты»
могут быть признаны таковыми в рамках его представле-
ний и ввиду его систематических усилий добиться в об-
ласти познания всеобъемлющей недифференцирован-
ности. Его также не беспокоит то, что в указанной связи
ему могут напомнить, что его ссылка на «более мощную
и более значительную жизнь» не имеет большого смысла
в границах его рассуждений и в свете его постоянных
попыток низвести познание жизни до уровня, на кото-
ром не предполагается устанавливать отличительные
особенности различных проявлений жизни.
В своих последующих излияниях по поводу «чуда ор-
ганического, жизненного приспособления через экспан-
сию (вместо самоограничения и пассивного приспособле-
ния)» (стр. 14 цит. соч.) Дьюи использует слово «чудо»
в буквальном смысле.
Согласно представлениям Дьюи, жизненное приспо-
собление через экспансию, даже если ему и будет обес-
печено какое-либо признание, может быть расценено
лишь как чудо.
В рамках познания Дьюи невозможно представить
себе понимания органического, жизненного приспособле-
ния в смысле определенной причины и определенного
следствия, что привело бы к рациональному объяснению.
Его последующее утверждение, что «здесь (в органи-
ческом, жизненном приспособлении. — П. Д.) в зароды-
ше сосредоточены равновесие и гармония, которые были
достигнуты через ритм» (стр. 14 цит. соч.), нельзя рас-
ценивать иначе, как пустую фразу, ввиду бессмыслен-
ности предшествующих заявлений.
Сам Дьюи лишь еще один раз подчеркивает явную
бессмысленность своей ссылки на «равновесие и гармо-
нию, которые были достигнуты через ритм», когда пред-
173
лагает в качестве естественного вывода из упомянутого
заявления положение, что «равновесие достигается не
пассивно и механически, а из и вследствие напряжен-
ности» (с*тр. 14 цит. соч.).
В случае, если основное требование Дьюи о недиф-
ференцированное™ остается в силе, ни один из терми-
нов, .использованных в только что процитированном
предложении, не может означать чего-либо поддающего-
ся определению.
Равновесие, согласно указанному пониманию Дь$эи,
представляется неразличимым от напряженности.
Если бы творческий художник или композитор попы-
тался последовать совету Дьюи, если бы он признал
неограниченную враждебность Дьюи возможности пред-
ставить фактор органического, жизненного приспосо-
бления в какой-либо поддающейся определению форме
и попробовал искать корни эстетического опыта в пре-
делах того, что Дьюи называет сферой органического,
жизненного приспособления, он не смог бы отличить гар-
монию от дисгармонии, ритмическое от неритмического.
Согласие с основной схемой недифференцированности
приводит к тому, что будущему композитору становится
невозможным даже подозревать, что гармония чем-то
отличается от дисгармонии, <а ритмичность есть что-то
отличное от аритмичности.
Основная познавательная схема недифференцирован-
ности базируется на тезисе, гласящем, что познание и
восприятие не могут достичь того уровня развития, при
котором отсутствие равновесия можно отличить от рав-
новесия. Отсутствие равновесия и равновесие — это
две концепции, которые лежат в основе понимания фак-
торов гармонии и дисгармонии, так же как и в основе
понимания факторов ритмичности и аритмичности.
Как будто не замечая, до какой степени низок тот
уровень познания, с которым он хочет связать эсте-
тический опыт, Дьюи продолжает, по-видимому, опус-
каться в еще более примитивные сферы представлений.
«В природе, — заявляет он, — даже на ступенях, пред-
шествовавших жизни, существует нечто большее, чем
просто непрерывное течение и изменение» (стр. 14 цит.
соч.). «Форма, — утверждает он, — обретается всякий
раз, когда достигается устойчивое, хотя и подвижное,
равновесие» (стр. 14 цит. соч.).
174
В этом пункте Дьюи следует напомнить, что, посколь-
ку в рамках его познавательной неопределенности не-
подвижное равновесие должно быть бесформенным, под-
вижному равновесию едва ли можно будет принять ка-
кую-либо форму в созданной им схеме познания.
Поскольку в области познания он не в состоянии точ-
но определить, что такое равновесие, выдвинутое им
понятие подвижного равновесия может рассматриваться
лишь как еще один шаг в направлении аннулирования
всякого точного определения.
Если бы будущий живописец попытался последовать
совету Дьюи, стремясь отыскать истоки эстетического
опыта посредством приобретения каких-либо знаний о
форме при помощи определения подвижного равновесия,
то его постигло бы горькое разочарование.
Ввиду неспособности Дьюи в рамках своего рассуж-
дения отличить в области познания равновесие от отсут-
ствия равновесия будущий живописец, решивший при-
знать введенную Дьюи схему познания, не был бы в
состоянии определить, что представляет собой форма и
что такое бесформенность.
Имея в виду приведенные выше рассуждения, после-
дующие заявления можно рассматривать как лишенные
всякого значения, поскольку дело касается продвиже-
ния в разумном понимании того, что Дьюи называет ис-
токами эстетического в опыте.
Его последующее восклицание, что «повсюду, где на-
блюдается согласованность, имеется и устойчивость»
(стр. 14 цит. соч.), мало что значит, так как он лишил
себя познавательных средств для того, чтобы отличать
согласованность от несогласованности и стойкость от
нестойкости.
Предпринимаемая Дьюи затем попытка развить кон-
цепцию порядка обречена с точки зрения познания на
провал, так как всеохватывающее в сфере познания све-
дение к недифференцированное™, отстаиваемое Дьюи, не
позволяет ему в области познания провести различие
между порядком и беспорядком, и поскольку дело ка-
сается концепции порядка, то Дьюи не имеет в виду де-
монстрировать аспект недифференцированное™.
Его утверждение, что «порядок не навязывается из-
вне, а вытекает из отношений гармонических взаимо-.
действий, существующих между различного рода энерги-
175
ями» (стр. 14 цит. соч.), проводит мысль, что порядок
есть нечто не вызываемое чем-либо, что не квалифици-
руется как порядок.
Порядок, таким образом, представляется как самопо-
рождающийся фактор, как нечто от эманации.
Мысль об отсутствии дифференциации в концепции
порядка Дьюи развивает в последующем утверждении,
что «он (порядок.— П. К.) включает в границы своего
уравновешенного движения большее разнообразие из-
менений» (стр. 14 цит. соч.).
В приведенном утверждении неопределенность кон-
цепции порядка доводится до такой степени, что нет
уже никакой разницы в том, включена или нет концеп-
ция беспорядка в указанную концепцию порядка; в при-
веденном утверждении «порядок» становится бессмыс-
ленным словом.
Будущий художник, будь он будущим композитором,
будущим живописцем или, в данном случае, будущим пи-
сателем-романистом, который последовал бы совету
Дьюи и попробовал бы обнаружить корни эстетического
опыта, пытаясь разобраться в порядке «гармонических
взаимодействий, существующих между различного рода
энергиями», вынужден был бы потерпеть неудачу самым
печальным образом.
Ввиду неразличимости в познании порядка и беспо-
рядка будущий творческий художник, ограничься он
рамками теории Дьюи, не имел бы возможности устано-
вить разницу между хаотическим и нехаотическим.
Не сумев дать разумных критериев различия между
порядком и беспорядком, Дьюи продолжает отбрасывать
весь вопрос о познании порядка и беспорядка в область
неразумного.
«Порядок,— восклицает он,— не может не вызывать
восхищения в мире, которому постоянно угрожает бес-
порядок, в мире, где живые существа могут продолжать
жить, лишь воспользовавшись и включая в себя тот по-
рядок, который уже существует вокруг них» (стр. 14, 15
цит. соч.).
Он довольствуется в только что процитированном за-
явлении ссылкой на порядок как на эмоциональный фак-
тор, как на фактор, который, как он выражается, вы-
зывает восхищение.
Хотя он и указывает, что восхищение порядком ос?
176
новано на разумном мнении, что жизнь будет продол-
жаться благодаря некоторого рода усвоению живыми су-
ществами этого порядка, фактор разумного мнения в том
контексте, где он фигурирует, является не более чем
предчувствием разумного мнения.
То, что на данной стадии своих рассуждений Дьюи
оперирует в чисто чувственной области, он подчерки-
вает сам, заявляя впоследствии, что «в мире, -подобном
нашему, каждое живое существо, которое обладает
чувствительностью (выделено мною.— П. /(.), привет-
ствует порядок ответным гармоническим чувством (вы-
делено мною.— П. /С) всякий раз, когда оно обнару-
живает соответствующий порядок» (стр. 15 цит. соч.).
Нахождение соответствующего порядка живым суще-
ством превращается в поиски с завязанными глазами,
так как деятельность разума не только как средство
для нахождения порядка как такового, но и для осо-
знания того, что такое соответствующий порядок, исклю-
чается этой позицией Дьюи в познании. По тем поняти-
ям, которые Дьюи позволяет сохранить живому сущест-
ву,. нахождение соответствующего порядка остается де-
лом случая.
Затем Дьюи старается удалить фактор эстетическо-
го из области осознанного и представить всю слож-
ность вопроса об эстетическом как неразрешимую про-
блему.
«Так как только тогда, когда организм участвует в
упорядоченных отношениях своей среды, он сохраняет
устойчивость, необходимую для жизни» (стр. 15 цит.
соч.),— отмечает Дьюи в довольно-таки мрачном тоне.
Затем он продолжает рассуждать, что «когда участие
наступает после периода разрыва и конфликта, оно не-
сет в себе зародыши законченности, близкой к эстети-
ческому» (стр. 15 цит. соч.). Так как он только что за-
явил, что живые существа живут в мире постоянно под
угрозой беспорядка, разрыв и конфликт являются нор-
мальным явлением в рамках понимания Дьюи.
Участие живого существа в упорядоченных отношени-
ях с окружающей средой после периода разрыва и кон-
фликтов означает, в рамках понимания Дьюи, борьбу
живого существа за существование.
Связывая законченность участия в упорядоченных от-
ношениях окружающей живое существо среды, которые
12 П. К. Кроссер
177
наступают после периода разрыва и конфликта с эстети-
ческим, Дьюи заставляет рассматривать эстетическое
как животное чувство удовлетворения животного тем,
что оно животное.
В последующих рассуждениях Дьюи всецело посвя-
щает себя специальной задаче сведения на нет интеллек-
туального воздействия эстетического.
«Ритм чередования потери целостности со средой и
восстановления целостности,— повествует Дьюи, — не
только преследует человека, но и осознается им» (стр. 15
цит. соч.).
В связи с этим уместно задать вопрос, до какой сте-
пени это осознается человеком.
По этому поводу Дьюи сначала утверждает, что «его
(то есть ритма чередования потери целостности со сре-
дой и восстановления целостности) условия являются
материалом, цз которого он (человек.— П. /(.) форми-
рует свои намерения» (стр. 14 цит. соч.).
Затем он объявляет, однако, что «эмоция есть со-
знательное выражение действительного или предстояще-
го разрыва» (стр. 14 цит. соч.).
Оценка Дьюи эмоции как сознательного выражения
представляет собой нечаянное с его стороны признание
того, что сознание, в допустимых у Дьюи рамках поня-
тий, является чисто чувственным сознанием.
В сфере чисто чувственного сознания намерения не-
возможно рассматривать как нечто большее, чем чув-
ственные предчувствия, которые могут быть также опре-
делены как ощущения чего-то предстоящего.
Несмотря на то, что он заявляет, что «потеря рав-
новесия (discord) является обстоятельством, которое
влечет за собой рефлексию» (стр. 15 цит. соч.), рефлек-
сия в контексте приведенного выше рассуждения не мо-
жет означать ничего иного, кроме чувственного
рефлекса.
Последующее заявление, в котором сообщается, что
«стремление к восстановлению единства превращает
обычную эмоцию в заинтересованность в объектах как
в условиях достижения гармонии» (стр. 15 цит. соч.),
означает то, что в нем оказано, то есть в нем не гово-
рится о заинтересованности в объектах как объектах,
в нем говорится об объектах как об условиях достиже-
ния гармонии.
178
В рамках понятий Дьюи, о чем необходимо вспомнить
в этом пункте, объекты не считаются объектами.
Интерес к объектам как к условиям достижения гар-
монии, таким образом, означает не более чем чувствен-
ное предрасположение относительно ожидаемого чув-
ства.
Последующее заявление, в 'Котором говорится, что
«с достижением (то есть с достижением гармонии. —
П. К.) материал рефлексии включается в объекты в ка-
честве их значения» (стр. 15 цит. соч.), имеет мало
смысла, если таковой имеется вообще.
В рамках понятий Дьюи объекты не могут быть отчет-
ливо осознаны как таковые. Его трактовка вопроса об
организме и среде, так же как и его рассуждение о
факторе произведения искусства, является достаточным
свидетельством этого. В рамках указанной аргумента-
ции Дьюи выражение «материал рефлексии» не считается
чем-либо более значительным по сравнению со скопи-
щем неопределенных ощущений.
Следовательно, ничего или почти ничего не существу-
ет, ничего или почти ничего не имеется из того, включение
во что могло бы иметь место. Таким образом, в упомя-
нутой связи ссылка Дьюи на включение значения в объ-
екты становится достаточно бессмысленной.
Дьюи продолжает настаивать на том, что «в силу
того, что художник по-своему не является безразличным
к той фазе опыта, на которой достигается единство, он
не избегает момента противодействия и напряжения»
(стр. 15 цит. соч.).
Это заявление, взятое само по себе, может рассма-
триваться как показатель того, что художник обладает
некими познавательными средствами, с помощью кото-
рых он может устранить противодействие и напряжение.
Дьюи спешит, однако, свести на нет возможность та-
кой интерпретации, он торопится опровергнуть тот факт,
что художник обладает умственными способностями.
«Он (художник.— П. К,),— спешит добавить Дьюи,—
скорее культивирует их (противодействие и напряжен-
ность.— П. К.) не ради их самих, а вследствие их по-
тенциальных возможностей, вызывающих к жизни созна-
ние в опыте, которое является объединенным и цельным»
(стр. 15 цит. соч.).
Таким образом, культивирование художником проти-
12*	179
водеиствия и напряжения становится лишь подсозна-
тельным актом, как своего рода подсознательное культи-
вирование ожидаемого сознания.
Перенося творческую деятельность художника в сфе-
ру несознательного, Дьюи, и это следует отметить, ставит
ее на уровень под стать тому уровню, на котором осмыс-
ливаются им, Дьюи, истоки эстетического в опыте, в рам-
ках которого невозможно провести сознательное разли-
чие между тем, что бесформенно и хаотично, и тем, что
не бесформенно и не хаотично.
Чтобы проиллюстрировать отсутствие разумного на-
чала в творческой деятельности художника, Дьюи пред-
лагает рассмотреть отличительные особенности его кон-
цепций художественной и научной деятельности.
«В отличие от человека, целью которого является
эстетическое,— утверждает он, — ученый интересуется
проблемами и ситуациями, в которых напряжение меж-
ду предметом наблюдения и мыслью заметно выражено»
(стр. 15 цит. соч.).
Это отличие предполагает, что ученый имеет в своем
распоряжении познавательные средства, используя ко-
торые он может, во-первых, признать путем рассуждения
существование проблем как проблем, а затем присту-
пить, через рассуждение, к решению этих проблем, в
то время как художник в области познания не только не
обладает даром, чтобы осознать существование проблем
как проблем, но и не имеет познавательной способно-
сти сознательно решить эти проблемы через посредство
рассуждения.
«Нет сомнения,— утверждает Дьюи,— что он (уче-
ный.— П. Д.) заинтересован в их (проблем.— П. К.)
разрешении» (стр. 15 цит. соч.).
«Но,— продолжает Дьюи,— он (ученый.— П. Д.) не
останавливается на этом; он переходит к другим про-
блемам, используя полученное решение лишь как сту-
пеньку, встав на которую он может идти дальше — при-
ступить к дальнейшему исследованию» (стр. 15 цит. соч.).
Два приведенных выше утверждения ставят своей
целью еще раз подчеркнуть тот факт, что ученый зани-
мается привнесением своего интеллекта в неприспособ-
ленную жизненную ситуацию, для того чтобы повлиять
на последнюю, делая это сознательно, с целью приспо-
собить ее, в то время как художник вынужден оставаться
180
в области подсознательного, которое проявляет себя
лишь в ощущении смутного ожидания, что неприспособ-
ленная жизненная ситуация сама каким-либо образом
приспособится.
В последующих рассуждениях Дью,и пытается приве-
сти свою концепцию художественной деятельности в со-
ответствие с той концепцией научной деятельности, при-
верженность к которой он продемонстрировал.
«Различие между эстетическим и интеллектуаль-
ным,— начинает он свое отступление,— является, таким
образом, одним из тех пунктов, где особо четко высту-
пает постоянный ритм, присущий взаимодействию живо-
го существа с окружающей его средой» (стр. 15 цит. соч.).
«Сущность этой особой четкости в процессе опыта
в обоих случаях одна и та же, — заявляет Дьюи, — фор-
мы, в которые она облекается, также одинаковы» (стр. 15
цит. соч.). Этим заявлением он низводит научные пробле-
мы до того же уровня бессмысленности, до которого он
довел эстетические факторы.
Следует отметить в указанной связи, что опыт яв-
ляется для Дьюи общим термином, на неопределенности
которого он строит по существу всю свою попытку декон-
цептуализации.
Втиснув научные достижения в свою концепцию опы-
та, он стирает в своей познавательной схеме какие бы
то ни было различия между пониманием научных и эсте-
тических достижений.
Его последующее замечание, что «странная идея о
том, что художник не мыслит, а ученый-исследователь
лишь мыслит, является результатом превращения разли-
чия в темпе и в степени выпуклости в видовое разли-
чие» (стр. 15 цит. соч.), подразумевает следующие два
момента.
Различие между художником как немыслителем и
ученым-исследователем как исключительно мыслителем
вытекает из различия, созданного и поддерживаемого
самим Дьюи путем противопоставления своей концепции
эстетической деятельности как неинтеллектуального за-
нятия концепции научной деятельности как интеллек-
туального занятия.
Неразличимость между художественной деятельно-
стью и 'научным исследованием, которая протаскивается
в приведенной цитате под видом различия в темпе, от-
181
носится к той же сфере, в которую Дьюи в данном пунк-
те 'переносит художественную деятельность как неинтел-
лектуальное занятие и научную деятельность как заня-
тие деинтеллектуализированное.
В этом смысле оправдано заявление Дьюи, что «мыс-
литель переживает эстетический момент, когда его идеи
перестают быть лишь идеями и становятся неотъемле-
мыми значениями объектов» (стр. 15, 16 цит. соч.).
Всякий, кто вспомнит, к какой бессмыслице Дьюи
свел термин «значение», когда он употреблял его в свя-
зи с вопросом о языке, должен понять, что то, что он в
действительности пытается здесь предпринять, посколь-
ку дело касается значения достижений ученых, представ-
ляет собой лишь попытку представить научные до-
стижения как не имеющие какого-либо определенного
значения, то есть сделать их такими же, какими, в
рамках его понимания, являются художественные дости-
жения.
Вслед за этим Дьюи дарует художнику способность
некоторого рода подчиненного мышления, мышления, ко-
торое не проявляется каким-либо определенным образом.
«У художника,— утверждает он,— есть свои пробле-
мы, и в процессе работы он мыслит».
«Однако,— настойчиво утверждает он,— его мысль
более непосредственно воплощена в произведении»
(стр. 16 пит. соч.).
Художнику здесь приписывается такого рода мышле-
ние, которое как таковое невозможно обнаружить.
Дьюи ссылается в указанной связи на такого рода
мышление, в отношении которого посторонний наблюда-
тель не может быть уверен, является оно мышлением
или нет.
Что касается научной деятельности, то Дьюи в ука-
занной связи утверждает, что «вследствие сравнитель-
ной отдаленности решения стоящей перед ним задачи
научный работник оперирует 'символами, словами и ма-
тематическими знаками» (стр. 16 цит. соч.).
Хотя в этом заявлении научный работник и наделяется
способностью свободно мыслить, а также способностью
формулировать свои мысли, но трактовка, которую дает
Дьюи символам, словам и математическим знакам (как
это было показано во второй главе настоящей работы),
вряд ли является показателем возможности использо-
182
вать символы, слова и математические знаки как выра-
жения мысли.
Научные символы, слова и математические знаки вы-
ходят из-под пера Дьюи в столь искаженном виде в
смысле пригодности их для использования в качестве
исполненных смысла обозначений, что вопрос о цели их
использования и его следствий становится довольно не-
уместным.
Заключительное замечание Дьюи в отрывке, который
здесь приводится, что «художник осуществляет свое
мышление именно в той самой качественной среде, в
которой он работает, и его мысли (terms) настолько
близки к создаваемому им произведению, что они не-
посредственно воплощаются в него» (стр. 16 цит. соч.),
лишь еще раз подчеркивает неспособность художника
выразить свою мысль в разумных выражениях.
В последующем отрывке Дьюи вновь обращается к
своей излюбленной теме о беспредметном эстетическом
опыте.
«Живое существо, — утверждает он, — не должно при-
вносить свои эмоции в воспринимаемые объекты» (стр. 16
цит. соч.).
«Природа добра и исполнена ненависти, мягка и угрю-
ма, она раздражает и успокаивает, и все это присуще ей
задолго до того, как она определена математически или
даже определена лишь в отношении массы ее «вторич-
ных» качеств, таких, как цвет и форма» (стр. 16 цит.
соч.),— утверждает Дыои.
«Даже такие слова, как «длинный» и «короткий»,
«плотный» и «полный», все еще несут в себе для всех
людей, за исключением ряда специалистов, элементы мо-
рального и эмоционального» (стр. 14 цит. соч.),— утвер-
ждает он.
«Словарь укажет всякому, кто в него заглянет, что в
прошлом такие слова, как «сладкий» и «горький», упо-
треблялись отнюдь не для обозначения качеств ощущения
как таковых, а для разграничения явлений благоприят-
ных и враждебных» (стр. 16 цит. соч.),— отмечает он.
С помощью указанных цитат Дьюи хочет провести
мысль, что атрибуты вещей не являются в действитель-
ности качествами объектов, а представляют собой лишь
субъективные впечатления.
Его последующее восклицание — «как же может быть
183
иначе?» (стр. 46 цит. соч.), которое сопровождается заме-
чанием, что «непосредственный опыт появляется из вза-
имодействия природы и человека (выделено мною. —
П. К.) между собой» (стр. 16 цит. соч.), представляет
собой не что иное, как желание вновь подчеркнуть свое
непризнание человека и природы как факторов, под-
дающихся определению.
.В рамках концепции Дьюи о взаимодействии человек
не наделяется той степенью сознательности, которая
позволила бы ему противопоставить себя природе каким-
либо определенным образом.
В рамках познавательной схемы взаимодействия Дьюи
человек отдельно от природы, человек как экземпляр
sui generis не может функционировать как таковой.
В последующем заявлении, которое гласит, что «в
этом взаимодействии (человека и природы, выделено
мною.— П. К.) человеческая энергия накапливается и
высвобождается, задерживается, встречая препятствие,
и побеждает» (стр. 16 цит. соч.), Дьюи забывает отме-
тить, что в рамках его познавательной схемы взаимо-
действия, к которой он себя приковывает, факторы на-
капливания человеческой энергии, ее освобождения и за-
держки как таковые неразличимы.
То же самое следует сказать и в отношении после-
дующего заявления, в котором Дьюи отмечает, что «на-
блюдается ритмическое чередование желания и удовле-
творения, пульсация актов деятельности и актов воз-
держания от деятельности» (стр. 16 цит. соч.).
В рамках познавательной схемы взаимодействия
Дьюи желание невозможно отличить от удовлетворения,
так же как и ритмическое чередование является неотли-
чимым от неритмическото чередования в рамках указан-
ной познавательной схемы.
В рамках познавательной схемы взаимодействия
Дьюи ничто не может стать очевидным, кроме того фак-
та, что взаимодействие представляет собой взаимодей-
ствие.
Косвенным путем Дьюи допускает, что его концепция
ритмичности сконструирована так, чтобы ее нельзя было
отличить от концепции аритмичности.
Его аргументация в этой связи строится следующим
образом.
Во-первых, он утверждает, что «все взаимодействия,
184
следствием которых является стабильность и порядок
в вихревом потоке изменения, представляют собой рит-
мы. Имеют место отлив и прилив, систола и диастола —
упорядоченное изменение» (стр. 16 цит. соч.).
Продолжая далее, он утверждает, что теперь он 'пере-
ходит к основному пункту аргументации: «Последнее
(упорядоченное изменение.— П. К.) развивается в опре-
деленных пределах. Переход через установленные грани-
цы означает разрушение и смерть, из которых, однако,
создаются новые ритмы» (стр. 16 цит. соч.).
В вопросе о возникновении ритмичности наивысшему
выражению беспорядка — смерти по отношению к
исполненному порядка процессу жизни отводится такая
же роль, как и жизни.
С точки зрения логики Дьюи находится здесь в безо-
пасности, так как он лишил организм познавательных
средств, с помощью которых он мог бы отличить факто-
ры, которые благоприятствуют его выживанию, от факто-
ров, которые угрожают его выживанию; логика рассуж-
дений Дьюи должна привести его к выводу о невозмож-
ности отличить органическую жизнь от органической
смерти.
Если 'смерть и выживание организма отбрасываются
как факторы, которые могут оказывать какое-либо за-
метное влияние на истоки эстетического в опыте, Дьюи
может вполне утверждать, что эстетическое в опыте
не ограничено живой природой; логически он уже впра-
ве утверждать, что эстетическое является фактором, ко-
торый действует в неживой природе столь же эффек-
тивно, как и в живой.
Дальнейшее утверждение Дьюи гласит, что «пропор-
циональное сочетание (interception) изменений образует
собой порядок, который существует не только во вре-
мени, но и в пространстве; подобно, например, волнам
на море, песчаной ряби на том месте, где перека-
тывались волны, кудрявым облакам и черногрудым ту-
чам» (стр. 16 цит. соч.). Это утверждение исподволь
подводит к -мнению о том, что эстетическое в равной ме-
ре является формой выражения как живой, так и не-
живой природы.
Более того, только что приведенное утверждение на-
меренно изображает фактор пространства как фактор,
образующий основу для развития концепции перспек-
185
тивы в рамках познавательной схемы взаимодействия,
в пределах которой форма должна стать неотличимой от
бесформенности.
Последующим заявлением, в котором указывается,
что «внутренняя гармония достигается лишь в том слу-
чае, когда с помощью каких-либо средств устанавли-
ваются определенные отношения с окружающей средой»
(стр. 17 цит. соч.), на самом деле имеется в виду усугу-
бить недифференцированность того, что Дьюи называет
истоками эстетического в опыте.
Его последующее восклицание, что «когда она (внут-
ренняя гармония.— П. К.) имеет место на какой-либо
другой основе, не являющейся «объективной», она ил-
люзорна — а в наиболее крайних случаях совершенно
бессмысленна» (стр. 17 цит. соч.),— содержит элементы
противоречия своему собственному содержанию.
Ставя слово «объективной» в кавычки в только что
приведенной цитате, Дьюи показывает, что он не наме-
ревается как-либо воздать должное фактору объективно-
сти, с тем чтобы последний мог послужить эффективной
преградой против иллюзорности и в наиболее крайних
случаях— бессмыслицы.
Не далее чем в следующем предложении Дьюи заяв-
ляет, что «к счастью, в силу разнообразия, присущего
опыту, отношения создаются многими путями — путями,
которые в конечном счете определяются селективным
интересом» (стр. 17 цит. соч.). Из этого предложения
становится совершенно ясно, что Дьюи сделал многое на
пути ликвидации объективной основы, на которой дости-
гается внутренняя гармония.
«Удовольствия,— повествует он,— могут возникать
благодаря случайному контакту и раздражению; подоб-
ными удовольствиями не следует пренебрегать в мире,
изобилующем страданиями» (стр. 17 цит. соч.).
Те удовольствия, которые возникают благодаря слу-
чайному контакту и раздражению и представляют собой
чувственные удовольствия, не рассматриваются, однако,
Дьюи как решающий фактор в формировании объектив-
ных средств, на основе которых устанавливается внут-
ренняя гармония.
