Пушкинские чтения в Тарту 2: Материалы международной научной конференции 18-20 сентября 1998 г - Мальц А.Э.

Автор: Мальц А.Э.

Теги: русская литература литературоведение пушкин русские писатели материалы конференции

ISBN: 9985-4-0131-X

Год: 2000

Похожие

Литературный факт №2 - 2021

Избранные статьи. В трех томах. Том 3. Статьи по истории русской литературы. Теория и семиотика других искусств. Механизмы культуры. Мелкие заметки

Литературный факт №8 - 2012

Социология литературы: институты, идеология, нарратив

Текст

Ш«М38
E.VIIRALTFrontispiss APuikini poeemile ,X,a Gabrielide" VasegravMr

ТАРТУСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ
Кафедра русской литературы
ПУШКИНСКИЕ ЧТЕНИЯ В ТАРТУ
2
Материалы международной научной конференции
18-20 сентября 1998 г.
ТАРТУ 2000

Редколлегия: А. Данилевский, Л. Киселева, Р. Лейбов, Е. Погосян,
П. Рейфман
В редактировании тома принимали участие: Р. Войтехович,
Т. Кузовкина, Т. Степанищева
Редактор тома: Л. Киселева
Технический редактор: С. Долгорукова
© Статьи и публикации: авторы, 2000
© Составление: Кафедра русской литературы Тартуского
университета, 2000
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Министерства культуры Эстонии и Фонда Открытой Эстонии
Raamatu valjaandmist on toetamid Eesti Vabariigi Kultuuriministeeriumi
Kirjastamisdotatsioonide komisjonja Avatud Eesti Fond
ISBN9985-4-0131-X
Tartu Ulikooli Kirjastus / Tartu University Press
Tiigi 78, Tartu 50410
Eesti / Estonia
Order no. 131

Памяти
Вадима Эразмовича Вацуро
w- й ■'.■■ В Ж
A W § «НС
1> Щ * Т'ЗиирЧу
г а -;
30.11.1935-31.01.2000

ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ
Давно б на Дерптскую дорогу
Я вышел утренней порой...
К Языкову (1824)
Бывший "немецкий град" Дерпт, а ныне Тарту, известный Пуш-
кину по стихам и рассказам его многочисленных друзей, но так
и не дождавшийся приезда самого поэта ни в 1824 г., ни позже,
решил начать празднование его 200-летия в преддверии
юбилейного года.
18-20 сентября 1998 г. состоялись организованные кафедрой
русской литературы Тартуского университета Вторые Пушкин-
ские чтения в Тарту, материалы которых теперь предлагаются
вниманию читателя.
Первые Пушкинские чтения в Тарту прошли 13-15 ноября
1987 г. по инициативе и под руководством Юрия Михайловича
Лотмана. По отзывам участников, это была одна из самых удач-
ных пушкинских конференций последних десятилетий. Чтения
проходили в той особой атмосфере "вольно-вдохновенной"
беседы, которую мечтал обрести в Дерпте Пушкин и которую
так умел создавать в Тарту Ю. М. Лотман. Маленькая книжечка
тезисов 1987 г., в коричневой суперобложке (с портретом Пуш-
кина работы знаменитого эстонского графика Э. Вийральта),
отпечатанная на ротапринте,1 широко цитировалась затем в
пушкиноведческой литературе.
Пушкинские чтения в Тарту: Тезисы докладов научной конференции 13-
14 ноября 1987 г. Таллин, 1987. 96 с. Характерно, что дата приведена не-
точно — не по ошибке, а вынужденно. По тогдашним властно-бюрокра-
тическим предписаниям конференции почему-то не могли продолжаться
долее двух дней! В действительности чтения продолжались три дня, что
не без угрозы "срыва мероприятия" отразили в отпечатанной на машинке
программе, но отразить реальный срок в подцензурном издании тезисов
было уже невозможно. Впоследствии, уже типографским способом, были
напечатаны и материалы конференции: Пушкинские чтения: Сб. статей.

8
Между первыми и вторыми Пушкинскими чтениями в Тарту
пролегло более десятилетия. Трудно было решиться на продол-
жение так блестяще начатого дела. За протекшие годы состав
тартуской кафедры радикально обновился. Ушел из жизни
Ю. М. Лотман, нет больше с нами участников и авторов первых
чтений 3. Г. Минц, Е. А. Маймина, Н. Я. Эйдельмана, В. В. Пу-
гачева, В. А. Сапогова, С. Л. Абрамович. Пушкинистика же все
более превращалась в самодостаточную профессию, путь в
которую новичкам или представителям смежных областей
литературоведения был попросту заказан, поскольку одолеть
написанное профессиональными пушкинистами уже давно не
могут и они сами. Жанр "юбилейной конференции", да еще в
контексте "юбилейной гонки" к 200-летию со дня рождения
Пушкина, способен был стать дополнительным тормозом для
организаторов. Ведь говорить о Пушкине в юбилейном жанре
бессмысленно — в прославлениях, восхвалениях и признаниях
заслуг он заведомо не нуждается, хотя понимание этого
обстоятельства в русском культурном контексте дается так же
трудно, как и подлинное понимание пушкинского творчества.
В конце концов сомнения были отброшены и Вторые чтения
состоялись. Об их результатах, представленных в виде статей,
заметок и публикаций, предоставим судить читателям настоя-
щего сборника. Однако нельзя не отметить того творческого
подъема, того духа заинтересованной дискуссии, которые спло-
тили и вдохновили собравшихся в Тарту участников чтений
1998 г. Недаром в примечаниях ко многим статьям этой книги
авторы благодарят коллег за замечания, высказанные на конфе-
ренции по их докладам. Этот дух живо напоминал атмосферу
чтений 1987 г. и дал основание надеяться, что их традиция
может быть продолжена. Было решено проводить Пушкинские
чтения в Тарту каждые три года и трактовать название расши-
рительно, подразумевая пушкинскую эпоху в целом. Третьи
чтения решили посвятить, в основном, В. А. Жуковскому, чья
связь и с Пушкиным, и с Дерптом очевидна.
Таллинн: Ээсти Раамат, 1990. 190 с, хотя далеко не все докладчики предо-
ставили в этот сборник свои статьи.

9
Немногим более года разделяет Вторые чтения и выход в
свет настоящего сборника их материалов. Миновал юбилейный
1999 год, и Пушкин в очередной (в который!) раз устоял в юби-
лейной суете. В разных частях мира прошли интересные и
плодотворные пушкинские конференции. Казалось, что в пуш-
кинистике наступило время некоторого затишья и подведения
итогов, время спокойной работы над новым Академическим
собранием сочинений, первый том которого появился в 1999 г.
Однако когда настоящий сборник готовился к печати, одно
за другим стали приходить известия о смерти тех, чьи труды
неотделимы от современного пушкиноведения и науки о рус-
ской культуре начала XIX в. 25 сентября 1999 г. скончался
историк А. Г. Тартаковский, работы которого неизменно нахо-
дили восхищенных и заинтересованных читателей среди лите-
ратуроведов, изучающих эту эпоху. 22 < ноября умер Е. Г. Эт-
кинд, 10 января 2000 г. — Г. А. Лесскис. Совершенно неожи-
данно в этой книге появился грустный раздел "In memorianf\
На самом последнем этапе, буквально перед сдачей сборника
в типографию, пришло известие о смерти ведущего пушкиниста
нашего времени Вадима Эразмовича Вацуро. По занятости, а
потом и по болезни он так и не смог принять участие в тарту-
ских пушкинских чтениях, на которые был приглашен и на
которые хотел приехать. Ни в тезисах и материалах конферен-
ции 1987 г., ни в настоящем томе нет его статей, зато есть
многочисленные ссылки на его работы. Его кончина — это не
только катастрофическая утрата для пушкиноведения, но и лич-
ное горе для целого ряда авторов настоящего тома, имевших
счастливую возможность долгие годы общаться и сотрудничать
с ним.
Вадим Эразмович Вацуро не был создателем глобальных
концепций и методологий, по сути, не оставил итоговых работ.
Его замечательные монографии, среди которых — «Лирика
пушкинской поры: "Элегическая школа"» (1994), несомненно,
не отражают в полной мере его вклада в изучение истории
русской литературы.
Ключевым методологическим понятием и безусловной науч-
ной ценностью для В. Э. Вацуро был комментарий, а фирмен-
2

10
ной композицией научной работы — изящно доказанное легкое
интерпретационное смещение, разворачивающееся затем в
большой историко-литературный сюжет, обнаруживающий воз-
можность новой оптики — совсем иную степень смысловой
насыщенности деталей и подробностей, казавшихся привычны-
ми и не требующими понимания.
Работы В. Э. Вацуро, несомненно, принадлежат к тому ред-
кому типу научных исследований, которые не теряют своей
принципиальной значимости для последующих поколений ис-
ториков литературы. Это их качество определяется не только
тем, что они ввели в обиход науки огромное количество неизве-
стных до того фактов. «Факты» никогда не интересовали В. Э.
сами по себе; они служили фундаментом для построения исто-
рико-литературных концепций и интерпретаций, не всегда
развернутых, иногда спрятанных в сноски, но неизменно прису-
тствующих в его работах.
Пушкинистика была для В. Э. Вацуро не просто особой
областью русской филологии, но, скорее всего, мировоззрени-
ем, определявшим представление о словесности, культуре и
существе филологического труда. Подготовка и издание ком-
ментированного академического собрания сочинений Пушкина
оставались всегда главной задачей В. Э.; вышедший первый
том с лицейскими стихотворениями представляет собой не
только образцовое научное издание, но и исполненный долг
ученого по отношению к той традиции классической пушкинис-
тики, от которой он неотделим. Но на завершение этой главной
работы судьба не дала ему времени.
Редколлегия "Вторых Пушкинских чтений в Тарту" решила
посвятить настоящий сборник его памяти.

с-
СОДЕРЖАНИЕ
I
Пушкин: литературный и культурный
контекст творчества
М.Гришакова (Тарту). Иронический эпиграф
у А. С. Пушкина « 15
Ф.Федоров (Даугавпилс). Жуковский в
поэтическом сознании Пушкина (год 1818) 25
A. Немзер (Москва). Поэзия Жуковского в шестой и
седьмой главах романа "Евгений Онегин" 43
С.Салу пере (Тарту). "А та, с которой образован... 65
Т. Степанищева (Тарту). К проблеме
литературного наставничества: Карамзин —
Жуковский — Пушкин 79
Р. Л е й б о в (Тарту). К генеалогии
"кавказских пленников" 91
B. Мильчина (Москва). 1830 год:
историко-политический контекст спора
на бутылку шампанского 104
С.Гардзонио (Пиза). "...И твой безносый Касти".
Некоторые комментарии к пушкинскому посланию
"К вельможе" 137

12
Г. Левинтон (С.-Петербург). Отрывки из писем,
мысли и замечания (Из пушкиноведческих
маргиналий) 146
Е. Погосян (Тарту). "Слово похвальное Петру
Великому" Ломоносова в кругу исторических
источников "Пира Петра Первого*' А. С. Пушкина 166
Л. Киселева (Тарту). "Пиковые дамы" Пушкина
и Шаховского 183
М. Неклюдова (Москва). ''Милость / правосудие":
о французском контексте пушкинской темы 204
А. Осповат (Москва / Лос-Анжелес). Когда был
записан в гвардию Петруша Гринев? (К текстологии
и историографии "Капитанской дочки") 216
Р.Войтехович (Тарту). О горацианском претексте
С\Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." 228
II
Восприятие творчества Пушкина в литературной и
исследовательской традициях
Б. Леннквист (Турку). "Гости съезжались на
дачу...", или Толстой "посещает" усадьбы Пушкина 235
О.Лекманов (Москва). Об одном источнике
"Анекдотов из жизни Пушкина" Даниила Хармса 244
С. О л е с к (Тарту). След Пушкина в эстонском
поэтическом каноне. "Арбуяд" 248
И. Белобровцева, С. Кульюс (Таллинн).
История с великими писателями: Пушкин —
Гоголь — Булгаков 257

13
А.Смит (Кентерберийский университет, Новая Зелан-
дия). Формирование литературного канона в книге
Ариадны Тырковой-Вильямс "Жизнь Пушкина" 267
Т. Шор (Тарту). К проблеме литературоведческого
комментария (Комментарии к "Евгению Онегину"
П. А. Висковатова, Н. Л. Бродского, Ю. М. Лотмана) 282
III
Пушкинский миф в культуре
Я. Каплинский (Тарту). Каждому народу
свой Пушкин 299
Л. П и л ь д (Тарту). Пушкин в "Мелком бесе"
Ф. Сологуба 306
Г. М о н д р и (Кентерберийский университет,
Новая Зеландия). Как Василий Розанов читал ц
понимал Пушкина (О субъективности восприятия) 322
Л. С п р о г е (Рига). Пушкинский миф Ивана Лукаша 331
Г. Пономарева (Тарту). "Молодой Александр
Сергеевич" 344
Р. Вейдеманн (Тарту). Юбилейный Пушкин 355
Л. 3 у б о в а (С.-Петербург). Деконструированный
Пушкин (Пушкин в поэзии постмодернизма) 364
IV
Публикации
Л. Киселева (Тарту). "Крестницы, или Полюбовная
сделка" А. А. Шаховского как "эпилог"
к "Пиковой даме" 385

14
V
In memoriam
Л. Вольперт (Тарту). Памяти Ефима Григорьевича
Эткинда 421
В.Топоров (Москва). Памяти Георгия
Александровича Лесскиса 427
Библиография работ Г. А. Лесскиса 435
Summaries
438

ИРОНИЧЕСКИЙ ЭПИГРАФ У А. С. ПУШКИНА
МАРИНА ГРИШАКОВА
Весомость пушкинского эпиграфа уже отмечалась исследовате-
лями1: из поясняющей надписи эпиграф превращается в выде-
ленную цитату, которая находится в сложных, динамических
отношениях с текстом.
Эпиграф может высвечивать часть текста, усиливать отдель-
ные его элементы. В «Повестях Белкина» отсылка к «Недо-
рослю» дискредитирует серьезность литературных занятий Ива-
на Петровича: он Митрофан, «сызмала jk историям охотник».
Каламбурный эпиграф ко второй главе «Евгения Онегина»
выделяет деревенскую часть романа: Русь —- по преимуществу
деревня, важнейшая часть жизни проходит в деревне.
Но есть случаи, когда иронико-полемические отношения эпи-
графа с текстом не так очевидны и тем не менее важны, образу-
ют скрытый подтекст. Пример такого отношения — юношеское
стихотворение «К Наталье», которое «обращено к крепостной
актрисе театра графа В. В. Толстого в Царском Селе. Эпиграф
взят из «Послания к Марго» Шодерло де Лакло. являющегося
сатирой на королевскую фаворитку Дюбарри (1774)»2:
Pourquoi craindrais-je de le dire?
С'est Margot qui fixe mon gout.
(К чему скрывать мне это?
Марго мне приглянулась.)
«К Наталье» — это любовное послание, в котором разговорный
стиль, прозаизмы («а уж так и сяк размажет», «я по-свойски
объяснюсь») сочетаются с литературностью и клишированно-
стью темы: Катон, Филимон и Анюта, Опекун и Розина — анту-
раж театральный, так как Наталья «жрица Тальи». Между тем.
«Послание к Марго», образующее скрытый подтекст, — стихо-
творение дерзкое и аристократически-насмешливое:

16 ИРОНИЧЕСКИЙ ЭПИГРАФ У А. С. ПУШКИНА
Pourquoi craindrais-je le dire?
c'est Margot qui fixe mon gout:
oui, Margot! cela vous fait rire?
que fait le nom? la chose est tout3,
(да, Марго! вас это смешит?
что имя? главное — вещь.)
Марго рождена в бедности, она лишена остроты ума и понима-
ния, ее речи утомительны и кончаются глупым молчанием: где
нежные слова, где шутки и истории, которыми любовники раз-
нообразят свой досуг? Она не оценит этих стихов, т.к. не умеет
читать — ну и что, зато у нее прекрасные глаза и приятная мор-
дашка, а свое сокровище, предмет моих желаний, она носит
всегда с собой; ей не нужны лишние украшения; любовь разно-
образится ласками, а хороший сон лучше всяких разговоров.
Стихотворение заключает насмешку над контрастом смирен-
ного рождения Дюбарри и ее стремительного возвышения от
магазина мод до королевского дворца. Дюбарри — дочь
жительницы Вокулера и монаха. Богатый покровитель дал ей
образование в монастыре, затем она служила в магазине мод.
где девицы торговали и своей благосклонностью, а потом в уве-
селительном заведении, где давались костюмированные празд-
ники. Здесь бывали самые разные люди, здесь ее подобрал граф
Жан дю Барри и, чтобы сделать любовницей короля, выдал за-
муж за своего брата Гийома дю Барри4.
Послание «К Наталье» содержит отсылки к биографии Дю-
барри, наслаивающиеся на русские реалии (крепостной театр —
сераль — фр. harem «публичный дом»):
Не владетель я Сераля,
Не арап, не турок я.
За учтивого китайца,
Грубого американца
Почитать меня нельзя...
... Кто же ты, болтун влюбленный? —
Взглянь на стены возвышенны.
Где безмолвья вечный мрак;
Взглянь на окна загражденны.
На лампады там зажженны...
Знай. Наталья! — Я... монах!

М. ГРИШАКОВА
17
В тексте обыгрываются литературные и биографические анало-
гии, «реальная история», стоящая за текстом, исчезает во мно-
жественности литературных проекций. Эпиграф сохраняет дву-
смысленность: застенчивый эротизм vs. искушенная насмешка.
Другой пример иронического и многозначного эпиграфа — «La
morale est dans la nature des choscs. Necker» («Нравственность
в природе вещей. Неккер» — 4-я глава «Евгения Онегина»). В
комментарии В. Набокова указан источник этой цитаты и
параллельный отрывок из сочинения де Сталь «О литературе»:
La morale doit etre placee au-dessus du calcul. La morale est la nature
des choses dans Fordre intellectuel; et comme, dans Fordre physique,
le calcul part de la nature des choses, et ne peut у apporter aucun
changement. il doit, dans Fordre intellectuel. partir de la meme
donnee, e'est-a-dire. de la morale (Mine de Stael, «De la Litterature».
1818 edn., vol. 2, pt. II, ch. 6; p. 226).
Vous avez trop d'esprit, disoit un jour M. Necker a Mirabeau, pour
ne pas reconnoitre tot ou tard que la morale est dans la nature des
choses (Mine de Stael. «Considerations sur les principaux evenemens
de la Revolution frangaise». 1818, pt. II. ch. 20; «Oeuvres». vol. 12.
p. 404)\
И в этом случае обращение к источнику эпиграфа дает возмож-
ность расширить контекст высказывания и дополнить коммен-
тарий. Эпиграф соотносится с той частью «Заметок о француз-
ской революции» г-жи де Сталь, которая посвящена противопо-
ставлению Неккера и Мирабо. Неккеру отведена преувеличенно
большая роль: он оплот государства, единственный сдерживаю-
щий барьер между королем и бушующим в Национальной
Ассамблее третьим сословием, которым предводительствует
Мирабо. Мирабо — трибун, играющий на чувствах толпы, без-
нравственный политик, он использует общее дело в личных
интересах (по его мнению, «малая мораль всегда убивает
большую»), он готов поджечь общественное здание, чтобы
силой открыть себе двери в парижские салоны. «Я себя упре-
каю, — говорит г-жа де Сталь, — за сожаление о смерти челове-
ка, так мало достойного уважения, но такого ума, силы и крас-
норечия, какие редко встречаются в жизни»6. Она анализирует
его интеллектуальные качества: блестящий и проницательный
з

18 ИРОНИЧЕСКИЙ ЭПИГРАФ У А. С. ПУШКИНА
ум, сочетание достоинств и недостатков, которое никогда не
оставляет равнодушным, — горечь, обаяние, сила, оригиналь-
ность. Когда Мирабо появляется на трибуне, восхищение и
любопытство депутатов так возбуждено, что никто не решается
его атаковать. Аристократы посылают ему вызов за вызовом, но
он не отвечает, так как несправедливо отдаваться в руки дура-
ков на дуэли. Г-жа де Сталь отдает должное Мирабо, но ее ува-
жение целиком принадлежит Неккеру: такие люди, как Неккер.
являются для нее основой общества и безупречным мерилом
событий.
Несколько иначе описывает расстановку сил Томас Карлейль
в своей романизированной истории французской революции
(1837 г.): тупое глубокомыслие Неккера, не лишенного честолю-
бия, но навсегда оставшегося только честным банковским клер-
ком, — и яркая, опережающая события одаренность Мирабо:
Он — человек не системы, он — человек инстинктов и откровений,
человек тем не менее, который смело смотрит на каждый предмет,
прозревает его и покоряет, потому что он обладает интеллектом, он
обладает волей и силой большими, чем у других людей. Он смот-
рит на мир не через очки логики, а трезвыми глазами! К несча-
стью, он не признает ни десяти заповедей, ни морального кодекса,
ни каких бы то ни было окостеневших теорем, но он не лишен
сильной живой души, и в этой душе живет искренность, реаль-
ность, а не искусственность, не ложь!
Как показывает развитие событий, Неккер всегда несколько
отстает от них, будучи осторожным и склонным к компромиссу,
Мирабо же всегда в фарватере. Романтический Карлейль под-
черкивает диалектику разрушения-созидания в деятельности
Мирабо. Г-жа де Сталь ее отрицает именно потому, что Мирабо
не признавал «морального кодекса». Но и она видит в Мирабо
не просто разрушителя ради разрушения: разрушение началось
помимо Мирабо, а он им воспользовался, чтобы сыграть свою
историческую роль.
Т. Карлейль упоминает также яростное противоборство Ми-
рабо-отца и Мирабо-сына, многочисленные тюремные заклю-
чения, которым подвергался сын по воле отца, женщин, которы-
ми Мирабо увлекался, которых соблазнял, увозил, бросал, — от

М. ГРИШАКОВА
19
дочери тюремного надзирателя до жены господина Моннье, во-
енные подвиги и уличные драки, пламенные трактаты и эроти-
ческие стихи.
Фигура Мирабо привлекала внимание Пушкина— неодно-
кратно роняет он эпитету, которые выражают его отношение к
французскому трибуну: «дивный Мирабо», «голос молодого
Мирабо, подобный отдаленной буре», «львиный рев колоссаль-
ного Мирабо» (ср. «дикий львенок» Мирабо у Карлейля)8.
В пушкинском тексте «Евгения Онегина» эпиграф к 4-й гла-
ве может иметь двойное значение в применении к Неккеру и к
Мирабо: в первом случае акцент на «нравственности» (нравст-
венное естественно, оно пронизывает природу как ее внут-
ренний духовный смысл), во втором случае акцент на «при-
роде» (естественное нравственно, природа самодостаточна, она
находит свое оправдание в самой себе, без всякого внеположно-
го ей смысла). «Мораль» Неккера — стоический принцип ра-
зумной гармонии мира, которой человек должен подчиниться,
чтобы поступать правильно: «Мораль — наука наук, если толь-
ко не рассматривать ее математически, и всегда ограничен ум
тех, кто не чувствовал гармонии между природой вещей и обя-
занностями человека»9. Практическая «мораль» Мирабо —
спонтанный, естественно мотивированный внутренним импуль-
сом и данными обстоятельствами поступок.
Герой Пушкина полемичен по отношению к героям
г-жи де Сталь: «...во всякую историческую эпоху есть персона-
жи, которых можно рассматривать как представителей доброго
и дурного принципа. Таковы Цицерон и Катилина в Риме; тако-
вы были Неккер и Мирабо во Франции»10. Онегин ни добр, ни
дурен. Эта мысль выражена в общем эпиграфе к роману: «Про-
никнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной
гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым рав-
нодушием в своих как добрых, так и дурных поступках, — след-
ствие чувства превосходства, быть может, мнимого. И з
частного письм а»11. Эпоха Неккера и Мирабо — ге-
роическая эпоха деяний, а время Онегина (Пушкина) — неге-
роическая эпоха романтизма, литературы и переживаний:

20 ИРОНИЧЕСКИЙ ЭПИГРАФ У А. С. ПУШКИНА
А нынче все умы в тумане.
Мораль на нас наводит сон.
Порок любезен и в романс.
И там уж торжествует он.
Британской музы небылицы
Тревожат сон отроковицы12.
Образ Онегина стереоскопичен: Пушкин выбирает различные
варианты поведения, и следы этого выбора сохраняются в текс-
те: «Онегин то приближается к идеалу "умного человека", то
сливается с полярно противоположным ему типом "светского
молодого человека"»ь. Как уже отмечалось, описание стратегий
рассчитанного соблазна (1 глава) напоминает «Опасные связи»
Шодерло дс Лакло14.
В окончательном тексте опущена строфа XIII, где есть парал-
лель обольщению Вальмоном «ханжи» де Турвель («смиренная»
или «почтенная» вдова у Пушкина) и юной «дурочки» Сесиль15
«А после ей наедине давать уроки в тишине» — уроки, по-
добные тем, что дает Вальмон девице Сесиль де Воланж.
Вальмон решил «поторопиться с завершением ее образова-
ния»:
чтобы поощрить ее веселость, я решил рассказывать ей в переры-
вах между нашими занятиями все скандальные приключения, ка-
кие только приходили мне в голову; ...подобные рассказы лучше
чего бы то ни было придавали смелость моей робкой ученице...;
Я принимал ее в своей комнате уже дважды. За этот короткий
срок ученица стала почти такой же сведущей, как ее учитель;
На досуге <...> сочиняю своего рода «катехизис распутства»
для своей ученицы16.
В пушкинском тексте, однако, эти «уроки» звучат двусмыслен-
но, перекликаясь с «уроками» monsieur Г Abbe («не докучал мо-
ралью строгой») и «уроком», который дает Онегин в саду Татья-
не. Комментарий Набокова: «Конечно, любовные уроки. Но
здесь, к сожалению, у читателя возникает невольная ассоциация
с той отповедью, которая позднее будет произнесена па уеди-
ненной аллее и без всякой любви»17. Черновые варианты указы-
вают на смысл этих «уроков»: «Как он умел наедине // Но

М. ГРИШАКОВА
21
скромну быть пора бы мне!» и «Каков он был наедине // О том
молчать не худо мне»18
В черновых рукописях 1-й главы была строфа XIV: сравне-
ние Онегина с котом, крадущимся за мышью, использованное в
«Графе Нулине» при описании охоты за чужой женой.
В начале 4-й главы были в окончательном тексте опущены
шесть строф, где Онегин объясняет преждевременную усталость
души бурной молодостью и описывает свой опыт в возвышен-
но-романтическом ключе: женщина — или «чистое божество»,
«дивное совершенство», «недосягаемое блаженство» — или
«созданье злобных адских сил», «каплет ядом», «являлась зми-
ей», «питалось кровию моей», «пустая красота порока». Дается
намек на некое «настоящее» чувство: «Но есть одна...», «Ябыл
любим — но где и кем // Не узнавайте...». Наконец, следует
циническая насмешка: тайна женской лФбви всем известна, раз-
гадка очень проста («куда как недогадлив я») — наступает «ску-
ка»: теперь Онегин — денди, для которого ничто не ново19.
Проецируясь на пушкинского героя, эпиграф к 4-й главе при-
обретает иронический смысл: «...нравственность, управляющая
миром, путается с нравоучением, которое читает в саду молодой
героине «сверкающий взорами» герой»20. Онегин поступает с
Татьяной морально и благородно: он учит ее «властвовать
собой». Чувства нужно рационально контролировать. Однако,
мы знаем, что сам Онегин научился этому, как и Вальмон, бур-
но упражняясь в «науке страсти нежной». Очевидно, нравствен-
ность проистекает не из разумности, а из естественной физиче-
ской ограниченности человека: «рано чувства в нем остыли» —
Онегин стал нравственным поневоле, по причине преждевре-
менной старости, утратил способность получать наслаждение и
вместо уроков любви дает уроки морали. Это еще одно возмож-
ное значение эпиграфа. Сходным образом Вальмон описывает
неожиданно вспыхнувшее в нем чувство — позже так быстро
погасшее: «Я думал, что сердце мое уже увяло, и, находя в себе
одну лишь чувственность, сетовал на то, что преждевременно
постарел»21 Мы знаем, что в «Евгении Онегине» ситуация
признания инверсирована: увидев Татьяну чужой женой, Оне-
гин влюбится и будет требовать ответного чувства. Парадок-

22 ИРОНИЧЕСКИЙ ЭПИГРАФ У А. С. ПУШКИНА
сально, в 4-й главе «безнравственный» Онегин поучает «нравст-
венную» Татьяну. Он и дешевый соблазнитель, и романтиче-
ский воздыхатель, и раб светского кодекса — фигура карикатур-
ная на фоне великой эпохи Неккера и Мирабо, но не менее
интересная, чем они.
«Опасные связи» могли быть для Пушкина одним из образ-
цов использования иронического эпиграфа. Шодерло де Лакло
цитирует предисловие к «Новой Элоизе» Руссо: «Я наблюдал
нравы своего времени — и опубликовал эти письма». Смысл
цитаты у Руссо определяется верой в возможность идеального
поступка: «Несмотря на то, что я видел нравы своего
времени, я опубликовал эти письма» — пусть смеется над ними
читатель, пусть не верит, если он сам недостаточно добродете-
лен. У Лакло смысл противоположный: «Именно п о т о -
м у, что я видел нравы своего времени, я опубликовал эти
письма». Идеалист Руссо, «человек системы», конструирует в
«Новой Элоизе» моральное и законное соединение страсти и
добродетели. Для Лакло «природа» (страсть, личный интерес)
ускользает от цензуры общественной морали, размывает грани-
цы «доброго» и «дурного» и является истинной пружиной чело-
веческих поступков.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Шкловский В. Заметки о прозе русских классиков. М., 1953. С. 66.
: Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М.. 1981. Т. 1. С. 354 (коммента-
рий Б. Томашевского).
3 Almanach des Muses. 1776. P. 81.
1 Факт пребывания королевской фаворитки в заведении мадам Гур-
дан опровергается ее апологетическими биографами (см. Saint-And-
re С. Madame du Barry. P., 1908; Reboux P. Madame du Barry. P..
1925 и др.). Этот факт упоминается в мемуарах министра иностран-
ных дел Шуазеля и муссируется журналистами и памфлетистами.
Молодая дебютантка парижского полусвета фигурирует в это время
под именем Mile Lange и получает прозвище «Lange des harems»
(Grand Larousse).
Eugene Onegin. Translated from the Russian, with a commentary, by
V. Nabokov. 1975. T. 2. P. 413.

М. ГРИШАКОВА
23
Праветвемность надо ставить выше расчета. Нравственность в природе
вещей в духовном плане; и как в плане материальном, расчет вытекает
из природы вещей и ничего не может в ней изменить, так и в духов-
ном плане он должен вытекать из тех же данных, то есть из нравствен-
ности (Мадам де Сталь, «О литературе»).
Вы слишком умны, — сказал однажды Неккер Мирабо, — чтобы
не признать рано или поздно, что нравственность — в природе вещей
(Мадам де Сталь, «Заметки об основных событиях Французской рево-
люции»). — Набоков В. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евге-
ний Онегин» / Пер. с англ. СПб., 1998. С. 344.
6 De Stael Holstein. Considerations sur les principaux eveenemens de la
revolution frangaise. Liege. 1818. T. IP. 360.
Карлейлъ Т. Французская революция. М., 1991. С. 95.
s Черновой автограф стих. «Андре Шенье»; статьи «О ничтожестве
литературы русской». «Александр Радищев» — Поли. собр. соч.
1949. Т.* 2. С. 939; Т. 11. С. 272; Т. 12. С. 34.
9 Considerations. Т. I. Р. 232.
10 Ibid. Р. 229.
11 Собр. соч.: В Ют. 1981. Т. 4. С. 394.
12 Там же. С. 50.
13 Лотман Ю. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Коммента-
рий. Л.. 1980. С. 139.
14 Об отзвуках «Опасных связей» в 1-й главе «Евгения Онегина»
см.: Губер Н. Дон-Жуанский список Пушкина. Пг., 1923; Воль-
пертЛ. Пушкин в роли Пушкина. М, 1998. С. 40-41. Однако ин-
терпретация «Опасных связей» как блестящей и шутливой игры,
как увлекательной шахматной партии, предложенная в книге
Л. Вольперт. кажется нам несколько романтизированной и односто-
ронней. Ситуация романа — не столько веселый интеллектуальный
поединок, сколько игра вне правил, игра страстей и инстинктов.
Шодерло де Лакло полемизирует с идеей «естественного человека»
Руссо (о чем свидетельствует и полемический эпиграф — см. ни-
же). По мнению Руссо, человек естественно добр, но в обществе
становится враждебен другим людям. У Шодерло де Лакло. на-
против, человек естественно эгоистичен и агрессивен, а социальные
механизмы придают страстям и инстинктам вид пристойности и
даже добродетели. (Эта «ницшеанско-фрейдистская» идея делает
роман особенно актуальным в XX в. — отсюда многочисленные пе-
реработки, киноверсии, etc.) Вальмон и Мертей, ведущие игру. —
бывшие любовники, и это придает ей особую остроту и жесткость.
Интеллект служит инстинктам: в «Предостережении издателя» Шо-
дерло де Лакло издевается над просветительской верой во всепро-

ИРОНИЧЕСКИЙ ЭПИГРАФ У А. С. ПУШКИНА
никающую силу разума. Концовка романа — не моралистический
привесок к тексту и не уступка цензуре: героев настигает смерть,
болезни, несчастья, и это, очевидно, входит в логику замысла.
Пушкин. Поли. собр. соч. 1937. Т. 6. С. 224. Строфа приводится
также в комментариях В. Набокова и Ю. Лотмана.
Шоберло де Лакло. Опасные связи. М.; Л., 1965. С. 209-211.
Набоков В. Комментарий... С. 124.
Пушкин. Поли. собр. соч. 1937. Т. 6. С. 223.
Там же. С. 333-335.
Лотман Ю. Роман А. С. Пушкина... С. 234.
Шодерло де Лакло. С. 23.

ЖУКОВСКИЙ В ПОЭТИЧЕСКОМ СОЗНАНИИ
ПУШКИНА: ГОД 1818
ФЕДОР ФЕДОРОВ
Как известно, творчество раннего Пушкина — точка пересече-
ния различных художественных языков, прежде всего рококо и
классицизма. Тем интереснее суждение зрелого Пушкина отно-
сительно Жуковского. Когда в 1825 г. Вяземский написал:
«В Пушкине нет ничего Жуковского, но между тем Пушкин есть
следствие Жуковского»1, Пушкин ему ответил: «...ты слишком
бережешь меня в отношении к Жуковскому. Я не следствие, а
точно ученик его...»2. В связи с «несоответствием» поэтической
практики и позднего высказывания особый интерес представля-
ет вопрос о тексте Жуковского в пушкинском тексте 1810-х гг.
Присутствие Жуковского очевидно во многих произведениях
Пушкина, но принципиальное значение имеют: 1) «Воспомина-
ния в Царском Селе» — 1814; 2) «К Жуковскому» («Благослови,
поэт!.. В тиши парнасской сени...») — 1816; 3) «Жуковскому»
(«Когда, к мечтательному миру...») и «К портрету Жуковско-
го» — 1818; 4) четвертая песнь «Руслана и Людмилы». Это вехи
пушкинской рецепции Жуковского.
Прежде, чем обратиться к стихотворениям 1818 г., необходи-
мо сказать о стихотворениях предшествующих3.
Подобно классицистам прежних столетий (XVII-XVIII века),
Пушкин в «Воспоминаниях в Царском Селе» строит грандиоз-
ный героическо-абсолютистский космос, в котором есть мир
прошлого («громкий век», «времена златые»), являющийся пре-
цедентом, и новый век (нашествие Наполеона и победа:
«В Париже росс!»), всецело укладывающийся в рамки прецеден-
та, что и определяет его величие. Если моделью государствен-
ности является Россия времен Екатерины, то моделью искусст-
ва, языковой моделью являются песнопения Державина и
4

26 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
Петрова: «Державин и Петров героям песнь бряцали / Струнами
громозвучных лир». «Воспоминания в Царском Селе» с их «мо-
нументальным видением России»4 есть не что иное, как стихо-
творение с классическими одическими моделями, как семанти-
ческими, так и языковыми, с античными мифологическими
вкраплениями, с аллегорико-символическими персонификация-
ми, с риторическими конструкциями, с лексической архаикой
и т.д.
Под влиянием работ В. В. Виноградова и Б. В. Томашев-
ского^ «Воспоминания в Царском Селе» нередко возводятся к
Батюшкову, прежде всего к стихотворению «На развалинах зам-
ка в Швеции» (1814)6. Строфика, в некотором смысле метрика и
«фразеология» действительно свидетельствуют о батюшковском
начале в тексте Пушкина, но только не начальный топос
(I строфа).
Навис покров угрюмой нощи
На своде дремлющих небес;
В безмолвной тишине почили дол и рощи,
В седом тумане дальний лес;
Чуть слышится ручей, бегущий в сень дубравы.
Чуть дышит ветерок, уснувший на листах.
И тихая луна, как лебедь величавый.
Плывет в сребристых облаках.
Нетрудно увидеть, что у Пушкина содержится весь реестр зна-
ков-констант элегического топоса Жуковского, в классическом
варианте построенного в «Вечере»: ночь, тишина, «дол и рощи»,
туман, ручей, «тихая луна», даже «ветерок, уснувший на лис-
тах» (из топоса Жуковского выпадает лишь архаическое «нощи»
и эпитет «угрюмой», видимо, заимствованный у Батюшкова).
Подобный макрокосм раннеромантического толка сохранится у
Пушкина до конца 1820-х годов, вплоть до «Евгения Онегина»
и «Полтавы».
Как и у Жуковского, созерцание универсума трансформиру-
ется в «Воспоминаниях...» в самосозерцание, благодаря чему
включается механизм памяти (Жуковский: «К протекшим вре-
менам лечу воспоминаньем...»; Пушкин: «Здесь каждый шаг в
душе рождает / Воспоминанья прежних лет...»). Бинарная

Ф. ФЕДОРОВ
27
оппозиция Мнелюзина. палмть Лета, забвенье — одна из
ключевых оппозиций в романтической картине мира, проявляю-
щая, в свою очередь, целую систему иных фундаментальных
оппозиций, в частности, вечность — врел\я (в том числе бес-
CAtepmiie ■■— смерть). Память, по Жуковскому, как и с точки зре-
ния романтиков, —- это преодоление времени, смерти, обретение
бессмертия; память бесконечна и вечна. Воспоминания, в свою
очередь, пробуждают вдохновение, и тварный человек становит-
ся творцом, демиургом («На все земное наводило / Животворя-
щий луч оно — /И для меня в то время было / Жизнь и Поэзия
одно»). Воспоминания у Пушкина иные, чем у Жуковского, но и
они порождают тот духовный подъем («И в тихом восхищенье
дух»), результатом которого и является песнопение в честь
России.
Что же касается батюшковского стихотворения «На развали-
нах замка в Швеции», то оно содержит некоторые из тех обра-
зов, что и элегия Жуковского: ночь — тишина («безмолвие ноч-
ное») — луна — наконец, воспоминание как результат созерца-
ния. Но есть еще два важнейших атрибута: море и развалины
замка на берегу. Развалины же замка, будучи семантическим
центром стихотворения, не только утверждают мысль о гибель-
ности мира, о трагизме жизни и истории, но и меняют функцию
других атрибутов-явлений, которые обретают совсем не «жуков-
скую» семантику. «Ночное безмолвие», например, — не тиши-
на, не покой Божьего мира, как у Жуковского, а безмолвие раз-
рушения, смерти. И воспоминание — не построение норматив-
ного мира, а погружение в погибшее прошлое. Ночное
пространство Батюшкова — не раннеромантическое, как у Жу-
ковского, а предромантическое, восходящее к Оссиану. По сути
дела, ночные топосы Жуковского и Пушкина и ночной топос
Батюшкова при определенной близости атрибутики противосто-
ят друг другу как топосы различных культур.
Первая строфа «Воспоминаний ..», может быть, более всего
свидетельствует о контакте пушкинской картины мира и карти-
ны мира Жуковского. Но нельзя не признать, что это едва ли не
единственное свидетельство освоения юный* Пушкиным элеги-
ческого миросозерцания Жуковского.

28 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
Если первая строфа апеллирует к элегическому миру Жуков-
ского, то последняя обращена к Жуковскому — автору «Певца
во стане русских воинов». И здесь существенны два аспекта,
впрочем, тесно связанных. Во-первых, в основу стихотворения
Пушкин положил концепцию, которая ярко была изложена Жу-
ковским в «Певце...» и которая восходит как к древней, антич-
ной и славянской, так и к современной, оссиановской, тради-
ции7. Герой неотделим от певца, они образуют нерасторжимое
единство; герой, провоцируя творческий акт, определяет бес-
смертие поэта, но и поэт, воспевший подвиг, определяет бес-
смертие героя. Двуединство 'герой — поэт' преодолевает время
и обретает вечную жизнь. Во-вторых, финальное славословие
Жуковского есть славословие его как певца 1812 г., как певца,
выполнившего ту функцию, которую в прецедентном мире Ека-
терины выполняли Державин и Петров.
Жуковский в «Воспоминаниях в Царском Селе» явлен в двух
ипостасях: как поэт романтического макрокосма (I строфа) и
как поэт гражданской героики, бард, «скальд России вдохновен-
ный», современный Державин и Петров (последняя строфа), и
вторая ипостась для Пушкина является определяющей. В при-
надлежности к ряду Державина и Петрова Пушкин видит значе-
ние Жуковского как поэта, в этом же он видит и собственную
функцию. Таков первый образ Жуковского, сложившийся в со-
знании Пушкина, своего рода миф, культурный символ.
В послании 1816 г. Жуковский утверждается как глава «арза-
масского братства» и центральная личность на современном
российском Парнасе. Одной из главных тем стихотворения, на-
ряду с темой самосознания Пушкина как поэта, является тема
посвящения, инициации, при этом инициации двойной, с одной
стороны, Жуковский от имени и пот поручению «жрецов» (Ка-
рамзина, Дмитриева и Державина) возводит поэта на Парнас, с
другой же стороны, принимает в «арзамасское братство» (Арза-
мас тождествен Парнасу). И все послание— это своего рода
вступительная речь в Арзамас, только не буффонная, а торжест-
венная, это демонстрация арзамасской программы, поэтому она
и является насквозь цитатной8. Но, демонстрируя корпоратив-
ную преданность, Пушкин обращается к Жуковскому не на его

Ф. ФЕДОРОВ
29
индивидуальном языке, а на языке классицизма, при этом клас-
сицистическое начало в послании выражено более последова-
тельно, чем в «Воспоминаниях в Царском Селе». Пушкинское
стихотворение создано по канону классицистического послания
торжественного толка. Если учесть, что послание создавалось
как программное стихотворение для задуманного сборника сти-
хов, то становится совершенно очевидным, что Пушкин в
1816 г. осознает Жуковского как центральную личность в рус-
ской поэтической культуре, и эта «центральность» связывается с
Арзамасом, с той ролью, которую Жуковский играет в Арзама-
се. Жуковский как воплощение, как знак Арзамаса — это вто-
рой мифообраз Жуковского в пушкинском сознании.
В послелицейский период пушкинский классицизм, как
известно, обрел новую питательную почву — декабристскую
идеологию, с которой Пушкин познакомился благодаря
Н. И. Тургеневу и другим членам формирующегося Союза Бла-
годенствия' . Только теперь это классицизм, в отличие от «Вос-
поминаний в Царском Селе», генетически связанный с класси-
цизмом просветительской ориентации, русским и французским,
главной категорией которого была свобода, вольность.
Тем не менее в конце 1810-х годов углубляются и творческие
отношения Пушкина с Жуковским. В 1818 г. выходит в свет
сборник стихотворений Жуковского «Fur Wenige» / «Для немно-
гих», название которого, восходящее к знаменитым стихам Го-
рация «Не желай удивленья толпы, но пиши для немногих»,
«навлекло на Жуковского нарекания у современников, а также и
в потомстве»10. Пушкин откликается на сборник посланием
«Жуковскому», и это первое обращение к Жуковскому как соб-
ственно к художнику, как к поэту. Послание производит исклю-
чительное впечатление и на Жуковского, и на его круг. Жуков-
ский восклицает в письме к Вяземскому: «Чудесный талант! Ка-
кие стихи! Он мучит меня своим даром, как привидение!»11. Как
известно, в первой редакции, опубликованной в 1821 г., стихо-
творение было значительно длиннее и заканчивалось стихами
(17 стихов), посвященными Батюшкову:
Смотри, как пламенный поэт. \
Вниманьем сладким упоенный.

30 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
На свиток гения склоненный,
Читает повесть древних лет.
Он духом там — в дыму столетий!*
Вяземский, соглашаясь с высокой оценкой стихотворения, це-
лый пассаж посвящает словосочетанию «в дыму столетий»:
«"В дыму столетий"! Это выражение — город: я все отдал бы за
него, движимое и недвижимое. Какая бестия! Надобно нам по-
садить его в желтый дом: не то этот бешеный сорванец нас всех
заест, нас и отцов наших. Знаешь ли, что Державин испугался
бы "дыма столетий"'? О прочих и говорить нечего» ".
Послание Жуковскому 1818 г. существенно отличается от
послания двухлетней давности, и прежде всего развернутой сис-
темой реминисценций поэзии Жуковского. В основе стихотворе-
ния в качестве его семантических опор находятся важнейшие
для романтизма бинарные оппозиции: 1) «сей мир» (конеч-
ное) — «мечтательный мир» (высший мир бесконечного);
2) толпа («завистливые судьи», «сбиратели убогих / Чужих суж-
дений и вестей») — «немногие» (строгие «друзья таланта»,
«священной истины друзья»). «Быстрый холод вдохновенья» и
является инструментом миротворческого акта, инструментом
построения «мечтательного мира»; но при этом и «мечтатель-
ный мир», и вдохновенье почву имеют в «возвышенной душе».
В окончательной редакции послание завершается подлинной
«апофеозой» немногих — и творцов, и почитателей:
Не всякого полюбит счастье,
Не все родились для венцов.
Блажен, кто знает сладострастье
Высоких мыслей и стихов!
Кто наслаждение прекрасным
В прекрасный получил удел
Имеется в виду заключительная часть стихотворения IБатюшкова «К твор-
цу "'Истории государства Российского"» (1818):
И я так плакал в восхищенье,
Когда скрижаль твою читал
И гений твой благословлял
В глубоком, сладком умиленье...

Ф. ФЕДОРОВ
31
И твой восторг уразумел
Восторгом пламенным и ясным.
Апология «немногих», избранных, прозвучавшая у Пушкина в
связи с книгой Жуковского, столь полемически названной,
принципиально важна и в связи с адресатом поэзии, и в связи с
ее сущностью. Просветительская Франция, как и ее русские по-
следователи типа Н. И. Тургенева, видела в поэзии прежде всего
инструмент преобразования общества, орудие идеологической и
политической борьбы; служащая «отечеству», поэзия и должна
быть обращена к «отечеству». «Тебя, отечество святое, / Тебя
любить, тебе служить — / Вот наше звание прямое!» — воскли-
цал в 1802 г. Андрей Тургенев, старший брат Н. И. Тургенева.
«Да будет же перо в руках писателя, — говорил в 1821 г. Гне-
дич. — то, что скипетр в руках царя: тверд, благороден, величе-
ствен. Перо пишет, что начертается на сердцах современников и
потомства. Им писатель сражается с невежеством наглым, с по-
роком могущим и сильных земли призывает из безмолвных
гробов на суд потомства. <...> Да будет же первой страстию, нас
одушевляющей, вдохновением нашего ума и сердца — любовь к
человечеству...»13. Естественно, гражданская лирика была аль-
тернативна лирике романтической, в особенности элегической,
как и любовным песнопениям, т.е. сугубо интимной душевной
сфере, и концепция «немногих» не могла быть приемлема граж-
данской эстетикой как додекабристского, так и декабристского
типа , и не только в сфере «содержательной», но иногда и язы-
ковой. И если Рылеев, говоря о «безусловной пагубности» влия-
ния Жуковского на «дух» русской словесности, «растлившего
многих» и «много зла наделавшего», склонен тем не менее приз-
навать его «решительное влияние на стихотворный слог», на
«язык наш»14, то Кюхельбекер гораздо более радикален: «Из
слова же русского, богатого и мощного, силятся извлечь неболь-
шой, благопристойный, приторный, искусственно тощий, прис-
С новой силой эстетическая борьба вокруг адресата поэзии развернулась в
1850-е и последующие годы. Одним из фактов этой борьбы явилось стихо-
творение Полонского «Для немногих», восходящее к Жуковско^гу и Пуш-
кину: «Вещих слов / Моих не слушают народы. / В моей душе проклятий
нет, / Но в ней журчит родник свободы, / И для немногих я поэт».

32 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
пособленный для немногих язык, un petit jargon de coterie»L\ И в
этом плане знаменитый манифест Рылеева «Я не поэт, а Граж-
данин» был крайним проявлением гражданских приоритетов в
искусстве. И до послания «Жуковскому» — в «Вольнос-
ти» (1817), и после послания — в «Деревне» (1819) Пушкин дек-
ларирует необходимость поэзии гражданской в противовес ин-
тимной, любовной: «Беги, сокройся от очей, / Цитеры слабая
царица! / Где ты, где ты, гроза царей, / Свободы гордая певи-
ца? / Приди, сорви с меня венок, / Разбей изнеженную лиру... /
Хочу воспеть Свободу миру, / На тронах поразить порок»
(«Вольность»). Для автора «Вольности» и «Деревни» категория
гражданственности и народности не могла быть малозначащей
категорией, но в послании к Жуковскому он склонился на сто-
рону Жуковского, то есть на сторону поэзии, не ограниченной
подсобно-утилитарными, хотя и гражданского толка, функция-
ми. Стихотворение 1818 г. — это отправная точка той позиции,
которая в окончательном виде оформилась в начале 1825 г., в
письме к тому же Жуковскому: «Цель поэзии — поэзия...» И
далее как аргумент против альтернативной позиции: «Думы
Рылеева и целят, а все невпопад»16. В некотором смысле Жуков-
ский явился для Пушкина 1818 г. противовесом Н. И. Тургеневу
в понимании сущности и назначения поэзии.
Если же судить о пушкинской позиции в целом, то в преде-
лах системы текстов, созданных в 1818 г., она продолжала оста-
ваться двойственной, и за посланием «Жуковскому» последова-
ли «Сказки. Noel» и «К Чаадаеву» (если послание «К Чаадаеву»
относится все же к 1818 г.).
Не менее, чем семантический план, существен в послании
1818 г. и план структурно-языковой. Система ценностей, прок-
ламируемых Пушкиным, провозглашается не в «старом», арха-
ическом слоге, а в слоге «новом». Примечательно, что в стихо-
творении всего лишь четыре архаизма («Власы подъсмлет на
челе»: «Блажен, кто знает сладострастье I Высоких мыслей и
стихов»; три архаизма, употребленных в одном стихе, имеют
функциональное задание, как утверждение «высокости» вдохно-
вения) и четыре случая употребления столь излюбленного арха-
истами обратного порядка слов («Не для сбирателей убогих»;

Ф. ФЕДОРОВ
33
«для друзей таланта строгих, / Священной истины друзей»;
«Восторгом пламенным и ясным»); но нельзя не отметить, что
обратный порядок слов не имеет столь диссонансного характе-
ра, какой он имел, с позиций современной языковой культуры, в
словесности XVIII века; в некотором смысле он введен в кон-
текст той литературной культуры, которая главным принципом
объявила естественность.
К 1818 г. относится один из пушкинских шедевров 1810-х го-
дов — стихотворение «К портрету Жуковского». Несколько раз
перепечатывая стихотворение, Пушкин бесспорно выделял его
из ранней лирики как имеющее безусловное значение. Поводом
для создания стихотворения был знаменитый портрет Жуков-
ского работы Кипренского (1816).
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую дали,
И, внемля им, вздохнет о славе младость.
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость.
Суть стихотворения не только / не столько в высочайшей оценке
лирики Жуковского. Если Кипренский создал портрет поэта-
романтика, то Пушкин создает портрет «стихов» Жуковского,
их философии, их структуры. Стихотворение кладет начало
многочисленным портретам современников («К портрету Вязем-
ского», «Ф. Н. Глинке», «Козлову» и т.д.), в которых с беспри-
мерной краткостью и глубиной демонстрируется суть характера
и творчества портретируемого. Наконец, «К портрету Жуковско-
го» — это едва ли не первое стихотворение Пушкина, структур-
но близкое его лирике 1820-х годов, ее открывающее. «Лица не-
общее выраженье» поэзии Жуковского заключено, по Пушкину,
в «пленительной сладости». «Сладость» — одно из ключевых
слов лирического лексикона Жуковского, более того, «один из
признаков стиля элегического, или психологического романтиз-
ма 1800-1820-х годов», создателем которого и явился Жуков-
ский. По словам Г. А. Гуковского, «в системе Жуковского, буду-
чи перенесен с определяемого на субъекта речи, определяя не
столько предмет описания, сколько описывающее сознание, этот
эпитет получил возможность связей с любым почти предметом
5

34 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
и действием, попавшим в орбиту осознания духа. Он стал обоз-
начать всякое положительное отношение к миру, ибо его
емкость, неопределенность выделяла в нем оценочную тональ-
ность за счет определенных эмоций. Любовь, умиление, вос-
торг, наслаждение красотой, покоем, чувство счастья и многое
другое выражалось в этом эпитете, и он прилагался ко всему
включенному в образные комплексы, выражавшие эти состоя-
ния»17 Тем самым «сладость» является не только «признаком
стиля», но и признаком сознания, мироощущения. Говоря о се-
мантическом ореоле «сладости» у Жуковского, нельзя не сказать
и о том религиозном, православном чувстве, которое связано с
актом откровения, с созерцанием Предвечного. Короче говоря,
«сладость» — в полном соответствии с пушкинским утвержде-
нием — один из важнейших знаков Жуковского, одна из важ-
нейших индивидуальных его эмблем. Но Пушкин указывает не
только на феномен «сладости», но и на его функцию, его воз-
действие на современников и потомков, «сладость» охаракте-
ризована как «пленительная», т.е. берущая в плен очарованием,
совершенством и т.д., вызывающая восторг, радость, любовь,
мистико-религиозное чувство. Но дело даже не в очевидной се-
мантике, а в речевой структуре, реконструирующей речевую
структуру Жуковского, поэта эпитетов, поэта, определяющего
любую субстанциональность с точки зрения качества, причем
качества не столько внешнего, сколько внутреннего («Сельское
кладбище»: «Усталый селянин медлительной стопою / Идет, за-
думавшись, в шалаш спокойный свой»).
Но «пленительная сладость» — это не только «сладость»
внутреннего, духовного, но и «сладость» звучания, «сладость»
поэтической магии; магия текста, его звучащая гармония. Пуш-
кин строит текст, сутью которого является гармония, симмет-
рия, ритмическое, звуковое равновесие. Прежде всего это каса-
ется первых двух стихов, в которых, с одной стороны, утверж-
дается суть лирики Жуковского («пленительная сладость»), а с
другой стороны, ее посмертная судьба («Пройдет веков завист-
ливую дань»), два первых стиха симметричны, даже тождест-
венны друг другу на метрическом уровне (в 5-стопном ямбе
пропуск схемного ударения приходится на 4-ю стопу):

Ф. ФЕДОРОВ
35
u--/u-/u-/uu/u-/
Симметричны они и на уровне гласных фонем, находящихся в
сильной позиции:
о о и а
о о и а
Более того, гармония первых двух стихов предельно актуализи-
рована за счет внутренней рифмы («стихов» — «веков»), прихо-
дящейся на четвертый слог, а также благодаря симметричному
положению в них качественного слова («пленительная» —
«завистливую»): 3 и 4 стопы.
Первые два стиха не только создают звуковой и зрительный
образ гармонии, но и становятся своего рода камертоном для
всего стихотворения. Три последних стиха и звучат, и смотрят-
ся на фоне первых двух стихов.
Но чрезвычайно важно, что гармония пушкинского текста в
целом, в данном случае стихотворения «К портрету Жуковско-
го», строится не благодаря проходящему через весь текст повто-
ру одинаковых структур, а благодаря гармоническому соедине-
нию различных, даже антитетичных структур.
Метрическая схема стихотворения красноречиво об этом сви-
детельствует:
<u-I^j-Jkj-Ikj\jIkj-I
u-/u-/u-/u-/u-/u
и-/ии/и-/ии/и-/
kj- /kj<j Ikj- jw Ikj- Ikj
Метрическая схема подтверждается схемой гласных в сильной
позиции:
о о и а
о о и а
э и о а а
э о а
э у а

36 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
Целостность, единство текста демонстрируется: 1) синтаксисом:
одно предложение, структура, свойственная романтической поэ-
зии и демонстрирующая единство, синтез универсума; 2) трой-
ной рифмой «сладость — младость — радость», объединяющей
нечетные, т.е. первый, серединный и заключительный, стихи, с
женской клаузулой, и рифмой «даль — печаль», объединяющей
четные стихи; 3) все пять рифменных слогов в сильной позиции
имеют одну и ту же фонему — фонему а.
Но при безусловном единстве стихотворения оно и семанти-
чески, и структурно делится на две части: I часть (1 и 2 сти-
хи) — констатация бессмертия «пленительной сладости» стихов
Жуковского; II часть (3, 4, 5 стихи) — доказательство того пре-
образующего воздействия поэзии Жуковского на человека, кото-
рое и определит ее бессмертие. Смена первой и второй частей
проходит через стержневую третью строку; стержневой, цент-
ральный ее характер определяется семантической детерминан-
той, выраженной деепричастным оборотом («внемля им»), а с
другой стороны, изменением ритма (отсутствием пропуска
схемного ударения во всех пяти стопах; на смену структуре
Kj-lKj-l^>-/^jyjlyj-l^j
приходит структура
u-/u-/u-A>-/u-/u) ;
деепричастный оборот объединяет 3. 4 и 5 стихи. Знаком второй
части помимо семантики и деепричастного оборота является и
пришедшее на смену сильной фонеме а в первой стопе 1 и 2
стихов фонема э в 3, 4, 5 стихах. Но главное заключается в том,
что 1 и 2 стихи имеют пропуск схемного ударения лишь в од-
ной, четвертой стопе, 4 и 5 стихи — в двух, второй и четвертой
стопах.
Принцип гармонического соединения антитетичных струк-
тур (ритмических, лексических, морфологических и т.д.), проде-
монстрированный в стихотворении 1818 г., станет одним из
определяющих принципов пушкинских текстов 1820-х годов.
Пушкинское соединение антитез — это не барочное соедине-
ние несоединимого, демонстрирующее хаос бытия, это роман-
тическое вхождение всего сущего в контекст друг друга, соеди-

Ф. ФЕДОРОВ
37
нение, в результате которого определенности, оставаясь опреде-
ленностями, обретают черты неопределенности, текучести,
духовной беспредельности, и совершается это соединение через
синтаксис, исполненный рациональной ясности и меры, и через
«музыкальность» стиха (через произносимое проходит «музы-
ка», это произносимое преображая, лишая его словарной одно-
значности); Пушкин, говоря о Жуковском, о «пленительной
сладости» его стихов, строит эту «пленительную сладость», гар-
монию ритмического, звукового потока.
В связи со сказанным необходимо отметить еще одно обстоя-
тельство. Мир стихотворения — мир по преимуществу абстрак-
тных существительных {сладость, слава, младость, печаль,
радость), в основе своей это дематериализованный мир. Но
абстракции введены в метафорические структуры; являясь ком-
понентами метафор, абстракции не только одухотворяются, но
обретают черты жизни, живой, повседневной реальности: «даль
веков» отмечена «завистливостью», а «пленительная сладость»
стихов проходит сквозь «завистливый» мир времени; «мла-
дость» «вздыхает» о «славе», а «резвая» радость «задумывается»
и т.д. Нельзя не увидеть, что в подобного рода структуре есть
отголосок классицистической аллегорики. Но аллегорика тем не
менее снимается благодаря тому, что компоненты метафориче-
ской структуры как бы нейтрализуют друг друга, возникает
особое состояние «задумывающейся» «резвой радости», «уте-
шающейся», «безмолвной печали» и т.д., возникает текучий мир
романтической неопределенности, аналогичный миру, явленно-
му в стихах Жуковского:
Как слит с прохладою растений фимиам!
Как сладко в тишине у брега струй плесканье!
Как тихо веянье зефира по водам
И гибкой ивы трепетанье!
Но, воплощая смысловую многомерность, смысловую бесконеч-
ность, Пушкин сохраняет пластичность видения; видимо, это
свойство пушкинского дарования и вызвало восторг современ-
ников, ярко выраженный Вяземским по поводу метафорической
фразы «в дыму столетий», в которой, с одной стороны, благода-
ря переносу по функции, по ассоциации и по форме возникает

38 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
широчайшее семантическое поле, а с другой стороны, это семан-
тическое поле, определяющее сущность времени, сведено в
зрительный «дым».
И наконец, необходимо сказать о тех категориях, которые
являются для стихотворения ключевыми, о категориях, на кото-
рых держится, с точки зрения Пушкина, духовный мир челове-
ка. Помимо «сладости» это «слава», «печаль» и «радость».
«Сладость» и «печаль» — категории, неотъемлемые от элегиче-
ского мирочувствования Жуковского, определяющие духовную
ауру «я» Жуковского. Печаль — то состояние духа, которое
свидетельствует о скорби, совмещенной с духовной просветлен-
ностью, томление духа по воплощению и понимание невозмож-
ности воплощения; с другой стороны, печаль — духовное
состояние, утверждающее отсутствие определенности, прояв-
ляющейся в крайностях: радость — скорбь, и в этом смысле
печаль — чувство, утверждающее бесконечное и являющееся
бесконечным. В контексте стихотворения Пушкина «печаль»,
так же, как и «сладость», — знак Жуковского, но одновременно
знак, откорректированный, введенный в бинарные отношения с
«радостью»: «Утешится безмолвная печаль / И резвая задумает-
ся радость»; печаль в пушкинском смысле — антитеза радости,
т.е. скорбь, и этот смысл усугублен эпитетом «безмолвная» (пе-
чаль, замкнутая в себе самой, не находящая выхода в слове,
тяжелая, безусловная), наполняющаяся «жуковской» семанти-
кой лишь в результате метафорического действия, производимо-
го «утешением».
Что же касается «славы» и «радости», то в системе духовных
ценностей Жуковского они не существенны, но существенны в
системе ценностей Пушкина. «Слава»: «И вы, наперсники по-
рочных заблуждений, / Которым без любви я жертвовал собой, /
Покоем, славою, свободой и душой...» («Погасло дневное свети-
ло...»); «Когда возвышенные чувства,/ Свобода, слава и лю-
бовь / И вдохновенные искусства / Так сильно волновали
кровь...» («Демон»); «Я славой был обязан ей — /А может быть
и вдохновеньем» («Кн. М. А. Голицыной»); и т.д. «Радость»:
«Где рано в бурях отцвела / Моя потерянная младость, / Где
легкокрылая мне изменила радость / И сердце хладное страда-