«Счастье и наслаждение,—подчеркивает он,— явля-
ются различными вещами. Они возникают благодаря
удовлетворению, проникающему до самой глубины на-
186
шего существа, благодаря удовлетворению, которое пред-
ставляет собой приспособление всего нашего существа к
условиям существования» (стр. 17 цит. соч.).
Счастье и наслаждение, факторы, которые предпола-
гается считать решающим элементом в создании объек-
тивных средств, на основе которых осуществляется внут-
ренняя гармония, рассматриваются здесь как нечто та-
кое, что не может быть определено.
«Приспособление всего нашего существа к условиям
существования» представляет собой нечто такое, что не
может без труда быть постигнуто даже в рамках позна-
вательной схемы, которая не принадлежит Дьюи.
Последующее заявление, в котором сообщается, что
«в процессе жизни достижение периода равновесия яв-
ляется в то же самое время вступлением в новые отно-
шения с окружающей средой, в отношения, которые не-
сут в себе возможность новых приспособлений посред-
ством борьбы» (стр. 17 цит. соч.), не много значит, если
вообще что-либо значит, в рам'ках понятий Дьюи.
Неразличимость организма и среды, которую пропо-
ведует Дьюи, оставляет его без каких-либо познаватель-
ных средств, для того чтобы отличить равновесие от от-
сутствия равновесия.
В рамках схемы познавательной неразличимости орга-
низма и среды вопрос о том, к чему именно происходит
приспособление, остается без ответа.
Приспособление, следовательно, рассматривается в
рамках познавательной схемы Дьюи в качестве того, что
он называет серией. Это означает, что он уходит от
ответа на вопрос о том, что же представляет собой при-
способление.
Приспособление, таким образом, становится серией
никчемных приспособлений, окончательное рассмотрение
которых откладывается на неопределенное время.
Приведенные замечания необходимо твердо помнить
при знакомстве с последующими заявлениями Дьюи.
Его утверждение, что «момент окончательного завер-
шения является также моментом начинания сызнова»
(стр. 17 цит. соч.), явно звучит неправдоподобно в све-
те того, что было только что сказано в отношении кон-
цепции приспособления Дьюи.
Его последующее предостережение, что «любая по-
пытка продлить наслаждение свыше положенного ему
187
срока, соответствующего фазе удовлетворения и гармо-
нии, представляет собой уход из этого мира. Отсюда она
знаменует ослабление и потерю жизнеспособности»
(стр. 17 цит. соч.), — имеет мало веса в свете познава-
тельной схемы Дьюи, которая способствует пониманию
того, что представляет собой удовлетворение и гармонию,
и препятствует познанию и восприятию удовлетворения и
гармонии в плане их специфического влияния на на-
слаждение.
Заключительное заявление, которое делает Дьюи в
указанной связи, содержит признаки отступления от
собственных позиций и, будучи таковым, звучит более
правдоподобно.
«Однако, — заявляет он, — несмотря на фазы пертур-
баций и конфликтов, здесь существует глубоко укоре-
нившееся 'мнение о присутствии скрытой гармонии,
ощущение которой дает о себе знать в течение всей
жизни, подобно ощущению, имеющему под собой проч-
ное основание.
Ссылка на присутствие скрытой гармонии, иными сло-
вами, гармонии, которая не поддается осознанию, так
же как и ссылка на мысль о присутствии скрытой гармо-
нии, ощущение которой «дает о себе знать всю жизнь,
подобно ощущению, имеющему под собой прочное осно-
вание», в достаточной степени показывает, что Дьюи
начинает отказываться от мысли видеть фактор эстети-
ческого в жизни принадлежащим к области фиктивного,
в рамках которого нет необходимости в объективной
основе для установления средств достижения внутренней
гармонии.
В последующих рассуждениях Дьюи пытается устра-
нить все памятники художественного творчества и худо-
жественного восприятия из сферы опыта, который он пы-
тается установить в качестве основы всякого эстетиче-
ского понимания.
Он начинает осуществление своей дерзкой цели со
скрытого выпада против фактора времени как элемента
познания и восприятия.
«Большинство смертных,— заявляет он,— осознает,
что часто возникает разрыв между их нынешним суще-
ствованием и их прошлыми будущим» (стр. 18 цит. соч.).
Когда Дьюи говорит о разрыве в познании и воспри-
ятии прошлого, настоящего и будущего, он фактически
188
выступает за применение своей концепции «континуума»
к пониманию времени.
Недовольство Дьюи разрывом в познании и воспри-
ятии прошлого, настоящего и будущего должно, таким
образом, восприниматься как подтверждение такого по-
нимания времени, которое в познавательном отношении
и лерцептуально должно сделать невозможным для
смертного разграничить прошлое и настоящее, а насто-
ящее отделить от будущего.
Как видно уже из следующего заявления, сознатель-
ное понимание различия между прошлым, настоящим и
будущим в указанной связи представляется Дью,и как от-
рицательная способность (disability).
к<3атем (в результате способности смертного отличить
прошлое от настоящего и настоящее от будущего.—
П. Д’.),— сокрушается он, —прошлое тяготеет над ними
(смертными.— П. /<.) как бремя; оно наполняет насто-
ящее чувством сожаления о неиспользованных возмож-
ностях и о последствиях, от которых в настоящем хо-
телось бы отказаться. Оно ложится на настоящее как
гнет, вместо того чтобы быть хранилищем тех ресурсов,
с помощью которых можно было бы уверенно продви-
гаться вперед» (стр. 18 цит. соч.).
В двух только что процитированных заявлениях ни-
чего не говорится о концептуальной и перцептуальной
способности смертного отличать прошлое от настоящего
и будущего как о предварительном познавательном и пер-
цептуальном факторе осознания смертным своих ошибок
в прошлом. В двух только что процитированных пред-
ложениях Дьюи ничего не говорится о необходимости
наделить смертного познавательной и перцептуальной
способностью отличать прошлое от настоящего и буду-
щего в качестве Необходимого фактора сознательного
понимания смертным его достижений в прошлом.
Последующее заявление Дьюи, которое он помещает
в рамки познавательной и перцептуальной неразличимо-
сти прошлого как прошлого, настоящего как настоящего
и будущего как будущего, не обеспечивает какой-либо
концептуальной или перцептуальной основой для пони-
мания, в котором могли бы запечатлеться ошибки как
таковые, совершенные смертным, и достижения, достиг-
нутые им в прошлом.
Смертный, за которым отрицается способность отде-
189
лять прошлое от настоящего и будущего, не может пред-
ставить себе прошлое в поддающихся определению
концептуальных и перцептуальных рамках.
Смертный, за которым отрицается способность отде-
лить прошлое от настоящего и будущего, не в состоянии
ни концептуально, ни перцептуально определить свой
опыт с точки зрения временной последовательности.
В свете только что сказанного последующее заявле-
ние Дьюи в отношении прошлых ошибок и достижений
нельзя расценивать иначе, как указание лишь на крайне
туманное понимание последних.
Его апологетическое заявление, в котором говорится,
что «лишь живое существо усваивает свое прошлое; оно
может создавать себе друзей даже с помощью глупостей,
сделанных в прошлом, используя их в качестве сигна-
лов, укрепляющих бдительность в настоящем» (стр. 18
цит. соч.), нельзя расценивать иначе, как указание на то,
что настоящее располагает по отношению к будущему
лишь неясными предостережениями, родившимися из
полусознательного понимания того, что имело место в
прошлом.
Последующее утверждение Дьюи, что, «вместо того,
чтобы попытаться жить на основе того, что было до-
стигнуто в прошлом, смертный использует прошлые
успехи в качестве информации для настоящего» (стр. 18
цит. соч.), не представляет ничего, кроме плохо замаски-
рованного отречения от прошлого опыта как от осознан-
ного опыта, как от основы для оценки настоящего и бу-
дущего опыта; оно постулирует прошлый опыт как не-
усвоенную информацию.
Последующее замечание Дьюи, в котором указы-
вается, что «каждый жизненный опыт обязан своим бо-
гатством тому, что превосходно было названо Сантаяной
«приглушенной реверберацией», вновь лишь подчерки-'
вает решимость Дьюи не позволять своему собственно-
му типу смертных приходить к сознательному понима-
нию временной последовательности и значения, которое
временная последовательность имеет при проведении
границы между хаотическим и упорядоченным опытом.
В своем попутном замечании, в котором он заявляет,
что «искусство особенно выпукло отмечает моменты, ко-
гда прошлое усиливает настоящее и когда будущее уско-
ряет то, что уже есть» (стр. 18 цит. соч.), Дьюи лишь
190
вновь привязывает фактор искусства к своему путаному
пониманию опыта, на которое он обрек себя своей реши-
тельной оппозицией по отношению к сознательному по-
ниманию временной последовательности.
Дьюи, по-видимому, отдает себе полный отчет в том,
что неспособность заключить источник эстетического
опыта в познавательные и перцептуальные границы вре-
менной последовательности скорее характерна для нече-
ловека, нежели для человека.
Он демонстрирует понимание этого, утверждая, что
«для того, чтобы понять источники эстетического опыта,
необходимо, следовательно, обратиться к животной жиз-
ни, то есть к более низшей ступени жизни, чем жизнь
человека» (стр. 18 цит. соч.). «Деятельность лисы, соба-
ки и дрозда, — продолжает он, — может по крайней мере
явиться напоминанием и символом того единства опыта,
которое мы дробим, когда работа есть труд и мысль
уносит нас от этого мира» (стр. 19 цит. соч.).
Это заявление представляет собой более чем отказ
от познавательной и перцептуальной способности по-
стигнуть временную последовательность .в качестве
средства определения местонахождения источника эсте-
тического опыта; оно открыто отрицает всякое познание
и восприятие, которые поднимаются над областью инстин-
ктивного понимания, в качестве средств для установле-
ния источника эстетического опыта.
В последующем заявлении Дьюи указывается относи-
тельно животных, что «все чувства равноценны, когда
они проявляются qui vive (стр. 19 цит. соч.); «qui vive»
вполне можно истолковать в этом случае как «инстинк-
тивно».
Следующее заявление содержит в себе все признаки
издевательства над человеческим существом.
«В процессе наблюдения, — заявляет Дьюи, — вы ви-
дите, как движение сливается с чувством, а чувство с
движением, что свидетельствует о том, как трудно че-
ловеку соперничать в грациозности с животными» (стр.
19 цит. соч.).
В связи с вопросом об источнике эстетического опы-
та Дьюи в этом примере молчаливо отрицает способ-
ность человека использовать рефлексию как средство
контроля своих чувств и средство управления своими
движениями.
191
Следующее заявление предназначено для того, чтобы
подготовить почву для очередного трюка.
Сначала Дьюи вновь повторяет свои прежние утвер-
ждения, что «то, что живое существо сохраняет от прош-
лого, и то, на что оно надеется в будущем, дает ему
ориентировку в настоящем» (стр. 19 цит. соч.).
Затем он решается провозгласить, что «собака никог-
да не была педантичной или академичной, так как это
возможно лишь в том случае, когда прошлое отделяется
в сознании от настоящего и выдвигается в качестве об-
разца для подражания или хранилища, из которого сле-
дует черпать сведения» (стр. 19 цит. соч.); Дьюи явно
старается поразить воображение читателя и тем самым
заставить его забыть о тупике, в который он, Дьюи, за-
вел себя своими попытками устранить познание и вос-
приятие временной последовательности из области по-
нимания источников эстетического опыта.
В одном из последующих заявлений Дьюи пытается
смягчить произведенное им на человека удручающее впе-
чатление тем, что он заставляет этого человека, который
пытается найти источник эстетического опыта, сожа-
леть о том, что он не собака.
В конце концов Дьюи вполне может утверждать, что
именно он побеспокоился заметить, что сравнение чело-
века с собакой, когда дело касается определения источ-
ника эстетического опыта, имеет лишь символическое
значение, предназначенное только для того, чтобы за-
верить читателя труда «Искусство как опыт», что юн,
Дьюи, не был намерен настаивать на том, что живот-
ные в силу того, что они являются животными, могут
заинтересоваться отысканием источников эстетического
опыта.
В качестве настоящего образца искателя источников
эстетического опыта, искателя, за которым отрицается
концептуальная и перцептуальная способность к пони-
манию временной последовательности, Дьюи вводит че-
ловекоподобное чудовище.
«В жизни дикаря, — утверждает он, — есть много не-
зрелого (sodden)» (стр. 19 цит. соч.).
«Однако,— утверждает он,— дикарь в период наи-
большей активности проявляет острую наблюдатель-
ность по отношению к окружающему его миру и в выс-
шей степени полон энергии» (стр. 19 цит. соч.).
192
Это заявление предназначено для того, чтобы пред-
ставить дикаря в качестве образцового представителя
рода человеческого как в отношении умственных спо-
собностей, так и в отношении физических достоинств.
«Когда он (дикарь. — П. /С.) наблюдает за тем, что на-
ходится в движении вокруг него, — продолжает Дыои,—
он сам также находится в движении» (стр. 19 цит. соч.).
Здесь, как явствует, превозносится импульсивное и
инстинктивное.
«Его (дикаря. — 77. К.) наблюдения, — повествует
Дыои, — представляют собой как действия по подго-
товке к будущему, так и предвидение будущего» (стр.
19 цит. соч.).
В качестве положительного примера здесь приводит-
ся факт отсутствия способности распознать прошлое при
подготовке к действию.
«Когда он (дикарь. — 77. 7<.), — заявляет Дьюи,—
наблюдает или слушает, все его существо участвует в
этой деятельности столь же активно, как и в случаях,
когда он подкрадывается к намеченной жертве или,
крадучись, уходит от врага» (стр. 19 цит. соч.). Особой
похвалы в данном случае заслужило отсутствие спо-
собности различения в выборе способа действия.
«Его ощущения, — заключает Дьюи свои дифирам-
бы дикарю,— являются часовыми непосредственной мыс-
ли, аванпостами действия, а отнюдь не представляют
собой -просто тропинки, чем они часто бывают у нас, на
которых собирается различный материал, использование
которого откладывается до появления отдаленных воз-
можностей» (стр. 19 цит. соч.).
Дьюи, таким образом, заканчивает свои рассужде-
ния о разработке теоретического взгляда на источники
эстетического в опыте, приводя пример с дикарем в ка-
честве средства для доказательства общего положения
об обратных результатах всякого рода рефлексии.
Он, таким образом, предоставляет себе возможность
завершить свое честолюбивое предприятие по формули-
рованию такого взгляда на теорию эстетики, который
должен исправить утвердившиеся неверные представле-
ния о художественном творчестве и о художественном
восприятии и познании, проиллюстрировав непригод-
ность каких-либо теоретических положений для установ-
ления источников эстетического опыта.
13 П. К. Кроссер
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Отрицание чувства
прекрасного
Показ несостоятельности каких-либо теоретических
положений в деле установления источников эстетиче-
ского опыта, произведенный Дьюи с целью отрицания
произведения искусства как произведения искусства и
художника как художника, сопровождается своего рода
рационализацией, которая должна якобы продемонстри-
ровать отсутствие в опыте определенного и поддающе-
гося определению эстетического фактора.
Дьюи начинает свои рассуждения с целью опроверг-
нуть понимание прекрасного человеком, настаивая на
том, что «опыт встречается постоянно, так как взаимо-
действие живого существа и окружающих условий при-
суще самому процессу жизни. В условиях противодей-
ствия и конфликта отдельные аспекты и элементы соб-
ственного я и мира, предполагаемые подобным взаимо-
действием, окрашивают опыт эмоциями и идеями до
степени возникновения осознанного намерения» («Ис-
кусство как опыт», стр. 35).
В этом вступительном заявлении познавательная сто-
рона взаимодействия приобретает гротесковые размеры,
так что указание Дьюи на осознанное намерение в ука-
занной связи отодвигается на второй план.
Последующее заявление не представляет собой боль-
шого контраста, как это было и задумано Дьюи, с пре-
дыдущим ввиду того места, которое занимает во всту-
пительном заявлении Дьюи положение о недифференци-
рованное™ в области познания,
«Но часто,— отмечает Дьюи,— приобретенный опыт
является зачаточным. Восприятие явлений в опыте про-
исходит таким образом, что они не составляют некий
опыт. Все находится в состоянии разрозненности и рас-
194
пыленности; то, что мы наблюдаем, и то, о чем мы ду-
маем, то, чего мы хотим, и то, что мы получаем,— все
находится в противоречии друг с другом. Мы беремся
за плуг и оставляем его, мы начинаем и затем останав-
ливаемся не потому, что опыт достиг цели, ради которой
он был предпринят, а вследствие постороннего (выде-
лено мною.— П. К.) вмешательства или внутренней апа-
тии» (стр. 35 цит. соч.).
Сочетание субъективной нерешительности и объектив-
ного отсутствия законченности, на которое ссылается
Дьюи в этом заявлении, не представляет собой замет-
ного контраста с недифференцированностью деятельно-
сти, на которую указывает предшествующее заявление в
связи с взаимодействием как фактором познания.
Со своей стороны Дьюи не заботится придать боль-
шое значение вопросу о так называемой противополож-
ности двух только что приведенных и следующих друг
за другом заявлений, он значительно больше заинтересо-
ван привлечь внимание к резкому различию между фак-
торами, которые участвуют в том виде опыта, о котором
говорилось в только что приведенном заявлении, и фак-
тором, участвующим в опыте иного вида.
«В отличие от такого опыта (опыта, на который
Дьюи ссылается в приведенной выше цитате.— 77. /С),—
заявляет он,— мы обладаем неким опытом, который фор-
мируется тогда, когда восприятие материала завер-
шается осуществлением» (стр. 35 цит. соч.).
«Тогда и только тогда,— торжественно заявляет
Дьюи,— он интегрируется и становится отличимым от
других видов опыта в пределах границ общего потока
опыта» (стр. 35 цит. соч.).
Следует признать, что только что процитированные
два заявления и два предшествовавших им заявления
содержат некоторые противоречивые элементы.
В предшествующих двух заявлениях Дьюи открыто
не отрицает наличия причинного фактора: в первом из
этих предшествующих заявлений имеется ссылка на
«окружающие условия», во втором из этих заявлений со-
держится ссылка на «постороннее вмешательство».
Как бы сомнительны ни были эти ссылки в отношении
их действительного значения при наличии господствую-
щего в области познания фактора взаимодействия, сам
факт, что Дьюи нарочито ссылается на эти факторы, сле-
13*	195
дует рассматривать как ясное указание на то, что он
не склонен в указанной связи устранять причинную связь
как таковую.
Вторые два заявления, и в особенности введение сло-
ва «осуществление» в первом предложении и термина
«интегрируется» во втором предложении, можно рас-
сматривать как явный признак того, что Дьюи решитель-
но не намерен иметь что-либо общее с фактором при-
чинности в указанной связи.
Последующие примеры предельно ясно, однако, пока-
зывают нежелание Дьюи заметить в указанной связи
какие-либо следы причинности.
«Произведение является законченным,— замечает
он,— таким образом, что оно отвечает поставленным тре-
бованиям; проблема получает свое разрешение; игра до-
играна; ситуация, будь это принятие пищи, игра в шах-
маты, ведение беседы, написание книги или участие в
политической кампании, заканчивается так, что этот ко-
нец представляет собой не остановку, а завершение»
(стр. 35 цит. соч.).
Противопоставление завершения остановке в только
что процитированном заявлениии свидетельствует о
большем, чем это видно с первого взгляда, оно указы-
вает на завершение, в рамках которого остановка как
таковая не признается, так как остановка свидетельст-
вует о причинно-следственных отношениях.
Завершение в этом случае рассматривается как за-
вершение без какой-либо видимой или действительной
причины.
Дьюи сосредоточивает внимание на факторе отсутст-
вия причинности, когда сообщает, что «такой опыт пред-
ставляет собой единое целое и несет в себе собствен-
ное индивидуальное качество и является совершенно не-
зависимым» (стр. 35 цит. соч.).
Все три слова: «целое», «индивидуальное» и «неза-
висимое» представляют не что иное, как замаскирован-
ное выражение отсутствия причинности.
В своей последующей ссылке на то, что «это есть не-
кий опыт» (стр. 35 цит. соч.), слово «некий» легко может
быть истолковано как указание на отсутствие какой-либо
причинной связи.
Гонение на причинность продолжает быть лейтмоти-
вом и последующих высказываний Дьюи.
196
«Философы,— отмечает Дьюи,— даже философы-эм-
пирики, говорили по большей части об опыте в целом»
(стр. 35 цит. соч.).
В контексте, из которого взята только что процити-
рованная фраза, выражение «опыт в целом» следует по-
нимать как причинный опыт, на что указывает идущее
вслед за этим утверждение Дьюи.
«Идиоматическая речь тем не,менее,—говорит Дыои,
противопоставляя данное предложение .предыдущему;—f
указывает на'опыты, каждый из которых является един-
ственным в своем роде, имеющим свои собственные на^
чало и конец»'(стр. 35 цит. соч.).
"Слово «идиоматический» в данном контексте указы-
вает на такого рода речь, которая не может быть отне-
сена к сфере причинных отношений.
' Ссылка на свои собственные начало и конец в ука-
занной связи не предусматривает причинной связи на-
чала и конца, ею предполагается подчеркнуть исключи-
тельность идиоматического, его незаурядность, которые
делают задачу проследить, как начало приходит к
своему концу, неразрешимой проблемой. Это еще раз
подчеркивается в следующем же предложении.
«Жизнь,— заявляет Дьюи,— не является единообраз-
ным непрерывным движением или потоком» (стр. 35 цит.
соч.). Он тем самым еще более подчеркивает'тщетность
каких-либо попыток установить какую-либо связь между
одним проявлением жизни и другим в какой бы то ни
было поддающейся определению форме.
Следует попутно отметить, что в указанной связи
употребление у Дьюи слова «непрерывный» вводит в за-
блуждение, так как Дьюи создает впечатление, что он
употребляет слово «непрерывный» с оттенком непрестан-
ности.	. • ’ г • '
Дьюи только что перед этим употреблял- слово- «оста-
новка», противопоставляя его слову «завершение», для
того чтобы показать соответствующее различие между
опытом в рамкаг причинной связи и вне ее.	—
В "этом пункте Дьюи косвенно указывает ца «непре-
рывное» и, таким образом, «прерывающееся» как- на бес-
причинное. ' . • '	• -	 • ’ '
«Она (жизйь.— П. /<.),— продолжает он свое затя-
нувшееся обозрение;—является собранием ’ различных-
историй, имеющих каждая свою собственную фабулу,
197
свое собственное начало и движение к своему заверше-
нию, каждая свой собственный особый ритм, свое собст-
венное неповторимое качество, пронизывающее ее сверху
донизу» (стр. 35, 36 цит. соч.).
«Неповторимое качество, пронизывающее ее сверху
донизу» — означает в этом примере качество, которое не
поддается какому-либо определению с точки зрения
причинной связи, то есть, что объяснить «свою собствен-
ную фабулу, свое собственное начало и движение к сво-
ему завершению» с точки зрения причинных связей не-
возможно.
В указанном контексте фактор «своей собственной
фабулы, своего собственного начала и движения к сво-
ему завершению» нельзя объяснить ничем иным, кроме
ссылки на то, что он представляет собой «особое рит-
мическое движение», которое в свою очередь относится
к чему-то необъяснимому.
«Опыт в этом жизненно важном смысле, — распрост-
раняется Дьюи,— определяется теми ситуациями и эпи-
зодами, к которым мы спонтанно относимся как к «дей-
ствительному опыту» (стр. 36 цит. соч.).
Ставя слова «действительный опыт» в кавычки, Дьюи
подчеркивает фактор спонтанности в том смысле, что
указанный тип опыта представляет собой опыт, который
не может быть причинно объяснен.
Подкрепляя только что процитированное положение
фразой «те явления, о которых мы говорим, вспоминая
о них, «это был опыт» (стр. 36 цит. соч.),— Дыои лишь
вновь подчеркивает тот факт, что он ссылается на опыт,
начало и течение которого не могут быть объяснены с
точки зрения причинных связей в какой-либо поддаю-
щейся определению форме.
Принцип недифференцированности иллюстрируется
Дьюи в связи с фактором причинности в его последую-
щем положении.
«Может случиться что-либо чрезвычайно важное,—
повествует он,— ссора с тем, кто был близок, или ката-
строфа, которую в конце концов едва удалось предот-
вратить» (стр. 36 цит. соч.). «Или,— продолжает Дьюи,—
могло произойти что-либо сравнительно незначительное,
что, может быть, именно вследствие этой самой незна-
чительности, лучше всего иллюстрирует то, что должен
представлять из себя опыт» (стр. 36 цит. соч.).
198
«В парижском ресторане есть такие блюда,— продол-
жает Дьюи,— относительно которых говорят, что «это
было нечто незабываемое» (стр. 36 цит. соч.).
«Затем,— словоохотливо продолжает он,— например,
шторм, который пришлось испытать человеку, пересекая
Атлантический океан, шторм, который в своем неистов-
стве казался человеку, воспринимавшему его, воплоще-
нием всего того, что может быть в шторме. Это был
шторм, завершенный в самом себе, выдающийся вслед-
ствие того, что отличался от всего, что было до него и
после него» (стр. 36 цит. соч.).
Заключительные слова этой длинной цитаты: «выдаю-
щийся вследствие того, что отличался от всего, что
было до него и после него» вполне подходят для того,
чтобы служить характеристикой целой серии тех случа-
ев, которые приводит в этом примере Дьюи.
Он выделяет здесь случайное в качестве преобладаю-
щего фактора в опыте.
В указанной связи он выдвигает случайное как сред-
ство против вторжения неслучайного.
Впоследствии Дьюи продолжает идти по пути устра-
нения того вида опыта, который он сам же превозносит.
Определение как случайного того, что он называет
опытом, кажется для Дьюи чересчур точным.
Случайное, в конце концов, можно отличить от неслу-
чайного.
Дьюи хорошо известно, что, если случайное рассмат-
ривать как определяющий фактор того, что он называет
неким опытом, превозносимый им тип опыта мог бы со-
хранить следы, поддающиеся определению.
Чтобы предотвратить такого рода возможность, Дыои
ставит перед собой задачу уничтожить такое довольно
бедное определение того, что он называет неким
опытом.
«Опыт обладает единством,— провозглашает он,—
которое дает ему наименования, такие, как: эта пища,
эта буря, этот дружеский порыв» (стр. 37 цит. соч.).
Дьюи продолжает затем утверждать, что «существо-
вание этого единства образуется единственным каче-
ством, которое пронизывает весь опыт вопреки изменени-
ям его составных частей» (стр. 37 цит. соч.).
Как видно из следующего предложения, хотя он и на-
стаивает в указанной связи на существовании качества,
199
он не имеет на самом деле намерения как-либо обосно-
вать свое утверждение.
«Это единство,— замечает он,— не является ни эмо-
циональным, ни практическим, ни интеллектуальным, так
как этими терминами обозначаются отличительные чер-
ты, которые обнаруживает внутри;э,того единства рефлек-
сия» (стр..37 цит. соч.). ’ /	\
 Толкко/что процитированном > предложением • Дьюи
сбрасывает со счетов самунх^озможностниониманий ка*-
4ества как качества в границах пройоведуем-ого им
опыта. В следующем заявЛештилон удваивает свои уси-
лия, чтобы устранить этот' фактор, лили качество.
«В рассуждении относительно опыта,— сообщает
он,— мы должны использовать эти интерпретирующие
прилагательные» (стр. 37 цит. соч.).
В указанном предложении он доходит до устранения
самого понимания им же проповедуемого опыта как оп-
ределенного и поддающегося определению фактора.
Чтобы проиллюстрировать, что именно не входит в
понимание проповедуемого им типа опыта, он говорит,
что, «следя мысленно за опытом после его возникнове-
ния, мы можем установить, что одно свойство в доста-
точной степени преобладает над другим, чтобы харак-
теризовать результат в целом» (стр. 37 цит. соч.).