Ф. ФЕДОРОВ
39
нью предала» («Погасло дневное светило...»). «Слава» и «ра-
дость» в пушкинскую картину мира вошли из «антижуковской»,
латино-романской словесности, из анакреонтики и классицизма,
из тех культур, для которых высшие ценности (и оценки) содер-
жатся не во внутреннем, а во внешнем мире, тем более, что
«радость» обозначена как «резвая». Главное же, эти категории,
в особенности «слава», являлись непременными атрибутами,
сигналами, по терминологии В. А. Гофмана — Л. Я. Гинзбург18,
гражданской поэзии. Благодаря им макрокосм Жуковского всту-
пает в диалогические отношения с гражданским макрокосмом,
стихотворение «К портрету Жуковского» — с другим шедевром
1818 (?) года— с посланием «К Чаадаеву» («Любви, надежды,
тихой славы...»). И в этом смысле «К портрету Жуковского» де-
монстрирует некий синтез тогдашних поэтических и — шире —
общекультурных полярностей, который будет демонстрировать-
ся и в более позднее время.
Но в тот момент, когда «резвая» радость «задумывается»,
происходит не только схождение пушкинского духа к духу Жу-
ковского, но и то углубление, с одной стороны, духовного мира,
а с другой стороны, поэтической структуры, которое свойствен-
но зрелому Пушкину. Стихотворение «К портрету Жуковского»
демонстрирует процесс усвоения Пушкиным опыта Жуковского,
но, усваивая опыт Жуковского, Пушкин сохраняет ясность и
точность мысли и слова, тот логизированный язык, который
формировался в горниле классицизма и особенно рококо. По
сути дела, именно это стихотворение кладет начало тому пуш-
кинскому принципу, который ярко заявит о себе в 1820-е годы,
а именно, сознательной реконструкции языка различных поэти-
ческих явлений, инонациональных культур, обогащению этими
структурами собственной поэтической системы, при всем том,
что эта система, углубляясь и усложняясь, сохраняет черты
пушкинской неповторимости; стихотворение «К портрету Жу-
ковского» кладет начало сознательному построению того синте-
за, который в середине 1820-х годов стал основой основ пуш-
кинского поэтического мышления.
Многому учась у Жуковского, как, впрочем, и у других
современников, в том числе у Батюшкова, Пушкин сохраняет

40 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
поразительную независимость суждений и оценок. Диалог Жу-
ковский — Пушкин в 1810-е годы, как и в позднейшие годы, в
том числе годы, последовавшие после смерти Пушкина, не был
благостен. Об этом свидетельствует, в частности, история, отно-
сящаяся все к тому же 1818 г. В сборнике «Fur Wenige» / «Для
немногих», породившем послание Жуковскому, была опубли-
кована сцена в стихах «Тленность», представляющая собой
разговор деда и внука. Она начиналась словами:
Послушай, дедушка, мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль: а что, если то ж случится
И с нашей хижиной?.. Как страшно там!
Ты скажешь: смерть сидит на этих камнях.
Пушкин пишет пародию:
Послушай, дедушка, мне каждый раз.
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль: что, если это проза,
Да и дурная?..
Суть же заключена в том, что «Тленность» — первый в русской
поэзии образец 5-стопного нерифмованного ямба, структуры,
созданной К. Марло и утвержденной в мировой драме Шекспи-
ром. Жуковский, создав «Тленность» как своего рода стихотвор-
ную матрицу, 5-стопным нерифмованным ямбом создаст заме-
чательный перевод «Орлеанской девы» Шиллера (1817-1821) и
утвердит его в русской словесности бесповоротно. 5-стопным
нерифмованным ямбом будет написан «Борис Годунов» (1824—
1825) и ряд стихотворений, в том числе «...Вновь я посе-
тил...» (1835). Но в 1818 г. 5-стопный ямб Пушкиным не был
воспринят, показался прозой, как он казался всему европей-
скому классицизму.
1810-е годы — годы постижения Пушкиным феномена
Жуковского, годы постепенного движения к пониманию харак-
тера и смысла его поэтической системы. И все же итоги пуш-
кинского ученичества подводятся не в 1818 г., а несколько поз-
же, в поэме «Руслан и Людмила», в которой образ Жуковского

Ф. ФЕДОРОВ
41
построен на пересечении «энтузиастичности» и иронической па-
родийности.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Вяземский II. А. Сочинения: В 2 т. М.. 1982. Т. 2. С. 103.
2 Пушкин А .С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л.. 1979. Т. 10. С. 117.
См. о них подробно: Федоров Ф. II. Жуковский в поэтическом
сознании раннего Пушкина (1820-ые годы): Статья первая // Пуш-
кинский сборник. Вып. 2. Иерусалим. 1998; Его лее. Жуковский в
поэтическом сознании раннего Пушкина (1820-ые годы): Статья
вторая // Пушкинский сборник. Даугавпилс (в печати).
А Авериицев С. С. Поэзия Державина // Державин Г. Р. Оды. Л..
1985. С. 19.
Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941. С. 123-124; Томашев-
скии Б. В. Пушкин. М, 1990. Т. 1. С. 55.
6 Кошеле в В. А. В предчувствии Пушкина: К. Н. Батюшков в русской
словесности начала XIX века. Псков, 1995. С. 101.
См.: ГаспаровМ. Л. Поэзия Пиндара // Пиндар. Вакхилид. Оды.
Фрагменты. М., 1980. С. 376; Гаспаров М. Л. Поэзия Горация//
Гораций. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М.. 1970. С. 29:
Левин Ю. Д. Оссиан в русской литературе. Л.. 1980. С. 72-75.
8 Цявловский А/. А. Послание «К Жуковскому» («Благослови,
поэт!..») // Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М.. 1962. С. 107-
109.
9 «В целях преобразования России Союз Благоденствия считал необ-
ходимым создать в России общественное мнение, которым бы ру-
ководили политические заговорщики через посредство литературы
и публицистики»; «Оду «Вольность» роднит с идеями Н. Тургенева
не только противопоставление любовной и политической поэзии,
но весь крут идей, отношение к французской революции и русскому
самодержавию. Ода «Вольность» выражала политические концеп-
ции Союза Благоденствия, и воззрения Н. И. Тургенева отразились
в ней непосредственным образом» (Лошман Ю. М. Александр Сер-
геевич Пушкин. Л., 1982. С. 38-39).
10 Семенко И. А/. Жизнь и поэзия Жуковского. М.? 1975. С. 40.
11 Русский архив. 1896. № 10. С. 208.
12 А. С. Пушкин. Новонайденные его сочинения. Его черновые пись-
ма. Письма к нему разных лиц. Биографические и критические ста-
тьи о нем. М., 1885. Вып. И. С. 14.
13 Литературно-критические работы декабристов. М.. 1978. С. 154.
6

42 ЖУКОВСКИЙ В СОЗНАНИИ ПУШКИНА
ы Рылеев К. Ф. Сочинения. Л., 1987. С. 318.
15 Кюхельбекер В. К. Сочинения. Л., 1989. С. 440.
16 Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л., 1979. Т. 10. С. 112.
1' Гуковский Г А. Пушкин и русские романтики. М, 1965. С. 61-62.
18 Гофман В. А. Литературное дело Рылеева // Рылеев К. Поли. собр.
стихотворений. Л., 1934; Гинзбург Л. Я. О лирике. Л., 1974. С. 19-

ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО
В ШЕСТОЙ И СЕДЬМОЙ ГЛАВАХ
РОМАНА "ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН"
АНДРЕЙ НЕМЗЕР
Жук жужжал
А. С. Пушкин
Отголоски поэзии Жуковского в "Евгении Онегине'' неодно-
кратно отмечались исследователями (И, Эйгес, В. В. Набоков.
Ю. М. Лотман, Р. В. Иезуитова, О. А. Проскурин). При этом
внимание, по преимуществу, обращалось на конкретные оди-
ночные реминисценции, существующие словно бы изолирован-
но. На наш взгляд, реминисценции эти складываются в связан-
ную и внутренне мотивированную систему. Оставляя в стороне
более или менее ясные проблемы (сравнение Татьяны со Свет-
ланой; балладный подтекст сна Татьяны), мы сосредоточимся
на шестой и седьмой онегинских главах, где диалог с Жуков-
ским не слишком нагляден, но весьма семантически насыщен.
Исследователи неоднократно обращали внимание на то, что
оба описания могилы Ленского (VI, XL-XLI; VII, VI-VII — 134,
141-142)1 сотканы из устойчивых элегических мотивов. В связи
с первым из них В. В. Набоков упоминает "На падение листьев"
Мильвуа и переложения этой элегии Батюшковым ("Последняя
весна", 1815), Милоновым (1819) и Баратынским (1823) —
"Ленский остается среди переплетенных между собою символов
второстепенной поэзии"". Второе И. Эйгес (а за ним и В. В. На-
боков) связывает с "Певцом" Жуковского (1810)\ Разумеется,
важна здесь, прежде всего, общая топика надгробной элегии.
Отметив автореминисценцию из "Гроба юноши" (1821),
О. А. Проскурин не без основания замечает: "Пушкин сооружал
гробницу не только унылой элегии в целом, но и себе как элеги-

44 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
ку,>4. Следует, однако, помнить, что всякие "похороны" у Пуш-
кина оказываются "не вполне окончательными"
В этом отношении как раз и существенны менее наглядные
связи с Жуковским. В XI строфе VII главы вводится мотив воз-
можной посмертной ревности: "Мой бедный Ленский! за моги-
лой / В пределах вечности глухой / Смутился ли, певец уны-
лый, / Измены вестью роковой..." (143). В черновике мотив этот
разрабатывался отчетливее, хотя и в отрицательной форме: ''По
крайней мере из могилы / Не вышла в сей печальный день / Его
ревнующая тень /Ив поздний час. Гимену милый, / Не испуга-
ли молодых / Следы явлений гробовых" (422). Выпущенные из
окончательного текста строфы VIII—IX намечали еще более
"романтический" сюжет: улан настигает Ольгу близ могилы
Ленского и здесь ее окончательно завоевывает: "И молча Лен-
ского невеста / От сиротеющего места' / С ним удалилась — и с
тех пор / Уж не являлась <...>" (420). Хотя фольклорный по
происхождению мотив возвращения мертвого жениха (возлюб-
ленного, мужа) возникает в самых разных жанровых традициях
преромантизма (в том числе у юного Пушкина — "К молодой
вдове", 18176), у русского читателя он неизбежно ассоциируется
с балладами Жуковского.
Зная последнее и предпоследнее звенья пушкинской разра-
ботки этого эпизода, естественно предположить, что отправным
пунктом было появление "роковой тени" мертвого жениха. Но и
такой — гипотетический — вариант оказался бы "негативом"
балладных решений Жуковского. В "Людмиле" жених приходит
к верной ему невесте, а наказание за ропот на Творца (концеп-
ция Бюргеровой "Леноры"), благодаря лирической интонации и
последовательному "умягчению" фактуры, подменяется воссое-
динением любящих — своеобразной наградой за верность. Жу-
ковский полусознательно превращает балладу о преступлении в
балладу о любви. Развивая эту тенденцию, в "Светлане" поэт
смог отказаться от мрачного финала, а в ряде других баллад
воспеть соединение возлюбленных (встреча Мальвины с мнимо
умершим Эдвином в "Пустыннике"; одновременная смерть в
"Алине и Альсиме"; смерть героини, следующая за кончиной ге-
роя в "Эльвине и Эдвине" и "Эоловой арфе", где возникает

А. НЕМЗЕР
45
"элегический" — и важный для нас — мотив посещения Мин-
ваной холма свиданий, заменяющего далекую могилу Арминия;
более сложный рисунок тема приобретает в "Рыбаке" и "Рыцаре
Тогенбурге"). Пушкин описывает неверную невесту, скорее все-
го уже имея в виду будущий финал, то есть противопоставляя
Ольгу — Татьяне7. Соотнесенность измены Ольги мертвому
Ленскому и верности Татьяны мужу была отмечена А. А. Ахма-
товой в контексте ее сопоставлений финалов "Евгения Онегина"
и "Каменного гостя"8. Характерно, что кладбищенский эпизод с
уланом готовит сходную мизансцену в испанской "маленькой
трагедии", а эффектная деталь переходит в финальный эпизод
"Евгения Онегина", эквивалентный появлению статуи Коман-
дора; ср.: "Ее настиг младой улан <...> Нагнув широкие плеча /
И гордо шпорами звуча" (вариант: "Заветной шпорою гремя" —
420) и "Но шпор незапный звон раздался, / И муж Татьяны по-
казался" (189)9. Мотив может прикрепляться к семантически по-
лярным ситуациям, но само его повторение подтверждает их
взаимосоотнесенность. Так, в финальной главе Онегин оказыва-
ется в позиции Ленского главы VII — ревнивого покойника,
оспаривающего возлюбленную у живого мужа (военного): на
свидание, ставшее роковым, он "Идет, на мертвеца похо-
жий" (185).
Таким образом "спрятанная", редуцированная до намека, от-
сылка к балладному миру Жуковского оказывается значимой в
общей перспективе романа.
Аналогично обстоит дело с другим обертоном в описании
могилы Ленского. Разумеется, пастух, сидящий на могиле юно-
го поэта, есть у Мильвуа, но есть он и в другом стихотворении,
кстати, безусловно известном французскому элегику и весьма
значимом для Пушкина. Имеется в виду "Сельское кладбище"
Грея — Жуковского, где "чувствительный" друг почившего пев-
ца слышит рассказ о его кончине-исчезновении из уст "селяни-
на с почтенной сединою". Персонаж этот соотнесен с появляю-
щимся в первой строфе, где "Усталый селянин медлительной
стопою / Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой". "Селя-
нин" вечен, как и само сельское кладбище. Для "поселян" нет
страстей, а потому и рубежа, отделяющего жизнь от смерти: "Не

46 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
зная горести, не зная наслаждений, / Они беспечно шли тропин-
кою своей. // И здесь спокойно спят под сенью гробовою...".
Иначе обстоит дело с юным певцом, знавшим "горесть", "при-
скорбным", "сумрачным", чья смерть оказывается бедой
("Несчастного несут в могилу положить" — мотивы безответ-
ной любви, разочарования в мире, самоубийства вводятся толь-
ко намеками, но событийная неясность лишь усиливает тему
экзистенциального неблагополучия юного певца).
Мир сельского кладбища анонимен: "Любовь на камне сем
их память сохранила, / Их лета, имена потщившись начертать";
могила певца снабжена эпитафией, указывающей на его инди-
видуальность: "Здесь пепел юноши безвременно сокрыли, / Что
слава, счастие, не знал он в мире сем. / Но музы от него лица не
отвратили, / И меланхолии печать была на нем"1". Эпитафия
пушкинского героя еще более "индивидуализирована": "Влади-
мир Ленский здесь лежит, / Погибший рано смертью смелых, /
В такой-то год, таких-то лет. / Покойся, юноша поэт!" (142).
Есть и имя, и лета, а "прямое" слово "поэт" (заменившее пери-
фраз Жуковского) звучит почти как "звание" — особенно в све-
те эпитафии отца романных героинь, которую во второй главе
видит Ленский, поэт и посетитель сельского кладбища, то есть
двойник юного певца из элегии Грея — Жуковского: "Смирен-
ный грешник, Дмитрий Ларин, / Господний раб и бригадир /
Под камнем сим вкушает мир" (48)11. Двукратное появление
пастуха (в седьмой главе "Пастух по-прежнему поет/ И обувь
бедную плетет"— 142) превращает его в часть вечного и бес-
страстного природного мира, противопоставленного миру
"цивилизации", преходящих чувств, поэтических порывов, ме-
ланхолии, жажды славы и благ мира, измен, ревности и т.п.
О. А. Проскурин не без основания иронизирует над литерату-
роведами, склонными видеть в кладбищенской зарисовке
VI главы "торжество реализма и народности'; однако хотелось
бы отделить издержки советского дискурса от сути проблемы.
Конечно, "реализм" и "народность" слова крайне туманные,
если не сказать — пустые, а "выделенный рифмой лапоть под
элегическим памятником" и впрямь имеет "бурлескный харак-
тер", но из того, что мы имеем дело с "насмешливым приноше-

А. НЕМЗЕР
47
нием на надгробье русской элегии" еще — вопреки мнению
О. А. Проскурина — не следует, что "сама элегия уже не прини-
мается всерьез"12. Пушкинская ирония гибче и семантически
богаче: бурлескные ноты в обрисовке Ленского (как при жизни,
так и по смерти) не отменяют его соотнесенности с обобщенным
элегическим героем, "младым певцом". Ленский может (и даже
должен) восприниматься иронически, но от этого он не переста-
ет быть поэтом (вне зависимости от качества его стихов) и
жертвой дольнего мира.
В преромантической словесности (в частности — в элегии)
противопоставление героя (юноши, поэта, меланхолика) и мира
отчетливо двойственно: герой страждет в земной юдоли и тем
самым возвышается над ней, но в то же время ему недоступна
смиренная правда поселян, соседей, а позднее — обитателей
"сельского кладбища". Антитеза "герой (рефлектирующий
и/или свершающий некое экстраординарное деяние) — природ-
ный мир (нередко сливающийся с миром простонародным)"
весьма актуальна для Пушкина второй половины 1820-х-
30-х годов. Другое дело, что здесь происходили важные измене-
ния, и "равнодушная природа" стихотворения "Брожу ли я
вдоль улиц шумных..." (1829) куда как далека от сложно сопря-
женной с большой историей и бытием отдельного человека
природой "Вновь я посетил..." (1835). В таких далеких от элеги-
ческой традиции сочинениях, как "Сказка о рыбаке и рыбке" и
поэма "Медный всадник" Пушкин замыкает собственно сюжет
(событийный ряд) в рамку равнодушного пейзажа вечности,
элементом которого становится "простой человек"; ср.: "Пред
ним широко / Река неслася; бедный челн / По ней стремился
одиноко" — "Остров малый / На взморье виден. Иногда / При-
чалит с неводом туда / Рыбак на ловле запоздалый / И бедный
ужин свой варит, / Или чиновник посетит, / Гуляя в лодке в
воскресенье, / Пустынный остров" и "Жил старик со своею ста-
рухой / У самого синего моря; / Они жили в ветхой землянке /
Ровно тридцать лет и три года. / Старик ловил неводом рыбу, /
Старуха пряла свою пряжу"— "Глядь: опять перед ним зем-
лянка; / На пороге сидит его старуха, / А перед нею разбитое
корыто"ь.

48 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
Разумеется, кольцевые композиции "Сказки о рыбаке и рыб-
ке" и "Медного всадника" нагружены отнюдь не тождественной
семантикой, однако повторение приема и устойчивость связан-
ных с ,ним мотивов не могут быть простой случайностью. В
"цивилизованном" мире может случиться все что угодно, но
итогом любой "истории" оказывается внеисторический мир и
внеисторический свидетель, в нашем случае — "пастух", заме-
нивший "селянина" Грея — Жуковского. Между прочим,
"горожанку молодую" из XLI строфы шестой главы "Евгения
Онегина" совершенно не обязательно воспринимать как чита-
тельницу романа. Она появляется непосредственно за описани-
ем пастуха, и ничто не мешает предположить, что именно этот
персонаж рассказывает ей историю романных персонажей, по-
добно тому, как "селянин" у Грея — Жуковского повествовал о
юном певце.
То, что "пастух" — персонаж мифологический (связанный с
вечностью, свидетельствующий об "истории", находящийся вне
времени, а потому знающий нечто о будущем персонажей),
подтверждается странностью его репертуара. Поет он "про
волжских рыбарей", хотя и место действия расположено вдали
от Волги, и собственно рыбацких песен в России почти нет. На-
помним, что для Пушкина с внеисторическим бытием ассоции-
руется именно водный простор (море, большая река или, на
худой конец, озеро14), если "рыбака" нельзя ввести в текст пря-
мо, он вводится как песенный персонаж, тем самым укрепляя
"вечный" статус пастуха. С другой стороны, упоминание Волги
перекликается с <Х>-<Х1> черновыми строфами главы о
путешествии Онегина (первоначально — восьмой): "Поплыл он
быстро вдоль реки — / [Струится] Волга — бурлаки / опершись
на багры стальные / Унылым голосом поют — / Про [тот] раз-
бойничий приют — / Про те разъезды удалые / Как Стенька
Разин в старину / Кровавил волжс<кую> волну — // Поют про
тех гостей незванных / Что жгли да резали..." (480).
ЮМ. Лотман, занимаясь темой "джентльмен-разбойник в
русской литературе", несколько раз высказывал предположение
(в статьях — прикровенно, а в устных выступлениях — более
определенно) о том, что в пору странствия Онегин становится

А. НЕМЗЕР
49
волжским разбойничьим атаманом15. Волжско-разбойничьи
''Песни о Стеньке Разине" сочинены Пушкиным в том же 1826
году, когда шла работа над пятой главой "Евгения Онегина"
(''балладный" сон Татьяны, где герой предстает вожаком шайки
чудовищ и ''в первый раз" убивает Ленского) и главой шестой,
где сон сбывается. В русском фольклоре ''рыбацкий промысел"
может оказываться игровой метафорой разбоя: ''Мы не воры,
мы не плуты, / Не разбойнички <...> Государевы мы люди, / Ры-
боловнички! / Мы ловили эту рыбу / По сухим по берегам <...>
По сухим по берегам — /По амбарам, по клетям»1 ь. Таким
образом пастух, поющий про "волжских рыбарей" на могиле
первой жертвы Онегина, по сути дела, поет о его судьбе.
Предсказания (иногда загадочные), как и вещие сны, — удел
персонажей из простонародного мира: для того, чтобы увидеть
пророческий сон, Татьяна должна уподобиться Светлане из
баллады Жуковского; ср. также пункт "[Цыганка]" в начале
плана, примерно соответствующего содержанию второй полови-
ны VII главы (план записан на листе с черновиком "Анчара"17).
"Жуковские обертоны" в описании могилы Ленского не толь-
ко существенно расширяют семантику этого фрагмента, но и
заставляют обратить внимание на связанные с ним эпизоды.
Так, многажды обсужденная исследователями вариативность
несостоявшегося будущего этого героя (строфы XXXVII и
XXXIX главы VI; строфа XXXVIII выпущена по цензурным со-
ображениям — 133, 612) соотносится с тем фрагментом "Сель-
ского кладбища", где говорится о безвестных поселянах и их
нереализовавшихся возможностях. "Быть может, пылью сей
покрыт Гампден надменный, / Защитник сограждан, тиранства
смелый враг; / Иль кровию граждан Кромвель необагренный, /
Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах. // Отечество
хранить державною рукою, / Сражаться с бурей бед, фортуну
презирать, / Дары обилия на смертных лить рекою, / В слезах
признательных дела свои читать — // Того им не дал рок; но
вместе преступленьям / Он с доблестями их круг тесный поло-
жил..."18. Ранняя смерть приравняла "певца" к поселянам: он
тоже, как и обитатели сельского кладбища, мог стать "кем-то" и
тоже не стал (рок принял не "социальное", а свое истинное —
7

50 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
метафизическое — обличье). Рисуя "мнимое" будущее Ленско-
го, Пушкин не только противопоставляет "пошлую" судьбу —
героической, но и дифференцирует возможности второго вари-
анта в духе "Сельского кладбища". В элегии Грея — Жуковско-
го возникает четкая антитеза "доблесть — преступление", в
XXXVIII строфе — антитеза колеблющаяся: "ложная — истин-
ная слава" (ср. в особенности: "Уча людей, мороча братии").
Упомянутая в той же строфе недавняя казнь Рылеева послу-
жила Ю. Н. Тынянову дополнительным аргументом для концеп-
ции, согласно которой прототипом Ленского является Кюхель-
бекер19 Не разделяя вполне "прототипической концепции"
Тынянова (весьма глубокой, но нуждающейся в уточнениях, как
в плане методологическом, так и в плане характеристики эволю-
ционировавшей литературной позиции Кюхельбекера), заметим,
что в контексте пушкинских размышлений о судьбе лицейского
друга, "брата родного по музе, по судьбам" ассоциации с "Сель-
ским кладбищем" вполне естественны. "Архаические" вкусы
Кюхельбекера-лицеиста (отнюдь не тождественные его созна-
тельным литературным установкам 1824-1825 гг.!) не мешали
ему быть страстным поклонником ранней элегической поэзии21'.
Смысловая связь тем "молодость — друзья-поэты — начало
творчества— Греева элегия" зафиксирована Пушкиным в не-
сколько более позднем, но синхронном работе над последними
онегинскими главами плане стихотворения "Prologue", где за
словами о посещении чьей-то могилы (по мнению публикато-
ров, могилы возлюбленной) следует: "— теперь иду // на покло-
нение // в Ц.<арское> С.<ело> //ив Баб...<олово> // Ц.<арское>
С.<ело>!.. (Gray) l<e>s jeux // de Lycee, nos lecons — // Delyig &
Kuchel<beker> la // poesie — // Баб...<олово>"21. Если учесть все
эти обстоятельства, смерть Ленского оказывается амбивалент-
ным "литературным фактом": сквозь обряд похорон унылой
элегии проступают контуры "Сельского кладбища" как —
позволим себе анахронизм — "родины русской поэзии" (Пуш-
кин знал об этом "свойстве" элегии Жуковского не хуже, чем
создавший афористичную формулу Владимир Соловьев).
"Могила Ленского" становится отправным пунктом путеше-
ствия Татьяны в покинутый дом Онегина. Смерть поэта совпа-

А. НЕМЗЕР
51
даст с исчезновением его убийцы: в последний раз он въяве воз-
никает в XXXV строфе шестой главы: "Убит!.. Сим страшным
восклицаньем / Сражен, Онегин с содроганьем / Отходит и лю-
дей зовет" (132). Отметим эквиритмичность инициальных слов:
"убит" и следующее за сильным enjambement'oM, обособленное
"сражен" — здесь Онегин умирает для мира; трупом Ленского
занимается Зарецкий, а все обстоятельства отъезда Онегина из
деревни, ликвидации последствий дуэли и т.п. значимо опуще-
ны). Затем судьбой Ленского интересуется "горожанка моло-
дая", а автор демонстративно отказывается о нем рассказывать
("Хоть возвращусь к нему конечно, / Но мне теперь не до
него"— 135), и наконец после отъезда Ольги с уланом в
XIV строфе седьмой главы мы узнаем о неизменности чувства
Татьяны ("И в одиночестве жестоком / Сильнее страсть ее
горит, / И об Онегине далеком / Ей сердЦе громче говорит" —
144). Строфа эта логично заключает лишь внешне свободный,
но внутренне жестко мотивированный смысловой ряд: второе
описание могилы Ленского (VI-VII, со значимым: "Бывало в
поздние досуги, / Сюда ходили две подруги" — 142), измена
Ольги и гипотетическая загробная ревность Ленского (VIII, XI и
опущенные IX-X), отъезд Ольги и одиночество Татьяны (XII-
XIII). Строфа XIV, открывающаяся "онегинской" темой, вер-
шится последним "прости" Ленскому: "Поэта память пронес-
лась / Как дым по небу голубому, / О нем два сердца, может
быть, / Еще грустят... На что грустить?.." (144). На могилу
Ленского Татьяна приходила тосковать по Онегину (ср. тему пе-
сен пастуха). Пока сестра была верна памяти поэта, Татьяна
могла "маскировать" свое подлинное чувство: отъезд Ольги зас-
тавляет Татьяну уйти от прежде дорогого места, мертвый Лен-
ский больше не может замещать исчезнувшего (в мифологиче-
ском плане — тоже умершего) Онегина. Если первое сердце,
грустящее по Ленскому, это сердце Татьяны, то второе — серд-
це Онегина (ср. выше: "...но уж его / Никто не помнит, уж
другому / Его невеста отдалась"), что сигнализирует о взаимной
предназначенности героини и героя. (Хотя строфа и передает
внутреннюю речь Татьяны, но здесь мы, конечно, имеем дело не
только с ее "точкой зрения".) Татьяна отправляется на поиски

52 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
Онегина, но, удаляясь от могилы Ленского, она остается в его
ауре — ауре поэзии Жуковского, в особенности — "Сельского
кладбища".
Реминисценции Жуковского в XV строфе седьмой главы уже
отмечались исследователями"". Хотелось бы указать на их мар-
кированный характер. Так, Пушкин выносит в сильную началь-
ную позицию чуть измененную, но эквиритмичную цитату из
"Вечера'' ("Был вечер" вместо "Уж вечер"), а затем "сжимает"
великолепную звукоподражательную строку Жуковского "Лишь
изредка, жужжа, вечерний жук мелькает" (распыление опорного
звонкого "ж", противопоставленного доминирующему в трех
первых строках и явно символизирующему "тишину" глухому
"ш") в почти пародийное "жук жужжал". Перевод плавного
шестистопного ямба с цезурой в говорной четырехстопник под-
держан игрой с синтаксисом. Длинные распространенные пред-
ложения Жуковского становятся короткими, сперва нераспрост-
раненными ("Был вечер. Небо меркло."), затем появляется пред-
ложение с обстоятельством образа действия, отягощенное enjam-
bement'oM ("Воды / Струились тихо") — все это создает эффект
"деловой" прерывистой речи. Затем следует ударная сентенция
о жуке, отсылающая не только к мелькнувшему в элегии крыла-
тому насекомому, но и к дружескому (сокращенному от фами-
лии) прозвищу автора: "Жук жужжал" здесь, кроме прочего,
означает нечто вроде: "*Жуковский это уже описал, сами знаете
как
Намекнув этой метатекстовой формулой на обобщенную кар-
тину поэтического мира Жуковского (корреспондирующего с
душевным миром героини), Пушкин незаметно переходит из
элегической тональности в балладную: "В поле чистом, / Луны
при свете серебристом, / В свои мечты погружена / Татьяна дол-
го шла одна. / Шла, шла. И вдруг перед собою / С холма господ-
ский видит дом..." (145). "Серебристый свет луны" вызывает в
памяти — вопреки календарному времени романа — зимний
колорит "Светланы" и, стало быть, сна Татьяны. Но если пей-
заж ориентирован на переложения Бюргеровой баллады
(в XX строфе, то есть по завершении первого визита в дом Оне-
гина, вводится похожая на описанные выше реминисценция

А. НЕМЗЕР
53
"Людмилы"; ср.: "Но поздно. Ветер встал холодный. / Темно в
долине. Роща спит" — 147, и едва ли не самые известные
строки баллады "Бор заснул. Долина спит.../ Чу!., полночный
час звучит"24; замена перифраза точным "но поздно", замена
эмоциональных многоточий "сухими" точками, игра с порядком
слов и синонимами), то прогулка Татьяны в незнакомом прост-
ранстве кажется трансформацией соответствующих странствий
героини "Пустынника". В этой балладе Мальвина, удрученная
\^одом отвергнутого ею Эдвина в пустыню и ложной вестью о
его смерти, отправляется на поиски его могилы ("Мне будь пус-
тыня та изгнанье, / Где скрыт Эдвинов прах"25), но встречает
старца-отшельника и следует к его хижине, где, выслушав
печальные признания героини, мнимый старик сбрасывает
личину и оказывается живым Эдвином. Уже в IV главе, описы-
вая сельское житье Онегина, Пушкин иронически использует
ключевые слова баллады Жуковского; ср.: "Онегин жил анахо-
ретом", "Вот жизнь Онегина святая" (88, 89) и "Веди меня, пус-
тыни житель, / Святой анахорет"; если отшельник приглашает
путника (Мальвина странствует в мужском наряде) "в гостепри-
имну келью"26, то кабинет Онегина, где оказалась Татьяна,
именуется "кельей модной" (147), причем формула эта появля-
ется в той же XX строфе, что и реминисценция "Людмилы", за
которой возникает характерная номинация Татьяны: "И пилиг-
римке молодой / Пора, давно пора домой". XV и XX строфы —
выделенная рамка "жуковского" эпизода27 Однако движение
сюжета опровергает оптимистический канон ранних баллад Жу-
ковского: Татьяна не только не обретает возлюбленного, но,
напротив, ознакомившись с библиотекой Онегина, выносит ему
приговор.
Во всех описанных выше случаях Пушкин обращается к ран-
ним сочинениям Жуковского— "Сельское кладбище" (1802),
"Вечер" (1806), "Людмила" (1808), "Певец во стане русских
воинов" (1812), "Светлана" (1812), "Пустынник" (1813), "Алина
и Альсим" (1814), "Ахилл" (1812-1814). Все они знакомы Пуш-
кину с юности и связаны с процессом его творческого становле-
ния. Все это тексты значимые для поколения Пушкина и его
героев (восьмилетней разницей в возрасте между Онегиным и

54 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
Ленским с Татьяной здесь можно пренебречь). Наконец все ото-
звавшиеся в ''Евгении Онегине" баллады уже были предметом
иронико-игрового переосмысления, санкционированного самим
Жукоцским — из всех были заимствованы "арзамасские" име-
на. Понятно, почему их переосмысление стало актуальным в мо-
мент прощания поэта с юностью, четко обозначенный в шестой
главе романа в стихах и окрасивший первую ("деревенскую")
часть главы седьмой" .
Прощание с юностью (предчувствие близящегося тридцати-
летия, которое вскоре, разговаривая с Кс. А. Полевым, Пушкин
назовет "роковым термином"29) отразилось в шестой главе троя-
ко. Во-первых, "сюжетно" — смерть "младого певца" Ленского
(за которым стоит как элегическая традиция, так и традиция
"высокой" поэзии, героического энтузиазма) и "пиррова побе-
да" разочарованного (байронического или квазибайроническо-
го— этот вопрос остается открытым) Онегина, не случайно
исчезающего сразу после дуэли. Характерно, что за отказом го-
ворить об Онегине следует рассуждение о грядущем переходе от
поэзии к прозе (XLIII — 135). Во-вторых, композиционно —
при публикации шестой главы Пушкин впервые указывает на
предполагаемые параметры "свободного романа" — говорит о
том, что мы имеем дело с законченной первой частью: "В про-
должении издания I части Евгения Онегина вкралось в нее
несколько значительных ошибок...", далее список опечаток и
затем слова "Конец первой части" (639, 64130). В-третьих, пря-
мым признанием в XLIV-XLV строфах.
И здесь тоже не обошлось без Жуковского. Иронически про-
цитировав в XLIV строфе собственное раннее стихотворение и
традиционные элегические формулы, столкнув "литератур-
ность", прямо ассоциирующуюся с предсмертными стихами
Ленского, с "реальностью" ("Мечты, мечты! где ваша сла-
дость? / Где вечная к ней рифма младость? I Ужель и вправду
наконец / Увял, увял ее венец? / Ужель и впрямь, и в самом
деле / Без элегических затей, / Весна моих промчалась дней /
(Что я шутя твердил доселе)?" — 136), Пушкин в следующей
строфе благодарит уходящую юность. Здесь-то и цитируется
Жуковский. Строки "Благодарю тебя. Тобою / Я насладился... и

А. НЕМЗЕР
55
вполне*' (136) отсылают к начальной строфе стихотворения
"Лалла Рук" (1821): "Я тобою насладился / На минуту, но впол-
не: / Добрым вестником явился / Здесь небесного ты мне*"1. На
первый взгляд, высказывания Жуковского и Пушкина глубоко
различны. Жуковский говорит о видении, дать определение
которому невозможно (ср. заведомо приблизительные ответы на
вопрос "Кто ты, призрак, гость прекрасный?" в более позднем,
"истолковывающем" "Лалла Рук" стихотворении "Таинствен-
ный посетитель" (1824), где заглавный персонаж несет в себе
черты Надежды, Любви, Думы, Поэзии, Предчувствия, но ни с
кем полностью не совпадает32; понятно, что и прусская принцес-
са — будущая императрица Александра Федоровна, и героиня
"восточной повести" Томаса Мура, в костюме которой принцес-
са появляется на балу — только "подобия" "благодатного посе-
тителя поднебесной стороны"). У Пушкина речь идет о юнос-
ти — определенном временном периоде, подразумевающем
определенные жизненный стиль и душевное состояние — "Бла-
годарю за наслажденья, / За грусть, за милые мученья, / За шум,
за бури, за пиры, / За все, за все твои дары" (136). "Души
пленитель" для Жуковского ценность безусловная и высшая,
являющаяся лишь на миг, ускользающая, но животворящая сво-
им появлением все земное бытие. Поэтому формула "насладил-
ся на минуту и вполне" у Жуковского глубоко серьезна. Пушкин
словно бы и рад проститься с "легкой" (кроме прочего, здесь это
означает— 'быстро оставляющей поэта') юностью. Казалось
бы, шестая глава в изрядной мере посвящена как раз дискреди-
тации смыслового комплекса "юность-поэзия". Потому и конст-
рукция "Я насладился... и вполне" звучит совсем не так, как у
Жуковского. Многоточие здесь обозначает обрыв благодарст-
венного монолога. Пушкин словно бы утверждает: долг выпла-
чен, говорить больше не о чем — можно только иронически
повторить чужую формулу: "Довольно! С ясною душою / Пуска-
юсь ныне в новый путь / От жизни прошлой отдохнуть" (136);
ср. выше: "Лета к суровой прозе клонят" (135), где "проза"
одновременно род словесности и строй жизни.
Выше мы старались показать, что, пародируя элегическую
традицию, Пушкин в то же время использовал ее смысловые по-

56 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
тенции, ирония не уничтожала образцы, но расширяла их
семантику, могила Ленского и паломничество Татьяны могут
вызывать улыбку, но она не отменяет авторского сочувствия.
Необходимо было разом проститься с прошлым и его сохра-
нитьj3. Потому заключительная — XLVI — строфа шестой гла-
вы начинается жестом, опровергающим окончательное проща-
ние: "Дай оглянусь" (136). Далее же следует отказ от вроде
принятого прозаического удела (соотносимого со вторым вари-
антом несостоявшейся судьбы Ленского): "А ты, младое вдох-
новенье, / Волнуй мое воображенье, / Дремоту сердца оживляй, /
В мой угол чаще прилетай, / Не дай остыть душе поэта, / Ожес-
точиться, очерстветь, / И наконец окаменеть / В мертвящем упо-
еньи света, / В сем омуте, где с вами я / Купаюсь, милые
друзья!"34. "Вдохновение" остается "молодым" и, подобно "та-
инственным посетителям" Жуковского, "летающим", нисходя-
щим с небес. "Прощание с оглядкой" было ориентировано на
жизненную и творческую стратегию Жуковского первой поло-
вины 1820-х годов, когда старший поэт оказался в очень труд-
ном положении.
В "Лалла Рук" разрабатывается постоянная тема Жуковско-
го — мимолетность высшего, прекрасного, святого. Жуковский
хорошо помнил слова Руссо, которые в 1802 году Андрей Турге-
нев сделал эпиграфом к своей "Элегии": "Ainsi s'eteint tout се qui
brille un moment sur la terre!.." — "Так угасает все, что мгновен-
но блистает на земле"35. Но прекрасное не исчезает вовсе — его
действие ощутимо и после исчезновения. Семантическая откры-
тость "прекрасного по Жуковскому" ("таинственного посетите-
ля") позволяла увидеть в нем и молодость, и вдохновение. Пуш-
кин прекрасно понимал взаимосвязь цитируемого им "Лалла
Рук" со стихотворением "Я Музу юную, бывало...", временным
прощанием поэта с творчеством и читателями36. Здесь Жуков-
ский говорит об иссякновении поэтического вдохновения ("Но
дарователь песнопений / Меня давно не посещал"), разделении
Жизни и Поэзии, но при этом вновь констатирует: ушедшее —
осталось: "Не знаю, светлых вдохновений / Когда воротится
чреда, — /Но ты знаком мне, чистый Гений! / И светит мне
твоя звезда! / Пока еще ее сиянье / Душа умеет различать: / Не

А. НЕМЗЕР
57
умерло очарованье! / Былое сбудется опять'"7. Цитируя в
XLV "Лалла Рук", помня о его связи с "Я Музу юную, быва-
ло..." и рассчитывая на столь же памятливого читателя, Пушкин
"метонимически" отсылал к "неокончательному прощанию"
Жуковского. Это и делало возможным переход к XLVI строфе38.
Это и обусловило новое обращение Пушкина к личности и поэ-
зии Жуковского (в частности — прямо к стихотворению «Я Му-
зу юную, бывало...) — в заключительной главе романа в стихах,
что должно составить предмет отдельной работы.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 ''Евгений Онегин" цитируется по изданию: Пушкин А. С. Поли,
собр. соч. <Л.>, 1937. Т. 6. Номера строф обозначаются римскими
цифрами, страницы — арабскими.
Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений
Онегин". СПб., 1998. С. 473. Ориентация на популярную элегию
Мильвуа неоднократно отмечалась как до, так и после Набокова;
см. библиографическую сводку в комментарии В. Э. Вацуро: Фран-
цузская элегия XVIII-XIX веков в переводах поэтов пушкинской
поры. М., 1989. С. 641.
3 Эигес И. Пушкин и Жуковский // Пушкин родоначальник новой
русской литературы. М.; Л., 1941. С. 207; Набоков. С. 483.
4 Проскурин О. А. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест.
М., 1999. С. 177.
Любопытен вариант: ''Как будто по неволе с места".
6 См. сводку обнаруженных параллелей к этому стихотворению в
комментарии В. Э. Вацуро: Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 20 т.
СПб., 1999. С. 746. Для нашего сюжета, учитывая наблюдения
О. А. Проскурина над скрытым эротизмом поэзии Ленского (Прос-
курин. С. 148-161, 173-176), наиболее значима связь с "Привиде-
нием" Парни (перевод Батюшкова, 1810).
' Необходимо отметить, так сказать, "двойную верность" Татьяны:
она верна не только "другому", которому "отдана", но и Онегину,
которого по-прежнему любит. В этом отношении Татьяна повторя-
ет героиню "Алины и Альсима". О перекличке этой баллады с оне-
гинским финалом см.: Гуковскии Г. А. Пушкин и русские роман-
тики. М., 1965. С. 145-146. Напомним, что муж Алины, как и муж
Татьяны, генерал. В этой связи не таким уж случайным кажется
имя кузины старшей Лариной, сохранившей верность своему Гран-
8

58 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
дисону и после того, как он предпочел другую. В седьмой главе ста-
рушка Алина именуется "княжной" (следовательно, замужем она не
была); в той же XLI строфе она сразу же начинает говорить о бы-
лом возлюбленном: "Кузина, помнишь Грандисона? <...> Меня в
сочельник навестил: / Недавно сына он женил" (156-157). Лирико-
автобиографический подтекст баллады Жуковского вовсе не иск-
лючал возможности ее игровых переосмыслений, начало которым
положил в отброшенной концовке сам автор: "Алины бедной при-
ключенье — / Урок мужьям. / Не верить в первое мгновенье / Сво-
им глазам. / Застав с женою армянина / Рука с рукой. / Молчите:
есть тому причина — / Идет домой"; цит. по: Жуковский В. А. Сти-
хотворения. Л.. 1939. Т. 1. С. 348. Ульграромантический герой
пушкинской "Черной шали" не следует этому благому совету:
"В покой отдаленный вхожу я один... / Неверную деву лобзал армя-
нин. // Не взвидел я света; булат загремел... / Прервать поцелуя
злодей не успел. // Безглавое тело я долго топтал. / И молча на
деву, бледнея, взирал. // Я помню моленья... текущую кровь... /
Погибла гречанка, погибла любовь"; цит. по: Пушкин Л. С. Поли,
собр. соч.: В 10 т. Л., 1977. Т. 2. С. 16-17 (далее — Пушкин).
Ср.: "Алине руку на прощанье / Он подает: / Она берет ее в молча-
нье / И к сердцу жмет. / Вдруг входит муж; как в исступленье / Он
задрожал / И им во грудь в одно мгновенье / Вонзил кинжал. //
Альсима нет; Алина дышит: / "Невинна я..." // Жуковский В. Л.
Соч.: В 3 т. М., 1980. Т. 2. С. 54-55 (далее — Жуковский). В "Чер-
ной шали" Пушкин иронически меняет точку зрения, доверяя рас-
сказ персонажу, эквивалентному "генералу" Жуковского. Если
учесть, что связующее два текста слово "Армянин" — арзамасское
прозвище Дениса Давыдова, что экзотический четырехстопный ам-
фибрахий "Черной шали" заимствован из баллад Жуковского
(Б. В. Томашевский указывал на "Мщение", опубликованное в фев-
рале 1820, т.е. за несколько месяцев до датированной 14 ноября
"Черной шали"; см.: Томашевский Б. В. Пушкин: В 2 т. М., 1990.
Изд. 2-е. Т. 2. С. 144, однако Пушкин был несомненно знаком и с
двумя другими образцами — балладой "Три песни", написанной,
как и "Мщение" в 1816, а опубликованной в 1820 в № 4 "Соревно-
вателя просвещения и благотворения", и "Лесным царем", появив-
шимся уже в 1818, в № IV "Fur Wenige") и что кишиневская осень
1820 года — время постоянного общения Пушкина с арзампецем
М. Ф. Орловым (см. черновик их совместного шутливого письма к
петербургским арзамасцам от 20-х чисел сентября 1820 // Пушкин.
Т. 10. С. 19), то предположение об "арзамасской" перелицовке бал-

А. НЕМЗЕР
59
лады Жуковского в "Черную шаль" представляется вполне досто-
верным. Таким образом и "онегинское" обращение к "Алине и
Альсиму" оказывается не случайным.
8 Ср.: «Пушкин <...> ищет сюжет, где бы разгневанная и ревнующая
тень могла явиться. Для этого он изменяет сюжет Дон Гуана и де-
лает Командора не отцом Доны Анны, а ее мужем.
Трогательная невеста-вдова Ксения Годунова <трагедия была
написана раньше, чем шестая глава "Евгения Онегина". — А. #.>.
плачущая над портретом мертвого жениха, которого она никогда в
жизни не видела, говорит: "Я и мертвому буду ему верна". Знаме-
нитая отповедь Татьяны <...> только бледное отражение того, что
утверждают Ксения Годунова и Дона Анна ("Вдова должна и гробу
быть верна")»; и в особенности: "Мы даже не знаем ее <Доны Ан-
ны. — А. Н> судьбу <...>, ведь это не Татьяна, не Русалка, которых
надо возвеличить, а нечто вроде Ольги Лариной" И Ахматова А. О
Пушкине. Статьи и заметки. М., 1989. ,Изд. 3-е. испр. и доп.
С 107-108. 167.
9 В черновике первой главы Пушкин сделал ироническое примечание
к строке из XXVIII строфы "Бренчат кавалергарда шпоры" (17):
"Неточность. — На балах кавалергард<ские> офицеры являются
также как и прочие гости в вицмундире в башмаках. <Вероятно,
реминисценция "Песни старого гусара", 1817: "А теперь что ви-
жу? — Страх! / И гусары в модном свете, / В вицмундирах, в баш-
маках, / Вальсируют на паркете"; цит. по: Давыдов Д. Стихотворе-
ния. Л., 1984. С. 86. В следующей строфе у Давыдова появляется
пресловутый Жомини — предмет "ученых разговоров" и "мужест-
венных споров" Онегина первой главы — черновик строфы V —
217. — А. Н> Замечание основательное, но в шпорах есть нечто
поэтическое. Ссылаюсь на мнение А. И. В." (528). Ирония, однако,
не отменяет "поэтичности" шпор, пленивших не только тригорскую
барышню, но и Ольгу Ларину, а затем превратившихся в атрибут
возмездия.
10 Жуковский. Т. 1. С. 46, 43, 45, 46, 47.
1 ] Эпитафия Ленского соотносится с "героическим" вариантом его не-
состоявшейся жизни. "Ранняя смерть" почти синоним "славной
смерти". Ср. примечание Жуковского к балладе "Ахилл", работа
над которой началась в 1812 году: "Ахиллу было дано на выбор:
или жить долго без славы <"мирный" вариант судьбы Ленского. —
А. #.>, или умереть в молодости со славою — он избрал последнее
и полетел к стенам Илиона" // Жуковский. Т. 2. С. 58. Банальное
"Паду ли я. стрелой пронзенный" (125) в предсмертных стихах

60 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
Ленского— отголосок слов Ахилла: "Близок час мой; роковая/
Приготовлена стрела" (Жуковский. Т. 2. С. 60). "Реальная" стрела,
которой Парис и Аполлон сразят древнего героя, превращается в
стрелу "метафорическую", впрочем, уже сверкнувшую в исполнен-
ном восторга от возможной ранней героической смерти "Певце во
стане русских воинов": "Быть может, ждет меня стрела / И мне
удел — паденье" (Жуковский. Т. 1. С. 141).
12 Проскурин. С. 177.
13 Пушкин. Т. 4. С. 274, 287. 338, 343. Ср. также во "Вступлении4* к
"Медному всаднику: "Где прежде финский рыболов, / Печальный
пасынок природы, / Один у низких берегов / Бросал в неведомые
воды / Свой ветхий невод..." // Там же. С. 274-275. Если в финале
поэмы к "рыбаку" добавляется "чиновник", то эта "историческо-
бытовая" деталь не отменяет цикличности, но делает ее более конк-
ретно ощутимой.
и Еще один пример — "...Вновь я посетил...": "Вот холм лесистый,
над которым часто / Я сиживал недвижим — и глядел / На озеро,
воспоминая с грустью / Иные берега, иные волны... <...> Через его
неведомые воды / Плывет рыбак и тянет за собою / Убогий невод".
Маленькое озерцо, благодаря воспоминаниям поэта, превращается
в море, после чего его воды становятся "неведомыми", а фигура
рыбака — символической. Ср. также оставленные в черновике
строки: "Ни тяжкие суда торговли алчной, / Ни корабли, носители
громов, / Ему кормой не рассекают вод; / У берегов его не виден
путник / Ни гавани кипящей, ни скалы, / Венчанной башнями; оно
синеет / В своих брегах пустынных и смиренных" // Пушкин. Т. 3.
С. 313, 428. "Пустынность", соотнесенная с возможной, где-то или
когда-то имевшей место цивилизацией (описания, введенные через
отрицания), и делает водоем местного масштаба аналогом довре-
менной (и послевременной) морской стихии.
15 Лотман Ю. М. Пушкин и "Повесть о капитане Копейкинс" (К исто-
рии замысла и композиции "Мертвых душ") // Лотман 10. М.
Пушкин. Статьи и заметки. 1960-1990. "Евгений Онегин" Ком-
ментарий. СПб. 1995. С. 266-280 (далее — Лотман. Пушкин);
Лотман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа XIX сто-
летия // Лотман Ю. М. О русской литературе. Статьи и исследова-
ния (1958-1993). История русской прозы. Теория литературы.
СПб., 1997. С. 712-729; см. также воспоминания В. С. Басвского:
Russian Studies. V. I. № 1. С. 17.
16 Русская народная поэзия. Лирическая поэзия. Л., 1984. С. 261. Хотя
данный текст и записан во второй половине XIX века, игровое

А. НЕМЗЕР
61
отождествление разбойников с рыбаками (поддержанное метони-
мической связью тех и других с Волгой) представляется вполне
возможным и для более раннего времени.
17 Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.; JL
1935. С. 163.
18 Жуковский. Т. I. С. 45.
19 Ср.: «Путь высокого поэта вел к деятельности литератора-декаб-
риста; а этот путь — к победе или поражению. Поражение могло
быть открытым — ссылкой, казнью; могло быть глухим — сель-
ским уединением "охладевших"». И далее, процитировав
XXXVIII строфу: «Это вовсе не безразличные, абстрактные воз-
можности, открывшиеся перед "поэтом вообще", — это сугубо
конкретный разговор о высоком поэте, о политической журналис-
тике, о политической деятельности, которая могла бы ему предсто-
ять в случае победы декабрьского движения» // Тынянов Ю. Н.
Пушкин и его современники. М, 1969. С. ,288; концепция подробно
развита в цитируемой статье "Пушкин и Кюхельбекер"; см. также
примечания А. П. Чудакова к статье "О композиции "Евгения Оне-
гина": Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.,
1977. С. 415-420.
20 Ср. запись в тюремном дневнике Кюхельбекера от 2 июля 1832:
«С удовольствием я встретился в "Вестнике" с известною "Эле-
гиею" покойного Андрея Тургенева <...>; еще в Лицее я любил это
стихотворение и тогда даже больше "Сельского кладбища", хотя и
был в то время энтузиастом Жуковского» // Кюхельбекер В. К.
Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 153.
21 Рукою Пушкина. С. 164. Межстрочные интервалы переданы зна-
ком //. Перевод французского фрагмента: "(Грей) лицейские игры,
наши уроки — Дельвиг и Кюхельбекер, поэзия —". Соотнесен-
ность этого плана с начальными строфами восьмой (прежде —
девятой) онегинской главы в особых комментариях не нуждается.
22 В. В. Набоков с энтомологической дотошливостью исчислил не
слишком, мягко говоря, идущие к делу появления "жуков" у ряда
английских поэтов, среди коих отметил и "Элегию..." Грея (и соот-
ветственно — перевод Жуковского); см.: Набоков. С. 488. О строфе
как контаминации формул из "Сельского кладбища". "Вечера" и
"Людмилы" говорится в новейшей работе; см.: Проскурин. С. 171.
23 В этой связи возникает проблема с известным пассажем Ф. В. Бол-
гарина в его рецензии на седьмую главу: "Вот является новое
действующее лицо на сцену: жук! Мы расскажем читателю о его
подвигах, когда дочитаемся до этого. Может быть, хоть он

62 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
обнаружит какой-нибудь характер"; см.: Северная пчела. 1830.
22 марта. № 35. В заметках "Опровержение на критики" Пушкин
язвительно замечал: "Я заметил <...> довольно смешную шутку об
жуке <...>. Критик радовался появлению сего нового лица и ожи-
дал от него характера, лучше выдержанного прочих" // Пушкин.
Т. 7. С. 123. Судя по тону, Пушкин стремился убедить потенциаль-
ного читателя в том, что Булгарин не понял "домашней семантики"
XV строфы, не разглядел многоплановой игры, то есть явил себя
дурным критиком, человеком без должного культурного запаса.
Между тем Булгарин вполне мог понять пушкинскую игру и пере-
направить ее в другое русло. В таком случае его агрессивная репли-
ка оказывается метящей не только в Пушкина, но и в Жуковского.
Прямая публичная критика близкого к императорской семье Жу-
ковского представлялась Булгарину делом рискованным, а относил-
ся он в 1830 году к старшему поэту не лучше, чем к Пушкину.
~4 Жуковский. Т. 2. С. 9.
25 Там же. С. 28.
26 Там же. С. 24, 25.
2 Разумеется, в "отшельничестве" Онегина прослеживаются и отзву-
ки других жанровых традиций. Во-первых, это "горацианская"
лирика (в широком диапазоне: от "Моих Пенатов" Батюшкова до
пушкинской "Деревни"). Во-вторых, Онегин оказывается снижен-
ным двойником байроновского героя, более всего (несмотря на
строку "Прямым Онегин Чильд Гарольдом" — 91) напоминающим
Лару (ср. именование онегинского дома замком: "Почтенный замок
был построен / Как замки строится должны" — 31; "Но прежде
просит позволенья / Пустынный замок навещать"). Все это не отме-
няет, однако, контекстно поддержанной игры с балладой Жуковско-
го в VII главе.
28 Исключением кажется XXVIII строфа VII главы. Прощание Татья-
ны с родными местами сопоставлялось с монологом Иоанны из
"Орлеанской девы" (1821); см.: ТыняновЮ. П. Поэтика. История
литературы. Кино. С. 419-420; Лотман. Пушкин. С. 693 и др. Нам
представляются резонными возражения О. А. Проскурина, отме-
тившего в прощании Татьяны контаминацию "Последней весны" и
"Моих Пенатов" Батюшкова. По основательному мнению исследо-
вателя, "весьма отдаленные "переклички" с Жуковским объясняют-
ся тем. что перевод "Орлеанской девы" в свою очередь испытал на
себе воздействие элегической традиции"; см.: Проскурин. С. 171,
410 (примеч. 65).

А. НЕМЗЕР
63
А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1974.
Т. 2. С. 62.
Подробнее о значении финала шестой главы, намечающей перспек-
тиву завершения "свободного романа" и в этой связи о жизнестрои-
тельной ориентации на Байрона (шестая глава как аналог двенадца-
той песни "Дон Жуана", грядущее тридцатилетие Пушкина как ана-
лог тридцатипятилетия Байрона, о котором английский поэт пишет
в зачине двенадцатой песни), см.: НемзерА. "Евгений Онегин" и
творческая эволюция Пушкина // Волга. 1999. № 6. С. 8-9.
Жуковский. Т. 1. С. 118. Реминисценция отмечена в комментарии
Ю. М. Лотмана; см.: Лотман. Пушкин. С. 684.
Жуковский. Т. 1. С. 122-123.
Ср. прощание с морем (и отождествляемым со "свободной сти-
хией" Байроном): "В леса, в пустыни молчаливы / Перенесу тобою
полн, / Твои скалы, твои заливы, / И блеск, и тень, и говор волн" //
Пушкин. Т. 2. С. 181. То, что при первой публикации, стихи эти
были заменены строками точек (тыняновский "эквивалент текста"),
дела не меняет. Точки указывали именно на "неокончательность"
прощания. Характерно, что "Море" написано вместо ожидавшихся
от Пушкина стихов на смерть Байрона. Заметим, что, несмотря на
общеизвестные антибайронические высказывания "зрелого" Пуш-
кина, в реальности серьезный и внутренне необходимый Пушкину
диалог с Байроном продолжался (в частности, в заключительной
главе "Евгения Онегина").
Ср. в восьмой главе переход от X строфы ("Блажен, кто с молоду
был молод...") к XI ("Но грустно думать, что напрасно...") (169-
170).
Поэты 1790-1810-х годов. Л., 1971. С. 241. Ср. хотя бы: "Прекрас-
ное погибло в пышном цвете... / Таков удел прекрасного на свете"
("На кончину ее величества королевы Виртембергской", 1819) //
Жуковский. Т. 1.С. 56.
Стихотворение "Я Музу юную, бывало..." было впервые напечата-
но в итоговых трехтомных "Стихотворениях" (1824), на стоящей
вне пагинации вклейке, что подчеркивало его особую значимость.
Полагаем, что именно из него Пушкин заимствовал формулу
"гений чистой красоты". Написанное ранее "Лалла Рук" было опуб-
ликовано только в 1827 году и вряд ли могло быть известно ссыль-
ному поэту. Трехтомник Жуковского, как следует из письма к
Л. С. Пушкин}' от 13 июня 1824, Пушкин получил еще в Одессе. В
письме к П. А. Вяземскому и Л. С. Пушкину (25 мая - середина
июня 1825) Пушкин прямо цитирует "Я Музу юную, бывало...":

64 ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО В "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ"
"Былое сбудется опять, а я все чаю в воскресении мертвых";
см.: Пушкин. Т. 10. С. 74, 117.
37 Жуковский. Т. 1. С. 300.
38 Сильным подтверждением значимости для Пушкина размышлений
Жуковского о прекрасном, что существует и после своего "исчезно-
вения", является знаменитая копия заметок Жуковского о "Лалла
Рук", как известно, принятая М. О. Гершензоном за "Скрижаль
Пушкина" (см.: Рукою Пушкина. С. 491-492).

"А ТА, С КОТОРОЙ ОБРАЗОВАН..."
МАЛЛЕ САЛУПЕРЕ
Кто не помнит последней строфы «Евгения Онегина»:
Но те. которым в дружной встрече
Я строфы первые читал...
Иных уж нет, а те далече.
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован.
А та, с которой образован
Татьяны милый Идеал...
О много, много Рок отъял!
Блажен, кто праздник Жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
Отталкиваясь от этого признания, велись поиски прообраза
Татьяны. То, что все они пока не привели к убедительному
результату, свидетельствует лишь о несовпадении стереотипов
поэта и исследователей. Изучение предложенных прототипов
привело ЮМ. Лотмана к заключению, что Пушкин здесь мис-
тифицирует читателя1. Но, на наш взгляд, это звучит не очень
убедительно; непохоже, чтобы сразу после упоминания о дру-
зьях-декабристах зрелый Пушкин-реалист допустил мистифика-
цию. Правда, сначала он написал: «А те, с которых образо-
ван...», но в окончательном варианте решил упомянуть лишь о
той, чья возвышенная личность поразила его воображение и
легла в основу замысла «свободного романа».
Известно, что, начиная в мае 1823 года теперешнюю первую
главу, Пушкин еще не думал о создании романа, он даже считал
многие описания неприемлемыми для цензуры и поэтому писал
9

66 "А ТА. С КОТОРОЙ ОБРАЗОВАН
«спустя рукава», как мы читаем в его письмах к друзьям. Но
уже в начале ноября 1823 г. появляются сообщения о том, что
пишется стихотворный роман. Когда же и почему муза поэта
приняла вид уездной барышни? Ибо не подлежит сомнению,
что, несмотря на заглавие, главное действующее лицо романа —
Татьяна. В тексте восьмой главы поэт подтвердил это дважды.
В пятой строфе он писал о своей Музе:
Вдруг изменилось все кругом.
И вот она в саду моем
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах.
С французской книжкою в руках.
В предпоследней, L строфе:
Промчалось много, много дней
С тех пор. как юная Татьяна
И с ней Онегин в смутном сне
Явилися впервые мне —
И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще не ясно различал.
У нас нет оснований здесь не верить Пушкину. Вдруг появляет-
ся героиня, которая заняла его воображение, но Пушкин еще не
знает, кем и какими событиями ее окружить, что особенно за-
метно и в окончательном тексте второй главы. Сам Пушкин,
посылая первую главу в печать, писал:
Пересмотрел все это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу...
Это написано после окончания второй главы, из которой 3 нояб-
ря 1823 г. было написано 17 строф. Ленский здесь еще не влюб-
лен, он «везде был принят как жених», но «не имел, конечно,
охоты узы брака несть». 4 ноября Пушкин сообщил Вяземскому,
что пишет роман в стихах. Вторая глава была первоначально
окончена 8 декабря. Уже в XX строфе мы узнаем, что Ленский
«любил, как в наши лета уже не любят, как одна безумная душа
поэта еще любить осуждена». Предметом его страсти сначала

М. САЛУПЕРЕ
67
была сама героиня, еще без сестры, но этот вариант отбрасыва-
ется, вводится семейство Лариных и начинается уверенное
развитие романа.
В статье 1982 г. И. М. Дьяконов пытается реконструировать
«недошедший» до нас план «Евгения Онегина»2. Представляет-
ся, однако, что такой план вряд ли существовал. Дьяконов,
справедливо отмечая, что Пушкин, задумывая новое произведе-
ние, всегда имел перед глазами конкретное лицо, «опорный
образец», хотя по ходу действия мог отойти от него весьма дале-
ко, выводит новую кандидатуру Татьяны — сестру Пушкина
Ольгу Сергеевну. Но отвергая чаще всего выдвигавшихся сестер
Раевских как не «уездных», автор забывает, что и сестра поэта
воспитывалась гувернанткой и не в деревне. Нет никаких дан-
ных, чтобы сам Пушкин или современники считали его сестру
выдающейся личностью, не говоря о «милом идеале». Ее заму-
жество без ведома родителей и братьев (в 1827 г., в 30-летнем
возрасте) вряд ли свидетельствует о развитом чувстве долга.
Она намного пережила своего брата, а искомой незнакомки в
1830 г. не было в живых. На наш взгляд, такую возможность
исключает еще то, что Пушкин назвал Ольгой младшую сестру.
Дьяконов справедливо считает: «Опорным образцом для герои-
ни должна была быть хорошо знакомая Пушкину женщина
выдающегося характера, но конечно, не из тех, с кем он был
близок», а «совершенно по-особому любимая и уважаемая им»".
Попробуем приглядеться к кругу заочных знакомых поэта.
На эту мысль автора натолкнула реплика Ю. М. Лотмана в раз-
боре последней строфы: «... намекается, что в образе Татьяны
жизнь и поэзия сливаются»4. Ведь это любимая мысль Жуков-
ского, стержень его поэзии. А воплощением поэзии его жизни
была его Маша — Мария Андреевна Протасова-Мойер (1793—
1823), большое сходство которой с Татьяной отмечалось всеми
писавшими о ней авторами. Хотя Пушкин с ней никогда не
встречался, но нет сомнения, что он о ней много слышал. Ведь
она была сводной племянницей Жуковского, его ученицей и
«поэзией его жизни», образ которой отражается во всем творче-
стве Жуковского.

68 w А ТА, С КОТОРОЙ ОБРАЗОВАН ..Г
В 1815 г., после женитьбы на А.А.Протасовой, бывший
соученик Жуковского поэт А. Воейков, человек одаренный и
остроумный, но совершенно безнравственный, получил место
профессора в Дерптском университете, куда переехал с сестрой
и матерью жены. За ними в Дерпт приехал Жуковский. Они с
Машей дали обещание отказаться от своих надежд, заменить
любовь дружбой близких родственников и «милым вместе».
Однако происки Воейкова и подозрительность матери, неспо-
собной понять исключительную возвышенность и глубину чу-
вств и душ обоих, заставили его скоро уехать. Когда Маша в
отчаянии приняла предложение лечившего ее профессора
Мойера, Жуковский приехал убедиться, что ее не принудили к
браку. С Мойером он еще при первом знакомстве нашел общий
язык, теперь их общей целью стало «сделать счастье Маши»,
которая получила покой от Воейкова и полное право общаться с
Жуковским. Последний остался в Дерпте почти на два года и
решил было здесь и осесть, но его пригласили преподавать рус-
ский язык великим княгиням, а с 1826 г. стать главным настав-
ником будущего царя Александра П.
С весны 1817 г. до марта 1823 Жуковский побывал в Дерпте
всего шесть раз. Уехав 9 марта, через десять дней он был оглу-
шен вестью о смерти Маши от вторых родов. Ее оплакивал весь
город: за шесть лет совместной жизни с Мойером она активно
участвовала в его благотворительной деятельности, не гнуша-
лась никакой работой, в то же время оставаясь милой, остроум-
ной хозяйкой литературно-музыкального салона, где говорили
по-русски и по-французски и меньше по-немецки.
Эту утрату Жуковского переживали все его друзья как в
Дерпте, так и в России. Что ближний круг был в курсе его
сердечных дел, о том имеется много свидетельств. Некоторые их
отзывы до нас дошли.
Весной 1818 г. у Мойеров остановились приятели и арзамас-
ские товарищи Жуковского Д. Н. Блудов и Ф. Ф. Вигсль. Пер-
вый писал Жуковскому из Лондона:
Что сказать новому Saint-Preux о его Юлии? Я воображал се пре-
краснее, но не мог вообразить лучше и милее. Надеюсь, что она

М. САЛУПЕРЕ
69
меня полюбила, разумеется за то, что я люблю тебя и твои стихи.
Прости, не сердись за сравнение с Saint-Preux5.
Довольно злоязычный Вигель писал почти 40 лет спустя в своих
весьма точных «Воспоминаниях»:
Связи Жуковского не только сближают друзей, но как будто роднят
их между собою <...> Я не могу здесь умолчать о впечатлении,
которое сделала на меня Марья Андреевна Мойер. Это совсем не
любовь; к сему небесному чувству примешивается слишком много
земного <...> Она была совсем не красавица, разбирая черты ее, я
находил даже, что она более дурна; но во всем существе ее, в голо-
се, во взгляде было нечто неизъяснимо обворожительное. В ее
улыбке не было ничего радостного, ни грустного, а что-то покор-
ное. С большим умом и сведениями соединила она необыкновен-
ную скромность и смирение. Начиная с ее имени все было в ней
просто, естественно и в то же время восхитительно <...> Ну точно
она была как будто не от мира сего. Как в один день ты все это мог
рассмотреть? скажут мне. Я выгодным образом был предупрежден
насчет этой женщины; тут поверял я слышанное и нашел в нем не
преувеличение, а ослабление истины6.
Вигель недоволен тем, что это совершенство «сделалось добы-
чей» ученого немца, который хоть и старался, но вряд ли смог
ее осчастливить, и задает вопрос, нет ли за тем, что ее руки не
искали русские дворяне, какого-нибудь трогательного романа.
Студент И. Вилламов в 1819 г. писал В. К. Кюхельбекеру:
Хотя я здесь коротко знаком с одним домом, т.е. с семейством
Е. А. Протасовой, но я не желаю других знакомств. Скучно мне?
иду к почтенной этой госпоже и милой дочери ее, Марье Андреевне
Мойер, и уверен, что возвращусь довольный собой и временем,
которое у них провел. Грустно мне? пойду к ним и забуду грусть: у
них обыкновенно отборное общество; веселятся без шуму, разгова-
ривают без церемоний, смеются от сердца, радуются от души.
Какая жизнь!7
В апреле 1823 г. А. И. Тургенев писал кн. Вяземскому о
пребывании Жуковского в Дерпте, где «нет уже с ними ангела-
хранителя. Это название принадлежит ей: она и их, и всех нас
хранила. Я не могу еще ни думать, ни говорить о ней без умиле-
ния. Отношения мои к ней были единственны. Я не видел ее

70 "А ТА, С КОТОРОЙ ОБРАЗОВАН .. /*
никогда в этой жизни, а любил и почти с каждою почтой пере-
писывался с нею и в ее дружбе находил все»8.
Маше посвящали стихи все дерптские поэты, близкие друзья
Жуковского: М. Асмус, А. Вейраух, К. фон дер Борг, К. Петер-
сен. Приехавший в Дерпт в конце 1822 г. Языков писал после ее
смерти 21 марта 1823 г.:
Здесь случилось происшествие неприятное почти целому городу:
умерла от родов сестра Воейковой, жена проф. Мойера <...> я был
в тот день не в состоянии ничего написать, кроме бессмыслицы;
она была женщина чрезвычайно хорошо образованная и совершен-
но счастливая: все, кто ее знали, любили, уважали ее — и вдруг и
проч. Остались маленькие дети, отчаянный муж, мать и сестра.
23 III: Сюда опять приехал Жуковский. Смерть сестры Воейко-
вой совершенно расстроила здесь многое, многих, и, может быть...
нет, лучше угадай. Точно жаль, что рок слеп и что он беспрестанно
и повсюду доказывает это. Вот что было хотел я написать на
смерть этой особы, которой я никогда не забуду, потому что в
первый раз видел в женщине столько доброты, познаний — вообще
великолепную совокупность9.
Как при этих цитатах не вспомнить описания княгини Татьяны
и ее салона? Надо помнить, что Татьяна появилась в романе
через полгода после смерти М. А. Мойер. Неужели все это слу-
чайно? Что и какими путями Пушкин мог знать о Маше, родной
племяннице первой жены Карамзина, адресате стихов Жуков-
ского? В арзамасских кругах и салоне Карамзина ее имя должно
было звучать часто, но Пушкина, поглощенного до ссылки
прожиганием жизни и «гордой девы идеалом», смирение во имя
долга и самопожертвование ради счастья других вряд ли
особенно занимали. Иное дело 1823 год в Одессе.
Писем к нему додекабрьского периода сохранилось мало
(опасаясь обыска, он многое сжег), но друзья, конечно, извеща-
ли его о постигшем Жуковского ударе. Решающим мог стать
приезд Вигеля, который прибыл в Одессу в августе из Петербур-
га, где его провожали Жуковский и Блудов. Более месяца он
жил в гостинице через стенку с Пушкиным, затем уехал в
Кишинев. Пушкин живо интересовался всем, что относилось к
прежней жизни и друзьям. Естественно, что он обрадовался
арзамасскому приятелю и расспросил его обо всем и всех. Со-

М. САЛУПЕРЕ
71
вершенно невероятно, чтобы Вигель не поделился с ним впечат-
лением, столь живо переданным им даже спустя десятки лет.
«Трогательный роман», на который намекает Вигель в «Вос-
поминаниях», не мог не занимать Пушкина. Тут ему вспомни-
лось и то, что он знал еще до ссылки. Это могло его побудить
искать знакомства с проживавшей в Одессе А. П. Зонтаг,
урожд. Юшковой, двоюродной сестрой и наперсницей детства
Маши. Ее встречи с Пушкиным с начала 1824 г. точно извест-
ны, но могли произойти и раньше. Зонтаг была свидетельницей
того счастливого прошедшего, о котором так часто вспоминали
и Маша, и Жуковский. Впоследствии она еще при жизни
Жуковского опубликовала живые воспоминания о его юности.
Разговоры Пушкина с ней естественно касались Жуковского,
причем невозможно было обойти умершую Машу. Очень может
быть, что именно у нее Пушкин узнал подробности о детстве и
характере Маши, которые так напоминают описание детства
Татьяны. В декабре 1823 г. в Одессу погостить из Кишинева
вновь приехал Вигель, которого можно было расспросить под-
робнее.
В такой ситуации трудно допустить, что совпадение описа-
ния семейства Лариных с реальным семейством Протасовых —
чистая случайность, хотя Пушкин, конечно, писал не биографи-
ческий очерк, а роман. Сестры Протасовы, благодаря занятиям
Жуковского, получили образование намного лучшее, чем обык-
новенные уездные барышни, но их портретное сходство с герои-
нями Пушкина разительно: описание Татьяны во второй главе
полностью приложимо к Маше, а младшая ее сестра Александра
была такая же резвая, красивая и добродетельная, как и невеста
Ленского. В романе автор не питает особой симпатии к ветре-
ной и самодовольной Ольге. В жизни Пушкин никогда не жало-
вал Воейкову, как ни влюблены были в нее все его друзья и
даже брат Лев (который, кстати, был через нее важным источ-
ником информации о Маше).
И. Эйгес в статье «Пушкин и Жуковский» писал: «В созда-
нии образа Татьяны вообще не малую роль сыграл созданный
Жуковским женственный образ...»10. Автор все же не решился
объяснить сходство тождеством прототипов, хотя, как нам

72 "А ТА, С КОТОРОЙ ОБРАЗОВАН..."
кажется, абстрактно-неземной образ Жуковского получил у
Пушкина много конкретных черт вдохновительницы первого.
И. Эйгес довольно убедительно, с нашей точки зрения, пока-
зал, что образ Ленского в значительной мере отражает личность
Жуковского. Кажется, что в первоначальной характеристике
Ленского Пушкин еще колебался, поэтому и появились такие
черты, как «крикун, мятежник и поэт», отброшенные далеко не
только из цензурных соображений. Зато все, что в романе гово-
рится о поэзии Ленского, о его «девственной» целомудренности,
приложимо к Жуковскому, которого тоже рано волновали и «ко
благу чистая любовь», и «славы сладкое мученье». Такой харак-
тер, который Жуковский пронес через всю жизнь, мог предстать
в романе только как юношеский. Прекрасное и доброе для
Жуковского— синонимы. Пушкин был человеком совершенно
другого характера, но всю жизнь сердечно уважал и любил
старшего друга, в своей поэзии называя его то «Парнаса чудо-
творец», то «всего прекрасного певец» и пр., в переписке горячо
заступался за него, всегда признавал себя его учеником, но
относился с некоторой снисходительной иронией к его «девст-
венной натуре» и восторженному идеализму. В романе наблю-
дается такое же двойственное отношение к юному поэту, кото-
рый «сердцем милый был невежда», которого Онегин тем не
менее «всем сердцем» любил, но слушал с улыбкой, «стараясь
удержать охладительное слово».
На наш взгляд, нет лучшей характеристики внутреннего
мира Жуковского, чем строфы VII, VIII, IX, X второй главы с
описанием личности и поэзии Ленского. Не забудем, что Лен-
ский «муз возвышенных искусства не постыдил», т.е. был хоро-
шим поэтом. Жуковский в Дерпте серьезно пополнил свое обра-
зование и окончательно обратился к немецкой поэзии. Этот уни-
верситет, где редкий профессор или студент понимали по-рус-
ски, почти не отличался от германских («Под небом Шиллера и
Гете...»; «Он из Германии туманной привез учености плоды...»).
Жуковский очень любил слово «должность» (т.е. долг), кото-
рое не уставала повторять и Маша Протасова. В письмах его
читаем: «Счастью я давно дал другое имя — я называю его
должность. <...> Практическое благоразумие есть не только дос-

М САЛУПЕРЕ
73
тоинство, но и строгая должность»11. Ему вторит замужняя
Маша: «Маленькие неприятности <...> вознаграждаются чувст-
вом исполненного долга»11.
Может быть, не совсем без влияния Жуковского проблемы
долга так занимают зрелого Пушкина. Его Татьяна, а также
Мария в «Дубровском» жертвуют любовью во имя долга, госу-
дарственная необходимость и судьба личности сталкиваются в
«Медном всаднике» и т.д.
Пушкин, который всегда любил конкретность, включил в
роман много деталей и событий, окружавших его самого, что
порой вводило в заблуждение как современников, так и иссле-
дователей. Описание поместья Онегина точно соответствует
Михайловскому, а имения Лариных — Тригорскому. Жители
последнего до конца своих дней были убеждены, что все они. да
и сам Пушкин являются прототипами, главных действующих
лиц романа в стихах. А ведь Ленский, Ольга и Татьяна были
охарактеризованы еще до приезда Пушкина в Михайловское.
Прототипом Татьяны считалась и А. П. Керн, бывшая замужем
за нелюбимым генералом (с которым жила врозь, а Пушкин в
письмах к ней осуждал ее за несоблюдение долга).
В Михайловское поэт приехал с незаконченной третьей гла-
вой (до письма Татьяны), и выехал оттуда с шестью главами
романа12
Судьба Татьяны сложилась иначе, чем судьба Маши Прота-
совой-Мойер, однако в полном согласии с личностью послед-
ней. Притом, кто знает, какой бы стала вторая часть романа,
если бы Пушкину удалось побывать в Дерпте и Лифляндии.
Можно сомневаться, насколько серьезным было его намерение
бежать через Дерпт за границу в 1825 г. Это лишило бы его
средств, которые он получал от продажи своих произведений.
Очень может быть, что Пушкин разыгрывал своих тригорских
приятельниц, а его главной целью было ознакомиться с возмож-
ным местом действия и людьми, окружившими прототип его
«милого идеала» после катастрофы в ее жизни.
Если мы своими рассуждениями не совсем (или совсем не)
убедили читателя, то все же предлагаемое решение кажется ве-
роятнее многих других. Во всяком случае, в Тарту более четвер-
ю

74 "А ТА. С КОТОРОЙ ОБРАЗОВАН...
ти своей короткой жизни провела женщина, к которой приложи-
мы многие характеристики Татьяны вплоть до заключительного
обращения к той, «кто праздник жизни рано» и «вдруг» остави-
ла. Не достаточно ли этого для сохранения ее памяти в Тарту?ь
Можно ли было узнать сестер Протасовых в сестрах Лари-
ных? Конечно, но только в очень узком кругу современников.
Нет сомнения, что замысел поэта мог разгадать другой поэт —
Жуковский, но он менее всех стал бы его разглашать. Впрочем,
его отзывы о романе практически неизвестны.
Да простит мне тень Ю. М. Лотмана еще одно недоказанное
предположение, но меня уже давно занимает одно загадочное
послание Жуковского, которое может иметь связь со сказанным
выше. Речь пойдет о послании Жуковского к неназванному поэ-
ту. Оно обнаружено в бумагах воспетой Языковым дерптской
красавицы Марии Дириной-Рейц и опубликовано И. Бычковым
в 1911 г.14 Оно не попало в полное собрание сочинений Жуков-
ского 1906 года и до сих пор, кажется, не привлекало внимания
исследователей. Бычков считал, что послание написано в
1815 г., «когда большую часть лета Жуковский провел в Дерп-
те». Однако, кроме признания, что поэт «лето в Дерпте проси-
дел», из содержания стихотворения бесспорно следует, что оно
написано после смерти М. А. Мойер, т.е. не раньше 1823 года,
хотя легкий тон послания как будто не вяжется с настроением
Жуковского в это лето. Ясно, что это ответное послание к
корреспонденту, который, очевидно, интересовался сестрами
Протасовыми и просил прислать их портреты, называл Жуков-
ского мудрым, что последний в ответе оспаривает, а насчет
портретов говорит о невозможности передать живую игру лица,
Какой никто и никогда
Не описал и не опишет,
поэтому он
Бросил кисть, рисунки сжег.
Дней десять на себя сердился...
Длинное послание содержит 167 строк четырехстопного ямба и
начинается весьма конкретно:

М. САЛУПЕРЕ
75
Хоть мы в такие дни живем.
Что нашу братью, стиходеев.
Сажают в крепость как злодеев
И как безумных в желтый дом.
Но я. считая пустяками
Гоненье рока и людей.
Привычке следую моей
И все пишу к тебе стихами.
В крепости с 1822 г. сидел приятель Пушкина «первый декаб-
рист» поэт В. Ф. Раевский, в том же году заболел Батюшков и с
1824 г. находился в «желтом доме» (Жуковский также мог
иметь в виду известную сатиру Воейкова, поместившего всех
литераторов в условный «желтый дом»). Кто из «стиходеев» мог
быть адресатом стихов?
Петербургских друзей следует исключить — они все бывали
в салоне Воейковой. Адресат близок Жуковскому, постороннему
он не стал бы божиться:
Что ни один наш астроном
Не видел в небе голубом
Такого пышного светила,
Такой звезды, какая мне
На здешней неба стороне
Лучами кроткими светила
И светит все еще теперь.
Ей Провиденье даровало...
(Как хочешь, верь или не верь:
Мне в этом нужды очень мало!)
Ей Провиденье даровало
Какой-то чудотворный свет <... >*5
Напрашивается имя Пушкина, который после получения в нача-
ле июня сборника стихов Жуковского должен был откликнуться
и, вероятно, это сделал. Если письмо было выслано из Одессы,
когда Пушкин еще и не подозревал, что будет сослан в деревню,
но слышал, что Жуковский намеревается уединиться «на диком
Гохланде», то это могло иметь место в июне 1824 г. До Жуков-
ского оно, из-за неопределенности адреса, могло идти долго.
Однако если бы послание Жуковского было написано по его
возвращении в Петербург, то вряд ли оно попало бы в дерпт-

76 w*А ТА. С КОТОРОЙ ОБРАЗОВАН...
ский альбом Дириной. То, что оно, по всей видимости, никому
не было отправлено, легко объясняется, если адресатом был
Пушкин, который прошением об отставке и ссылкой за легко-
мысленные высказывания разочаровал друзей, так что текст по-
слания стал неуместным.
Правда, что послание не очень вписывается в известную нам
переписку Пушкина и Жуковского 1824 года (датируем в связи
с упоминанием в тексте телескопа, полученного Дерптским уни-
верситетом в 1824 г.), хотя и в 1823 г., как видно из писем Язы-
кова, Жуковский с небольшими перерывами провел в Дерпте
большую часть лета (уехал 31 июля).
Кроме этого послания, о летнем пребывании Жуковского в
1824 г. в Дерпте, не обнаружено никаких данных. В мае 1824 г.
(с 9 по 23) он привез сюда больного Батюшкова, что известно по
многим источникам, в том числе и письмам Языкова. Однако
лето и осенний семестр тот провел на родине у братьев, и язы-
ковская хроника дерптской жизни за этот период отсутствует.
Не зарегистрирован летний приезд Жуковского и в дерптской
газете (в мае и он, и Батюшков в рубрике приезжих отмечены).
Возможно, что регистрация требовалась не во всех случаях. По
возвращении из Дерпта в мае Жуковский титулован в «St. Peter-
burgische Zeitung» как «находящийся при Ее Высочестве вел.
княгине Александре Федоровне надворный советник Жуков-
ский». В июле это «нахождение» кончилось: Николай Павлович
с супругой отправились в длительное путешествие. Александра
Федоровна осталась у родных в Берлине на зиму. В подаренном
ею Жуковскому роскошном альбоме тот отметил день ее отплы-
тия из Кронштадта 19 июля 1824 и нарисовал сияющую звезду
под словами Recht, Glaube, Liebe (право или закон, вера, лю-
бовь)16. По всей вероятности, Жуковский оказался свободным от
обязанностей и собирался на время уединиться на острове Гот-
ланд в Финском заливе. Считается, что он провел лето в Пав-
ловске, но точных подтверждений этому нет, да и что ему было
там делать после отплытия двора? Возможно, что Жуковскому
уже было сказано о будущем назначении наставником наслед-
ника. Этой задаче он посвятил себя полностью, но тут ему в
первую очередь пригодились советы и опыт его ближайшего

М. САЛУПЕРЕ
77
дерптского друга, ученика и последователя Песталоцци Марти-
на Асмуса, который, по свидетельствам всех современников и
учеников, был отличным педагогом17.
Осенью Жуковский уже с головой ушел в педагогику и
составление учебных программ, как сообщают друг другу мно-
гие корреспонденты. Его длительное пребывание в Дерпте
накануне задания, которое для него стало главным делом жиз-
ни, можно, исходя из текста безадресатного послания, считать
доказанным. Недоказанным остается адресат послания, так же,
как будут вероятно продолжаться споры о той, «с которой обра-
зован Татьяны милый идеал».
В настоящей статье нам хотелось обратить внимание на
тайны творчества двух великих поэтов, не в равной степени
изученных. О Татьяне и в теоретическом, и в биографическом
плане написано бесконечно много, но и здесь вопросы остаются.
Рассмотренное послание Жуковского до сих пор вообще внима-
ния исследователей не привлекало. Однако оно позволяет уточ-
нить факты биографии поэта и сделать некоторые психологиче-
ские выводы о его настроениях летом 1824 г.
Можно ли сближать эти два сюжета, должны показать даль-
нейшие исследования и находки.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См.: Лотмаи Ю. М. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин»:
Комментарий. Л., 1980. С. 373.
Дьяконов И. М. Об истории замысла «Евгения Онегина» // Пуш-
кин: Исследования и материалы. Л., 1982. С. 70-104.
3 Там же. С. 82-83.
А Лотман. Указ. соч. С. 371.
Русский архив. 1875. Кн. III. С. 341.
6 Вигелъ Ф. Ф. Воспоминания. М.. 1865. Ч. V. С. 78-79.
Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П. И. Щукина. М.
1901. Ч. IX. С. 351.
8 Остафьевский архив. СПб., 1899. Т. П. С. 305-306.
9 Языковский архив. Вып. 1. Письма Н. М. Языкова к родным за
дерптский период его жизни (1822-1829). СПб.. 1913.
1(1 Эйгес II. Пушкин и Жуковский // Пушкин — родоначальник рус-
ской литературы. ML 1941. С. 208.

"А ТА? С КОТОРОЙ ОБРАЗОВАН ..."
Уткинский сборник. С. 45, 213.
Людей, знавших Машу и ее обстоятельства, Пушкин встречал и в
деревне. Это прежде всего Алексей Вульф, сестра которого Анна
была дружна с Машей и оставила запись в ее альбоме (РО ИР ЛИ.
№ 22726. Л. 67). Все Осиповы иногда бывали в Дерпте, там около
года жила А. П. Керн и ее отъезд в Псков 10 января 1820 г. увеко-
вечен шуткой Воейкова: «Торжественный визг жителей преслову-
того города Юрьева, по случаю отъезда из Юрьева в богоспасае-
мый град Псков Королевишны матерой жены Анны Петровишны,
на Каменном мосту в лицах представленное». Эта довольно непоч-
тительное подражание народным песням сохранилось в Рукопис-
ном отделе Российской национальной библиотеки (РНБ РО. Ф. 151.
Оп. 1.Д.З).
По инициативе инженера И. Лахти и кафедры русской литературы
Тартуского университета в 1999 году ее могила и поставленный
Жуковским чугунный крест с бронзовым распятием были вновь
отреставрированы.
Бычков И. А. Из неизданных стихотворений Н.М.Языкова и
В.А.Жуковского // Известия ОРЯС ИАН. 1911. Т. XVI. Кн. 2.
С. 1-41.
Там же. С. 36-37.
РНБ РО. Ф. 286. Оп. 2. Д. 229.
См. о нем мою статью «Забытые друзья Жуковского» в сб. «Жуков-
ский и русская культура» (Л., 1987. С. 431-455).

К ПРОБЛЕМЕ ЛИТЕРАТУРНОГО
НАСТАВНИЧЕСТВА:
КАРАМЗИН — ЖУКОВСКИЙ — ПУШКИН
ТАТЬЯНА СТЕПАНИЩЕВА
Отношения Жуковского к Пушкину традиционно изучают на
материале двух текстов: первый — надпись «побежденного
учителя» к своему портрету (1820), подаренному Пушкину, вто-
рой — письмо Жуковского к С. Л. Пушкину (1837). Надпись к
портрету служит обычно эпиграфом к исследованиям о юном
гении Пушкине и уступившем ему Жуковском.
Письмо С. Л. Пушкину (после книги П. Е. Щеголева «Дуэль
и смерть Пушкина») интерпретировалось как пример «благо-
душного идеализма» и «дворцового романтизма» Жуковского.
Сегодня, благодаря исследованиям Н. Я. Эйдельмана, Я. Л. Лев-
кович, Р. В. Иезуитовой, опровергать данное истолкование бу-
дет, очевидно, не нужно.
В настоящем сообщении мы хотим дополнить картину отно-
шения Жуковского к Пушкину небольшой деталью.
Вот как описывает эту картину Н. Я. Эйдельман: «Несколько
раз он <Жуковский> употреблял всю силу своей души, своего
влияния, чтобы помочь Пушкину»1. Далее исследователь пере-
числяет эти случаи: 1820 г. (рекомендация Пушкину, едущему в
Молдавию, подписанная Карамзиным и Жуковским), осень
1824 г., начало 1826 г., 1834 и 1836 гг. История заступничества
Жуковского за Пушкина описана довольно подробно, хотя
эволюция их взаимоотношений исследована еще недостаточно
полно. По нашему предположению, в письмах к Пушкину и
некоторых других непоэтических текстах Жуковского можно
выделить устойчивый комплекс тем, позволяющий говорить о
«программе» Жуковского, адресованной Пушкину, и связываю-
щийся с именем Карамзина.

80 КАРАМЗИН — ЖУКОВСКИЙ — ПУШКИН
В письмах к молодому поэту Жуковский занимает позицию
«старшего друга» — равного, но более умудренного. Признав
сразу и навсегда поэтический гений Пушкина, Жуковский не
может принять его жизненного поведения и предпринимает
попытки воздействовать на него. Здесь будет уместно еще раз
напомнить, что в 1820-м году Жуковский ходатайствовал за
Пушкина вместе с Карамзиным. Взгляды Жуковского и Карам-
зина на будущее молодого поэта во многом совпадали: оба
предрекали ему славу, но лишь в случае следования советам
старших друзей.
Как мы попытаемся показать ниже, Жуковский во многом
ориентируется на Карамзина — в социальном поведении и во
внутренней жизни. Именно в нем для Жуковского сочетались
литературный талант и высокое личное достоинство. По карам-
зинскому образцу (в собственном понимании) Жуковский будет
строить и свое поведение.
Следует отметить, что, по нашему мнению, Жуковский кон-
струирует образ Карамзина в соответствии со своими представ-
лениями: на первый план выводится и идеализируется этиче-
ская личность Карамзина, Жуковский умалчивает об сложности
его отношений не только с будущими декабристами (об этом
позднее напишет Пушкин), но и с императором Александром —
отмечает только мотивировку поступков историографа, не упо-
миная о реакции на них в разных кругах общества (при дворе
или в среде «молодых якобинцев», будущих декабристов).
Жуковский постоянно подчеркивает значение Карамзина в
своей жизни. С его именем поэт связывает начало собственной
литературной карьеры (дебют в «Вестнике Европы» в 1802 г.,
публикация «Сельского кладбища»). Духовный авторитет исто-
риографа оставался для Жуковского непреложным; об этом сви-
детельствует, например, письмо к И. И. Дмитриеву от 16 октяб-
ря 1831 г.:
Жуковский, дай мне руку: в этих словах, сказанных мне Дмитрие-
вым, так много магического; они кажутся мне подписью всей
прошедшей моей жизни, в лучших годах которой Дмитриев и Ка-
рамзин сыграли такую светлую роль2.
Далее в письме автор приводит текст стихотворного послания
Дмитриеву («Нет, не прошла, певец наш вечно юный...»), где
высказывания о покойном Карамзине еще более эмоциональны:

Т. СТЕПАНИЩЕВА
81
О! В эти дни, как райское виденье,
Был с нами он, теперь уж неземной,
(?//. для меня живое Провиденье!
О как при нем все сердце разгоралось!
Как он для нас всю землю украшал!
В младенческой душе его. казалось.
Небесный ангел обитал.
Лежит венец на мраморе могилы;
Ей молится России верный сын;
И будит в нем к делам прекрасным силы
Святое имя; Карамзин3.
Говоря об отношении Жуковского к Карамзину, нельзя не упо-
мянуть один официальный текст, принадлежащий его перу —
это монарший рескрипт, адресованный смертельно больному
историографу. В нем Жуковский, в соответствии с назначением
документа, от лица императора Николая I дает оценку деятель-
ности Карамзина и описывает его заслуги:
Почитаю за удовольствие изъяснить вам мое искреннее желание,
чтобы вы скорее к нам возвратились с обновленными силами, и
могли снова действовать для пользы и чести отечества <...>. В то
же время, и за покойного государя, знавшего на опыте вашу благо-
родную, бескорыстную к нему привязанность, и за себя самого, и
за Россию изъявляю вам признательность, которую вы заслуживае-
те и своею жизнию, как гражданин, и своими трудами, как писа-
тель. Император Александр сказал вам: русский народ достоин
знать свою историю. История, вами написанная, достойна русского
народа4.
Впоследствии Жуковский приводит текст рескрипта в примеча-
нии к своей статье «Письмо Карамзина к гр. Каподистрия».
Публикуя письмо Карамзина, Жуковский одновременно дает в
статье собственную трактовку личности историка:
Кто знал внутреннюю жизнь Карамзина, кто знал, как он всегда
был непорочен в своих побуждениях; как в нем все живые, незави-
симые от воли движения сердца были по какому-то естественному
сродству согласны с правилами строгого разума; как твердый его
разум всегда смягчен был нежнейшим чувством <...> и как верхов-
ная мысль о Боге всем владычествовала в его жизни, управляя его
желаниями и действиями <...> и соединяя все его бытие в одну
гармонию..."
и

82 КАРАМЗИН — ЖУКОВСКИЙ — ПУШКИН
Таким образом, автор статьи выделяет самые значимые для него
стороны карамзинской личности: гармонический, «естествен-
ный» склад души, рациональность поведения, доброту, нравст-
венную чистоту и искренность6.
Описание Жуковского сосредоточено на психологических
особенностях личности Карамзина и, видимо, дополняет автоха-
рактеристику историка в опубликованном письме к Каподист-
рии. Карамзин описывает свою социальную позицию, точнее —
свое отношение к власти. Оно было хорошо известно Жуков-
скому и отразилось в тексте рескрипта. Карамзин пишет:
...милое отечество ни в чем не упрекнет меня; я всецело был готов
служить ему. сохраняя достоинство своего характера, за которое
ему же обязан ответствовать; и что же? я мог описать одни только
варварские времена его истории; меня не видали ни на поле сраже-
ния, ни в советах государственных; зная однако, что я не трус и не
ленивец, говорю самому себе: «так было угодно Богу»; и не имея
смешной авторской спеси, вхожу в общество наших генералов и
наших министров. .7
Жуковский неспроста публикует именно это письмо Карамзина:
в нем автор очевидным образом уравнивает интеллектуальный
труд, творчество с государственной службой. В рескрипте мы
найдем и продолжение этой мысли Карамзина— творчество
является служением отечеству («История...» «достойна рус-
ского народа»). Как нам представляется, Жуковский несколько
расширяет смысл слов Карамзина, понимая под творчеством и
литературное творчество так же (если не по преимуществу) —
что особенно отчетливо проявится в позднейших высказывани-
ях Жуковского о природе и целях поэзии.
Конструируемый Жуковским образ Карамзина согласуется с
представлением об историке карамзинско-жуковского круга
(хотя нельзя забывать и о разногласиях, зачастую довольно ост-
рых, между Карамзиным и декабристским крылом «Арзамаса»,
радикалами Никитой Муравьевым, Николаем Тургеневым8 и
др.). В Карамзине видят нравственное совершенство и личное
достоинство, сохраняемое «на службе» (ср.: 1819 — «порядоч-
ный человек не должен подвергать себя виселице»).
Своей статьей Жуковский отдает дань памяти Карамзина. Еще
летом 1826 года, сразу после смерти историка, литераторы на-

Т, СТЕПАНИЩЕВА
83
чинают осознавать, что личность и наследие Карамзина нуж-
даются в осмыслении и оценке. П. А. Вяземский обратился к
литераторам, лично знавшим Карамзина, близким к нему, с
просьбой написать о нем, дать его жизнеописание. Он пишет к
Дмитриеву, Дашкову, Блудову. 6 января 1827 г. Вяземский
пишет и Жуковскому:
Напиши что-нибудь о Карамзине <...> хотя воспоминание о зна-
комстве своем с ним. о ваших разговорах и проч. Тут не нужно
авторствовать. а только давать волю перу, сердцу и памяти. Ты
этим совершишь долг приязни. <...> Карамзин, точно, может быть
у нас средоточием, около коего должно обвести круг нашего про-
свещения и всех шагов наших на поприще образованности. Все
лучи можно откидывать от него и прикидывать к нему, ибо нет
сомнения, что он был истинный и единственно-полный представи-
тель нашего просвещения9.
Жуковскому Вяземский отводит особое место:
По смерти Карамзина ты призван быть представителем и предста-
телем Русской Грамоты у трона безграмотного. Равнодушие твое в
таких случаях было бы малодушием. —
пишет Вяземский 29 сентября 1826 г.10 Непосредственным
основанием для сравнения послужило занимаемое Жуковским
положение при дворе: начав с должности чтеца, он становится
наставником вел. кн. Александра Николаевича, то есть «домаш-
ним человеком» в царской семье. Как мы видели из текста
царского рескрипта, совместившего точку зрения Жуковского и
его круга с официальной, именно так осмыслялось положение
Карамзина при дворе Александра Первого (в первую очередь —
отношения с императорской фамилией). В глазах писательского
круга, куда входил и Пушкин, Жуковский в 1826 году «занима-
ет место» Карамзина при дворе и становится посредником меж-
ду императорским двором и представителями словесности.
Сам Жуковский, как известно, с большой ответственностью
отнесся к своей новой должности: по словам Вяземского,
Жуковский теперь в Царском Селе с наследником. Он все тот же.
добр, чист, благодушен, как истинный ученик Карамзина; но для
дружбы так же потерян, т.е. для друзей. Решительно весь день его
посвящен учению внутреннему или внешнему: он или учится, или
учит1 ]

84 КАРАМЗИН — ЖУКОВСКИЙ — ПУШКИН
(письмо относится к 1830 г., однако «потерянность» Жуковско-
го для друзей из-за увлечения педагогическими занятиями отме-
чалась современниками и ранее, начиная с конца 1810-х гг.).
Но культурное значение Карамзина не исчерпывалось ролью
личного друга императора и положением духовного авторитета
в просвещенных кругах. При жизни он считался главой литера-
турного направления — «карамзинской школы», определявшей
вектор литературного развития эпохи. Смерть Карамзина озна-
чала исчезновение одной из центральных или даже центральной
фигуры в литературном процессе.
Конечно. Карамзин фактически отошел от художественного
творчества еще в начале 1800-х годов, когда приступил к
написанию «Истории государства Российского». Но под его
влиянием сформировалось творчество поэтов, вступивших в
литературу в течение 1800-х гг. — прежде всего Жуковского и
Батюшкова (мы говорим сейчас не о «литературной школе» в
представлении исследователей, но о личной поэтической
«генеалогии»).
В 1810-е годы, на фоне отхода Карамзина от поэзии, место
«главы» карамзинистского лагеря должно перейти — естествен-
ным образом — к Жуковскому, его ученику, другу и едино-
мышленнику. Жуковский имеет все данные для «местоблюсти-
тельства» — поэтический талант, славу, личное обаяние, поло-
жение в обществе, «вес» — особенно после триумфа «Певца во
стане русских воинов». Не последнюю роль играет и факт «пе-
редачи лиры» Державиным младшему поэту.
Отношение поэта к собственному положению в литератур-
ной «иерархии» было, как нам представляется, достаточно
сложным. В переписке Жуковского почти никак не отразилось
осознание им своего писательского «статуса». Даже в период
критических битв вокруг пьесы Шаховского «Липецкие воды»
Жуковский, главный объект нападок, предпочел остаться в сто-
роне (как и Карамзин, «почитая ниже себя» всякий ответ на
такие выпады) — вопреки общим усилиям «арзамасцев». В
период расцвета собственной славы, и после «Певца...»
в 1812 году, поэт отказывается быть «главой» литературной
школы, хотя роль свою в ней осознает без сомнения. Позднее,
отойдя на время от активного литературного творчества,
Жуковский «вспомнит» о своих «полномочиях».

Т. СТЕПАНИЩЕВА
85
В 1820-е годы Жуковский переживает новый этап духовной
и творческой эволюции. Его поэтическая деятельность подчиня-
ется новым, более ответственным, с его точки зрения, задачам
воспитателя. Он становится менее активен как литератор,
особенно во второй половине 20-х годов (кризисный период).
Прославленный поэт сознательно занимает позицию вне литера-
турного процесса: культурная ситуация изменилась, перед лите-
ратурой возникли новые задачи. Жуковский идет своим путем в
творчестве, который расходится с основными, актуальными для
читателей направлениями развития русской литературы
(Жуковский переходит к эпосу, а не к прозе). В соответствии со
своими изменившимися установками Жуковский, несомненный
поэтический авторитет, обдумывает и формулирует свое пони-
мание дальнейшего хода развития русской литературы: место
«главы» он прочит Пушкину.
Еще в 1824 г. Жуковский пишет ему: «По данному мне пол-
номочию предлагаю тебе первое место на русском Парнассе!».
Трудно предположить, что это «арзамасская» шутка Жуковско-
го (хотя он надолго сохранит вкус к «галиматье»). Процитиро-
ванная фраза находится в окружении рассуждений о долге поэта
перед своим талантом (тема, для Жуковского весьма значимая):
На все. что с тобой случилось, и что ты сам на себя навлек, у меня
один ответ: ПОЭЗИЯ. Ты имеешь не дарование, а гений. <...> у
тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного
несчастья и обратить в добро заслуженное; ты более нежели кто-
нибудь можешь и должен иметь нравственное достоинство. Ты
рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин. <...> Обстоя-
тельства жизни, счастливые или несчастливые, шелуха! <...>
Читал Онегина и разговор, служащий ему предисловием: несрав-
ненно! По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место
на русском Парнассе! И какое место, если с высокостию гелия
соединишь и высокость цели\п
В этом фрагменте содержится несколько важных авторских
идей. Во-первых, это прокламируемая Жуковским необходи-
мость соединения творческого гения с нравственным достоин-
ством, с «высокостию цели»; подобное соединение — постоян-
ная черта в отзывах современников о Карамзине. Позднее тема
поэзии и нравственности будет обсуждаться Жуковским в

86 КАРАМЗИН — ЖУКОВСКИЙ — ПУШКИН
статьях «Нечто о поэте и поэзии» и «Слова поэта — дела поэта»
(со ссылкой на Пушкина).
Возможно, что слова Жуковского о необходимости для поэта
идти к высокой цели, не взирая «на все, что будет шуметь
вокруг него в жизни», также соотносятся с личностью Карам-
зина, известного своим пренебрежением к внутрилитературным
распрям и житейским обстоятельствам.
Упоминание «русского Парнасса» — вторая важная деталь в
обращении Жуковского к Пушкину. Жуковский, полушутливо,
полусерьезно, предлагает Пушкину первое место в иерархии
русской поэзии.
«Данное мне полномочие» — видимо, апелляция Жуковско-
го к арзамасскому прошлому и к литературному Сегодня, когда
поэт, бывший бессменный секретарь Арзамаса, фактически
занимает место первого поэта (разумеется, здесь автор письма
вспоминает и об эпизоде «передачи лиры» Державиным). Жу-
ковский отдаст его Пушкину, если тот сумеет подчинить свою
жизнь творчеству — подобно тому, как это сделал Карамзин.
В письме от 12 апреля 1826 г. Жуковский более явно указы-
вает на Карамзина: он уговаривает Пушкина остаться в деревне
и «писать для славы» — «Годунова и подобное», т.е. писать,
ориентируясь на Карамзина, и жить так же. Жуковский твердо
отказывается показать историку пушкинское письмо (о чем
Пушкин просил) и советует не надеяться на ходатайство
влиятельного лица перед императором, а следовать примеру
Карамзина в жизни и творчестве.
В мае 1826 г. Карамзин умирает. Место «первого» писателя
остается незанятым. Круг писателей, близких к Карамзину,
предлагает его Жуковскому (см. письмо Вяземского, приведен-
ное выше). Но поэт, действительно «только созревающий»
(по выражению Пушкина) в это время, выбрал иной род
деятельности — преподавание, «просвещение», которое тоже
связывается для него с именем Карамзина (Жуковский исполь-
зовал «Историю государства Российского» в процессе занятий;
и не только так: «Я гляжу на Историю нашего Ливия как на мое
будущее: в ней источник для меня славы и вдохновения»). Жу-
ковский обращается к Пушкину, предлагая ему ответственную
роль «главы» русской словесности.

Т. СТЕПАНИЩЕВА
87
Эпистолярный диалог с Жуковским имел существенное
значение для эволюции Пушкина второй половины 20-х годов.
Как отметила в своем докладе на пушкинской конференции в
Стэнфорде Л. Н. Киселева* Жуковский «предуказал» Пушкину
тот путь, который определится после встречи последнего с Ни-
колаем Павловичем 8 сентября 1826 г.:
Главным результатом встречи с царем для Пушкина стало его
согласие на участие в деле государственного строительства, но
участие в совершенно особом качестве — в роли национального
поэта13.
Таким образом, Жуковский, в противоположность другим писа-
телям (не только карамзинского круга), поддержал Пушкина,
мучительно раздумывавшего над возможностью соединения
творческой деятельности и сотрудничества с государством
(властью).
Как справедливо заметила Л. Н. Киселева, позиция Жуков-
ского по отношению к Пушкину претерпевает эволюцию: если в
письме 1824 г. его предложение «занять первое место на рус-
ском Парнассе» находится «еще в русле традиционных для
1810-1820-х гг. определений места поэта в литературе» (тради-
ция выстраивания поэтических иерархий), то в следующих
письмах он «выражает, по сути, ту же мысль, что и в формуле
"национальный поэт", которая затем была высказана Гоголем в
статье 1834 г. <...>»14 (ср. в письмах 1825 г.: «ты должен быть
поэтом России», «честью и драгоценностью России»).
Возобновление «карамзинской» темы применительно к Пуш-
кину приходится у Жуковского уже на 1837 г. — когда он дает
итоговую оценку Пушкина и пушкинского творчества в письме
к С. Л. Пушкину и в письме к Николаю Павловичу. Теперь,
после смерти, Пушкин сравнивается — и уравнивается — с Ка-
рамзиным; их потеря — утрата для России.
Жуковский пытается получить разрешение у Николая на
составление рескрипта:
Вы. Государь, уже даровали мне высочайшее счастие быть через
Вас успокоителем последних минут Карамзина. Мною же передано
было от вас последнее радостное слово, услышанное Пушкиным на
земле <...>. И так. позвольте мне, государь, и в настоящем слл-чае
быть изъяснителем вашей монаршей воли и написать ту бумагу.

88 КАРАМЗИН — ЖУКОВСКИЙ — ПУШКИН
которая должна будет ее выразить для благодарного отечества и
Европы15.
Появление рескрипта, по мнению Жуковского, могло изменить
посмертную судьбу Пушкина. Но царю сама возможность
сопоставления с Карамзиным показалась абсурдной.
Тем не менее, Жуковский, как отмечали исследователи,
выделяет в своем описании событий последних дней Пушкина
«благотворительность» царя (ср. статью «Письмо Карамзина к
гр. Каподистрия»). Очевидно, автор, интерпретируя смысл
происходившего, находит новую форму выражения тем своим
идеям, которые должны были заключаться в ненаписанном
«монаршем» рескрипте Пушкину.
В письмах 1837 г. Жуковский развивает идею, только наме-
ченную им в высказываниях о смерти Карамзина — это идея
принадлежности наследия писателя и самого писателя народу,
нации (ср. «История Карамзина — достояние России» в рес-
крипте Карамзину; в записке Николаю: «Россия, потерявшая»
Пушкина; Пушкин — «первый поэт» России; «национальный»
дар поэту; «любимый национальный поэт»; Россия «лишилась
национального поэта»; «у кого из русских с его смертью не
оторвалось что-то родное от сердца»).
Наконец, Жуковский относит Пушкина к «славе нашего
века» (т. е. ко времени правления Николая I), как Державина —
к «славе Екатерины», Карамзина — к «славе Александра». То
есть, Пушкин, как Карамзин, знаменует собой эпоху в жизни
России — точнее, должен знаменовать — николаевскую эпоху.
Жуковский подчеркнуто исключает себя из ряда «славных»
поэтов, хотя его право на «славу Александра» — по праву авто-
ра «Певца во стане» и послания «Императору Александру» —
вполне заслужено (поэт моделирует и культурное прошлое,
создавая картину «надлежащего» культурного сегодня).
Подводя итоги, можно сказать, что фигура Карамзина во
многом является определяющей для идейных построений
Жуковского и его собственной жизненной программы (после
смерти историографа он воспринимает себя как его духовного
наследника). Актуализация «карамзинского» комплекса в отно-
шениях писателя с Пушкиным закономерна:
1) жизненное поведение Карамзина описывается как близкое к
идеалу: спокойствие, разум в соединении с чувством, ответ-

Т. СТЕПАНИЩЕВА
89
ственность перед своим гением («слова поэта — дела
поэта»);
2) творчество Пушкина, как «История» Карамзина, должно слу-
жить просвещению, а не «соблазнению» юношества.
Наконец, Жуковский считает, что подчинив свою жизнь
творчеству, Пушкин сможет занять в литературе и (что еще
более важно) в обществе место, ранее принадлежавшее Карам-
зину (теперь оно называется «национальный поэт»). Тогда он
будет по достоинству оценен и высшей властью, и сможет
реализовать потенциал своего влияния.
Параллель Карамзин — Пушкин не получила официального
признания. И, разумеется, сам Пушкин не пытался уравнивать
себя с Карамзиным. Но, как видится, параллель, существовав-
шая в сознании Жуковского, помогает объяснить предпосылки
его «наставительных» реплик, обращенных к Пушкину.
Кроме того, жуковская интерпретация личности Карамзина
дополняет облик самого Жуковского.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Эйдедьмаи Н. Я. Пушкин: Из биографии и творчества. 1826-1837.
М., 1987.
Письма разных лиц к И. И. Дмитриеву // Русский архив. 1866.
Стлб. 1635.
3 Жуковский В. А. Сочинения. СПб., 1885. Т. 3. С. 99. Курсив автора.
А Жуковский В. А. Сочинения. Т. 6. С. 2.
Там же. С. 3.
6 Ср. об этом: Лотман Ю. М Сотворение Карамзина // Лот-
ман Ю. М. Карамзин. СПб.. 1997. С. 297-298.
Жуковский В. А. Сочинения. Т. 6. С. 7.
8 Лотман Ю. М. Указ. соч. С. 287-290.
9 Переписка А. И. Тургенева с кн. П. А. Вяземским. Т. 1: 1814-
1833 гг. // Архив братьев Тургеневых. Пг., 1921. Вып. 6. С. 54.
10 В 1837 г. Вяземский отзовется о придворной жизни Жуковского
гораздо менее патетически, но не менее уважительно: «Ты же сам
ведь придворный шандал, подсвечник, или придворный свещник,
придворный свещеносец, или придворная свеща...». Здесь коррес-
пондент обыгрывает личную мифологию Жуковского: добрые дела
уподобляются фонарям, которые человек расставляет на протяже-
нии своего темного жизненного пути.
12

90 КАРАМЗИН — ЖУКОВСКИЙ — ПУШКИН
11 Письмо П. А. Вячсмского к И. И. Дмитриеву. 17 марта 1830 г. //
Русский архив. 1868. Кн. 4-5. С. 612.
,: Пушкин Л. С. Поли. собр. соч. М: Л.. 1937. Т. 13. С. 120.
13 Киселева JI. //. Пушкин и Жуковский в 1830-с годы (точки идеоло-
гического сопряжения) // В печати. — Автор благодарит
проф. Л. Н. Киселеву *а любешо предоставленный текст доклада.
Там же.
ь Цит. по: Щеголев II Е Дуэль и смерть Пушкина: В 2 кн. М.. 1987.
Кн. 1С. 246.

К ГЕНЕАЛОГИИ "КАВКАЗСКИХ ПЛЕННИКОВ"
РОМАН ЛЕЙБОВ
Предлагаемая заметка посвящена предыстории романтических
сюжетов. Как правило, сюжеты русских романтических поэм и
наследующей им прозы рассматриваются в проекции на за-
падноевропейские образцы. Такая проекция может трактоваться
как простое подражание или как «отталкивание» (так
В. М. Жирмунский рассматривает пушкинские поэмы как мани-
фестацию принципов композиции, противоположных байронов-
ским), однако само направление исследовательского взгляда
указывает на определенную концепцию генезиса русского
романтического нарратива.
Между тем, как нам представляется, многие сюжеты могут
быть рассмотрены в проекции на русскую традицию XVIII века,
актуальность которой для литературы романтического периода,
на наш взгляд, до сих пор недостаточно осознана исследовате-
лями.
Аналогичным образом, русский «романтический герой»,
несомненно, должен быть осознан не только в контексте евро-
пейских параллелей, но и в соотнесении с екатерининскими
«богатырями». Здесь, конечно, в первую очередь следует упомя-
нуть Ф. Толстого-« Американца». ФИ. Толстой строит свое
поведение по канонам биографии гвардейца XVIII века (при-
правляя его экзотическими историями); эти рассказы Толстого
(по крайней мере, для Вяземского) становятся образцовым
описанием поведения и биографии романтического человека.
Лермонтов, называя своего героя «Григорием Александрови-
чем», несомненно, подразумевает аллюзию на «героя» прошлого
столетия — Потемкина. (Здесь мы имеем дело с антитезой,
характерной для лермонтовских рассуждений о современности
и прошлом.)

К ГЕНЕАЛОГИИ ^КАВКАЗСКИХ ПЛЕННИКОВ"
Конечно, эта особенность характерна не только для русского
романтизма. Главный «герой воображения» европейских роман-
тиков — Наполеон — тоже человек восемнадцатого столетия.
Нам представляется, что указание на преромантическис
корни одного их романтических сюжетов, которому посвящена
эта заметка, поможет в заполнении указанной лакуны.
Речь в нашей заметке пойдет не о сюжете одноименной поэмы
Пушкина, скорее — о его негативе. При этом мы попытаемся
рассмотреть литературные тексты в проекциях на внелитератур-
ные речевые жанры. Такой подход достаточно обычен, когда
речь идет, например, о Достоевском, и редко применяется по
отношению к литературе начала XIX века.
Сложность, с которой мы сталкиваемся при таком подходе,
заключается, конечно, в нефиксированности устных жанров.
С известными оговорками здесь может помочь использование
эпистоляриев и мемуарной литературы.
Для начала процитируем два отрывка из воспоминаний
XIX века, намечающих контуры интересующего нас сюжета.
1.
АИША — НАДЯ,
черкешенка, милое дитя, занесенное судьбой в Москву с Кавказа. При
взятии одного аула бывший декабрист М. М. Нарышкин спас одну ма-
ленькую девочку, родители которой были убиты во время приступа; он
прислал ее к сестре своей, княгине Е. М. Голицыной, бывшей тогда
председательницей московского Благотворительного общества
1837 года. Помещенная в школу, пятилетняя Аиша была сначала дика,
как маленький зверек, не давалась никому в руки, пряталась и куса-
лась. Впрочем, скоро при заботах и ласках надзирательницы она
присмирела, в несколько месяцев выучилась понимать по-русски и
охотно сидела в классе при уроках Закона Божия. Особенно нравилось
ей согласное пение воспитанницами молитв перед началом учения,
перед обедом и после обеда. Не прошло года, как малютка заговорила.
«И я хочу Богу молиться, люблю Христа и Богородицу, хочу в церковь
ходить».
Графиня А. С. Панина, принимавшая особенное участие в девочке,
по письмам брата своего, В. С. Толстого, служившего тогда на Кав-
казе, вызвалась быть восприемницей и дать Аише свое имя при креще-

Р. ЛЕЙБОВ
93
нии. Но девочке не понравилось имя Александра, она твердила: «Не
хочу быть Сашей, хочу быть Надей. Меня ночью кличут: «Надя, Надя,
пора тебе креститься». По желанию девочки ей дали при крещении вы-
бранное ей имя.
Но бедная Надя не вынесла нашего сурового климата — в начале
весны она заболела кашлем и кровохарканьем, перевезена была в
детскую больницу и там скоро умерла от чахотки. Я несколько раз
навещал мою милую крестницу в больнице; незадолго до смерти она
рассказывала мне, что слышит во сне прекрасное пение. «Поют лучше
наших девочек, — прибавила она, — а они (неизвестно кто) говорят
мне: «Надя. Надя, пора тебе к нам». (Граф М. В. Толстой. Хранилище
моей памяти. М., 1995. С. 46.)
2.
<...> по воле же Ее Величества, отдана была моей матушке на воспита-
ние <в Воспитательный дом в СПб. — Р. Л> прелестная 6-летняя
девочка, черкешенка, взятая в плен при штурме Ахульго1, княжна
Сулейма или Маслимата Сурхай. Отец ее был отчаянный и сильный
враг России, мюрид в роде Шамиля. Дочь была найдена среди убитых
и раненых под стенами крепости, с пробитым черепом и с раною на
лбу. Привезена она была по поручению генерал-адъютанта Граббе в
Петербург полковником Захаржевским прямо к моей матушке, которая
с сердечною нежностью приняла маленькую, дикую девочку, чуждав-
шуюся всех, а в особенности мужчин, какого бы возраста они ни были.
Помню, что она не только убегала от меня, но и отворачивалась при
виде меня. Медленны были успехи в стремлении устранить эту
дикость, но чрез 2-3 года, по крещении ее в православие, она сдела-
лась прелестнейшим созданием. Закону Божию учил ее прото-
пресвитер Бажанов, всеми другими предметами занимались мои
сестры. При Св. крещении она была наречена Александрою Павлов-
ной, ибо восприемниками ее были Императрица и генерал-адъютант
Павел Христофорович Граббе. Обряд был совершен в церкви Зимнего
Дворца. Нельзя было не удивляться перемене, происшедшей в этом
прелестном ребенке. Молилась она так, как редко молятся дети ее лет.
по рождению принадлежащие к православной церкви. Так она росла в
нашей семье до 13 лет. Матушка, сестры мои, я и весь Институт при-
вязались к ней. Императрица ласкала ее. как будто она принадлежала
к Царской семье. Ее часто брали во дворец, и замечательно, что она
там вела себя так же свободно, как дома, нисколько не стесняясь пыш-
ною обстановкой и обществом Великих Князей и Княжен. Дядя мой,
Ф. П. Литке, бывший в то время воспитателем В. К. Константина

К ГЕНЕАЛОГИИ "КАВКАЗСКИХ ПЛЕННИКОВ"
Николаевича, конфиденциально передал матушке моей, что Августей-
ший воспитанник его влюбился в нашу милую Сашу, возмечтал со
временем жениться на ней и сделаться владетельным князем на
Кавказе. Конечно, это была ребяческая мечта, но что она занимала
Великого Князя и сделалась известною в Царской семье, доказывается
тем. что в присутствии покойного Цесаревича на Кавказе в 1863 году
Его Высочество мне рассказывал об этом.
Но увы! Бедная девочка на 14-м году внезапно заболела скоротеч-
ною чахоткой и, проболев месяц, скончалась. Императрица навещала
ее во время болезни, сидела у ее постели и горько оплакивала ее
смерть. Для нас эта потеря была семейным горем. (Воспоминания
Феодора Адольфовича Оома. 1826-1865. М., 1896. С. 22-23.)
В обоих процитированных текстах мы имеем дело с единой
сюжетной схемой:
1. Пленная «дикая» девочка-черкешенка;
2. Крещение пленницы (подчеркивается при этом религиозное
рвение, вполне объяснимое неофитством);
3. Смерть от чахотки (этот мотив также правдоподобно моти-
вируем с медицинской точки зрения).
Мемуары Толстого и Оома вполне достоверны, кроме того, оба
мемуариста были сами участниками описываемых событий.
Вполне вероятно, что подобные случаи повторялись — обычай
привозить «пленных детей» широко практиковался еще в
XVIII веке (об этом см. далее). Для нас важнее сама единая
сюжетная схема, стоящая за обоими рассказами, независимо от
их правдоподобия — оба мемуариста знают, как надо расска-
зывать истории подобного рода.
Достаточно распространенный сюжет, о котором идет речь,
входит в поле сюжета, который можно обозначить как
«дочь/сын Юга умирает на Севере» (в свою очередь являющего-
ся вариантом универсального мотива «смерти на чужбине»);
этот сюжет будет затем канонизирован романом вовсе не кано-
ническим — «Княжной Джавахой» Л. Чарской. (Ср. также вол-
новавшую воображение Мандельштама историю итальянской
примадонны Бозио.) С отдаленным (и осложненным советской
идеологией) вариантом этой схемы (возможно, прямо восходя-
щим к Чарской) мы встретимся в «Военной тайне» А. П. Гай-

Р. ЛЕЙБОВ
95
дара: ср. также повесть Л. Кассиля «Будьте готовы, ваше высо-
чество», элиминирующую трагический финал, но проясняющую
«аристократическую» тему (примечательно, что в обоих этих
текстах местом действия является крымский пионерлагерь).
Мемуары, повествующие о 1830-1840-х гг., позволяют обна-
ружить внелитературное бытование особого варианта этого
сюжета.
В художественной литературе эта сюжетная схема включает-
ся в общеромантический сюжет «пленника/пленницы», где
противостояние ислама и христианства в общем необязательно
(и соответственно редуцируется второй элемент и ослабляется
первый — в результате мы получаем мотив «смерти на чужби-
не» со всеми его возможными вариациями вплоть до «роди-
на = чужбина»); в этой заметке мы, однако, будем касаться
именно ориентального варианта сюжета. Последний пункт
сюжетной схемы здесь также может трансформироваться в духе
романтических стереотипов в «смерть от тоски по родине»
(чахотка или иная болезнь будут лишь симптомами душевного
недута).
Ср. ожидание именно такой развязки в диалоге повествовате-
ля и Максима Максимыча в «Бэле»: «— А что? — спросил я у
Максима Максимыча, — в самом ли деле он приучил ее к себе,
или она зачахла в неволе, с тоски по родине? — Помилуйте,
отчего же с тоски по родине? Из крепости видны были те же
горы, что из аула, а этим дикарям больше ничего не надоб-
но» (Лермонтов, 4, 299)2. Примечательно, что хотя в приведен-
ном фрагменте Лермонтов иронизирует над расхожей схемой,
но в «Бэле» мы находим ее сюжетное воплощение— пленная
героиня «приручается» Печориным (вместо принятия хрис-
тианства здесь выступает любовь Бэлы к Печорину; ср., однако,
увещевания Печорина: «Поверь мне, аллах для всех племен
один и тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же
запретит тебе платить мне взаимностью?», 4, 300) — в конце
концов героиня Лермонтова погибает (хотя и не от чахотки).
Однако вернемся к мемуарным фрагментам, процитирован-
ным выше. Толстой педалирует второй сюжетный пункт
(принятие христианства), но и достаточно индифферентный по

К ГЕНЕАЛОГИИ "КАВКАЗСКИХ ПЛЕННИКОВ"
отношению к православию Оом не избегает его. Можно предпо-
ложить, что мы имеем дело с реализацией некоторой схемы,
достаточно глубоко укорененной в русской культуре'. Действи-
тельно,, мы находим прототип рассказов Оома и Толстого в
тексте, восходящем к доромантической эпохе.
3.
В Москве же был странный случай, который рассказывала мне
(уже долго, долго после) Марья Алексеевна Хомякова, мать поэта,
сама знавшая и лиц, и происшествие и совершенно неспособная ко
лжи. Один из наших генералов, возвратясь из похода на Турок, привез
с собою турецкого ребенка, вероятно спасенного им в какой-нибудь
свалке, и подарил его своему другу Дурнову. Мальчик вышел умнень-
кий, ласковый, добронравный. Дурнов полюбил его и стал воспи-
тывать как сына, но не хотел его окрестить, пока тот сам не понял бы и
не изучил истин христианской веры. Малый подрастал, с любовию и
жаром учился, делал быстрые успехи и радовал сердце приемного отца
своего. Наконец Дурнов стал заговаривать с ним о принятии христиан-
ства, о святом крещении. Молодой человек с жаром, даже с увлечени-
ем говорил о православной церкви, ходил с домашними на церковные
службы, молился, казалось, усердно; но все откладывал крещение и
говорил Дурнову: «Погоди, батюшка; скажу тебе, когда будет пора».
Так прошло еще несколько времени; ему минуло уже 16 лет. и в нем
заметили какую-то перемену. Шумная веселость утихла в нем; живые,
безбоязненные, светлые глаза подернулись грустью; звонкий смех
замолк, и тихая улыбка казалась как-то преждевременною на цвету-
щем ребяческом лице. «Теперь, — сказал он однажды, — я скоро по-
прошу крестить меня, батюшка; отец ты мне более чем родной! Теперь
скоро пора; но прежде есть у меня просьба к тебе: не откажи. Прикажи
купить краски, палитру, кисти; дай мне заказать лестницу, как скажу,
да позволь мне на этот один месяц не пускать никого в мою комнату, и
сам не ходи». Дурнов уже давно привык не отказывать ни в чем свое-
му приемному сыну; как желал он, так и сделали. Молодой Турок весь
день просиживал в своей комнате; а как стемнеет, придет к Дурнову,
по-прежнему читает, занимается, разговаривает, но про занятия в
своей комнате ни полслова; только стал он бледнеть, и черные глаза
горели каким-то неземным тихим огнем, каким-то выражением бла-
женного спокойствия. В конце месяца он просил Дурнова приготовить
все к крещению и повел его в свою комнату. Палитра, краски, кисти
лежали на окне; лестница, служившая ему вроде подмосток, была

Р. ЛЕЙБОВ
97
отодвинута от стены, которая завешена была простыней; юноша сдер-
нул простыню, и Дурнов увидел большой, писанный во всю стену, свя-
той убрус, поддержанный двумя ангелами, и на убрусе лик Спасителя
Нерукотворенный. колоссального размера, прекрасного письма. «Вот
задача, которую я должен был исполнить, батюшка; теперь хочу крес-
титься в веру Христову; я жажду соединиться с Ним». Обрадованный,
растроганный Дурнов спешил все приготовить, и его воспитанник с
благоговейною радостию крестился на другой день. Когда он
причащался, все присутствующие были поражены неземною красотою,
которою, так сказать, преобразился неофит. В тихой радости провел он
весь этот день и беспрестанно благодарил Дурнова за все его благодея-
ния и за величайшее из всех — за познание истины и принятие хрис-
тианства, за это неописанное блаженство, говоря, что он более чем
родной отец для него, что он не преходящую даровал ему, а жизнь
вечную. Вечером юноша нежно простился с своим названым отцом,
обнимал, благодарил его опять, просил благословения; видели, что
долго молился он в своей комнате перед написанным Нерукотворным
Спасом; потом тихо заснул — заснул непробудным сном. На другое
утро его нашли мертвым в постели, с закрытыми глазами, с улыбкой
на устах, с сложенными на груди руками. Кто вникнет в тайну моло-
дой души? Какой неземной голос, ей одной внятный, сказал ему судьбу
его и призвал его в урочный час к паки-бытию купели? Кто объяснит
это необъяснимое действие благодати, призывающей к Отцу Небесно-
му неведомым, таинственным путем в глубине сердца избранников
своих? Дурнов оплакивал с родительскою любовью своего приемыша,
хотя и упрекал себя за свое горе при такой святой блаженной кончине.
Комната, где скончался юноша, сделалась часовней или молельной,
где ежедневно молился Дурнов. В 1812 году дом сгорел, но стена с
образом уцелела, только изображение было очень повреждено; его рес-
таврировали, и от оригинала остались только один глаз и бровь. Одна-
ко набожные люди продолжали приезжать молиться тут, а впоследст-
вии в нем была основана богадельня на 40 престарелых вдов и девиц,
и комната молодого Турка освящена в прекрасную домовую церковь,
весь день открытую, куда со всех концов Москвы приходят и доныне
служить молебны перед образом, написанным на стене. Что-то
мирное, светлое, чистое веет там на вас, как светла и чиста была душа
юноши, освятившего своим обращением и смертию это место. Бога-
дельню зовут Барыковскою по имени основателя, а церковь — Спаса
на Стоженке. Другое пристанище для бедных выросло и приютилось
против богадельни — дом призрения убогих во имя Христа Спасителя.
Такой светлый след оставил по себе этот ребенок, привезенный из
13