Только что приведенная цитата с достаточной ясно-
стью подчеркивает, что сознательное или, лучше сказать,
подсознательное состояние, которое соответствует вос-
приятию проповедуемого Дьюи типа опыта, не свойст-
венно той фазе понимания, в которой концептуальные
и перцептуальные предпосылки, благодаря которым
свойство или качество могло бьг быть- установлено как
таковое, нашли бы себе применение.
В последующем утверждении Дьюи относительно ^то-
го, что «имеются увлекательнейшие исследования'и спе-
куляции, о которых ученый и философ вспоминает жак
об «опыте» в наиболее выразительном смысле этого сло-
ва» (стр. 37 цит. соч.), проводится четкая грань между
опытом (у Дьюи поставлено в кавычки), к которому
может быть отнесено поддающееся определению свой-
ство, или качество, и тем опытом, к которому не может
быть отнесено какое-либо поддающееся определению
свойство, или качество, то есть к такому типу опыта,
на который Дыои хочет ссылаться без кавычек.
200
На этот тип опыта, заключая слово «опыт» в кавычки,
для того чтобы показать, что он не является опытом в
том смысле, в каком он трактует некий опыт, Дьюи
ссылается в своем заключительном заявлении, гласящем,
что «в своем конечном выражении он интеллектуален»
(стр. 37 цит. соч.), и далее уточняет это свое заклю-
чительное .заявление, напоминая,'Что «в своем действи-
тельном проявлении (опыт,- который не представляет
.собой проповедуемого им типа опыта:— {1. К:) является
также' эмоциональным, волевым и -целеустремленным»
(стр. 37 цит. соч.). <
. Только что приведенными заявлениямиимеется в ви-
ду подчеркнуть тот факт, что тип опыта,* который' он,
Дьюи, не хочет смешивать с проповедуемым им типом
опыта, указывает не только на рефлексию, которая сле-
дует за опытом и благодаря которой устанавливаются
характерные свойства или качества, но также и на по-
нимание опыта в его первоначальных фазах.
Все факторы познания и восприятия — интеллекту-
альные, эмоциональные, целевые, волевые, иначе говоря,
все факторы, которые могут быть привлечены, с тем
чтобы сделать доступными пониманию отличительные
черты опыта, исключаются Дьюи как факторы, с пог
мощью которых можно проверить его тип опыта.
В следующем-предложении Дьюи делает попытку низ-
вести тип опыта, который можно постигнуть в опреде-
ленной форме во всех его фазах, до такого типа опыта,
который ни в одной из своих стадий не может быть по-
нят в какой-либо определенной форме.
«Тем не менее,— настаивает он,— этот опыт (то
есть тот тип опыта, который может быть постигнут в
определенной форме в любой .из своих стадий.— /7; X.)
не являлся суммой различных, -характерных черт; они
исчезли в нем,— утверждает он,— как отдельные черты»
(стр. 37 цит. соч.).
Только что процитированное заявление дает совер-
шенно исчерпывающее объяснение того, что именно ис-
чезновение всех отличительных особенностей в любой
доступной для понимания форме должно «представлять
собой наиболее характерную черту такого- рода-подхода
к анализу опыта, который всячески выдвигает Дьюи,
настойчиво пытаясь устранить из опыта * эстетический
фактор.
201
Далее Дьюи устраняет познавательный и перцепту-
альный базис, который представляет собой основу для
определенного понимания того типа опыта, который он
не хочет считать собственно опытом.
«Об опыте мышления,— первым делом замечает он,—
мы говорим в том смысле, что мы выводим умозаключе-
ния или приходим к ним» (стр. 37 цит. соч.).
Затем, продолжает он настаивать, «теоретическая
формулировка этого процесса часто выражается в таких
понятиях, что в конечном счете скрывает сходство «умо-
заключения» с фазой окончательного завершения любого
развивающегося целостного опыта» (стр. 37 цит. соч.).
Только что процитированным положением он стре-
мится бросить тень сомнения на законность любого чет-
кого умозаключения.
Он продолжает свои скрытые нападки на четкость
всякого умозаключения с помощью приема, который име-
ет своей целью сделать невозможность прийти к умо-
заключению неотличимой от возможности прийти к за-
ключению.
«Эти формулировки (то есть формулировки, основан-
ные на умозаключениях.— /7. X.),— утверждает он,—
очевидно, исходят из отдельных положений, являющихся
посылками, а также из того положения, которое яв-
ляется заключением, как, во всяком случае, они выгля-
дят на бумаге» (стр. 37 цит. соч.).
Он создает впечатление, что определенный учет отли-
чимых друг от друга фаз рассуждения является пред-
приятием, в познавательном отношении недопустимым.
Последующее его сетование о том, что «создается
впечатление, что имеются сначала две независимые и
находящиеся в готовом виде сущности, которые в ре-
зультате манипуляций, проделанных с ними, порождают
третью» (стр. 37, 38 цит. соч.), представляет собой от-
каз от признания постепенного развития познания.
Его последующее восклицание о том, что «фактически
в опыте мышления посылки возникают лишь после того,
как умозаключение становится явным» (стр. 38 цит.
соч.), есть не что иное, как провозглашение со стороны
Дьюи в сфере познания неразличимости посылки и
умозаключения.
Иначе говоря, посылка так же не поддается опреде-
лению, как и умозаключение.
202
Дьюи хорошо понимает, что с устранением посылки и
умозаключения как вех познания рассуждение как тако-
вое не может иметь места.
Он поэтому вместо рассуждения предлагает некий за-
менитель.
«Опыт, подобный опыту (то есть такому типу опыта,
который должен заменить рассуждение.— П. К.) наблю-
дения за бурей, достигая своего кульминационного пун-
кта, постепенно стирается». «Этот опыт,— иллюстри-
рует свою мысль Дьюи, — является опытом постоянной
смены воспринимаемого» (стр. 38 цит. соч.).
Приведенный пример показывает, что уничтожение
познавательных вех рассуждения исключает возмож-
ность какого-либо логического описания и может, таким
образом, привести лишь к тому, что любой предмет изу-
чения представляется не поддающимся определению.
«Подобно волнам разбушевавшегося в непогоду океа-
на,— прибегает к сравнению Дьюи,— возникают предпо-
ложения, но вдруг разбиваются или несутся дальше, под-
хваченные попутной волной» (стр. 38 цит. соч.).
Предположения, которые не содержат ничего, что
могло бы быть определено в какой бы то ни было под-
дающейся точному определению форме, ставятся здесь
на место, которое занимали прежде познавательные вехи
рассуждения.
«Если приходят к умозаключению,— Дыои упорно
продолжает приводить свои невыводящиеся положе-
ния,— то оно представляет собой движение предчувствия
и кумуляции, которое в конце концов приходит к своему
завершению» (стр. 38 цит. соч.).
Слово «умозаключение» в указанном контексте при-
меняется не в познавательном смысле выведения умоза-
ключения в результате рассуждения, а в том смысле, что
неясные предчувствия отметаются без каких бы то ни
было объяснимых оснований.
Последующее декларативное заявление Дьюи о том,
что «умозаключение» не является изолированным и не-
зависимым явлением; оно представляет собой заверше-
ние движения» (стр. 38 цит. соч.), является лишь пе-
репевом его положения о том, что умозаключение, опи-
рающееся на определенную предпосылку и, таким обра-
зом, указывающее на нечто, поддающееся определению,
вовсе не является умозаключением.
203
Умозаключение, по Дьюи, то есть умозаключение, в
котором рассуждению не отводится определенной роли,
не может как таковое быть ничем иным, кроме как не-
обоснованной догадкой.
На этой стадии своего рассуждения, когда слово
«умозаключение» употребляется в качестве указателя
невозможности умозаключения, а слово «качество» при-
меняется для того, чтобы указать на отсутствие каче-
ства, Дьюи берет на себя задачу смешать в опыте эсте-
тические и неэстетические факторы/ / ’ •. *	-
«Следовательно, некий опыт мышления имеете свое
собственное эстетическое качество» (стр. 38 цит. соч:),—
провозглашает он.	.  -
Качество в указанном .контексте указывает, на? о?тсутг
ствие качества.	4>
«Он отличается,— утверждает затем Дьюи,— от тех
видов опыта, которые признаны как эстетические, но
лишь по своему материалу» (стр. 38 цит. соч.).
Упомянутое различие относится к различию между
эстетическим опытом, который может быть осмыслен как
таковой, и эстетическим опытом, который исключает умо-
заключение.
" «Материал изящных искусств состоит • из качеств»
(стр. 38 цит. соч.),— развивает Дьюи свою мыслью раз-
личии, на которое он только что ссылался.
Не следует забывать при этом, что слово «качества»
в указанном контексте обозначает качества, а не от-
сутствие качеств.
Подкрепляя только что приведенное утверждение,
Дьюи, однако, немедленно предпринимает шаги к тому,
чтобы превратить качества изящных искусств, которые
можно было бы различить каю таковые,.- в качества,
неотличимые от того типа - качеств; которые не могут
быть различимы как таковые в «какой-либо поддающейся
определению форме.	......•
«Тот опыт;—сообщает он яр ’•поводу- своей ссылки
на качественно различимый опыт,— который является
умозаключением; состоит из .знаков или символов,-не
имеющих своих собственным внутренних качеств, но обо-
значающих вещи, которые - -могут быть в другом опыте
качественно восприняты» (стр. 38 цит. соч.).
Его ссылка на знаки и символы, в указанной связи;
и определение этих знаков и символов как не имеющих
204
внутренних качеств имеет целью создать впечатление,
что осмысленный опыт и основанная на нем рефлексия
не имеют познавательного значения, за исключением
того, когда эти символы и знаки можно заставить слу-
жить средством, ведущим к такому опыту, качество ко-
торого оказывается невозможно постигнуть в понятиях
качества.
«Различие огромно» (стр. 38 цит. соч.),— говорит
Дьюи, и в этом пункте с ним можно полностью согла-
ситься. Что касается фактора искусства в опыте, то раз-
личие состоит в данном случае в различии между осмыс-
ленным и неосмысленным пониманием.
Наиболее сомнительный характер имеет его после-
дующее утверждение относительно того, что «оно (раз-
личие между осмысленным и неосмысленным понимани-
ем фактора искусства в опыте.— П .К.} является одной
из причин того, почему строго интеллектуальное искус-
ство никогда не будет так популярно, как популярна му-
зыка» (стр. 38 цит. соч.).
Слово «популярный» в данном случае не имеет отно-
шения к степени распространения. Слово «популярный»
в указанной связи используется на основе предположе-
ния о том, что эстетическое в опыте представляет собой
нечто спонтанное, нечто такое, что не может быть по-
стигнуто в осмысленной форме.
Следует отметить в указанной связи, что музыка
представляется здесь в качестве примера неосмысленного
эстетического опыта.
Без преувеличения можно сказать, что причисление
всего музыкального опыта, в том числе и восприятия
высокоинтеллектуальной концертной музыки, к той сфе-
ре опыта, в которой не допускается, чтобы интеллекту-
альная сторона выступала в какой-либо определенной
форме, представляет собой, мягко выражаясь, в высшей
степени сомнительное предприятие.
Что касается восприятия изящных искусств, то во-
прос о невозможности определения становится тесно свя-
занным с вопросом об отсутствии возможности опреде-
ления в рамках опыта, к которому, согласно последую-
щему изложению Дьюи, искусство не имеет никакого от-
ношения.
«То же самое утверждение (то есть утверждение от-
носительно спонтанности и неопределимости.— П, К.)
205
несомненно остается в силе,— восклицает Дьюи,— и
по отношению к действию, которое преимущественно яв-
ляется практическим, то есть состоит из непосредствен-
ных дел» (стр. 38 цит. соч.).
«Вполне возможно,— говорит Дьюи, разъясняя во-
прос о спонтанности,— эффективно действовать, не осо-
знавая опыта» (стр. 38 цит. соч.).
Он подчеркивает беспричинность, неуместность при-
чинного в действии, заявляя, что «деятельность слиш-
ком машинальна, чтобы можно было осознать, какова
она и во что она выльется» (стр. 38 цит. соч.).
Непостижимость опыта действия наглядно выступает
в заявлении, что «она (деятельность.— П. К.) в созна-
нии приходит к своей цели, но не к окончанию или завер-
шению» (стр. 38 цит. соч.).
«Препятствия преодолеваются благодаря изощренной
ловкости,— сообщает Дьюи,— но они не питают опыт»
(стр. 38 цит. соч.). Это было сказано лишь для того,
чтобы еще раз подчеркнуть, что пониманию опыта дей-
ствия и соотношению предшествующего с последующим
не будет дозволено играть какую-либо поддающуюся
определению роль.
Последующее заявление Дьюи, в котором говорится,
что «существуют также и такие, которые колеблются
в действии, которые, подобно призракам классической
литературы, обнаруживают неуверенность и нерешитель-
ность» (стр. 38, 39 цит. точ.),— должно в свою очередь
показать, что никакие рассуждения по вопросу о том,
предпринимать данное действие или нет, не могут ока-
зать какого-либо влияния на способность постигнуть
опыт действия.
«Между полюсами бесцельности и механической по-
лезной деятельности,— утверждает затем Дьюи,— лежат
такие направления деятельности, в которых через сле-
дующие друг за другом поступки проходит ощущение их
возрастающего значения, сохраняемого и накапливаю-
щегося при движении к цели, которая воспринимается
как завершение процесса» (стр. 39 цит. соч.).
Хотя он и противопоставляет опыт действия, в пони-
мании которого вопрос «почему и для какой цели» не
должен играть какой-либо роли, опыту действия, посту-
лируемому в качестве субъективного ощущения заверше-
ния процесса, указанное ощущение по отношению к по-
206
следовательному ряду опытов действия вряд ли может
стать более определенным по сравнению с пониманием
простого действия, причина которого, как это небезызве-
стно Дьюи, продолжает оставаться скрытой.
Указывая именно на неразличимость последователь-
ности действий, Дьюи делает замечание, что «удачливые
политики и генералы, которые становились государствен-
ными деятелями, такие, как Цезарь и Наполеон, всегда
имели что-то общее с балаганщиками» (стр. 39 цит. соч.).
«Само по себе, — объясняет он свое замечание, — это
не искусство, но оно, я полагаю, является признаком
того, что интерес не всецело и, может быть, не главным
образом сосредоточивается на результате, взятом са-
мом по себе (как это имеет место в случае обыкновен-
ной полезной деятельности), а сосредоточивается на
нем как на результате процесса» (стр. 39 цит. соч.).
Этим заявлением он ясно показывает, что, поскольку
дело касается вопроса определенности того, что он
называет конечным результатом действия, или, придер-
живаясь его терминологии, результатом процесса, он
уклоняется от него так же, как он уклонился от оп-
ределения факторов, принимающих участие в дей-
ствии.
«Интерес кроется, — продолжает настойчиво Дыои, —
в завершении опыта» (стр. 39 цит. соч.).
Это заявление не разъясняет, насколько определен-
ным (может стать такой интерес, а в следующем заявле-
нии уже отрицается какое-либо четкое определение со-
ответствующего этому опыта.
«Опыт может быть из числа пагубно воздействующе-
го на мир, и его осуществление может быть нежелатель-
ным» (стр. 39 цит. соч.),— объявляет Дьюи и тем са-
мым отвергает определенно качественное.
. Дьюи не удовлетворяется высказыванием замечания
о том, что «он (опыт.—П. Д.) имеет эстетическое каче-
ство» (стр. 39 цит. соч.), которое в том смысле, в каком
он применяет слово «качество» по отношению к эсте-
тическому, означает непостижимое качество.
Он признает, что «отождествление греками хорошего
поведения с поведением, предполагающим чувство меры,
грацию и гармонию, xakov-’aya&ov, является наиболее
очевидным примером определенного эстетического каче-
ства в моральном действии» (стр. 39 цит. соч.).
207
Дьюи, однако, видит слабую сторону этого положе-
ния, так как отдает себе отчет в том, что греческая кон-
цепция хорошего настолько же поддается описанию, как
и концепция прекрасного, неразрывно связанная в со-
знании греков с концепцией хорошего.
Защищая неопределенный характер своей концепции
эстетического, Дьюи готов дойти до отрицания того, что
понимание эстетического возможно лишь со стороны че-
ловека.
«Можно получить обобщающий пример, — продол-
жает Дьюи, — если представить себе, что камень, катя-
щийся вниз с холма, приобретает опыт» (стр. 39 цит.
соч.).
«Деятельность, несомненно, достаточно «практиче-
ская» (стр. 39 цит. соч.), — замечает он. Ставя слово
«практический» ,в кавычки, он тем самым показывает,
что в рамках его положений «практический» не обя-
зательно относится к фактору человеческого пони-
мания.
«Камень, — продолжает он свое пояснение, — начина-
ет свое движение от какого-то пункта и движется с
той последовательностью, которая возможна в данных
условиях, к тому месту и состоянию, в котором он бу-
дет находиться в покое, то есть к своему конечному
пункту» (стр. 39 цит. сэч.).
Этим пояснением он хочет подчеркнуть, что ни при-
чина, вызвавшая движение, ни процесс движения в ука-
занной связи не имеют какого-либо отношения к делу.
В следующем же заявлении он вновь подтверждает
свою незаинтересованность в рассмотрении причинно-
следственных связей в каких-либо определенных отноше-
ниях.
«Давайте же с помощью воображения обогатим эти
внешние факты,—предлагает Дьюи,—идеями о том, что
он (камень. — Ред.) с нетерпением ожидает окончатель-
ного исхода, что он заинтересован, в соответствии с их
значением для ожидаемого результата в предметах,
которые встречает на своем пути, в условиях, которые
ускоряют и замедляют его движение, что он действует
и испытывает по отношению к этим вещам чувства в за-
висимости от их противодействия или содействия той
функции, которую он им приписывает, и что окончатель-
ное наступление покоя связывается им со всем, что име-
208
ло место раньше, и выступает как кульминационный
пункт непрерывного движения» (стр. 39 цит. соч.).
В данном примере выражение «кульминационный
пункт непрерывного движения» не несет в себе указания
ни на причинный, ни на телеологический аспект, оно
не относится даже к полностью осознанному понима-
нию «непрерывного движения» как движения, оно отно-
сится к концепции движения как к стихийной силе,
возникновение которой, так же как и исчезновение, при-
писывается силе природы, действие которой каким-то
образом предопределено.
Именно к этому типу необъяснимого предопределе-
ния обращается Дьюи, когда вслед за только что проци-
тированным заявлением он замечает, что «тогда камень
приобрел бы опыт, и опыт с эстетическим качеством»
(стр. 39 цит. соч.).
Аспект необъяснимого предопределения в его связи
с эстетическим качеством опыта вновь подчеркивается
Дьюи в его последующем примере, однако уже путем
противопоставления.
«Если мы перейдем от этого воображаемого случая к
нашему собственному опыту, — заявляет он, — мы най-
дем, что очень многое из этого опыта ближе к тому,
что случается с настоящим камнем, нежели к чему-либо
такому, что реализует только что поставленные вообра-
жением условия» (стр. 39 цит. соч.), что, иными сло-
вами, в указанной связи означает, что фактор пред-
определения, который по воле Дьюи влиял на движение
камня, представляет собой фантастическую категорию,
и поэтому нельзя ожидать, чтобы он был в указанном
случае действительным, если он не будет навязан во-
преки приведенной аргументации.
«Так как в большинстве случаев в процессе нашего
опыта мы не занимаемся увязыванием данного события
с тем, что происходило до него и что произойдет после»
(стр. 40 цит. соч.), — настаивает Дьюи.
Хотя внешне Дьюи ссылается на отсутствие причин-
ной связи, он в действительности предпринимает шаги к
тому, чтобы противопоставить предопределенное и не-
предопределенное, о чем можно заключить из его после-
дующего же утверждения.
В его заявлении, что «не существует интереса, кото-
рый контролировал бы внимательное выбраковывание
14 П. к. Кроссер	209
или отбор того, что должно быть организовано в разви-
вающийся опыт» (стр. 49 цит. соч.), слово «контроли-
ровал» относится 1в указанной связи к осуществляю-
щему контроль фактору предопределенности.
Последующее утверждение о том, что «события про-
исходят, но их нельзя категорически ни принять, ни
отвергнуть» (стр. 40 цит. соч.), сопровождающееся вос-
клицанием «мы плывем по течению» (стр. 40 цит.
соч.), может легко быть воспринято как высказывание,
приведенное с целью противопоставить нечто определен-
ности, завершенности и устойчивости, которые харак-
терны для всего предопределенного.
Последующую ссылку на то, что «существует также
опыт, который настолько незначителен .и непоследова-
телен, что он не представляет собой некоего опыта»
(стр. 40 цит. соч.), можно вполне истолковать в том
смысле, что указанный опыт не образует собой необъяс-
нимого предопределенного опыта.
Его очередное замечание, гласящее, что «нет необ-
ходимости говорить о том, что такие опыты неэстетич-
ны» (стр. 40 цит. соч.), категорически переносит эсте-
тическое в опыте из сферы поддающегося определению
в осмысленной форме в сферу не поддающегося опреде-
лению в осмысленной форме.
Дьюи продолжает свой поход под флагом недиффе-
ренцированное™ эстетического в опыте, приводя новые
положения в рамках выдвигаемой им системы.
«Я уже подчеркнул тот факт,—заявляет он, — что
каждый целостный опыт идет к своему завершению и
окончанию, так как он прекращается только тогда, ког-
да действующие в нем энергии проделают свою соот-
ветствующую работу» (стр. 41 цит. соч.).
Все, что говорится в процитированном выше предло-
жении с целью объяснить, из чего образуется целост-
ный опыт, не идет дальше того, что целостный опыт
представляет собой саморасходующееся движение.
«Подобное замыкание цикла энергий, — распростра-
няется Дьюи, — является противоположностью останов-
ки, или того, что называется ««meat;» (стр. 41 цит. соч.).
Приведенное предложение имеет своей целью вновь
вытащить на свет фактор стихийной силы, как якобы
характеризующий движение, которое является состав-
ной частью целостного опыта.
210
Как предполагается подчеркнуть в указанном предло-
жении, движение, которое участвует в формировании
целостного опыта, не может быть остановлено каким-
либо вмешательством извне, оно должно прекратиться
само по себе; как таковое понятие движения, участву-
ющее в формировании целостного опыта, носит чрез-
вычайно1 произвольный характер.
Самому же Дьюи со своей стороны совсем не хочет-
ся, чтобы стало известно, что в рамках познания в
данном контексте он оперирует в сфере крайнего волюн-
таризма.
Дьюи также одержим желанием отвлечь внимание
читателя в данном случае от сконструированной им в
сфере познания предвзятой концепции, как это было в
указанном нами ранее случае с неопределимостью.
Он непостижимым образом распространяет скон-
струированную им в познании предвзятую концепцию
крайнего волюнтаризма на свои последующие рассужде-
ния по поводу того, что он считает целостным опытом.
Последующие рассуждения Дьюи, взятые сами по се-
бе, вряд ли можно понять, так как они приобретают
значение лишь в рамках крайнего волюнтаризма в сфе-
ре познания.
Возьмем, например, непосредственно следующее да-
лее заявление, которое гласит, что «борьбой и конфлик-
тами можно наслаждаться, хотя они и способны прино-
сить страдания, когда их испытывают как средства
развития опыта» (стр. 41 цит. соч.).
Это заявление, взятое само по себе, ставит в тупик.
Возникает вопрос: если Дьюи проводит анализ в кон-
цептуальных и перцептуальных рамках, в которых
чувственные реакции сопровождаются регистрацией как
определенные факторы, то как может он утверждать, что
болезненные переживания являются факторами наслаж-
дения?
В чувственной сфере понимания болезненный опыт
регистрируется как болезненный опыт независимо от
того, содействует ли он в конце концов другому опыту,
который не является болезненным, или нет; болезнен-
ность болезненного опыта не может как таковая быть
отброшена в чувственной сфере понимания. Только в
рамках крайне волюнтаристского понимания можно игно-
рировать, как этого хочет Дьюи, болезненный опыт.
14*
211
И только в рамках крайне волюнтаристского понима-
ния опыт наслаждения регистрируется в столь малой
степени в качестве опыта наслаждения, как и опыт
страдания — в качестве опыта страдания. Этого хочет
Дьюи, поскольку волюнтаристские рамки понимания яв-
ляются по существу такими рамками понимания, кото-
рые предполагают отсутствие чувствительности и к ра-
дости и к страданию.
В рамках волюнтаристского понимания препятствия
не принимаются в расчет, а результаты не имеют како->
го-либо особого значения. В расчет принимается лишь
движение ради движения. Эта концепция вполне совме-
щается с постулированием Дьюи целостного опыта.
Без особого о том упоминания Дьюи продолжает и
дальше пользоваться волюнтаристскими рамками по-
нимания.
Что касается вопроса фиксирования чувственных ре-
акций, то в этой связи Дьюи опять прибегает к поло-
жению о нечувствительности, которое является одним
из центральных положений его волюнтаристской схемы
понимания, для того чтобы устранить эмоциональный
фактор из того, что он называет в соответствии со
своей точкой зрения эстетическим в опыте.
«Как об эмоциональном, я говорил о таком эстети-
ческом качестве, которое оформляет опыт в опыт за-
конченный и целостный» (стр. 41 цит. соч.).
«Это указание, — отмечает далее Дьюи, — может
впоследствии вызвать трудности» (стр. 41 цит. соч.).
Затем он переходит к отрицанию. «Радость, горе,
надежда, страх, гнев, любопытство трактуются так, как
если бы они в отдельности представляли собой некие
сущности, которые в законченном виде вдруг появля-
ются на сцене, сущности,— заявляет Дьюи,— которые
могут жить продолжительное или незначительное
время, однако продолжительность их бытия, развитие
и будущее не имеют отношения к их природе» (стр. 41
цит. соч.).
Только что приведенное высказывание представляет
собой первый шаг в направлении отказа от понимания
эмоций как эмоций.
Дьюи встал на путь установления понимания эмоции
в понятиях, которые не имеют никакого отношения к
эмоциям.
212
«Фактически,— утверждает Дьюи,— эмоции явля-
ются качествами, лишь когда они знаменуют собой слож-
ный опыт, который находится в движении и изменении»
(стр. 41 цит. соч.).
Ссылка на эмоции как на качества, знаменующие
собой сложный опыт, который находится в движении
и изменении, была сделана для того, чтобы утопить
концепцию эмоции как эмоции в месиве факторов, ко-
торые не считаются эмоциональными.
Восклицание, которым он сопровождает только что
приведенную цитату, а именно утверждение: «я гово-
рю— «лишь когда они знаменуют собой», в противном
случае они представляют собой лишь внезапные вспыш-
ки и взрывы ответной реакции раздраженного младен-
ца» (стр. 41 цит. соч.), намеренно отвлекает внимание
от того факта, что эмоции как таковые перестали играть
какую-либо роль в рамках понимания Дьюи.
Дьюи просто не хочет отныне выделять эмоции как
эмоции до тех пор, пока не попытается определить их
значение.
Хотя он и продолжает употреблять слово «эмоция»,
он больше не говорит об эмоциях как эмоциях, он го-
ворит лишь о чем-то, что может обладать или не обла-
дать значением, но что не имеет прямого отношения к
эмоциям, понимаемым как эмоции.
Приведенная выше его ссылка на не обладающие
значением эмоции, представляющие собой внезапные
вспышки и взрывы, подобные реакции раздраженного
ребенка, является лишь еще одной, однако уже видоиз-
мененной попыткой устранить эмоции как эмоции. Со-
гласно тому пониманию, которым он руководствуется
в данном случае, эмоциям как таковым нет какого-либо
места.
В своих дальнейших рассуждениях Дьюи пытается
разъяснить, что такое эмоции. «Все эмоции, — утвер-
ждает он,— являются характеристиками драмы, и они
изменяются с развитием драмы» (стр. 41 цит. соч.).
Поскольку эмоции представляют собой характери-
стики чего-то, чем они не являются, и поскольку это не-
что находится в постоянном изменении, то приведенная
цитата указывает на нечто, что невозможно установить.
«Иногда говорят, что люди влюбляются с первого
взгляда» (стр. 41 цит. соч.),— сообщает Дьюи.