К ГЕНЕАЛОГИИ "КАВКАЗСКИХ ПЛЕННИКОВ"
чужой неверной стороны, принятый и приголубленный безграничною
христианскою любовию России. Поистине здесь показал Господь весь
глубокий смысл Им некогда сказанных святых словес: «Аще кто
примет отроча таково во имя Мое. приемлет Мя; а приемляй Мя, при-
емлет пОславшаго Мя Отца». (А. Д. Блудова. Воспоминания. М.. 1888.
С. 23-25.)
Бессмысленно задавать вопрос, о какой именно русско-турецкой
войне идет речь. В любом случае перед нами городское преда-
ние «времен очаковских и покоренья Крыма», история, восходя-
щая к екатерининскому времени.
По сравнению с более поздними рассказами о «пленных
девочках» здесь наиболее сильно как раз представлен второй,
«христианский» элемент сюжета, которому подчинено все пове-
ствование. «Дикость» пленника не педалируется, напротив, под-
черкивается чудесное вхождение ребенка в христианскую среду.
Одновременно с этим и причина смерти — не чахотка; по сути
дела, перед нами повествование о праведной кончине, построен-
ное почти по житийному канону (мы намерено оставляем в
стороне вопрос о проекциях этой истории на литературные
источники более раннего времени, хотя такие проекции пред-
ставляются очевидными).
Рассказ, переданный Блудовой, — не «петербургский», а
«московский», он согласуется не столько со сложной потемкин-
ской идеологемой покорения Юга, описанной АЛ. Зориным4,
сколько с более традиционными представлениями, акцентирую-
щими не экзотичность, а противопоставление православия
исламу. Рассказу Блудовой (отметим его стилистическую выде-
ленность в мемуарах, ориентированность на язык лирики Жу-
ковского — возможно, неслучайную, если учитывать актуаль-
ность для биографии сына пленной турчанки этого сюжета)
предшествуют рассуждения о «восточном» характере Москвы,
которые стоит процитировать.
<...> обычай привозить с собою, после походов, спасенного от гибели
турчонка или взятых в плен турчанок и дарить их своим родственни-
кам на воспитание или в прислугу занес много примеси южной крови
между нами, и в пользу нам, а не в ущерб, судя по Жуковскому. Акса-
ковым, Айвазовскому, которые по женской линии турецкого проис-

Р. ЛЕЙБОВ
99
хождения, и по Пушкину, который, как известно, был по матери пото-
мок Негра.
<...> когда <...> мне стали читать «Абидосскую невесту» и «Бахчи-
сарайский фонтан», я чувствовала себя дома между этими лицами, и
их среда казалась мне гораздо ближе и родственнее, чем действующие
лица английского high-life в «Almack's» и «Pellham» (Там же. С. 22-
23).
Последнее замечание подводит нас к заявленной в начале замет-
ки теме. Веселовский, рассматривая вопрос о межкультурных
контактах, как известно, исходил из идеи «встречного тече-
ния» — заимствование должно занимать готовое место в уже
существующей структуре национальной культуры, чаще всего
вступая в интерференцию с традиционными для заимствующей
культуры типами текстов. Можно предположить, что исключи-
тельный успех сюжета пленника/пленницы в русской романти-
ческой поэме и прозе обусловлен именно подготовленностью
почвы. Московская среда начала XIX века была подготовлена к
восприятию сюжетов байроновских поэм; мало того — она сама
могла быть питательной почвой для параллельного возникнове-
ния подобных сюжетов.
ЮМ. Лотман любил подчеркивать связь байроновского роман-
тизма с XVIII веком — в первую очередь, с идеями Руссо
(оппозиция «природы» и «культуры», тема «дикаря» и проч.). В
случае с русскими подражателями и последователями Байрона
этот аспект обычно не рассматривается или описывается как
проекции русских текстов на западноевропейские (в первую
очередь— руссоистские) претексты. Тема «Лермонтов и рус-
ский XVIII век», например, пребывает в знаменательном запус-
тении; между тем, думается, стоит сместить акценты — для
Лермонтова (как и для подавляющего большинства его
современников, в первую очередь — москвичей) исключительно
актуален именно внелитературный XVIII век, связанный с
миром семейных и городских преданий (ср. неоконченный
роман «Вадим», сюжет которого, в значительной степени, вос-
ходит к устным воспоминаниям о пугачевщине).
Несомненно, новое время вносит в способ рассказывания
умилительных историй о новообращенных коррективы (как мы

100 К ГЕНЕАЛОГИИ "КАВКАЗСКИХ ПЛЕННИКОВ"
это видели у Оома и Толстого), но канва, по которой эти исто-
рии рассказываются, ощущается и здесь. Как романтический
вариант сюжета явится потом основой для «Княжны Джавахи»,
так доромантический «алфавит» ложится в основу не только
бесхитростных повествований о несчастных девочках, но, риск-
нем предположить, и некоторых литературных текстов, настой-
чиво выдвигающих на первый план вероисповедальный
момент. (Ср., например, с байроновским «Гяуром», где перво-
личное повествование свободно перемещается от правоверного
мусульманина к монаху-францисканцу, и вся эта конфессио-
нальная пестрота служит всего лишь аккомпанементом к
местному колориту.) В связи с этим обращают на себя внимание
две поэмы — пушкинский «Тазит» и лермонтовский «Мцыри».
В первой поэме тема пленника не представлена (герой, ско-
рее, «изгнанник», насколько можно понять по написанной части
и планам поэмы). Однако типологическое родство этих двух
текстов весьма показательно. Пушкин реанимирует тему неофи-
та-мусульманина. Перед нами «молодой турок» из рассказа
Блудовой, вернувшийся в страну отцов и вынужденный скры-
вать от отца свои религиозные убеждения. При этом ислам у
Пушкина в «Тазите» — не библеизированный ислам «Подража-
ний Корану», это — контаминация архаических представлений
о магометанах как о «дикарях» и реальных фактов этнографии
горцев5.
«Тазит» писался в 1829-1830 годах и был посмертно опубли-
кован в VII томе «Современника» на 1837 год под случайным
заглавием «Галуб», то есть был известен Лермонтову в 1839 го-
ду, когда пишется «Мцыри». (Явное свидетельство — паралле-
лизм стихов Пушкина: «Ты в горло сталь ему воткнул / И триж-
ды тихо повернул» и Лермонтова: «Но в горло я успел
воткнуть/ И там два раза повернуть / Мое оружье...». То, от
чего отказывается христианин Тазит, совершает Мцыри —
правда, речь идет не о кровном враге, а о барсе6.) С лермон-
товским «Беглецом» (1837-1838?) «Тазита» сопоставляли еще
Н. Лернер и Б. В. Томашевский.
Лермонтов ничего не знал о набросках планов «Тазита», в
которых фигурирует «Черкес христианин», но и написанная

Р. ЛЕЙБОВ
101
часть поэмы достаточно красноречиво подсказывает именно
этот путь развития сюжета. «Мцыри» в характерном для Лер-
монтова ключе инвертирует его — в этой поэме соединяются
мотивы «пленного ребенка» (ср. процитированные выше мему-
ары и лермонтовское «Однажды русский генерал / Из гор к
Тифлису проезжал; / Ребенка пленного он вез...»), (антихристи-
анская тема и мотив ранней смерти героя. Этот знакомый нам
комплекс мотивов переосмысливается в рамках сюжета «узни-
ка» и осложняется сюжетом «беглеца» (с несомненными проек-
циями на литературные источники, прежде всего — на байро-
новского «Гяура»).
При этом если у Пушкина мусульманскому «закону гор» про-
тивостоит цивилизующее влияние христианства, то Лермонтов
в «Мцыри» (в отличие от «Беглеца») отказывается от каких бы
то ни было прививок «исламского колорита» — культура роди-
ны Мцыри патриархальна, но конфессионально никак не опре-
делена («И вспомнил я наш мирный дом / И пред вечерним
очагом / Рассказы долгие о том, / Как жили люди прежних
дней, / Когда был мир еще пышней») — это позволяет переос-
мыслить историю «обращенного неверного» в рамках руссоист-
ской по происхождению парадигмы. Можно предположить, что
Лермонтов сознательно строит свою поэму как антитезу пуш-
кинской и, возможно, как антитезу той широкой внелитератур-
ной традиции, с которой он мог быть знаком с детства и которая
представлена, в частности, в трех мемуарных фрагментах, про-
цитированных в начале нашей заметки.
Высказанные соображения об актуальности культуры XVIII ве-
ка для романтической эпохи должны быть дополнены более
частными соображениями, касающимися именно 1830-х годов,
когда культурный миф, рассмотренный нами, актуализируется.
Эта актуализация, конечно, связана с началом в 1829 году Кав-
казской войны, но были и другие причины, по которым
XVIII век оказался в это время злободневным. Напомним, что в
30-е годы Лермонтов и Пушкин обращаются к роману из исто-
рии Пугачевщины, Пушкин, кроме того, работает над Историей
Петра — охватывая, таким образом, все столетие. Ср. панораму

К ГЕНЕАЛОГИИ "КАВКАЗСКИХ ПЛЕННИКОВ"
европейского XVIII века в послании «К вельможе» и русско-
го — в «Table-talk».
Аналогии между современностью и событиями XVIII века
были заданы официальной николаевской идеологией; Николай
при этом «вычеркивал» екатерининское время, навязывая ана-
логию с Петром, тем показательнее внимание к эпохе «великия
жены», которое проявляют самые разные авторы в разных жан-
рах (ср. работу Вяземского над биографией Фонвизина). Куль-
турный цикл, заданный импульсом антинаполеоновских войн,
завершился в декабре 1825 года, поиски национальной идентич-
ности, приведшие к оформлению славянофильства и западни-
чества, неизбежно должны были обращать к эпохе активного
восприятия русской культурой европейской (французской преж-
де всего). Складывающееся новое понимание истории также
заставляло обратиться к истории «отцов» и «дедов». А эта исто-
рия была в значительной степени историей устной и домашней.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 «Ахульго, развалины замка, Терской обл., в Аварии <...>. В 1839 г.
развалины служили убежищем Шамилю и были взяты штурмом
ген. Граббе». (Семенов П. Географическо-статистический словарь
Российской империи. СПб., 1863. Т. 1. С. 168.) Штурм Ахульго —
один из переломных моментов кавказской кампании 1830-40-х гг.
Здесь и далее Лермонтов цитируется по «малому академическому»
собранию сочинений в 4-х томах (М.; Л., 1959). В роли Севера в
«Бэле» выступает русская крепость на Кавказе. Максим Максимыч,
как показывает его замечание о моде скучать, не в курсе новейших
литературных веяний, поэтому он так недоуменно реагирует на реп-
лику воспитанного на романтической литературе повествователя.
3 Сказанное, разумеется, касается не только русской традиции. Как
известно, «имперское» — в широком смысле — сознание склонно
оперировать метафорой «дикари = животные». Показательно, что
та же сюжетная схема эксплуатируется при описании животных,
умирающих в неволе; ср. сравнение Бэлы с серной у Лермонтова. В
связи с этим ср. сюжет рассказов о любви к обезьяне — у Толстого-
«Американца» в устных рассказах и у Погорельского (в ослаблен-
ном варианте — с «материнской любовью» обезьяны) в «Случае в
дилижансе».

Р. ЛЕЙБОВ
103
См.: Зорин А. Крым в истории русского самосознания// Новое
литературное обозрение. №31 (3/1998). С. 123-143. Русско-турец-
кие войны мыслились в рамках «греческого проекта» не просто как
территориальные завоевания и не только как своего рода «кресто-
вый поход» по освобождению Царьграда от неверных, но и как
обретение Россией своего «юга», своей античности и тем самым —
статуса культурной столицы Европы.
При этом в описанном исследователем «крымском дискурсе»
постоянно подчеркивается многонациональность новоприобретен-
ных земель.
Отметим эту принципиальную двойственность русской культуры по
отношению к кавказским горцам, дошедшую до наших дней и
связанную как с русскими внутрикультурными механизмами, так и
с реальной этнической, культурной и религиозной многосоставно-
стью кавказского культурного ареала (при этом в массовом созна-
нии русских эта реальная сложность до недавнего времени часто
игнорировалась или сглаживалась — ср. клише «лица кавказской
национальности»).
Эта явная проекция стихов из «Мцыри» на пушкинскую поэму
отмечена в статье: Лотман Ю. М Истоки «толстовского направле-
ния» в русской литературе 1830-х годов // Учен. зап. Тарт. гос. ун-
та. Тарту, 1962. Вып. 119. С. 3-77.

1830 ГОД: ИСТОРИКО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ
КОНТЕКСТ СПОРА
НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
ВЕРА МИЛЬЧИНА
18 августа 1830 года, через три недели после Июльской револю-
ции, П. А. Вяземский занес в "Записную книжку'':
С Пушкиным спорили мы о Пероне. Он говорил, что его должно
предать смерти и что он будет предан pour crime de haute trahison
<за государственную измену. — фр>. Я утверждал, что не должно
и не можно предать ни его, ни других министров, потому что закон
об ответственности министров заключался доселе в одном правиле,
а еще не положен и следовательно применен быть не может. Суще-
ствовал бы точно этот закон и всей передряги не было, ибо не наш-
лось бы ни одного министра для подписания знаменитых указов.
Утверждаю я, что и не будет он предан, ибо победители должны
быть великодушны. <...> Мы побились с Пушкиным о бутылке
шампанского1.
Напомним вкратце обстоятельства, предшествовавшие июль-
ским событиям: 8 августа 1829 года король Карл X распустил
сравнительно либеральный кабинет, фактическим руководите-
лем которого был министр внутренних дел виконт Жан-Батист
де Мартиньяк; во главе нового, гораздо более консервативного
кабинета, встал князь Огюст Жюль Арман Мари де Полинь-
як (1780-1847), ультрароялист, убежденный противник свободы
печати и либеральных реформ. Министерство Полиньяка было
на редкость непопулярным: 16 марта 1830 года палата депута-
тов (221 голос "за" при 181 голосе "против") приняла адрес к
королю, в котором депутаты просили Карла X распустить это
министерство; в ответ король распустил палату и назначил но-
вые выборы, итоги которых, подведенные окончательно к концу
второй декады июля, оказались, однако, еще менее утешитель-
ными для кабинета (274 оппозиционных депутата против 145,

В. МИЛЬЧИНА
105
поддерживающих министерство)2 В ответ на это министры
предложили королю принять несколько мер для борьбы с либе-
ральными тенденциями в обществе, а именно: снова распустить
палату и изменить закон о выборах (уменьшить общее число
депутатов и сделать выше избирательный ценз), отменить сво-
боду печати, — иначе говоря, пересмотреть конституционную
Хартию, дарованную французам в 1814 году Людовиком XVIII,
и фактически уничтожить во Франции конституционную монар-
хию. Все эти меры содержались в ордонансах, которые были
опубликованы 26 июля 1830 года. Под ордонансами стояли под-
писи министров: главы кабинета Полиньяка, министра внутрен-
них дел (с 19 мая 1830 г.) Пьера Дени, графа де Перонне (1778—
1854), министра юстиции (с 19 мая 1830 г.) Жана Клода Балта-
зара Виктора де Шантелоза (1787-1859), министра духовных
дел и народного просвещения Марсьяля Кома Аннибаля Перпе-
тю Маглуара, графа де Гернона-Ранвилй (1787-1866), министра
финансов Гийома Изидора Барона, графа де Монбеля (1787-
1861), министра общественных работ (с мая 1830 г.) Гийома Ан-
туана Бенуа. барона Капеля (1775-1843) и министра морского
флота и колоний Шарля Лемерье де Лонпре, барона д'Ос-
се (1778-1854). Ордонансы вызвали в обществе взрыв негодова-
ния (как впоследствии писал Шатобриан, "еще одно правитель-
ство в здравом уме и твердой памяти решило спрыгнуть с баш-
ни собора Парижской богоматери. <...> Пять человек, отнюдь не
лишенных здравого смысла, с беспримерным легкомыслием
бросились в бездну, увлекая за собою своего повелителя, монар-
хию, Францию и Европу"3), произошла революция, Карл X был
свергнут с престола и вынужден был вместе с семейством
покинуть страну (16 августа он отплыл из Шербура в Англию),
а королем французов, под именем Луи-Филиппа, был избран
палатой депутатов герцог Орлеанский (он принес присяг}' 9 ав-
густа 1830 г.). Из министров, вместе с королем подписавших
ордонансы, трое (Монбель, Капель и д'Оссе) сумели бежать в
Англию, остальные также попытались бежать, но были аресто-
ваны4 и с 27 августа содержались в Венсеннском замке.
Естественно, встал вопрос об их дальнейшей судьбе. Палата
депутатов приступила к обсуждению вопроса о суде над быв-
шими министрами 13 августа, 14 августа была назначена парла-
ментская комиссия, и 18 августа один из ее членов, юрист
14

106 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
Бсрснжс (см. о нем ниже, примеч. 11) представил палате доклад
о деле министров; затем палата предоставила этой комиссии
право вести следствие, члены комиссии провели допросы обви-
няемых, результатом чего явился новый доклад Беренже. прочи-
танный палате 23 сентября и содержавший в себе пункты
обвинения; после обсуждения в палате, проходившего 27-
28 сентября, депутаты, в данном случае взявшие на себя роль
прокуратуры, большинством голосов приняли решение предъя-
вить всем министрам обвинения в государственной измене^
Судить министров надлежало палате пэров0, и 4 октября специ-
альная комиссия этой палаты начала свое расследование. Сам
суд проходил с 15 по 21 декабря 1830 года; положение пэров-
судей было крайне сложным; народ настоятельно требовал
смерти министров и угрожал отомстить пэрам в случае, если
они проявят излишнюю мягкость. Таким образом, если бы пэры
в самом деле вынесли министрам смертный приговор, это могло
бы выглядеть как проявление трусости и уступка черни; с
другой стороны, спасая министров от смерти, пэры рисковали
своей собственной жизнью. В результате пэры приговорили
министров к пожизненному заключению, а Полиньяка еще и к
"гражданской смерти", то есть к потере всех гражданских прав,
включая право собственности7. Однако вплоть до окончания
суда такой исход был совершенно не очевиден.
Отношение Пушкина к "процессу министров" вызывает
недоумение. Б. В. Томашевский, посвятивший "французским
делам 1830-1831 года" в письмах Пушкина к Е.М.Хитрово
специальную статью, полагал, что Пушкин требовал "казни
Полиньяка как нарушившего конституционную скрижаль —
Хартию 1814 года"8. Однако только конституционными убежде-
ниями позицию Пушкина не объяснишь; ведь конституциона-
листом был и П. А. Вяземский, однако он утверждал, что
министров казнить "не должно и не можно". За казнь минист-
ров выступали во Франции республиканцы и простонародье;
именно они оказываются в этом случае "единомышленниками"
Пушкина, что не может не удивлять. Особенно же удивитель-
ной кажется "кровожадность" Пушкина на фоне описанной
ЮМ. Лотманом пушкинской "концепции милости — противо-
поставления норм человеческих отношений, основанных на

В. МИЛЬЧИНА
107
доброте и гуманности, формально-юридическому, государст-
венно-бюрократическому подходу*9
Своеобразие пушкинского отношения к судьбе министров
Карла X особенно заметно на фоне обстоятельных высказыва-
ний на этот счет, оставленных двумя русскими очевидцами
французских событий 1830 года: А.И.Тургеневым и князем
П. Б. Козловским (оба — люди пушкинского круга: Тургенева
поэт знал с детства: с Козловским познакомился и подружился
только в конце 1835 г.. но наверняка сблизился бы и раньше, не
находись князь постоянно вне России). Представляется, что.
рассмотрев подробно эти свидетельства двух пушкинских
современников, мы сумеем лучше понять, почему в споре на
бутылку шампанского Пушкин занял столь жесткую и даже
жестокую позицию.
* * *
А. И. Тургенев весь 1830 год провел во Франции1": свидетелем
самой парижской революции ему стать не довелось (в это время
он находился на юге), однако в самом начале сентября 1830 г.
он вернулся в Париж и фиксировал в письмах к брату НИ. Тур-
геневу, жившему в это время в Англии, не только фактическую
канву подготовки к процессу над министрами, но и разнообраз-
ные (зачастую весьма устрашающие) проявления общественно-
го мнения, которые он наблюдал осенью 1830 г. на улицах
Парижа.
О судьбе министров Тургенев начал задумываться почти
сразу после свержения Карла X. 4 августа 1830 г.. узнав о рево-
люции, происшедшей в Париже, он пишет брату из Марселя:
Я совсем не ожидал такой быстрой развязки, хотя был уверен и в
Париже, что первое нарушение Хартии не пройдет королю да-
ром. — Эшафот едва ли не ожидает Полиньяка с комп <анией>
(Л. 124 об.).
Однако такого исхода Тургенев не хочет и боится. С 24 сентяб-
ря по 23 декабря 1830 г. (когда Тургенев выехал из Парижа, так
как русское правительство предписало всем русским покинуть
Францию) письма к брату полны разнообразных сведений о
готовящемся процессе.
24 сентября 1830 г. Тургенев пишет:

108 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
Вчера Beranger1 ] читал около двух часов рапорт против министров
в камере: сегодня будет он во всех журналах. Вильмень1" хвалил
рапорт, но думают, что уже камера под влиянием страха, гибельно-
го для министров. В понедельник, если не уеду, пойду в камеру
слушать дебаты о сем рапорте. Министры переведены в Люксем-
бург13 (Л. 154 об.).
25 сентября следует продолжение той же темы:
Читаешь ли ты рапорт Беранже? Вчера он напечатан во всех жур-
налах, и я купил его за 6 копеек. Признаюсь, что он мне не понра-
вился: он слишком прихотлив и основывает обвинения часто на
догадках, это напомнило мне наш рапорт, и сие сходство вряд ли
не самая злая критика на здешний А. Как-то здесь посудят? — Я
ошибся: министры еще не переведены из Vincennes в Luxem-
bourg (Л. 155).
27 сентября 1830 г. Тургенев побывал на заседании палаты
депутатов, получив "билет" от "дюшесы Броглио" — своей
доброй приятельницы Альбертины де Брой (Broglie), жены
тогдашнего главы кабинета герцога Виктора де Броя. На сле-
дующий день он докладывал брату:
Я ушел и не слышал, как Вепуег, Артур Лабурдоне1^ и еще кто-то
не защищали министров, но старались доказать, что puisque le Roi a
ete puni, les ministres ne pouvaient 1'etre16, иначе было бы две ответ-
ственности. Траси, Вильмен, Перси17 и другие спорили о том, вмес-
те ли всех министров судить или поодиночке. Заседание кончилось
тем. что отдали под суд Полиньяка, о других будут рассуждать
сегодня: участь будет та же. Мартиньяк объявил в начале заседа-
ния, что Полиньяк накануне прислал за ним, просил его быть его
адвокатом, вверил ему судьбу, что хотя он был изгнан из
министерства и журналы, под влиянием Полиньяка писавшие, во
все время нападали на него. — он, однако же, почитает долгом
своим не отвергать просьбы несчастного. Я заметил qu'on vise trop
a Teffet18 и что фразы мешают делу и могут повредить делу. Траси
либеральничает и в пользу клубов, а часто обедает у короля, коему
опасны сии самые клубы19. И Вильмен вчера некстати ораторство-
вал (Л. 156-156 об.).
29 сентября 1830 г. Тургенев продолжает свою хронику:
От Шатобрияна зашел я вчера в Люксембург, видел перегородку,
которой хотят закрыть переход министров из малого Люксембур-
га20, где их содержать будут, в камеру пэров. Публика сквозь щели

В. МИЛЬЧИНА
109
увидит их — или в самой Камере, если суд будет публичный. Я
видел и Камеру, она невелика; для публики над полукружием, где
сидят пэры, построена галерея, но сверх диплом<атического>
корпуса и детей пэров только для 55 посторонних есть место.
Столько раздается и билетов. Вчера заседания не было, а в камере
депутатов отданы поодиночке и другие министры под суд (Л. 157).
6 октября 1830 г. Тургенев описывает брату вечер, проведенный
накануне в салоне дипломата и пэра Франции Луи Клера де Бо-
пуаля, графа де Сент-Олера (1778-1854) в обществе немецкого
философа Ганса, депутата Сальванди, врача Корефа:
Долго рассуждали о том, как поступит камера: приговорит ли ми-
нистров к смерти или спасет их? Сказывают, что Полиньяк недавно
только увидел всю опасность своего положения и решился искать
спасителя — в Мартиньяке. во враге своем! Мартиньяк с трудом
принял на себя сию обузу, ибо не хочет быть уже адвокатом и
будет защищать Пол<иньяка> как депутат. Сальванди полагает,
что для блага самих министров, для спасения Камеры пэров она
должна осудить их. иначе чернь и пэров, и министров тепереш-
них — и подсудимых изорвет в клочки. Лишь только король, без
опасности для себя и для своей популярности, может помиловать
осужденных. Напротив того, брадобрей мой сейчас уверял меня,
что народ все еще требует смерти министров, что в противном слу-
чае не будет ни им, ни пэрам спасения, что вчера еще на похоронах
умершего от ран ремесленника клялись 400 юношей отомстить
смертию министрам, что та же мысль господствует во всех
предместьях (Л. 160).
7 октября Тургенев описывает другой спор, происшедший нака-
нуне в салоне Софьи Петровны Свечиной: "старая дюшеса",
роялистка герцогиня де Лафорс "бесилась на милую племянни-
цу" г-жу Лагранж, которая дерзнула назвать министров вино-
ватыми; старая герцогиня "хотела весь народ (plebs) переду-
шить за неповиновение королю"; на это Тургенев
объявил ей то. что за четверть часа услыхал: вчера пред тем. как в
камере депутатов Беранже в прекрасной речи доказывал бесполез-
ность, вред смертной казни, особливо за преступления политиче-
ские, депутаты от имени раненых в трехдневную революцию пода-
ли в камеру пэров петицию — об уничтожении смертной казни!"1
Прекрасно! И это не заставило молчать герцогиню! <...> Но мой
брадобрей для министров неумолим, как Дюшеса для черни
(Л. 160 об.).

110 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
Тургенев, сам страстный противник смертной казни, естествен-
но, с восторгом воспринимал все меры, ведущие к ее запре-
щению:
Вчера два раза собиралась камера депутатов: по\тр\ и ввечеру.
Кератри. Траси, Вильмень ораторствовали в пользу уничтожения
смертной казни, и Франция услышала и голос Лафайста. не отста-
ющего от успехов века, опередившего некогда 19 столетие". Я уве-
рен, что если чье-либо ходатайство может спасти министров, то
один Лафайет может поддержать и робкие покушения Камер и
популярность короля. Прошение раненых прекрасный и блестящий
случай для хвастунов-французов ставить народ свой a la tctc de la
civilisation23: эти же раненые, но непобежденные воины свободы и
гражданской сивилизации спасут — и своих злодеев. Если нуж-
но — они снова прольют свою, а не чужую, не министерскую
кровь за братьев, и. подобно тому, который также позволял лить
свою кровь, выгонят только из храма — из храма свободы, что
ныне Франция, — продавцов-министров (Л. 161-161 об.: письмо от
9 октября).
Внимательно следя за всеми колебаниями общественного мне-
ния касательно судьбы министров, Тургенев и сам постоянно
колеблется между надеждой и отчаянием:
Сегодня брадобрей мой объявил мне. что и адвокат Шантелоза.
коего он бреет, уверял его. что к смерти министров не осудят: eel
oracle est assez sur21 (Л. 161; письмо от 8 октября 1830 г.);
Бар<он> де Сен-Венсан сказывал мне, что он знает одного
фабриканта, у коего, близ Парижа, до 500 человек на фабрике: все
они объявили ему. что пока суд над министрами не начнется, они
спокойно будут работать, но как скоро камера перов приступит к
суду, то во все время, до приговора, будут они являться у камеры
пэров, дабы отмстить за гибель народа, в случае неприговора к
смерти. Les canonniers25 — между коими и наследник трона26 —
объявили, что подвезут орудия к камере на всякий случай. Да и
подавшие петицию об уничтожении смертной казни раненые, гово-
рят, уже раскаиваются, уверяя, что их обманули и что они предо-
ставят другую, противную первой.(Л. 161 об.; письмо от 10 октября
1830 г.); *
...ввечеру, приехав к S<ain>t-Aulaire, застал я его в жарком раз-
говоре с Жирарденом, с Бастаном27 и с другими; он утверждал, что
каломнируют народ парижский, полагая, что он силою будет тре-
бовать крови министров, что не найдется столько злодеев в народе,
сколько нужно для того, чтобы пересилить всех перов, кои будут в

В. МИЛЬЧИНА
111
камере противоборствовать мщению, вместе с караулом нацио-
нальной гвардии, что и в кровавом 2 сентября прежней револю-
ции2*, по расчету, оказалось, что истинных злодеев, жаждавших
крови, было не более 200. что теперь Париж совсем не прежний и
что те. кои теперь провокируют кровопролитие словами, к делу не
приступят, по крайней мере немногие. — Я совсем не его мнения,
ибо вижу и слышу все классы, за обедом, в кафе, в театрах, на стог-
нах и улицах. — Вопрос, как и S<ain>t-Aulaire и соглашавшиеся с
его мнением <считают>. состоит в том только: должно ли и можно
ли жертвовать и сими злодеями и сими ожесточенными, и стрелять
по ним для того, чтобы спасти виновных? Не произведет ли худше-
го пролитая кровь народа при защите их? И что будет тогда с
новыми министрами? Сколько ни старался S<ain>t-Aulaire доказы-
вать, что парижская чернь уже не прежняя и что она не пустится к
кровопролитию, я заметил и в нем не страх, не робость, а опасение
(Л. 163; письмо от 12 октября 1830 г.).
Опасения Тургенева постоянно подтверждаются новыми факта-
ми; 15 октября он пишет:
Вчера на всех углах прилеплены были афиши, требовавшие смерти
министров, и только a cette condition vive le Roi!"9. Участь их стано-
вится ежедневно опаснее, и думают уже, что правительство до
окончания суда министров не представит проекта об уничтожении
смертной казни, дабы усмирить волнение умов против их и против
камер. Пусть сам народ произнесет приговор их: увидим, достанет
ли у него великодушия для спасения жизни его пленникам? <...> Я
спросил Сальванди. для чего перестали Дебаты, по-прежнему,
писать в духе примирения и умеренности за министров? От тру-
сости, отвечал он. Эти статьи были писаны мною, и их охотно
печатали, но вот уж- третий день, как моих статей не принима-
ют в Дебаты, а я акций не имею в них и не имею права без их
позволения печатать в Дебатах статьи свои. Это был единствен-
ный журнал, писавший в пользу отмены смертной казни (Л. 166—
166 об*).
Другие журналисты, напротив, открыто высказываются за
смерть министров: так, 15 октября к Тургеневу зашел его знако-
мый, сотрудник республиканской газеты "Насьональ" Шуберт.
Он, пишет Тургенев,
совершенно в духе народном, винит министров в слабости и пола-
гает смерть мин<истро>в необходимою. Давно бы, по его мнению.

112 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
нужно было кончить суд и — казнь. — Но где ж закон и формы
его? (Л. 166 об.).
Атмосфера накаляется с каждым днем все сильнее:
Плакарды30 о смерти министров по всем закоулкам. Начинают уби-
раться осторожные из Парижа, и перы. кажется, не без опасений не
только за подсудимых, но и за себя. <...> Семонвилю31 угрожают
сжечь все дома и поместья его. если не будет смерти министрам
(Л. 166 об.; письмо от 15 октября).
Тургенев то слышит рассказы очевидцев о толпах народа, гро-
могласно требующих смерти министров, то наблюдает эти
шествия своими глазами:
Брадобрей мой сейчас сказывал мне. что вчера, в 11 час<ов>
вечера, толпа народа шла по нашей улице, около 500 человек с зна-
менем, и кричала: la tete de Lafayette ou celles des ministres!32, пели
La Marseillaise. Он сам вышел из дому смотреть на толпу и слышал
слова сии. Нац<иональная> гвардия отказывается, говорит он. сте-
речь Люксембург во время суда и оберегать судей и подсудимых.
И я не пойду. — сказал он, — если и получу приказ явиться в ка-
раул (Л. 167; письмо от 17 октября 1830 г.);
Здесь гроза для министров в народе продолжается. <...> Везде
толпы требуют от короля их смерти. Вчера бродила многочислен-
ная толпа с трехцв<етным> знам<енем> по улицам, крича: смерть
министрам! вошла после обеда в Palais R<oyal> на двор к королю:
там пели Marseillaise и пр<очее> и требовали смерти министрам;
но немедленно вышел караул нац<иональной> гвардии, пробили 1а
retraite33 и выслали из двора всех и заперли ворота. Я видел уже в
одних галереях и двор пустой! Другая толпа, в две тысячи и более,
кричала то же у Люксембурга, а ночью на моей улице кричали то
же. так что я проснулся. Сейчас брадобрей мой сказывал мне, что
кричали вчера : mort aux ministres ou la tete du Roi!34 Я встретил
пера Сен-При3\ который третьего дня говорил с королем, сказав-
шим ему: "Je ferai mon devoir36. Перы также не хотят быть робки-
ми, и S<ain>t-Priest думает, что им нельзя отказываться от суда и
видит для себя и для товарищей опасность, но не страшится ее. Он
думает, что непопулярность их происходит между прочим и отто-
го, что при прежних королях рассуждения их не были публичны37,
что народ только через несколько дней узнавал, что у них происхо-
дило и не мог отдавать им справедливости за их патриотические
акты, что в провинциях дворяне не любили их из зависти и что
удар Виллеля довершил их непопулярность38 (Л. 4 об. <так!>, пись-
мо от 19 октября 1830 г.).

В. МИЛЬЧИНА
113
Судьба министров и пэров, которые будут их судить, служит
постоянным предметом обсуждения в салонах, причем споры,
как правило, заходят в тупик:
Вчера провел вечер у Свечиной в жарких спорах о положении ка-
меры перов. о их присяге — о том, что их ожидает? Буйство народа
и беззащитность самой национ<альной> гвардии, если не осудят ко
смерти министров. — и вечный стыд, если осудят, ибо не только
потомство, но и современники подумают, что страх действовал на
них! Самое трудное положение тех. кои почитают их виноватыми,
достойными казни, а таких перов немало. Кто спасет их от подо-
зрения? (Л. 170; письмо от 23 октября).
Надо заметить, что, страстно желая избавления экс-министров
от смертной казни, Тургенев нимало не заблуждается насчет
личных достоинств обвиняемых. 18 октября 1830 г. Тургенев
завтракает у либерального адвоката Александра Огюста Ледрю-
Роллена (1807-1874) в обществе адвоката Адольфа Кре-
мье (1796-1880), защитника министра Гернона-Ранвиля, и жур-
налиста-республиканца Армана Карреля (1800-1836; у Тургене-
ва ^Карель*') и слышит рассказы о поведении министров и, в
частности, о вопиющей глупости Полиньяка:
Пероне показывает более всех твердости, написал даже несколько
стихов на свое положение и сколько прежде ни ненавидел его Сге-
mieux, теперь он внушил ему уважение к своему несчастью. Он
умрет без страха, но безрассудность и stupidite39 Полиньяка всех
удивляет и при его несчастии. Карель приводил в пример слова,
вопросы его. коих я не упомню, но кои показывают, что он даже и
обыкновенных понятий образованного человека не имеет, а Карель
сам их слышал, они ему были сказаны и при других министрах, его
товарищах, кои опускали глаза вниз от стыда за своего бывшего
президента40 (Л. 4 об.-5; письмо от 19 октября 1830 г.).
Не отрицает Тургенев и ответственности министров за проис-
шедший во Франции переворот:
С невероятным ослеплением вчера одна сен-жерменская дама
обвиняла в тревоге всей Европы — ив тревоге, во Франции начав-
шейся. — не Бурбонов, не министров, а народ французский. Как
будто здесь хотели этой тревоги? Как будто не ордонансы произве-
ли ее? (Л. 187 об.; письмо от 22 ноября 1830 г.).
15

114 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
И тем не менее милосердие и принципиальное неприятие смерт-
ной казни значат для Тургенева больше, чем вполне существен-
ные претензии к действиям министров.
Поэтому он с особенным вниманием следит за ходом самого
процесса, начавшегося 15 декабря 1830 г. Билет на первые засе-
дания ему достать не удалось41, и поначалу он передает брату
рассказы тех, кто побывал на процессе:
От Свечиной к S<ain>t-Aulaire: там слышал о первом заседании
перов на суде экс-министров. Их ввели в камеру прежде, нежели
вошли перы: все было чинно, тихо, но еще нельзя угадать, чем
кончится? Любопытные толпились вокруг Люксембурга, но ни в
сад, ни во двор, ни к улицам, ведущим туда, приближаться нельзя.
Не знаю, удастся ли достать билет для входа? (Л. 204, письмо от
15 декабря 1830 г.).
В салоне Сент-Олера, пишет Тургенев 17 декабря 1830 г.,
узнал я об опасности, угрожающей перам в случае неосуждения
экс-министров на смерть. — Одильон-Баро42 объявил сегодня, что
заговор ему известен; Girod de ГAin43 подхватил: для чего же вы не
арестуете начальников? — Опасаюсь других и раздражения, —
отвечал Од<илон> Баро. Вероятно, что к понедельнику сбираются
сюда и из деревень; положено, как слышно, чтобы 60 т<ысяч>
нац<иональной> гвардии было в день объявления приговора под
ружьем, около Люксембурга, но без картушей; думают, что крово-
пролитие будет гораздо слабее, если огнестрельного сопротивле-
ния не будет, — но не все полагаются и на нац<иональную> гвар-
дию. Все в восхищении от защиты сегодня Мартиньяком Полинья-
ка; все, и в трибунах, и между перами, тронуты были до слез, но
все с омерзением говорят о королевском адвокате Персиле44: он
много мог повредить своими обвинениями: Мартиньяк читал, а не
импровизировал, хотя и брал сегодня ноты45, слушая Персиля.
Всем хотелось, говорит St-Aulaire, пожать руку у Полиньяка: такое
участие умел Март<иньяк> возбудить к нему. Я уверен, сказал мне
Жирардень, бьюший в трибуне, что если бы слушатели были взяты
из черни, толпящейся вокруг Люксембурга, то и тогда большинст-
во, по выслушании Мартиньяка, было <бы> в пользу подсудимого.
Многие анализировали речь его, и все в восхищении, хотя и ни
один из бывших у St-Aulaire, <не> партии Март<иньяка>46
(Л. 208 об.).
20 декабря Тургенев наконец получает возможность побывать
на процессе:

В. МИЛЬЧИНА
115
Сегодня в 9-м часу разбудил меня посланный из камеры перов с
билетом на все время суда a la tribune diplomatique47. Я кое-как оде-
лся и поскакал к Люксембургу, успел избрать лучшее место, то
есть над президентом, перед экс-министрами и ораторами, т.е.
заступниками их. Под нами усажены были 168 перов48, свидетели
по бокам трибуны, между ними и перы, и напр<имер> — Семон-
виль. Сыновья их и другие посетители — напротив; между двумя
трибунами — адвокаты и королевский прокурор и другой камеры
депутаты — корпус адвокатов; публика над перами в диплом<ати-
ческой> трибуне: Гюгель, В. И. Шпис, Купер, американец-автор,
Кореф, Жюльен49 и пр. В 10 1/2 вошли перы и ввели 4 экс-минист-
ров: перед ними шли двое и за ними двое: de la garde municipale50.
Они стали каждый над своим адвокатом. Полиньяк шел бодро, но
изнурение и горесть на всех их лицах; какая-то досада изображает-
ся на Пероне, но досада почти убитого морально. — Шантелоз
болен, и болезнь и горесть на лице его. Равнодушнее всех казался
Гернон-Ранвиль. Они разговаривали между собою. Часто блестя-
щее ораторство Созе, защитника Шантелоза: это молодой адвокат
32 лет из Лиона51. Истинный оратор с прекрасным талантом и с
искренностью говорит; он кончил сегодня вчера начатую защиту
своего клиента. Ты прочтешь его в журналах. — Все аплодировали
его52, жали ему руку; Дюпень53 подошел обнимать его и в камере
депутатов, как я слышу, сам ораторствовал очень сильно. Потом
Cremieux — за Ранвиля: начал прекрасным вступлением, всем
понравившимся, но кончил — обмороком! Его вынесли, а Гене-
кень5А* защитник Пероне, объявил камере, что когда несли его,
Cremieux успел сказать ему, что он кончил свою защиту. Я боюсь,
не упал ли он в обморок, заметив, может быть, что речь его не
нравилась, что начинали зевать, уходить и разговаривать <...>.
Персиль, адвокат если не дьявола, то дьявольский, начал опровер-
жение защитников; сухо, логически, но скучно. Затем должен был
говорить другой депутат камеры: Monjaud55; Пакье56 спросил его:
сколько времени он займет камеру; час, отвечал он. Итак, до
завтра, сказал Президент, но Мартиньяк начал убедительно про-
сить президента позволить Monjaud возражать, дабы завтра не
быть снова принужденным отвечать, не приготовившись, на обви-
нения: президент и камера согласились, но входит офицер, шепчет
на ухо президенту, и Пакье встал и объявил, что начальник караула
не отвечает за безопасность, если заседание продолжится до ночи,
что тысячи народа кричат, толпятся около Люксембурга. Заседание
кончилось. Выходя, я слышал, что и прежде многим подосланы
были записки, что толпы бунтующих вокруг камеры. Нас пропус-
тили сквозь едва отворенные ворота: в rue Tournon, ведущей к

116 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
Люксембургу, и в других боковых улицах тысяч пять или шесть
народа кричали: то смерть министрам, то vivc Lafa\ctle^ . и ничего
разобрать невозможно было. Народ высыпал на окна, на кровли;
патрули национальной гвардии рассекали толпы; я обошел не-
сколько куч народа и пустился в Abbaye-aux-Bois; сказать Рекамье
и Шатобрияну о том, что происходило. Лафайст с своим кортежем
ходил в толпах народа; нац<иональная> гвардия хотела окружить
его; он уклонился и остался с толпами. Я рассказал Рекамье все.
что видел, — а пришел домой к обеду, встретив близ S<ain>t-Sul-
pice новый сильный отряд нац<иональной> гвардии, шедший к
Люксембургу (Л. 209-209 об.).
На этом известные нам записи Тургенева, посвященные суду
над министрами, кончаются; 23 декабря 1830 года он выехал из
Парижа, а 25 декабря прибыл в Кале и, в соответствии с рас-
поряжением русского правительства, покинул Францию
(см. л. 212).
Что же касается министров, то они спаслись от толпы только
благодаря личному мужеству и находчивости министра внут-
ренних дел Монталиве, который 21 декабря днем, когда толпа
уже окружила Люксембургский дворец, где заседали пэры,
тайно перевел обвиняемых в малый Люксембургский дворец,
посадил в собственную карету и со своим эскортом отвез в Вен-
сеннский замок, после чего пушечным залпом известил короля,
что все в порядке. Пэры тем временем обсуждали свое решение
и в десять вечера вынесли приговор: пожизненное заключение
для всех, а для Полиньяка еще и гражданская смерть; толпа к
этому времени уже немного рассеялась58.
* * *
Тургенев во время подготовки к суду над министрами и самого
суда жил в Париже, в эпицентре событий, и ему было особенно
трудно сохранить хладнокровие. Другой русский, подробно
описавший свое отношение к процессу министров, князь Коз-
ловский, находился осенью 1830 г. в Бельгии, а в декабре — в,
Лилле. Но судьба министров сразу вызвала его беспокойство; в
недатированном письме (по-видимому, написанном из Остенде
в августе-сентябре 1830 г.) он писал Н. И. Тургеневу: "Правле-
ние фр<анцузское> сделало большую ошибку, не открыв сек-
ретно Полиньяку и товарищам средства уйти"59. Больше того,

В. МИЛЪЧИНА
117
процесс над министрами взволновал Козловского настолько
сильно, что он счел своим долгом вмешаться в ход суда и
попытаться уберечь министров от смертной казни.
Свое видение дела Козловский изложил во французской бро-
шюре Письма герцогу де Брою об узниках Венсеннского
замка'; которая вышла в Генте у Ванрикегема-Ховера не позд-
нее 30 сентября 1830 г. 1 октября Козловский уже сообщал о ее
выходе Н. И. Тургеневу; в этом письме Козловский говорит:
Первые десять экземпляров я послал к адвокатам, из которых
Berryer повторил в Комнате слово в слово часть моих доводов60.
Другие 50 экземпляров готовы были через три дни. Я задумал их
исправление Бог знает зачем. Вот что пишут ко мне из Парижа:
"Несчастный, что вы наделали? Следовало прислать не десять
экземпляров, а сотню. Увы, у нас нет оснований надеяться, что
это помогло бы нам получить большинство голосов, но меньшин-
ство наше чувствовало бы себя более уверенно " И прочие комп-
лименты, но вот что меня утешает. Фалз. умнейший из послов в
Лондоне, пишет ко мне: "Яугадал имя автора. Я люблю его стиль,
люблю его рассуждения, но боюсь, что он взял на себя миссию
столь же благородную, сколь и безнадежную, ибо как молено об-
разумить народ, который внезапно проснулся лишь для того,
чтобы вверить свою судьбу водителям пристрастным и дерзким ".
Вы знаете, что я не славы ума искал; я об ней мало беспокоюсь, но
меня мучила жалость, и я искренно хотел вместе с малым числом
других способнейших протянуть веревку спасения: следовательно,
замедление мое не сделало того зла, которое бы иначе лежало у ме-
ня на сердце и теперь иногда лежит, когда я себя по-моему не
утешаю61.
Козловский начинает брошюру, обращенную к тогдашнему
главе кабинета герцогу Виктору де Брою, с прояснения собст-
венной роли в деле министров:
Я не француз, не англичанин и, Бог свидетель, не связан с узника-
ми Венсеннского замка ни личными симпатиями, ни политически-
ми интересами, ни духом партий: я не знаком ни с кем из них и
лишь одного знаю в лицо. Когда князь де Полиньяк был поставлен
во главе министерства, я находился в Лондоне и принадлежал к
тем. весьма немногочисленным, особам, которые, несмотря на
похвалы "Таймса". упрекавшего в ту пору французский народ в
слепой предубежденности, не закрывали глаза на беды, какими
грозит непопулярность министра королю и ему самому. К этим

118 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
доказательствам моего беспристрастия я мог бы добавить и другие,
которые окончательно очистили бы меня от любых подозрений в
том, что я сочинил это письмо по заказу или под влиянием старин-
ных предрассудков. <...> Это отступление, касающееся моей
особы, не кажется мне лишним, ибо при обсуждении данного
вопроса недоверие вызывают прежде всего личность говорящего и
намерения, им движущие. Мною, как вы видите, движет исключи-
тельно любовь к истине и справедливости вкупе с искренним жела-
нием, чтобы Франция не превратилась из любимицы Европы в
предмет ее отвращения и ужаса (Р. 75-76).
Однако личная незаинтересованность не мешает Козловскому
защищать министров страстно и изобретательно, так, как если
бы от их судьбы зависела его собственная участь.
Аргументы, к которым прибегает Козловский, доказывая,
что министры невиновны и осуждать их на смерть несправедли-
во и недальновидно, в основном сводятся к двум: 1) Хартия
противоречива и двусмысленна, следовательно, нельзя утверж-
дать, что министры ее нарушили, а значит, нельзя и утверждать,
что они совершили преступление; 2) если Франция хочет жить в
мире с европейскими державами, не следует раздражать ее
бессмысленными жестокостями, а значит, ни в коем случае не
следует осуждать министров на смерть. В ход также идут исто-
рические параллели и философические спекуляции.
Когда ненавистники Наполеона и его славы пытаются заткнуть рот
его поклонникам, —
пишет Козловский, —
они не ограничиваются осуждением его чрезмерного тщеславия, но
винят покойного героя во всех превратностях, какие выпали на
долю французской армии в России и Испании. Сходным образом
враги г-на Неккера никогда не упускают случая возложить на него
долю ответственности за ужасы 92 и 93 годов, ибо видят источник
революции в отчете, составленном этим министром62.
Меж тем судить о виновности людей по тем неожиданным
последствиям, к которым привели их поступки, — это не только
вопиющая несправедливость, но и грубая ошибка. Если в мире
физическом следствия всегда соразмерны причинам, в мире нрав-
ственном такой соразмерности не существует, и эту истину, внят-
ную всем народам вообще, всех лучше должны понимать фран-
цузы: ведь их блистательнейший гений. Вольтер, особенно любил
изображать в своих исторических сочинениях ничтожные причи-

В. МИЛЬЧИНА
119
ны. приводящие к результатам, каких не мог предвидеть никто в
целом свете. Если бы в политике можно было рассуждать по-дру-
гому, Англии следовало бы возложить вину за изъяны Утрехтского
мира на ту даму, которая, если верить преданиям, не подняла с
полу перчатки королевы Анны.
Самым лучшим умам случается заблуждаться, и причиной то-
му — страсти, однако, даже зная это, трудно без удивления видеть,
что среди французов, народа, наделенного математическими талан-
тами и острым умом, находятся люди, которые не только обвиняют
министерство Полиньяка в непредусмотрительности и слепоте, но
и возлагают на него ответственность за несчастные происшествия
трех дней, причем вместе с людьми, которых в детстве не научили
логике, это мнение разделяют депутаты, государственные мужи.
Ясно, однако, что если моя непредусмотрительность или мое лег-
комыслие привели к пожару, то это еще не означает, что я —
поджигатель. Итак, для начала зададимся вопросом, предвидели ли
авторы ордонансов события последней недели июля и могли ли
они их предвидеть? Все сходятся на том, что предвидеть эти собы-
тия было невозможно63 (Р. 82-84).
Перейдем ко второму вопросу: вправе ли были министры пола-
гать, что королевские ордонансы имеют силу законов? На этот
вопрос, как мне кажется, можно ответить без труда, если рассмот-
реть, не кривя душой, отношения королевской власти к Хартии на-
кануне последней революции.
Хартия эта, незрелое создание одного-единственного человека,
была несовершенна и темна, как и следовало ожидать, зная ее про-
исхождение и обстоятельства, при которых она была дарована. В
ней шла речь об ответственности министров, но без всякой опреде-
ленности. В ней говорилось о свободе печати — и одновременно о
цензуре. <...> Одним словом, каждая партия находила способ тол-
ковать ее по своему усмотрению: республиканец видел в ней освя-
щение прав народа; роялист — великодушие короля, который,
вернувшись в отечество с оружием в руках, благоволил даровать
подданным некоторые привилегии.
В глазах потомства и иностранцев, г-н герцог, венсеннским
узникам всегда будет служить оправданием четырнадцатая статья
Хартии64. Задолго до того, как они сделались министрами, один
первоклассный немецкий публицист уже истолковал эту статью
точно таким же образом: подобно членам кабинета Полиньяка, он
нашел в ней подтверждение диктаторских прав короля, ne quid
respublica damni capiat65. Я не стану теперь разбирать, хорошо или
дурно было подобное толкование, мне довольно доказать, что оно
было возможно, а таким доказательством, причем доказательством

120 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
неопровержимым, является исключение этой статьи из нового
договора. Очевидно, что в таком случае нет никаких оснований для
судебного преследования министров. — разве что им предъявят
обвинение в неумелости и слепоте, против которого, разумеется,
возражать трудно (Р. 86-87).
Подводя итоги своим рассуждениям, Козловский утверждает:
...принцип ответственности министров, заимствованный у англи-
чан, становится бесполезной жестокостью в тех случаях, когда за
содеянное уже поплатился сам король. Итак, если венсеннским
узникам будет вынесен обвинительный приговор, это станет актом
не правосудия, а мести, и французский народ, известный своей
умеренностью, разом потеряет всю свою славу (Р. 94).
Больше того, стремясь защитить министров, Козловский уже не
только рассуждает и приводит аргументы, но еще и прибегает к
прямым угрозам:
Обрушить на венсеннских узников те кары, каких требует суровый
дух революции, это значит объявить Европе, что во Франции суще-
ствуют два правительства, из коих одно подчинено другому —
тому самому, которого Европа опасается и с которым она никогда
не сумеет найти общего языка; оправдать же их значит заверить
Европу, что революция окончена, что Франция, довольная своей
победой, желает в спокойствии наслаждаться своими установле-
ниями и что если в ее пределах торжествуют мир и великодушие,
значит, она не станет источником несчастий и смут для соседей,
пребывающих за ее пределами (Р. 100).
Для Козловского написание брошюры было не просто поводом
высказать свои соображения относительно процесса министров
в письменном виде; он верил, что его текст способен изменить к
лучшему ход этого процесса, образумить судей и спасти подсу-
димых. В недатированном (от осени-зимы 1830/31 г.) письме
НИ, Тургеневу он писал:
Я не хочу, любезнейший, чтобы вы коснели в заблуждении. Вот
как обстоят дела: нынче утром я получил письмо от г-жи де По-
линьяк, которая говорит мне массу трогательных слов и сообщает
много лестных отзывов от адвокатов, в особенности от
г-на де Мартиньяка...66.
а 23 декабря 1830 г. сообщал тому же адресату:

В. МИЛЬЧИНА
121
...все пять адвокатов ничего более не нашли полезным, чем разже-
вывать мои доводы или повторять их в сопровождении кое-каких
личностей'
Таким образом, оба русских "сочувственника" экс-минист-
ров — и Тургенев, и Козловский — тревожатся за их участь, как
если бы то были люди, им близкие, а Козловский даже пытается
впрямую повлиять на ход процесса. Разумеется, у обоих были
особые причины для сочувствия министрам: Тургенев был про-
тивником смертной казни не в последнюю очередь потому, что
его брат был заочно приговорен к смертной казни в России;
Козловский видел в процессе министров (как и в бельгийской
революции) повод напомнить о себе европейским властям и
вновь, после десятилетнего перерыва, стать значительной фигу-
рой на европейской дипломатической и политической сцене. Но
эти особые обстоятельства не изменяют общего вывода: Турге-
нев и Козловский воспринимают дело министров как лично их
касающееся и самыми разными способами (апеллируя и к зако-
ну, и к милосердию, и к прагматическим интересам Франции)
стараются защитить министров — позиция, в октябре-декабре
1830 года не вполне тривиальная, ибо очень многие в эту пору,
напротив, требовали наказания Полиньяка и его коллег68.
* * *
Возвращаясь теперь к Пушкину, следует заметить, что отноше-
ние его к революции 1830 года было довольно прохладным и
неизменно ироничным.
Пушкин, хотя и признает революцию в Париже "самым инте-
реснейшим временем нашего века", расспрашивает о ней с
легким пренебрежением, по определению Томашевского, как
"сторонний наблюдатель' :
Парижская песнь не стоит Марсельской. Это водевильные купле-
ты. Мне до смерти хочется прочесть речь Шатобриана в защиту
прав герцога Бордоского. <...> Те, кто еще недавно хотели ее рес-
публику^ ускорили коронацию Луи-Филиппа; он обязан пожа-
ловать их камергерами и назначить им пенсии. Брак г-жи де Жан-
лис с Лафайетом был бы вполне уместен; а венчать их должен был
бы епископ Талейран. Так была бы завершена революция (XIV,
108. 415; 21 августа 1830 г., к Е. М. Хитрово).
16

122 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
Искренний интерес Пушкин проявляет в данном случае не к
революции, а к ее противнику Шатобриану, о революции же
1830 года отзывается как о деянии пигмеев ("Парижская песнь"
Казимира Делавиня, ставшая гимном новейшей революции,
уступает, по его мнению, гимну революции 1789-1794 гг.—
"Марсельезе"), как о происшествии комическом и гротескном
(главные действующие лица — жеманная романистка и епис-
коп-расстрига).
В Болдине, отрезанный от мира, Пушкин интересуется судь-
бой Полиньяка, но отзывается о нем походя и с величайшей
иронией:
Месяц я здесь прожил, не видя ни души, не читая журналов, так
что не знаю, что делает Филипп и здоров ли Полиньяк (XIV. 113;
29 сентября 1830 из Болдина Плетневу);
Не знаю, что делается на белом свете и как поживает мой друг
Полиньяк. Напишите мне о нем, потому что здесь я газет не читаю
(XIV, 115, 417; 11 октября 1830 г. из Болдина Н. Н. Гончаровой).
Возвращаясь же в письме Вяземскому (от 5 ноября, тоже из
Болдина) к пресловутому спору на бутылку шампанского, Пуш-
кин рассматривает перспективу своего проигрыша (то есть
помилования министров) в той же иронической манере, не
выказывая особой радости по поводу предполагаемого спасения
обвиняемых:
...о Лизе голенькой не имею никакого известия. О Полиньяке тоже.
Кто плотит за шампанское, ты или я? Жаль, если я (XIV, 122).
Конечно, информированность тех, кто, подобно Тургеневу, был
осенью 1830 г. в Париже, не шла ни в какое сравнение с инфор-
мированностью русских, да еще оказавшихся, как Пушкин, не в
столице, а в деревне, в карантине. Тургенев писал, что,
судя по С<анкт>-П<етербургскому> франц<узскому> журналу, то
есть по выпискам в нем из здешних газет, — там, кажется, не шутя
хотят воздвигнуть китайскую стену между Европою и Россией; ибо
известий о здешних происшествиях не только очень мало, но и то,
что сообщают, так неважно, что в России трудно было бы и понять,
что и как и почему произошло во Франции70.
Однако в других случаях недостаточная осведомленность не
мешала Пушкину сопереживать происходящему с той страстно-
стью, какой французские дела у него явно не вызывали.

В. МИЛЬЧИНА
123
Когда 9 декабря 1830 г. Пушкин пишет к Хитрово о Польше,
интонация у него совсем другая, серьезная и отнюдь не шутов-
ская:
Известие о польском восстании меня совершенно потрясло. Итак,
наши исконные враги будут окончательно истреблены, и таким
образом ничего из того, что сделал Александр, не останется, так
как ничто не основано на действительных интересах России и
опирается лишь на соображения личного тщеславия, театрального
эффекта и т.д. (XIV. 134, 421-422).
События же в Европе — хотя Пушкин и признается, что они его
''более всего интересуют", вызывают у него реакцию куда более
хладнокровную:
Вы говорите, что выборы во Франции идут в хорошем направле-
нии — что называете вы хорошим направлением? Я боюсь, как бы
победители не увлеклись чрезмерно и как бы Луи-Филипп не
оказался королем-чурбаном. Новый избирательный закон посадит
на депутатские скамьи молодое, необузданное поколение, не устра-
шенное эксцессами республиканской революции, которую оно
знает только по мемуарам и которую само не переживало (XIV.
134, 422; к Хитрово 11 декабря 1830 г.).
А вскоре Пушкин вовсе отказывает послереволюционной Фран-
ции в какой бы то ни было занимательности для него как для
стороннего наблюдателя:
Французы почти перестали меня интересовать. Революция должна
бы уже быть окончена, а ежедневно бросаются новые ее семена. Их
король с зонтиком под мышкой чересчур уж мещанин. Они хотят
республики и добьются ее — но что скажет Европа и где найдут
они Наполеона? (XIV, 148, 423; к Хитрово 21 января 1831 г.)
Сожалея в процитированном выше письме к Вяземскому от
5 ноября 1830 г. о том, что он не завел "переписку взасос" с
ЕМ. Хитрово и потому не имеет возможности получать фран-
цузские газеты, Пушкин называет среди тех, которые стал бы
читать, "Le Temps" и CwLe Globe", то есть издания либеральные,
однако с либералами и тем более с республиканцами его взгляд
на Июльскую революцию (взгляд пренебрежительный и опасли-
вый) не совпадает, так что объяснить его отношение к экс-
министрам влиянием французских (или английских71) радикаль-
ных мнений вряд ли возможно.