213
«Но,— утверждает он,— то чувство, которому они
отдаются, не представляет собой явления данного мо-
мента» (стр. 41 цит. соч.).
Этим «но» он намеревается повернуть нас к вопросу
о том, что включает в себя эмоция любви от одного мгно-
вения к другому, затем к следующему и т. д. до беско-
нечности. Это становится очевидным из его следующего
предложения.
«Что стало бы с любовью, — восклицает Дьюи, — в
случае, если бы она была сведена до момента, в котором
нет места нежности и заботе?» (стр. 41, 42 цит. соч.).
Объяснение эмоции любви, как выясняется из при-
веденного выше высказывания Дьюи, должно быть
отложено до того времени, когда станет возможным
привести любое число примеров, которые имели хотя
бы отдаленное отношение к тому, что кто-то либо влю-
бился, либо не влюбился, либо, для данного случая,
разлюбил.
|«Исти'Нный характер эмоции,— вновь пытается Дьюи
прибегнуть к приему проволочек, — проявляется в пере-
живании тех, кто смотрит на сцене пьесу или читает ро-
ман» (стр. 42 цит. соч.).
«Они следуют развитию фабулы, — отмечает он, — а
фабула для своего развития требует места, пространства
и времени» (стр. 42 цит. соч.), последние же, скажем мы
за Дьюи, требуют бесчисленного количества других фак-
торов, которые в свою очередь требуют бесчисленного
количества других факторов и т. д. до бесконечности.
Его заключительное в указанной связи заявление,
гласящее, что «опыт эмоционален, но в нем нет ничего
отдельного, что можно было бы назвать эмоциями»,
представляет собой лишь расплывчатое признание с его
стороны, что в рамках его волюнтаристского понимания,
которого он втайне придерживается, эмоции как тако-
вые определению не поддаются.
В свете только что сказанного последующие ссылки
Дьюи на эмоции представляют собой пустой звук.
Он упорно утверждает, что «эмоция является движу-
щей и цементирующей силой. Она избирает гармонирую-
щее и окрашивает избранное в свои тона, тем самым
обеспечивая качественное единство внешне отличающим-
ся и разнородным материалам» (стр. 42 цит. соч.). Все
это не может быть расценено иначе, как пустая декла-
214
рация, поскольку он удалил из своей схемы познания
понятие эмоции как эмоции.
Его последующее утверждение, что «они (эмоции. —
/7. 7<.) таким образом обеспечивают единство всех без
исключения разнородных частей опыта, обеспечивая это
единство посредством всех без исключения разнородных
частей опыта», может быть с успехом опровергнуто
остроумным возражением: коль скоро дело обстоит имен-
но так, тогда зачем же Дьюи лишил нас возможности
удостовериться в этом, поскольку в рамках его понима-
ния нет места эмоциям как эмоциям?
Располагая такими не поддающимися определению
эмоциями, мы в свою очередь не можем определить, что
представляет собой в указанной связи единство.
Единство по логике вещей становится столь же эфе-
мерным фактором, как и эмоция, которой надлежит его
вызвать к жизни.
Заключительное заявление Дьюи, гласящее, что, «ког-
да единство представляет собой уже описанный тип
единства, опыт принимает эстетический характер, даже
в случае, если он в доминирующей своей части не яв-
ляется эстетическим опытом» (стр. 42 цит. соч.), не имеет
какого-либо смысла, поскольку обусловливающий фак-
тор «уже описанного выше типа единства» представляет
собой в рамках рассуждений Дьюи нечто совершенно не
поддающееся определению.
Дыои подошел здесь к такому пункту, когда он сам
сделал для себя невозможным как-либо определить, что
же является эстетическим в опыте; для этого невозмож-
но уже использовать какой-либо из тех терминов, кото-
рые он сам ввел, провозглашая цель рассмотреть во-
прос о чувстве прекрасного.
С помощью своей терминологической скачки с пре-
пятствиями он добился своей цели и воздвиг в сфере по-
знания труднопреодолимое препятствие на пути к ответу
на вопрос, что является и что не является прекрасным
в человеческом опыте.
Исследование Дьюи вопроса об «искусстве как опы-
те» привело к тому, что он выхолащивает познание и вос-
приятие чувства прекрасного.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ВМЕСТО
ОБРАЗОВАНИЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Устранение учения
и преподавания
Большая ловкость в деконцептуализации, продемон-
стрированная Дьюи при попытке сделать неопределимым
то место, которое искусство занимает в жизни человека,
в полной мере используется им, когда он стремится сде-
лать неустановимой ту роль, которую играет в челове-
ческой жизни образование.
Что касается его процедуры, он целиком и полностью
остается последовательным, применяя один основной
прием — прием отрицания («дисквалификация»).
Он растворяет концепцию установленного опыта в
концепции неустановленного опыта. Так же как в свое
время он сделал все, чтобы четкая концепция эстети-
ческого опыта затерялась в концепции эстетически не-
определенного опыта, он предпринимает попытки рас-
творить четкую концепцию образовательного опыта в
концепции опыта, не имеющего отношения к области
образования.
Прием отрицания, в свою очередь применяемый Дьюи
в сфере познания к концепции образования, представ-
ляет собой венец его кампании по полной деконцепту-
ализации.
Познавательная дисквалификация фактора образо-
вания в опыте у Дыои представляет собой заключитель-
ный аккорд его философских исследований, она пред-
ставляет собой перемещение сферы его писаний, уделяв-
ших наибольшее внимание общему познавательному по-
току недифференцированности, который занимал его
всю жизнь, чтобы завершиться и быть представленным
в его книге «Логика, теория исследования».
Следует отметить, что бесчисленные сочинения Дыои,
посвященные образованию, не относили к тому или
219
иному определенному месту в сфере познания до тех пор,
пока он в конце своей литературной карьеры не высту-
пил с сочинением «Опыт и образование».
Он начинает свою кампанию познавательной дисква-
лификации в области образования, провозглашая, что
«мнение о том, что всякое настоящее образование полу-
чают через опыт, не означает, что всякие виды опыта
по-настоящему или в равной мере имеют образователь-
ный характер» («Опыт и образование», стр. 13).
«Поскольку некоторые виды опыта не обладают об-
разовательным характером» (стр. 13 цит. соч.), — про-
возглашает он.
«Любой опыт лишен образовательного значения, —
расширяет Дьюи свое предыдущее высказывание, —
коль скоро он оказывает тормозящее воздействие на раз-
витие последующего опыта или придает ему неправиль-
ное направление» (стр. 13 цит. соч.).
В рамках крайнего релятивизма в сфере познания,
за пределы которых Дьюи не хочет выходить в своей
«Логике, теории исследования», только что приведенное
высказывание должно быть истолковано в том смысле,
что любое определение («квалификация») какого-либо
одного типа опыта, которое определяет его как концеп-
цию роста, должно быть воспринято как указание на
такую концепцию опыта, которая не признает концеп-
туального различия между установленным (qualified)
и неустановленным (unqualified) опытом.
В познавательных рамках крайнего релятивизма кон-
цепция роста, на которую Дьюи ссылается как на кри-
терий для различения между опытом, имеющим образо-
вательное значение, и опытом, не имеющим образова-
тельного значения, в познавательном отношении
создаются препятствия на пути осуществления со сто-
роны такого критерия своего назначения.
В познавательных рамках крайнего релятивизма
ссылка на рост в связи с концепцией опыта может ука-
зывать лишь на рост в смысле неясно очерченного отно-
шения любого числа неясно очерченных видов опыта
друг к другу.
В последующем высказывании Дьюи окольным путем
пытается продемонстрировать, что качественное опреде-
ление опыта несовместимо с занимаемой им в области
познания позицией крайнего релятивизма.
220
'«Данный опыт, — отмечает он, — может повысить
машинальное умение того или иного лица в определен-
ном направлении, однако в конечном счете выявится
тенденция, приводящая человека к привычке или рутине;
результатом будет... сужение сферы дальнейшего опы-
та» (стр. 13 цит. соч.).
Что касается возражения, высказанного в приведен-
ном заявлении, то оно представляет собой возражение
против определения опыта как такового по его харак-
теру в случае машинального умения человека или по
его значению в случае определенного направления, по-
скольку такое определение несовместимо со сферой не-
определенного опыта.
Именно в таком смысле Дьюи употребляет в данном
случае слово «сужение»; «сужение сферы дальнейшего
опыта» в познавательном контексте Дьюи означает
определение сферы дальнейшего опыта.
Опять-таки косвенно Дьюи требует неуклонного при-
менения релятивистского принципа в области познания,
когда он отмечает, что «различные виды опыта могут
быть настолько оторваны друг от друга, что в то время
как каждый из них является согласованным или даже
возбуждающим сам по себе, они кумулятивно не свя-
заны друг с другом» (стр. 14 цит. соч.).
В приведенной цитате Дьюи самоуверенно вводит ас-
пект «сам по себе», неуместность которого в познава-
тельном отношении очевидна (он призван означать
отчетливость опыта), и фактор «оторванности», «несвя-
занности»; все это делается для того, чтобы показать, что
познание опыта в какой-либо поддающейся определе-
нию форме нарушает познавательный тезис, в соответ-
ствии с которым опыт необходимо понимать как непре-
рывающеёся явление, в котором нельзя проводить ка-
кие-либо разграничения.
В последующем указании Дьюи на то, что «предполо-
жить, даже для самого себя, что традиционная классная
комната не является местом приобретения опыта деть-
ми,— значит допустить грубую ошибку» (стр. 14 цит.
соч.), намеренно подчеркивается разница между отчет-
ливым опытом и неотчетливым опытом. Это со всей оче-
видностью явствует из нижеследующего утверждения.
Заявляя, что «это (признание того, что опыт может
быть получен и в традиционной классной комнате. —
221
П. К.) молчаливо подразумевается, когда старому обра-
зованию резко противопоставляется прогрессивное об-
разование как плановое обучение посредством опыта»
(стр. 14 цит. соч.), Дыои старается создать основу для
признания двух типов опыта, которые могут быть по-
лучены в классной комнате.
Он стремится к тому, чтобы квалифицировать один из
типов опыта, который возможно получить в классной
комнате, как негодный, когда по ходу своего изложе-
ния говорит, что «верной линией аргументации будет
указание на то, что те виды опыта, которые получали как
ученики, так и учителя, были главным образом ложны-
ми» (стр. 15 цит. соч.).
Дьюи здесь клонит к тому, чтобы тот тип опыта, ко-
торый получают в традиционной школе, был отвергнут
как ложный тип опыта ввиду того, что, за исключением
его последствий, он должен признаваться в качестве
отчетливого опыта.
Дьюи, однако, избегает в данном случае делать уда-
рение 'на истинной /причине своих возражений против
того типа опыта, который приобретается в традицион-
ных школах, он предпочитает в данном случае намек-
нуть на познавательное основание для своего выступле-
ния против такого рода опыта, который приобретается
в традиционных школах. Он предпочитает не подчерки-
вать в связи с указанным случаем того, что он отказы-
вается признать какой-либо опыт как настоящий
(proper), если данный опыт не рассматривается как по-
знавательно неотличимый от любого другого опыта,
который приобретается вне школы.
Вместо ясного признания того, что предполагаемая
им в познании недифференцированности ликвидирует
познавательное отличие всякого опыта, включая и тот
тип опыта, который приобретается в традиционных шко-
лах, Дьюи предпочитает перечислять как ужасные по-
следствия того типа опыта, который приобретается в
традиционных школах.
Его последующие громкие крики по поводу некоторых
вредных последствий того вида опыта, который приоб-
ретается в школе, не являются, однако, громкими кри-
ками против неудовлетворительного руководства делом
приобретения того вида опыта, который получают в тра-
диционных школах — как они преподносятся Дьюи. По
222
сути дела его вопли обращены против установления опы-
та в школе как определенного и поддающегося определе-
нию, что позже признает и сам Дьюи.
Его восклицание: «У какого большого количества сту-
дентов, например, притупилось восприятие идей и сколь
многие из них утратили стимулы учиться из-за того
способа, которым они воспринимали опыт учения!»
(стр. 15 цит. соч.), — имеет в действительности своей
целью выбросить идеи из классной комнаты, так как он
считает невозможным отрицать, что преподавание и изу-
чение идей представляет собой специфический и подда-
ющийся определению опыт, то есть тот вид опыта в об-
разовании, который необходимо, по Дьюи, считать нена-
стоящим.
Его громкая тирада о том, «скольким пришлось полу-
чить специальную квалификацию путем механической
тренировки и таким образом ограничить свою способ-
ность суждения и разумного действия в новых ситуа-
циях!» (стр. 15 цит. соч.), в действительности имеет своей
целью устранить занятия по приобретению технического
мастерства из классного расписания, так как он, Дьюи,
считает невозможным опровергнуть, что преподавание
и изучение технического мастерства представляет со-
бой специфический и поддающийся определению опыт,
то есть тот вид опыта в образовании, какой необходимо,
по Дьюи, рассматривать как ненастоящий.
Его негодующее выражение по поводу того, «сколь
многие стали ассоциировать книгу с тупой зубрежкой я
до такой степени, что всякое чтение стало им «проти-
вопоказано», за иключением самого поверхностного!»,
в действительности имеет в виду выбросить книги из
классной комнаты, поскольку он, Дьюи, считает невоз-
можным оспаривать тот факт, что обучение и учение
по книгам представляет собой специфический и поддаю-
щийся определению опыт, именно тот вид опыта в обра-
зовании, который Дьюи отказывается признать настоя-
щим.
Его дальнейшее признание в том, что «беда заклю-
чается не в отсутствии различных видов опыта (в тради-
ционных школах. — П. К.)у а в дефективности и ложности
его характера — ложности и дефективности с точки зре-
ния связи с дальнейшим опытом» (стр. 15, 16 цит. соч.)
(выделено мною. — П. К.), представляет собой новое
223
подтверждение того рода интерпретации, которая только
что была здесь предложена автором данной книги в от-
ношении так называемых вредных последствий образова-
ния в традиционных школах, которые Дыои, обсуждая
вышеупомянутые вопросы, избирает в качестве мишени
для своей разрушительной критики.
В только что приведенной цитате у Дьюи обнаружи-
вается несовместимость его тезиса в сфере познания,
в соответствии с которым опыт есть не поддающаяся
дифференциации цепная реакция, не имеющая кгхой-
либо поддающейся определению причины или поддаю-
щегося определению следствия, с другим тезисом в сфе-
ре познания,'допускающим дифференциацию опыта и
поддающееся определению установление причинно-след-
ственных отношений в опыте.
В этом пункте Дьюи сам оказывает нам услугу, помо-
гая устранить последние сомнения в том, что он дейст-
вительно выступает против представления о причинно-
следственных отношениях опыта, как имеющих какую-
либо специфическую форму.
«Все, — провозглашает он, — зависит от качества
опыта, который уже имеется» (стр. 16 цит. соч.).
Как хорошо известно читателям предыдущих глав
данного труда, слово «качество» в устах Дьюи, когда он
его произносит, звучит зловеще.
Из первой и второй части данного исследования мож-
но понять, что в словаре Дьюи слово «качество» стоит
для обозначения отсутствия качества.
Дьюи не смущает то обстоятельство, что в данном
случае он зависит от перекрестных ссылок. Он испол-
нен желания предложить еще один вариант дисквалифи-
кации фактора качества, когда выдвигает свою концеп-
цию неустановленного (ungualified) опыта в отношении
опыта в образовании.
«Качество опыта, — восклицает он, — обладает дву-
мя аспектами. Существует непосредственный аспект со-
ответствия или несоответствия, существует также влия-
ние данного опыта на последующие опыты» (стр. 16 цит.
соч.).
Характерно, что в этом месте, когда речь идет о не-
посредственном влиянии опыта, Дьюи не допускает
чего-либо большего, чем мимолетное последствие.
224
Соответствие или несоответствие относится лишь к
поверхностным впечатлениям, к спонтанным чувствен-
ным реакциям. Соответствие или несоответствие явля-
ются лишь проявлением, в котором ни причина, ни след-
ствие не облекается в какую-либо осознанную форму.
Когда Дьюи утверждает, далее, что «первый (непосред-
ственный аспект соответствия и несоответствия. — П. К.)
очевиден и о нем легко судить» (стр. 16 цит. соч.), он
обнаруживает тем самым свое намерение поставить во-
прос о возможности определения непосредственности
причинно-следственных отношений в связи с опытом
вообще и с опытом в области образования в особенно-
сти в зависимость от указания на соответствие и не-
соответствие.
Приведенное только что высказывание означает, что
Дьюи со своей стороны отказывается от какого-либо
намерения проникнуть глубже поверхности проявления
непосредственных чувственных реакций в связи с рас-
смотрением непосредственного аспекта опыта вообще
и опыта в области образования в особенности.
В только что приведенном отрывке Дыои оставляет
фактор причинно-следственных отношений, поскольку
это касается действительного опыта в образовании, ви-
сящим, так сказать, в воздухе.
Поскольку речь идет о действительном опыте в об-
ласти образования, при помощи приведенного выше вы-
сказывания Дьюи отказывается дать оценку причине и
следствию этого опыта в какой-либо осмысленной форме.
Отказ Дьюи признавать какие-либо ясно осознанные
причинно-следственные отношения в связи с действи-
тельным опытом образования нельзя, конечно, объяснить
лишь небрежностью с его стороны. Он представляет со-
бой одно из звеньев хорошо обдуманного приема, что
будет ясно из его последующих высказываний.
«Следствие» опыта не возникает на поверхности по-
следнего (стр. 16 цит. соч.), — провозглашает он, и
этим заявлением он хочет сказать, что следствие дей-
ствительного опыта в области образования, то есть след-
ствие, осознанное определение которого в какой-либо
осознанной форме он отверг, является фактором, совер-
шенно не относящимся к тому, что он рекомендует
рассматривать как целостное следствие опыта указан-
ного типа.
15 П. К. Кроссер
225
Растворив следствие действительного опыта в обра-
зовании в том, что он называет целостным следствием
действительного опыта в области образования, Дьюи,
как ясно показывают его дальнейшие рассуждения, по-
лучает уверенность в том, что он может отложить до
греческих календ ответ на вопрос, что конкретно пред-
ставляет собой следствие действительного опыта в об-
ласти образования.
«Оно (следствие действительного опыта в образова-
нии, следствие, которое не предполагается оценивать
в какой-либо осознанной форме. — П. К.), — повествует
Дьюи, — ставит перед преподавателем проблему. В обя-
занности преподавателя входит организация такого ро-
да опыта, который не отталкивает студента, а скорее
организует деятельность последнего и одновременно
приносит более чем непосредственное наслаждение, так
как юн побуждает стремиться к желательному будущему
опыту» (стр. 16 цит. соч.).
Приведенное только что утверждение не дает указа-
ния на какую-либо возможность определения «желатель-
ного будущего опыта», и это, как вполне можно пред-
положить, делается намеренно, поскольку в приве-
денной только что фразе имеется в виду увязать не-
возможность определения непосредственного след-
ствия действительного опыта в образовании с невоз-
можностью определения его более отдаленных послед-
ствий.
Хотя и можно почувствовать желание согласиться с
последующим утверждением Дьюи о том, что «централь-
ной проблемой образования, основанного на опыте, яв-
ляется выбор такого рода опыта из имеющегося в на-
стоящем, который будет плодотворно и творчески суще-
ствовать в последующем опыте» (стр. 16, 17 цит. соч.),
нельзя не напомнить Дьюи, что его отказ от признания
более непосредственных, а также более отдаленных
последствий действительного опыта в образовании в ка-
кой-либо осмысленной форме лишает его в области
познания какой бы то ни было основы для установления
критерия для выбора «такого типа опыта из имеющего-
ся в настоящем, который будет плодотворно и творче-
ски существовать в последующем опыте».
Далее Дьюи вводит в сфере познания целый ряд по-
ложений, которые должны обеспечить невозможность
226
определения как такового того типа опыта в образова-
нии, который он сам выдвигает.
Дьюи нужны такие теоретические положения, которые
обеспечили бы невозможность познавательной дифферен-
циации того типа опыта в образовании, который, по его
мнению, должен быть известен под названием «критерии
опыта».
Эти теоретические положения о критериях опыта
можно рассматривать только в том смысле, что они обес-
печивают критерии установления характерного образо-
вательного опыта, то есть того типа опыта в образо-
вании, который имел и имеет место в традиционных шко-
лах в отличие от нехарактерного опыта, который, как
признает сам Дьюи, должен вводиться нетрадицион-
ными школами, пользующимися предпочтением со сто-
роны Дыои.
Предложенное только что нами толкование подтвер-
ждает сам Дьюи, вводя вновь свой высший принцип не-
дифференцированности.
Делая ссылку на «категорию непрерывности, или же
на опытный континуум», он утверждает, что «этот прин-
цип действует при любой попытке провести различие
между опытом, имеющим образовательную ценность, и
опытом, который образовательной ценности не имеет»
(стр. 24 цит. соч.), а все это на более точном языке озна-
чает, что Дьюи намерен использовать свой принцип кон-
тинуума, примененный снова, теперь уже в области об-
разования, как средство, при шомощи которого он перено-
сит поддающийся определению опыт, приобретаемый в
традиционных школах, за познавательные рамки, скон-
струированные им для понимания опыта в школах нетра-
диционного типа, школах, которые он пропагандирует и
отстаивает в своем томике «Опыт и образование».
Именно в этом смысле Дьюи вновь возвращается к
принципу опыта «как критерию дифференциации» (стр.
26 цит. соч.).
Далее Дьюи продолжает снова и снова применять
цепь своих принципов недифференцированное™ в сфере
познания.
В указанной связи он особенно озабочен тем, чтобы
утвердить принцип континуума, являющийся его основ-
ным приемом недифференциации в области познания, в
качестве фактора недифференциации в области позна-
15*	227
ния; с этим приемом будут связаны все остальные при-
емы недифференциации в области познания.
«По существу,—утверждает он, — этот принцип (то
есть принцип континуума. — П. К.) зиждется на факте
привычки, когда привычке дается биологическое толко-
вание» (стр. 26 цит. соч.).
Он, таким образом, вновь вводит расплывчатое по-
нимание биологической привычки, которому он отвел не-
мало места в книге «Логика, теория исследования» и
ссылки на которое можно найти во второй главе дан-
ного труда.
«Основная черта привычки, — возвращается Дьюи к
мотиву, с которым читатели данного критического об-
зора уже знакомы, — проявляется в том, что каждый
участвующий в опыте и каждый его приобретающий из-
меняется; в то же время хотим мы того или нет, это
изменение влияет на качество последующего опыта»
(стр. 26 цит. соч.).
Для пользы тех, кто не смог еще усвоить всего того,
что вложено в только что приведенное нами высказыва-
ние, необходимо отметить, что Дьюи в указанной связи
опять таки пытается выдвинуть вперед аспект недиф-
ференцированное™ объекта и субъекта.
Недифференцированность объекта и субъекта как ло-
гическое развитие его странной концепции привычки
представляет собой тот путь, который открывает для
Дьюи возможность развивать концепцию усложненной
недифференцированное™. Об этом свидетельствует сле-
дующее предложение.
«С этой точки зрения, — уверенно заявляет Дьюи,—
принцип непрерывности опыта означает, что каждый
опыт, с одной стороны, приобретает нечто от опыта, имев-
шего место в прошлом, а с другой стороны, изменяет
определенным образом качество опыта последующего»
(стр. 27 цит. соч.).
Иными словами, приведенное только что заявление
указывает на принцип непрерывности как на средство,
с помощью которого возможно в области познания со-
единить любое количество опытов, которые в отношении
объекта и субъекта опыта превращаются'в неустано-
вимые.
Принцип континуума Дыои, взятый сам по себе, мож-
но рассматривать как один из устоев, подпирающих край-
228
ний формалистический релятивизм. Он может рассмат-
риваться как средство, при помощи которого нечто в
познании можно соединить с чем-либо другим, а затем
еще с каким-либо нечто и т. д. и т. п. до бесконечности,
то есть этот принцип является средством, которое
используется при попытке дисквалифицировать эти
«нечто» как специфические сущности.
Примененная в связи с концепцией привычка Дыои,
подобная процедура дисквалификации, лишь усугуб-
ляется, поскольку принцип континуума можно в данном
случае использовать для того, чтобы соединить любое
количество примеров друг с другом, которые не будут
обозначать чего-либо ни в смысле объекта, ни в смысле
субъекта.
Превращение сущности в несущность (nonentity)
может явиться результатом беспрестанного применения
принципа непрерывности даже без помощи его принци-
па «привычки», с помощью же этого последнего принци-
па оно осуществляется еще до того, как будет установ-
лено первое связующее звено в упомянутых сериях.
Применение принципа непрерывности на основе прин-
ципа «привычки» начинается с ликвидации сущности.
Усложнение недифференцированнэсти в познании, ко-
торое производится Дьюи путем сопряжения принципа
«континуума» с принципом «привычки», равнозначно по-
пытке бесконечно устанавливать связь между бесчис-
ленным количеством несущностей с целью продемонст-
рировать неуместность вопроса об установимости субъ-
екта и объекта связи или же, скажем более прямо, про-
демонстрировать неуместность вопроса о том, кто и что
связывает в погоне за недифференцированностью в по-
знании.
Препятствуя установлению субъекта и объекта связи
и, таким образом, оставляя вопрос' о том, кто и что
связывает, без ответа, Дыои открывает себе возмож-
ность в сфере познания сузить понимание непрерывно-
сти до такой степени, что последнее в результате ука-
зывает лишь на связь, связь связи и т. д. и т. п. до
бесконечности, не указывая более ни на что.
С введением указанного понимания непрерывности,
которое в данном пункте используется в качестве сред-
ства борьбы против разумного анализа образовательно-
го опыта, который должен быть введен в нетрадицион-
229
них школах, снова пышным цветом расцветает крайний
релятивизм.
Утверждение Дьюи, что «понятый подобным образом
принцип привычки является, очевидно, более глубоким,
чем обычная концепция какой-либо привычки, как более
или менее установившегося способа действия, хотя по-
следний выступает в качестве одного из особых случаев
принципа привычки» (стр. 27 цит. соч.), можно вполне
истолковать в том смысле, что его концепция привычки
включает все и ничего.
Его последующее утверждение, что эта концепция
привычки «включает формирование позиций, которые
являются как эмоциональными, так и интеллектуальны-
ми; она включает наши основные восприятия и способы
соприкосновения и реакций на все условия, встречаю-
щиеся нам в жизни» (стр. 27 цит. соч.), может быть объ-
яснено лишь как еще одно подтверждение твердого
стремления Дьюи к тому, чтобы привычка не включала
чего-либо специфического.
Привычка, как откровенно утверждается в приведен-
ном только что заявлении, должна включать «наши ос-
новные восприятия и способы соприкосновения и реак-
ций на все условия, встречающиеся нам в жизни», что в
познавательных рамках недифференцированного, в ко-
торые Дьюи помещает отношение организма к окружаю-
щей среде, означает, что привычка не должна включать
чего-либо, что как-либо поддается определению.
Следует вспомнить в данном случае, что Дьюи не до-
пускает познания организма как такового и познания
среды как таковой. Для него, как было показано в пер-
вой главе данного критического исследования, орга-
низм не является фактором, который возможно отличить
от среды и vice versa.
Согласно концепциям организма и среды, которые
выдвинул Дьюи, организм есть среда и среда есть, следо-
вательно, организм.
Недифференцированность организма и среды в свою
очередь исключает, по Дыои, концепцию чувственной
реакции в какой-либо отчетливой форме, как опять-
таки было продемонстрировано в первой главе данного
критического труда.
Сам Дыои, как ясно показывают соответствующие аб-
зацы из его книги «Логика, теория исследования», при-
230
веденные в первой главе настоящей работы, не признает
законным какое-либо понимание чувственной реакции,
которое выходило бы за рамки познания животных
рефлексов.
В приведенном выше контексте ссылка Дыои на
«формирование позиций, которые являются как эмоцио-
нальными, так и интеллектуальными», которую он при-
водит в связи со своим определением привычки, как это
только что было нами здесь процитировано, становится
совершенно бессмысленной по той самой причине, что
концепция позиций находится за познавательными пре-
делами, которые ввел он сам в целях понимания чувст-
венной реакции.
Дьюи вряд ли сможет опровергнуть, что концепция
позиций не может, собственно, находиться в рамках
познания, которые были преднамеренно сужены до та-
кой степени, что стали исключать установление всяких
проявлений чувственных реакций, которые не представ-
ляют собой чисто животных .рефлексов.
Указывая в приведенной цитате на «формирование
позиций, которые являются как эмоциональными, так и
интеллектуальными», он на самом деле делает не что
иное, как лишь подгоняет концепцию позиций под кон-
цепцию познавательной недифференцированности при-
вычки.
Ни формирование позиций, которое представляет со-
бой предварительную фазу формирования привычки, ни
формирование привычки, которое представляет собой
последующую стадию по отношению к формированию по-
зиций, не поддаются, поскольку речь идет об обычном
употреблении указанных двух терминов, в схеме позна-
ния Дьюи какому бы то ни было определению.
Делая все возможное для того, чтобы познаватель-
ный фактор недифференцированности относился и к
опыту в образовании, Дьюи в данном пункте не упускает
случая снова отрицать возможность определения кон-
цепции роста, которая в большей степени, чем какая-
либо иная концепция, должна была характеризовать
опыт в образовании, приобретаемый в нетрадиционных
школах, которым Дьюи отдает предпочтение.
Как и в случае с концепцией привычки, он в данном
пункте, говоря о концепции роста, не хочет прибегать к
ссылкам на аналогичные места своей книги.
231
«Рост или возрастание как развитие не только физи-
чески, но также интеллектуально и морально, является
одним из примеров, поясняющих принцип непрерыв-
ности» (стр. 28, цит. соч.), — гордо провозглашает Дьюи.
Приведенная цитата заключает концепцию роста не-
посредственно в познавательные рамки крайнего реля-
тивизма и, таким образом, подтверждает факт протаски-
вания со стороны Дьюи тех завуалированных идей, к
которым автор данной работы привлекал внимание чита-
теля в начале этой главы.
Излагая те критические замечания, которые были вы-
сказаны по поводу его концепции роста, Дьюи отмеча-
ет, что «возражения основываются на том, что рост мо-
жет проходить в различных направлениях: например, че-
ловек, избравший профессию вора-взломщика, может
расти в этом направлении и через практику может вы-
расти до уровня наиболее искушенного эксперта по
взлому» (стр. 28 цит. соч.).
«Утверждается, следовательно, — продолжает Дьюи
по поводу критики против выдвинутого им понимания
роста, — что «роста» недостаточно, что мы должны уста-
новить направление, в котором происходит рост, и цель,
которую он преследует» (стр. 28 цит. соч.).
Далее он предупреждает своих критиков, провозгла-
шая, что «перед тем... как мы решим, что возражение
не подлежит сомнению, мы должны проанализировать
разбираемый нами вопрос немного глубже» (стр. 28 цит.
соч.).
Затем Дьюи приступает к тому, что, как он полагает,
должно служить опровержением критики его понимания
роста, о котором он говорил в приведенной цитате.
Свое опровержение он начинает признанием того, что
«нет сомнения в том, что умение человека может расти,
пребывай он в качестве взломщика, гангстера или про-
дажного политика» (стр. 28 цит. соч.).
«Однако, — утверждает он, — с точки зрения образо-
вания как роста и роста как образования вопрос за-
ключается в том, помогает ли рост в данном направле-
нии росту вообще или «задерживает его», и, таким об-
разом, намеренно путает вопрос роста, связанный с опы-
том в образовании, с вопросом о росте, который не свя-
зан прямо с опытом в образовании.
Указывая как на неразличимые факторы на рост как
232
образование, который, очевидно, должен означать рост,
не являющийся ростом, который может быть непосред-
ственно приписан опыту, приобретаемому в школах, и на
образование как рост, который, вероятно, должен обо-
значать рост, способный быть непосредственно связан-
ным с опытом, приобретаемым в школах, он пытается
обойти возрос о то-м, что вызывает рост как в школах,
так и вне школ.
Расплывчатость формулировок Дьюи в данном слу-
чае еще более усугубляется предложением определить
«направление» неразличимых факторов «роста как об-
разования» и «образования как роста» путем установле-
ния того, «ускоряет ли вообще или задерживает рост»
данное направление (стр. 29 цит. соч.).
Указанное предложение равноценно предложению
связать направление какого-либо одного неустановимого
фактора с другим.
«Направление» в указанном контексте представляет
собой лишь другое слово, обозначающее связь, а «направ-
ление чего-то неразличимого» в указанной связи обо-
значает не что иное, как связь чего-то неразличимого.
Иначе говоря, Дьюи благополучно разместил свою
концепцию роста в релятивистских рамках познания, в
пределы которых он поместил уже свою концепцию при-
вычки, и таким образом добился той цели, которую он,
совершенно очевидно, перед собой ставил.
Когда вслед за этим Дьюи ставит вопрос, «создает
ли данная форма роста условия для дальнейшего роста
или она создает условия, изолирующие человека, вырос-
шего в данном особом направлении, от благоприятных
условий, стимулов и возможностей для продолжения
роста в новых направлениях» (стр. 29 цит. соч.), он
вряд ли не сознает, что в рамках своего понимания
роста ему не удается отыскать какой-либо подходящий
ответ. Так как Дьюи лишил себя познавательных средств
определения того, что обеспечивает то или иное направ-
ление, он, очевидно, без изменения своей позиции в
области познания (чего он, по-видимому, не намерен
делать) не способен и определить, что именно вызыва-
ет изменение направления.
Последующий вопрос: «Каково влияние роста в дан-
ном направлении на позиции и привычки, которые сами
по себе открывают широкий путь для развития в дру-
233
гих направлениях?» (стр. 29 цит. соч.) —является откро-
вением еще по одному вопросу.
Поскольку позиция и привычка указывают лишь на
животные рефлексы (как было ранее упомянуто в дан-
ной главе), вопрос относительно влияния роста на по-
зиции и привычки может вполне быть истолкован как
косвенное признание со стороны Дьюи того, что он твер-
до намерен удержать вопрос понимания всей сложной
проблемы роста на уровне познания животного рефлекса.
Такое признание может в свою очередь быть не раз-
граничено от понимания со стороны Дыои того факта,
что концепция роста, которая строго ограничена сферой
познания животных рефлексов, создает непреодолимые
концептуальные трудности на пути какой бы то пти было
возможной попытки высказать, что же представляет
собой направление.
В рамках познания роста, которое низведено до уров-
ня познания лишь животных рефлексов, концепцию на-
правления невозможно рассматривать как способствую-
щую познанию чего-то большего, чем познание животных
рефлексов, поскольку концепция направления характе-
ризуется познавательной возможностью постижения чего-
то такого, что долго продолжается.
Животный же рефлекс проявляется и исчезает, не ос-
тавляя какого-либо глубокого следа, и поэтому как та-
ковой не может быть связан ни с каким явлением, кото-
рое можно характеризовать как длительное и рассматри-
вать как направление.
Следует заметить, что добровольный отказ Дыои от
возможности постичь направление оставляет его снова
без каких бы то ни было познавательных средств, при
помощи которых он смог бы отличить направление от
отсутствия направления. Познавательные рамки, кото-
рые не обеспечивают возможности для познания направ-
ления, по той же самой причине исключают возможность
познания и отсутствия направления.
Далее Дьюи продолжает свои поиски в направлении
недифференцированности и делает решительную попыт-
ку ввергнуть в рамки релятивизма как субъективные,
так и объективные факторы, которые имеют значение
для концепции опыта в образовании. «Возможно по-
строить такие системы образования, — провозглашает
Дьюи, — которые весьма систематически будут подчи-
234
нять объективные условия тем условиям, в которых на-
ходятся получающие образование индивиды» (стр. 36
цит. соч.).
«Это происходит, — утверждает он, — во всех случа-
ях, когда место и функция преподавателя, книги, аппа-
ратуры и технического оборудования — всего того, что
представляют собой продукты более зрелого опыта стар-
ших, систематически подчиняются непосредственным
склонностям и настроениям молодежи» (стр. 36, 37 цит.
соч.).
В качестве противопоставления он утверждает, что
«каждая теория, которая предполагает, что этим объек-
тивным факторам можно придавать значение лишь за
счет навязываемого извне контроля и ограничения сво-
боды личности, покоится в конечном счете на представ-
лении, что опыт является действительным опытом лишь
тогда, когда объективные условия подчиняются тому, что
происходит внутри самих индивидов, приобретающих
опыт» (стр. 37 цит. соч.).
Далее он утверждает, что, приведя две противопо-
ложные точки зрения в связи с субъективным и объек-
тивными факторами в их отношении к концепции опыта
в образовании и высказав свое неодобрение по отноше-
нию к обеим точкам зрения, он «не имел в виду указать
на предположение о возможности полного устранения
объективных условий» (стр. 37 цит. соч.).
Затем Дьюи продолжает, противопоставляя объекти-
вистов (то есть стоящих на точке зрения признания пер-
вичности объективных факторов в «опыте». — Ред.)
субъективистам и субъективистов объективистам в свя-
зи с вопросом об опыте в образовании:
«Признается, — отмечает Дьюи, — что они (объектив-
ные условия. — П. К.) должны все-таки вторгаться; это
показывает, какие уступки делаются тому неоспоримому
факту, что мы живем в мире вещей и людей» (стр. 37
цит. соч.).
«Однако мне представляется, — уточняет Дыои толь-
ко что процитированное заявление, — что наблюдение то-
го, что происходит в некоторых семьях и некоторых
школах, показало бы, что некоторые родители и некото-
рые преподаватели проводят в жизнь идею подчинения
объективных условий условиям внутренним» (стр. 37
цит. соч.).
236
«В этом случае, — распространяется он, — не только
предполагается, что последние (внутренние, или субъ-
ективные факторы. — П. К.) являются первичными, ка-
ковыми в определенном смысле они и являются, но и то,
что как раз в силу своего непродолжительного сущест-
вования они определяют весь образовательный процесс»
(стр. 37 цит. соч.).
В приведенном только что высказывании по вопросу
формулировки концепции опыта в образовании Дьюи вы-
ступает как против крайних объективистов, так и против
крайних субъективистов.
«Примером с младенцем» (стр. 37 цит. соч.) продол-
жает Дыои иллюстрировать свою позицию по отношению
к концепции опыта в образовании, противопоставляя ее
крайностям субъективизма и объективизма.
«Потребности младенца в пище, отдыхе и движе-
нии,— отмечает он, — несомненно, являются первичными
и решающими в одном отношении» (стр. 37, 38 цит. соч.).
«Должно быть обеспечено как питание, — разъясняет
он, — так и спокойный сон» (стр. 38 цит. соч.).
«Но эти факты, — оговаривается Дьюи, — не озна-
чают того, что родители будут кормить младенца каж-
дый раз, когда последний раскапризничается, что не
будет существовать строгого расписания часов сна, при-
нятия пищи и т. д. (стр. 38 цит. соч.).
«Умная мать, — уточняет он свою оговорку, — учиты-
вает потребности младенца, но не таким путем, кото-
рый устранял бы ее собственную ответственность за
регулирование объективных условий, в которых удовлет-
воряются эти 'Потребности» (стр. 38 цит. соч.).
«А если в этом отношении она является умной ма-
терью, — еще уточняет Дьюи свою оговорку, — она опи-
рается на имеющийся опыт ученых и на свой собствен-
ный опыт, чтобы узнать на основе как первого, так и
второго, какой опыт вообще наиболее способствует
нормальному развитию детей» (стр. 38 цит. соч.).
«Вместо подчинения этих условий непосредственным
внутренним условиям младенца, — а далее следует от-
каз от всего вышесказанного, — они совершенно опре-
деленно располагаются таким образом, чтобы в процес-
се специфического вида взаимодействия с последними
были вызваны непосредственные внутренние состояния»
(стр. 38 цит. соч.).
236
Для пользы тех, кто не искушен в тонкостях его тех-
ники недифференциации, Дьюи поясняет, что слово «вза-
имодействие», которое только что было использовано,
выражает второй главный принцип (читай — принцип
недифференцированности. — II. К.) в деле толкования
опыта в его образовательной функции и значении»
(стр. 38 цит. соч.).
«Оно — взаимодействие в смысле принципа недиффе-
ренцированности, — продолжает Дьюи, — предполагает
равные права как для объективных, так и для внутрен-
них условий в опыте» (стр. 38 цит. соч.).
«Любой нормальный опыт, — говорит он, как бы
обобщая ранее сказанное, — представляет собой взаи-
мопереплетение этих двух групп условий» (стр. 39
цит. соч.).
Слово «взаимопереплетение» является лишь еще од-
ним словом, употребляемым для обозначения взаимодей-
ствия в указанных условиях. Как слово «взаимопере-
плетение», так и слово «взаимодействие», хотя они и
используются в качестве указателей факторов, обуслов-
ливающих опыт в образовании, могут быть применимы
в тех общих познавательных рамках недифференциро-
ванности, в которые Дьюи переносит все свои рассужде-
ния, в качестве средств, не допускающих в сфере позна-
ния какого-либо установления субъективных и объектив-
ных факторов условий опыта в образовании.
В тесных рамках всеохватывающей познавательной
неопределимости понятия взаимопереплетения и взаимо-
действия не могут иметь отношения к чему-либо специ-
фическому.
Наличие этих тесных рамок познавательной неопре-
делимости логически требует от Дыои, который в указан-
ной связи не имеет ничего против такого требования,
ограничить свое понимание взаимопереплетения и взаи-
модействия до такой степени, при которой ни объектив-
ный, ни субъективный факторы не могут быть установ-
лены как таковые.
Установленные Дьюи тесные рамки всеохватывающей
познавательной неопределимости обязывают Дьюи, ко-
торый против этого в указанной связи ничего не имеет,
ограничить свое понимание взаимопереплетения и взаи-
модействия до такой степени, при которой они указы-
вают лишь на неопределимую цепную реакцию.
237
В тесных познавательных рамках неопределимости,
как было продемонстрировано в данной работе посред-
ством ссылок на книгу Дыои «Логика, теория исследо-
вания», слова «взаимопереплетение» и «взаимодействие»
могут означать не более чем ссылки на . бесчисленные
взаимопереплетения и бесчисленные взаимодействия.
Познавательные рамки неопределимости у Дьюи
основываются на таком понимании, в котором исклю-
чается познание факторов, вызывающих взаимоперепле-
тение и взаимодействие.
Познавательные рамки неопределимости, в пределах
которых оперирует Дыои, заставляют его низвести ка-
кие бы то ни было обусловливающие факторы до такой
степени неопределимости, что взаимопереплетение и
взаимодействие в их отношении к опыту в образовании
могут быть истолкованы лишь как соотношение непозна-
ваемых факторов.
В указанном смысле, то есть в смысле обусловливаю-
щих факторов образования как непознаваемого опыта,
взаимопереплетение и взаимодействие опять получают
самое общее релятивистское толкование, в соответст-
вии с которым о них можно сказать лишь то, что взаимо-
переплетение и взаимодействие являются взаимо-
переплетением и взаимодействием. Взаимопереплете-
ние и взаимодействие, которым Дьюи отказывается
дать какое-либо определение, которое можно было бы
осуществить в каких-либо других терминах, нежели тер-
мины «взаимопереплетение» и «взаимодействие» (как
ясно показывает его трактовка субъективных и объектив-
ных факторов в их отношении к опыту в образовании),
не могут быть истолкованы как относящиеся к чему-ли-
бо большему, чем взаимопереплетение и взаимодействие.
В пределах указанных выше познавательных рамок
Дьюи на вопрос о том, что представляют собой взаимо-
переплетение и взаимодействие, можно ответить лишь
заявлением, что взаимопереплетение есть взаимоперепле-
тение, а взаимодействие есть взаимодействие и что как
таковые они не имеют какой-либо поддающейся позна-
нию связи с чем-либо таким, что не может быть понято
как взаимопереплетение или взаимодействие.
Дальнейшее замечание Дьюи, что «взятые вместе
(объективные и внутренние условия. — П. К.) или в их
взаимодействии они образуют то, что мы называем «си-
238
1'уацией» (стр. 39 цит. соч.}, совершенно не меняет
положения в отношении крайнего релятивизма его кон-
цепции взаимодействия.
Как раз наоборот, оно лишь подчеркивает аспект не-
определимости по отношению к факторам объективных
пли внутренних условий.
Слово «ситуация», как наиболее полно показал это
Дьюи в своей книге «Логика, теория исследования», в
его понимании относится к ситуации, которую нельзя
квалифицировать иначе, кроме как «ситуация».
Ситуация как таковая начинает теперь рассматри-
ваться лишь как связь или, в данном случае, взаимо-
действие, которое квалифицируется не иначе, как «связь»
или «взаимодействие».
В рамках понимания Дьюи одна ситуация отличается
от другой не более, чем одна связь от другой связи, а в
данном случае одно взаимодействие от другого взаимо-
действия.
«Ситуация» в лексиконе Дыои становится лишь еще
одним термином, отсылающим вас к области не под-
дающегося определению.
Занимаясь тем, что он называет опытом в образова-
нии, Дьюи отнюдь не уклоняется от разработки аспекта
неопределимости своего понимания ситуации.
«Утверждение, что индивиды живут в мире (world),—
провозглашает Дьюи,— означает практически, что они
живут в серии (выделено мною. — 77. /С.) ситуаций»
(стр. 41 цит. соч.).
Серия (Дьюи не должен возражать в указанной связи
против такого напоминания) представляет собой лишь
еще один терминологический прием, при помощи кото-
рого он старается добиться недифференцированности в
познании, как это можно было видеть в первой главе
настоящей работы.
Серия в понимании Дьюи представляет собой бесчис-
ленные серии, она указывает на серии, в которых одна
серия не может быть отличима от другой, она указывает
на серию серий, для которой не могут быть определе-
ны пи конец, ни начало.
Одна серия так же неотличима от другой, как неотли-
чимы друг от друга ситуации; согласно пониманию
Дьюи, одна серия вытекает из другой, так же как и по-
следующая ситуация вытекает из предыдущей.
239
Взятая в рамках понимания Дьюи ссылка на «се-
рию», так же как и ссылка на «ситуацию», мало что
вносит в отношении конкретности, несмотря на то, что в
приведенной цитате Дьюи утверждает обратное. Отделе-
ние одной серии от другой и их последующее обособле-
ние, так же как и отделение одной ситуации от другой и
их последующее обособление, недопустимы в познава-
тельных рамках Дьюи.
В своем последующем изложении Дьюи вновь под-
черкивает аспект неопределимости в связи со своей ссыл-
кой на ситуацию.
«А когда говорится, что они живут в этих ситуа-
циях,— развивает свою мысль Дыои, — значение слова
«в» отличается от того значения, которое оно имеет, ког-
да говорится, что монеты «в» кармане или краска «в»
банке» (стр. 41 цит. соч.).
«Оно, опять-таки, означает, — продолжает Дьюи раз-
вивать свою мысль,— что происходит взаимодействие
(выделено мною.— П. К.) между индивидом, объектами
и другими индивидами» (стр. 41 цит. соч.).
Последним заявлением Дьюи лишь еще раз подчер-
кивает, что его понятие ситуации нисколько не выходит
за пределы познавательных рамок недифференцирован-
ности, в которых неразличимы как таковые ни сам инди-
вид, ни объекты, ни другие индивиды.
Его последующее высказывание о том, что «понятия
ситуация и взаимодействие неотделимы друг от друга»,
может в познавательных рамках положений Дьюи озна-
чать лишь то, что понятия ситуация и взаимодействие
неразрывно связаны друг с другом, что они, иначе гово-
ря, выдвинуты для того, чтобы служить в качестве при-
емов для достижения познавательной недифференциро-
ванности.
Острая заинтересованность Дьюи в достижении по-
знавательной недифференцированности ярко иллюстри-
руется его сравнительной оценкой объективных и субъек-
тивных факторов в образовательном опыте традицион-
ных и нетрадиционных школ.
«Вся беда с традиционным образованием,— утвер-
ждает он,— заключалась не в том, что в нем делался
особый упор на внешние условия, участвующие в осуще-
ствлении контроля над опытом, а в том, что в нем уде-
лялось самое незначительное внимание внутренним фак-
240
торам, которые также определяют тип приобретенного
опыта» (стр. 39 цит. соч.).
«В процессе традиционного образования нарушался,
с одной стороны, принцип взаимодействия» (стр. 39 цит.
соч.), — заключает Дьюи, что в познавательных рамках
недифференцированности, в которых он применяет свой
прием взаимодействия, представляет собой претензию
к традиционной школе, основанную на том, что она не
признает субъективные факторы как факторы, обуслов-
ливающие образовательный опыт, а не на том, что по-
следняя делает особый упор на объективных факторах,
обусловливающих образовательный опыт.
Когда, далее, он обращается к нетрадиционной школе
и провозглашает, что «это нарушение (то есть наруше-
ние признания объективных факторов в образователь-
ном опыте.— П. /<.) не является, с другой стороны, в
новом типе образования оправданным нарушением дан-
ного принципа; оно может возникнуть лишь на основе
уже упомянутой философии образования, основным
принципом которой является принцип «или — или»
(стр. 38 цит. соч.), он в рамках недифференцированности,
установленных им в познании, высказывает претензию к
нетрадиционной школе не потому, что она не признает
объективных факторов в качестве обусловливающих
образовательный опыт, а потому, что последняя делает
особый упор на признании субъективных факторов в ка-
честве обусловливающих образовательный опыт.
В рамках познавательной недифференцированности,
которыми Дьюи связал себя целиком и полностью, ни
объективным, ни субъективным факторам как факторам,
обусловливающим образовательный опыт, не позво-
ляется сохранить какую-либо роль, поддающуюся опре-
делению.
Смешение объективных и субъективных факторов как
факторов, обусловливающих опыт в образовании, Дьюи,
со своей стороны, рассматривает как решающую провер-
ку того типа опыта в образовании, который он защищает.
«В их активном единстве непрерывность и взаимодей-
ствие (то есть усложненная недифференцированность в
познании. — П. К.), — утверждает он, — обеспечивают
меру образовательной ценности и значения опыта»
(стр. 43 цит. соч.). «Непосредственной и прямой забо-
той преподавателя являются, следовательно,— утвер-
16 П. К. Кроссер
241
ждает он,— ситуации (ситуации, которые невозможно
отличить одну от другой. — П. К.), в которых происхо-
дят взаимодействия» (стр. 43 цит. соч.).
«Индивид,— заявляет он далее,— который вступает в
нее (то есть ситуацию, которую нельзя отличить от лю-
бой другой ситуации. — П. /С) как фактор, представляет
собой то, что он собой представляет в данное время»
(стр.43 цит. соч.). Дьюи в этом предложении проводит
мысль, что как таковая индивидуальная характеристика
данной личности, вступающей в ситуацию, не поддающу-
юся определению, не должна в значительной мере при-
ниматься в расчет.
Проводя эту мысль, Дьюи пытается сбросить со сче-
тов некоторые субъективные факторы, которые обуслов-
ливают опыт в образовании, посредством растворения
их в недифференцированной, с точки зрения познания,
ситуации.
Далее, он продолжает утверждать, что «совсем другой
фактор, фактор объективных условий, находится до не-
которой степени в пределах возможности его регулиро-
вания со стороны преподавателя» (стр. 43 цит. соч.).
Хотя в приведенной только что цитате Дьюи и указы-
вает на объективные условия, его последующее замеча-
ние ясно свидетельствует о его стремлении к тому, чтобы
его ссылка на объективные условия включала в указан-
ной связи условия как объективные, так и субъективные.
«Слова «объективные условия», — отмечает он да-
лее, — относятся к весьма широкой сфере» (стр. 43 цит.
соч.). Само заключение выражения «объективные усло-
вия» в кавычки является достаточным свидетельством
стремления Дьюи к тому, чтобы это словосочетание охва-
тывало также и необъективные условия.
Его твердое намерение в указанном случае превра-
тить ссылку на объективные условия одновременно в
ссылку также и на необъективные условия полностью
обнаруживается в том, что он считает относящимся к
разряду объективных условий.
«К нему (то есть к установленному Дьюи разряду
объективных условий.— П. К.) относится то, что де-
лается преподавателем, а также и то, каким образом это
делается: не только произнесенные слова, но и та инто-
нация голоса, с которой они были произнесены» (стр. 43,
44 цит. соч.).
242
Включение интонации голоса в список объективных
условий представляет собой отчетливую иллюстрацию
того факта, что Дьюи исполнен решимости раздвинуть
рамки объективных условий до такой степени, когда
станет невозможно познавательное различие между объ-
ективными и субъективными условиями.
Курс Дьюи на чрезмерное расширение рамок объек-
тивных условий становится даже еще более очевидным,
когда в дальнейшем он перечисляет все то, что, по его
мнению, должно принадлежать к разряду объективных
условий.
«К нему (то есть к разряду объективных условий.—
П. /С.),— утверждает Дьюи,— относится: техническое
оборудование, книги, аппаратура, игрушки и игры, в ко-
торые играют учащиеся. К нему относятся материалы,
с которыми индивид взаимодействует, и, что важнее все-
го, вся социальная структура ситуации, в которой уча-
ствует человек» (стр. 44 цит. соч.).
Его требование включить в разряд объективных усло-
вий всю социальную структуру представляет собой не
что иное, как требование включить в число объективных
условий всё и вся.
Следует напомнить в указанной связи, что социаль-
ное в понимании Дьюи неотличимо от несоциального,
как было показано во второй главе данного критиче-
ского труда.
Тот факт, что в приведенной выше цитате Дьюи под-
черкивает слово «социальный», может быть расценен
так же, как и заключение им, Дьюи, слова «социальный»
в кавычки и может служить в качестве дополнительного
свидетельства того, что он употребляет слово «социаль-
ный» в том смысле, который не предполагает различия
между «социальным» и «несоциальным».
Ссылка на слово «взаимодействует» имеет в свою оче-
редь целью в указанной связи осуществить недифферен-
циацию всего и вся, то есть того, к чему относятся слова
«вся социальная структура».
Дьюи не мог не знать, что прием, приводящий к не-
дифференцированности в познании всего и вся, по той
же причине является приемом, приводящим в познании к
недифференцированности всего и ничего.
Хотя в деле охраны своей сверхабстракции «вся со-
циальная структура» от какой бы то ни было степени
16*	243
конкретности, вопрос о том, указывает ли введенный
Дьюи разряд объективных условий на недифференциро-
ванное всё и вся или на недифференцированное всё и
ничего, не имеет решающего значения.
Для Дьюи чрезмерное расширение сферы объектив-
ных факторов как факторов, обусловливающих опыт в
образовании, и их последующая недифференцирован-
ность не являются, как можно было бы предположить,
самоцелью, — это представляет собой лишь предвари-
тельный прием устранения концепции направленного пре-
подавания и учения.
Далее Дьюи использует свое сверхабстрактное пони-
мание объективных условий как прием, при помощи ко-
торого он получает возможность приступить к пропове-
ди сверхконкретного.
Его сверхабстракция объективных условий настолько
удалена от какой бы то ни было области конкретного —
в этом Дьюи должен чувствовать полную уверенность, —
что никакой конкретный объективный фактор никоим
образом не может быть познавательно связан с его
сверхабстрактным пониманием объективных факторов.
В силу своего чрезмерного расширения сферы обоб-
щения фактора объективных условий Дьюи вправе счи-
тать, что его общая концепция объективных факторов не
может в познании играть роль критерия, на основе кото-
рого можно судить о каких-либо признаках действи-
тельно объективных условий.
Раздвинув сверх предела границы своего общего по-
нимания объективных условий, Дьюи, чем он вполне мо-
жет гордиться, воздвигнул в познании препятствия на
пути к самому пониманию того, что в вопросе об объек-
тивных факторах является конкретным.