124 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
После окончания процесса Пушкин радуется своему проиг-
рышу в споре, однако мотивы этой радости носят сугубо эстети-
ческий характер; в глубине души Пушкин все равно продолжает
считать, что министры заслуживали бы самого строгого наказа-
ния:
С удовольствием привезу и шампанское — радуюсь, что бутылка
за мною. С П<олиньяком> я помирился. Его вторичное заточение в
Венсене, меридиан, начертанный на полу его темницы, чтение Вал-
тера Скотта, все это романически трогательно — а все-таки палата
права. Речьми адвокатов я недоволен — все они робки. Один Ламе-
не в состоянии был бы aborder bravement la question [смело присту-
пить к этому вопросу. — фр.\ (XIV. 139-140; к Вяземскому из
Москвы в Остафьево 2 января 1831 г.).
В этих строках заметно противоречие. С одной стороны, Пуш-
кин продолжает считать, что палата (то есть палата депутатов,
выступавшая изначально за самый строгий приговор минист-
рам, либо палата пэров, спасшая министров от смерти, но также
сурово их осудившая) права, с другой, упрекает адвокатов в
робости, то есть в том, что они недостаточно энергично отстаи-
вали невиновность министров, с третьей, считает, что наилуч-
шим образом мог бы высказаться по этому вопросу Ламенне.
Этот последний тезис заслуживает развернутого комментария,
который, однако, был бы неуместен в рамках данной статьи;
здесь следует только подчеркнуть, что позиция Ламенне в 1830—
начале 1831 гг., нашедшая выражение на страницах выпускав-
шейся им газеты "Avenir", равно критична и по отношению к
правлению Карла X, а следовательно, и к его министрам, и к
новой, Июльской монархии, с точки зрения Ламенне и его сто-
ронников, недостаточно либеральной72. Очевидно, симпатия к
нему связана именно с тем пренебрежительным отношением
Пушкина к французским делам 1830 года в целом, о котором
шла речь выше.
Представляется, что пристрастное отношение к экс-минист-
рам Карла X свидетельствует о наличии у Пушкина некоего
двойного стандарта: если в оценке событий "своих", впрямую
затрагивающих интересы России, он руководствуется "концеп-
цией милости" (той самой, о которой писал Лотман), то приме-
нительно к событиям "чужим" действуют иные, "формально-
юридические" механизмы оценки73. Впрочем, как мы видели,

В. МИЛЬЧИНА
125
вопрос об ответственности министров не был прояснен и с фор-
мально-юридической точки зрения, однако это не мешало Пуш-
кину даже после процесса продолжать утверждать, что минист-
ры достойны самого сурового наказания, юридическими же
подробностями, связанными с толкованием статей Хартии,
Пушкин пренебрегает. Подробности эти ему не важны, ибо
французская революция 1830 года — это "их", чужая револю-
ция, а не "дело семейственное'', и, следовательно, здесь можно
руководствоваться самой простой логикой: действия министров
послужили поводом к революции, значит, министры виновны и
достойны самого сурового наказания. Если "просвещенные
космополиты" Тургенев и Козловский считали вопрос о судьбе
экс-министров Карла X таким же "семейственным делом", как и
события, происходящие в Российской империи, то европеизм
Пушкина в этом случае выглядит гораздо более ограниченным
и избирательным: к европейским событиям он подходит с ины-
ми мерками, нежели к событиям "домашним".
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Вяземский П. А. Записные книжки. М., 1992. С. 127. Об ответствен-
ности министров см. ниже примеч. 16 и 59.
См.: Waresquiel E. de, Yvert В. Histoire de la Restauration, 1814-1830.
P.. 1996. P. 446, 452-453; Pinckney D.-H. La Revolution de 1830
en France. P., 1988. P. 30-59.
3 Шатобриаи Ф.-Р. де. Замогильные записки. М, 1995. С. 401-402.
4 Об обстоятельствах, при которых их задержали, см.: Daudet E. La
revolution de 1830 et le proces des ministres de Charles X. P., 1907.
P. 102-133; Dufourg R. Le proces des ministres de Charles X. Borde-
aux, 1934. P. 18-25.
5 О подробностях следствия и юридической стороне дела см.: Bas~
tid P. Proces des ministres de Charles X // Revue d'histoire moderne et
contemporaine. 1957. T. IV. Juillet-septembre. P. 171-211.
6 Статьи 55 и 56 Хартии гласили:
Палата депутатов имеет право предъявить обвинение министрам и пре-
дать их суду палаты пэров. Судить министров имеет право только
палата пэров и только за государственную измену или за взяточничест-
во (см.: Rosanvalon P. La Monarchie impossible. Les Chartes de 1814 et
del 830. P., 1994. P. 256).
Юридическая сложность, однако, заключалась в том, что, предос-
тавив пэрам право судить министров за государственную измену,

126 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
создатели Хартии не разработали никакой системы наказаний, по-
лагающихся за эти преступления, вследствие чего палате пэров
пришлось руководствоваться уголовным и гражданским кодексами
и для вынесения приговора "суммировать" различные их статьи.
См.;Pinkney D.-K Op. cit. P. 415-416; Bastid P. Op. cit. P. 205-207;
материалы всего процесса см. в изд.: Proces des ex-ministres. Relati-
on exacte et detaillee. P.. 1831. T. 1-3. Впрочем, всю жизнь минист-
ры в тюрьме не провели: шесть лет сплетя, в 1836 году, их помило-
вали и выпустили.
х Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово, 1827-1832. Л..
1927. С. 3*53.
9 Лотмаи Ю. М. Идейная структура поэмы Пушкина "чАнджело" //
Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 2.
С. 441.
10 Он пересек французскую границу 15 августа 1829 г. (см. его пись-
мо к брату от 15 августа 1830 г. из Экс-ле-Бэна: "Ровно год как я
въехал во Францию" // РО ИРЛИ. Ф. 309. №314. Л. 131. Далее
ссылки на этот номер даются в тексте с указанием в скобках
листа).
11 Beranger (правильно: Berenger) — Альфонс Мари Марсель Тома
Беранже (из департамента Дром; 1785-1866) — адвокат, сторонник
Наполеона (после Ста дней ушел из палаты депутатов, куда избран
в 1815 г.); в 1818 г. выпустил книгу "Об уголовных процессах" (где
обличал влияние политики на рассмотрение уголовных дел), в
1828 г. снова избран депутатом, отстаивает либеральные взгляды; в
1830 г. после революции — докладчик комиссии, составлявшей
обвинительное заключение против экс-министров, читал обвини-
тельный доклад перед пэрами; затем — докладчик в палате депута-
тов по разным вопросам, в том числе по отмене смертной казни; с
1839 г.— пэр.
12 Вильмень (Вильмен) Абель Франсуа (1790-1870) — впоследст-
вии (1839-1840, 1840-1845) — министр просвещения, а в 1830 г. —
либеральный профессор истории литературы и депутат; о позиции
Вильмена относительно дела министров (он считал, что палата —
политический орган и депутатам не пристало брать на себя роли
следователей и прокуроров и ссылаться на статьи уголовного
кодекса) см.: Bastid P. Op. cit. P. 183-184.
13 В Люксембургском дворце заседала палата пэров.
ы Имеется в виду составленное Д. Н. Блудовым "Донесение Следст-
венной комиссии" по делу декабристов, где Н. И. Тургенева —
несправедливо, как были убеждены оба брата. — обвиняли в том,
что он предлагал ввести в России республиканское правление и
одобрил мнение о необходимости вывезти государя за границу.

В. МИЛЬЧИНА
127
если тот не согласится на введение конституционной монархии;
обвинители не учли, что в то время, когда Тургенев якобы выска-
зывал эти крамольные соображения, он находился за пределами
России, в Неаполе (см.: ТарасовЕ. И. Декабрист Николай Ивано-
вич Тургенев в Александровскую эпоху. Самара, 1923. С. 450;
TourgueneffN. La Russie et les Russes. P., 1847. T. 1. P. 214-407).
^ Берье Пьер Антуан (1790-1868) — адвокат-легитимист; Лабурдо-
не-Блоссак Артюр, маркиз де (1785-1844) — генерал, с 1827 г.
депутат, стоявший на позициях правого центра; после Июльской
революции пытался отстаивать в палате интересы свергнутого
короля.
16 Поскольку король понес наказание, министры его понести не
могут (фр.).
Вопрос об ответственности министров был один из самых глав-
ных; сторонники обвиняемых министров ссылались на 13-ю ста-
тью Хартии:
Особа короля неприкосновенна и священна. Министры короля несут
ответственность. Исполнительная власть принадлежит исключительно
королю (см.: Rosanvalon P. La Monarchic impossible. Les Chartes de 1814
etdel830.P. 252).
Из этой статьи не следовало, что министры ответственны перед
парламентом; министры, согласно статье 13-й, подчиняются только
королю, выполняют его приказы и. следственно, ответственны
только перед ним. Таким образом, утверждали защитники минист-
ров, раз после революции король уже потерпел "наказание", сверг-
нут с трона и выслан из Франции, то министры наказанию не под-
лежат. См. ниже сходные аргументы у П. Б. Козловского. Между
тем противоположная сторона еще до революции настаивала на
том, что министры несут политическую ответственность перед
страной и прежде всего перед палатой депутатов; об этом, в част-
ности, говорилось в знаменитом мартовском адресе депутатов
королю, послужившем причиной роспуска палаты (см.: Waresqui-
е/ Е. de, Yvert В. Histoire de la Restauration, 1814-1830: Naissance de
la France moderne. P.. 1996. P. 445); естественно, что после револю-
ции либералы не отказались от своих взглядов на ответственность
министров.
1 Траси — Деспот де Траси Александр Сезар Виктор Шарль,
граф (1781-1864) — сын известного философа, пэра Франции
А.-Л.-К. Деспота де Траси, депутат с 1827 г., либерал; Перси (пра-
вильно: Персиль) Жан Шарль (1785-1870) — юрист и политиче-
ский деятель, входивший в комиссию палаты депутатов, составляв-
шую обвинительное заключение против экс-министров; выступал
обвинителем на процессе.

128 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
18 Многие слишком стараются произвести впечатление (фр.).
19 Клубы — политические объединения республиканской направлен-
ности; форма их была унаследована от революции 1789-1794 гг.. а
взгляды и действия нередко направлены против новой монархии,
CM.:Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchic de Juillet. P.. 1884.
T. 1. P. 92-96.
20 Здание на улице Вожирар, на сотню метров западнее главного
дворца; для того, чтобы обеспечить безопасность подсудимых и в
то же самое время предотвратить их побег, в малом Люксембург-
ском дворце были произведены специальные работы: заткнуты
каминные трубы, укреплены железными скобами и тяжелыми засо-
вами двери и проч. (см.: PinkneyD. Я. Op. cit. P. 400).
21 В истории с попытками отменить смертную казнь осенью 1830 г.
было больше политического расчета, нежели бескорыстного вели-
кодушия, которым восхищается Тургенев. Траси подал в палату
предложение об отмене смертной казни еще 17 августа; сделано
это было без видимой связи с грядущим процессом министров,
однако на самом деле Траси, весьма близкий к Луи-Филиппу, дей-
ствовал в интересах короля и умеренных парламентариев, которые
желали избежать кровопролития. Обсуждение вопроса об отмене
смертной казни в палате началось 6 октября; на следующий день в
палату поступили петиции от раненых участников революции,
которые просили об отмене смертной казни "за политические пре-
ступления". В этот момент связь с процессом министров сделалась
очевидной; депутаты в большинстве своем были склонны принять
соответствующее "милосердное" решение, и 8 октября проголосо-
вали за соответствующий адрес королю. Однако парижские прос-
толюдины стали приклеивать на стены домов листовки с требова-
ниями приговорить экс-министров к смерти; того же требовали и
толпы, собиравшиеся возле Люксембургского дворца; парижане не
без оснований увидели в прошении депутатов уловку для спасения
министров. Депутаты и правительство испугались, и 18 октября
Гизо (в это время министр внутренних дел) от имени кабинета
министров сделал публичное заявление о том, что столь важное
решение можно принять лишь после долгой подготовительной ра-
боты (см.: Bastid Р. Р. 184-188; Pinkney D. H. Op. cit. P. 378-381;
см. также ниже письмо Тургенева от 15 октября). Впрочем, такой
подход (уступка радикально настроенной парижской толпе) был
глубоко неприятен Гизо и его товарищам по кабинету; в результате
2 ноября 1830 г. правительство де Броя ушло в отставку, после чего
Гизо, уже в качестве частного лица, признал свое заявление оши-
бочным.

В. МИЛЬЧИНА
129
Лафайет Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер де Мотье.
маркиз де (1757-1834) — участвовал в американской Войне за
независимость (1775-1783) и — на первом этапе — в Револю-
ции 1789-1794 гг.; 29 июля 1830 г. Лафайет принял на себя коман-
дование парижской национальной гвардией, которая — за чрезмер-
ный либерализм — была распущена Карлом X в 1827 г.. а во время
Революции стихийно сформировалась заново. О Траси и Вильмене
см. выше примеч. 17 и 12, Кератри Огюст Иларион де (1769-
1859)— в эпоху Реставрации депутат, принадлежавший к либе-
ральной оппозиции.
23 Во главе цивилизации (фр.).
21 Этому оракулу, пожалуй, можно верить (фр.).
Адвокатом Шантелоза был молодой юрист Поль Созе (1800-1876).
впоследствии министр юстиции в правительстве Тьера (февраль-
сентябрь 1836 г.).
~~ Артиллеристы (фр.).
26 Фердинанд Филипп, герцог Орлеанский, до 1830 г. герцог Шартр-
ский (1810-1842), старший сын Луи-Филиппа, с 1824 г. командовал
1-м гусарским полком.
2 Жирарден — по-видимому, роялист граф Александр де Жирар-
ден (1766-1855), в эпоху Реставрации обер-егермейстер; Бастан —
по-видимому, граф Бастар д'Этан (1783-1844) — член следствен-
ной комиссии палаты пэров во время суда над министрами.
28 Имеется в виду 2 сентября 1792 г., когда народ устроил резню в
парижских тюрьмах, истребив многих содержавшихся там заклю-
ченных-аристократов.
29 При этом условии да здравствует король! (фр.).
Афиши, объявления (от фр. placard).
31 Семонвиль Шарль Луи Юге, маркиз де (1759-1839) — в 1814-
1834 гг. пэр-хранитель печати (le grand referendaire).
32 Смерть Лафайету либо смерть министрам! (фр.).
33 Отступление (фр).
34 Смерть министрам или смерть королю! (фр.).
35 Сен-При Арман Эмманюэль Шарль Гиньяр, граф де (1782-1863) —
во время Революции эмигрировал в Россию, служил в русской
гвардии, затем управлял Херсонской и Каменец-Подольской
губерниями (под именем Карла Францевича Сен-При), в начале
1820-х гг. вернулся во Францию, в 1822 г. унаследовал от отца
звание пэра.
36 Я исполню свой долг (фр.).
В отличие от палаты депутатов, на заседания которой в эпоху Рес-
таврации допускалась публика, палата пэров заседала без посто-
ронних.
17

130 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
38 Виллель Жан Батист Гийом Жозеф, граф де (1773-1854) — глава
кабинета и министр финансов в 1821-1827 гг.; под "ударом" подра-
зумевается, по-видимому, назначение Виллелем, министром очень
непопулярным, в 1827 г. сразу 76 новых пэров (см.: Bertier de Sau-
vigny G. La Restauration. P., 1955. P. 290).
39 Тупость {фр.).
40 Ненависть к Полиньяку надолго укоренилась в обществе. w'Bce
скверные лошади именуются Полиньяками*\ — замечает Бальзак в
романе "Урсула Мируэ" (1841). О позиции А. Карреля по отноше-
нию к процессов министров, которая к ноябрю-декабрю из умерен-
ной превратилась в более чем радикальную, см.: Thureau-Dangin Р.
Op. cit. Т. 1.Р. 140.
41 О распределении билетов на заседания см.: DufourgR. Р. 110-111.
42 Правильно: Одилон Барро (1791-1873); сразу после Июльской
революции он был назначен префектом департамента Сена.
13 Жиро де л*Эн Луи Гаспар Амедей (1781-1847) — юрист, депутат, с
1 августа до начала ноября 1830 г. префект полиции города
Парижа.
44 О Перси ле см. выше примеч. 17; он выступал на процессе в роли не
адвоката, а прокурора, ибо читал обвинительное заключение пала-
ты депутатов.
45 Дословный перевод французского "prendre les notes" — делать
заметки.
46 Ср. в позднейших воспоминаниях доктринера Проспера де Баран-
та, соратника Сент-Олера:
Конец его <Мартиньяка> был славный: поведение его после Июльской
революции исполнено приличия и даже достоинства. Защита
г-на де Полиньяка в палате пэров, причем защита великолепная, та-
лантливая — прекраснейшая страница в жизни г-на де Мартиньяка
{Barante P. de. Souvenirs. P., 1893. Т. 3. P. 487).
4 На трибуне для дипломатов {фр.).
48 Согласно перекличке, проведенной в первый день процесса, пэров-
судей там присутствовало 163, а к концу процесса осталось 161 че-
ловек (см.: BastidP. Op. cit. P. 194).
49 Гюгель (Хюгель) Карл Александр Ансельм (1796-?) — немецкий
путешественник и естествоиспытатель, в 1830 г. посетивший Фран-
цию; Шпис Василий Иванович (ум. 1849) — чиновник русского
генерального консульства в Париже; Купер Фенимор (1789—
1851) — американский романист (он жил во Франции в 1826-1828
и 1830-1832 гг. и описал свои впечатления в книге "Пребывание во
Франции", опубликованной по-английски в 1836 г., а во француз-
ском переводе — в 1838 г.); Кореф Жан Фердинанд (1783-1851) —
врач; Жюльен де Пари Марк Антуан (1775-1848) — либеральный

В. МИЛЬЧИНА
131
журналист, основатель газеты "Constitutionnel" и журнала 'Revue
encyclopedique" (о его русских контактах см.: Дурылин С. П. А. Вя-
земский и "Revue encyclopedique" // Лит. наследство. М., 1937.
Т. 31/32. С. 89-108).
Из парижской жандармерии (фр.).
Созе в год процесса был еще моложе: ему было тридцать лет
(см. примеч. 24).
"~ Так у Тургенева.
Дюпен Андре Мари Жан Жак (Дюпен-старший; 1783-1865) —
юрист и политический деятель, депутат с 1827 г.. впоследст-
вии (в 1832-1839 гг.) — председатель палаты депутатов.
Hennequin — в современной транскрипции Аннекен Антуан Луи
Мари (1786-1840) — адвокат.
Мадье де Монжо Полен (1785-1865) — юрист, с июня 1830 г. депу-
тат; как и Персиль, входил в комиссию палаты депутатов, состав-
лявшую обвинительное заключение.
~6 Пакье Этьенн Дени, барон, с 1844 г, герцог (1767-1862) — в
момент суда был председателем палаты пэров.
?7 Да здравствует Лафайет! (фр.).
58 См.: PinkneyD. И. Op. cit. P. 412-416.
59 РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. №5083. Л. 307. Заметим, что "правление
французское" в лице "новоизбранного" короля Луи-Филиппа не
меньше Козловского было бы радо узнать, что министры находятся
в безопасности за границей.
У меня немного отлегло от сердца с тех пор, как я узнал, что король
Карл X вместе со всеми спутниками отплыл из Франции целым и не-
вредимым, —
писал Луи-Филипп принцу Леопольду Саксен-Кобургскому 19 ав-
густа 1830 г., —
как бы я хотел, чтобы он забрал с собою своих несчастных министров,
которые дали себя арестовать в разных уголках Франции, вместо того
чтобы остаться в королевской свите (цит. по: Antonetti G. Louis-Phi-
lippe. P., 1994. Р. 630-631).
60 Депутат-роялист Берье 27 сентября 1830 г., при обсуждении вопро-
са о суде в палате депутатов, подчеркнул то, о чем позже, на суде,
говорили адвокаты: раз французы изгнали короля, значит, и они
тоже нарушили Хартию, в измене которой обвиняют министров;
если изгнан король, нельзя апеллировать к ответственности
министров, этому королю подчинявшихся (неприкосновенность
короля и ответственность министров неразрывны). О том же писал
и Козловский:

13 2 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
Заимствуя некое установление у соседнего народа, г-н герцог, надобно
справиться об основаниях, на коих оно зиждется: лого, как мне кажет-
ся, требует здравый смысл. [] Англии ответственность министров есть
плод уважения к королям, естественное следствие английского убеж-
дения, что король не может поступить дурно (the King can do no
vVrong). Французы же не только отринули эту идею, но и, свергнув
короля с престола, обрушили кары на все его потомство. Как же при-
мирить это деяние с принципом ответственности министров и зачем,
скажите на милость, произнеся столь ужасный приговор всему коро-
левскому семейству, губить заодно и подчиненных короля, как будто
разразившейся катастрофы и без того недостаточно, чтобы усфашить
государей и народы! (пит. но: Dorow W. Fiirst KozloiYsky. Leipzig, 1846.
P. 89; здесь и далее брошюра Козловского "Lettres au Due de Broglie snr
les prisonnierS de Vincennes" цитируется по этому изданию с указанием
страницы в скобках).
Ср. отчасти сходную логику в размышлениях (еще до революции)
самого короля Карла X. воспроизведенных в воспоминаниях
П. де Баранта:
...король сам нес в себе свой приговор. Он примирился с формой Хар-
тии. Но он не принимал ее истинного смысла. Его конституционные
взгляды не шли дальше согласия позволять членам палат высказывать-
ся, лишь бы они не высказывали ничего такого, что ему неприятно, и
принимать их советы, лишь бы они касались вещей, ему безразличных.
В 1828 году он дважды пришшал меня, и мы немного поговорили.
Дошло дело до ответственности министров. "Во Франции это было бы
бессмысленно и несправедливо, — сказал он. — Англия — другое
дело: там министры правят и должны нести ответственность. Но во
Франции правит король, и министры не могут быть наказаны за пови-
новение ему. Это их долг" (Barante P. de. Souvenirs. P., 1893. Г. 3.
P. 487).
51 РГАЛИ. Ф. 195. On. 1. № 5083. Л. 308 (слова, выделенные курси-
вом, в подлиннике по-французски).
62 Неккер Жак (1732-1804), министр финансов в 1777-1781 гг., был
отправлен в отставку за отчет, в котором подверг критике чересчур
расточительную политику двора; вторично Неккер был назначен на
пост министра финансов в 1788 г., но 11 июля 1789 г. его вновь
уволили, что и послужило одним из поводов к восстанию в Па-
риже.
53 На самом деле неожиданностью это было только для министров
Полиньяка: Гернон-Ранвиль 25 июля записал в дневнике, что когда
доверенное лицо Карла X барон де Витроль рассказал министрам о
брожении в Париже, которое может привести к дурным последст-
виям, они очень удивились, потому что Перонне за те два месяца,
что управлял внутренними делами, ничего подобного им ни разу
не говорил (см.: Guernon-Ranville A/, de. Journal cTun ministre. Caen.

В. МИЛЬЧИНА
133
1873. Р. 153-155). Что же касается всех остальных людей как во
Франции, так и за ее пределами, то среди них большинство предви-
дело близкую катастрофу, причем особенно мрачными были пред-
чувствия сторонников правящей династии, от Шатобриана, еще
весной 1830 г. высказывавшего в частных беседах уверенность, что
"Бурбоны потеряют корону, если будут продолжать упорствовать,
вопреки хартии и законно изъявленному мнению народа"
(РОИРЛИ. Ф. 309. №314. Л. 11 об., письмо А.И.Тургенева к
Н. И. Тургеневу от 19 марта 1830 г.). до Николая I. который в то же
самое время послал через французского посла в Петербурге Морте-
мара письмо к Карлу X, предупреждающее о гибельных последст-
виях нарушения Хартии. Именно эти предвестия вспомнил
А. И. Тургенев 30 июля 1830 г.. когда, находясь в Ниме, прочел в
газете от 26 июля злополучные ордонансы. "Что будет, Бог зна-
ет. — писал он брату, — но теперь и я начинаю верить предчувст-
виям тех, кои видели предтечей революции в теперешних минист-
рах" (РО ИРЛИ. Ф. 309. №314. Л. 120). Однако с точки зрения
чисто юридической было чрезвычайно важно понять, не предпри-
нимали ли министры задолго до подписания ордонансов неких мер
сходного свойства. В частности, министрам пытались поставить в
вину и загадочные пожары, происходившие в первой половине
1830 г. в Нормандии (их можно было использовать как предлог для
наведения порядка), и приказы об усилении боевой готовности,
отдававшиеся армии начиная с 20 июля; впрочем, обвинения эти
либо остались недоказанными, либо были опровергнуты в ходе
процесса и в окончательный текст приговора не вошли.
1 Статья 14-я Хартии, дарованной французам Людовиком XVIII
4 июня 1814 г., гласила:
Король — верховный глава государства, командующий сухопутными и
морскими войсками, объявляет войну, заключает договоры о мире, тор-
говле и союзах, назначает чиновников на все административные долж-
ности, издает регламенты и ордонансы, необходимые для исполнения
законов и обеспечения государственной безопасности;
в новом варианте Хартии, принятом после революции 1830 г. во
избежание новых переворотов, статья 14 получила продолжение:
...но не может ни при каких обстоятельствах ни отменить законы как
таковые, ни приостановить их действие (цит. по: Rosanvalon P. La
Monarchic impossible. Les Chartes de 1814 et de 1830. P. 252-253, 346).
Опасности, которыми была чревата статья 14 Хартии, были видны
многим современникам; так, Шатобриан писал о них еще в 1816 г..
в постскриптуме к брошюре "Монархия согласно Хартии". О про-
тиворечивости Хартии 1814 г. и, в частности, 13-й и 14-й сгатей. а

134 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
также об их различных интерпретациях см.: Rosanvalon P. Op. cit.
Р. 93-104. Сам Полиньяк до конца своих дней полагал, что статья
14 была неотъемлемой частью Хартии 1814 г., что король поступил
совершенно правильно, подписав ордонансы, и что подписание их
было отнюдь не причиной революции, а только поводом для нее
(см.: Polignac, le prince de. Etudes historiques, politiques et morales
sur l'etat de la societe europeenne, vers le milieu du dix-neuvieme
siecle. P., 1845. P. 336-339).
Чтобы не потерпело государство никакого ущерба (лат.).
66 РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 5083. Л 315 (подл, по-фр.). Тезисы защи-
тительной речи Мартиньяка, прежде всего мысль о том. что после
изгнания короля суд над его министрами утрачивает юридическую
базу, в самом деле очень близки основным положениям брошюры
Козловского. Подробный анализ позиции Мартиньяка см. в: Bas-
tidP. Op. cit. P. 197-201.
6 Там же. Л. 317 об. (слова, выделенные курсивом, в подл, по-фр).
Адвокатов на процессе выступало четверо, по числу обвиняемых.
6У Ср. в воспоминаниях тогдашнего председателя палаты пэров Пакье
описание обстановки во Франции во время процесса над министра-
ми; в народе, пишет Пакье, была так сильна ненависть к Полинья-
ку. что не только некоторые французские министры выступали за
то, чтобы им пожертвовать, но и кое-кто из иностранных посланни-
ков также разделял эту точку зрения. "Я знаю наверное, — пишет
Пакье, — что многие из самых уважаемых дипломатов во время
суда посещали министра иностранных дел, г-на Себастиани, и
настоятельно просили его обратить внимание правительства на
опасность, которой может грозить слишком упорное стремление
спасти жизнь тех, кто служит предметом столь жгучей ненависти";
даже те английские газеты, которые в ноябре проповедовали мило-
сердие. — добавляет Пакье, — в декабре уже писали о необходи-
мости продемонстрировать твердость хотя бы по отношению к
одному, самому виновному министру, то есть предлагали францу-
зам пожертвовать Полиньяком (Pasquier E.-D. Memoires. P., 1895.
Т. 6. P. 431-432).
19 Томашевскиы Б. В. Французские дела 1830-31 г. // Письма Пушки-
на к Елизавете Михайловне Хитрово, 1827-1832. Л., 1927. С. 358.
70 РО ИРЛИ. Ф. 309. № 314. Л. 153 об.; письмо к брату от 23 сентября
1830 г. из Парижа. Жалобы на недостаточное освещение француз-
ских событий лета 1830 г. фиксировали и агенты III Отделения;
'Выписка из разных донесений", датированная 18 августа 1830 г.,
гласит:
Досада публики на то, что ей не дают иностранных газет, весьма уси-
ливается. Это считают весьма вредным для правительства. <...> В

В. МИЛЬЧИНА
135
задерживаемых прусских газетах не может быть ничего опасного. В
Пруссии гораздо более начал революции, нежели у нас: она смежна с
Франциею, но там не боятся обнародовать о французских делах, а у
нас! не только запрещают печатать, но и читать! Купцы получают
копии с газет в письмах и раздают приятелям, их читают по углам и
дополняют замечаниями;
на это Бенкендорф наложил резолюцию:
В газетах есть статьи безбожные и противные всему священному на
свете. Все, что может быть интересным, печатается в Journal de Peters-
burg (ГАРФ. Ф. 109. СА. Оп. 3. № 3198. Л. 72 об.-73).
См. также в донесении управляющего III Отделением М. Я. Фока
от 2 августа 1830 г.:
Вести о событиях в Париже распространяются как снежный ком и пол-
ностью поглощают внимание публики. <...> Иностранные газеты и
журналы прибыли, но были остановлены на почте. Толки от этого
лишь усилились. Меру эту по преимуществу не одобряют, потому что
в иностранных миссиях и даже консульствах получают газеты и дают
их для прочтения всем желающим. Вследствие чего получается, что
переносчиками этих вестей выступают по большей части иностранцы,
которые в рассказах своих преувеличивают и переправляют случив-
шееся, как им заблагорассудится (Там же. Л. 49^19 об.; подл, по-фр.).
Отметим, однако, что русские газеты ("Московские ведомости",
"Санкт-петербургские ведомости", "Северная пчела") регулярно,
хотя, разумеется, крайне лапидарно и с отставанием примерно на
12 дней информировали своих читателей о судьбе министров: об
их аресте и допросах, о читанном Беранже на заседании палаты
депутатов отчете следственной комиссии, о "преобразовании пала-
ты перов в судилище по делу прежних министров", о ноябрьских
беспорядках и шествии парижан к Венсеннскому замку с требова-
нием выдать министров и, наконец, о самом процессе: допросах
свидетелей, речах адвокатов и оглашении приговора (текст которо-
го опубликован в "Московских ведомостях" 7 января 1831 г.).
71 Английские газеты, в частности, "Times" и "Edinburgh Review",
сразу после революции начали призывать свершить над министра-
ми справедливый суд посредством "секиры палача", а французская
левая пресса охотно повторяла их призывы (см.: Thureau-Dangin Р.
Op. cit. Т. IP. 112).
72 См. о позиции "Avenir": Thureau-Dangin P. Op. cit. Т. 1. P. 252-264:
Derre J.-R. Lamennais. ses amis et le mouvement des idees a Tepoque
romantique (1824-1834). P., 1962. P. 385-454; см. также о Ламенне и
"Avenir" в дневнике Д. Ф. Фикельмон, которой (равно как и ее
матери Е. М. Хитрово) Пушкин, по-видимому, и был обязан зна-

136 КОНТЕКСТ СПОРА НА БУТЫЛКУ ШАМПАНСКОГО
комством с этой газетой: Kanchtschisclmili N. И diario di Dar ja
Fedorovna Ficquelmont. Milano, 1968, по указателю).
3 Подобное противопоставление в связи с процессом министров
приходило в голову многим современникам, однако носители либе-
ральных убеждений обычно решали вопрос в пользу справедли-
вости "неформальной"; ср., например, выступление Гизо в палате
пэров уже после отставки кабинета герцога де Броя, 9 ноября
1830 г.:
Переменив правительство и обновив облик страны, недостойно было
бы взывать к мелочному правосудию в то время, как правосудие испо-
линское уже произнесло свой приговор не четырем людям, но целому
правительству, целой династии" (цит. по: Daudet E. Op. cit. P. XIV).

"...И ТВОЙ БЕЗНОСЫЙ КАСТИ".
Некоторые комментарии
к пушкинскому посланию "К вельможе"
СТЕФАНО ГАРДЗОНИО
В известном пушкинском послании «К вельможе» (1830)1
встречается не часто привлекавшее внимание комментаторов
выражение «...и твой безносый Каста». О нем уже писалось, но,
как мне кажется, можно добавить еще кое-что, чтобы общая
картина оказалась понятнее".
Приведу интересующий нас отрывок из пушкинского посла-
ния:
Все изменилось. Ты видел вихорь бури,
Падение всего, союз ума и фурий.
Свободой грозною воздвигнутый закон,
Под гильотиною Версаль и Трианон
И мрачным ужасом смененные забавы.
Преобразился мир при громах новой славы.
Давно Ферней умолк. Приятель твой Вольтер,
Превратности судеб разительный пример.
Не успокоившись и в гробовом жилище,
Доныне странствует с кладбища на кладбище.
Барон д'Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот,
Енциклопедии скептический причет,
И колкий Бомарше, и твой безносый Касти,
Все, все уже прошли. Их мненья, толки, страсти
Забыты для других. Смотри: вокруг тебя
Все новое кипит, былое истребя.
Свидетелями быв вчерашнего паденья,
Едва опомнились младые поколения...
Послание обращено к князю Н. Б. Юсупову (1750—1831)3 в ответ
на приглашение посетить его в подмосковной усадьбе Архан-
гельское. Все стихотворение воссоздает образ человека эпохи
18

138 КОММЕНТАРИИ К ПОСЛАНИЮ "К ВЕЛЬМОЖЕ"
Екатерины, полностью пропитанного культурой французского
XVIII века4. После долгого путешествия по Европе в 1772—
1781 гг. князь Юсупов был посланником русской императрицы
в Турине (1783-1788) и жил в Париже перед самой французской
революцией. Таким образом, он познакомился со многими
деятелями европейской культуры того времени. Некоторых из
них Пушкин перечисляет в своем послании: Вольтера, Дидро,
Бомарше и т.д. По поводу указанных Пушкиным фамилий
М. Н. Розанов замечает: «Среди всех этих французов фигуриру-
ет только один иностранец — итальянец Касти»^
Замечание уже само по себе не точное, учитывая, что
Пушкин упоминает и аббата Гальяни (1728-1787) и фамилию
произносит с правильным итальянским ударением, а не на
французский манер с ударением на конечном слоге: «Барон
дЮльбах, Морле, Гальяни, Дидерот»6.
Однако Розанов единственный, кто старался прокомментиро-
вать упоминание Пушкиным итальянского поэта и либреттиста
Джамбаттиста Касти (1724-1803)7, и его комментарий в общем
точный, хотя, как увидим дальше, не вполне удовлетворитель-
ный.
В окончательном тексте упоминание Касти звучит как
«...и твой безносый Касти». В других вариантах мы читаем:
«И Касти поэт...», «И Касти аббат», «и твой аббат безносый»8.
Розанов касается обоих аспектов выражения «...и твой безно-
сый Касти» в окончательном тексте, т.е. «и твои... Касти» и
«безносый Касти», но вариантами не занимается. Что касается
первого, то он не может не ограничиться гипотезами. На се-
годняшний день нет фактического материала для истолкования
особенной близости Касти к Юсупову. Именно Касти определен
как твой, это явно подразумевает, что он был у Юсупова своим
человеком. Розанов приводит данные о пребываниях Юсупова
за рубежом в разные годы и напоминает, что Касти служил при
Петербургском дворе в 1778—81 гг., где он сочинил несколько
либретто и од в честь Екатерины, начал сочинять «Novelle Ga-
lanti» и собрал материалы для своей сатирической антиекатери-
нинской «Poema Tartaro» («Татарской Поэмы», 1783; изд. в
1796 г.)9. Касти долго жил в Вене (еще с 1770 года, а в 1790 го-

С. ГАРДЗОНИО
139
ду был назначен рое to cesareo). Впоследствии жил в Тоскане и
в Париже, где и умер в 1803 году. Однако документы о личном
знакомстве Юсупова с Касти пока не разысканы. Поэтому, при
отсутствии более конкретных данных, вопрос об их отношениях
остается нерешенным и ограничивается известной информацией
в письме П. А. Плетнева к Я. К. Гроту. Об этом уже писал
В. Э. Вацуро: «Имя Касти Пушкин мог видеть в юсуповском
альбоме. По-видимому, об этом знакомстве Юсупова Пушкин
говорил Плетневу, который почти двадцатью годами позже с
уверенностью сообщал Гроту: "Касти лично был знаком Юсупо-
ву, долго жившему в чужих краях"»10.
Гораздо более интригующим является второе выражение.
Почему Касти «безносый»? Здесь Розанову удалось отметить
очень важный момент в литературном и жизненном облике Кас-
ти. Он подчеркнут в одном сонете Дж. Парини. Но приведем
весь абзац из статьи М. Н. Розанова:
Пушкин называет Касти «безносым». Как это понять? Судя по
портрету (см. Wiese und Percopo, Geschichte der italienischer Litera-
tur. S. 448) он обладал внушительным «римским» носом и скорее
мог бы быть назван «носатым». Но надо иметь в виду, что сатирик
Парини называет его «скверным попом, старым и вонючим, кото-
рому, по капризу судьбы, дано имя целомудренного (Casto)... Он
всюду бродит и нудно декламирует, неприлично гнусавя носом»
(recitar molesto, oscenamente parlando col naso). Может быть, эту
особенность Касти, его произношение в нос, его гнусавость хотел
отметить Пушкин, намекая, вместе с тем, как и Парини, на грязь и
цинизм его новелл, которых сам автор как будто не замечает, слов-
но лишенный обоняния («безносый» в переносном смысле)11.
Розанов приводит переносное истолкование пушкинского выра-
жения, которое полностью оправдано литературным обликом
поэта и, как увидим дальше, точными литературными деталями
в его творчестве. Однако маститый пушкинист не приводит всех
элементов, присутствующих в сонете Парини, как будто он
цитировал из вторых рук, не имея перед собой полного текста
сонета. В полном тексте Парини словосочетание «безносый
Касти» получает более тривиальное объяснение.
Сонет Парини, конечно, начинается, как отмечено М. Н. Ро-
зановым, определением: «Un prete brutto, vecchio e puzzolente...»,

140 КОММЕНТАРИИ К ПОСЛАНИЮ "К ВЕЛЬМОЖЕ"
т.е. «Скверный поп, старый и вонючий», но сразу же следует
уточнение: «Dal mal francese tutto quanto guasto...», т.е.
«От французской болезни весь испорчен». Итак, определение
«безносый» содержит самый тривиальный намек на сифилис.
О том, что на болезнь Касти часто намекали, свидетельствует
рассказ Да Понте в его мемуарах. Там великий либреттист рас-
сказывает, как император Иосиф II показывал ему сонет
Парини, чтобы раскрыть настоящую натуру злого и завистливо-
го стихотворца. Да Понте приводит другой вариант сонета, где
читаем: «Un prete brutto, vecchio e puzzolente, Dal mal moderno
tutto quanto guasto...» (От новой болезни весь испорчен)12.
Действительно, Касти заболел сифилисом во время поездки
на иберийский полуостров между концом 1780 и концом
1781 года, то есть сразу после пребывания в России. Об этом
биографы дают всегда очень скудную информацию13.
Дальше Парини подчеркивает, как по иронии судьбы такой
развратник, как Касти, носит фамилию, означающую «целомуд-
ренный»: «Е che per bizzarria delPaccidente, / Dal nome del casato ё
detto casto», и намекает на его «Татарскую поэму»: «Ed un poema
sporco e impertinente / contro al Monarca d'un impero vasto»
(И грязную и наглую поэму / Против монарха обширной импе-
рии).
Конечно, как отмечено Розановым, дальше Парини выявляет
гнусавость Касти: «Attorno va, recitator molesto, oscenamente par-
lando col naso» (Он всюду бродит и нудно декламирует, непри-
лично гнусавя носом). Однако вряд ли именно эту характерис-
тику хотел отметить Пушкин эпитетом «безносый», хотя, конеч-
но, именно сифилис разъедал горло поэта14. Сонет кончается
удивленной сентенцией: «Si, questo mostro, questo / E" la delizia
de' terrestri numi. / Oh che razza di tempi e di costumi!» (Да, это чу-
довище, именно оно наслаждение земных богов. Ах! Какие
времена, какие нравы!).
Был ли известен Пушкину сонет Парини, мне кажется, не так
существенно. О болезни Касти он мог знать прямо от Юсупова
или вообще из разных источников, как зарубежных, так и
русских. Однако это знакомство с текстом Парини не следует и
отрицать15.

С. ГАРДЗОНИО
141
Стоит также отметить, что «нос» имеет определенную поэти-
ческую функцию в творчестве самого Каста. Часто слово высту-
пает как рифменный элемент в разных его поэмах с явно шут-
ливо-фривольным подтекстом. Сказанное особенно относится к
«Татарской поэме». Здесь главный герой (до известной степени,
художественное перевоплощение самого автора) носит имя
Томмазо, которое рифмуется со словом naso (hoc), создавая
многочисленные случаи иронического каламбура и похабного
намека, часто относящиеся к русским историческим реалиям
екатерининской среды.
Вообще во всех своих творениях Касти развивает шутливо-
мифологизированный образ своего собственного носа в прямом,
физиологическом, и в переносном, сексуальном, смысле, что и
отражается, очевидно, в сонете Парини, где подчеркивается без-
носость Касти как в физиологическом, так и в моральном смыс-
ле. Любопытный пример шутливого отношения к своей безно-
сости есть, кажется, у Дениса Давыдова, если принять гипотезу
Вацуро об его авторстве сюжета пушкинского анекдота в Table
Talk16.
Пушкин употреблял прилагательное «безносый» неоднократ-
но17. Поэтому небезынтересно проследить его применение.
Самый интересный случай — это позднее лирическое стихотво-
рение «Когда за городом, задумчив, я брожу» (1836). Здесь оно
включено в заключительное трехстишие, где находится и
последнее противопоставление городского кладбища деревен-
скому18.
Приведу интересующий нас отрывок:
На месте праздных урн и мелких пирамид,
Безносых гениев, растрепанных харит
Стоит широко дуб над важными гробами.
Разбором пушкинской элегии занималась Лидия Гинзбург, ко-
торая, сравнив ее с батюшковским стихотворением «На смерть
супруги Кокошкина» (1811), показала, как Пушкин возвращал
аллегорической лексике Батюшкова ее вещественный смысл:
А место батюшковского тихого гения смерти, лишенной признаков
поэтической абстракции, занял безносый гений. Безносый гений —

142 КОММЕНТАРИИ К ПОСЛАНИЮ "К ВЕЛЬМОЖЕ'*
достаточно столкновения двух этих слов, чтобы вызвать в пред-
ставлении читателя ряд вещественных признаков, слагающихся в
образ пострадавшей от времени кладбищенской статуи19.
В письме А. А. Дельвигу из Михайловского (октябрь - первая
половина ноября 1825 года) Пушкин употребляет эпитет «безно-
сый» в шутливой форме: «Благословляю его <Д. А. Эристова. —
С. Г> во имя Феба и св. Боболя безносого».
В письме Пушкин сообщает «приращение» к куплетам
кн. Д. А. Эристова (1797-1858), которые, вероятно, прислал ему
сам Дельвиг. Шутливый намек Пушкина связан с тем, что
кн. Эристов до Царскосельского Лицея (он был выпускником
второго курса в 1820 году) сперва учился при Полоцкой Иезу-
итской Коллегии и занимался историческими источниками по
русской святости, как свидетельствует выпущенный им аноним-
но и совместно с М. Л. Яковлевым «Словарь о святых, прослав-
ленных в Российской церкви и о некоторых сподвижниках
благочестия местночтимых» (Санкт-Петербург, 1836)20.
Наконец, Пушкин применяет прилагательное «безносый» в
«Путешествии в Арзрум», описывая восточного банщика:
Хозяин оставил меня на попечение татарину-банщику. Я должен
признаться, что он был без носу; это не мешало ему быть мастером
своего дела. Гассан (так назывался безносый татарин) начал с того,
что разложил меня на теплом каменном полу; после чего начал он
ломать мне члены, вытягивать составы, бить меня сильно кулаком;
я не чувствовал ни малейшей боли, но удивительное облегчение21.
И здесь прилагательное «безносый» применено в прямом веще-
ственном смысле, что и не мешает Пушкину придавать ему и
скрытую шутливую окраску: ср. «это не мешало ему быть мас-
тером своего дела». Так же можно понимать и намек на сифи-
лис Касти. Неслучайно, в послании «К вельможе» Касти риф-
муется с страсти: целомудрие vs. страсти. В семантическом
характере данной рифмовки трудно сомневаться. В ранних ре-
дакциях сначала появлялись записи «И Касти поэт», «И Кастй
аббат», потом фамилия итальянского поэта исчезала: «И милый
Бомарше, и твой аббат безносый», «Лагарп и Бомарше, и твой
аббат безносый», чтобы наконец вытеснить слово аббат и вой-
ти уже в окончательной рифмовке:

С. ГАРДЗОНИО
143
а) Лагарп и Бомарше, и твой безносый Касти,
Почили в тишине — их споры, мнения, страсти
б) И милый Бомарше, и твой безносый Касти,
[Почили в тишине —] их мнения, толки, страсти.
Здесь слово «безносый» теряет главную позицию в конце стиха,
очевидно, из-за сильного семантического веса пары Касти —
страсти, но остается как шутливый намек на противопоставле-
ние целомудрие vs. страсти и на самую дурную славу итальян-
ского аббата-стихотворца. Конечно, нельзя отрицать и возмож-
ного влияния семантизированной рифмовки guasto — casto
(испорчен — целомудрен) в сонете Парини.
Вообще Пушкин два раза упоминает Касти в своей
критической прозе. В частности, Касти вместе с Боккаччио
присутствует в статье «О новейших блюстителях нравственнос-
ти» (1830), как автор вольной сказки2", и в статье «Опровер-
жение на критики. сТраф Нулин наделал мне много хло-
пот... ''»(1830), как автор шутливых повестей вместе с Ариосто,
Боккаччио, Яафонтеном, Спенсером, Чосером, Виландом и Бай-
роном23. Сам факт, что обе работы написаны в 1830 году, пока-
зывает, что именно в этот период Касти привлекает внимание
русского поэта и упоминание в послании «К вельможе» — не
единичный случай. Мы знаем также, что Пушкин интересовался
Касти в связи с переводами-переделками из кастовских стихов
К. Н. Батюшкова. В своих «Заметках на полях 2-й части "Опы-
тов в стихах и прозе" К. Н. Батюшкова» Пушкин по поводу
«Радости.. Подражание Касти» приписывает: «Вот Бат<юшков-
ск>ая гармония»24.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Об этом стихотворении см.: Модзалевский Б. Л. «Послание к вель-
може» А.С.Пушкина // Модзалевский Б. Л. Пушкин. Л.. 1929.
С. 399-410); Вацуро В. Э. К вельможе // Стихотворения Пушкина
1820-1830-х гг. JL 1974. С. 177-212).
На данный вопрос обратил мое внимание Ю. М. Лотман во время
одной из встреч в Италии в конце восьмидесятых годов. Вообще.
Юрий Михайлович отмечал некую недосказанность в традицион-

144 КОММЕНТАРИИ К ПОСЛАНИЮ "К ВЕЛЬМОЖЕ"
ном истолковании вопроса, предложенном М. Н. Розановым
(см. дальше). Здесь я постараюсь это истолкование уточнить и
дополнить.
3 О нем см. статью в кн.: Черейский Л. А. Пушкин и его окружение.
Л., 1988, С. 517-518 (там же и библиография о нем).
4 Об этом писал еще В. Г. Белинский (ПСС. М.. 1955. Т. 5. С. 354).
Розанов М. Н. Пушкин и итальянские писатели XVIII и начала
XIX века // Известия Академии наук. Отделение общественных
наук. 1937. №2-3. С. 349.
6 Фердинандо Гальяни жил в Париже в 1759-1769 гг. в качестве сек-
ретаря при посольстве неаполитанского королевства. Там он сбли-
зился с Дидро и другими энциклопедистами. Когда и где князь
Юсупов мог познакомиться с ним, непонятно.
О Касти, его жизни и творчестве см. среди прочего: Muresu G.
Le occasioni di un libertino (G. B. Casti), Messina-Firenze, 1973; Nig-
ro S. Giambattista Casti // Dizionario Biografico degli Italiani. Roma,
1979. T. 22. P. 26-36.
8 Пушкин А. С. Поли. собр. стихотворений. М.; Л., 1949. Т. III.
С. 816-817.
9 Из многочисленной литературы о поэме Касти см.: Гливенко И.
Россия времени Екатерины И: Poema Tartaro di G. В. Casti // Чтения
в историческом обществе Нестора Летописца. Киев. 1898.
Кн. 12. отд. С. 303-321; Zaboklicki К. La Russia Cateriniana nel Poe-
ma Tartaro di G. B. Casti // Giornale storico della letteratura italiana.
1972. P. 363-386; Гардзонио С. Образ Российской империи в италь-
янской поэзии конца XVIII начала XX вв. // Казань, Москва,
Петербург: Российская империя взглядом из разных углов. М.,
1997. С. 112-116.
,п Вацуро В. Э. «К вельможе» // Стихотворения Пушкина 1820-
1830-х гг. С. 194-195. Письмо Плетнева напечатано в кн.: Перепис-
ка Я. К. Грота с П. А. Плетневым. СПб., 1896. Т. III. С. 412.
1 ] Розанов М. Н. Пушкин и итальянские писатели XVIII и начала
XIX века. С. 350-351.
12 L. DaPonte. Метопе. Bari, 1918. Т. 1. Р. 122-123.
13 См.: Muresu G. Le occasioni di un libertino (G. B. Casti). P. 10. Сонет
Парини обычно издавался под датой 1768 г., что не соотносимо с
болезнью Касти. Дж. Муресу, как по другим соображениям и Э. Бо-
нора, переносит дату сочинения сонета Парини на 1780-е годы,
приводя как веский аргумент именно дату заболевания автора
«Татарской Поэмы».

С. ГАРДЗОНИО
145
Nigro S. Giambattista Casti // Dizionario Biografico degli Italiani.
P. 28.
He будем здесь касаться вопроса о знакомстве Пушкина с творчест-
вом Парини. Об этом уже писалось и довольно убедительно
(Е. Lo Gatto. Puskin e Parini // Alessandro Puskin nel Primo Centena-
rio della Morte. Roma, 1937. P. 301-329). Сказанное не исключает
потребности новых исследований и анализов.
Вацуро В. Э. Записки комментатора. СПб.. 1994. С. 118-121.
Словарь языка Пушкина. М, 1956. Т. 1. С. 86.
Проблема истолкования данного стихотворения неоднократно зани-
мала пушкинистов. Здесь не будем ее касаться, см. о ней: Измай-
лов И. В. Очерки творчества Пушкина. Л.. 1975. С. 256-257; Мако-
гоиеяко Г. П. Творчество Пушкина в 1830-е годы (1833-1836). Л...
1982. С. 442-446. Ильичев А. В. «Когда за городом, задумчив, я
брожу» // Временник пушкинской комиссии. Л., 1987. Вып. 21.
С. 98-104.
См.: Гинзбург Л. Я. О лирике. М.; Л.? 1964. С. 239-240.
Ср. Пушкин А. С. Письма. Т. I (1815-1825). М.; Л.? 1926. С. 165,
517-518. О «Словаре» Эристова положительно отозвался на стра-
ницах «Современника» сам Пушкин в статье 1836 года «Словарь о
святых» (ср.: Пушкин А. С. Поли. собр. соч. М.; Л., 1949. Т. 12.
С. 101-103).
Пушкин. Поли. собр. соч. М; Л., 1940. Т. 8. С. 457.
Пушкин. Поли. собр. соч. М.; Л., 1949. Т. 11. С. 98. Заметка появи-
лась посмертно в 1884 в «Русской Старине» (Ноябрь. С. 367-368).
Там же. С. 156. Впервые напечатано в посмертном собрании сочи-
нений 1841 года.
Пушкин. Поли. собр. соч. М.; Л., 1949. Т. 12. С. 279.
19

ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
(Из пушкиноведческих маргиналий)
ГЕОРГИЙ ЛЕВИНТОН
Свой пестрый мечет фараон
Нижеследующие фрагментарные заметки — то, что скопилось в
картотеке автора за много лет. Решаясь предложить их небла-
госклонному взгляду пушкинистов, спешим оговорить, что
автор не имел возможности проверить степень их оригиналь-
ности: уследить за современной пушкинистической библиогра-
фией — едва ли мыслимая задача для человека, систематически
пушкинистикой не занимающегося.
I. Сказки. Фольклорные подтексты
1. В «Сказке о царе Салтане» подмененное письмо — мотив,
известный из многих текстов от 2-й книги Царств (11: 14-25) до
«Гамлета»1, — встречает не менее традиционную реакцию царя:
Как услышал царь-отец,
Что донес ему гонец,
В гневе начал он чудесить
И гонца хотел повесить (IV, 3152).
Нельзя ли предположить здесь «современную» аллюзию? Те же
глаголы (в другом грамматическом времени) рифмуются в
анонимной эпиграмме на Николая I, предположительно дати-
руемой 1826 г.
Едва царем он стал,
То разом начудесил:
Сто двадцать человек тотчас в Сибирь сослал
Да пятерых повесил3.

Г. ЛЕВИНТОН
147
Правда эта же рифма появляется у Пушкина ранее в наброске
перевода сказки Вольтера «Se qui plait au dames» («Короче дни, а
ночи доле»):
И дабы впредь не смел чудесить.
Поймавши истинно повесить
И живота весьма лишить (II, 286).
Набросок датируется 1825 г., не ранее 20-х чисел июля, — тогда
Пушкин, по понятным причинам, знать этой эпиграммы не мог.
С другой стороны, столь же вероятно, что при повторном
употреблении этой (по существу оставшейся неиспользованной)
рифмы, на этот раз не в 4-ст. ямбе, а в 4-ст. хорее, характерном
для пушкинских «сказок из жизни царей»4, он как раз должен
был знать эпиграмму (за это время успели произойти и описан-
ные в ней события, и появиться сама эпиграмма).
Две детали, хотя и незначительные, отличают второе упот-
ребление рифмы от первого и сближают его с эпиграммой. Во-
первых, в «Сказке о царе Салтане» рядом с рифмующимися
словами также появляется слово царь, а именно, в сочетании
царь-отец с забавной двусмыслицей: 'именование царя' {царь-
батюшка и др. вплоть до титула Петра отец отечества, про-
комментированного в свое время Б. А. Успенским ), и 'царь,
ставший отцом'. Во-вторых, в двух употреблениях одной риф-
мы (в переводе из Вольтера и в «Сказке о царе Салтане») семан-
тические отношения между рифмующимися глаголами —
противоположные. В вольтеровской сказке чудесить и повесить
выступают как контекстуальные антонимы {повесить выступает
как своего рода средство против чудесить), приписанные
разным субъектам (субъект первого глагола является прямым
объектом второго), в «Сказке о царе Салтане» они, как и в эпиг-
рамме, становятся контекстными синонимами, один глагол
определяется через другой и оба приписаны одному субъекту.
2. Второй, еще более гипотетический, пример — в сказке о Бал-
де. На фоне вполне очевидных фольклорных мотивов в состяза-
нии Балды с чертями6 выделяется самая первая угроза Балды,
адресованная не бесенку, а старому Бесу:

148 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
Балда <... > сел у берега моря
Там он стал веревку крутить
Да конец ее в море мочить (IV, 306).
объясняя, что собирается море морщить. Сочетание веревки,
которую Балда крутит, с морем и с берегом (который в фольк-
лоре, как правило, ассоциируется с песком ), а главное, с чертя-
ми, содержит едва ли не все компоненты поверья*, известного
нам, впрочем, из более позднего источника:
Старики рассказывают, что когда-то один удалой молодец вздумал
почитать оставшуюся [Черную] книгу после чародея. Во время чте-
ния явились к нему черти с требованием работы. Сначала он им
предлагал работы легкие, потом трудные; но черти все являлись за
новыми требованиями <...> он не находил уже более для них заня-
тия. Неотвязчивые черти задушили удалого молодца. <...> По уве-
рению народа, одни только колдуны знают, чем занимать чертей.
Они посылают их: вить веревки из воды и песку9, перегонять
тучи из одной земли в другую, срывать горы, засыпать моря и
дразнить слонов, поддерживающих землю10.
Книга Сахарова и знакомство Пушкина с ним относятся к
1836 г., то есть этот источник Пушкину не мог быть известен до
«Сказки о попе...», написанной в 1830 г. Таким образом, если
это сопоставление имеет смысл, то нужно предположить либо
другой письменный источник, содержащий те же сведения,
либо, что более вероятно, непосредственное знакомство Пушки-
на с этим представлением, т.е. источник устный. Само же пред-
ставление о чертях, которым необходимо придумать работу,
отразилось в еще более раннем пушкинском тексте, «Сцене из
Фауста» (1825):
Фауст:
Сокройся, адское творенье!
Беги от взора моего!
Мефистофель:
Изволь. Задай лишь мне задачу:
Без дела, знаешь, от тебя
Не смею отлучаться я —
Я даром времени не трачу (II. 256).

Г. ЛЕВИНТОН
149
Между прочим, в набросках, так или иначе связанных со «Сце-
ной из Фауста»11, которые Р. О. Якобсон назвал пушкинской
«Игрой в Аду»12, есть отголосок той же темы: «Присвистни,
позвони, и мигом / явлюсь. Что делать — я служу, / Живу, крях-
чу под вечным игом» (II, 273). Здесь же возникает и отчетливая
лексическая перекличка с будущей «Сказкой о попе...»: «Молчи!
ты глуп и молодеиек. I Уж не тебе меня ловить» (II, 274) —
«Ты, бесенок, еще люлодеиек, I Со мною тягаться слабенек»
(IV, 307), напомним, что обе реплики адресованы инферналь-
ным персонажам.
Возвращаясь к цитированному месту из «Сказки о попе....»,
отметим любопытное столкновение фонетического повтора:
море мочить — море морщить (при сопоставлении ч-щ, как
будто бы имитирующем обычные русские и церковно-славян-
ские этимологические дублеты) с морфологическим и просоди-
ческим контрастом: в море (предл. п.) vs. море (вин. п.) и
мочить vs. морщить с обозначенным во втором случае ударе-
нием. Просодическое противопоставление тем более сущест-
венно, что первая форма мочить попадает в короткий ряд
мужских клаузул (4 подряд), какими время от времени переме-
жаются в этой сказке последовательности сплошных женских
(редко— дактилических) рифм13. Но в этом четверостишии
любопытна соседняя рифма: Бес — залез («Вот из моря вылез
старый Бес: / "Зачем ты, Балда, к нам залез?"»), подкрепленная
корневым повтором вылез]4. Она встречается (с такой же моди-
фикацией — т.е. с другим префиксом) в аутентичном фольк-
лорном источнике, зафиксированном В. И. Далем, а именно, в
одном примере из его собрания «Заветных пословиц»: «Е**шь,
как город берешь, а слез — как лысой бес»15. Здесь перекрещи-
ваются обычные в фольклорной и эротической традиции пред-
ставления о фаллосе как лысине (плешь и т.п.) и фаллосе как
черте (дьявол и преисподняя и т.п.)16. Эти мотивы в таком же
их сочетании, как кажется, подразумеваются в сюжете еще
одной пушкинской сказки — «Царя Никиты»17, где фигурируют
два персонажа, так или иначе связанные с (искомыми) женски-
ми гениталиями, это бес, которого «приманила» ведьма («Трое
суток ворожила, / Так что беса приманила. / Чтоб отправить во

150 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
дворец, / Сам принес он ей ларец, / Полный грешными веща-
ми, / Обожаемыми нами») и, с другой стороны, царский совет-
ник, который первым упомянул о ведьме и тем самым подсказал
способ, найти гениталии, — о нем мы знаем только, что он
«в лысый лоб рукою брякнул».
3. В последнее время появилось несколько, новых работ,
посвященных «Сказке о Золотом петушке», в которых, среди
прочих тем, рассматривается роль скопца в сюжете сказки19. Ряд
исследователей обсуждает вопрос, заданный самим царем Дадо-
ном: «И зачем тебе девица?». В одних случаях недоумения
исследователя совпадают с «изумлением» сказочного царя20
(отчасти этот вопрос появился уже в статье Ахматовой «Послед-
няя сказка Пушкина»: «у Пушкина отказ звездочета от царских
милостей и требование Шамаханской царицы ничем не мотиви-
рованы»21), другие, наоборот, ориентируясь на символическое
(фаллическое) истолкование петушка, считают, что удивляться,
собственно, нечему"".
Если подходить к тексту с такими «реалистическими» мерка-
ми, как А. Эткинд, и при этом не отвлекаться на возможные
реалистические же варианты (да мало ли зачем ему девица, в
конце концов!), а также и на символические обходные маневры,
то прямой ответ, видимо, можно найти у Тынянова, в «Смерти
Вазир-Мухтара», где описана любовь евнуха (может быть, не
без влияния как раз этого вопроса в пушкинской сказке):
«долгая память у человеческого тела, страшны пустоты в теле
человека <...> Не нужно думать, что евнухи бесстрастны <...>
У Еврипида в "Оресте" есть евнух, влюбленный в Елену пре-
красную» и т.д., не говоря уже о сюжетной роли этого мотива в
романе (непосредственная причина гибели Грибоедова)*0.
Если же все-таки не забывать, что мы имеем дело со сказкой,
и ориентироваться на реальный репертуар сказочных мотивов,
то поведение звездочета не вызовет никаких недоумений^.
Перед нами типичная функция волшебного помощника, добыв-
шего для героя невесту25, которая таит в себе опасность. Это
обычный ход в сказке типа «Благодарный мертвец» (AaTh 505-
508, мотив Е341.1) и иногда в легендах о Св. Николе26. Обычно
герой дает деньги на погребение мертвого тела (Е341.1), потом

Г. ЛЕВИНТОН
151
встречает старика, который заключает с ним условие: «что ни
добудем, все пополам». Он выступает в роли помощника (Е363)
и, в конце концов, добывает герою в жены царевну (Н972,
Т66.1). После этого старик требует отдать ему половину, герой
возражает, но вынужден уступить. Старик разрезает невесту
пополам, и она оказывается полна змеями и гадами; помощник
вычищает их из ее тела, вновь соединяет половинки, воскрешает
невесту и возвращает ее герою (AaTh 506. V). Тогда он объясня-
ет, что он и есть тот мертвец, которого похоронил герой
(в легенде помощник оказывается Св. Николой).
В этом контексте действия скопца совершенно понятны, он
выступает в роли волшебного помощника и защитника царя
Дадона, как и во всем сюжете сказки. С этой точки зрения толь-
ко неадекватное поведение Дадона («Но с [царями] плохо вздо-
рить»27) предотвращает нормальный («счастливый») конец
сказки. Что же касается опасности, связанной с Шамаханской
царицей, то она вполне очевидна, хотя бы из судьбы «обоих сы-
новей» Дадона. Разумеется, это замечание не претендует на
полное объяснение сюжета, который не вполне укладывается в
схемы волшебной сказки, однако нужно напомнить о фольклор-
ном фоне («каноне»), который игнорируется исследователями
«Сказки о золотом петушке» едва ли не в большей мере, нежели
пресловутое скопчество. Конечно, мы прекрасно помним об
иноязычных источниках центральных мотивов сказки, но (как и
в случае «Царя Никиты») эти источники перерабатываются в
духе сказочного канона более или менее традиционного фольк-
лорного типа (при всех очевидных отступлениях от него на
уровне конкретного сюжета).
4. Позволим себе присовокупить к этим фольклорным подтекс-
там один собственно литературный (т.е. из авторской, письмен-
ной литературы). В рукописном варианте «Путешествия Оне-
гина»:
Мятежный колокол утих,
Но бродят тени великанов:
Завоеватель скандинав,
Законодатель Ярослав
С четою грозных Иоаннов (V, 467)28.

152 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
Конструкция «с четой(ю) + имя двух тезок», вероятно, восходит
к «Певцу во стане русских воинов»:
И ты неверных страх Донской,
С четой двух соименных [т.е. двух Дмитриев]
Летишь погибельной грозой
На рать иноплеменных29.
II. «Билингвизм» или «Лингвистические подтексты»
Дальнейшие заметки касаются случаев билингвической игры,
которую мы в свое время определили формулой «иностранный
язык как подтекст»30. Промежуточный случай между такими
двуязычными каламбурами («лингвистическим подтекстом») и
собственно литературным подтекстом (реальным поэтическим
источником) представляет, видимо, следующий пример.
1. В уже упоминавшейся выше «Сцене из Фауста» встречается
любопытный оборот:
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет (II, 253).
Точное соответствие ему находим в «Когда за городом, задум-
чив, я брожу»:
Могилы склизкие, которы также тут
Зеваючи, жильцов к себе на утро ждут (III. 338).
Такое словоупотребление вполне укоренено в пушкинском язы-
ке. А. Д. Григорьева (не касаясь названных примеров) отмечает
перифразу зев люгилы (точнее: могильной пропасти) и возводит
ее к фразеологии XVIII в. и к древнерусскому представлению о
пасти ада31 — «Гортань геенны гладной» у Пушкина («Как с
древа сорвался предатель ученик» — III, 334)32. Более того:
«В стихотворении "Осень" (1833) старая высокая перифраза
влита в стилистически нейтральный контекст <...> в котором
"Могильной пропасти она не слышит зева" означает "она не
чувствует приближения смерти". Глагол не слышит направляет
понимание слова зев как "зевание" (могильной пропасти —
могилы — смерти)»3'. Последнее, как мы видим, находит свой
контекст во фразеологии, связанной с гробом, могилой.