Конкретное должно быть связуемо с абстрактным для
того, чтобы выступить как исполненное значения кон-
кретное. Конкретное, которое связывается только с кон-
кретным, в познавательном смысле может означать лишь
ссылку на собрание лишенных смысла случаев, что
именно и представляет собой, как будет показано даль-
ше, развитие Дьюи положений о сверхконкретном.
Пускаясь в свои рассуждения о сверхконкретном,
Дьюи выдвигает положение, гласящее, что «ответствен-
ность за выбор объективных условий несет в себе, сле-
довательно, ответственность за понимание потребностей
244
и способностей индивидов, обучающихся в данное вре-
мя» (стр. 45 цит. соч.).
Основной упор в этом заявлении делается на выра-
жение «в данное время», что означает, что все, что бы
ни относилось к «данному времени», представляет собой
сверхуникальный фактор, фактор столь особенный, что
он исключает всякую возможность установить связь меж-
ду ним и чем-либо, что имеет место между ним и чем-
либо, что может быть каким-либо образом обобщено.
Указанное только что соображение еще раз подчер-
кивается самим Дьюи, когда он в следующем же пред
ложении провозглашает, что «совсем недостаточно того,
чтобы определенные материалы и методы доказали свою
эффективность во взаимодействии с другими индиви-
дами и в другое время» (стр. 45 цит. соч.). Этим самым
он доводит фактор индивидуализации до крайности.
Последующее заявление Дьюи, его утверждение в
данной связи, что «должны быть основания для мысли о
том, что они будут участвовать в создании опыта, име-
ющего образовательное качество для данных индивидов
в данное время» (стр. 45 цит. соч.), ясно показывает,
что Дьюи готов исключить весь прошлый опыт в образо-
вании и все обобщения, которые были сделаны на основе
этого опыта, на том основании, что ни прошлый опыт,
ни обобщения, сделанные на основе этого опыта, не
могут быть приведены в соответствие с некими стран-
ными особенностями образовательного опыта «данных
индивидов в данное время». Все это делается для того,
чтобы узаконить его собственную концепцию опыта в
образовании.
Его последующее декларативное заявление, что «та-
кая вещь, как образовательная ценность, не существует
абстрактно» (стр. 46 цит. соч.), представляет собой лишь
еще одно подтверждение его отказа связать странные
особенности образовательного опыта данного индивида
в данное время с каким бы то ни было образовательным
опытом, приобретенным другими индивидами в какое-ли-
бо другое время, а также с обобщениями или абстрак-
циями, которые были выведены из образовательного опы-
та, приобретенного другими индивидами в какое-либо
другое время.
Последующее замечание Дьюи, что «представление о
том, что некоторые предметы, методы и знакомство с
245
определенными фактами и истинами сами по себе обла-
дают образовательной ценностью, является причиной
того, почему в традиционном образовании изучаемый
материал сокращается до такой степени, что учащихся
сажают на диету из предварительно разжеванного ма-
териала» (стр. 46 цит. соч.), должно восприниматься
как упрек, брошенный традиционному образованию за
то, что оно использует в преподавании прошлый опыт в
обобщенной форме.
В только что приведенной цитате слова «диета из
предварительно разжеванного материала» несомненно
представляют собой лишь замену выражения «прошлый
опыт в образовании в обобщенной форме».
Когда Дьюи утверждает далее, что «в соответствии с
этим представлением вполне достаточно регулировать
количество и степень трудности преподносимого матери-
ала, согласно плану его количественного распределения
из месяца в месяц и из года в год (стр. 46 цит. соч.), он
лишь выражает свое презрительное отношение к плани-
рованию предмета изучения как такового, так же как
свое полное неуважение к упорядоченной, последователь-
ной подаче изучаемого предмета.
Хотя в приведенной цитате и в цитате, ей предшест-
вующей, Дьюи производит впечатление, что он возра-
жает против того, что он называет «диетой из предвари-
тельно разжеванного материала» образования, на том
основании, что эта «диета» не предполагает, чтобы не-
обходимо обращалось внимание на реакцию отдельного
учащегося на распределение того, что он, Дьюи, назы-
вает «диетой из предварительно разжеванного материа-
ла» образования, он не имеет намерения как-либо ука-
зать, каким образом необходимо распределить этот пред-
варительно разжеванный материал, чтобы учет особен-
ностей каждого отдельного учащегося стал возможным.
Дьюи ввел аспект странных особенностей образова-
тельного опыта индивида, как ясно показывает его
последующее замечание, лишь в качестве отвлекающего
приема; он использует этот прием для того, чтобы от-
вергнуть («дисквалифицировать») аспект обобщенного
или, как он называет его, «диету из предварительно раз-
жеванного материала» в осуществлении образовательно-
го опыта индивида.
Добившись желаемой дисквалификации роли обобще-
246
н.ий, полученных на основе прошлого опыта в образова-
нии, Дыои по ходу своих рассуждений отмечает, что те-
перь он имеет возможность приступить к дисквалифика-
ции необобщенного, конкретного фактора, относящегося
к образовательному опыту учащегося.
Хотя Дьюи и сетует на то, что «предполагалось, что
учащийся должен усваивать его (то есть предмет изу-
чения, основанный на обобщенном опыте. — П. К.) в до-
зах, которые предписаны извне» (стр. 46 цит. соч.), он,
Дьюи, не делает никакого намека, что он сам готов
предложить какой-либо путь, которой мог бы привести
к какому-либо определенному пониманию внутренних,
или субъективных, условий, на воздействие которых реа-
гирует учащийся.
Хотя Дьюи и отмечает с неодобрением, что «если уча-
щийся оставляет его (предмет изучения, основанный на
обобщенном опыте.— П. К.), вместо того, чтобы им за-
ниматься, если он предается физич<еской праздности
или умственной праздности «мечтателя, в результате чего
все его чувства восстают против этого предмета, его же
считают виновным» (стр. 46 цит. соч.), он, Дьюи, не
предпринимает ни одного шага, который как-либо помог
бы разрешению указанной проблемы.
Его последующее утверждение, что «совершенно не
поднимался вопрос о том, что, может быть, вся беда и
не заключается в самом предмете изучения или методе
его подачи» (стр. 46 цит. соч.), наоборот, подчеркивает
его, Дьюи, твердое намерение превратить конкретное,
то есть индивидуальный опыт в образовании в данное
время, в нечто столь же непостижимое, каким является у
Дьюи обобщенное в опыте образования, который когда-
либо имел место.
Когда он безапелляционно утверждает, что «принцип
взаимодействия ясно показывает, что не умение приспо-
собить материал к потребностям и способностям индиви-
дов может лишить опыт его образовательного значения,
так же как и неумение индивида приспособиться к ма-
териалу» (стр. 45, 46 цит. соч.), он тем самым лишь ясно
указывает на свою твердую решимость не выходить за
рамки недифференцированности, которая зиждется на
должном применении его, Дьюи, ограничений в познании.
Выдвинув на боевые позиции свои термины «взаимо-
действие» и «приспособление», Дьюи лишь еще раз тем
247
самым демонстрирует, что он не заинтересован в том,
чтобы указать на какие-либо пути для обоснованного
понимания поддающихся определению условий, когда
они влияют на образовательный опыт, независимо от
того, являются ли эти условия объективными или субъ-
ективными и, более того, независимо от того, выражены
ли эти условия в абстрактной или конкретной форме.
Единственное, о чем он заботится, так это о том, чтобы
низвести понимание любых обусловливающих факторов
до такого уровня, в рамках которого нельзя установить
ничего, кроме осознания того факта, что все упомянутое
обусловливающее — материал, а также потребности и
способности индивидов, как было указано в только что
приведенной цитате, — представляет собой не более чем
смешение взаимодействия, взаимодействия, взаимодейст-
вия и т. д. и т. п. до бесконечности в сочетании с приспо-
соблением приспособления, приспособления и т. д. и
т. п. до бесконечности.
Тем, кто может быть еще склонен сомневаться в том,
что концепция приспособления Дьюи может быть пра-
вильно определена как один из его ультрарелятивист-
ских приемов, предлагается обратиться ко второй главе
данного критического исследования.
В описании образовательного опыта у Дьюи термин
«необразовательный» не означает ни образовательного
опыта, в котором признаются объективные условия и обо-
бщенные на основе прошлого образовательного опыта
факторы, ни образовательного опыта, в котором призна-
ются как таковые субъективные условия или конкретные
факторы единичного образовательного опыта.
В описании Дьюи термин «образовательный» по той
же причине означает образовательный опыт, в котором
объективные условия неотличимы от субъективных усло-
вий, а абстракции, выведенные из повторявшегося ib про-
шлом опыта, в свою очередь, неотличимы от конкретных
проявлений единичного опыта.
Предлагая в последней цитате опереться на взаимо-
действие и приспособление как на основу для должной
оценки образовательного опыта, Дьюи, таким образом,
прямо указывает, что его сознательной целью является
не предлагать ничего, что могло бы помочь уяснению во-
просов, связанных с приобретением и обеспечением обра-
зовательного опыта.
248
Применение указанной релятивистской концепции
взаимодействия и приспособления по отношению к ма-
териалу, а также по отношению к потребностям и спо-
собностям индивидов может в познании привести лишь
к тому, что для преподавателя станет невозможным диф-
ференцировать материал, потребности и способности ин-
дивидов, так как введение подобных познавательных
ограничений должно привести к неясности в равной мере
как понятия материала, так и понятий потребности и
способности индивида.
Далее, Дыои продолжает утверждать, что «принцип
непрерывности применительно к образованию означает
тем не менее, что на каждой ступени образовательного
процесса необходимо принимать во внимание будущее»
(стр. 47 цит. соч.).
«Эта идея,— утверждает он далее,— часто понимает-
ся неправильно и грубо извращается в традиционном об-
разовании» (стр. 47 цит. соч.).
«Оно (то есть традиционное образование.— П. К.)
предполагает, что, приобретая определенные навыки и
изучая определенные предметы, которые пригодятся поз-
же (может быть, в институте или, возможно, просто в
дальнейшей зрелой жизни), ученики по ходу самого де-
ла становятся подготовленными к потребностям и об-
стоятельствам будущего» (стр. 47 цит. соч.).
Высказав эти общие замечания в отношении каса-
тельства вопроса о будущем к приобретению и обеспече-
нию образовательного опыта, Дьюи предпринимает
шаги, с тем чтобы дисквалифицировать будущее как спе-
цифический и поддающийся определению фактор в при-
обретении и обеспечении образовательного опыта.
Первым шагом проводимой им дисквалификации в
указанном направлении является его утверждение, что
«идея «подготовки» является предательской идеей»
(стр. 47 цит. соч.).
Само заключение слова «подготовка» в кавычки ясно
показывает, что с этого момента Дьюи твердо намерен
употреблять слово «подготовка» в контексте своих рас-
суждений в том смысле, в каком оно никогда обычно не
употребляется.
«В определенном смысле,— провозглашает он да-
лее,— каждый опыт в какой-то мере подготавливает че-
ловека к дальнейшему опыту более глубокого и более
24Q
всеохватывающего качества» (стр. 47 цит. соч.). Он счи-
тает, что подобный вид подготовки является выраже-
нием «самого значения роста, непрерывности, совершен-
ствования опыта» (стр. 47 цит. соч.).
Говоря о росте и непрерывности как факторах, зна-
менующих подготовку, Дьюи в только что приведенной
выдержке пытается устранить всякое понимание подго-
товки, которое могло бы быть выражено в какой-либо
поддающейся определению форме.
Далее он заявляет, что «ошибочно будет предпола-
гать, что простое приобретение определенного количест-
ва знаний по арифметике, географии, истории и т. д.,
которые преподаются и изучаются потому, что могут ока-
заться полезными когда-либо в будущем, будет иметь
вышеупомянутый результат; также будет ошибкой пред-
положить, что приобретение навыков в чтении и в вы-
числении будет автоматически представлять собой под-
готовку для их надлежащего и эффективного использо-
вания при условиях, весьма отличающихся от тех, в ко-
торых эти навыки приобретались» (стр. 47, 48 цит. соч.).
Хотя, высказывая свои возражения, Дьюи выступает
в данном случае против того, что он рассматривает как
пагубные недостатки изучения и преподавания арифме-
тики, географии, истории и других предметов под углом
зрения применимости преподаваемых и изучаемых пред-
метов в будущем опыте учащегося, его последующее за-
мечание совершенно ясно показывает, что преподавание
и изучение арифметики, географии, истории и других
предметов он считает не только бесполезным, но даже
вредным.
Вполне логично со стороны Дьюи, что он выступает
против какого бы то ни было преподавания и изучения
предметов, которые представляют собой такой вид пре-
подавания и изучения, который своей основой имеет
принцип четкой дифференциации областей преподавае-
мого, принцип, представляющий собой полную противо-
положность принципу всеподавляющей недифференциро-
ванное™ в познании.
Своим последующим рассуждением о том, что «почти
каждый в своей жизни, вспоминая школьные дни, удив-
лялся тому, что стало с его знаниями, которые он дол-
жен был, как предполагалось, приобрести за годы обу-
чения, и почему приобретенные ранее технические на-
250
выки необходимо было изучать заново и в видоизменен-
ной форме, для того чтобы ощутить под ногами твердую
почву», Дьюи обеспечивает себе лишь еще одну позицию
для нападок на преподавание и изучение отдельных
предметов.
«Одна из бед,— замечает он, комментируя приведен-
ное высказывание,— состоит в том, что предметы изу-
чались изолированно; они как бы помещались в герме-
тически закрытую камеру» (стр. 48 цит. соч.).
Употребляя слово «изолированно», Дьюи в указанной
связи еще раз подтверждает занимаемую им в познании
позицию недифференциации.
Согласно концепции Дыои, основывающейся на прин-
ципе «или — или», любое явление попадает либо в сферу
неустановимой прерывности, либо в сферу неустановимой
непрерывности, и ни одно из этих явлений с чем-нибудь
другим не связывается, а если связывается, то со всем,
чем угодно.
Дьюи не признает в познании никакой другой пози-
ции, которая как-либо допускает установление связи ме-
жду одним явлением и определенным числом других яв-
лений. Подобная процедура, на которой основывается
установление поддающихся определению областей иссле-
дования, чужда требованию недифференциации со сторо-
ны Дьюи.
Обвиняя традиционную школу в изоляции препода-
ваемых и изучаемых предметов и употребляя слово «изо-
ляция» в смысле «недифференциации», он упрекает пре-
подавание и изучение традиционных предметов в том,
что оно стоит на позициях, основанных на принципе
«или — или», приверженцем которого является он сам,
а не сторонники традиционной школы.
Сторонников традиционных учебных предметов мож-
но обвинить в том, что они слишком сужают границы, в
пределах которых они занимаются-учебными предмета-
ми, но обвинять защитников традиционных учебных
предметов, как это делает Дьюи, в проповеди «принципа
недифференцированности» (или, иными словами, «пол-
ной изоляции» учебного предмета от любых связанных
с ним факторов) значит далеко отойти от истины, что в
данном случае и делает Дьюи.
Отклонение от истины, выразившееся у Дьюи в об-
винении сторонников преподавания и учения в духе тра-
251
диционных учебных предметов, в «полной изоляции»,
представляет собой лишь средство для рационализации
со стороны Дьюи его концепции неустановимой прерыв-
ности, основанной на принципе «или — или» в познании
в противовес концепции неустановимой непрерывности.
Как таковое, обвинение сторонников преподавания и
учения в духе традиционных учебных предметов в при-
верженности к принципу крайней неустановимой прерыв-
ности оправдывает предложение Дьюи связать проблему
преподавания и изучения учебных предметов с противо-
положной крайностью в познании — с принципом неуста-
новимой непрерывности.
Не подлежит сомнению, что факторы, которые не-
посредственно связаны с изучением и преподаванием
традиционных учебных предметов, не могут быть обна-
ружены и, следовательно, не могут как таковые быть до-
ступны определению ни в одной из сфер — ни в сфере
неустановимой непрерывности, ни в сфере неустанови-
мой прерывности.
Позиция, занимаемая Дьюи в познании и основанная
на принципе «или — или», в применении к указанному
случаю представляет собой уловку, целью которой
является направить по неверному пути обсуждение во-
проса о том, что участвует и что не участвует в препода-
вании и изучении традиционных учебных предметов.
После того как Дьюи делает спор по вопросу об учеб-
ных предметах бессмысленным, он в ходе своего рассуж-
дения спрашивает: «Каков же тогда истинный смысл
подготовки в системе образования?» (стр. 50 цит. соч.).
«В первую очередь,— отвечает он,— она означает,
что человек, будь он молодой или старый, покидает свой
настоящий опыт и все, что существует для него в послед-
нем, в то время, когда он проходит указанную подготов-
ку» (стр. 50 цит. соч.).
В ответе на свой же вопрос он делает попытку под-
черкнуть сверх необходимости аспект настоящего.
Последующее заявление Дьюи, в котором он отме-
чает, что «когда подготовка увенчивается завершающей
проверкой, тогда потенциальные возможности настояще-
го приносят в жертву предполагаемому в будущем»
(стр. 51 цит. соч.), в свою очередь направлено на то, что-
бы совершенно неоправданно приуменьшить аспект бу-
дущего.
252
В следующем своем утверждении Дьюи говорит, что
«мы всегда живем в то время, в которое мы живем, и
никогда не живем в какое-нибудь другое время и, лишь
усваивая в каждое данное время полное значение каж-
дого опыта и в настоящем, мы подготавливаем себя для
осуществления подобного же в будущем» (стр. 51 цит.
соч.). Это утверждение основано на положении о не-
прерывности в познании, в рамках которой невозмож-
на какая-либо специфическая и поддающаяся определе-
нию связь между четкими факторами временной после-
довательности.
Устраняя поддающуюся определению связь между
настоящим и будущим, Дьюи делает бессмысленным
слово «подготовка» и, таким образом, должен сам по-
жать плоды логических последствий превращения в бес-
смыслицу предмета обсуждаемого им вопроса.
В данном пункте рассуждения Дьюи вступают в та-
кую фазу, на которой он отвергает всякую возможность
определения связи, будь то связь между настоящим и бу-
дущим или же между прошлым и будущим. Это отно-
сится также к соответствующей связи этих временных
факторов с делом обеспечения и приобретения образо-
вательного опыта.
Дьюи, таким образом, достиг того пункта, когда он
сам себя лишил познавательных средств, при помощи
которых он может установить связь между прошлым,
настоящим и будущим по отношению к образовательно-
му опыту.
Его чрезмерное подчеркивание настоящего представ-
ляет собой в его познавательной схеме лишь чрезмерное
подчеркивание такого настоящего, которое не поддается
определению; не поддающееся определению настоящее в
свою очередь не отличается, коль скоро речь заходит об
определенности, от не поддающегося определению про-
шлого или будущего, а это и было целью преуменьше-
ния со стороны Дьюи значения прошлого и будущего в
указанной связи.
В вопросе установления значения образовательного
опыта Дыои, превратив обсуждаемый предмет в бессмыс-
лицу и низведя фактор времени до положения непости-
жимого фактора, вынужден блуждать в темноте.
253
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Ликвидация школ
Предыдущая глава должна была в достаточной мере
внести ясность в том отношении, что ловкая попытка
отделить содержание образования от образовательного
опыта, которую Дьюи предпринял в защиту своей точки
зрения, удалась.
Что же касается образовательного опыта, то в этом
вопросе ему остается всего лишь фрагментарная шелуха.
Ему не осталось ничего другого, кроме познаватель-
ных рамок недифференцированности, в пределах кото-
рых образовательный опыт составляет всего лишь отно-
шение отношения, отношения и т. д. и т. п. до бесконеч-
ности.
В пределах познавательных рамок непрерывности и
взаимодействия ответа на вопрос о том, что к чему от-
носится, как раз и нет.
Ультраформалистическая платформа, с которой Дьюи
выступает в своем труде «Опыт и образование» по во-
просу об образовательном опыте, отнюдь не случайна.
Она представляет собой неотъемлемую часть его пла-
на, состоящего в том, чтобы обесценить важность си-
стематического образования, для осуществления кото-
рого были созданы школы.
Дьюи прекрасно понимает, что, коль скоро дело ка-
сается расплывчатых познавательных рамок непрерыв-
ности и взаимодействия, в которые он помещает фак-
тор образовательного опыта, нет большой познаватель-
ной разницы в том, ссылается ли он на образователь-
ный опыт, получаемый в школе, или на образовательный
опыт, получаемый вне ее.
Используя выгоду познавательной нечеткости своей
позиции, используя ультраформализм своей позиции в
254
отношении фактора образовательного опыта, Дьюи ис-
подволь переключается с вопроса об объеме опыта, ко-
торый приобретается в школе, на вопрос об объеме опы-
та, который не приобретается в школе.
Следует понимать, что у Дьюи нет никакого намере-
ния отрекаться или хотя бы несколько ослабить свою
крайне релятивистскую позицию, когда он повествует
о том, Что, по его мнению, должно рассматриваться как
образовательный опыт, который должен приобретаться
и обеспечиваться при условии исключения систематиче-
ского школьного образования.
Как раз наоборот, он, как никогда ранее, твердо на-
мерен сделать принципы недифференцированности, то
есть принципы непрерывности и взаимодействия, такими
же влиятельными факторами по отношению к тому виду
образовательного опыта, который приобретается при
условии исключения школы как специфического и под-
дающегося определению социального учреждения.
«Весьма часто бывает полезно, — провозглашает
Дьюи в данной связи,—для начала временно игнориро-
вать школу и подумать о других человеческих институ-
тах при рассмотрении проблем образования» («Опыт и
образование», стр. 54).
Хотя он предлагает лишь временное игнорирование
школы, у него нет намерения возвратиться в своей ар-
гументации к школе как таковой, к школе как специ-
фическому и поддающемуся определению социальному
учреждению, как это становится ясным из его последую-
щего утверждения.
«Мне представляется, — добавляет он к только что
процитированной декларации, — что никто не станет от-
рицать, что средний добропорядочный гражданин, в силу
того, что он гражданин, является объектом серьезного
социального контроля и что многое из этого контроля
не воспринимается как ограничение личной свободы»
(стр. 54, 55 цит. соч.).
Значение последней цитаты кроется в особом ударе-
нии на словах «не воспринимается»; это ударение в свою
очередь является ясным указанием на то, что Дьюи
встает на субъективистский путь приравнивания соци-
ального контроля к свободе, — указанием, которое под-
тверждается следующим же положением.
«Даже теоретический анархист, чья философия свя-
255
зывает его с идеей, что государственный или правитель-
ственный контроль является абсолютным злом,— уверяет
Дьюи, — верит, что с ликвидацией политического госу-
дарства будут действовать другие формы социального
контроля; нет сомнения, что его оппозиция по отноше-
нию к правительственному регулированию проистекает
из его убеждения, что с отменой государства будут дей-
ствовать другие, по его понятиям, более приемлемые
способы контроля» (стр. 55 цит. соч.).
Это утверждение направлено на извращение объек-
тивных концепций, на которых базируется философия
анархизма, путем изображения философии анархистов
как системы личных умонастроений.
Субъективистская точка зрения подчеркивается Дьюи
и впоследствии, когда он предлагает «принять во вни-
мание несколько способов социального контроля, кото-
рые действуют в повседневной жизни, а затем опреде-
лить принцип, лежащий в их основе» (стр. 55 цит. соч.).
«Давайте начнем, — добавляет он к вышеуказанному
предложению, — с самих молодых людей» (стр. 55 цит.
соч.).
«Дети во время каникул или после школы (отметьте
фактор каникул и отдыха после школы. — П. К.) играют
в различные игры, от пятнашек и игры в «кошки-мышки»
до бейсбола и футбола», — повествует Дьюи (стр. 55 цит.
соч.).
«В этих играх, — утверждает он, — существуют пра-
вила, определяющие их проведение» (стр. 55 цит. соч.).
«Игры не проводятся наудачу и не представляют со-
бой некую цепь импровизации» (стр. 55 цит. соч.),—
разъясняет он далее. «Без правил, — готов признать
он,— не существует игры» (стр. 55 цит. соч.).
«Если возникает спор,— дополняет он свое высказы-
вание,— то имеется посредник, к которому можно обра-
титься; средством разрешения спора может являться
также обсуждение и нечто похожее на арбитраж; в про-
тивном случае игра нарушается и прекращается»
(стр. 55 цит. соч.).
Затем он предлагает свое собственное толкование.
«Имеются некоторые совершенно очевидные признаки
контроля подобных ситуаций, к которым я хочу при-
влечь ваше внимание», — обращается он к своим чита-
телям (стр. 56 цит. соч.).
256
«Во-первых, — рассуждает он, — сами правила явля-
ются частью игры» (-стр. 56 цит. соч.).
«Они не находятся вне ее» (игры. — П. /С.),— наста-
ивает он (стр. 56 цит. соч.).
Указанное настойчивое утверждение имеет своей
целью отвлечь внимание от того фактора, что играющая
группа обычно не занимается выработкой правил игры и
что поэтому играющая группа поставлена перед необхо-
димостью подчинения правилам, которые установлены
помимо этой группы.
Приравнивая фактор подчинения правилам игры к
фактору учреждения этих правил, Дьюи изыскивает
себе возможность игнорировать объективное существо-
вание правил как таковых, а подчинение правилам изо-
бражает как чисто субъективное предприятие.
«Коль скоро игра протекает достаточно гладко,—
приводит он доводы в пользу только что процитирован-
ного высказывания, — играющие не чувствуют (выделе-
но мною. — П. К.), что они подчиняются внешнему вли-
янию, но что они просто играют» (стр. 56 цит. соч.).
Главным в приведенной цитате являются слова: «не
чувствуют».
Указанная цитата делает возможным исключение
концепции существования правил как таковых как суще-
ственного фактора в проведении игры.
Игра, в соответствии с указанной концепцией, игра-
ется так, как если бы правил, которые управляют этой
игрой, вовсе не существует.
«Иногда индивид может чувствовать (выделено
мною. — П. К.), что решение несправедливо, и он даже
может рассердиться» (выделено мною. — П. К.) (стр.
56 цит. соч.), — продолжает тянуть свою субъективист-
скую волынку Дьюи.
В связи с приведенной цитатой следует отметить,
что Дыои не настаивает здесь на том, что субъективная
реакция индивида действительно базируется на при-
знании этим индивидом существования установленных
правил.
Напротив, утверждает Дьюи: «он (индивид. — П. К.)
не возражает против правила, он возражает лишь (вы-
делено мною.— П. К-) против его нарушения в силу
некоего одностороннего несправедливого действия»
(стр. 56 цит. соч.), которое (скажем мы, заканчивая
17 П. к. Кроссер	257
предложение вместо Дьюи) не должно иметь никакого
отношения к какому-либо действительно существующему
правилу.
Когда Дьюи провозглашает в указанной связи, что
«правила и вытекающий из них порядок проведения
игры являются вполне стандартизированными» (стр.
56 цит. соч.), то под словом «стандартизированные» он
не может подразумевать ничего другого, кроме стан-
дартизации субъективистского игнорирования факта уча-
стия правил игры в процессе игры в качестве объектив-
ного фактора.
Субъективистская концепция процесса игры у Дьюи
приводится им в полное соответствие с его ультраре-
лятивистской концепцией образовательного опыта.
«Контроль индивидуальных действий, — чистосердеч-
но признает он, — подвержен влиянию всей ситуации, в
которую вовлечены индивиды, в которой они участвуют
и в которой они являются сотрудничающими или взаи-
модействующими сторонами» (стр. 57 цит. соч.).
Своей ссылкой в приведенной только что цитате на
«всю ситуацию» и «взаимодействующие стороны» Дьюи
имеет в виду продемонстрировать, что его, Дьюи, субьек-
тивистское представление о контроле в отношении про-
цесса игры, или иными словами, субъективистское
представление о контроле в плане воздействия послед-
него на специфическую область деятельности, основы-
вается на его ультрарелятивистской концепции познания.
В своем последующем утверждении, в котором он
провозглашает, что «даже в игре, предполагающей кон-
куренцию, имеется определенного рода участие, участие
в общем опыте» (стр. 57 цит. соч.), слова «общий опыт»
означают в пределах установленных им познавательных
рамок неопределимый общий опыт, и его ссылка в толь-
ко что приведенной цитате на общий опыт, взятая в этом
смысле, представляет собой не что иное, как новое
подтверждение со стороны Дьюи его же признания, что
его познавательная неопределимость представляет собой
всеподавляющий фактор в его субъективистской кон-
цепции контроля в том виде, в каком он применяет ее
к пониманию игры.