Г. ЛЕВИНТОН
153
Однако не исключено, что для этого оборота следует искать не
только русский, но и иноязычный контекст. В одном англий-
ском детективе (к сожалению, выписку найти так и не удалось)
Майкла Инза (Michael Innes) нам встретилась фраза: "The dock
is yawning for us all" — букв, 'скамья подсудимых разевает на
всех нас пасть; ждет всех нас с разверстой пастью'. Вполне оче-
видно, что в этой шутке dock 'скамья подсудимых' заменило
'могилу* или 'гроб' какой-то парафразируемой цитаты или фра-
зеологизма. При этом первое значение глагола yawn — 'зевать'
Таким образом, пушкинский стих «И всех нас гроб, зевая,
ждет» представляет собой совершенно точную, хотя и каламбур-
ную (семантика одного слова распределяется между двумя, а его
контекстуально чередующиеся значения представлены одновре-
менно34) передачу внутренней формы той гипотетической фразы
(возможно, имеющей тот же отдаленный генезис, что и русские
фразеологизмы о пасти и челюстях ада), которую обыграл
Майкл Инз (нужно заметить, что даже среди британских детек-
тивных авторов он отличается если не эрудицией, то академиче-
ской ориентацией, и часть его романов разворачивается в
университетской среде).
Другой комический вариант этой же фразы нашелся в под-
ручном словаре цитат, он принадлежал актеру и театральному
антрепренеру Sir Herbert Beerbohm Tree (1853-1917), который
сказал про писателя по имени Zangwill: "He is an old bore. Even
the grave yawns for him". 'Это старый зануда, даже гроб по нему
зевает (ждет)"15. Таким образом, наличие английской кальки в
сочетании зевая, ждет представляется несомненным. Более
сложен вопрос о конкретном источнике.
На мой вопрос, не встречалась ли подобная конструкция в
одной из его работ, А. А. Долинин ответил:
Я только цитировал Шекспира в примечании к заметке «Пушкин и
Шекспир»: "That the graves, all gaping wide..."36 Вроде бы grave в
сочетании с gape у Шекспира и после него не редкость. В Henry- IV,
part 2 (V. 5:57) есть конструкция, несколько напоминающая твою:
"The grave doth gape for thee thrice wider than for other men."37 Что
же касается grave + yawning, то в одном из словарей цитат я нашел
следующий каламбур некоего Herbert'a Beerbohm'a Tree <...> "Не
is an old bore; even the grave yawns for him." Из чего можно сделать
20

154 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ. МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
вывод, что он обыграл какой-то общеизвестный фразеологизм (или
цитату) вроде того, что ты приводишь, но какой именно, я не знаю
(Письмо автору от 3 сентября 1998);
<...> увы, поиск успехом не увенчался. OED [Oxford English
Dictionary'] выделяет yawn for/ after как отдельный фразеологизм в
значении 'to be eager to obtain, to long for' [вожделеть (чего-л.).
ждать с нетерпением] с пометой 'obsolete' [устар.], но никаких ин-
тересных примеров не дает. На другие значения yawn как gape
[разевать рот, зиять] есть несколько примеров и в OED, и в конкор-
дансе Шекспира с grave и т.п., похожие на то, что ты знаешь:
"Grave does gape" (Henry V, 2, 1: 65).
"Graves have yawned, and yielded up their dead" (J. Caesar, 2, 2: 18).
"Graves, yawn and yield your dead" (Much Ado About Nothing, 5, 3: 19).
"Hell at last yawning" (Milton, Paradise Lost, 6: 875).
"The black earth yawns: the mortal disappears. Ashes to Ashes" (Tennison,
Ode to Wellington) и т.д.
У Байрона yawn использовано как транзитивный глагол в значении
'open wide' [широко раскрывать, разверзнуть]:
"Nature yawns forth a grave" (Child Harold, 4, 63).
Вообще после Шекспира и Мильтона "yawning/gaping grave" — это
уже клише, таких «зияющих могил» полно, например, у Байрона и
Шелли (смотрел конкордансы).
Я просмотрел около десятка словарей афоризмов и поговорок,
но нигде, к сожалению, не обнаружил ничего похожего на то, что
тебе нужно, хотя в одном из них оказался большой раздел "Gra-
ves". Опрос образованных аборигенов, который я проводил на На-
боковке [конференция к 100-летию Набокова в Cornell University],
тоже результатов не дал (письмо от 15 сентября 1998).
Эти данные подтверждают, что есть какой-то английский фра-
зеологизм, который мог калькироваться или каламбурно обыг-
рываться в пушкинских примерах, но установить конкретный
источник пока не удается, иными словами, доказать мы можем
пока лишь факт «лингвистического цитирования» (язык как
подтекст), но не литературного.
Между тем, любопытно отметить, что так же, как зев могиль-
ной пропасти оказывается включенным и в русский (в том
числе и древнерусский) контекст, и, вероятно, в английский, так
в наш лингвистический, фразеологический английский контекст
оказывается включен мотив, давно рассматривавшийся как

Г. ЛЕВИНТОН
155
образчик «шекспировской манеры» Пушкина. Хорошо извест-
ный список шекспировских подтекстов к строкам из «Скупого
рыцаря»:
совесть <...> эта ведьма.
от коей меркнет месяц и могилы
Смущаются и мертвых высылают (V. 298)3*
— частично пересекается с примерами «зияющих могил». Кро-
ме примера из «Сна в летнюю ночь» (V, 2. 9-12), цитируемого в
указанной статье Долинина (и не учтенного Лернером): "That
the graves, all gaping wide, / Every one lets forth his sprite, / In the
church-yard pass to glide" — сюда относятся и приведенные вы-
ше могилы из «Юлия Цезаря» и «Много шума из ничего». Из
списка Лернера к ним нужно добавить (на более абстрактном
уровне топики или метафоры) слова Гамлета (I, 4. 48-51) "why
thy sepulchre <...> Hath op'd his ponderous and marble jaws / To
cast thee up again"39 и еще более близкую реплику, объе-
диняющую разевание могил и пасть ада (III, 2): "Tis now the
very witching time of night, / When churchyards yawn, and hell itself
breathes out / Contagion to this world"40.
2. Погиб и кормщик и пловец! —
Лишь я, таинственный певец.
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою (III, 15).
Как известно, более ранний вариант точнее соответствовал
мифу: «Спасен дельфином, я пою». Нужно ли трактовать
вычеркнутое слово как самое значимое, «утаенное», или же
думать об его исключении как об избавлении от нежелательных
ассоциаций, во всяком случае, в обоих аспектах значимой ока-
зывается семантика и история слова дельфин: от греч. беАдрц
5бХфтУО<; лат. delphinus 'дельфин' к франц. dauphin 'дельфин' и
'дофин'41. Если буквальное чтение «спасен дофином» вряд ли
уместно, то ассоциации слова дофин все же слишком прямо
ведут к событиям 14 декабря, непосредственно связанным с
темой престолонаследия ".

156 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ. МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
3. У Гальяни иль Кольони
Закажи себе в Твери
С пармазаном макарони
Да яишницу свари (И, 316).
Имя Гальяни, не вымышленное, хотя едва ли он был трактир-
щиком: итальянский литератор и экономист аббат Фердинандо
Гальяни (1728-1787) упоминается в стихах и цитируется в
письмах Пушкина4": «Барон д'Ольбах, Морле, Гальяни, Диде-
рот, / Энциклопедии скептический причет» (III, 162), ср. письма
Вяземскому 10.7.1826 (X, 163) и к жене ок. 26 июля 1834 г.
(X, 395). В рассказе А. Битова «Фотография Пушкина (1799—
2099)» (из цикла «Преподаватель симметрии»): «Пушкин. Он
лежал на подоконнике в гостинице Гальяни, что в Твери, и ел
персики»44. Между тем, Кольони — фамилия, заведомо вымыш-
ленная. Она совпадает с итальянским «ненормативным» словом
cogliom (sing, coglione) вульг. 'testiculf, ср. композиту rom-
picoglioni 'зануда, надоедала'45 (отчасти соответствует русскому
слову с той же внутренней формой) от сочетания rompere coglio-
ni 'нудить, занудствовавать, приставать', букв.: 'ломать, пор-
тить testiculf, ср. русское выражение морочить яйца — которое,
видимо, основано на том же архаическом представлении, что и
этимологическое соотношение соответствующего русского слова
с мудростью (*moNde ~ *moNdn>), — о местоположении
мудрости в testiculis. Причем семантика слова, естественно,
отражается в одном из предполагаемых в стихотворении блюд:
«да яишницу свари».
Таким образом, стих «У Гальяни иль Кольони» совмещает в
себе противоположные семантические и стилевые полюса.
Напомним, что Мандельштам упоминал эти стихи как образец
«легкой поэтической болтовни» — «соответствующей отступле-
ниям из «Евгения Онегина» и «Закажи себе в Твери» («Буря и
натиск»).
4. Среди нередких сравнений или метафорических отождествле-
ний петербургских улиц и площадей с водоемами, восходящих к
первоначальному плану города и к теме наводнений, хорошо из-
вестны такие манделыитамовские примеры, относящиеся к
Дворцовой площади, как: «В черном омуте столицы / Столпник

Г. ЛЕВИНТОН
157
ангел вознесен» или «Петербург естественно течет в мощный
гранитный водоем Дворцовой площади, к красной подкове
зданий», «огромная как озеро подковообразная площадь с мра-
морным Ангелом-столпником в середине» («Кровавая мистерия
9-го января»). Первая из этих формул (как мы неоднократно
упоминали в докладах, но, кажется, еще ни разу в печати) имеет
источником рисунок Лермонтова: в воспоминаниях В. А. Сол-
логуба говорится, что «Лермонтов <...> любил чертить пером и
даже кистью вид разъяренного моря, из-за которого подымалась
оконечность Александровской колонны с венчающим ее анге-
лом». Последнее же описание, несомненно, связано с пушкин-
ским стихом «Стояли стогны озерами», ср. у Мандельштама в
«Египетской марке»: «проклятые стогны бесстыжего города» и
особенно в самом очерке «Кровавая мистерия 9-го января»:
«неведомая сила бросает их на городские стогны». Контекст
сближает этот пушкинский стих и с другим прозаическим вари-
антом Мандельштама:
Стояли стогны озерами,
И в них широкими реками
Вливались улицы. Дворец
Казался островом печальным (IV, 280).
Однако сам пушкинский стих представляет собой двуязычный
каламбур. Стогны, ставшие озерами, явно напоминают
лат. stagnum 'озеро, болото, пруд', причем этот каламбур непо-
средственно связан с темой «Медного всадника», т.к. первое
значение stagnum — 'вода, вышедшая из берегов' от глагола
stagno 'выходить из берегов, разливаться' (ср. у Мандельштама
в «Шуме времени»: «Нежное сердце города с разливом площа-
дей»). Это тем более любопытно, что стогны не только не
имеют этимологического отношения к stagnum, но изначально
значили не столько 'площадь' сколько 'улицу'. Стогна, стогны
(Срезневский стьгна, стегна) — значит и 'площадь', и 'улица"
и, как правило, возводится к прасл. *stbgna, родственному stbga
'тропа' (ср. стезя, до-стигать) — ассимиляция гласных
(по ряду) дала *stbgna. Таким образом, это слово изначально
было связано с 'движением', латинское же от значения 'раз-

158 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
лива? перешло к 'неподвижности" — ср. современное значение в
слове стагнация.
Более детально денотативное значение слов стогна, стогны
рассмотрено М. Ф. Мурьяновым в сочетании стогны града46 на
примерах из русской поэзии XIX в. (не только у Пушкина), и
Писания47:
древнеславянское стъгна развило в себе обобщающее значение,
которое в равной степени могло подразумевать и улицу, и пере-
улок, и площадь и перекресток. В современном русском языке
такого обобщающего слова нет, но пушкинская эпоха его имела, в
этой роли выступало стогнaAS.
Интересующий нас пример выделяется, однако, своей однознач-
ностью:
Очевидно, переводчики Синода в семантике слова стогна не разоб-
рались — и. между прочим, пришли в противоречие с пушкинским
пониманием, недвусмысленно ясным из описания затопленного
наводнением Петербурга в «Медном всаднике» <...> «Стояли
стогны озерами» <...> Видимо, на основании этого места «Словарь
языка Пушкина» (М., 1961. Т. 4) дает для всех семи случаев упот-
ребления имени стогна единое объяснение — «площадь»49
— т.е. впадает в обратную крайность.
Сочетание стогны града отразилось в цитированных словах
из «Египетской марки»50. Наиболее известный его пример нахо-
дим в пушкинском «Воспоминании» (в непосредственном
соседстве с полупрозрачной тенью, также отразившейся затем у
Мандельштама51).
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Тип AaTh 428, 930 (в русских вариантах этих сюжетов нет мотива
письма), мотивы К 978 (Письмо Урии), К511 (Подмена письма
Урии. Поддельный приказ о казни), К1355 (Подмена письма, при-
казывающего казнить героя).
Все ссылки — на Малое академическое собрание: Пушкин А. С.
Поли. собр. соч.: В 10 т. Изд. 4-е. Л., 1977.
3 Русская эпиграмма / Сост. М. И. Гиллельсона и К. А. Кумпан. Л.,
1988. № 1251. С. 357. Любопытно, при этом, что впервые эпиграм-

Г. ЛЕВИНТОН
159
ма была напечатана в Гербелевском берлинском издании неиздан-
ных стихов Пушкина.
Jakob son R. On Puskin's Responses to Folk Poetry // Jakobson R.
Puskin and his Sculptural Myth. The Hague — Paris, 1975. P. 61.
Jakobson R. Selected Writings. Vol. V. The Hague — Paris, 1979.
P. 297. Якобсон Р. Работы по поэтике. M., 1987. С 208-209.
Успенский Б. A. Historia sub specie semioticae // Материалы всесо-
юзного симпозиума по вторичным моделирующим системам. I (5).
Тарту, 1974. С. 122-123. То же // Успенский Б. А. Избранные
труды. Т. I. M., 1996. С. 74-75.
Смертельно опасная «трудная задача» — мотивы: Н931, Н1211,
Н960, HI273; обманные состязания — мотивы: К11: гонки, выиг-
ранные обманом, К 11.0.1: бег наперегонки с чертом, К11.1: состя-
зание в беге: родственники или одинаковые животные подменяют
бегуна, К11.7 состязание в беге: кролик (заяц), выданный за «млад-
шего сына», заменяет бегуна, К18.2 обманное состязание: дубинка,
заброшенная на облако, К72: состязание в переноске лошади, черт
тащит ее на руках, человек — между ногами, и т.п.
Ср. зачин песни: «Подле реку, подле реку/ На крутом берегу —
2 [т.е. 2 раза] / На том берегу — 2 / На желтом на песку — 2 / На
том на песку» (Песни свадебные, писанные Григорием Лучнико-
вым в январе 1869 года. Кудымкор. Публ. В. А. Лапина и Г. А. Ле-
винтона // Русская народная песня: Неизвестные страницы музы-
кальной истории. СПб.: Росс. Ин-т истории искусств, 1995.
С. 112— текст, 143 — факсимиле).
Сама угроза Балды тоже любопытна: на фоне квази-этимологиче-
ской (паронимической) фигуры (подразумевающей какое-то толко-
вание глагола вроде: морщить — 'действие, совершаехмое по
отношению к морю'), вспоминаются кремационные мифы вроде
древнеиндийского (в эпическом варианте, представленном в Ма-
хабхарате), в котором земля возникает вследствие пахтанья океа-
на, в качестве орудия боги используют для этого огромного змея.
Между прочим, вить веревку из песка может быть такого же рода
трудной задачей, как и получение оброка с чертей — (Мо-
тив Н1021.1).
Сахаров И. /7. Сказания русского народа. [Ч. 1]. Русское народное
чернокнижие. СПб., 1885. С. 3.
Стоит отметить пушкинский «вклад» в историю выражения мелкий
бес. обсуждаемого обычно в связи с романом Ф. Сологуба и возво-
димого к Лермонтову, ср. в «Сцене из Фауста», несомненно, фра-

160 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
зеологичное: «Я мелким бесом извивался» (И, 254), а также в
«Онегине» (гл. VII: XXVI) «Как мелким бесом рассыпался».
12 Якобсон Р. О. Игра в Аду у Пушкина и Хлебникова // Сравнитель-
ное изучение литератур. Сб. ст. к 80-летию М. П. Алексеева. Л.,
1976. С. 35-37. Jakobson R. Selected Writings. Vol. VII. The Hague,
1985. P. 353-356. К публикации этой статьи ср.: Письмо
Р. О. Якобсона А. В. Лаврову // Якобсон Р. Тексты, документы,
исследования. М., 1999. С. 217-218, где? замечательным образом,
тоже всплывает книга Сахарова.
13 С начала сказки мужские клаузулы сочетаются обычно по две.
реже, как в данном случае — по четыре, Они попадают в ст. 1-2.
5-6. 17-20, 26-27, 41-42, 49-50, 55-56, 65-68 (разбираемые нами
стихи), 82-83, 90-91, 98-99, 120-121, 124-125, 130-131, 142-143.
146-147, а далее со стиха 152 идут подряд, вытесняя женские: 152-
157, 160-167, 170-172 (трехстишие на одну рифму), 177-186 и
остаются два завершающие стиха с женской рифмой. При этом
промежутки между мужскими рифмами в ст. 158-159 и 173-176
заполнены не женскими, как ранее, а дактилическими окончания-
ми, которые прежде появлялись лишь в одной рифменной па-
ре (33-34).
14 Эта рифма, вместе с отмеченной непосредственно выше паралле-
лью: «Куда тебе меня ловить» и «Ты, бесенок, еще молоденек», а
также следующими стихами: «Вот море, кругом обежавши, / Высу-
нув язык, мордку поднявши, / Прибежал бесенок, задыхаясь, / Весь
мокрешенек, лапкой утираясь» (И, 307-308) — составляют основу
мандельштамовского двустишия: «Влез бесенок в мокрой шерст-
ке — / Ну, куды ему, куды? — ».
15 Русские заветные пословицы и поговорки (В. И. Даля) // Народные
русские сказки не для печати, заветные пословицы и поговорки,
собранные и обработанные А. Н. Афанасьевым. М.. 1997. С. 491.
№ 77. Carey С Les proverbes erotiquies russes. The Hague; Paris,
1972. P. 47. N 37.
16 Новейший отголосок этого представления — персонаж «демон —
Костяные уши» в романах М. Успенского.
1 Последующее замечание — один из многих пассажей, не вошед-
ших в печатный вариант нашей работы, написанной совместно с
Н. Г. Охотиным (Левинтон Г. А., Охотин Н. Г. «Что за дело им —
хочу...». О литературных и фольклорных источниках сказки
А. С. Пушкина «Царь Никита и сорок его дочерей» // Литературное
обозрение. 1991. № 11. С. 28-35).

Г. ЛЕВИНТОН
161
18 Впрочем, бес также вел к ней гонца: «Он заехал в темный лес/
(Видно вел его сам бес)» (IV, 129).
19 Тема скопчества упоминается в следующих известных нам рабо-
тах: Погосян Е. А. К проблеме значения символа «Золотой пету-
шок» // В честь 70-летия проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992.
С. 101: Безродный А/. «Жезлом по лбу» // Wiener Slawistischer Al-
manach. 1992. Bd. 30. S. 24-26 и др.; Вацуро В. Э. «Сказка о золо-
том петушке» (Опыт анализа сюжетной семантики) // Пушкин.
Исследования и материалы. СПб., 1995; ЭткиндА. Молодцы: От
Золотого петушка к Серебряному голубю и обратно в Петер-
бург II Wiener Slawistischer Almanach. 1995. Bd. 36. S. 5-47. ср.: Он
же. Содом и Психея. М. 1996. С. 164-169: последняя по времени
статья, с обзором недавних работ: Паперныи В. Опыт о «Сказке о
Золотом Петушке» Пушкина // Пушкинский сборник. Иерусалим,
1997. Вып. 1.С. 115-138.
20 Так формулирует это, например, А. М. Эткинд (Молодцы: От Золо-
того петушка к Серебряному голубю.!. С. 7), добавляя: «особен-
ностью классических работ является игнорирование того, что маги-
ческий помощник в этой сказке назван скопцом» (Там же. С. 37.
Примеч. 1). Странная калька (с английского?) магический помощ-
ник — по-русски это называют волшебный помощник. К сожале-
нию, полный дилетантизм этой статьи в филологическом отноше-
нии не позволяет обсуждать ее в целом (упомянем только замеча-
тельную фразу «Царь относится к новой подруге с тотальностью
и магизмом, которые свойственны любви»! — С. 6, курсив наш).
21 Ахматова А. О Пушкине. Л., 1977. С. 22.
22 Это. прежде всего М. Безродный («Жезлом по лбу». С. 23):
«желание [скопца], крайне изумившее царя Дадона ("И зачем тебе
девица?") перестанет казаться парадоксальным». Отметим в этой
работе одну неточность: в «Царе Никите» нет «гениталий в обли-
чий птиц» (С. 24), есть только метафора. В. Паперныи к этим
идеям относится, кажется, прохладно, но соглашается, что «читате-
лю не следует, уподобляясь простодушно-наглому Дадону, спраши-
вать: "И зачем тебе девица'1», так как «дело здесь не в том, мог или
не мог физически евнух предаться с девицей изнеженности жиз-
ни <!> (вопрос, волновавший многих комментаторов)» (Опыт о
«Сказке о Золотом Петушке» Пушкина. С. 125), последнее замеча-
ние представляется некоторым преувеличением. С другой стороны.
Е. А. Погосян также говорит о фаллическом значении петуха, да и
других птиц (К проблеме значения символа «Золотой петушок».
С. 99-102), но благополучно обходит стороной вопрос Дадона. К ее
21

162 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
сопоставлению сказки с «Русланом и Людмилой» (С. 102) можно
добавить, что в самой поэме Руслан во время похищения Людмилы
сравнивается с петухом, у которого коршун унес курицу (IV. 27).
С другой стороны, крик петуха на спице «кири-ку-ку» (IV. 359;
заметим, что кричит он по-французски) встречается у Пушкина
также в эротической функции в анекдоте о Потемкине («добившись
свидания и находясь с нею наедине в своей ставке, он вдруг дернул
за звонок и пушки кругом всего лагеря загремели. Муж графи-
ни *** < > узнав о причине пальбы, сказал, пожимая плечами:
"Экое кири кукуГ» (VIII, 70-71). Наконец в связи с общим кон-
текстом этих рассуждений, может быть, стоит напомнить о появле-
нии имени Дадона в сказке Ремизова «Царь Дадон», входящей в
его «Заветные сказы».
23 Тынянов Ю. Смерть Вазир-Мухтара. М., 1975. С. 332-334 и след..
348-349.
~4 Хотя это и не было отмечено даже М. К. Азадовским (Азадов-
ский А/. К. Источники сказок Пушкина // Пушкин. Временник Пуш-
кинской комиссии. 1. М.; Л.. 1936; Он же. Литература и фольклор.
Л., 1938).
25 Вопреки предположению М. Безродного (Указ. соч. С. 26. При-
меч. 6) о том, что звездочет посылает Дадона, чтобы тот добыл
царицу для него. Впрочем, каждая трактовка мотива уместна в рам-
ках своей общей интерпретации.
26 Ср.: БайбуринА. К, Левинтон Г. А. [рец. на:] Успенский Б. А.
Филологические разыскания в области славянских древностей //
Этнографические истоки фольклорных явлений (= Русский фольк-
лор. Т. 24). Л., 1987. С. 177.
27 Напомним, что царь и не может в обычном случае быть героем
волшебной сказки, т.к. ему, собственно, «некуда» двигаться в соци-
альном пространстве (ср.: Байбурин А. К., Левинтон Г. А. Тезисы к
проблеме «Волшебная сказка и свадьба» // Quinquagenario. Сб. ст.
молодых филологов к 50-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту.
1972).
28 Ср.: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин» Ком-
ментарий. М., 1980. С. 379-381.
29 Об этой строфе нам уже приходилось писать — см.: Левин-
тон Г. А., Смирнов И. П. «На поле Куликовом» Блока и памятники
Куликовского цикла //ТОДРЛ. 1979. Т. XXXIV. С. 84. Сн. 66.
3,1 Левинтон Г. А. Поэтический билингвизм и межъязыковые влияния
(Язык как подтекст) // Вторичные моделирующие системы. Тарту,
1979. С. 30-33. Предложенный здесь метод анализа (собственно в

Г. ЛЕВИНТОН
163
имплицитном, «неотрефлексированном» виде существовавший
давно) встретил и полемические отзывы, и некоторое признание, и
даже продолжение. Из отзывов наиболее негативный и наиболее
подробный был напечатан через 15 лет после его произнесения
(Журнал «Метродор» и нонконформистская <?> критика структура-
листского литературоведения: Г авралов Л. [Структурализм и ана-
грамма] // Новое литературное обозрение. (1995). № 15. С. 89-91.
При таком темпе у нас еще остается немало времени, чтобы найти
случай ответить на замечания коллеги. Ограничимся здесь удивле-
нием по поводу того, что наши тезисы (а не «статья») рассматрива-
ются среди работ об анаграммах, хотя о них там нет ни слова
(«анаграммирование некоторых античных выражений и поня-
тий <??>» [С. 89] — трудно найти формулировку более далекую от
предмета статьи), и того, что оппонент систематически игнорирует
ссылки (по необходимости краткие), которые разрешили бы его
недоумения, вызванные недостаточным знакомством с материалом
(разумеется, русским, а не античным). Позитивные отзывы мы, по
понятным причинам, не приводим. Что же касается продолжателей
(многие, впрочем, не удосуживаются сослаться на прецедент), то
часть из них заставляет вспомнить «Эпиграмму» Ахматовой:
«Я научила женщин говорить...».
Поэтическая фразеология Пушкина. М, 1969. С. 187-189 с обшир-
ным списком примеров.
Как известно, в непосредственной близости к «Когда за горо-
дом...», об этом сочетании в связи с XVIII веком см. также: Вино-
градов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941. С. 260.
Поэтическая фразеология Пушкина. С. 188-189.
Одновременность подчеркнута процессуальной семантикой деепри-
частия {зевая, ждет).
Существенно, что этот Три — театральный человек (поскольку
источник естественно искать в драматургии, прежде всего у Шекс-
пира).
Долинин А. Заметка к проблеме «Пушкин и Шекспир» (О подзаго-
ловке «Скупого рыцаря») // Сб. ст. к 70-летию проф. Ю. М. Лотма-
на. Тарту, 1992. С. 183. Сн. 1.
В переводе Пастернака: «Помни, что тебя / Ждет втрое шире, чем
других могила» (реплика Генриха V, обращенная к Фальстафу).
Список установлен в работе: Лернер Н. О. Рассказы о Пушкине. Л.,
1929. С. 218-220 и повторяется в: Алексеев М. Я. Пушкин. Срав-
нительно-исторические исследования. Л., 1972. С. 274. То же2. Л.,
1984. С. 286 («Пушкин и Шекспир», 1965). Левин Ю. Д. Шекспир и

164 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ. МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ
русская литература XIX века. Л.. 1988. С. 55 и др. (подробнее см. в
указанной работе Долинина. Loc. cit).
39 «Отчего гробница <...> Разжала с силой челюсти из камня, / Чтоб
выбросить тебя» (пер. Пастернака), «Зачем гробница <...> Разъяв
свой тяжкий мраморный оскал, I Тебя извергла вновь» (пер. Лозин-
ского).
ю В пер. Лозинского: «тот колдовской час ночи, / Когда фоба зияют
и заразой / Ад дышит в мир» (у Пастернака «Скрипят гроба, и
дышит ад заразой»).
41 Как известно, это (с 1349 по 1830) — официальный титул наслед-
ника французского престола (как английский Prince of Wells), от
именования владельцев старофранцузской провинции Dauphin, на
чьем гербе изображался дельфин. Отсюда это значение вторично
переносится на латинское слово (и в другие романские языки —
напр., итал. delfino 'дельфин' и 'дофин') первоначально в сочета-
нии ad usum delphini — '(книги обработанные) для чтения дофина\
т.е. с исключением неприличных мест (первоначально говорилось о
книгах, переделанных для Grand dauphin — сына Людовика XIV).
12 А. Л. Осповат заметил при обсуждении нашего доклада, что собы-
тия 14 декабря в значительной мере вызваны именно отсутствием
дофина в собственном смысле слова — т.е. старшего сына монар-
ха, поскольку таковым был покойный Александр (которому насле-
довали не дети, а братья, дети Павла).
43 См.: ЛотманЮ.М. Несколько заметок к проблеме «Пушкин и
французская литература». [5] К проблеме: Пушкин и переписка
аббата Гальяни // Литература и искусство в системе культуры. М.,
1988. С. 389-391.
44 Битов А. Человек в пейзаже. М., 1988. С. 432.
4> Отметим сонет (написанный на римском диалекте) под названием
Er rompicojoni (1832) Дж. Дж. Белли (G. G. Belli, 1791-1864).
Belli G. G. I sonetti. Milano, 1965. Vol. I. P. 430 (N 397).
46 Мурьянов М. Ф. Стогны града // Русская речь. 1985. № 2. С. 145-
149. Нужно отметить, что первый его пример — из «Илиады» Гне-
дича — не содержит обсуждаемой им посессивной (генитивной)
конструкции стогны града: «Нам не разрушить Трои, с широкими
стогнами града» = града (accusat.) с широкими стогнами, а не
*«Трои со стогнами града».
41 Мурьянов М. Ф. Стогны града. С. 146: «Это выражение неодно-
кратно встречается в том тексте Библии, которым пользовались
Пушкин и его современники (Книга Судей [19: 15], Сирах [9: 7].
Лука [14: 21], Апокалипсис [11: 8; 21: 21]) <...> В официальном

Г. ЛЕВИНТОН
165
переводе вышеназванных церковнославянских текстов на русский
язык (1876) все было сведено к улицам города, но ведь так можно
было выразиться и в древности — слово оулица встречается в
Изборнике 1076 года, а выражение оулицамъ града есть в церков-
нославянской Библии (Есфирь [4: 6])» Этот последний пример,
впрочем, Срезневский глоссирует как 'площадь' (~ лат. in plateam
urbis), так и в русских переводах. В известных нам изданиях церк.-
слав. Библии этот стих вообще выпущен. В новейшем русском
переводе (Брюссель 1973) примеры из Судей и Апокалипсиса пере-
ведены в единственном числе: улица города — т.е. ближе к тому
общему значению, о котором ниже говорит Мурьянов). Из поэтиче-
ских употреблений добавим такое, например, явно ориентирован-
ное на библейский или шире церковнославянский слог: «чернь
городская <...> на стогнах града многую силу славян перебила»
(Повесть о Светомире-царевиче, IV, И, 14 // Иванов Вяч. Собр. соч.
Брюссель. 1971. Т. I. С. 330).
Мурьянов М. Ф. Стогны града. С. 148. Общее обозначение город-
ского пространства — вернее, следы такого обозначения можно
увидеть в предложных сочетаниях (наречиях) на улице и на дворе в
значении 'всюду вне дома' 'outdoor'.
Мурьянов М. Ф. Стогны града. С. 146.
Ср. также русскую (полногласную) форму у Некрасова: «По стог-
нам города пойдешь» (ср.: МурьяновМ. Ф. Стогны града. С. 146).
Левинтон Г. А. Душа ведь женщина (Из комментариев к «Летей-
ским стихам» Мандельштама: «Когда Психея-жизнь спускается к
теням») // Studia Metrica et Poetica. Сб. ст. памяти. П. А. Руднева /
Сост. А. К. Байбурин, А. Ф. Белоусов. СПб., 1999. С. 265.

"СЛОВО ПОХВАЛЬНОЕ ПЕТРУ ВЕЛИКОМУ"
ЛОМОНОСОВА
В КРУГУ ИСТОРИЧЕСКИХ ИСТОЧНИКОВ
"ПИРА ПЕТРА ПЕРВОГО" А. С. ПУШКИНА
ЕЛЕНА ПОГОСЯН
Пушкин написал «Пир Петра Первого» в 1835 г. «"Пир Петра
Первого", — пишет Н. В. Измайлов, — <...> как признано давно
комментаторами, является своего рода программой, декларатив-
ным произведением <...>. Пушкин указывал современному
царю на необходимость великодушия в самодержце <...>. В свя-
зи с десятилетием восшествия Николая на престол (иными
словами — с десятилетием восстания 14 декабря) можно было,
казалось, ожидать амнистии декабристам»1.
Подробная справка по вопросу об исторических источниках
стихотворения дана в книге Г. П. Макогоненко «Творчество
А.С.Пушкина в 1830-е годы (1833-1836)»: «В комментариях
обычно указывается, — пишет он, — что стихотворение осно-
вано на словах Ломоносова о милосердии Петра». Выписку из
ломоносовского «Слова похвального Петру Великому» Пушкин
поместил во «Введении» к «Истории Петра»: «Петр, простив
многих знатных преступников, пригласил их к своему столу и
пушечной пальбою праздновал с ними свое примирение {Ломо-
носов)» (X, 152; курсив автора — Е. П.). «Но о событии, упомя-
нутом Ломоносовым, — продолжает Г. П. Макогоненко, —
Пушкин знал подробно из сочинения Голикова3 о Петре, кото-
рое конспектировал с января 1835 года. Под годом 1714 Пуш-
кин записал, что злоупотребления в государстве год от года
увеличивались, что наконец фискалы открыли "источник беспо-
рядков"»4 «Преступниками явились, — писал Пушкин, —
кн. Менш.<иков>. гр. Апракс.<ин>, ген.<ерал>-фелдцехм.<ейс-
тер> Брюс, президент адмиралт.<ейский> Кикин и в.<ице>-

Е. ПОГОСЯН
167
губ.<ернатор> Корсаков etc. etc. Многие оштрафованы денежно,
другие сосланы в Сибирь, нек.<оторые> наказаны телесно,
другие — смертию etc. Кикгш и Корсаков наказаны жестоко (?).
С другими Петр примирился, празднуя их помилование пушеч-
ной пальбою, etc. etc.» (X, 182). «Наказание преступления,—
продолжает Макогоненко, — Пушкин одобряет. Наказание
было разным: кто сильно зарвался — был казнен, других сосла-
ли, а когда появилась нужда в способных людях, некоторые
были возвращены (например, Кикин). Третьих оштрафовали —
казне были возвращены награбленные суммы»5. Но после нака-
зания должно наступить «примирение» — и к нему Пушкин, по
мнению Г. П. Макогоненко, призывает царя.
Картина, нарисованная Макогоненко, нуждается в уточне-
нии: более других «зарвался» Меншиков и уже не в первый раз,
но пострадал он менее других. Кроме того, при таком подходе
остается открытым вопрос о том, почему Пушкин, говоря о
декабристах, использует историю казнокрадства и ситуацию,
когда Петр из-за личной привязанности к Меншикову не стал
его наказывать, тогда как другие были наказаны «жестоко» и
«смертию».
Для того, чтобы понять роль выписки из Ломоносова в сло-
жении сюжетной основы пушкинского стихотворения, необхо-
димо подробнее остановиться на ряде вопросов. Во-первых,
какие именно события легли в основу пушкинского стихотворе-
ния, и отсылает ли стихотворение к исторически определенной
ситуации. Во-вторых, какую роль для Пушкина в процессе рабо-
ты над стихотворением играет (и играет ли) «Слово похваль-
ное» Ломоносова.
Стихотворение строится как загадка, обращенная к читателю.
В основу его сюжета (или, скорее, псевдосюжета) положена
цепь предположений6. Однако вопрос («Что пирует царь вели-
кий»?) отнесен в начало второй строфы. Первая же строфа сама
по себе не содержит загадки: здесь дано описание торжества,
которое легко опознается как торжество именно петровской
эпохи. Дополнительной «подсказкой» для читателя является
отсылка к вступлению «Медного всадника», опубликованного
за год до «Пира Петра Первого»:

168 ЛОМОНОСОВ В ВОСПРИЯТИИ ПУШКИНА
Все флаги в гости будут к нам
И запируем на просторе (V, 135).
Здесь пир («запируем на просторе») имеет символическое значе-
ние, он знаменует вожделенный для Петра итог преобразований
и военных побед.
Забегая вперед, отметим, что при таком понимании пира —
как символического выражения достижений и свершений пет-
ровского царствования, итоговое «с подданным мирится» также
может быть понято максимально широко, быть указанием на то,
что подданные наконец поняли и приняли петровские реформы.
Именно о таком примирении с народом Пушкин пишет под
1709 г. в «Истории Петра»: «21-го <декабря> вошел в Москву
при пушечной пальбе, колокольном звоне, барабанном бое,
военной музыке и восклицании на конец с ним примиренного
народа: здравствуй, государь, отец наш!» (X, 124; курсив
мой. — Е. П.)1.
Уточнения, которые внесены в «Пире» к исходной ситуации
вступления «Медного всадника», характерны: Пушкин дает не
перечень деталей (наличие торговых кораблей, пир или пушеч-
ная пальба), он дает движение взгляда наблюдателя (от Невы к
«царскому дому») и наделяет повествователя способностью не
только видеть, но и слышать происходящее. Внимание чита-
теля, таким образом, оказывается сфокусировано на проблеме
повествователя: возникает ощущение, что повествователь
присутствует в момент пира в Петербурге, и хотя не на самом
пире, но может слышать «хмельную речь» гостей.
Вопрос, поставленный в начале второй строфы —
Что пирует царь великий
В Питербурге-городке? —
уточняет вопрос о «кругозоре» повествователя. Повествователь
не знает причины пира, он может быть или иностранцем, или
человеком, который, как, например, герой «Арапа Петра Вели-
кого», вернулся в Россию после долгого отсутствия. Для Пуш-
кина само выражение «Питербург-городок» имело специфику,
которая, видимо, не была понятна читателю. А. Архангельский
поясняет эту характеристику Петербурга следующим образом:

Е. ПОГОСЯН
169
Стилизуя свой текст под речение простосердечного рассказчика,
для которого в сочетании «Питербург-городок» нет тавтологии, а
само название северной столицы восходит к немецкому «Петер» не
прямо, а через опосредующую русификацию — «Питер». — Пуш-
кин словно бы делал еще одну уступку вкусам царя <Николая I. —
Е. /7.>. подчеркнуто предпочитавшего «простонародное»— «ин-
теллектуальному». Но этот официозный тон резко оттенял неофи-
циальное содержание8.
С представлением о наименовании «Питербург-городок» как о
форме русифицированной согласиться нельзя. В беловом авто-
графе Пушкина стояло «Питербурх» (как называет его сам
Петр), а в переведенных Пушкиным «Записках бригадира Мо-
ро-де-Брезе» француз, состоящий на русской службе, который
«не любит русских и недоволен Петром», называет Петербург
«новый укрепленный городок» (X, 253, 255). «Городком» Пи-
тербург кажется при взгляде из Европы: после Парижа Ибрагим
видит Петербург «новорожденной столицей», что исходно было
подчеркнуто Пушкиным именно уменьшительными формами,
как и в случае «городка» (например, не «дома», а «деревянные
домики», и «Государева коляска» останавливается не перед
«дворцом т.<ак> н.<азываемого> Царицына Сада», а перед
«домиком построенным на Голландский манер»— VIII—I, 10;
VIII-II, 507).
В то же время вопрос «Что пирует царь?» сам по себе
(уже как обращенный и к читателю) может быть прочитан двоя-
ко. В одном случае ответ на вопрос — что именно «пирует
Петр», — вернее, выбор верного предположения, должен при-
дать исходной ситуации историческую и хронологическую конк-
ретность. В другом — речь может идти о характере события,
послужившего причиной пира (событие какого рода может
«пировать Петр»?).
Дальнейшие вопросы-предположения, которые выстраивает
автор, именно с точки зрения их ориентированности на конкрет-
ную историческую ситуацию, образуют определенную после-
довательность.
Само описание пира Петра может быть опознано только как
торжество, которое имело место в Петербурге, то есть после
1703 г. Царским домом тогда мог быть назван деревянный «дво-
22

170 ЛОМОНОСОВ В ВОСПРИЯТИИ ПУШКИНА
рец на 9 саженях в длину и 3-х в ширину, о 2 покоях с сенями и
кухнею» построенный в крепости «на месте, где стояла рыбачья
хижина» (X, 64) — или любой из дворцов, построенных позднее
при жизни Петра. Но в 1703 г. говорить о «флагах пестрых
судов» было бы еще рано — в этом году в Петербург к 15 декаб-
ря пришел первый голландский корабль с товарами (X. 65).
Первый вопрос-предположение —
Озарен ли честью новой
Русский штык иль русский флаг. —
может означать как победу на суше9, так и на море («флаг» уже
связан в стихотворении с «судами»). Но «новая честь» может
означать и пожалование нового статуса какой-либо категории
войск.
Второй вопрос-предположение —
Побежден ли швед суровый? —
уточняет предыдущий вопрос — речь теперь идет именно о
военной победе и именно над шведами. При этом по-прежнему
торжество можно отнести к любой из побед над шведами.
Наконец, последнее предположение этой строфы —
Мира ль просит грозный враг, —
отсылает к конкретной ситуации 1721 г. До этого (что Пушкин
отмечает в «Истории») инициатива мирных переговоров при-
надлежала Петру (X, 92-93), Карл же соглашался подписать
мир только в Москве. Пушкин, таким образом, вплотную подво-
дит читателя к разгадке (положительный ответ в двух предшест-
вующих случаях означал бы новую загадку: если речь идет о
победе над шведами, то которая победа имеется в виду?). В то
же время условный наблюдатель-современник первой строфы
должен знать, что мир еще не заключен, поскольку факт
заключения мира однократен (он может полагать, что праздну-
ется очередная победа, но не очередное заключение мира со
шведами).
В третьей строфе предполагаемая ситуация предельно конк-
ретна («триумф старого Ботика», 10 августа 1723 г., X, 237), но
модус повествования совершенно новый (это подчеркнуто и

Е. ПОГОСЯН
171
тем, что предположению, за которым стоит только одна конк-
ретная ситуация, отведено самое большое текстовое простран-
ство). Описание торжества, посвященного ботику, не только
детально, но исторически достоверно. То есть читатель теперь
определенно знает, что перед ним не сомнения неосведомленно-
го наблюдателя, а рассуждения иного рода. Кругозор повество-
вателя получает, наконец, определенность: перед нами не
наблюдатель-современник, а лицо, стоящее за пределами пет-
ровской эпохи: он знает, каким было торжество, посвященное
ботику. Задача его не в том, чтобы найти причину, которая со-
ответствовала бы форме и масштабам торжества, описанного в
первой строфе, а в том, чтобы сопоставить два описания и отве-
тить, не являются ли они описанием одной и той же истори-
ческой ситуации. По отношению к событиям петровской эпохи
он «читатель» повествований о Петре, а не наблюдатель.
Четвертая строфа, как и вторая, — краткий перечень предпо-
ложений. Но теперь перечень составляют не окказиональные,
разовые «случаи», но, скорее, календарные (годовщина Пол-
тавы, именины императрицы) или же составляющие ритм
частного быта монарха и полагающие начало новому регулярно
отмечаемому торжеству (рождение детей у императрицы и
празднование их дней рождения). Вся серия предположений
связана не с военным, а с мирным бытом. Прямые оценки
(«спас от Карла», «чудотворец») подчеркивают историческую
дистанцию, а характеристика «чернобровая» указывает на обра-
щение повествователя не только к словесным рассказам о пет-
ровской эпохе, но и к портретам Екатерины.
При всем этом количество возможных ответов на вопросы,
несмотря на отнесение их к событиям «регулярным», невелико
(тогда как события уникальные вели именно к широкому рас-
сеянию потенциальных ответов). К концу строфы, с которым
совпадает и последнее предположение о причине торжества
неопределенность нарастает. Годовщина Полтавы по данным
Пушкина отмечалась при жизни Петра в Петербурге в 1710-м
(«Петр отпраздновал день Полт.<авского> сражения по новосо-
чиненной службе и повелел праздновать оный в роды родов» —
X, 129) и 1713-м (X, 171); слова «родила ль Екатерина» могут

172 ЛОМОНОСОВ В ВОСПРИЯТИИ ПУШКИНА
быть отнесены к 1714 г. (но с некоторой натяжкой — специаль-
ного торжества по случаю рождения дочери не было: «Петр тор-
жествовал морскую победу свою, как Полтавскую, Екатерина
родила ему 12-го сент.<ября> дочь Наталью» — X, 180), но ско-
рее к 1715 г. («Окт.<ября> 29-го родился царевич Петр Петро-
вич <...> 7 ноября крещен царевич. За праздничным обря-
дом...»— X, 188). Именины Екатерины могли праздноваться с
такой торжественностью после 1712 г.
Отгадка («с подданным мирится») исторической и хроноло-
гической ясности не вносит.
Как уже говорилось, эпизод, пересказанный в стихотворении, в
«Истории Петра» отразился дважды: во «Введении» он приве-
ден как выписка из Ломоносова, под 1714 г. — сокращенный
пересказ из «Деяний Петра Великого» Голикова. Обе выписки
Пушкина были приведены выше. Голиков же под 1714 г. писал:
Которые не могли оправдаться, те по мере преступлений своих
были наказаны: одни штрафованы денежным взысканием, другие
лишены чинов и имения, иные сосланы в ссьин^ в Сибирь, а за
важнейшие преступления, сверх отнятия имения, наказаны были
публично на теле, а некоторые и смертию. Из знатнейших же более
других возчувствовали строгость наказания Кикин и Корсаков.
Чтож касается до Князя Меншикова и до Графов Апраксина и Брю-
са, <...> они не только получили прощение, но еще великодушный
Государь изъявил о том и сердечную радость принятием их к столу
своему и пушечною пальбою10.
Речь у Голикова идет, как мы видим, о прощении сразу троих
преступников.
Техника «конспектирования» Пушкиным труда Голикова бы-
ла подробно описана в книге Фейнберга «Незавершенные сочи-
нения Пушкина». Он пишет: «Кроме материалов, включенных в
"Деяния Петра", Пушкин нашел у Голикова важные библиогра-
фические ссылки, которые должны были его заинтересовать».
Так, например, «Голиков о "сечении" царицы умалчивает, но
ссылается на "венецианское издание", где сообщается о бичева-
нии <...>. Книга эта сохранилась в библиотеке Пушкина». Пуш-
кин именно отсюда делает выписку о сечении царицы11. Можно

Е. ПОГОСЯН
173
не сомневаться, что Пушкин следует ссылкам Голикова, и когда
речь идет об эпизоде примирения Петра с преступниками.
Рассказывая о злоупотреблениях, Голиков ссылается на уже
упомянутое «венецианское издание» и «Примечания на судеб-
ник» В. Н. Татищева. В «венецианском издании» — «Житии
Петра Великого» Захарии Орфелина — интересующий нас эпи-
зод описан следующим образом.
Государь любил всех упомянутых господ за службы, которые они
пред ним отечеству оказывали, но презрел их тотчас, как они были
пойманы в тайном обиждении тогож отечества. У него не было
лицезрения. Он хотел правосудия всем равно <...>. И тако все оные
господа, которые не могли оправдатися, были приговорены на жес-
токое наказание. Некоторые имели заплатите свои, но не большие
преступства деньгами, некоторые биты кнутом и батогами, а другие
и в Сибирь сосланы, имения же их отписаны на Государя ".
Голиков следует этому источнику почти дословно.
В. Н. Татищев был не только современником событий
1714 г., но долгие годы находился с графом Брюсом, одним из
«знатных преступников», в самых близких дружеских отноше-
ниях и интенсивной переписке. В примечаниях на «Судебник
государя царя и великого князя Иоанна Васильевича» Татищев
писал: «Кому не в памяти, что было во время мудраго государя
Петра Великаго, когда он не имел способа Сам в правительстве
быть; которое 1714 году довольно открылось и многим знатным
по их неистовствам наказания чинены»; «многие знатные не
токмо имения, но чести и живота лишились» . Здесь Голиков
находил авторитетное свидетельство о самом следствии, «знат-
ности» замешанных лиц и характере наказаний.
Отметим сразу же, что ни о факте прощения преступников,
ни о публичном примирении с пушечной стрельбой в источни-
ках Голикова сведений нет. В документах, которые были опуб-
ликованы или пересказаны во втором издании «Деяний Петра»
(оно вышло в 1837 г.), таких сведений также нет.
Во «Введении» к «Деяниям Петра» (Ломоносов у Пушкина
появляется, как уже указывалось, именно в конспекте «Введе-
ния») Голиков подробно останавливается на обвинениях Петра
в жестокости, когда речь заходит о смерти царевича Алексея

174 ЛОМОНОСОВ В ВОСПРИЯТИИ ПУШКИНА
(в конспекте Пушкина слова Ломоносова также следуют за
выписками о царевиче). Автор «Деяний» говорит о манифесте,
где Петр сообщает о преступлениях и гибели своего сына. Здесь
царь щипет, что в отношении к сыну им руководил «страх суда
Божия за предание подданных в руки столь недостойного Госу-
даря». Далее Голиков приводит слова из похвального слова
Петру Фонтенеля, произнесенного по случаю принятия царя в
члены Французской Академии:
Надеяние <...> с каким он <Петр. — Е. П> поставил весь свет
судьею в своем поступке, и доказывает, что совесть его в том ничем
не зазрит. Знатные милосердия, оказанные им особам не столь
любезным, ни столько надобным (**), изъявляют также, что стро-
гость его к сыну своему долженствовала быть необходимою.
К словам Фонтенеля Голиков добавил уже знакомую нам по
Пушкину ссылку (**):
Г. Ломоносов прибавляет к сему: «Из многих милосердия его при-
меров докажет то один: Простив он многих знатных особ за тяжкие
преступления, объявил сердечную радость принятием их к столу
своему и пушечною пальбою»14.
То есть сведения о публичном прощении преступников и пире
Голиков заимствует из Ломоносова и уже сам объединяет их с
рассказом о злоупотреблениях, открытых в 1714 г. Пушкин,
видимо, легко обнаружил этот факт после проверки отсылок.
У Ломоносова заинтересовавший Голикова и Пушкина эпи-
зод не имеет ни хронологической, ни событийной конкретности.
Ломоносов писал:
Но хотя ясными и порядочными законами не утверждено было до
совершенства, однако в сердце Его написано было правосудие.
Хотя не все в книгах содержалось, но делом совершалось. При том
милость на суде хвалилась и в самых тех случаях, когда многим
Его делам препятствующия злодеяния к строгости принуждали. Из
многих примеров один докажет. Простив многих знатных особ за
тяжкие преступления, объявил Свою сердечную радость принятием
их к столу Своему и пушечною пальбою '**
Голиков и после прямой ссылки на этот отрывок продолжает
обращаться к Ломоносову. Он вспоминает, что «блаженство

Е. ПОГОСЯН
175
всех <...> подданных Екатерины II» утверждено «спасительны-
ми Законами, премудро начертанными сею Владычицею» (у Ло-
моносова, как мы видели, Петр из-за отсутствия «порядочных
законов» вынужден руководствоваться своим «сердцем»). Далее
Голиков приводит еще одну обширную цитату из «Слова» и,
наконец, останавливается на теме «милосердия» Петра:
Не хотят замечать великих его снизхождений к согрешающим и
ему досаждающим <...> а История его и наполнена такими Отече-
скими снизхождениями: но я, оставя все прочие, напомяну <...> о
разительнейших из оных. Сей Великий Государь, при самой оче-
видности явного оскорбления Своего Величества, умел Себя воз-
держивать, доколе не изследовано будет дело в точность; и естьли
находил, что погрешность происходила из любви к Отечеству, или
хотя для мнимой пользы Государства, то прощал всегда виновных,
и вместо того, чтоб их наказывать, благодарил еще за усердие ко
благу Отечества (*). Он и против даже самого тяжкого преступника
тот час умягчался и был готов прощать, естьли усматривал в нем
искреннее в преступлениях своих признание, так что можно о нем
сказать, что не было такого греха, который бы силен был победить
его милосердие. Самые на здравие его умышлявшие злодеи испы-
тали на себе его милосердие, когда только с раскаянием открыли
грех свой, и словом, из сея милости его исключались только ожес-
точенные16.
Ссылка (*) указывала на воспоминания о Петре А. Нартова,
который рассказывал, например, о трех случаях прощения Мен-
шикова (в том числе и после наказания дубинкой). Здесь же
можно было найти иллюстрации ко всем перечисленным Голи-
ковым формам «милости» Петра.
В приведенном рассуждении, как мы видели. Голиков, вслед
за Ломоносовым, подчеркивает, что прощалось даже то, что
«препятствовало делам» Петра (здесь — «ему досаждающие»), а
также факт многократных актов милосердия.
Пушкин в своей «Истории Петра» определенно уделяет осо-
бое внимание именно случаям, когда Петр наказывает немно-
гих, многих же прощает. Особенно внимательно Пушкин следит
за тем, как Петр поступает в случаях бунтов или заговоров на
его жизнь, кого казнит, а кого прощает17.

176 ЛОМОНОСОВ В ВОСПРИЯТИИ ПУШКИНА
В этом контексте Ломоносов как будто не является центром
внимания Пушкина и оказывается в кругу его источников толь-
ко через Голикова. Пушкин включается в рассуждения Ломоно-
сова, Фонтенеля, Нартова, Орфелина о склонности Петра к
жестокости и милосердию. И эта линия работы Пушкина над
историческими сочинениями отразилась в событийной неопре-
деленности стихотворения: Пушкин был уверен, что описанный
у Ломоносова эпизод мог быть одним из многих. «Историче-
ский» план стихотворения повторяет, таким образом, ход рабо-
ты Пушкина с историческими источниками, что подчеркнуто и
фигурой повествователя, кругозор которого— это кругозор
Пушкина-историка.
Вернемся к стихотворению. Уже со второй строфы автор гото-
вит читателя к тому, что ответ на вопрос «Что пирует царь?» бу-
дет неожиданным. Ряд предположений основан на объединении
крайностей: «великий» царь пирует в «городке»; «утлый бот»,
«дед», «старик» противопоставлен «юному флоту», «внукам»;
Карл18 — «исполину» Петру. По логике нагнетания предположе-
ний именно соединение крайностей может быть достойным
удивления событием. И тут фигура Меншикова как будто не
противоречит логике развития лирического сюжета. Имя —
Меншиков — делает его идеальным персонажем для противопо-
ложения «исполину», «великому» и «первому». Эта контрастная
событийной линия развития сюжета ведет к теме события, кото-
рое происходит вопреки правилам и законам.
Как мы видели, Пушкин не должен был непосредственно
обращаться к «Слову», чтобы использовать рассказ Ломоносова
о примирении и пире. Однако, Пушкин использует в стихотво-
рении не только слова Ломоносова о прощении преступников.
В том же слове Ломоносов писал:
Покрываются Невских струи судами и флагами, не вмещают бере-
ги великого множества стекшихся жителей, колеблется воздух и
стонет от народного восклицания, от шума весел, от трубных гла-
сов, от звука огнедышугцих махин. Какое счастие, какую радость
нам небо посылает? Кому на сретение Монарх наш выходит? Вет-
хому ботику, но в новом и сильном первенствующем Флоте <...>
сего никому в свете произвести не было возможно, кроме исполин-

Е. ПОГОСЯН
177
скои смелости в предприятии и неукротимой в совершении бодрос-
ти Петровой19.
В стихотворении Пушкина мы находим целый ряд лексических
и образных заимствований:
Ломоносов:
Покрываются Невских струи
судами и флагами
звука огяедышущих махин
колеблется воздух и стонет
от народного восклицания
Ветхому ботику, но в новом
и сильном первенствующем
Флоте
Пушкин:
Над Невою резво вьются
Флаги пестрые судов.
II Нева пальбой тяжелой
Дачеко потрясена;
II пальба, и гром музыки.
Оттого-то шум и клики
В Петербурге-городке.
Иль в отъятый край у шведа
Прибыл Брантов утлый бот,
II пошел навстречу деда
Всей семьей наш юный флот
Стих «И в чело его целует», видимо, отсылает к «Слову» же, где
Ломоносов говорит, что Петр обращался к «своим ближним вер-
ным подданным» «со слезами прося» и «целуя» (597). В «Пире
Петра» Пушкин, вслед за Ломоносовым, использует настоящее
время (что должно создавать ощущение исторического сопри-
сутствия, но Пушкин сам намеренно его разрушает в третьей
строфе). Пушкин, как и Ломоносов (в рассказе о торжествах,
посвященных ботику), использует серию вопросов-предположе-
ний таким образом, чтобы ответ был неожиданным и как будто
противоречил вопросам. У Ломоносова— не «счастие» и не
«радость», которые «небо посылает», а всего лишь «ветхий
ботик»; у Пушкина даже не ботик, а примирение с подданным.
В то же время читатель понимает, что контраста и неожидан-
ности нет — предмет незначительный на самом деле и есть
наиболее значительный, то, что «небо посылает».
Слова из стихотворения «Родила ль Екатерина», идущие
вслед за упоминанием годовщины Полтавы, также находят
параллель в «Слове» Ломоносова (здесь речь идет о рождении
23

178 ЛОМОНОСОВ В ВОСПРИЯТИИ ПУШКИНА
Елизаветы Петровны, что совпало с торжествами по случаю
Полтавской победы): «Коль чудны Божий судьбы видим, Слу-
шатели: с рождением победу»20 Рождение Елизаветы Ломо-
носов сравнивает с победой. Родилась царевна, а не царевич, но,
вопреки «людскому смотрению», которое не могло постигнуть
«чудныя Божия судьбы» (587), именно Елизавета становится
Российской императрицей. Для Ломоносова рождение и победа
сопоставимы не только по причине хронологического совпаде-
ния, но потому, что оба события отвечают в одинаковой мере на
вопрос «от Бога ли на земли обладатели поставляются или по
случаю державы достигают» и являются «ясными признаками
Божия Провидения» (586). Как Елизавета вопреки обстоятельст-
вам становится императрицей, так и победы Петра вырастают
из противного им — детских игр: «Кто мог помыслить, что от
детской, как казалось, игры толь важное, толь великое могло
возрасти дело?» (593).
«Победа» поэтому приобретает у Ломоносова и более широ-
кий смысл — как торжество Божественного промысла, которое
доступно пониманию человека лишь через непостижимость
произошедшего — его чудесный характер: «Не возможное учи-
нилось возможным» (593)21.
Для Пушкина ломоносовское сопоставление рождения и по-
беды становится актуальным в связи со словами Петра (Пушкин
воспроизводит их в «Истории»): «За утушение семимесячного
бунта принес богу благодарение, уподобив оное важнейшей
победе» (X, 116). На пересечении (видимо, случайном — Ломо-
носову документы петровской эпохи были известны в самом
ограниченном объеме) слов Петра и концепции «победы» в
«Слове» возникает пушкинская формулировка «и прощенье
торжествует как победу над врагом»22.
«Пир Петра» — не первое и не единственное обращение
Пушкина к «Слову» Ломоносова. Так, сразу за словами о про-
щении знатных преступников, Ломоносов говорит о Петре:
«Не отягощает его казнь стрелецкая». Далее автор «Слова» пояс-
няет логику Петра:
Конечной пагубы не пресеку казнию, уже вижу наперед площади,
наполнены трупов, расхищаемые домы, разрушаемы храмы, Моек-

Е. ПОГОСЯН
179
ву, со всех сторон объемлему пламенем, и любезно отечество
повержено в дыму и в пепеле. Все си пагубы, слезы, кровь на мне
Бог взыщет23.
Пушкин следует за Ломоносовым в «Стансах»:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.
Он, как мы видели выше, искал возможность событийно при-
урочить описанный у Ломоносова пир. Одной из версий могла
быть история прощения стрелецкого сына, к которой Пушкин
неоднократно возвращался24. Однако в «Слове» Ломоносова
вопрос о стрелецком бунте и вынужденной жестокости Петра
был лишь одним звеном значительно более универсальной кон-
цепции.
Восшествие Елизаветы на престол Ломоносов сравнивает с
началом правления Петра. «Внутренние болезни бывают бедст-
веннее наружных, — пишет он, — так и в недрах государства
воспитанная опасность вредительнее внешних нападений.
Удобнее наружные язвы исцеляются, нежели внутренние
повреждения» (587-588).
Петр «своих искоренил изменников» (586; у Ломоносова
стрельцы и Мазепа сополагаются); чтобы пресечь пролитие
крови многих, казнил немногих. Елизавета же «вскоренившийся
вред внутрь России без всех наших томлений истребила». «Она
не хотела пролития крови» и потому медлила с восшествием на
престол. Благодаря ей «внутренние враги побеждены без проли-
тия крови»; «земля не обагряется Российскою кровию» ". Про-
литие крови в случае «внутренних повреждений» для Ломоносо-
ва — законно и спасительно, но если кровь не пролита, то
ситуация получает совсем иной статус: совершено «не вероят-
ное» и «чудное» (обе характеристики использованы в «Слове»
многократно), то, что является «признаками Божия Провиде-
ния». Такая оценка Елизаветы не означает принижения Пет-
ра — Ломоносов приводит длинный ряд примеров «не возмож-
ного» из истории правления Петра (вплоть до «чуда» «хождения
по сухому пути галер Петровых»26).
Наконец, в том же отрывке «Слова» Ломоносова про пир по-
является еще одна актуальная для Пушкина тема. «Правда, —

180 ЛОМОНОСОВ В ВОСПРИЯТИИ ПУШКИНА
пишет Ломоносов, — победителям разум удивляется, велико-
душных любит сердце наше»27. Эти слова могут быть рассмот-
рены как одна из параллелей к стихотворению «Друзьям» («Его
просто полюбил») и записи в дневнике от 7 апреля 1834 г.
«Я ужасно люблю царицу» (XII, 324).
Любовь к монарху в «Слове» является одним из идейных
центров и примыкает к описанной уже концепции «невозмож-
ного». «Мы ныне, — пишет, например, Ломоносов, — озираясь
на оныя минувшия лета, представляем, коль великою любовию,
коль горячею ревностию к Государю воспалялось начинающее-
ся войско, видя Его в своем сообществе, за однем столом, туюже
приемлюще пищу, видя лице Его пылью и потом покрытое
<...>. Монархи ничем так величества, славы и высоты своего
достоинства прирастить не могут, как подобным сему снисхож-
дением»28. «Снисхождение» к подданному в значении простран-
ственном (спускаться вниз, «как мастер, <...> как рядовой
солдат») объединено у Ломоносова с понятием милосердия, то
есть человеческого снисхождения: и в том, и в другом случае
подданный отвечает на снисхождение любовью к монарху. Вся
ситуация «Пира Петра Первого» построена на основе такого
двойного понимания «снисхождения»29.
Стихотворение Пушкина, таким образом, ориентирует чита-
теля на поиск, вслед за повествователем-историком, фактиче-
ской основы описанных событий и, в то же время, формулирует
одну из базовых, с точки зрения автора, идиологем, определяю-
щих отношения монарха и подданного. Именно во втором слу-
чае «Слово» Ломоносова является актуальным для понимания
стихотворения контекстом.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975. С. 237.
2 Здесь и далее сочинения Пушкина цитируются по изданию: Пуш-
кин А. С. Поли. собр. соч.: В 16 т. М; Л., 1938-1948; с указанием
тома и полутома — римской, страницы — арабской цифрой в текс-
те; во всех неоговоренных случаях курсив автора.
3 Имеется в виду: Голиков И. И. Деяния Петра Великого, мудрого
преобразователя России. Т. 1-12. М.? 1788-1789.

Е. ПОГОСЯН
181
Макогонеико Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы (1833-
1836). Л., 1982. С. 324-325. Пумпянский также полагал, что героем
стихотворения «Пир Петра Первого» является Меншиков, хотя спе-
циально на этом вопросе не останавливался (Пумпянский Л. В. Об
исчерпывающем делении, одном из принципов стиля Пушкина//
Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1982. Т. 10. С. 209).
Макогонеико Г П. С. 325.
В связи с этим Л. В. Пумпянский в упомянутой выше статье писал:
«Глупость, опуская все возможные причины, прямо попадается в
единственно верную и на вопрос: почему пир в Петербурге? —
прямо отвечает: потому что царь мирится с Меншиковым. Это при-
митивизм. У Пушкина семь возможных причин и восьмая верная»
(Пумпянский Л. Я С. 209).
Ранее, под 1704 г. при описании торжественного въезда в Москву в
1704 г. Пушкин уже поднимал эту тему: «Народ смотрел с изумле-
нием и любопытством на пленных шведов <...> и начинал мирить-
ся с нововведениями» (X, 71).
8 Архангельский А. У парадного подъезда. М., 1992. С. 162. Благода-
рю Р. Г. Лейбова, любезно указавшего мне на эту работу.
9 Вьфажение «русский штык» становится стандартной формулой для
описания русских войск в эпоху «варварских» побед Суворова
(в одах Ломоносова, например, «штык» не встречается). Пушкин
специально записал, что в петровскую эпоху «Багинетами называ-
лись штыки» (X, 92).
10 Голиков. Т. 5. С. 279-280.
11 Фейнберг И. Незавершенные работы Пушкина. М., 1979. С. 90.
12 Житие и славные дела Государя Императора Петра Великого. В Ве-
неции. 1772. Ч. 2. С. 75.
13 Татищев В. К История Российская. Т. VII. Л., 1968. С. 279 и 334.
14 Голиков. Т. 1. С, 119.
15 Ломоносовы. В. Поли. собр. соч. М.; Л., 1959. Т. VIII. С. 608.
16 Голиков. Т. 1. С. 120, 123, 124-125.
]/ Работа над «Историей Петра» постоянно возвращала Пушкина к
восстанию 1825 г. Так, после довольно долгого перерыва. Пушкин
внезапно возвращается к работе над ней 14 декабря 1835 г. и за
сутки доводит рассказ до смерти Петра (заполняет целую тетрадь).
18 В екатерининскую эпоху складывается традиция пародийного опи-
сания шведских монархов как «карлов» (подробнее об этом: Пого-
сян Е. Богатырская тема в творчестве Г. Р. Державина // Класси-
цизм и модернизм. Сборник статей. Тарту, 1994. С. 38-54).
19 Ломоносов. С. 602. Курсив мой. —Е. П.

182 ЛОМОНОСОВ В ВОСПРИЯТИИ ПУШКИНА
20 Там же. С. 587.
"] Эта формулировка, насколько нам известно, восходит к переводу
Тредиаковским оды Штелина 1736 г. и сохраняет свое значение
указания на непостижимость для смертного судеб Империи у
Блока.
" Кроме того, как указывает В. Э. Вацуро, Пушкин помнил слова из
«Семиры» Сумарокова (речь идет о монологе Оскольда):
Щедрота к пленникам есть выше всех побед.
«Не исключено, что эти же строки, отложившиеся в литературном
подсознании, дали в "Пире Петра Первого" сопоставление "проще-
нья" и "победы"» (Вацуро В. Э. Из историко-литературного ком-
ментария к стихотворениям Пушкина // Пушкин. Исследования и
материалы. Л., 1986. Т. 12. С. 313-314).
23 Ломоносов. С. 608-609.
24 Так. В. С. Листов пишет: «Еще до набросков о сыне казненного
стрельца в сознании Пушкина возникал образ героя, чья вина перед
Петром восходит к временам стрелецкого бунта и отягчена казнью
родственника. Прощение и выгодная женитьба» (Листов В. С.
«Сын казненного стрельца» — неосуществленный замысел Пушки-
на // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1989. Т. 12. С. 118).
25 Ломоносов. С. 588-589.
26 Там же. С. 601.
2 Там же. Курсив мой. — Е. П.
28 Там же. С. 594.
29 Именно этот второй план стихотворения был подчеркнут Пуш-
киным при первой публикации стихотворения в «Современнике».
Как было указано в недавней работе Р. Лейбова, стихотворение
Пушкина составляло здесь «тематическое единство» со статьей
Плетнева «Императрица Мария», помещенной вслед за ним. «Если
попытаться коротко сформулировать это тематическое единство, —
пишет Р. Лейбов, — речь идет о программе идеальной монархии».
Показательно и то, что Ф. Тютчев, стихотворению которого «Небо
бледно-голубое...» и посвящена статья Р. Лейбова, не только
«проецирует» свое стихотворение на пушкинское, но и «описывает
"небывалое доселе". Предметом изображения является не обычное,
а экстраординарное событие. Это вписывается в тютчевский сюжет
"чудесной благодати"» (Лейбов Р. «Дагмарина неделя». Очерк
контекстов одного стихотворения Тютчева // Труды по русской и
славянской филологии. Литературоведение. Т. III. Тарту, 1999.
С. 99-100).

"ПИКОВЫЕ ДАМЫ" ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
ЛЮБОВЬ КИСЕЛЕВА
Речь пойдет о бытовании одного пушкинского текста в совре-
менной ему литературе и культуре — о сценической версии
повести "Пиковая дама''. Хотим сразу оговорить, что нам при-
дется анализировать и сопоставлять разномасштабные по своим
художественным достоинствам тексты, что всегда представляет
трудность для исследователя. Тем не менее, маргинальные для
"большой" литературы явления помогают уточнить наше пони-
мание "великих текстов" и, в особенности, их рецепцию совре-
менниками и последующими поколениями читателей.
Как известно, при жизни Пушкин как драматург не стяжал
успеха на театральном поприще: его пьесы либо вообще не
были поставлены на сцене, либо не имели успеха. Гораздо боль-
шей благосклонностью у зрителей 1820-30-х гг. пользовались
переделки для театра пушкинских стихотворных и прозаиче-
ских текстов1. И здесь немалая заслуга принадлежит А. А. Ша-
ховскому, одному из зачинателей жанра драматургической
переделки (инсценировки) на русской сцене. Уже в 1824 г. он
создал по мотивам эпизода из "Руслана и Людмилы" свою
волшебную комедию "Фин"2, а затем — романтическую трило-
гию в пяти действиях "Керим-Гирей", где, как было сказано,
«содержание взято из "Бахчисарайского фонтана", поэмы
А. С. Пушкина, и многие его стихи сохранены целиком»'1.
В обоих случаях можно говорить о создании Шаховским собст-
венного произведения по мотивам пушкинского текста: это
"выборочный" Пушкин, прочитанный глазами Шаховского,
приспособленный не только к законам сцены, но и к иной ав-
торской системе и к вкусам зрителей.4
То же можно сказать и относительно театральной версии
"Пиковой дамы", поставленной на петербургской сцене в сен-

184 "ПИКОВЫЕ ДАМЫ" ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
тябре 1836 г., через два года после публикации повести Пушки-
на в "Библиотеке для чтения". Недоброжелательный к Шахов-
скому и к его пьесе рецензент "Северной пчелы" вдоволь поиро-
низировал над заглавием: "Автор Двумужницы всегда очень
замысловато придумывает названия и подразделения для своих
пьес, но на этот раз он превзошел себя"5. Заглавие и в самом
деле трудно назвать лаконичным: "Хризомания, или Страсть к
деньгам. Драматическое зрелище, взятое из повести помещен-
ной в Библиотеке для чтения и представляющее в начале Прия-
тельской ужин, или Гляденьем сыт не будешь, пролог-послови-
цу, и в следствии Пиковая дама, или Тайна Сен-Жермена,
романтическая комедия с дивертисментом в 3-х сутках: 1-е Утро
старухи, 2-е Убийственная ночь, 3-е Игрецкой вечер: дивертис-
мент Детской бал"6; зрелище завершалось еще одной частью:
"Крестницы, или Полюбовная сделка. Эпилог-водевиль (в след-
ствии Пиковой дамы) в одном действии с Дивертисментом"7. По
режиссерскому экземпляру, хранящемуся в Театральной биб-
лиотеке, видно, что постановщику было нелегко уместить всю
эту замысловатую постройку в один спектакль и не оставить
зрителей ночевать в театре: по ходу пьеса изрядно сокраща-
лась8. Однако сама упомянутая постройка не была лишена
смысла, и в зависимости от того, шла ли пьеса с эпилогом или
без него, менялась вся ее концепция.
"Хризоманию" можно отнести к разряду "серьезных" коме-
дий. В целом, развитие интриги следует сюжету "Пиковой
дамы" и заканчивается сценой проигрыша и сумасшествия Ир-
му са (Германна). Он падает без чувств на руки Томского и
других героев, произнося финальную реплику: "<...> согрейте,
откройте... не пускают... сжальтесь... умилосердитесь... над
кем... над нищим... над безумным!" и т.д. (Хр., 243), сближаю-
щуюся со словами гоголевского Поприщина. В одной из пред-
шествующих сцен Томский сообщает об исчезновении Елизы
(Лизы) после похорон графини и о найденных на Неве ее соло-
менной шляпке и платочке (Хр., 229), что дает зрителям воз-
можность предположить самоубийство. Напомним, что в опере
Чайковского "Пиковая дама" Лиза, как и полагается героине с
таким именем в посткарамзинской традиции, тоже утопилась.

Л. КИСЕЛЕВА
185
Таким образом, финал "Хризомании" скорее трагичен, и
последняя ремарка '"Конец комедии" (Хр., 243) звучит неко-
торым диссонансом. Видимо, Шаховской ощущал потребность
завершить свое "Драмматическое зрелище" (Хр., 180) более
свойственным и жанру комедии (пусть "романтической"!), и
собственным творческим традициям и привычкам финалом.
Подталкивало к стремлению рассказать о последующей за про-
игрышем Германна судьбе героев и пушкинское "Заключение" к
"Пиковой даме"
В эпилоге-водевиле "Крестницы, или Полюбовная сделка"
Шаховской дает достаточно неожиданную развязку многим
сюжетным узлам "Хризомании". Самоубийство Елизы оказыва-
ется инсценировкой, она раскаивается в своем увлечении рома-
нами и романтическими героями и отдает свою руку влюблен-
ному в нее Томскому. Ее сниженный, двойник, горничная и
другая крестница графини — тоже Лиза — пытается обманом
лишить ее и Томского наследства, но эти козни разоблачены
старым солдатом Турбиным. Он, в свою очередь, оказывается
родным отцом бывшей горничной-подкидыша, а ее матерью —
кормилица обеих Лиз, Фроловна9, которая счастливо обретает
мужа, считавшегося погибшим. Но главное — окончательно
развенчивается сюжет с Ирмусом. Из диалога Томского и Чури-
на (Сурина) следует, что вся сцена с призраком умершей графи-
ни, якобы явившимся герою и сообщившим три выигрышные
карты, была подстроена ими10. Они хотели втянуть Ирмуса в
игру и проучить в шулерской компании Чекалинского. Ирмус
же не "обдернулся", как Германн, — его туз был подменен
шулером Чекалинским, который, оказывается, учился своему
искусству у знаменитого фокусника. Расчету Ирмуса, собирав-
шегося выиграть наверняка 322 тысячи, были противопо-
ставлены шулерские навыки. Пушкинская проблематика неожи-
данно обернулась гоголевской, а "Пиковая дама"— "Игрока-
ми" Однако главные исполнители акции с призраком —
Томский и Ирмус — ничего не выиграли от своего хитроумного
плана: они все равно проигрались, как и полагается игрокам.
Ирмус не только сходит с ума, подобно пушкинскому герою, но
и гибнет, однако, в отличие от Германна из оперы Чайковского,
24

186 "ПИКОВЫЕ ДАМЫ ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
не кончает собой, а умирает в сумасшедшем доме. По замыслу
Шаховского, его не должно быть "жалко", т.к. Ирмус — герой,
сугубо отрицательный и почти совершенно лишен авторского
сочувствия.
Понятно, что подобный водевиль-эпилог весьма далеко уво-
дил зрителей от настроения пушкинской повести и даже "Хри-
зомании". Впоследствии, когда в 1840-е гг. "Хризомания" с
большим успехом ставилась в Москве, ее давали уже без всяко-
го эпилога. Вообще же пьесе была суждена долгая жизнь на рус-
ской сцене: она шла до 1856 г., возобновлялась в 1870-е и в
1890-х гг., уже после постановки прославленной оперы Чайков-
ского, так что композитор и либреттист могли видеть комедию
Шаховского в театре. Следовательно, в течение полувека "Хри-
зомания, или Страсть к деньгам" вызывала к себе зрительский
интерес, что само по себе достойно исследовательской реф-
лексии.
Рецензент "Северной пчелы", безусловно, ошибался, замечая:
«Переделывая Пиковую даму в драматическое зрелище, автор
"Хризомании" рабски держался расположения и даже всех вы-
ражений повести"11, однако верно подметил, что старый драма-
тург имел в виду подчеркнуть свое уважение к Пушкину, когда
заставил героев пить на сцене — как пишет рецензент — "шам-
панское за здоровье музы Пушкина. Это дело доброе! Музе
Пушкина нужно здоровье: она что-то хворает в последнее
время!"12. Рецензент преисполнен сарказма к обоим авторам и
несколько передергивает. У Шаховского пролог завершается
общей здравицей в честь самого Пушкина: "Здоровье соловья
поэта! Виват" и пением песни на его стихи "Я люблю вечерний
пир..." (Хр., 191). Причем Шаховской совмещает в одной
реплике литературно-полемический жест (публичная похвала
Пушкину, на которую недаром отреагировала "Северная пчела")
с легкой иронией в собственный адрес. Один из героев, Волж-
ской, говорит: "Я выучил новую песню нашего соловья-поэта,
который сам пишет прелестно и, спасибо ему, снабжает сюжета-
ми наших драматиков" (Там же). Шаховской, так сказать,
расставил по местам фигуры на литературном Олимпе. Пуш-
кин — центральная фигура, а он, Шаховской, занимает по отно-

Л. КИСЕЛЕВА
187
шению к нему положение подчиненное. Учитывая известное
самолюбие драматурга, это жест важный1 \
Посмотрим теперь, как же переделывает Шаховской пушкин-
скую повесть. Понятно, что стоявшая перед ним задача была не
из легких. Ощущавшийся уже современниками Пушкина драма-
тизм "Пиковой дамы" связан с характером самого сюжета, со
стремительно развивающейся интригой, с вторжением в сюжет
фантастики. Однако напряжение создается, в основном, с помо-
щью лаконичного, внешне нейтрального, но амбивалентного и
часто ироничного авторского повествования, подчиняющего
себе действие (это прекрасно показал В. В. Виноградов в своей
классической работе о "Пиковой даме"14). Велика также роль
подтекста, стимулирующего творческую активность читателей.
Например, фраза о последующей судьбе Лизы: "Лизавета Ива-
новна вышла замуж за очень любезногр молодого человека; он
где-то служит и имеет порядочное состояние: он сын управителя
у старой графини"15 провоцирует вывод о том, каким образом
было приобретено это "порядочное состояние", вызывая в памя-
ти замечание из 2-й гл.: "Многочисленная челядь <...> делала
что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху"
(6, 217). Следующая фраза "Заключения": "У Лизаветы Иванов-
ны воспитывается бедная родственница" (6, 237) заставляет
вспомнить замечание из той же 2-й главы о ее уязвленном само-
любии и скорректировать впечатление о кроткой и безответной
Лизе, жертве вероломства Германна.
Шаховской, переводя повесть Пушкина на язык театра, вкла-
дывает речь повествователя в уста персонажей, разворачивает и
дополняет их характеристики, что существенно изменило
фактуру текста и расставило иные акценты. Сохраняя основных
героев и сюжет о трех картах, Шаховской видоизменяет концеп-
ции образов и их место в сюжете, меняет пружины интриги,
роль фантастики, а также вводит новых персонажей.
Томский из сугубо функционального героя (рассказчика
легенды о трех картах) становится в "Хризомании" одним из
основных действующих лиц. У Пушкина это легкомысленный
светский молодой человек, о заурядности которого свидетельст-
вует то обстоятельство, что мы мало узнаем о его внутреннем

188 "ПИКОВЫЕ ДАМЫ ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
мире. У Шаховского характер Томского разработан гораздо
более детально. Он не просто легкомыслен, но и простодушен,
доверчив, что объясняется, однако, ограниченностью умствен-
ных способностей. Томский влюблен в Елизу. за что получает
выговоры от бабушки, но и сама Елиза не склонна принимать
его всерьез и никаких чувств к нему не питает (хотя в эпилоге, в
"Крестницах, или Полюбовной сделке", и выходит за него
замуж). Горничная Лиза (образ, явно ориентированный на гри-
боедовскую Лизу из 'Торя от ума"16) достаточно красноречиво
парирует реплику Елизы "Я никогда не сводила его <Томского>
с ума", отвечая в сторону: "И не с чего" (Хр., 193). То, что Ша-
ховской делает Томского участником шулерской проделки, еще
более снижает его образ по сравнению с пушкинским.
Характер Елизы в "Хризомании" менее всего, на наш взгляд,
выходит за рамки очерченных Пушкиным контуров (пушкин-
ский текст здесь сохранен наиболее полно), хотя "прописан"
более резко, причем усилены романтические черты. Лиза/Елиза
получает биографию. У Шаховского она дочь дворянина Коб-
ринского, управителя имения старой графини (как мы видим,
здесь видоизменен упомянутый нами выше пушкинский мотив
о ее замужестве). Когда-то графиня, якобы, спасла Кобринского
от проигрыша, открыв ему секрет трех карт. В "Пиковой даме"
этому соответствует микросюжет о Чаплицком (6, 213). Кобрин-
ский, как и Чаплицкий, не сдержал слова, проигрался и умер в
нищете. Кроме того, Елиза в "Хризомании" сделана крестницей
графини, получившей имя своей крестной. Шаховской для этого
даже меняет имя "пиковой дамы": у Пушкина она названа
Анной Федотовной, у Шаховского — Елизаветой17 Федотовной
Томской (фамилия подчеркивает родственную связь с Томским,
который, в свою очередь, сделан графом).
У Пушкина оксюморонное сочетание простонародного отче-
ства "Федотовна" с графским титулом — не менее важная
характеристика героини, чем ее колоритная речь и описание ее
туалета и обстановки ее спальни. Это для Пушкина составляет
черты уходящего XVIII в.: русская патриархальность (см. упо-
минание "барской барыни" в сцене похорон — 6, 232), сочетаю-
щаяся с французской модой и обиходом18. Энергичный, полный

Л. КИСЕЛЕВА
189
жизнелюбия, бескорыстно-азартный XVIII век противостоит в
пушкинской повести холодной и расчетливой современности. В
обрисовке XVIII в. Пушкин продолжает линию, восходящую к
его посланию "К вельможе". Шаховской подхватывает и по-
своему развивает эту линию. Так, он заполняет пространство,
оставленное пушкинской репликой "И графиня в сотый раз
рассказала внуку свой анекдот". В "Хризомании" старая графи-
ня читает внуку стихи, когда-то сочиненные ее кузеном на ее
появление в свете, и подчеркивает, что стихи были переведены
на французский язык, напечатаны в "Mercure de France" и "сам
Вольтер был ими доволен". Далее следует очень важная для Ша-
ховского сцена — графиня рассказывает внуку о своем знаком-
стве с Вольтером и другими философами:
я была у него в Фернее и у меня часто ужинали les beaux esprits на-
шего времени: Мармонтель, Дидерот и молодой Лагарп, философ
Гельвециус и математик Д'аламберт... (Хр., 198).
Однако интеллектуальный круг графини не ограничивается
французскими авторами. Она поддразнивает внука:
Заглядисся верх, не увидишь ничего под ногами... и бухнисся в
яму. как Метафизик в русской басне Хемницера... ты его знаешь.
Томской'. Не помню что-что... а вы как, Гран Маман, ее знаете: мне
кажется, в ваше время большой свет не очень знавал русских
авторов.
Графиня: Напротив, в молодости моей ими занимались: я видела
Ломоносова, покойный граф принимал к себе Александра Петрови-
ча Сумарокова, слыхала еще кой о ком. Познакомилась в Париже с
Вон Физиным, он был очень не глуп, но бесил меня своими сарказ-
мами против всего, что не похоже на его русское. Там же я видела
оригинала Хемницера, который забавлял меня своими бономи и
дистракциями, и я из курьезности читала его басни, они не без дос-
тоинства и советую тебе прочесть именно Метафизика (Хр., 199—
200; ср. комм. 250-251).
В этой связи перенесенная из Пушкина реплика насчет романов:
"А есть русские романы?" приобретает в пьесе несколько иной
смысл: графиня, знающая русскую поэзию XVIII в., не уследила
за рождением русского романа и теперь собирается с ним позна-
комиться (кстати, роман, принесенный Томским, — это люби-

190 "ПИКОВЫЕ ДАМЫ" ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
мый драматургом "Юрий Милославский" Загоскина). Шахов-
ской не стремится идеализировать образ графини, и все же она
в "Хризомании" не только эгоистична и капризна, но умна и
проницательна, не лишена привязанности к обеим своим крест-
ницам и доброты (устроила в своем имении приют для стари-
ков, позаботилась о солдатке-кормилице). Шаховской не может
позволить себе полного отсутствия положительных черт в
характере героини: назидательность так и осталась неизменным
спутником комедий Шаховского.
Однако в чем "Хризомания" коренным образом отличается
от "Пиковой дамы" — это в трактовке образа Германна. Из рус-
ского немца он превращен в еврея Карла Соломоновича Ирму-
са, при этом его происхождение несколько раз становится пред-
метом обсуждения19 Шаховской выбирает герою не только
знаковое, как у Пушкина ("Германн немец" — 6, 211), но и зна-
чащее имя. Поскольку герой "Хризомании" выдает себя за нем-
ца, он получает имя, которое вполне может восприниматься как
немецкое. Как офицер русской службы (инженер в чине капи-
тана) он может быть только христианином, и формально имя
отвечает и этому требованию. Однако отчество слишком зна-
ково:
Чурии: Да разве он не Соломоныч!
Нрмус: Я Соломоныч точно так же, как вы — Калиныч.
Чурии: Калиныч! А что вы этим хотите сказать?
Немиров: Что твой отец был Калина так же, как и его Соломон.
Чурии: Не так же; моего отца назвали не Калиной, а Калиником, по
нашим святцам, а его...
Немиров: Соломоном, может быть, по его мудрости.
Чурии: Или по сродс...
Немиров: Полно болтать, садись, больше ешь. а меньше... пей... ну
чего ты хочешь?
Чурин: Ветчины... чтобы не соблазнить Карла Соломоныча
(Хр.. 187).
Кроме того, фамилия ''Ирмус" (сохраняющая отдаленную звуко-
вую ассоциацию с Терманн'), составлена из двух частей:
^ир" — от немецкого irren (заблуждаться, сходить с ума) и
"'Мус" — от немецкого muss (должен), т.е. обозначает: "должен

Л. КИСЕЛЕВА
191
сойти с ума"", таким образом имя уже заранее оповещает о
последующей судьбе героя.
Характерно, что аристократические герои Немиров (Нару-
мов) и Томский сначала не придают значения "еврейству"
Ирмуса, зато Чурин (Сурин) называет его чертом, жидом,
Иудой и т.д., и объяснение героев чуть не заканчивается дракой.
Однако в сцене на балу Немиров предупреждает Томского об
опасности:
Мой брат князь Петр приехал из чужих краев и слышал об нем в
тамошних университетах <...> Что он в одном выдавал себя за нем-
ца Ирмана, в другом прикидывался русским Ирмовым, а записался
в службу по учености Ирмусом (Хр., 215).
На вопрос об отце Ирмуса Немиров отвечает:
всемирный пришелец, холоп денег, курьер всех политических
партий прошлого века, со всеми знаком, никому не известен, везде
принят, нигде не терпим и наконец от всюда выгнанный юркнул в
нашу Тавриду... вырыл там норку, — потом выполз из нее на Рейн
ловить рыбу в мутной воде, захлебнувшись ею, прикинул нам сына,
которого успел за границей отдать в науку... (Хр., 215-216).
Та характеристика Германна, которая подана у Пушкина как
бальная болтовня Томского:
Этот Германн <...> лицо истинно романтическое: у него профиль
Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по
крайней мере три злодейства (6, 228),
в '\Хризомании" трактуется буквально:
Он <Ирмус> в разных университетах проявлялся туманным обра-
зом, но вдруг исчезал, и считают на душе его по крайней мере три
злодейства. <...> Студенты прозвали его Мефистофелем. <...>
Потому, что он загубил не одну невинную Гретхен (Хр., 216).
В довершение всего Ирмус у Шаховского еще и трус, угрожаю-
щий Елизе: "Прощай... гробовое молчание, вечная тайна, в ней
твоя жизнь и смерть'' (Хр., 225), но испугавшийся призрака
(ср.: Хр., 226 и С. 400). Его мечты о деньгах носят вполне
приземленный и, так сказать, буржуазный характер:

192 '^ПИКОВЫЕ ДАМЫ ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
<...> через пять лет будете меня на руках носить... Да. как я начну
ворочать кампаниями, миллионами, но никто не назовет меня...
(Хр., 234).
Для Шаховского эти черты имеют двойное объяснение. Одно
сходно с пушкинским: наступил век расчета, наживы, когда
"младые поколенья"
...торопятся с расходом свесть приход.
Им некогда шутить, обедать у Темиры
Иль спорить о стихах21.
Другое объяснение, хотя и связанное для Шаховского с первым,
всецело принадлежит автору "Хризомании". Он объясняет свой-
ства Ирмуса его национальным характером. Корыстный,
"страстный к деньгам" еврей — это для Шаховского и есть
герой новой эпохи — эпохи героев Бальзака и новой француз-
ской литературы. Полагаем, что Шаховской — чуткий к общест-
венным настроениям человек — уловил антисемитские нотки,
видимо, проскальзывавшие в русском обществе 1820-30-хгг.
Однако, как нам представляется, его "антисемитизм" (если
вообще уместно употребить это слово по отношению к "Хризо-
мании") имеет литературное происхождение и связан с общей
концепцией национального характера и проблемой патриотиз-
ма, присущими мировоззрению архаиста Шаховского.
***
Интерес к еврейской теме возник у драматурга еще в 1800-е гг.
и был спровоцирован контактами с Л. Неваховичем, петербург-
ским литератором-евреем, в сотрудничестве с которым им была
создана религиозная трагедия на ветхозаветный сюжет "Дебо-
ра" (1810)22. Однако тогда интерес ограничился библейской
топикой.
В новом контексте он проявился у Шаховского под воздейст-
вием романа В. Скотта "Айвенго", ставшего, как известно,
стимулом для внимания к еврейской теме в европейской литера-
туре. Роман был опубликован в 1820 г., сразу переведен на
русский язык, а в 1821 г. уже поставлен на петербургской сцене
в инсценировке Шаховского2'. Сложный образ ростовщика

Л. КИСЕЛЕВА
193
Исаака, не лишенного у Скотта авторского сочувствия24, хотя и
далекого от статуса положительного героя, преобразился в пере-
деланном из ^Бахчисарайского фонтана" "Керим-Гирес"' Ша-
ховского в негативный, но тоже неоднозначный образ Хаима.
Этот герой указывает татарам путь к замку польского магна-
та Владислава, отца Марии, но делает это не из чувства личной
мести, а по решению еврейского кагала, в знак протеста против
притеснений евреев со стороны польских панов. Помощь евреев
мусульманам объясняется и их стремлением найти в них
"братьев''. Вот что говорит Хаим Узбеку:
Вот добрый человек, не то, что польский пан.
Когда потешиться захочет:
''Повесь жида Г — Еврей висит, а он хохочет.
И можно ль не радеть за добрых басурман.
Ведь они нам братья
Честным евреям.
За последние слова Хаим чуть не поплатился жизнью. Его
объяснение:
слышал от народа.
Что будто Измаил — из наших же людей,
И будто ваш пророк измаилского рода.
Так он и сам хоть крошечку еврей25
не было принято татарами, которые закололи бы непрошенного
сородича, если бы его не спас польский крестьянин Ян. Этот Ян
характеризует Хаима словами "корчмарь, грабитель и богач'',
однако свое заступничество объясняет следующим образом:
Хоть он и жид, да у него
Жена, толпа детей <...>
То дело доброе, что, правда, хоть жида,
А все же человека моею смертью спас26.
Образ Хаима и поднятая в связи с ним тема занимает в "Керим-
Гирее" значимое место и требует осмысления. Одним из толч-
ков к введению его в пьесу по поэме Пушкина могло послужить
пушкинское же стихотворение "Черная шаль'' (1820), где
"презренный еврей" является двигателем сюжета, но вряд ли к
25

194 "ПИКОВЫЕ ДАМЫ" ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
этому можно свести объяснение. Конечно, весьма существен
пример Вальтера Скотта. Однако тема протеста евреев против
угнетения, мести за унижения у Скотта отсутствует. Она, как
нам представляется, восходит у Шаховского к тому же литера-
турному источнику, на который опирался и Скотт в своем
подходе к проблеме — к "Венецианскому купцу" Шекспира.
Образ Шейлока привлекал внимание современников Шахов-
ского, в том числе и Пушкина27, именно своей сложностью.
Шейлок у Шекспира — отвратителен в своей жадности и жесто-
кости и, одновременно, вызывает уважение и сочувствие неко-
лебимым стремлением отстаивать чувство собственного досто-
инства. Его ненависть к оскорбителям-христианам и чувство
мести даны у Шекспира подчеркнуто амбивалентно. Шахов-
ской, владевший английским языком и очень интересовавшийся
Шекспиром, по всей вероятности, знал "Венецианского купца"
еще до его появления на русской сцене в 1835 г. и ориентиро-
вался на шекспировскую трактовку еврейской темы.
Как нам представляется, русский драматург стремится соеди-
нить принципы В. Скотта и Шекспира. Его Хаим, как и Шей-
лок, жаждет наживы и готов бороться с теми, кто ему препятст-
вует, но, вместе с тем, в "Керим-Гирее" достаточно отчетливо
звучит и мотив социальной травмированности, национального
унижения евреев. Конечно, соединение этих противоречивых
черт в одном характере проведено у Шаховского достаточно
механически и лишено шекспировской или вальтер-скоттовской
сложности, но существенна уже сама тенденция, попытка, хотя
и неуклюжая, взглянуть на "жида" не только как на "грабителя"
и предателя, но и как на человека.
Однако в интерпретации Шаховского присутствует еще один
мотив, который, с нашей точки зрения, для него, наиболее
значим. Мотив этот скрепляет идеологический каркас "Керим-
Гирея", а также перебрасывает нить к "Хризомании, или Страс-
ти к деньгам". То обстоятельство, что евреи — "космополиты",
хотя и вынужденные, для Шаховского предопределяет и объяс-
няет дурные черты их характера не в меньшей мере, чем их
угнетенное положение. Хаим назван "всесветцем", и сам гово-
рит о евреях: "Мы бедные скитальцы на земле", и далее: "Мы,

Л.КИСЕЛЕВА
195
бедные, рассеяны везде / И плачем об отчизне нашей"^. Шахов-
ской склонен сочувствовать своим героям тогда, когда они стре-
мятся защитить, пусть даже ценой преступления, обычаи
родины. Именно поэтому в "Ксрим-Гирее" парадоксально сбли-
жаются враги — татары и поляки, верные каждый своей стране
и своей вере. "Всесветец"' Хаим, не имеющий родины, нужен
Шаховскому как контрастный фон, чтобы утвердить в сознании
зрителей свою идею патриотизма как нормы бытия для каждого
человека, к какой бы национальности он ни принадлежал.
Отсутствие, утрата родины или чувства любви к ней — это для
Шаховского самый страшный приговор. Здесь его "архаизм"
наиболее ощутим.
***
Вернемся теперь к "Хризомании". Ирмус — человек без корней
("мое отечество — весь мир, родныя — деньги, польза'' — Хр.,
225). Его отец, подобно Хаиму из ^Керим-Гирея", назван "все-
мирным пришельцем" (Хр., 215), а сам он рассуждает о России
только с точки зрения собственной корысти. Рассчитывая сумму
своего будущего выигрыша, Ирмус говорит:
322 тысячи такая сумма, особливо в России, <...> в этом свежем
рассаднике богатств, с верным и смелым расчетом можно в 20 лет
получить больше выгоды, чем гишпанцы из их Перу и Мексики
<и т.д.; Хр., 234>; <...> русская земля — настоящая Альдорада для
европейской головы, сей в ней деньги, только с умом, а не бойся
неурожаев и бурь (Хр., 225).
Ирмус выделяется среди игроков в компании Немирова-Томско-
го своей целеустремленностью (что роднит его с пушкинским
Германном), но в то же время своей жадностью и стремлением к
наживе. Другие игроки страстны к игре, и деньги нужны им для
игры. Ирмус же презирает тех, кто проигрывает деньги и не по-
нимает смысла богатства. Он прямо заявляет Томскому:
Да. граф, я смело говорю, что тот, кто не знает цены деньгам, не
понимает преимуществ богатства, не постигает всех выгод, всех
наслаждений богача и, имея полмиллиона, разбрасывает его на
ветер, живет наобум, без видов, без цели, тот не живи на свете, не
зовись человеком! (Хр., 231).

196 ПИКОВЫЕ ДАМЫ ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
Чурин, главный антагонист Ирмуса в пьесе, произносит ему
приговор:
Кто жаден к деньгам, тот душу проиграет (Хр., 217).
Автор заставляет Ирмуса постоянно подчеркивать свое "евро-
пейство'', отказаться от отечества, что, по Шаховскому, означает
ложный выбор, который и ведет к гибели (ср. его значащую фа-
милию!). Ирмус недаром сделан представителем ^космополи-
тической" нации, выражающей для Шаховского тот новый бур-
жуазный дух расчета, выгоды и наживы, которому драматург
хочет вынести приговор своей пьесой. Он еще не теряет надеж-
ды исправить своих зрителей, несмотря на то, что они, с его
точки зрения, склонны во всем подражать европейцам и утрачи-
вать исконные русские добродетели (таковы в пьесе Томский и
его приятели). Однако если в своих прежних комедиях Шахов-
ской обязательно выдвигал для назидания публики одного или
нескольких положительных героев — рупоров авторской точки
зрения, то в "Хризомании" он идет иным путем.
Среди пьес Шаховского "Хризомания" выделяется отсутст-
вием положительных героев в привычном для него смысле.
Можно полагать, что пушкинская "Пиковая дама" могла под-
толкнуть к такому решению. Шаховской пишет серьезную
комедию, где касается актуальных для русской литературы
1830-х гг. проблем, пытаясь решать их нетрадиционным для
себя образом. Он объединяет своих персонажей в группы, выст-
раивая иерархию более или менее отрицательных типажей.
Каждый герой служит фоном для раскрытия характера другого,
в чем-то становясь его двойником. Так, одну группу составляют
три Елизаветы — старая графиня, горничная Лиза и Елиза, дру-
гую — игроки Чекалинский, Ирмус, Чурин, Томский, Волж-
ский, Немиров. Два первых в своей группе являются наиболее
"отрицательными". Чекалинский — обманщик, он опытный
шулер29, имеющий, кроме того, разветвленную сеть агентов
("банковых загонщиков"), заманивающих в свои сети новичков
(см.: Хр., 217); Ирмус ради денег готов пойти на преступление.
Вместе с тем, у него есть в пьесе еще одна функция: служить
контрастом для других героев — русских аристократов, пре-

Л. КИСЕЛЕВА
197
дающихся страсти к игре (что Шаховским, разумеется, не
одобряется).
Судьба русского дворянства в новых условиях — одна из
тем, волновавших Пушкина в 1830-е гг., в частности, в "Пико-
вой даме", и подхваченная Шаховским. Отсюда и постоянное
сравнение XVIII и XIX вв., причем первый, как и у Пушкина,
представляет старая графиня (ср. выше, с. 188-189), а второй,
главным образом, Ирмус и его пародийный двойник (в этом
плане) — Томский. В уста последнего Шаховской вкладывает
важную реплику, одновременно разоблачающую пустоту и ник-
чемность самого героя и дух современного общества. Возражая
на предложение бабушки познакомиться с басней Хемницера
"Метафизик", Томский заявляет, что предпочитает уроки мате-
матики Ирмуса:
мне теперь не до басен, а до положительных знаний, до существен-
ных истин <...> он <Ирмус> человек, как говорится, в полном
смысле европейской, идет широким шагом с своим веком, его не
останавливают никакия закоренелости, никакия условности, он все
видит, как должно: все подчиняет математическому расчету. Сло-
вом, я чувствую, что с ним сделаюсь истинным человеком
(Хр.. 200).
Томский Шаховского глуп и невежествен, но уверен в своей
будущей карьере дипломата (Хр., 188). В водевиле-эпилоге
"Крестницы...'' тема критики русского родовитого дворянства, в
лице Томского, развита еще подробнее и прямолинейнее. Том-
ский убежден в своих правах и преимуществах, обеспеченных
ему высоким происхождением30. Он собирается заняться сель-
ским хозяйством, не имея о нем ни малейшего понятия. Ср. его
диалог с Чуриным:
<...> Как здесь на европейской лад,
Хозяйство земское поставлю.
Глупцов моих переучу...
Чурин: Ах! Жаль, что сам учился мало...
Томской: Да я, что только захочу,
Тотчас узнаю из журнала.
В наш век не сыщешь дурака.
О всем и каждый судит смело:

198 "ПИКОВЫЕ ДАМЫ ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
Кто знает два-три языка.
Тот всякой вздор пускай за дело.
Чурии: Да вить языкам-то учатся.
Томской: Студенты; а людям благовоспитанным англичанка-няня?
немец-дядька, француз-гувернер и музыкант-итальянец с ребячест-
ва так нажужжат в уши разноязычием и в голове состряпают такой
винегрет из своих языков, что объеденье. Да вот я почти со всеми
европейцами говорю на их диалектах как по-русски; а спроси меня,
когда выучился и по-каковски думаю, хоть убей, не знаю (С. 401).
Для того, чтобы критика дворянства в пьесе не затронула устоев
общества и чтобы крестьяне села Кобринки могли умиляться
своими господами, как этого хочется Шаховскому и как это в
конце концов происходит в "Крестницах..." (см. с. 411), драма-
тургу необходимо продемонстрировать, что Томский, при всей
пустоте и легкомыслии, еще не злодей, как Ирмус. Для этого
Шаховскому и нужен этот герой, оттеняющий не только отме-
ченные пороки Томского, но и присущие ему простодушие,
незлобивость и добросердечие русского барина.
Вместе с тем, переделка "Пиковой дамы", как и сама пуш-
кинская повесть, — это предупреждение русскому дворянству,
которое с легкостью отдается "соблазнам фараона" (6, 235), не
задумываясь о последствиях и о собственном будущем. Разуме-
ется, в повести Пушкина все это упрятано в подтекст, а в драма-
тической версии Шаховского выведено на сцену, выпрямлено и
многократно усилено.
Так же прямолинейно переосмысляется Шаховским роль
мистического элемента (или фантастики) в развитии интриги.
В 'Пиковой даме" ночное видение Германна, как и рассказ о
секрете Сен-Жермена поданы с предельной осторожностью, так,
что степень доверия к ним всецело зависит от воспринимаю-
щего сознания. Германн настолько поглощен историей о трех
картах, что не хочет и не может поверить свидетельству графи-
ни: ^Клянусь вам! это была шутка!" (6, 225), зато верит ночному
видению, хотя появление призрака поддается вполне рацио-
нальному объяснению:
Целый день Германн был чрезвычайно расстроен. Обедая в уеди-
ненном трактире, он. против обыкновения своего, пил очень много.

Л. КИСЕЛЕВА
199
в надежде заглушить внутреннее волнение. Но вино еще более
горячило его воображение (6. 232).
Именно благодаря этим обстоятельствам "поединок" Германна
с Чекалинским за карточным столом превращается в игру с
Судьбой и Случаем-51.
Шаховской снимает проблему вмешательства иррациональ-
ных сил в судьбу героя. Как уже было сказано, призрак в
"Хризомании" оказывается переодетым Чуриным, а проигрыш
Ирмуса— результатом шулерского трюка. Если о Германне
говорится, как бы между прочим: "Имея мало истинной веры,
он имел множество предрассудков" (6, 231), то суеверие Ирмуса
подчеркивается буквально на каждом шагу ("В ком веры нет к
святому ничему / Тот сам не рад; а верит чертовщине" — С. 400
и мн. др.).
Суеверие и безверие, по Шаховскому, являются составной
частью того ложного просвещения, которое владеет умами
современного общества и способно привести своих адептов к
гибели. Не менее резкая критика звучит, особенно в "Крестни-
цах...", и по адресу современной романтической литературы.
В "Хризомании" Томский снабжает Елизу "запрещенным
чтением", в частности, сочинениями Бальзака, от которых
старая графиня приходит в ужас:
Что за безобразие, что за галиматья, что за отвратительные ужасы.
<...> найди там, кажется, под этажеркой, эту заразу да вымой после
руки одеколоном, чтоб она к тебе не пристала (Хр., 196).
Однако Елиза, следуя логике Томского, что "порядочная девуш-
ка" "должна европейничать и познакомиться с Виктором Гюго,
Евженом Сю и со всею молодою литературой" (Хр., 189), увле-
кается романами. В водевиле-эпилоге она осознает правоту
покойной графини и пагубность влияния современной литера-
туры:
Не силой страсти, не прелыценьем
В несчастье завлеклася я:
Романтики разгорячили
Воображение мое:
Романы голову вскружили,
И сердце страждет за нее и т.д. (С. 396).

200 "ПИКОВЫЕ ДАМЫ ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
"Крестницы, или Полюбовная сделка" явно не принадлежат к
числу удач Шаховского. Характерно, что чем дальше уходит
драматург от Пушкина, тем беспомощнее становится его текст.
Именно поэтому в эпилоге-водевиле, в отличие от "Хризома-
нии", появляется традиционный для Шаховского положитель-
ный герой — старый солдат, который спасает Елизу от отчая-
ния, легко разоблачает интриги бывшей горничной, вознаме-
рившейся выдать себя за дворянку, козни подьячего и подводит
всех к не менее традиционному благополучному финалу с хором
счастливых поселян и прославлением русских добродетелей:
Но, слава Богу, к деньгам страсти
Не очень служит наш народ:
Богатству на Руси нет власти
Нет, русской деньгам не поклонщик,
Катит последний рубль ребром,
И гол да прав <...> (С. 416).
На "Крестницах../' можно было бы вообще не останавливаться,
если бы не их роль в общем замысле драматургической передел-
ки "Пиковой дамьГ\
Шаховской был внимательным читателем пушкинской по-
вести, он старался максимально воспользоваться заложенными
в ней возможностями. Однако в процессе двойного перевода
"Пиковой дамы'' на язык театра ("драматизация" прозы, жанро-
вая трансформация повести в комедию) утрачивалась одна из
главных новаторских особенностей пушкинского текста— его
амбивалентность, и Шаховской не мог этого не ощущать. Он
попытался найти для себя выход за счет усложнения компози-
ции своего "драматического зрелища" (что, как мы помним,
вызвало ироническую реакцию "Северной пчелы"). Созданная
им многоярусная постановка позволяла играть с текстом, за-
ставляя зрителей то напряженно следить за развитием почти
детективной интриги и покидать зрительный зал после совсем
не комедийной концовки "Хризомании", то расслабляться, слу-
шая в конце легкие куплеты с незамысловатым happy end*ом
водевиля-эпилога.

Л. КИСЕЛЕВА
201
Такая игра, подчеркивавшая условность театрального зрели-
ща, снимавшая излишний морализм комедии нравов и явно
претендовавшая на новаторство, не совсем удалась Шаховско-
му. Замысел оказался интереснее текста. Свойственный драма-
тургу эклектизм, желание откликнуться на все сразу привели к
утрате чувства меры. Однако театральный успех "Хризомании"
свидетельствует, что в ней старый драматург верно угадал на-
правление зрительских симпатий и предпочтений, обеспечив
пушкинскому сюжет}' долгую жизнь на сцене и подготовив
почву для появления гениальной оперы Чайковского.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См. об этом: Дурыпии С. Н. Пушкин на сцене. М, 1951.
" См. публикацию текста: Фин. Волшебная,трилогия, в трех частях, с
прологом и интермедиею. Соч. Князя А. А. Шаховского, заимство-
вана из поэмы Пушкина: "Руслан и Людмила" // Пантеон русского
и всех европейских театров. 1840. Ч. 2 (№ 5). С. 1-36.
См. публикацию текста: Керим-Гирей. Романтическая трилогия в
пяти действиях, в стихах. Соч. Князя А. А. Шаховского. Содержа-
ние взято из "Бахчисарайского Фонтана" поэмы A. A. <sic!> Пуш-
кина, и многие его стихи сохранены целиком // Пантеон русского и
всех европейских театров. 1841. Ч. 4. Кн. 11 (Отд. оттиск. С. 1-50).
1 См. об этом нашу статью: Pushkin in the mirror of Shakhovskoi //
Poetics of the text: Essays to celebrate two hundred years of Pushkin.
Amsterdam, 2000 (В печати).
Северная пчела. 1836. № 216. С. 862.
См. нашу публикацию текста: к'Хризомания, или Страсть к день-
гам" А. А. Шаховского // Труды по русской и славянской филоло-
гии. Литературоведение. [Новая серия. Т.] III: К 40-летию "Тарту-
ских изданий". Тарту, 1999. С. 179-254. Все ссылки на это издание
будут приводиться в тексте статьи в скобках: Хр. с указанием
страницы.
Публикацию текста см. в настоящем издании. Все ссылки будут
даваться в тексте с указанием в скобках страницы.
8 Эти сокращения были оговорены в комментариях к публикациям.
9 В ^Хризомании" она названа Мироновной; подобные оговорки у
Шаховского нередки.
К) Роль призрака сыграл Чурин, которого нарядили старой графиней и
которому, для пущего сходства, надели маску, снятую с ее бюста.
26

202 ^ПИКОВЫЕ ДАМЫ" ПУШКИНА И ШАХОВСКОГО
11 Северная пчела. 1836. № 216. С. 862-863.
12 Там же. С. 862.
13 Водевиль "Крестницы..." кончается еще более красноречивыми
куплетами о несчастной страсти Шаховского к сочинительству:
Давно наш автор ею страждет.
Ему нельзя не сочинять;
Похвал и плесков он не жаждет,
А просит только не свистать (С. 417).
14 См.: Виноградов В. В. Стиль "Пиковой дамы" // Виноградов В. В.
Избр. труды: О языке художественной прозы. М, 1980.
15 Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л.. 1978. Т. 6. С. 237. Все
ссылки на текст пушкинской повести приводятся далее по этому
изданию, с указанием в скобках тома и страницы.
16 Заметим, что воздействие "Торе от ума" на пьесу Шаховского
очевидно. В частности, в образе Ирмуса проглядывают черты Мол-
чалина (особенно в сцене в спальне графини, см.: Хр.. 218-219).
1 Таким образом, в "Хризомании" оказывается три Елизаветы, чьи
судьбы переплетены и чьи характеры выстраиваются в определен-
ную иерархию.
18 Отсылаем к известной работе акад. М. П. Алексеева, где он ком-
ментирует сцену пребывания Германна в спальне старой графини и
где упомянута и "Хризомания" Шаховского. См.: Алексеев А/. //.
Пушкин и наука его времени // Алексеев М. П. Пушкин: Сравни-
тельно-исторические исследования. Л., 1984. С. 110-125.
19 Ср., например, следующий диалог Томского и графини: "Приятели
его говорят, что он природной немец". "А неприятели?" "Вообра-
жают, что он должен быть из немецких... как бы помягче выра-
зить..." "Израелитов". "Да что-то около этого; впрочем, у нас кого
не жалуют в иудеи" (Хр., 199).
20 Благодарю С. Г. Барсукова за консультации.
21 Пушкин А. С. Указ. изд. Т. 3. С. 162.
22 На это указал сам Шаховской в предисловии к трагедии. О
Л. Н. Неваховиче и, в частности, о его контактах с Шаховским
см. статью А. Л. Зорина, К. Ю. Рогова, А. И. Рейтблата: Русские
писатели 1800-1917. Биографический словарь. М., 1999. Т. 4.
С. 244-245. Благодарю К. Ю. Рогова за ценные замечания, выска-
занные по моему докладу.
23 См. текст, хранящийся в Санкт-Петербургской Театральной биб-
лиотеке: Иваной, или Возвращение Ричарда Львиного Сердца.
Романтическая комедия в 5 д. с турниром, сражением, балладами.

Л. КИСЕЛЕВА
203
пением и танцами А. А. Шаховского, взятая из романа В. Скотта
Ivanhoe.
Премьера состоялась 21 января 1821 г. Пьеса имела успех,
выдержав за год 7 представлений.
Характерно, что подлинной симпатией Скотт окружил женский
образ — еврейки Ревекки, дочери Исаака: нас же интересует
мужской персонаж.
"^ Пантеон русского и всех европейских театров. 1841. Ч. 4. Кн. 11.
С 7'
Там же.
~ Интересные замечания о внимании и о трактовке Пушкиным еврей-
ской темы см. в новейшей работе: Проскурин О. Поэзия Пушкина,
или Подвижный палимпсест. М, 1999. С. 348-375.
28 Пантеон русского и всех европейских театров. 1841. Ч. 4. Кн. 11.
С. 7. 8 и 12.
29 Намек на шулерство Чекалинского есть и в "Пиковой даме":
"В Москве составилось общество богатых игроков, под председа-
тельством славного Чекалинского <...> Долговременная опыт-
ность заслужила ему7 доверенность товарищей" и т.д. (6, 234; кур-
сив наш. —Л.К.). Пушкин настойчиво подчеркивает респектабель-
ность Чекалинского: "самой почтенной наружности", всегдашняя
улыбка, "полное и свежее лицо", "ряд великолепных комнат, на-
полненных учтивыми официантами" (6, 235). Пушкинская ирония
таится в соположении почтенной наружности убеленного сединой
старца и рода его занятий, но само это сопоставление предоставле-
но сделать читателям повести. Там, где Пушкин только намекает.
Шаховской нажимает и пережимает.
30 Ср. сцену его приезда в имение Кобринки, которое, как он пола-
гает, должно отойти к нему по наследству (С. 398):
Томской (в саду): Ей! садовник, работники, кто тут есть?
Елиза: Боже мой! чей это голос?
Гурбин: Видно хозяйской, громко приказывает.
Томской: Ей глухие! немые! докличусь ли я вас.
31 См.: Лотман Ю. А/. "Пиковая дама" и тема карт и карточной игры
в русской литературе начала XIX века // Лотман Ю. М. Избранные
статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 2. С. 405-406.

"МИЛОСТЬ" / "ПРАВОСУДИЕ":
О ФРАНЦУЗСКОМ КОНТЕКСТЕ
ПУШКИНСКОЙ ТЕМЫ
МАРИЯ НЕКЛЮДОВА
В заметках о роли "милости'' и "правосудия" в социально-
этических взглядах Пушкина В. Э. Вацуро указал, что сопостав-
ление этих понятий восходит к политическому словарю
XVIII века1. Однако язык эпохи оперирует целым рядом
близких терминов ("милость", "милосердие", "правосудие",
''правота"), причем образуемые ими пары ("милосердие" / "пра-
восудие", "правосудие" / "правота") хотя и являются вариация-
ми одной темы (правитель призван не только следить за испол-
нением закона, но и смягчать его излишнюю суровость,
руководствуясь чувством естественной справедливости), не
всегда совпадают с пушкинской формулой.
Между тем инвокация "милости" и "правосудия" прежде
всего свойственна французской правовой риторике XVII века,
впоследствии переосмысленной просветителями. Речь, конечно,
идет не о генезисе определенной политической концепции —
зависимость идеологии Просвещения от рационализма предше-
ствующего столетия хорошо известна — но об одновременном
присутствии в русском общественном сознании разных поня-
тийных пластов, чему способствовала ситуация культурного
билингвизма. Таким образом, предлагаемые ниже соображения
имеют преимущественно терминологический характер, а попут-
но возникающие параллели с "Капитанской дочкой" и "Анд-
жело" можно отнести к разряду типологических наблюдений.
Во французском языке XVII века понятия "милость" [grace] и
"правосудие" [justice] обладают широким спектром значений, из
которых мы выделим лишь те, что связаны со взаимоот-

М. НЕКЛЮДОВА
205
ношениями монарха и подданного. Наиболее очевидным здесь
является правовой аспект: согласно словарю Фюретьера (1690),
милость [grace] иногда противопоставляется правосудию [justice],
строгости, и тогда означает прощение... Король дарует милость,
если преступление заслуживает прощения... Когда преступление
совершено невольно или случайно, или в случае законной самообо-
роны. Король выпускает указы о помиловании [lettres de grace]...
Только Король может даровать милость... Подначальные судьи
всегда суровы, монархи могут миловать".
Теоретически монарх не вмешивается в процесс судопроизвод-
ства, оставляя за собой право отменить приговор. Поэтому
непосредственная апелляция к королевскому правосудию обыч-
но продиктована желанием добиться крайней меры наказания.
Сен-Симон упоминает случай, когда знатная дама, у которой
была похищена дочь, бросилась к ногам Людовика XIV, "требуя
полного правосудия [justice dans toute son etendue]" В ответ
король спросил, "вполне ли она представляет охват оного", ибо
его согласие было бы равносильно смертному приговору ее
будущему зятю3. "Полное правосудие" — это безоговорочное
следование букве закона, которое не оставляет места милости,
что. заметим в скобках, умаляет роль верховной власти .
За рамками собственно юридической сферы, в терминах "ми-
лости" и "правосудия" (или "справедливости" — слово "justice"
включает оба значения) описывается принципиально незафик-
сированный механизм отношений монарха и дворянства, согла-
сию которых, по удачному выражению кардинала де Реца,
"ничто не содействует так, как умолчание" . Борьба за власть
между королевским двором и аристократией, активизировав-
шаяся в эпоху регентства Анны Австрийской, породила у обеих
сторон желание объясниться. Следует подчеркнуть, что эти
попытки не были систематическими, более того, только сход-
ство словесных формулировок говорит об их неслучайном
характере. Так, маршал де Ла Мотт, один из фрондеров, пере-
шедших на сторону двора, выразил недовольство оказанным
ему приемом следующим образом:

206 О ФРАНЦУЗСКОМ КОНТЕКСТЕ ПУШКИНСКОЙ ТЕМЫ
Королева воздала мне по справедливости, вознаградив меня, но не
оказала милости [La Reine nva fait justice, m'ayant satisfait; mais elle
ne m'a point fait de grace]6.
Суть претензии заключалась в том, что, с точки зрения вельмо-
жи, удовлетворение его требований являлось "естественным"
долгом королевской власти, но для поддержания личной пре-
данности была необходима милость. Между тем противная
сторона использовала ту же терминологию для своих целей. Как
свидетельствует Рец, двор
разделил эти притязания [фрондеров] надвое, назвав одни проше-
ниями о справедливости, а другие — о милости [elle distingua ces
pretentions sous la titre de celles de justice et de celles de grace], и на
свой лад изъяснил различие между ними7.
Исходя из контекста можно предположить, что большая часть
требований оппозиционеров была отнесена к категории "милос-
ти", и потому оставлена без внимания.
Итак, соотношение "милости" и "правосудия" / "справедли-
вости" в принципе нестабильно, хотя сама по себе формула
остается неизменной. Усиливаясь, монархическая власть стара-
ется максимально расширить границы "милости", тем самым
ущемляя привилегии благородного сословия. Соответственно
меняется и акцентировка понятий: если во времена Фронды
дворянство требует "милости", воспринимая "справедливость"
как должное, то в эпоху Людовика XIV именно апелляция к
"справедливости" становится признаком оппозиционности.
Бюсси-Рабютен, бывший в опале после выхода в свет его памф-
лета "Любовная история галлов", писал Людовику XIV:
Я знаю, что даже если Ваше Величество и не оказывает милостей
[ne feroit point de graces] достойным людям, заслужившим когда-то
Его неприязнь, то все равно воздает им по справедливости [elle leur
rendroit justice]8.
Насколько можно судить, в начале восемнадцатого столетия
верховная власть вообще перестает реагировать на подобные
обращения. Сен-Симон, хорошо знавший регента герцога Орле-
анского, с горечью констатировал, что от него

М. НЕКЛЮДОВА
207
нельзя было добиться ни милости, ни справедливости [ni grace ni
justice], а только вырвать их путем страха, которому он был беско-
нечно подвержен, или крайней надоедливостью9.
Осмысление '"милости" и "правосудия'' / "справедливости" как
одного из принципов, регулирующих отношения монарха и дво-
рянства, оказало несомненное влияние на Монтескье. То, что
единовластное правление, при котором подданным приходится
полагаться на милость государя, противоречит природе монар-
хии, было ясно уже Сен-Симону — он нередко сравнивал Людо-
вика XIV с азиатскими деспотами10. Судя по записным книж-
кам, Монтескье смущала зыбкость обоих понятий, их различное
звучание в устах монарха и в устах подданного:
Слово "справедливость" [justice] часто двусмысленно: Людовика
XIII назвали Справедливым, ибо он хладнокровно наблюдал за
исполнением мстительных планов своего министра. Он был суров,
а не справедлив.
И далее:
Правитель, прощающий своих подданных, нередко считает, что
совершает акт милосердия [acte de clemence], тогда как на самом
деле вершит правосудие [acte de justice]. Напротив, когда он карает,
ему кажется, что это правосудие, но на самом деле это тирания11.
Хотя эти рассуждения прежде всего касаются сферы судопроиз-
водства, речь по сути идет о том, что идея правосудия не суще-
ствует сама по себе, но возникает при столкновении разных
систем представлений. В "Персидских письмах" есть макси-
мально обобщенная формулировка данной мысли:
Справедливость — это условленное соотношение, которое действи-
тельно существует между вещами [La Justice est un rapport
de convenance, qui se trouve reellement entre deux choses]12.
Таким образом, правосудие нельзя просто приравнять к закону,
тем более идентифицировать его с волей правителя13. В монар-
хическом государстве справедливость определяется балансом
между юридическими нормами и традицией, причем храните-
лем последней является дворянство с присущим ему кодексом
чести14. Монарх же должен поддерживать действенность этого
механизма, противопоставляя ему милость.