Хотя Дьюи считает необходимым сделать следующее
заявление: «Может показаться, что на единичный слу-
чай делается слишком уж большой упор, с тем чтобы
258
доказать, что это пример (пример субъективистского
представления о концепции игры. — П. К.) иллюстри-
рует общий принцип социального контроля над индиви-
дами без нарушения свободы» (стр. 57, 58 цит. соч.), он
тем не менее доказывает, что «если в связи с поднятым
вопросом проверить большое количество случаев, мне
представляется вполне доказанным вывод, что этот
частный пример будет иллюстрировать общий принцип»
(стр. 58 цит. соч.).
«Игры обычно представляют собой соревнование»
(стр. 58 цит. соч.), — отмечает Дьюи.
«Если мы возьмем отдельные случаи согласованных
действий, в которых принимают участие все члены груп-
пы, например в хорошо организованной семейной
жизни, в которой существует взаимное доверие, — пред-
лагает он, — указанное положение станет даже еще
более ясным» (стр. 58 цит. соч.).
«Во всех подобных случаях, — утверждает он, — это
не воля или желание какого-либо одного лица, устанав-
ливающего порядок, а движущий дух всей группы» (стр.
58 цит. соч.). Таким образом Дьюи приписывает
субъективистскую концепцию групповой деятельности
не только субъективистским представлениям отдельных
индивидов, которые составляют группу, но и субъекти-
вистскому представлению самой этой группы, взятой в
целом.
Ссылка на «волю» или «желание» какого-либо от-
дельного лица в только что приведенной цитате пред-
ставляет собой такую же субьективистскую концепцию,
как и «движущий дух» всей группы.
Дьюи лишь прибавляет еще одно и более широкое
направление субъективистской концепции, обращаясь к
«движущему духу» всей группы и дополняя этим свою
ссылку на «волю или желание» какого-либо индивида.
Ввиду того, однако, что каждое из двух направлений
субъективистской концепции: индивидуалистическое на-
правление, выраженное в виде воли или желания како-
го-либо индивида, и коллективистское направление, вы-
раженное в виде движущего духа всей группы, — не дол-
жны иметь никакого другого значения, кроме значения
двух компонентов недифференцированности, результат в
познании, в смысле окончательной неопределимости,
оказывается тем же самым, как и в случае, когда субъек-
17*	259
тивистское представление находило свое выражение
лишь в отдельном направлении индивидуальных стрем-
лений и желаний.
Преподносится ли субъективистское представление
отдельного направления в форме отношения отношения,
отношения и т. д. и т. п. до бесконечности или субъек-
тивные представления о двух направлениях преподно-
сятся в форме соотношения соотношения, соотношения
и т. д. и т. и. до 'бесконечности двух указанных направ-
лений, общий результат в отношении неопределимости в
любом случае будет одинаков.
Утверждение Дьюи, что «контроль является социаль-
ным, а индивиды являются частью общества и не су-
ществуют вне его» (стр. 58 цит. соч.), в котором пред-
лагается соотношение индивидуалистического и коллек-
тивистского направлений его, Дьюи, субъективистской
концепции деятельности в качестве наиболее полного
объяснения социального контроля, не объясняет ничего,
что имело бы отношение либо к внешним, либо к вну-
тренним факторам, связанным с социальным контролем.
Только что приведенным высказыванием Дьюи ста-
рается укрепить не совсем надежный прием, целью кото-
рого является превращение необъясненного объективно-
го фактора социального контроля в необъяснимый путем
указания на то, что значимость последнего кроется в со-
отношении субъективистских факторов, сама непости-
жимость которых исключает всякое разумное объяс-
нение.
Не может быть ни малейшего сомнения в том, что
Дьюи в этом пункте достиг познавательной недифферен-
цированности фактора социального контроля; в этом
смысле можно было бы сказать, что он наполовину вы-
полнил ту задачу, которую поставил перед собой, когда
встал на путь отождествления социального контроля и
свободы.
Когда он впоследствии провозглашает: «Мне хо-
чется сказать кое-что о другой стороне проблемы со-
циального контроля, а именно о природе свободы»
(стр. 69 цит. соч.), — он лишь объявляет о своем твер-
дом намерении превратить фактор свободы в столь же
неопределимый, как и фактор социального контроля.
Следующее же предложение, в котором он заявляет,
что «единственной свободой, то есть свободой, сохраня-
260
ющей важность длительное время, является свобода ра-
зума; иными словами, свобода наблюдения и суждения,
осуществляющаяся во имя действительно стоящих це-
лей» (стр. 69 цит. соч.), содержит ясное указание на то,
что он намеревается подобрать дубликат для -процедуры
недифференцированности в познании, которую он при-
менял, прибегая к субъективистским приемам в вопросе
о факторе социального контроля.
Слова «действительно стоящие цели» в вышеприве-
денном высказывании со всей очевидностью свидетель-
ствуют о Дьюи как о стороннике устранения фактора сво-
боды посредством растворения этого фактора в массе
бессодержательных субъективистских представлений.
В процессе выполнения поставленной ранее задачи
субъективизации концепции свободы Дьюи сначала про-
возглашает: «по моему мнению, самой общей для всех
ошибкой, допускаемой в отношении свободы, является
отождествление ее со свободой движения или с внешней,
физической стороной деятельности» (стр. 69 цит. соч.).
Затем он утверждает, что «эта внешняя и физическая
сторона деятельности не может быть отделена от вну-
тренней стороны деятельности, от свободы мышления,
желания и цели» (стр. 69 цит. соч.), и, таким образом,
снова подтверждает свою решимость сделать особый
упор на субъективистском аспекте в разработке своей
концепции свободы.
Его последующее утверждение, что «возросшая мера
свободы внешнего движения является средством, а не
целью» (стр. 70 цит. соч.), представляет собой в тех
рамках познания, в которых оперирует Дьюи, лишь тре-
бование подчинения объективного аспекта 'свободы ее
субъективному аспекту.
Следующее заявление, в котором провозглашается,
что «не может быть большей ошибки... чем трактовать
эту свободу (внешнюю свободу в объективном смыс-
ле. — П. К.) как самоцель. Она в последующем имеет
тенденцию сводить на нет объединенные коллективные
действия, которые являются обычным источником поряд-
ка» (стр. 73, 74 цит. соч.), является в свою очередь не
чем иным, как косвенным подтверждением со стороны
Дьюи, что независимо от того, какую уступку в рамках
познания он готов сделать в деле признания объектив-
ного аспекта свободы, его окончательной концепции сво-
261
боды (как ясно показывает приведенное высказывание)
не удается избежать ультрареляти-вистских познаватель-
ных рамок неопределимого взаимодействия.
Пытаясь подчинить концепцию свободы познаватель-
ной недифференцированности путем субъективистского
толкования фактора свободы, Дьюи предлагает следую-
щее уточнение своему ранее высказанному утверждению
об аспектах средств и целей в отношении свободы: «сво-
бода от ограничений... должна цениться только как сред-
ство к достижению свободы, которая является способ-
ностью, а именно способностью определения цели, спо-
собностью мудрого суждения, способностью оценки
желаний на основе последствий, которые будут иметь
место в случае действий, предпринятых в соответствии
с этими желаниями; способностью выбора и распределе-
ния средств осуществления избранных целей в деятель-
ности» (стр. 74 цит. соч.).
Это уточнение представляет собой шаг вперед по пути
субъективизации концепции свободы; объективная сто-
рона свободы, сторона, на которую в только что при-
веденной цитате сделана ссылка как на «свободу от
ограничений», опутана паутиной субъективных факторов,
заключенных в форму индивидуалистической оценки.
Субъективизация объективного фактора внешней сво-
боды от ограничений превращает объективную сторону
свободы в сторону, якобы не поддающуюся восприятию,
и, таким образом, устраняет в указанном контексте ка-
кое-либо познавательное различие между объективными
и субъективными факторами свободы.
Хотя в своем первом заявлении о средствах и целях
свободы, как это было в свое время показано, он ис-
пользует слово «средства» в связи с установлением объ-
ективного аспекта свободы и говорит лишь о цели сво-
боды в субъективном смысле, в приведенном выше
уточнении как средства, так и цели свободы помеща-
ются в сферу субъективизма.
Предпринимая дальнейшее развитие своих положе-
ний, Дьюи делает попытку продемонстрировать приме-
нимость своей субъективизированной концепции средств
свободы.
«Естественные импульсы и желания, — повествует
Дьюи, — представляют собой, во всяком случае, отправ-
ную точку» (стр. 74 цит. соч.).
262
«Но, — замечает он, — нет интеллектуального роста
без некоторой перестройки, без некоторой переделки
импульсов и желаний в той форме, в какой они перво-
начально проявляются» (стр. 74 цит. соч.).
Появление вновь слова «рост» в приведенной только
что цитате может рассматриваться как явный признак
того, что Дьюи решительно настроен превратить «пере-
стройку и переделку импульсов и желаний», к которым
он, Дьюи, обращается в указанной связи, в столь же
неопределимые, как и импульсы и желания в той фор-
ме, в которой они первоначально проявляются. Ссылка
на последние была сделана в предыдущем высказывании,
приведенном здесь.
Его последующее утверждение, что именно «здравый
инстинкт отождествляет свободу со способностью опре-
деления целей и исполнения, или реализации этих целей,
определенных таким образом» (стр. 77 цит. соч.), пред-
ставляет собой откровенное признание со стороны Дьюи,
что сфера, с которой он связывает понимание своей
связи субъективизированных средств с субъективизиро-
ванными целями свободы, не выходит за рамки инстинк-
тивного в смысле неосознанного.
Будучи поставлено рядом с только что приведенным
высказыванием, его последующее декларативное заявле-
ние о том, что «подобная свобода в свою очередь равно-
значна самоконтролю» (стр. 77 цит. соч.), может указы-
вать лишь на инстинктивный самоконтроль или, если
использовать более общепринятую фразеологию для ин-
стинктивного самоконтроля, на инстинктивный рефлекс.
•В этой связи полезно вспомнить, что понимание Дьюи
процесса мышления, которое он продемонстрировал в
.своей книге «Логика, теория исследования» в связи со
своим толкованием факторов организма и окружающей
среды, не обеспечивает понимания, которое выходило
бы за рамки простого животного рефлекса. Вопрос о
рефлексии в указанной связи поднимался им главным
образом для того, чтобы подчинить рефлексию живот-
ным рефлексам.
(Для того чтобы убедиться в правильности вышеиз-
ложенного, читателям предлагается обратиться к первой
главе данной критической работы.)
В указанном смысле Дьюи последователен постольку,
поскольку он ставит понимание, которое «отождествляет
263
свободу со способностью определения целей и исполне-
ния или реализации этих целей, определенных таким об-
разом» (стр. 77 цит. соч.) в область инстинктивного.
Хотя он далее и утверждает, что «установление це-
лей и организация средств для их исполнения является
работой разума» (стр. 77 цит. соч.), он не сопровождает
это утверждение каким-либо поддающимся определению
объяснением работы разума по установлению целей и
организации средств для их исполнения.
Он продолжает обращаться к своему приему субъек-
тивизации, когда настаивает, что «(Подлинная цель всег-
да начинается с импульса» (стр. 78 цит. соч.).
Он продолжает выражаться в своем субъективист-
ском стиле, когда утверждает далее, что «препятствие
на пути немедленного исполнения импульса превращает
последний в желание» (стр. 78 цит. соч.).
Он близок к тому, чтобы обратиться к ультрареля-
тивизму в области познания, когда в дополнение к двум
вышеуказанным субъективистским заявлениям он утвер-
ждает: «тем не менее ни импульс, ни желание сами по
себе не являются целью» (стр. 78 цит. соч.).
Хотя в дальнейшем он провозглашает, что «цель —
это окончательное мнение» (стр. 78 цит. соч.), затем
продолжает развивать эту идею: «то есть она включает
предвидение последствий, которые возникнут в резуль-
тате действий на основе импульса» (стр. 78 цит. соч.),
и далее утверждает, что «предвидение результатов пред-
полагает работу разума. В первую очередь это требует
наблюдений объективных условий и обстоятельств»
(стр. 78 цит. соч.), — тем не менее он исполнен решимо-
сти вызвать к жизни свой наивысший принцип недиффе-
ренцированности в познании, с тем чтобы превратить все
факторы, к которым относятся указанные рассуждения,
в факторы неопределимые. На это ясно указывает его
следующее предложение.
В своем последующем заявлении: «так как импульс и
желание не сами по себе порождают последствия, а че-
рез взаимодействие друг с другом (выделено мною.—
П. К.) или сотрудничество с окружающими условиями»
(стр. 78 цит. соч.) —Дьюи возвращается к своему выс-
шему релятивистскому принципу.
Возвращаясь снова к фактору взаимодействия, к ко-
торому Дьюи обращается последовательно как к наибо-
264
лее эффективному способу достижения недифференциро-
ванное™ в познании, он предпринимает все необходи-
мые шаги для того, чтобы «окружающие условия» оста-
лись столь же не поддающимися определению, как и им-
пульс и желание в контексте последнего высказывания.
В своем последующем утверждении, в котором он за-
являет, что «импульс к такому простому действию, как
ходьба, реализуется лишь в активной связи с землей, на
которой человек стоит» (стр. 78 цит. соч.), он заменяет
слово «взаимодействие» словами «активная связь».
Ходьба в данном контексте становится деятельно-
стью, для которой не может быть выдвинуто никакой
объективной причины и для которой не может быть об-
наружено никакой различимой цели.
Последующее утверждение Дьюи, в котором он по-
вествует, что «при обычных обстоятельствах мы не об-
ращаем большого внимания на землю» (стр. 78, 79
цит. соч.), представляет собой не что иное, как новое
подтверждение того факта, что он не принимает в расчет
объективные условия как объективные условия, как осно-
ву нормальной деятельности.
Хотя он предупреждает, что «в деликатной ситуации
мы должны очень внимательно проследить, что же пред-
ставляют собой условия, как, например, при восхожде-
нии на крутую неровную гору, где не проложено ника-
кой тропинки» (стр. 79 цит. соч.), он не обнаруживает
даже признака, что хочет несколько отойти от своего
главного принципа познавательной недифференциации в
связи с осуществлением внимательного наблюдения, о
котором он предупреждает в вышеуказанном тексте.
В его последующем заявлении относительно того, что
«осуществление наблюдения является, таким образом,
единственным условием превращения импульса ib цель»
(стр. 79 цит. соч.), слова «осуществление наблюдения»
могут означать только осуществление недифференциро-
ванности в тех рамках познания, в которых Дьюи дей-
ствует в данном случае.
Его последующее настойчивое утверждение, что «од-
ного наблюдения недостаточно» (стр. 79 цит. соч.), за
которым следует требование, что «мы должны понимать
значение того, что мы видим, слышим и к чему мы при-
касаемся» (стр. 79 цит. соч.), предназначены для того,
чтобы обеспечить еще один прием недифференциации.
265
Вводя фактор значимости в данном контексте, Дьюи
стремится создать непроходимую 'пропасть между пони-
манием того, что есть, и тем, что лишь просто кажется,
что оно есть, или преподнести только что приведенное
выше познавательное несоответствие в более разрабо-
танной форме — несоответствие между тем, что проис-
ходит в действительности, что может быть объективно
подтверждено (путем представления эмпирических дока-
зательств, и тем, что имеет место лишь в воображении
индивида безотносительно к каким-либо эмпирическим
доказательствам.
Слово «значение» в указанной'связи относится к тому,
что не может быть проверено и, следовательно, не может
быть наделено значением.
Когда Дьюи, далее, повествует, что «значение состоит
из следствий, которые возникнут в результате деятель-
ности на основе предвидения» (стр. 79 цит. соч.), он
ссылается на следствия, которые не могут быть в доста-
точной степени проверены и поэтому, следовательно, и
обозначены как таковые в познавательных рамках
ультрасубъективизма и ультрарелятивизма, в которых
он заставляет себя рассуждать.
Последующее заявление Дьюи о том, что «решающей
проблемой образования является обеспечение отсрочки
немедленного действия по желанию до того времени,
пока в действие не вступят наблюдение и суждение»
(стр. 81 цит. соч.), лишь привлекает внимание к после-
довательности его способов обозначения в познании.
Ссылка Дьюи в только что приведенном высказыва-
нии на желание представляет собой ссылку на его прием
субъективизации, а ссылка на наблюдение и суждение
в свою очередь представляет собой ссылку на его реля-
тивистскую схему недифференциации.
Желание в смысле познавательной субъективизации
выступает первым, наблюдение и суждение в познава-
тельном смысле релятивистской недифференцированно-
сти следуют у Дьюи за желанием в ходе реализации им,
Дьюи, планов бегства в сферу неопределимого.
Его последующая декларация, что «чрезмерное под-
черкивание деятельности как цели, а не как разумной
деятельности, ведет к отождествлению свободы с не-
медленным исполнением импульсов и желаний» (стр. 81
цит. соч.), является упреком тем, кто делает особый
266
упор на субъективном факторе в образовательном опыте
и пытается объяснить субъективный фактор в специфи-
ческой форме, вместо того чтобы отвернуться от ана-
лиза субъективной стороны образовательного опыта и
представить опыт индивида в образовании — будь это
опыт учащегося или учителя — непостижимым, вызвав к
жизни ультрарелятивистский прием недифференциации.
Разумная деятельность в указанном контексте отно-
сится к такой деятельности, которая должна быть отло-
жена на неопределенное время ввиду познавательной
фрагментарности наблюдения и суждения, на основе ко-
торых данная деятельность и должна быть предпринята.
Разумная деятельность в вышеуказанном смысле ука-
зывает лишь на бездеятельность.
В познавательном отношении необходимо осознавать,
что, поскольку в указанной связи речь идет о поддаю-
щемся определению понимании, ультрарелятивизм яв-
ляется шагом назад то сравнению с субъективизмом;
импульс и желание по крайней мере установимы как та-
ковые в субъективистских рамках познания, при реляти-
вистском же способе незнания импульс и желание как
таковые уже не поддаются определению; в рамках по-
знания, в которых не признается ничего, кроме отноше-
ния к отношению, к отношению и т. д. и т. п., становится
совершенно безразлично, будут ли импульс и желание
связаны друг с другом или вместо этого нечто другое
будет связано, так как фактор того, что связано, не дол-
жен быть раскрыт и поэтому нераскрываем в ультра-
релятивистских рамках в познании.
В ультрарелятивистских познавательных рамках не
делается никакой разницы, является ли что-либо или
ничто не является участником данного соотношения.
-Последующая декларация Дьюи, что «традиционное
образование имело тенденцию игнорировать важность
импульса и желания как движущих сил» (стр. 83
цит. соч.), ведет к умалению значений той позиции в по-
знании, которую занимали сторонники традиционной
школы.
Дьюи забывает упомянуть, что представительные сто-
ронники традиционной школы признавали существова-
ние субъективных и объективных точек зрения в по-
знании.
Хотя с некоторым оправданием и можно отметить,
267
что сторонники традиционной школы в общем подчерки-
вали объективные факторы по отношению к образова-
нию, они не отрицали и не отрицают того, что субъек-
тивная форма понимания в отношении образования
познавательно возможна и как таковая заслуживает вни-
мания.
Сторонники традиционного образования не могли бы
и подумать о превосходстве объективистской позиции,
не признавай они возможности существования противо-
положности последней—позиции субъективистского по-
нимания 'образования.
Поэтому последующее высказывание Дьюи, которое
не сопровождается какими-либо уточнениями, представ-
ляет собой полное игнорирование соответствующих по-
зиций, которые занимают в познании сторонники тради-
ционного образования. Дьюи утверждает, что традицион-
ное образование «имеет тенденцию игнорировать
важность личного импульса как движущей силы» (стр. 83
цит. соч.).
Неверное изложение со стороны Дьюи той позиции в
области познания, которую занимали и до сих пор за-
нимают сторонники традиционной школы, подстать не-
правильному изложению Дьюи соответствующей позиции
в области познания, которой стали придерживаться сто-
ронники прогрессивных школ.
Он сопровождает свое обвинение так называемого
игнорирования субъективного фактора в образовании
сторонниками традиционного образования утверждением,
что «это не является причиной тому, что прогрессивное
образование должно теперь отождествлять импульс и
желание с целью и тем самым с легким сердцем игнори-
ровать необходимость внимательного наблюдения, полу-
чения широкой информации и суждения, коль скоро сами
ученики станут участвовать в создании целей, которые
их же активизируют» (стр. 83 цит. соч.).
Приведенное высказывание в отношении прогрессив-
ного образования представляет собой обвинение, бро-
шенное со стороны Дьюи в адрес прогрессивного обра-
зования, в действительности же нет причины тому, что-
бы по этому обвинению сторонники прогрессивного об-
разования признали себя виновными.
Когда Дьюи говорит о том, что «с легким сердцем
игнорируют необходимость внимательного наблюдения,
268
получения широкой информации и суждения», в выше-
указанной связи он, и это нужно понимать, говорит лишь
о том, что с легкостью игнорируется познавательный
фактор недифференцированности как он применяется к
«необходимости вним-ательного наблюдения, получения
широкой информации и суждения».
Сторонники прогрессивного образования могли бы
быть совершенно справедливо обвинены в чрезмерной
пристрастности к субъективистской позиции в отноше-
нии образования; их позиция, однако, не оправдывает
обвинения в том, что они не делали попыток выступить
против познавательной недифференциации в отношении
образования; защитники и приверженцы прогрессивного
образования, как это видно на практике, не могут быть
обвинены в легкомысленном игнорировании фактора
применения ультрарелятивизма в отношении образова-
тельного опыта, поскольку они должны были понимать,
что самое существование прогрессивных школ как школ
обусловлено их решительной оппозицией введению уль-
трарелятивистского принципа недифференциации в тео-
рию и практику образования.
Следует помнить, что Дьюи настаивает, в указанной
связи, на том, чтобы не признавать школы в качестве
специфических и поддающихся определению социальных
учреждений по отношению к образовательному опыту, и
именно в этих рамках аргументации он пытается дискре-
дитировать путем ложного представления познаватель-
ную позицию сторонников любого вида школьного обра-
зования, независимо от того, осуществляется ли это обу-
чение в традиционных или прогрессивных школах.
Когда в дальнейшем Дьюи заявляет, что «в образо-
вательном плане проявление желания и импульса не яв-
ляется окончательной целью» (стр. 83 цит. соч.), под
окончательной целью он подразумевает цель достижения
познавательной недифференцированности.
Подчеркивая слово «образовательный», в вышепри-
веденной цитате Дьюи также подчеркивает, что он счи-
тает введение познавательной недифференцированности
главным фактором в обосновании образовательной
схемы.
Образовательная схема, или план Дьюи в указанном
познавательном контексте могут стать лишь планом для
бесплановости.
269
Его последующее утверждение, что появление жела-
ния и импульса «является тем моментом, который тре-
бует выработки плана и способа деятельности» (-стр. 83,
84 цит. соч.) и что «дело учителя... увидеть, что данным
моментом воспользовались» (стр. 84 цит. соч.), пред-
ставляет со-бой в предложенном познавательном контек-
сте лишь призыв к преподавателю отказаться от своей
роли ориентирующего лица и вместо этого взять на се-
бя роль посредника по дезориентации; Дьюи навязывает
учителю «принять бесплановость и бездеятельность в ка-
честве целей образования.
В подтверждение вышесказанного Дьюи заявляет,
что «поскольку свобода содержится в операциях разум-
ного наблюдения и суждения, посредством которых вы-
рабатывается цель, руководство со стороны учителя раз-
витием умственных способностей учеников будет способ-
ствовать свободе, а не ее ограничению» (стр. 84 цит.
соч.). В этом заявлении разумное наблюдение и сужде-
ние (о чем следует помнить) относится к такому виду
наблюдения и суждения, который приводит к беспоря-
дочному пониманию, поскольку соответствующее наблю-
дение и суждение, как предполагается, должны ограни-
чиваться в познании рамками неопределимости.
Руководство в указанной связи относится поэтому к
руководству, которое базируется на чем-то беспорядоч-
ном и ненаправляемом.
В замкнутой познавательной схеме беспорядочного и
ненаправляемого ни свобода, ни ограничения как тако-
вые не могут быть постигнуты.
Свобода и ограничения могут приобрести значение
только тогда, когда они помещаются в рамки познания,
допускающие противопоставление беспорядочного и не-
направляемого упорядоченному и направляемому.
Поэтому лишь любовью к фразам можно объяснить
то, что говорит Дьюи в отношении руководства со сто-
роны учителя в только что приведенной цитате: «оно спо-
собствует свободе, а не ее ограничению», так как слова
«свобода» и «ограничение» стали пустыми звуками в
рамках познания Дьюи, в которых беспорядочное и не-
направляемое должны определять цели образования.
Последующее замечание Дьюи, в котором он указы-
вает, что «иногда преподаватели как бы боятся даже со-
ветовать членам* группы, что им следует делать» (стр. 84
270
цит. соч.), представляет собой в свете его вышеуказанной
позиции в области познания по отношению к свободе и
ограничению не что иное, как упрек учителям за их не-
желание взять на себя роль, в которой, следуя предпи-
саниям Дьюи, они должны были бы поощрять презри-
тельное отношение к какому-либо руководству и слу-
жить в качестве инициаторов в создании беспорядка.
Последующее настойчивое утверждение Дьюи относи-
тельно того, что «во-первых, для учителя необходи-
мо сознательно быть в курсе возможностей, потребно-
стей и прошлого опыта тех, кто находится под его ру-
ководством, и, во-вторых, способствовать тому, что-
бы сделанные предложения превращались в планы и про-
екты при помощи дальнейших предложений, сделанных
и сведенных в единое целое всеми членами группы»
(стр. 85 цит. соч.), представляет собой не что иное,
как утверждение со стороны Дьюи, что долг учителя
обязательно должен заключаться в том, чтобы сохра-
нить свою компетентность в вопросах «потребностей
и прошлого опыта тех, кто находится под его руковод-
ством», в таких познавательных рамках, чтобы эта
компетентность служила основой того или иного пред-
ложения, познавательный уровень которого не предпо-
лагает выявления познавательного различия между пла-
ном и отсутствием плана, между проектированием и
отсутствием проектирования, между средствами и це-
лями и, более того, между дальнейшими предложениями,
которые в свою очередь должны быть на таком познава-
тельном уровне, который в познавательном отношении
делает невозможным дифференциацию между тем, что
представляет собой организованное целое и что собой
представляет дезорганизованное целое.
(Части и целое — следует помнить в этой связи —
не могут быть различимы как таковые в познаватель-
ных рамках, введенных Дьюи, как это явствует из трак-
товки соответствующего вопроса в первой части дан-
ной критической работы.)
В общем и целом вышеуказанное положение призвано
служить в качестве указания учителю со стороны Дьюи,
чтобы тот ограничил свои познания «возможностей, по-
требностей и прошлого опыта тех, кто находится под
его руководством» до такого уровня понимания этого
вопроса, при котором подобные познания могут приве-
271
сти всего лишь к выработке неясных предложений о
чем-то неопределенном и не поддающемся определению.
В следующем за этим высказывании говорится, что
«план, иными словами, является совместным предпри-
ятием» (стр. 85 цит. соч.). Слово «совместный» в дан-
ном познавательном контексте означает «взаимодей-
ствующий», и процитированное предложение поэтому от-
носится к такому плану, который является предприятием
во взаимодействии, которое в свою очередь означает,
что такой план не будет указывать ни на что др^'гое,
кроме как на отношение отношения, отношения и т. д.
и т. п. до бесконечности.
Необходимо отдавать себе отчет в том, что недиффе-
ренциация со стороны Дьюи концепций свободы и соци-
ального контроля лишает его организующего принципа,
необходимого для упорядочения образовательного опы-
та и, таким образом, вооружает его возможностью вы-
двинуть план прогрессивной дезорганизации предмета
образования.
Следует отметить, что предмет (subject) образова-
ния относится к иной -сфере, чем содержание (subject-
matter) образования.
Предмет образования относится к тому, что Дьюи
называет жизненным опытом.
«Все то, что может быть названо предметом изуче-
ния,— объявляет Дьюи в этой связи,— будь то ариф-
метика, история, география или какая-либо из естествен-
ных наук, должно черпаться из материалов, которые с
самого начала входят в круг явлений обычного жизнен-
ного опыта» (стр. 86 — 87 цит. соч.).
«В этом отношении,— «говорит он далее,— более но-
вое образование является резким контрастом процеду-
ре, которая начинается с фактов и истин, находящихся
вне сферы опыта тех, кто обучается ,и кто поэтому
стоит перед проблемой изыскания путей и средств, при
помощи которьТх возможно привнести эти факты и исти-
ны в опыт» (стр. 87 цит. соч.).
Этим заявлением Дьюи дает ясное указание, что он
продолжает придерживаться своего ранее высказанного
твердого решения не признавать содержания образо-
вания как такового и что решительно намерен оцени-
вать все содержание образования независимо от того,
относится ли оно к образовательному опыту, приоб-
272
ретаемому в школе или вне школы, на основе недиф-
ференцированного и неформализованного жизненного
опыта.
Слова «факты и истины, находящиеся вне сферы опы-
та тех, кто обучается» в приведенной цитате представля-
ют собой ссылку на формализованное содержание обра-
зования, которое преподносится в школах, в то время
как изречение «проблема изыскания путей и средств, при
помощи которых ‘возможно привнести эти факты и исти-
ны в опыт» указывает на неформализованную недиф-
ференцированность предмета образования, который су-
ществует вне школ. В том смысле, в котором Дьюи ис-
пользует соответствующую фразеологию, вышесказанное
не вызывает сомнений, об этом свидетельствует как его
предыдущее толкование предмета, так и его последу-
ющие рассуждения по этому вопросу.
«Но нахождение материала для обучения в опыте,—
продолжает Дьюи,— является только первым шагом»
(стр. 87 цит. соч.).
«Следующий шаг,— повествует он,— это прогрессив-
ное развитие того, что уже испытано, в более полную,
более богатую и более организованную форму, форму,
которая постепенно приближается к тому, в рамках че-
го содержание образования представляется уже обучен-
ному, зрелому человеку» (стр. 87 цит. соч.).
Эти два приведенные высказывания по своему харак-
теру являются чисто декларативными, их истинное значе-
ние видно из следующего заявления, в котором Дьюи
повествует, что «то, что это изменение (то есть про-
грессивное развитие того, что уже испытано, в более
полную, более богатую и более организованную форму.—
П. К.,) возможно без разрыва органической связи об-
разования и опыта, видно из того факта, что это из-
менение имеет место вне школы и вне формального об-
разования» (стр. 87 цит. соч.).
Из приведенного только что высказывания Дьюи вид-
но, что он выступает в качестве ярого сторонника отрица-
ния расширения предмета образования за рамки тако-
го понимания образовательного опыта, в котором фор-
мализованному содержанию образования и школам нет
места.
Он подтверждает свое намерение удерживать предмет
образования в границах такого образовательного ошыта,
18 П. К. Кроссер
273
в котором нет места ни формализованному содержанию
образования, ни школам, в следующем заявлении:
«Кардинальной заповедью новой школы образования
является то, что обучение начинается с того опыта, ко-
торым уже располагают ученики; что этот опыт и спо-
собности, которые развились во время занятий, созда-
дут то, что будет служить отправным пунктом для все-
го дальнейшего обучения» (стр. 88 цит. соч.). Во-первых,
в указанной связи он еще раз подтверждает свою твер-
дую решимость направить весь образовательный опыт
по пути, на котором нет ни формализованного содер-
жания образования, ни школ.
«Я не уверен,— откровенно отмечает он в указанной
связи,— что другое условие, условие упорядоченного
развития в направлении расширения и организации со-
держания образования через рост опыта пользуется
большим вниманием» (стр. 89 цит. соч.).
«Однако,— Дьюи теперь обращается к главной цели,
которую он преследует в данном контексте,— принцип
непрерывности (выделено мною.— П. К.) образователь-
ного опыта требует, чтобы равноценное размышление и
внимание уделялось разрешению и этого аспекта про-
блемы образования» (стр. 89 цит. соч.).
Вновь вводя свою концепцию непрерывности в каче-
стве принципа для придания формы тому, что он назы-
вает «упорядоченным развитием в направлении расшире-
ния и организации содержания образования через рост
опыта», Дьюи лишь еще раз подтверждает свою твер-
дую решимость не дать предмету образования в его от-
ношении к образовательному опыту, который должен
приобретаться помимо формализованного содержания
образования и школ, возможности избежать тесных ра-
мок его познавательной недифференциации.
Дьюи придерживается рамок соответствующих поня-
тий, которые он установил для самого себя, когда проти-
вопоставляет предмет образования содержанию образо-
вания и затем противопоставляет сферу образовательно-
го опыта, который должен приобретаться в школах, сфе-
ре образовательного опыта, который приобретается вне
школ, и когда выдвигает претензию, что «по причине
того, что учебные предметы традиционной школы имеют
содержание, которое избирается и организуется на осно-
ве суждений старших о том, что будет полезно для мо-
274
лодых людей когда-либо в будущем, материал для изу-
чения навязывается извне без учета имеющегося жизнен-
ного опыта учащегося» (стр. 92. цит. соч.).
Когда Дьюи в дальнейшем провозглашает, что «в ре-
зультате все это сводилось к прошлому; учитывался
лишь опыт, который доказал свою полезность для людей
в прошлые века» (стр. 92 цит. соч.), то следует заме-
тить, что слово «это», по замыслу автора, должно ука-
зывать лишь на определение прошлого в его отношении
к содержанию образования и образовательному опыту,
который должен приобретаться в традиционных школах.
Дьюи,однако, пытается данной декларацией косвенно
выразить свое нежелание определять прошлое как та-
ковое в его отношении к содержанию образования как
таковому и отрицание возможности описания школьного
опыта как такового.
Последующее заявление о том, что «достижения про-
шлого обеспечивают единственное существующее сред-
ство для понимания (настоящего» (стр. 93 цит. соч.), пред-
ставляет собой подготовительный шаг со стороны Дьюи
с целью подчинить прошлое своей концепции познава-
тельной недифференциации вместе с настоящим, по-
скольку речь идет о соответствующем влиянии подда-
ющейся определению временной последовательности на
предмет образования, который не является формали-
зованным содержанием образования, и на образователь-
ный опыт, который не является школьным опытом.
Познавательная недифференциации прошлого и на-
стоящего как поддающихся определению аспектов вре-
менной последовательности (вводится для того, чтобы была
возможность отметить ее в следующем заявлении Дьюи,
в котором он говорит, что «индивид опирается на вос-
поминания собственного прошлого, с тем чтобы понять
условия, в которых он лично существует в настоящем;
мы наблюдаем то же самое, когда вопросы и проблемы
настоящей социальной жизни находятся в столь тесной
и прямой связи (выделено мною.—П. К.) с прошлым,
что ученики не могут понять ни этих проблем, ни на-
илучшего пути разрешения их без исследований их кор-
ней в прошлом» (стр. 93 цит. соч.).
В приведенном предложении слова «тесная и прямая
связь» представляют собой лишь другое название прин-
ципа континуума как такового; ссылка на тесную и
18*	275
прямую связь в указанном контексте представляет собой
не более и не менее, как предложение превратить
настоящее в его связи с вопросами и проблемами со-
циальной жизни вместе с предметом образования, ко-
торый должен изучаться вне школы, в нечто столь же
неразличимое, как и прошлое в связи с его проблемами
вместе с предметом образования, который не является
формализованным содержанием образования.
Последующее заявление, в котором Дьюи провоз-
глашает, что «иными словами, правильный принцип,
гласящий, что цели обучения находятся в будущем
опыте, а его непосредственные материалы находятся
в настоящем опыте, может быть претворен в жизнь
только в той степени, в какой настоящий опыт прости-
рается, так сказать, в обратном направлении» (стр. 93
цит. соч.), предназначено для того, чтобы в полной мере
применить прием познавательной недифференциации
по отношению к специфическим и поддающимся опре-
делению аспектам временной последовательности,
включив в соответствующий поток недифференциации
и будущее.
Предложение расположить настоящий образователь-
ный опыт, поскольку он относится к непосредственным
материалам, которые в указанном контексте обозна-
чают предмет образования, который нельзя усвоить в
школе, так как он «простирается, так сказать, в обрат-
ном направлении», представляет собой, в указанной
связи, новое подтверждение предложения со стороны
Дьюи превратить настоящее в нечто, в познавательном
отношении неотличимое от прошлого.
Соединение будущего в связи с вопросом о целях
обучения, которое в данном контексте означает обуче-
ние без какой-либо помощи специфического и поддаю-
щегося определению плана обучения — с настоящим и
прошлым, которые представляются неразличимыми по
отношению к какому бы то ни было образовательному
опыту, своим результатом, в указанном контексте,
может иметь лишь познавательную недифференциа-
цию будущего.
Последующее настойчивое утверждение Дьюи, что
«он (настоящий образовательный опыт вне школы .—
П. К.) может распространяться на будущее только в том
случае, если он увеличился также до такой степени, что-
276
бы захватывать и прошлое» (стр. 98 цит. соч.), пред-
ставляет собой не что иное, как новое подтверждение
его стремления к тому, чтобы прием недифференциации
настоящего и прошлого включал заодно и будущее.
Само собой разумеется, что ’превращение будущего
в не поддающийся определению фактор в отношении об-
разовательного опыта вполне познавательно совместимо
с концепцией беспланового обучения.
Недифференциации специфических аспектов времен-
ной последовательности в связи с вопросом об образо-
вательном опыте, который должен приобретаться вне
школ и без помощи определения содержания образова-
ния, дополняется Дьюи недифференциацией концепции
причинно-следственной связи в отношении указанного
вида образовательного опыта.
«Когда образование в теории и практике базируется
на опыте, — Дьюи начинает здесь свое наступление под
знаменем недифференциации на концепцию причинно-
следственных 'связей (он делает это путем подтверждения
ранее занятой им позиции),— само собой разумеется,
что организованные знания взрослого и специалиста не
могут служить исходным пунктом» (стр. 103 цит. соч.).
«Тем не менее, — откровенно заверяет он далее, —
«они» (организованные знания взрослого. — П. К.)
представляют собой цель, к которой должно посте-
пенно продвигаться образование» (стр. 103 цит. соч.).
«Вряд ли необходимо говорить,— признает он да-
лее,— что одним из самых основных принципов научной
организации знания является принцип причины и след-
ствия» (стр. 103— 104 цит. соч.).
Затем Дьюи делает замечание, что «тот способ, ко-
торым постигается и формулируется этот принцип на-
учными специалистами, безусловно сильно отличается
от того способа, который можно применить, подходя к
этому принципу в опыте молодежи» (стр. 104 цит. соч.).
«Но, — утверждает он, — ни отношение к этому прин-
ципу, ни понимание его значения не являются чуж-
дыми опыту даже маленького ребенка» (стр. 104 цит.
соч.).
«Когда ребенку 2 или 3 года от роду, — повествует
он, — и он узнает о том, что нельзя слишком прибли-
жаться к пламени и тем не менее можно приближаться
достаточно близко к печке для того, чтобы согреться ее
277
теплом, он постигает и использует причинную связь»
(стр. 104 цит. соч.).
Следует отметить, что в указанном замечании Дьюи
не удается провести четкого различия между желанием
как субъективистской проекцией и причинностью как
объективированной проекцией.
Объективированная проекция причинности, о которой
Дьюи не удосуживается даже упомянуть, покоится на
признании атрибутов как составных частей объектов,
без всякой прямой ссылки на субъективные реакции на
эти атрибуты.
Дьюи пытается устранить концепцию объективиро-
ванной проекции причинности, настаивая в своем по-
следующем заявлении, что «нет разумной деятельности,
которая не соответствовала бы требованиям связи (чи-
тай: причинной связи.— П. К.), и она является разум-
ной постольку, поскольку она не только соответствует,
но и сознательно производится в уме» (стр. 104 цит.
соч.).
Ссылка на слова «сознательно производится в уме»
в только что приведенной цитате предназначена для
того, чтобы заставить субъективированную проекцию
причинности служить в качестве единственного значи-
мого фактора причинной связи.
Когда он далее повествует, что «в более ранних формах
опыта причинная связь не выступает абстрактно, а про-
является в форме связи средств, используемых для до-
стижения цели, в форме связи средств и последствий»
(стр. 104 цит. соч.), ок продолжает устранять фактор
познания объективированного атрибута как составной
части объекта. Различие, которое он выдвигает в при-
веденном только что высказывании, относится к разли-
чию между субъективистской проекцией причин-
ности, прилагаемой к конкретной ситуации, и соотноше-
нием ряда или, в данном случае, любого числа субъек-
тивных проекций причинности.
Для того чтобы установить соотношение ряда субъ-
ективных проекций или, в данном случае, любого числа
субъективных проекций, он, в этой связи, использует
слово «абстрактный».
Его последующее настойчивое утверждение, что
«беда с образованием заключается не в отсутствии си-
туаций, в которых причинная связь выражена в связи
278
средств и следствий», в сочетании с заявлением о том,
что «неумение использовать ситуации для того, чтобы
привести ученика к пониманию связи (выделено мною.—
П. К.), в данных случаях опыта является, однако, слиш-
ком уж обычным явлением» (стр. 105 цит. соч.), имеет
своей целью подчеркнуть, что этот недостаток в деле
понимания причинно-следственных связей в образова-
тельном опыте должен быть приписан отставанию в
соотношении любого количества субъективных причин-
ных и следственных проекций друг от друга в бесчислен-
ных сериях.
Когда он далее отмечает, в указанной связи, чго
«логик дает название «анализ и синтез» действиям, по-
средством которых избираются и организуются средства
по отношению к цели» (стр. 105 цит. соч.), он лишь
подтверждает, что он твердо намерен удерживать об-
ласть анализа и синтеза в рамках своего субъективи-
стского понимания причинно-следственных связей.
Ссылка на средства, так же как и ссылка на цель в
только что приведенном высказывании, не выходит из
субъективистских рамок.
Заключение в процитированном предложении слов
«анализ и синтез» в кавычки представляет собой весьма
ясное указание на то, что Дьюи сознательно предлага-
ет использовать логические приемы анализа и синтеза
не так, как эти два логических метода должны исполь-
зоваться по замыслу сформулировавших их логиков,
которые осознавали, что ограничение применения ана-
лиза и синтеза с целью намеренного соотнесения субъ-
ективистских проекций представляет собой необоснован-
ную попытку сузить и изуродовать познание.
В дальнейшем Дьюи не собирается демонстрировать
результаты своего вольного применения логических
приемов анализа и синтеза.
Сначала он вновь утверждает в правах свои субъ-
ективистские ограничения, заявляя: «совершенно оче-
видно, что чем более незрел ученик, тем проще должны
быть поставленные цели, тем элементарнее используе-
мые средства» (стр. 106 цит. соч.).
Субъективистская концепция средств и целей пред-
ставляется здесь как сравнительно более низкая и не-
развитая форма понимания. Сравнительно более высо-
кая, более развитая форма понимания представляется
279
как такая форма понимания, в которой даже субъекти-
вистское понимание противопоставления причин и след-
ствий с точки зрения средств и целей становится не-
нужным.
«Когда человек становится более зрелым, — утвер-
ждает Дьюи,— проблема взаимосвязей средств ста-
новится более настоятельной» (стр. 106 цит. соч.).
Таким образом, он приближается к исключению
фактора целей, фактора причины в субъективной
форме, как предмета познания.
Дальнейший шаг по пути устранения фактора целей
предпринимается Дьюи уже в следующем предложении.
«Окончательное оправдание наличия мастерских,
кухонь и т. п. в школах заключается как раз не в том,
что они обеспечивают возможность для деятельности,—
утверждает Дьюи, — а в том, что они обеспечивают
возможность определенного вида деятельности, ины-
ми словами, для приобретения технических навыков,
что ведет учащихся к изучению связи средств и це-
лей, а затем к рассмотрению того, каким образом вещи
взаимодействуют (выделено мною.— 77. К.) друг с
другом, вызывая определенные следствия» (стр. 106
цит. соч.).
В приведенном только что предложении Дьюи вновь
прибегает к серии своих приемов обозначения.
Прежде всего он устраняет фактор деятельности
(которая в указанной связи относится к деятельности,
порождаемой через образование) от объективных обра-
зовательных средств и целей, которые, в указанной
связи, относятся к образовательным средствам и целям,
обеспечиваемым в школах; он помещает деятель-
ность— тот вид образовательной деятельности, о кото-
ром он распространяется,— в субъективистские рамки
отношения средств и целей, в котором средства и цели
школьного образования не имеют познавательного зна-
чения; он маскирует отделение средств и целей школь-
ного образования от сферы познания данного вида де-
ятельности, представляющей собой вид образователь-
ного опыта, о котором он говорит, вновь настойчиво
вводя свою ультрарелятивистскую концепцию взаимо-
действия (он употребляет глагол «взаимодействуют» в
только что процитированном высказывании) и утвер-
ждая, что о деятельности нельзя узнать ничего более
280
того, что она является следствием. Спрашивать же,
следствием чего, в указанной связи, не полагается; с
устранением фактора причины как предмета для позна-
ния уже нет ничего, что могло бы быть познано в том
виде деятельности или в том виде образовательного
опыта, о котором распространяется Дьюи, кроме позна-
ния того, что деятельность есть деятельность или, если
использовать в указанной связи термин Дьюи, заменя-
ющий слово «деятельность», — что определенный ре-
зультат есть определенный результат. В познавательных
рамках Дьюи отнюдь не важно, является ли результат
положительным или отрицательным.
Его последующее утверждение, что «в принципе это
так же не важно, как и основание, на котором стоят ла-
боратории для научных исследований» (стр. 106 —107
цит. соч.), свидетельствует о том, что Дьюи стремится
поместить деятельность или, более точно, образователь-
ный опыт, который приобретается в высших научных
учебных заведениях, в рамки такого понимания этого
вида деятельности или, точнее, этого вида образова-
тельного опыта, которое проповедуется самим Дьюи.
Тот тип понимания, в котором специфический обра-
зовательный опыт, приобретается ли он в высших или
низших учебных заведениях, расценивается как приме-
нимое знание, отвергается Дьюи в пользу такого пони-
мания образовательного опыта, который расценивает
его как опыт, в котором любое знание, полученное,
предположительно, путем систематического школьного
обучения, рассматривается не иначе, как разрозненное
и фрагментарное.
Дьюи заканчивает свой труд «Опыт и образование»
надлежащим образом. Он провозглашает лозунг «Опыт—
средство и цель образования» (стр. 113 цит. соч.), ко-
торый в свете того, что он заявлял ранее, может быть
истолкован лишь как призыв к избавлению понимания
образовательного опыта от всех факторов, которые
представляют возможность различать между тем, что
объясняет образование, и тем, что его не объясняет.
Таким образом, он заключает свое изложение филосо-
фии образования, провозглашая призыв — находящийся
в полном соответствии с его ультрарелятивистской точ-
кой зрения в познании и ее субъективистским близ-
нецом — отказать в каком-либо определении образова-
281
тельному, ложнообразовательному и необразователь-
ному факторам в человеческом опыте как таковом.
Образовательные, ложнообразовательные и необра-
зовательные факторы (Дьюи хочет быть особенно уве-
ренным в этом) не должны быть отчетливыми и разли-
чимыми элементами в том виде опыта, который, со-
гласно Дьюи, должно считать образованием.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Часть первая. — Вместо науки (главы первая, вторая
и третья) представляет собой в основном критическое рас-
смотрение способа концептуализции Дьюи — или, более точ-
но, его способа деконцептуализации в области философии
науки, который был выдвинут Дьюи в его наиболее зрелой
работе по логике «Логика, теория исследования» («Logic, the
Theory of Inquiry», Henry Holt and Company, New York, 1938).
Часть вторая. — Взамен искусства (главы четвертая, пя-
тая и шестая) представляет собой главным образом крити-
ческий анализ способа формирования понятий Дьюи — или,
называя вещи своими именами, его способа извращения по-
нятий— в области его философии искусства, как она пред-
ставлена в наиболее полном труде Дьюи по искусству
«Искусство как опыт» («Art as Experince», Minton Balen and
Company, New York, 1934).
Часть третья.—Вместо образования (главы седьмая и
восьмая) содержит в основном критический разбор способа
концептуализации Дьюи — или, более точно, его способа
деконцептуализации — в области философии образования, ко-
торая нашла свое наиболее законченное концептуальное вы-
ражение в работе Дьюи по вопросам образования «Опыт и
образование» («bxperince and Education», Makmillan Compa-
ny, New York, 1938).
Как установил автор, другие работы Джона Дьюи содер-
жат либо отрывки, подтверждающие вновь те же концепции,
которые разбираются в данной работе, либо поднимают во-
просы, не относящиеся к выдвинутому Дьюи всеподавляюще-
му принципу крайнего релятивизма в познании.
УКАЗАТЕЛЬ
Алогическое — 131.
Анализ — 279.
Анархизм — 255, 256.
Аристотель, аристотелизм — 75,
121, 122.
Аритмичность— 174, 184.
Бездеятельность — 267.
Беспорядочное — 270.
Вера —54, 55.
Взаимодействие — 41,	55 — 57,
247—248, 264—265, 279, 280.
Волюнтаризм — 211 и далее.
Время — 188— 189, 252—253.
Вывод, умозаключение — 65, 81,
105.
Гармония— 174, 177, 178, 188,
207.
Гипотеза — 34, 98.
Декарт Рене — 28.
Здравый смысл —НО и далее,
116, 117, 119 и далее.
Значение, значимое и лишенное
всякого значения — 84 и далее,
90 и далее, 95 и далее, 107, 168,
220, 265.
Игра, правила и. —256 и далее.
Идеи — 53, 80.
Изменение—41 и далее, 60.
Индивид — 245 и далее.
Инстинктивный рефлекс—61, 74,
213.
Интеграция — 56, 57,
284
Интеллект, интеллектуальное —
80, 180 и далее.
Интуитивное — 61, 62.
Качество—119, 122, 199 и да-
лее, 207, 224.
Континуум —36,	70,	80—82,
227—229, 275.
Контроль—210, 255 и далее, 260.
Локк Джон — 28.
Милль Джон Стюарт — 28.
Направление — 232, 233, 234.
Небытие — 33.
Невыводящееся — 203.
Недифференцированное—80, 175,
219, 227, 229, 247, 251, 254,
259, 263, 264, 265, 275, 276.
Недифференцированность — 37, 74,
82, 162, 163, 170, 173, 185, 194,
231.
Некультурное (не относящееся к
культуре)—76 и далее.
Неопределенность—50, 138, 176.
Неопределимость — 34, 53, 57,
63, 65, 66, 137, 210, 238, 258,
260, 264.
Непрерывность —33 и далее, 68,
157 и далее, 251.
Неосмысленное — 70, 82, 205.
Неразличимость — 78.
Нерефлективное — 79, 126, 139.
Нигилистические приемы — 33.
Обучение — см. Преподавание и
обучение.
Объект —59, 112, 178, 179, 228,
229.
Объективное—98, 111, 112, 241,
242.
Огден Ч. Д.— 100, 101.
Окружающая среда —35, 55 и да-
лее, 171 и далее, 230.
Опыт (эксперимент)—59, 61.
Опыт (образовательный) — 219,
220, 252, 254, 258, 273 и далее.
Опыт (эстетический)—136, 161,
164, 167, 181, 186, 190, 194,
198—199, 202, 204, 207.
Организм — 35, 40 и далее, 55 и
далее, 70—71, 170 и далее.
План и бесплановость — 64, 269,
270, 271, 276.
Платон — 147.
Понимание— 138, 139, 144, 247.
Предпосылка, посылка — 163,
202, 203.
Преподавание и обучение — 252 и
далее.
Привычка — 49, 50, 51, 52, 53,
231, 234.
Приспособление — 24, 40, 42,
109, 173, 174, 247.
Причинность и беспричинность —
36, 37, 44, 50, 51, 61, 77, 167,
196, 198, 208, 209, 225, 277,
278, 279, 280.
Прогрессивное образование — 268,
269.
Психология—68, 125 и далее.
Равновесие — 37, 54, 170 и далее.
Разум, разумная деятельность —
264, 267.
Рациональное — 67,68, 69, 70,
89, 111.
Релятивизм, релятивистское—53,
55, 68, 123, 232, 233, 238 и да-
лее, 258 и далее, 264, 267, 281.
Рефлекторные реакции — 73, 234,
263.
Рид Г.-115, 116.
Риньяно — 40—41.
Ритмическое — 174, 184.
Ричардс А. А. — 100, 101.
Рост —231, 232, 233, 234, 250,
253, 262, 263, 273.
Свобода— 255, 260, 261, 262,
263, 270, 272.
Связь (коммуникация)—83 и да-
лее, 162.
Серии —43, 187, 239.
Серийное — 62, 63, 64, 65.
Символический ряд (система сим-
волов)— 99, 101 и далее.
Символы — 88, 92, 95, 97, 98,
100 и далее, 150, 182, 204.
Синтез — 279.
Система —88, 89.
Ситуация—29, 180, 238, 239, 240.
Смерть—184, 185.
Содержание и предмет изучения—
65, 72, 108, 250 и далее, 272 и
далее, 275.
Сознание, сознательное — 67 и да-
лее, 178, 179, 180, 190, 200, 206.
Сомнение — 54, 55, 68.
Спиноза Бенедикт — 28.
Средства образования — 280, 281.
Стюарт Д.—115, 116.
Субъект —53, 228 и далее.
Субъективное — 81, 110, 118, 195,
206, 240, 241, 242, 243, 247,
248, 267, 277, 278.
Субъективизм — 54, 55, 266.
Субъективистское — 54, 55, 68,
258, 264, 267, 268, 277, 278, 281.
Суждение — 266, 270.
Факт — 65, 66.
Фиктивное — 108, 188.
Форма — 185.
Цели образования — 280, 281.
Целое — 271.
Школа — 227, 241, 254, 255,
267, 268, 273, 274, 27fi.
Экзистенциальное — 85, 86, 104,
105, 107.
Эмоции — 178, 212 и далее, 231.
Эмпирическое — 67, 68, 69, 266.
Язык —81, 82 и далее, 87, 88,
89, 90, 92, 93, 96, 99, 101.
285
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие ............................
5
Предисловие автора ...................... 27
Часть первая
Вместо науки
Глава первая. Уничтожение предмета естественных наук	33
Глава вторая. Разрушение предмета общественной науки	72
Глава третья. Принижение знания......................... 108
Часть вторая
Взамен искусства
Главы четвертая и пятая. Устранение произведений
искусства с последующим удалением художника ....	135
Глава шестая. Отрицание чувства прекрасного .............. 194
Часть третья
Вместо образования
Глава седьмая. Устранение учения и преподавания ...	219
Глава восьмая. Ликвидация школ............. 254
Библиографическая справка ................. 283
Указатель.................................. 284
П. К. Кроссер
НИГИЛИЗМ ДЖОНА ДЬЮИ
Редактор В. М. Леонтьев
Художественный редактор Б. И. Астафьев
Технический редактор М. П. Грибова
Подписано к печати 11/VIII 1958 г.
По оригиналу-макету
Сдано в производство 15/VIII 1958 г.
Бумага 84хЮ81/33 - 4,5 бум. л. 14,8 печ. л.
Уч,-изд. л. 14,8. Изд. № 9/3859
Цена 10 р. 40 к. Зак. 716
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
Москва, Ново-Алексеевская, 52
20-я типография Московского
городского совнархоза
Москва, Ново-Алексеевская, 52
ОПЕЧАТКИ
Страница	Строка	Напечатано	Следует читать
13	4 св.	она	ОН
118	8 св.	возможность	невозможность
188	5 св.	способствует	не способствует
Зак. 716