208 О ФРАНЦУЗСКОМ КОНТЕКСТЕ ПУШКИНСКОЙ ТЕМЫ
Взгляды Монтескье на милость подробно изложены в "Духе
законов'', поэтому перечислим лишь основные положения. Госу-
дарь не имеет права судить своих подданных, ибо
он лишился бы прекраснейшего атрибута своей власти — права
помилования [celui de faire grace]; было бы неразумно, если бы он
выносил решения и затем сам же их отменял... Не говоря уж о том.
что при таком порядке оказались бы спутанными все понятия:
никогда нельзя было бы знать, оправдан ли человек по суду или
помилован государем15.
Монарх — живое воплощение милости, и. в каком-то смысле, ее
пленник (ср. с утверждением Узбека в "Персидских письмах,
что
французские короли... всегда несут с собой милость [portent
toujours avec eux la grace] для преступников. Если человеку посча-
стливится увидеть августейшее лицо государя, этого достаточно,
чтобы он перестал быть недостойным жизни16).
Но, пожалуй, наиболее существенным дополнением к понима-
нию милости, сделанным автором "Духа законов'1, можно
считать ее функцию медиатора между двумя видами "справед-
ливости", т.е. законом и честью. Как говорит Монтескье,
в монархиях, где управляет честь, часто требующая того, что
запрещает закон, милосердие [clemence] более необходимо [чем в
республике]. Опала там равносильна каре; даже формальности
судопроизводства являются наказаниями17.
Монтескье принципиально отказывается определить границы
милости, поскольку такая регламентация привнесла бы в монар-
хию элемент республиканского строя18. На ее императивный
характер обратит внимание Екатерина II, когда, делая выписки
для "Наказа", пометит:
наиболее прекрасным атрибутом монарха является милость [celui
de faire grace]. Никто не должен выходить недовольным от госу-
19
даря .
Интересно, что хотя это почти дословная цитата из "Духа зако-
нов**, в ней совмещены две системы представлений. У Мон-
тескье речь идет конкретно о помиловании ("прекраснейшем

М. НЕКЛЮДОВА
209
атрибуте монарха"), т.е. о взаимодействии "правосудия" и
"милости". Что же касается фразы "никто не должен выходить
недовольным от государя", то тут автор "Духа законов" повто-
ряет слова президента Белльевра, сказанные им Людовику XIII.
Как уже упоминалось ранее, ультимативное требование милос-
ти — отличительная черта дворянского сознания первой поло-
вины XVII века. Подобная крайность неприемлема для Мон-
тескье, который лишь утверждает, что правосудие несовместимо
с личным присутствием монарха20 Насколько можно судить,
Екатерина усиливает понятие "милости" сообразуясь с совре-
менными ей представлениями о "правосудии" [justice] и "спра-
ведливости" [equite] (или, по русской терминологии XVIII века,
"правоты"). В Энциклопедии Дидро и д'Аламбера говорится,
что
справедливость [equite] часто смешивают с правосудием [justice],
однако последнее скорее назначено для вознаграждения или нака-
зания в соответствии с законом или установившимся порядком,
нежели согласно различным обстоятельствам совершенного
поступка21.
Связь между понятиями подробно изложена в статье "Право"
[Droit]:
Правосудие [justice]... это добродетель, состоящая в том, чтобы
воздавать каждому по справедливости; право же является практи-
ческим применением этой добродетели, а юриспруденция— нау-
кой о праве. Справедливость [equite] иногда противопоставляют
праву, поскольку последнее означает закон, взятый в наибольшей
его строгости, в то время как справедливость, стоящая выше
любых законов, отклоняется от них, когда это необходимо"".
Таким образом, "правосудие", "право" и "закон" синонимичны,
а "правота" — чувство естественной справедливости — более
или менее соответствует "милости", с той разницей, что послед-
няя является не общечеловеческим качеством, но прерогативой
монарха. Следует добавить, что экстракты из статей "Droit" и
"Equite" также были использованы Екатериной при подготовке
"Наказа"23.
Подводя черту под вышесказанным, попытаемся определить
степень релевантности наших терминологических штудий с
27

210 О ФРАНЦУЗСКОМ КОНТЕКСТЕ ПУШКИНСКОЙ ТЕМЫ
точки зрения проблемы "милости'' / "правосудия" в поздних
произведениях Пушкина. Нет сомнения, что реплика Маши
Мироновой "Я приехала просить милости, а не правосудия"24
имеет целый ряд аналогов как в русской, так и в западноевро-
пейской традиции, которые объясняются определенным языко-
вым этикетом разговора между монархом и подданным. Апел-
ляция к милости (в отличие от "справедливости", будь то
"justice" или "equite") поверх легально-бюрократической систе-
мы призвана напомнить государю о личной, иррациональной
природе его отношений с каждым членом дворянского сословия,
и в тоже время означает отказ от более законных претензий"
С другой стороны, если условно отождествить историческую
Екатерину времен составления "Наказа" с ее литературным
двойником из "Капитанской дочки", то ее поведение вполне
соответствует моделям, разработанным Монтескье и энциклопе-
дистами. Еще до беседы с Машей она, "из уважения к заслугам
и преклонным летам отца, решилась помиловать преступного
сына" (VIII, 369) и изменила приговор, тем самым — пользуясь
выражением Энциклопедии — имея "веские причины не давать
полного помилования", склонилась "к смягчению правосудия"
(см. примеч. 18). Заметим, что как последовательница ''Духа
законов" она была не в праве еще раз пересматривать свое
решение, однако встреча с Машей Мироновой кардинально
меняет дело, ибо ''никто не должен выходить недовольным от
государя", а лицезрение царственной персоны равносильно
прощению. Кроме того, нежелание Петруши Гринева оправ-
даться, его "непреодолимое отвращение" (VIII, 368) при мысли,
что Маша может быть впутана в судебный процесс, подпадает
под сформулированный Монтескье тезис о дворянской чести,
для которой "даже формальности судопроизводства являются
наказаниями", и дополнительно обязывает императрицу про-
явить милость26.
"Анджело", где проблема соотношения милости и правосу-
дия выведена на первый план, также имеет некоторые точки
пересечения с теорией Монтескье и стоящей за ней традицией27.
Изначальная ситуация — преобладание обычаев, пусть даже
порочных, над законом — естественна для монархического

М. НЕКЛЮДОВА
211
правления, поскольку оно покоится на укоренившемся предрас-
судке (чувство чести). Согласно автору "Духа законов*; "добро-
детельные государи встречаются нередко", но "очень трудно
достигнуть того, чтобы в монархии народ был добродетель-
ным^^ Когда Дук решает исправить положение путем времен-
ного самоустранения, он ставит под угрозу сам принцип госу-
дарственного устройства: резкое изменение установленного
порядка вещей, равно как и замещение справедливости сурово-
стью, ведет к деспотии". Впрочем, положительным контрпри-
мером здесь могут служить "Приключения Телемана'' Фенелона,
где появление наместника (Ментора) и введение новых законов
позволяет упрочить государство. Препоручив власть Анджело,
Дук его "и в ужас ополчил и милостью облек" (V, 108), однако,
в отличие от правосудия, милость неотчуждаема от монарха, это
часть его природы30. Более того, когда Анджело становится пра-
вителем, он вынужден и выносить приговор, и гарантировать
его исполнение, т.е., с точки зрения теории Монтескье, у него
нет возможности проявлять милосердие. Естественное распреде-
ление обязанностей восстанавливается по возвращении госуда-
ря: Анджело осуждает самого себя на казнь и получает проще-
ние Дука, и таким образом "милость" и "правосудие" занимают
положенные им места.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Вацуро В. Э. Из историко-литературного комментария к стихотво-
рениям Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1986.
Т. XII. С. 314-319.
Dictionnaire universel Contenant generalement tous les mots frangois.
tant vieux que modernes. et les termes des sciences et des arts. Par Mre.
Antoine Furetiere. La Have, 1727. T. 2 (n. pag.). Article "Grace". Фор-
мулировка отчасти повторена в статье "правосудие'* [justice], кото-
рое определяется как
твердое и непрестанное стремление воздать каждому по справедливос-
ти... Заботу о правосудии король препоручает судьям Правосудие
иногда означает строгость и противопоставляется милости [grace]...
В указах о помиловании [lettres de remission] король объявляет, что
предпочитает милосердие [misericorde] правосудию... Взывать к

212 0 ФРАНЦУЗСКОМ КОНТЕКСТЕ ПУШКИНСКОЙ ТЕМЫ
правосудию значит требовать возме *;щя, наказания за преступление
(Ibid. Т. 2. Article "Justice").
Напомним, что в XVII и XVIII вв. король мог вынести приговор
без суда, для этого использовались так называемые "указы о зато-
чении" [lettres de cachet].
3 Saint-Simon. Memoires. Additions au Journal de Dangeau. 8 vols. P..
1982-1988. T. 3. P. 158.
1 Негативный смысл апелляции к "правосудию** ускользнул от вни-
мания Александра Дюма, который в 'Трех мушкетерах** интерпре-
тирует формулу "милость*' / "правосудие*', следуя логике XIX сто-
летия:
Приказывайте, Государь, сказал он [Ришелье], вы имеете право поми-
лования [le droit de grace]. — Помилование может быть применено
только к виновным, — возразил де Тревиль, желавший, чтобы послед-
нее слово осталось за ним. — А мой мушкетер невиновен. Поэтому,
Государь, вы восстановите справедливость, а не окажете милость
[се ivest done pas grace que vous allez faire, Sire, e'est justice] (Dumas A.
Les Trois Mousquetaires. P., 1984. P. 185).
Ср. с подлинной репликой одного польского дворянина, который в
1830 г. писал императрице: "Если бы я нуждался в милосердии
[si j'avais besoin de clemence], то не стал бы отнимать время у Ва-
шего Величества; я взываю к правосудию императора [cest la justi-
ce de TEmpereur que j'invoque]** (цит. по: Colson F. De la Pologne et
des cabinets du Nord. P., 1841. T. 2. P. 91). Пользуюсь случаем
поблагодарить В. А. Мильчину, любезно указавшую мне на этот
факт.
5 Кардинал де Рец. Мемуары. М., 1997. С. 60.
6 Memoires de Mme de Motteville sur Anne d'Autriche et sa Cour. P.,
1886. T. 2. P. 432.
Кардинал де Рец. Указ. соч. С. 211.
8 Memoires de Roger de Rabutin, cointe de Bussy. P., 1697. T. 2.
P. 225-226. Ср. с приватным замечанием Бюсси, что "тот, кто не
может добиться справедливости, еще более далек от милостей
[qui ne pouvoit avoir justice, estoit bien eloigne d'avoir des graces]*'
(Ibid. P. 211).
9 Saint-Simon. Op. cit. T. 5. P. 246.
10 Самовластный характер милости Людовика отметил в "Персидских
письмах" и Монтескье:
Он думает, чго царственное величие не должно быть ничем стеснено в
даровании милостей и, не разбираясь, заслужено ли он осыпал того
или иного милостями, полагает, что самый его выбор уже делает чело-

М. НЕКЛЮДОВА
213
века достойным монаршего благоволения {Монтескье III. Персидские
письма. М., 1956. С. 102).
В "Духе законов" делается более широкое обобщение:
Монархия гибнет, когда государь полагает, что он покажет большее
могущество, изменяя порядок вещей, чем соблюдая его неизменным,
когда он отнимает у одних принадлежащее им по праву должности,
чтобы произвольно передать их другим, и когда он более влюблен в
свои фантазии, чем в решения своей собственной воли {Монтескье III.
О духе законов. М, 1999. С. 105).
11 Montesquieu Ch. Oeuvres completes. 2 vols. Т. 1. P. 1155, 1440.
Сходную позицию, но с точки зрения христианской морали, сфор-
мулировал Боссюэ. когда в своей проповеди "О правосудии"
призывал:
Научимся же жертвовать своими интересами во имя христианского
милосердия; и когда мы прощаем обиды, не будем уверять себя, что
мы оказываем милость [que nous fassions une grace]. Поскольку то, что
может быть милостью [grace] для человека, всегда справедливость
[justice] для Бога (Oeuvres completes de Bossuet. P., 1862. Т. 9. P. 655).
12 Montesquieu Ch. Op. cit. P. 256. В существующем русском переводе
опущены некоторые важные аспекты этого определения (ср.: Мон-
тескье III. Персидские письма. С.201). О его философском под-
тексте см.: Mason S. M. Montesquieu's Idea of Justice. The Hague.
1975.
13 Ср. с "персидской" точкой зрения, что в Европе право
является наукой, которая учит государей, до каких пределов могут они
нарушать справедливость fvioler la justice], не нанося ущерба собствен-
ным интересам,
в то время как
акт правосудия [acte de justice] состоит в том, чтобы лишить государя
тех преимуществ, которые он может извлечь из нас {Монтескье Ш.
Персидские письма. С. 221, 223).
14 Монтескье III. О духе законов. С. 37-38.
15 Там же. С. 75-76.
16 Монтескье III. Персидские письма. С. 239.
17 Монтескье III. О духе законов. С. 88. Монтескье, как и его совре-
менники, не делает различия между "милостью" [grace] и "мило-
сердием" [clemence], когда речь идет о судебных материях.
В XVII веке идея "милосердия" чаще связывалась с отказом монар-
ха от личной мести (см.: "Цинна, или Милосердие правителя" Кор-

214 0 ФРАНЦУЗСКОМ КОНТЕКСТЕ ПУШКИНСКОЙ ТЕМЫ
неля) или с прощением настоящего преступника. Призыв к мило-
сердию, в отличие от милости, был равен признанию вины.
18 См.: Монтескье Ш. О духе законов. С. 88. Энциклопедия Дидро и
д'Аламбера напротив ставит перед собой задачу систематизации
милости, определения ее основных параметров:
Государь... может помиловать [peut faire grace], к примеру, в силу сле-
дующих причин: если помилование принесет больше пользы, нежели
наказание; если виновный или виновные оказали большие услуги госу-
дарству, если они занимают высокое положение в обществе: если
обстоятельства делают их ошибки извиняемыми; если их много; если
они были соблазнены примером других; если закон не применим к их
случаю, — во всех этих и сходных случаях государь имеет право по-
милования, которое он должен всегда использовать к общественному
благу, поскольку общественным благом измеряются все наказания, и
если у государя есть веские причины не давать полного помилования,
он должен склоняться к смягчению правосудия [lorsqifil \\y a point de
fortes raisons au souverain de faire la grace entiere, il doit pencher
a moderer sa justice] (Encyclopedic, ou Dictionnaire raisonne des sciences,
des arts et des metiers. Geneve, 1779. T. 16. P. 414).
19 Наказ императрицы Екатерины II, данный комиссии о сочинении
новаго уложения / Под ред. Н. Д. Чечулина. СПб.. 1907. С. XXII
(оригинал по-фр.).
2,1 См.: Монтескье Ш. О духе законов. С. 74-77. а также приведен-
ную выше цитату из "Персидских писем" (примеч. 16). Эта мысль
отчетливо выражена и в "Наказе" (глава 10, § 149):
Самодержец представляющий и имеющий в своих руках всю власть
обороняющую все общество может один издать общий о наказании
закон, которому все члены общества подвержены, однако он должен
воздержаться... чтобы самому не судить (Наказ императрицы Екатери-
ны П. С. 38).
21 Encyclopedic ou Dictionnaire raisonne. Geneve, 1778. Т. 12. P. 889.
22 Op.cit. Т. 11. P. 385.
См.: Павлова-Сильванская М. 11. Социальная сущность областной
реформы Екатерины II // Абсолютизм в России (XVTI-XVHI вв.).
М.. 1964. С. 486.
21 Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 16 т. М. Л.. 1937-1949. Т. 8.
Кн. 1. С. 378. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте, с
указанием римской цифрой тома и арабской — страницы.
2> О других аспектах понятия "милости" в "Капитанской дочке"
см.: Вацуро В. Э. Указ. соч. С. 314-319; Лотман 10. М. Идейная
структура "Капитанской дочки" // Лотман Ю. М. Избранные ста-
тьи: В*3 т. Таллинн. 1992. Т. 2. С. 416-429.

М. НЕКЛЮДОВА
215
Отметим недавнюю попытку — на наш взгляд, слишком катего-
ричную — сопоставить общую модель поведения Петруши Гринева
с поведением французских дворян, участвовавших в гражданских
беспорядках середины XVII века (см.: Лукяиец И. В. "Капитанская
дочка*' А. С. Пушкина и традиция французского мемуарного рома-
на XVII-XVIII веков // Русская литература. 1997. № 1. С. 106-112).
В рамках настоящей работы, к сожалению, невозможно рассмот-
реть вопрос о взаимодействии источников: английская теория пра-
ва, отразившаяся в "Мере за меру", оказала несомненное воздейст-
вие на взгляды Монтескье. Предлагаемые соображения касаются
лишь тех аспектов "Анджело". которые могли быть результатом
обратной проекции некоторых положений "Духа законов" на
шекспировскую пьесу. Об источниках поэмы см.: Левый Ю. Д.
Некоторые вопросы шекспиризма Пушкина // Пушкин. Исследова-
ния и материалы. Л., 1974. Т. 7. С. 79-85.
Монтескье III. О духе законов. С. 30.
Там же. С. 105-106. Несоразмерность наказания, назначенного
Клавдио, тоже свидетельствует о вырождении монархии, ибо толь-
ко в деспотическом государстве, "которое не прощает никому и
которому также никогда не прощают", все преступления караются
смертью (Там же. С. 86).
Развивая мысль Ю. М. Лотмана, что в "Анджело" наличествует
противопоставление "истинного" и "ненастоящего" правителя
{Лотман Ю. А/. Идейная структура поэмы Пушкина "Анджело" //
Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 2. С. 430-444), отметим:
именно милость / милосердие отличает одного от другого и придает
верховной власти сакральный оттенок. Эта идея отчетливо выраже-
на в "Цинне" Корнеля.

КОГДА БЫЛ ЗАПИСАН В ГВАРДИЮ
ПЕТРУША ГРИНЕВ?
(К текстологии и историографии
"Капитанской дочки")
АЛЕКСАНДР ОСПОВАТ
1
Текстологический казус, который является предметом нашего
внимания, до сих пор не обсуждался — как, впрочем, не обсуж-
дались и другие разночтения, сохраняющиеся в авторитетных
изданиях «Капитанской дочки». Напомним, что уже более полу-
века роман публикуется в двух редакциях — Б. В. Томашев-
ского (см. [Акад. VIII], все издания т.н. малого академического
собрания, начиная с [Пушкин 1949. VI], а также многочис-
ленные перепечатки, в т.ч. [Пушкин 1960. V]) и Ю. Г. Оксмана
(см. [КД 1964; КД 1984]1; обе они восходят к единственной
прижизненной публикации, появившейся в собственном журна-
ле Пушкина [Совр. 1836. IV: 42-215], и в каждую внесены изме-
нения и дополнения по сохранившейся беловой рукописи. Ни у
Томашевского, ни у Оксмана не было сомнений, что в некото-
рых случаях журнальный текст подвергся цензурной или авто-
цензурной правке (см. [Акад VIII: 1056; КД 1984: 281]), однако
в их подходе к проблеме эмендации — наряду с совпадения-
ми2— есть и расхождения. Например, в редакции Оксмана
отсутствует полуфраза, введенная Томашевским по рукописи во
второй абзац главы IV («Комендант по собственной охоте учил
иногда своих солдат; но еще не мог добиться, чтобы все они
знали, которая сторона правая, которая левая, хотя многие из
них, дабы в том не ошибиться; перед каждым оборотом клали
на себя знамение креста» [Акад. VIII: 299]; ср. [Совр. 1836.
IV: 79: КД 1984: 23]), и, наоборот, в редакции Томашевского
отсутствует эпитет, которым Оксман дополнил сетования героя
в главе I: («<...> ожидала меня гарнизонная скука в стороне глу-

А. ОСПОВАТ
217
хой и отдаленной» [КД 1984: 9]; ср. [Совр. 1836. IV: 48; Акад.
VIII: 282]). Список этих разночтений открывается фрагментом,
в связи с которым и возникает вопрос, вынесенный в заголовок
данной статьи.
В левой колонке приводится журнальный текст, воспроизве-
денный в редакции Оксмана [Совр. 1836. IV: 43; КД 1984: 7], в
правой — текст беловой рукописи, который дает редакция
Томашевского [Акад. VIII: 279; Пушкин 1949. VI: 393; Пуш-
кин 1957. VI: 393; Пушкин 1964. Vl: 393; Пушкин 1978. Vl:
258]:
Я был записан в Семеновский Матушка была еще мною брюха-
полк сержантом, по милости та, как уже я был записан в Семе-
майора гвардии князя Б., близко- новский полк сержантом, по ми-
го нашего родственника. Я счи- лости майора гвардии князя Б.,
тался в отпуску до окончания близкого нашего родственника,
наук. Если бы паче всякого чаяния ма-
тушка родила дочь, то батюшка
заявил куда следует о смерти не-
явившегося сержанта и дело тем
бы кончилось. Я считался в от-
пуску до окончания наук.
Аналогичное по смыслу разночтение между текстом журнала
[Совр. 1836. IV: 68; КД 1984: 18] и автографа [Акад. VIII: 293;
Пушкин 1949. VI: 415; Пушкин 1957. VI: 415; Пушкин 1964.
VI: 415; Пушкин 1978. VI: 273] см. в финале второй главы:
К чему послужило мне то, что К чему послужило мне то, что
почти в утробе матери я был уже еще в утробе матери я был уже
гвардии сержантом! гвардии сержантом!
Делая в этом случае выбор в пользу рукописного варианта,
Томашевский, несомненно, был уверен, что в журнальном вари-
анте текст подвергся цензурному (или автоцензурному) искаже-
нию. Здесь, однако, приходится вспомнить констатацию самого
Томашевского: «Исключенные цензурой места часто бывает
нелегко восстановить. Точно так же бывает нелегко установить
самый факт вмешательства цензуры» [Томашевский 1959: 132].
Последнее вполне применимо к истории публикации «Капитан-
ской дочки».
28

218 К ТЕКСТОЛОГИИ "КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ"
Как известно, Пушкин, предполагавший сначала выпустить
роман отдельным изданием, в середине сентября 1836 г. обра-
тился к цензору П. А. Корсакову [Акад. XVI: 161-162], который
проявил редкую благожелательность и даже предупредитель-
ность: прочитав первую половину романа, он уже 28 сентября
ответил комплиментарным письмом с уверением о готовности
«без малейшего затруднения хоть сей час <...> подписать и до-
зволить к печатанию» [Там же: 162], в дальнейшем сам уладил
формальности, связанные с тем, что одним из персонажей была
Екатерина II (см. [Вацуро 1972: 281|), и наконец, ознакомив-
шись с полным текстом рукописи, снова уведомил автора о ее
совершенной благонадежности ([Акад. XVI: 177]; письмо от
25 октября 1836 г.). После того, как сотрудники Пушкина угово-
рили его опубликовать роман в «Современнике», рукопись
попала к цензору журнала А. Л. Крылову, и, хотя эта фаза в
источниках не освещена, есть все основания полагать, что она
носила рутинный характер, — предварительное разрешение,
подписанное его коллегой, не побуждало Крылова к придирчи-
вому чтению (см. [Вацуро 1972: 285]). Собственно говоря, един-
ственным документальным основанием, позволяющим предпо-
ложить наличие (авто)цензурной правки в тексте первых семи
глав, является прозрачный намек в письме Корсакова от 28 сен-
тября: «Мне хотелось бы увидеться лично с вами и перемолвить
несколько слов — о паре слов вашего прелестного романа...»
[Акад. XVI: 162].
Не имея сейчас в виду строить гипотезы относительно тех
мест, которые вызвали смущение Корсакова, отметим, что в их
число безусловно не могло входить упоминание о существовав-
шем в XVIII веке обычае записывать в гвардию с младенчества
(и даже в пренатальном состоянии). Дворянский недоросль, в
раннем детстве записанный в сержанты гвардии (что при неко-
торой ловкости обеспечивало безусильный карьерный рост, и, в
частности, путем конвертации гвардейского чина в более высо-
кий армейский), — популярная сатирическая маска, которая
возникла в екатерининскую эпоху3 и активно эксплуатирова-
лась в позднейшей литературной традиции. См., напр., в повес-
ти А. Е. Измайлова «Евгений или Пагубные следствия дурного
воспитания» (уже рассматривавшейся в ряду возможных источ-

А. ОСПОВАТ
219
ников пушкинских текстов; см. [Feuer 1987: 29-32; Рогачев-
ский 19911):
Г. Негодяев на другой день родин, севши возле постели своей
жены, стал говорить ей так: «когда же, матушка, окрестить ново-
рожденного и кто будет кумою и кумом». — «Постой, папинька, —
отвечала она, — надобно нам с тобою прежде еще подумать о том,
как бы его записать в гвардию». — «Хорошо, матушка, хорошо; я
напишу к одному гвардейскому капитану, деревня которого у меня
в закладе <...>».<...> Через две недели получил он от вышеупомя-
нутого капитана ответ с приложением пашпорта, в котором было
сказано, что сержант Евгений Негодяев увольняется для продолже-
ния и окончания наук [Измайлов 1799: 4-6].
Ср. в фельетоне Ф. В. Булгарина «Деревенский житель» (оформ-
ленном в виде письма Фалалея Недоучкина).
Прежде, во время оно, запишут тебя в колыбели в сержанты гвар-
дии, да отпустят в домовый отпуск, ан посмотришь, из сержантов
на пятнадцатом году и ротмистр армии, хоть от роду не видывал ни
коня, ни всадника [Булгарин Н/4: 259].
Таким образом, необходимо признать, что факт вынужденного
искажения интересующего нас фрагмента, во-первых, точно не
установлен, и, во-вторых, не подтверждается косвенными дан-
ными. Однако восстановление здесь аутентичного, т.е. журналь-
ного текста (такое решение, без разъяснения мотивов, принял
В. Д. Рак, подготовивший «Капитанскую дочку» для последнего
по времени научного издания; см. [Пушкин 1994. IV: 8; 22])
вызывает законный вопрос: по какой причине автор в послед-
ний момент заменил конкретную информацию— весьма рас-
плывчатой, пожертвовав при этом выразительной деталью?
2
Институт записи дворянских недорослей в военную службу воз-
ник в петровскую эпоху, и вплоть до середины XVIII в. нижний
рубеж учетного возраста составлял как правило двенадцать лет
(в 1742, 1744 и 1749 гг. рядовыми лейб-гвардии Семеновского
полка были записаны соответственно Александр Суворов, граф
Яков Брюс и Алексей Орлов [Суворов 1986: 392; РБС. Т. Бетан-
кур-Бякстер: 414; Овчинников 1991: 245]). Как исключение опи-
сывает свой случай А. Т. Болотов: десяти лет, в 1748 г., он был

220 К ТЕКСТОЛОГИИ "КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ'"
записан в полк, которым командовал его отец, сразу произведен
в подпрапорщики, а затем в каптенармусы; впрочем, дело про-
исходило не в гвардейском, но в армейском полку, в условиях
заграничного похода, и к тому же его отец приятельствовал с
главнокомандующим (см. [Болотов 1871. 1: 76-78]; ср. новые
данные, приведенные в [Фаизова 1999: 77]). Тенденция к омоло-
жению, заметная со второй половины столетия (в 1753 г. запи-
сан в службу шестилетний 3. Хитров [Там же: 106]; в 1754 г.
записан в Семеновский полк девяти- или десятилетний Денис
Фонвизин [Фонвизин II: 609]), нарастает к концу екатеринин-
ского царствования, когда «злоупотребление», по словам давно
вышедшего в отставку Болотова,
достигло такой степени, что можно было записывать <...> самых и
маленьких и не только детей, но самых еще младенцев грудных; и
бешенство сие достигло до того, что отыскивались такие, которые
записывали еще не родившихся и получали на них паспорта с
оставленными для имени пустыми местами <...> И вся мелюзга сия
не только записывалась, но жалована была прямо в унтер-офицеры,
либо в сержанты... [Болотов 1875. II: 63].
Подсчеты показывают, что обычной практикой в этот период
(разумеется, для тех, кто мог рассчитывать на подобную приви-
легию) является запись в службу в диапазоне от пяти-шести до
двенадцати-тринадцати лет, но какие-либо нормативы теперь
отсутствуют. Для иллюстрации болотовского пассажа приведем
лишь выборочный перечень имен. Записаны в гвардию при
крещении: граф Димитрий Бутурлин (1763; высочайше пожало-
ван сержантом), Николай Демидов (в 1773 г. солдатом в Преоб-
раженский полк, на третьем году произведен в сержанты), князь
Петр Волконский (в 1776 г. сержантом Семеновского полка)
[РБС. Т. Бетанкур-Бякстер: 544; Т. Дабелов-Дядьковский: 219;
СРГ: 342]; сразу после рождения— Николай Саблуков
(в 1776 г. в Преображенский полк), на третьем году— Алек-
сандр Бибиков (в 1768 г. унтер-офицером Измайловского полка,
сразу пожалован сержантом, в девять лет, «в уважение к памяти
отца», генерал-аншефа А. И. Бибикова, переведен прапорщиком
в лейб-гвардии Преображенский полк); четырех лет — князь
Павел Лопухин (в 1793 г. портупей-прапорщиком в Преобра-
женский полк) [СРГ: 544; РБС. Т. Бетанкур-Бякстер: 14; Т. Лаб-
зина-Ляшенко: 685]. Неизвестно, в каком возрасте был записан

А. ОСПОВАТ
221
в гвардию граф Михаил Воронцов, который уже в четыре года
(в 1786 г.) произведен из сержантов в прапорщики Преображен-
ского полка (ИПП. IV (4): 519]. Что же касается записи в
службу «еще не родившегося», то подобные случаи, разумеется,
не фиксировались документально и потому достоверными мо-
гут считаться только единичные. Это, например, пожалование в
мичманы — или во фрейлины — ребенка, которого ожидал
адмирал С. К. Грейг (1775; таким образом, Алексей Грейг
родился уже в морском чине) [РБС. Т. Гоголь-Гюне: 418].
Сразу по восшествии на престол Павел I провел кардиналь-
ную реформу структуры и общего чиноположения гвардии,
одним из следствий которой было исключение из списков
нескольких тысяч малолеток, находившихся в домашних отпус-
ках, а также уничтожение самой возможности быть записанным
в службу и не состоять в ней безотлучно. (См. [PC 1870. I: 31-
33; Болотов 1875. II: 65-67]; об аналогичных проектах, задуман-
ных, но не реализованных Екатериной II, см. [Дирин 1883: 286-
287]).
Обычай, как бы бросавший вызов естественному порядку
вещей4, еще в екатерининскую эпоху расцвечивался легендар-
ными деталями; с течением же времени в социальном сознании
сложился некоторый миф, в котором можно выделить два ос-
новных конструкта. Во-первых, ситуация, при которой в службу
записывается младенец, приобретает черты стандартной как для
аристократического, так и для мелкопоместного обихода. Это
представление закреплялось и с помощью тех повзрослевших
недорослей, которые задним числом вписывали в свою биогра-
фию выразительный начальный эпизод. Так, например, посту-
пил А. Ф. Воейков, сообщивший, что он «с колыбели» был
записан в конную гвардию [Воейков 1861/1971: 120], между тем
это случилось на десятом или одиннадцатом году его жизни
(в 1789 г. [Песков 1989: 456]). Аналогичная версия циркулиро-
вала и в семье Пушкиных: Ольга Сергеевна (конечно, со слов,
Сергея Львовича) пишет, что отец был записан в Измайловский
полк «при рождении» [ПВС 1: 36], однако на самом деле это
произошло в 1776 г., когда ему исполнилось девять лет [Рома-
нюк 1989: 12].
Во-вторых же, обычай екатерининского времени широко
проецировался на более ранние эпохи. Такая аберрация допуще-

222 К ТЕКСТОЛОГИИ "КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ"
на в мемориях П. В. Нащокина, редактированных Пушкиным в
период работы над «Капитанской дочкой». Нащокин коснулся
здесь обстоятельств рождения своего отца, предупредив, что
опирается только на семейные предания; он не мог указать ни
даты рождения В. В. Нащокина, ни даже имени той императри-
цы, которая была его восприемницей и «при самом крещении»
произвела младенца в сержанты гвардии [Рукою П.: 120]. Это
свидетельство не находит подтверждения в «Записках» Нащо-
кина-деда. Рассказывая о том, как Елизавета вместе с будущим
императором Петром III крестили его сына (11 августа 1742 г.).
В. А. Нащокин упоминает не о производстве младенца в сер-
жанты, но о пожаловании «крестнику 500 рублей» [Нащо-
кин 1842: 69].
3
Среди черновиков романа сохранился лист, на котором арифме-
тически вычислен год рождения Петра Гринева: «<17>55»
[Акад. VIII: 928]. Выше говорилось, что около этого времени
средний возраст недорослей, записываемых в военную службу,
начинает снижаться; в отдельных же случаях наблюдается
прямая аналогия с практикой екатерининской эпохи. Однако в
царствование Елизаветы так и не был создан прецедент записи
«при крещении» и, кроме того, возможность записать отпрыска
в гвардейские полки являлась привилегией достаточно узкого
круга (ср. в этой связи [Keep 1985: 234]).
Реальные «сверстники» Гринева (так условно назовем родив-
шихся в промежуток с 1752 по 1758 гг.), записанные в гвардию
еще в эпоху Елизаветы, т.е. в детстве, репрезентируют аристо-
кратическую и/или военную элиту. Федор Вадковский (сын од-
ного из старших офицеров Семеновского полка) записан на вто-
ром году жизни (1758) в Семеновский полк [Сивере 1925: 197];
князь Алексей Голицын — четырех лет (1758) солдатом Измай-
ловского полка [СРП 1: 210]; Василий Зиновьев (сын петер-
бургского обер-коменданта) — на пятом году (1760) солдатом
Измайловского полка [РБС. Т. Жабокринский-Зяловский: 397];
князь Павел Цицианов — семи лет (1761) капралом Преобра-
женского полка [Там же. Т. Фабер-Цявловский: 499]; Василий
Чичерин — на седьмом году (1761) капралом Измайловского
полка [СРГ: 607); Андрей Засс — на восьмом году (1761) рядо-

А. ОСПОВАТ
223
вым Лейб-кирасирского [Там же: 399]; князь Александр Кура-
кин — с раннего детства сержантом в Семеновский полк, девя-
ти лет (1761) подпоручик [РБС. Т. Кнаппе-Кюхельбекер: 559];
князь Петр Лопухин (отец упомянутого Павла Лопухина) —
«с малолетства» в Преображенский полк, семи лет (1760) кап-
рал [Там же. Т. Ланской-Ляшенко: 686]; Николай и Сергей
Румянцевы (сыновья генерала, в будущем фельдмаршала) —
с «ранних лет» соответственно в лейб-гвардии Конный полк и
гвардейскую артиллерию, последний на седьмом году (1762)
вахмистр Конного полка [Там же. Т. Романов-Рясовский: 493,
575]. Это список, разумеется, может быть расширен, но отнюдь
не за счет сына незнатного отставника. Реальный Петруша мог
быть записан в гвардейский полк лишь в более позднем возрас-
те — т.е. уже в новое царствование, когда понятие протекции
приобрело универсальный характер и когда вошел в силу
«майор гвардии князь Б.», за которым легко угадывается фигура
начальника Семеновского полка графа Якова Брюса, одного из
ближайших приспешников Екатерины II (см. [Осповат 1998:
52-53]).
Нет сомнений, что накануне публикации либо сам Пушкин
заметил очевидную несообразность, допущенную в рассматри-
ваемом фрагменте, либо на это обратил внимание кто-то из
присутствовавших на чтении романа, которое состоялось у
Вяземского 1 ноября 1836 г. (см. перечень исторических неточ-
ностей, представленных Вяземским в письме от начала ноября
[Акад. XVI: 183]). Как бы то ни было, текст, появившийся в
журнальной редакции, во всех отношениях является последней
авторской волей.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Последовательность появления этих редакций была определена
вненаучными обстоятельствами. После того, как в начале ноября
1936 г. был арестован Оксман, фактический руководитель академи-
ческого издания Пушкина и редактор томов художественной,
исторической и критической прозы, это предприятие возглавил
Томашевский. который также принял на себя значительную часть
редакторских обязанностей Оксмана и, в частности, подготовку
«Капитанской дочки». (Историю этого издания, включающую
соперничество Оксмана и Томашевского, см.: [Домгерр 1953; Дом-

224 К ТЕКСТОЛОГИИ "КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ1
герр 1987]; см. также переписку Оксмана и Домгерра [Усти-
нов 1994: 471-544]. Подборку писем Оксмана, освещающих его
роль в подготовке академического издания см. [Гришунин 1999:
343-347]). Поскольку в самом авторитетном пушкинском издании
насильственным образом был урезан научный аппарат (см. [Дом-
герр 1953: 42-46; Домгерр 1987: 238-240; Бонди 1963: 124-129]),
текстологические мотивировки Томашевского остаются неизвест-
ными. Его редакция «Капитанской точки» стала нормативной, что
объясняется исключительной репутацией Томашевского как текс-
толога (еще в 30-е гг. сотрудники по изданию отдавали ему первен-
ство в собственно научной сфере, признавая за Оксманом «выдаю-
щийся организационный талант» и умение ладить с начальством
[Домгерр 1953: 20]). Единственным оппонентом Томашевского
стал Оксман (вышедший на свободу в 1947 г.); в его редакции
роман появился в 1964 г., причем текст, напечатанный в большом
академическом издании, он дезавуировал (не называя имени покой-
ного к тому времени коллеги) как «произвольно комбинирован-
ный» [КД 1964: 245], хотя не счел нужным аргументировать пунк-
ты своего расхождения с Томашевским. Это издание, вскрывшее
наличие двух редакций «Капитанской дочки», не имело откликов
(его выход совпал с очередным витком репрессий против Оксма-
на): републикация, инициированная Г. П. Макогоненко и расши-
ренная за счет его статьи (см. [КД 1984]), также не вызвала профес-
сиональной дискуссии.
См. восстановленные по автографу фразы: в главе X («Между тем
собрались и прочие приглашенные. Между ими, кроме самого
генерала, не было ни одного военного человека. Когда все усе-
лись...» [Акад. VHI: 339; КД 1984: 54-55]; ср. [Совр. 1836. IV: 151];
в главе XIII: «Скажу- коротко, что бедствие доходило до крайности.
Мы проходили через селения, разоренные бунтовщиками, и понево-
ле отбирали у бедных жителей то, что успели они спасти. Прав-
ление было повсюду прекращено...» [Акад. VIII: 364; КД 1984: 74];
ср. [Совр. 1836. IV: 195-196].
3 См.. напр. бытовую комедию П. А. Кропотова «Фомушка — ба-
бушкин внучек» (1785, опубл. 1790). где бабушка заглавного героя
(в гвардию записан семи лет, сержант — с одиннадцати) описывает
схему, позволяющую постоянно играть на разнице в курсах гвар-
дейского и армейского чинов:
Да я слышала, вот так делают, будто из полку в полк переводят
сержантом и дают задним числом старшинство, так что ему будто
достается в офицеры, а там примут его и напишут в выпуск капитаном,
где отпустят его в отпуск, пробудет кой-как год, а там в отставку отста-
вят майором [Рус. комедия: 377].

А. ОСПОВАТ
225
В конце екатерининской эпохи гвардейский чин двумя степенями
превосходил армейский, а в быту «всякий гвардейский солдат
почитал себя не инако как наравне с армейским прапорщиком, а
сержант с капитаном» [Болотов 1875. II: 65].
См. в письме Д. Н. Блудова жене и детям (от 10 октября 1831 г.) о
наградах, воспоследовавших в связи с подавлением польского вос-
стания: «... маленький восьмилетний сын князя Варшавского
<И. Ф. Паскевича> сделан офицером: таких офицеров, по крайней
мере между детьми частных людей, не бывало со времен Екатери-
ны» [Блудова 1875: 143].
ЛИТЕРАТУРА
А.
Акад. 1-ХVI: Пушкин. Полн. собр. соч.: В 16 т. [Л.; М.:] Изд-во
АН СССР, 1937-1949.
КД 1964: Пушкин А. С. Капитанская дочка / Изд. подготовил Ю. Г. Ок-
сман. М, 1964 (серия «Литературные памятники»).
КД 1984: Пушкин А. С. Капитанская дочка. Изд. 2-е. Л.. 1984 (серия
«Литературные памятники»).
Пушкин 1949. VI: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.: Изд-во
АН СССР. 1949. Т. VI.
Пушкин 1957. VI: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.: Изд-во
АН СССР, 1957. Т. VI.
Пушкин 1960. V: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М: ГИХЛ.
1960. Т. V.
Пушкин 1964. VI: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М: Наука,
1964. Т. VI.
Пушкин 1978. VI: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л.: Наука,
1978. Т. VI.
Пушкин 1994. IV: Пушкин А. С. Собр. соч.: В 5 т. СПб.: Библиополис,
1994. Т. IV.
Совр. 1836. IV: Современник. 1836. Т. IV.
Б.
Блудова 1875: Воспоминания графини А. Д. Блудовой // Русский ар-
хив. 1875. №2.
Болотов 1871. I: <Болотов А. Т> Жизнь и приключения Андрея Боло-
това, описанные им самим для своих потомков. СПб., 1871. Ч. 1.
29

226 К ТЕКСТОЛОГИИ "КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ
Болотов 1875. II: Болотов А. Т. Памятник претекших времен, или
Краткие исторические записки о бывших происшествиях и носив-
шихся в народе слухах. М., 1875. Ч. 2.
Бонди 1963: Бонди С. Об академическом издании сочинений Пушки-
на // Вопр. лит. 1963. № 2.
Булгарин II: Сочинения Фаддея Булгарина. СПб.. 1827. Т. II. Ч. 4.
Вацуро 1972: Вацуро В. Э. Вокруг «Современника» // Вацуро В. Э.,
Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Из истории кни-
ги и прессы пушкинской поры. М, 1972.
Воейков 1861/1971: Из записок А. Ф. Воейкова // Исторический сбор-
ник Вольной русской типографии в Лондоне. London, 1861. Кн. 2.
[Факсимильное переиздание: М.. 19711.
Гришунин 1999: Гришунин А. Л. Ю. Г. Оксман о текстах Пушкина//
Московский пушкинист. М., 1999. VI.
Дирин 1883: Дирин П. История лейб-гвардии Семеновского полка.
СПб.. 1883. Ч. 1.
Домгерр 1953: ДомгеррЛ. Л. Советское академическое издание Пуш-
кина. New York. 1953.
Домгерр 1987: ДомгеррЛ. Л. Советское академическое издание Пуш-
кина // Новый журнал. 1987. Кн. 167 [сокращенная версия
публикации: Домгерр 1953].
Измайлов 1799: Измайлов А. Евгений, или Пагубные следствия дурно-
го воспитания. СПб., 1799.
ИНН: История лейб гвардии Преображенского полка. СПб., 1883.
Т. IV (4-я пагинация).
Нащокин 1842: Записки В. А. Нащокина. СПб., 1842.
Овчинников 1991: Овчинников Р. В. Записи Пушкина о Шванвичах//
Пушкин: Исслед. и материалы. Л., 1991. Т. XIV.
Осповат 1994: Осповат А. Л. Исторический материал и исторические
аллюзии в «Капитанской дочке» // Тыняновский сборник. М.. 1998.
Вып. X.
ПВС I: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985. Т. 1.
Песков 1989: Песков А. А/. Воейков А. Ф. // Русские писатели. 1800-
1917: Биографический словарь. М., 1989. Т. 1.
РБС: Русский биографический словарь. Т. [1] Аарон — Император
Александр II —Т. [25] Яблоновский — Фомин. СПб.. 1896-1913.
Рогачевский 1991: Рогачевский А. Б. «Евгений, или Пагубные следст-
вия дурного воспитания» А. Е. Измайлова и «Капитанская дочка»
А. С. Пушкина // Болдинские чтения. Нижний Новгород, 1991.
Романюк 1989: Романюк С К. К биографии родных Пушкина // Вре-
менник Пушкинской комиссии. Л., 1989. Вып. 23. С. 9-11.
PC: Русская старина.

А. ОСПОВАТ
227
Рус. комедия: Русская комедия и комическая опера XVIII века. М: Л..
1950.
Рукою П.: Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты.
М.:Л., 1935.
Сивере 1925: Сивере А. А. Декабрист Вадковский в его письмах к
Е. П. Оболенскому // Декабристы: неизданные материалы и
статьи / Под. ред. Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана. М., 1925.
СРГ: Словарь русских генералов, участников боевых действий против
армии Наполеона Бонапарта в 1812-1815 гг. // Российский архив.
М., 1996. VII.
СРП 1: Словарь русских писателей XVIII века. Л.. 1988. Вып. 1.
Суворов 1986: Суворов А. В. Письма. М, 1986.
Томашевский 1959: Томашевскии Б. В. Писатель и книга: Очерк текс-
тологии. IVL 1959. Изд. 2-е.
Устинов 1994: Устинов А. Б. Материалы по истории русской науки о
литературе. Письма Ю. Г. Оксмана к Л. Л. Домгерру // Themes and
Variations: In Honor of Lazar Fleishman. Stanford. 1994 (= Stanford
Slavic Studies. Vol. 8).
Фаизова 1999: Фаизова II. В. «Манифест о вольности» и служба дво-
рянства в XVIII столетии. М., 1999.
Фонвизин И: Фонвизин Д. И. Собр. соч.: В 2 т. М., 1959. Т. 2.
Feuer 1987: Feuer Kathryn В. Three Easy Pieces: Izmailov to Pushkin;
Pushkin to Gogol'; Gogol' to Balzac // Language. Literature. Linguis-
tics: In Honor of Francis J. Whitfield on his Seventieth Birthday. Berke-
ley, 1987.
Keep 1985: Keep J. L. H. Soldiers of the Tsar: Army and Society in Russia,
1462-1874. Oxford, 1985.

О ГОРАЦИАНСКОМ ПРЕТЕКСТЕ
"Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ
НЕРУКОТВОРНЫЙ..."
РОМАН ВОЙТЕХОВИЧ
Проблема интертекстуальных связей стихотворения Пушкина
"Я памятник себе воздвиг нерукотворный../' (далее: Памятник)
еще далека от окончательного решения1. Недостаточно изучен и
горацианский контекст. Как мы надеемся показать, Памятник
Пушкина — не только подражание оде III, 30, но и стилизация в
горацианском духе, отсылающая к целому ряду од и посланий
римского поэта, что необходимо учитывать при интерпретации.
Многое из того, что принято считать изобретением (в риториче-
ском смысле) Пушкина, на поверку оказывается традиционным
элементом, новым только для данного текста, поскольку он
воспринимается в прямой связи с текстами-предшественниками:
одами Державина и Горация. Рассмотрим эти элементы.
Начнем с эпитета "нерукотворный". Известно суждение
П. А. Вяземского, который упрекнул Пушкина в его использова-
нии: "А чем же писал он стихи свои, как не рукою? Статуя
ваятеля, картина живописца так же рукотворны, как и написан-
ная песнь поэта" (Вяземский; VIII, 333). Это свидетельство
косвенно доказывает, что для современника Пушкина ассоциа-
ция со "Спасом Нерукотворным" не была обязательна. В той же
плоскости, хотя и с противоположными выводами, рассуждает о
семантике эпитета "нерукотворный" Ю. М. Лотман: "Само под-
черкивание, что памятник нерукотворный, выделяет значимость
рукотворности как естественного свойства знаков памяти"
(Лотман; 536-537). Напомним в этой связи одно место из Гора-
ция (в оде IV, 8), где поэзия называется более долговечной, чем
письмена, вырезанные в мраморе (incisa notis marmora publicis).
Другими словами, поэзия — не то, что создается руками. В

Р. ВОЙТЕХОВИЧ
229
послании I, 19 Ad Lib mm Suum, отчасти пародирующем оду III,
30, Гораций откровенно иронизирует над способностью книги
быть знаком памяти. Пушкин процитировал это послание в
наброске отзыва на трагедию Олина (XI, 65).
Использовав эпитет "нерукотворный'', Пушкин избавился от
необходимости давать характеристику прочности памятника и
заменил ее лаконичной характеристикой тропы, ведущей к
нему: "не зарастет' (возможна перекличка с мотивом "возраста-
ния^ (crescam) славы во второй строфе оды Горация). За счет
этого развернута характеристика высоты, и здесь Пушкин опи-
рается на оду I, 1 ("К Меценату"), которую переводил в 1833 г.
и вольно пересказал в стихотворении "Из Пиндемонти" за пол-
тора месяца до Памятника. Заключительные строки оды I, 1
звучат следующим образом: "Quodsi me lyricis vatibus inseris, /
Sublimi feriam sidera vertice"2. Связь с ними проясняет и толкова-
ние эпитета "непокорный" у Пушкина, избавляя его от конно-
таций "гражданского неповиновения", в полном согласии с
мыслью "Из Пиндмонти": "Иные, лучшие мне дороги права...".
Во второй строфе Памятника мотив "заветной лиры" —
тоже горацианский. Аналогичным образом у Горация в
оде IV, 9, где варьируется та же тема превосходства поэзии,
струны лиры сохраняют живыми чувства Сапфо:
Nee, si quid olim lusit Anacreon,
Delevit aetas: spirat adhuc amor,
Vivuntque commissi calores
Aeoliae fidibus puellae3.
В третьей строфе новаторство Пушкина проявилось в перенесе-
нии акцента с гидронимики на народы, среди которых распро-
странится слава поэта. Комментаторами указывалось много-
кратно, что и у Державина, и у Пушкина наблюдается сходство
этой строфы с 4-й и особенно 5-й строфами оды II, 20
("Лебедь"), где, добавим от себя, потенциально присутствует
мотив соперничества славы поэта со славой монарха, поскольку
в аналогичных выражениях Гораций говорит только об Августе
(ср. с одой IV, 14).
В четвертой строфе Памятника, где излагаются "заслуги"
поэта, кажется, что Пушкин еще дальше ушел от Горация (гор-

230 "Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ НЕРУКОТВОРНЫЙ
лившегося тем, что он первым перевел песни Эолии на италий-
ский лад), чем Державин. Между тем в известном послании к
Августу (Послания II, 1, 126-133) Гораций дает этическую
трактовку своего творчества:
Os tenerum pueri balbumque poeta figurat;
Torquet ab obscoenis iam nunc sermonibus aurem;
Mox etiam pectus praeceptis format amicis?
Asperitatis et invidiae corrector et irae;
Recte facta refert; orientia tempora notis
Instruit exemplis; inopem solatur et aegrum.
Castis cum pueris ignara puella mariti
Disceret unde preces. vatem ni Musa dedisset?1
Формулу этого фрагмента можно определить словами Держави-
на "истину царям с улыбкой говорить", но по содержанию к
нему ближе формула Пушкина: с\..чувства добрые я лирой
пробуждал". Что же касается прославления монарших "добро-
детелей", то это прямо противоречит содержанию послания, ибо
здесь Гораций недвусмысленно уклоняется от него: "Nil moror
officium, quod me gravat, ac neque ficto..."5
Именно независимость, на которую обратил внимание и Све-
тоний (Светоний; 238-239), привлекала Пушкина в образе
Горация, та независимость, которая скрывалась за отдельными
льстивыми выражениями. Отсюда мотив "свободы" в четвертой
строфе Памятника, которую следует толковать в духе стихотво-
рения "Из Пиндемонти". В пятой строфе этот мотив превраща-
ется в тему и, соединившись с державинским мотивом "презре-
ния к презирающим", полностью вытесняет мотив награды.
Уже указывалось на то, что и мотив "не оспоривай
глупца" — горацианский, в частности, упоминалось сходство
пушкинского Памятника с концовкой оды II, 16 в переводе
И. И. Дмитриева:
А мне фортуна и природа
Послали в дар клочок земли;
Таланта искру к песнопенью
На лад любимых мной творцов
И равнодушие к сужденью
Толпы зоилов и глупцов.

Р. ВОЙТЕХОВИЧ
231
В этом же стихотворении мотив смирения и независимости вы-
ражен, как и в "Памятнике'; в виде антитезы: "Так будем же в
смиренной доле / Сносить равно и мрак и свет!". Та же идея —
в послании Горация I, 19: "Non ego ventosae plebis suffragia ve-
nor ../*. См. также начало оды III, 1 ("Odi profanum volgus et
arceo../1).
Давая свою версию Памятника, Пушкин обновляет многие
горацианские образы, философски углубляя тему стихотворе-
ния. Позволим себе гипотезу: здесь в толковании Горация Пуш-
кину помогла римская философская проза. Укажем, в част-
ности, на перекличку Памятника Пушкина с началом "Туску-
ланских бесед" Цицерона7. Ср.: "... nescio quo modo inhaeret in
mentibus quasi saeclorum quoddam augurium futurorum, idque in
maximis ingeniis altisimisque animis et exsistit maxime et apparet
facillime" XIV (31)8. Но слава, к которой стремится великий
человек, для него не цель, а лишь признак достижения более
значительных целей: "Etsi enim nihil habet in se gloria cum cur
expetatur, tamen virtutem tamquam umbra sequitur" XLVI (109)9.
Цицерон развивает ту- же диалектику отношений с "наро-
дом", что мы находим в стихах Пушкина. С одной стороны,
бессмертие достигается только через общественное служение:
"Abiit ad deos Hercules: numquam abisset, nisi, cum inter homines
esset, earn sibi viam munivisset" XIV (32)10 С другой стороны,
нельзя руководствоваться мнениями: "Verum multitudinis iudici-
um de benis si quando est, magis laudandum est quam illi ob earn rem
beati" XLVI (НО)11. Следует мерить доблесть великих людей не
народной молвой, а надежной хвалой достойных ценителей
(см.: Там же), которым соответствуют "пииты" Пушкина12.
Вернемся к нашей исходной мысли. Памятник Пушкина —
не только подражание Carm. Ill, 30, но и стилизация в гораци-
анском духе. В связи с этим представляет интерес характеристи-
ка, данная С. А. Кибальником пушкинскому "Из Пиндемонти":
"...До некоторой степени стихотворение "Из Пиндемонти'' соот-
носится не только с одой Горация к Меценату, но и с общим
содержанием всего творчества римского поэта. <...> Произошло
как бы высвобождение подлинных стремлений Горация, кото-

232 "Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ НЕРУКОТВОРНЫЙ
рые обыкновенно в его поэзии приглушены дипломатическими
моментами''(Кибальник; 153)13.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Наиболее полный обзор научной литературы, посвященной выясне-
нию интертекстуальных связей стихотворения, см. в (Алексеев). О
традиции оды III, 30 Горация (Stemplinger).
В переводе А. П. Семенова-Тян-Шанского: "Если же ты соприч-
тешь к лирным певцам меня, / Я до звезд вознесу гордую голову"
(Гораций; 26).
3 В переводе Н. Гинцбурга: "Не стерло время песен, что пел, шутя, /
Анакреонт, и дышит еще любовь, / И живы, вверенные струнам, /
Пылкие песни Лесбийской девы" (Гораций; 165).
4 В переводе Н. Гинцбурга: "Нежных ребяческих уст лепетанье поэт
исправляет, / Слух благовременно им от речей отвращает бесстыд-
ных; / После же дух воспитает им дружеским он наставленьем, /
Душу исправит, избавив от зависти, гнева, упрямства; / Доблести
славит дела и благими примерами учит / Годы грядущие он; и
больных утешает и бедных. / Чистые мальчики где с непорочными
девами взяли б / Слов для молитвы, когда б не послала им Муза
поэта?" (Гораций; 330).
"Я вот ничуть не гонюсь за услугой, что мне только в
тягость..." (Гораций; 333).
6 В переводе Н. Гинцбурга: "Я не охочусь совсем за успехом у
ветренной черни..." (Гораций; 323).
Косвенным свидетельством знакомства Пушкина с этой прозой
служит, с одной стороны, ее популярность, в том числе, среди
современного Пушкину образованного общества, а с другой сторо-
ны — интерес Пушкина к римской жизни в 30-е гг. в связи с собст-
венными творческими замыслами. Напомним также, что римских
классиков обильно цитирует и пересказывает Монтень, любимый
Пушкиным.
s В переводе М. Л. Гаспарова: "... В сознании людском неким обра-
зом живет какое-то предчувствие будущих веков, и чем больше
дар. чем выше дух, тем тверже оно держится, тем нагляднее пред-
стает глазам" (Цицерон; 219).
"Слава сама по себе хоть и не заслуживает домогательства, однако
за добродетелью она следует неотступно, как тень" (Цицерон; 245).

Р. ВОЙТЕХОВИЧ
233
"Да. Геркулес взошел к богам; но никогда бы он не взошел к богам,
если бы не проложил туда дорогу в бытность свою меж людьми"
(Цицерон; 219).
"...Если толпа и судит порой справедливо о достойных людях, то
это больше к чести для самой толпы, чем к счастью для таких
людей' (Цицерон; 244).
1_ Ср. также с последней строфой стихотворения отрывок из записи
(3, 4) Марка Аврелия в переводе А. К. Гаврилова: "И вот такой
человек, который более уж не откладывает того, чтобы быть среди
лучших, есть некий жрец и пособник богов, распоряжающийся и
тем, что поселилось внутри его, благодаря чему человек этот <...>
от всей принимает души все, что есть и дано судьбой. А представ-
лениями о том, что говорит, делает или думает другой, он себя без
крайней и общеполезной надобности не часто займет" (Марк Авре-
лий; 13). То, "что поселилось внутри" человека — это его Гений
(у Пушкина — Муза).
13 Когда наша заметка была уже написана, мы ознакомились с
работой Е. Г. Рабинович: Рабинович Е. Г Заметки о Пушкине и
Горации // Studia metrica et poetica: Сб. статей памяти Петра Алек-
сандровича Руднева. СПб., 1999. С. 200-213. Автор предлагает
отказаться от представления о глубоком и своеобразном восприя-
тии Горация Пушкиным, на котором настаивали прежние исследо-
ватели. С аргументацией автора нельзя не согласиться, если судить
"с точки зрения Горация". Однако для описанной нами интертекс-
туальной игры достаточно было и поверхностного знания, в кото-
ром Пушкину все же нельзя отказать.
ЛИТЕРАТУРА
Алексеев. Алексеев А/. П. Стихотворение Пушкина "Я памятник себе
воздвиг...": Проблемы его изучения. Л., 1967.
Вяземский: Вяземский А. П. Поли. собр. соч. Т. VIII. СПб., 1883.
Марк Аврелий.• Марк Аврелий Антонин. Размышления. М., 1993.
Гаспаров: ГаспаровМ.Л. Топика и композиция гимнов Горация //
Гаспаров М. Л. Избранные труды. М., 1997. Т. I: О поэтах.
Гораций: Гораций. Собр. соч. СПб., 1993.
Лотман: Лотман Ю. М. Собеседник в третьем лице // Введение в
храм. Сб. статей. М., 1998. С. 536-537.
Кибальник: Кибальник С. А. О стихотворении "Из Пиндемонти" (Пуш-
кин и Гораций) // Временник пушкинской комиссии 1979. Л., 1982.
Пушкин: Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 17 т. М.; Л., 1937-1959.
зо

234 "Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ НЕРУКОТВОРНЫЙ../'
Светоний: Гай Светоний Транквилл. Жишь двенадцати Цезарей. М..
1993.
Цицерон: Цицерон Марк Тулий. Тускуланские беседы. Книга I: О
презрении к смерти [Перевод М. Гаспарова] // Цицерон М. Т. Избр.
СОЧ..М.. 1975.
Horatius Q.: Horatii Flacci opera. Hannoverae, 1824.
Stemplinger: Stemplinger E. Das Fortleben der horazischen Lyric seit
der Renessance. Leipzig, 1906.

"ГОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ...", ИЛИ
ТОЛСТОЙ "ПОСЕЩАЕТ" УСАДЬБЫ ПУШКИНА
БАРБАРА ЛЕННКВИСТ
18 марта 1873 г. Л. Н. Толстой начинает читать «Повести Бел-
кина» (в издании П. В. Анненкова. СПб., 1855). Вечером он рас-
сказывает Софье Андреевне: «А я написал полтора листочка и,
кажется, хорошо» (Толстая 1978: 500). Эти полтора листочка —
не новая попытка начать роман об эпохе Петра I, проект, над
которым Толстой мучится уже годами. Эти страницы станут
началом нового романа, который потом получит название
«Анна Каренина».
25 марта Толстой пишет Н. Н. Страхову, что толчком к ново-
му роману послужило чтение отрывка Пушкина «Гости съезжа-
лись на дачу графини...»:
И там есть отрывок «Гости собрались на дачу». Я невольно, неча-
янно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал
продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так
красиво и круто, что вышел роман <...> очень живой и горячий
<...> и который ничего общего не имеет со всем тем, над чем я
бился целый год (ПСС, 62: 16)1.
А Софья Андреевна рассказывает в своем дневнике, как еще
18 марта «он <...> перечитывал вслух мне о старине, как поме-
щики жили и ездили по дорогам, и тут ему объяснился во
многом быт дворян» (Толстая 1978: 500-501).
В письме к П. Д. Голохвостову 30 марта Толстой еще более
восторженно пишет о Пушкине:
Вы не поверите, что я с восторгом, давно уже мною не испытывае-
мым, читал это последнее время после вас — повести Белкина,
в 7-й раз в моей жизни. Писателю надо не переставать изучать это
сокровище (ПСС, 62: 18).
Что почерпнул Толстой из пушкинского «сокровища»? Какие
следы оставило в новом романе чтение Пушкина?

236 "ГОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ
Борис Эйхенбаум обратил внимание на отрывки Пушкина и
нашел в них интересные переклички с романом Толстого. Так,
например, гости в отрывке «Гости съезжались на дачу...»
обсуждают и осуждают поведение молодой женщины Зинаиды
Вольской, и похожим образом гости в салоне княгини Бетси
Тверской сплетничают об Анне Карениной. Эйхенбаум предпо-
лагает, что последнюю фразу этого отрывка можно читать, «как
эпиграф к будущему роману» (Эйхенбаум 1974: 149). Речь идет
о словах: «В ней много хорошего и гораздо менее дурного,
нежели думают. Но страсти ее погубят».
Еще более ценно другое наблюдение Эйхенбаума. Он заме-
тил, что из фрагмента Пушкина «На углу маленькой площади,
перед деревянным домиком стояла карета...» в роман Толстого
перекочевала сцена ссоры Зинаиды с любовником Володским.
Эйхенбауму эта сцена видится «своего рода конспектом при
описании последней ссоры Анны с Вронским» (Эйхенба-
ум 1974: 149). Здесь интересна не только сцена, описывающая
отъезжающую карету Володского-Вронского и Зинаиду-Анну,
смотрящую на него через окно, но и перекличка таких деталей,
как перчатки любовника. У Пушкина читаем:
Валериан уже не слушал. Он натягивал давно надетую перчатку* и
нетерпеливо поглядывал на улицу (Пушкин 1957: 573; курсив в
цитатах везде мой. —Б. Л.).
У Толстого:
Она подошла к окну и видела, как он не глядя взял перчатки...
Потом, не глядя в окна, он сел в свою обычную позу в коляске,
заложив ногу на ногу и, надевая перчатку, скрылся за углом (ПСС
19: 333).
Этот жест — надевание-натягивание перчаток — у обоих писа-
телей становится знаком того окончательного прощания героев,
которое сцена предвещает. Отъезд Вронского происходит с
некоторым замедлением, он возвращается, чтобы взять что-то, и
только когда ему поданы перчатки, он решительно уезжает:
Она слышала звуки его шагов по кабинету и столовой. У гостиной
он остановился. Но он не повернул к ней, он только дал приказание
о том, чтоб отпустили без него Войтову жеребца. Потом она слы-
шала, как подали коляску, как отворилась дверь, и он вышел опять.

Б. ЛЕННКВИСТ
237
Но вот он опять вошел в сени, и кто-то взбежал наверх. Это
камердинер вбегал за забытыми перчатками (ПСС. 19: 333).
Задержка с перчатками у Толстого как бы дает Анне возмож-
ность опомниться, преодолеть состояние обиды и не дать Врон-
скому уехать в ссоре. Но перенесение внимания на перчатки
говорит о том, что Анна не воспользовалась этой возможно-
стью, и одновременно выдвигает этот предмет на более важное
место в построении текста, перчатки из реалистической детали
становятся символом.
Может быть, именно это имел ввиду Толстой, когда он
сказал, что «у великих поэтов, у Пушкина, эта гармоническая
правильность распределения предметов доведена до совершен-
ства» (ПСС, 62: 22). Нет «описательства», а материал отбирает-
ся по некой «системе». К. Леонтьев еще при выходе «Анны Ка-
рениной» из печати говорил об органической связи отдельных
описаний и эпизодов с будущим действующих лиц (Эйхенба-
ум 1974: 159). Эту же мысль выражает Виктор Шкловский,
используя кинематографические термины: «реалистичность и
Пушкина, и Толстого основана на замене общих планов боль-
шим количеством крупных планов» (Шкловский 1981: 147).
«Крупно» показанные перчатки наделяются смыслом, они ста-
новятся весомыми в повествовательном ритме. Внутренняя
связность текста кажется Толстому тем принципом, который
позволяет сопоставить Пушкина и Гомера и увидеть в них
высшее достижение искусства («гармонию»):
Чтение даровитых, но негармонических писателей (то же музыка,
живопись) раздражает и как будто поощряет к работе и расширяет
область: но это ошибочно; а чтение Гомера, Пушкина сжимает об-
ласть и. если возбуждает к работе, то безошибочно (ПСС, 62: 22).
Интересно, что в то самое время, когда Толстой восхищается
Пушкиным, и начинает писать «Анну Каренину», он вновь про-
сматривает «Войну и мир» для нового издания и находит, что
там много «многословной дребедени»2.
Хотя Толстой сам называл «Повести Белкина» чтением, стиму-
лирующим работу над новым романом, мало сказано о возмож-
ных текстуальных влияниях, подобных тем, что отметил Эйхен-
баум, опираясь на фрагменты Пушкина. Я хочу высказать
гипотезу об особой связи «Анны Карениной» с одной из повес-

238 "ГОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ...
тей Белкина, с «Барышней-крестьянкой». Связующее звено в
этом предполагаемом генезисе — княгиня Бетси Тверская,
кузина Вронского. Как уже известно, собрание гостей в ее
салоне восходит к «гостям графини» во фрагменте Пушкина. Но
имя, Бетси, ведет нас скорее к дочери англомана Муромского из
повести Пушкина («дочь англомана моего, Лиза (или Бетси, как
звал ее обыкновенно Григорий Иванович)» Пушкин 1957: 148).
Что общего можно найти между Бетси Муромской и Бетси
Тверской?
Чтобы скрыть свое «русское лицо», Лиза-Бетси берет у своей
мадам, мисс Жаксон, баночку английских белил и белится
«по уши», становясь неузнаваемой («иностранкой») для моло-
дого барина из соседней усадьбы. У Пушкина белила на лице —
подчеркнутая черта внешности англичанки.
Стол был накрыт, завтрак готов, и мисс Жаксон, уже набеленная и
затянутая в рюмочку, нарезывала тоненькие тартинки <...> вместо
Лизы вошла мисс Жаксон, набеленная, затянутая, с потупленными
глазами и с маленьким книксом <...> (Пушкин 1957: 155, 162).
С бледным, напудренным лицом видим и княгиню Бетси у
Толстого:
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из
театра. Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать
свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправить прическу и
приказать подать чай в большой гостиной, как уж одна за другою
стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Мор-
ской (ПСС, 18: 140).
Но «английскость» Бетси получает большее развитие у Толс-
того. Язык ее салона сплошь пересыпан английскими словеч-
ками (у помещика Муромского появляется одно «my dear»):
— Расскажите нам что-нибудь забавное, но не злое, — сказала
жена посланника, великая мастерица изящного разговора, называе-
мого по-английски small-talk <...>
— Никогда не поздно раскаяться, — сказал дипломат английскую
пословицу. <...>.
— Ваш Рамбулье в полном составе, — сказал он <Каренин. —
Б. Л>. оглядывая все общество <...> Но княгиня Бетси терпеть не
могла этого тона, его sneering, как она называла это <...>
— Как я рада, что вы приехали, — сказала Бетси. <...> Мы с вами
успеем по душе поговорить за чаем, we'll have a cosy chat, не прав-

Б. ЛЕННКВИСТ
239
да ли? — обратилась она к Анне <...> Действительно, за чаем <...>
завязался a cosy chat, какой и обещала княгиня Тверская до приезда
гостей. Они пересуживали тех, кого ожидали <...> (ПСС, 18: 141,
146, 148,312,313-314).
Салонная болтовня соответствует игре в крокет, главной забаве
гостей:
А вы бы пошли, — обратилась она <Бетси. — Б. Л> к Тушкевичу,
— с Машей попробовали бы крокет-гроунд там, где подстригли.
<...> Вошел Тушкевич, объявив, что все общество ждет игроков в
крокет (ПСС, 18:312,318).
«Английская» жизнь Бетси характеризуется большой роскошью
и праздностью — чертами, которые повторяются в усадебной
жизни ее кузена, графа Вронского. Жизнь в имении Воздвижен-
ское также построена «на английский лад». Если у пушкинского
помещика Муромского английский образ жизни описан как
очередная проказа хозяина, как «ряжение» во время праздника
(мотив, который пронизывает всю повесть), «английскость»
Вронского переходит в другую тональность.
В Воздвиженском жизнь строится по-современному, подчер-
киваются «новые приемы» во всем хозяйстве. Главная англий-
ская черта — введение машин во все процессы, которые раньше
осуществлялись вручную, людьми. «Машинизация» жизни
получает у Толстого даже гротескный характер в его описании
детской маленькой девочки Ани (иностранное «Annie» прилип-
ло к девочке с самого рождения, когда в доме Каренина сразу
появилась англичанка мисс Эдвард, которая стала заниматься
baby).
В детской роскошь, которая во всем доме поражала Дарью Алек-
сандровну, еще более поразила ее. Тут были и тележечки, выписан-
ные из Англии, и инструменты для обучения ходить, и нарочно
устроенный диван вроде бильярда, для ползания, и качалки, и ван-
ны особенные, новые. Все это было английское, прочное и доброт-
ное и, очевидно, очень дорогое (ПСС. 19: 193).
В жизнь Воздвиженского проникли не только машины, день там
организован по часам, как объясняет княжна Варвара, родствен-
ница Анны, живущая в имении Вронского:

240 "ГОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ ..Г
И потом, c'est un interieur si joli, si comme il faut. Tout-a-fait a anglai-
se. On se reunit le matin au breakfast et puis on se separe. Всякий дела-
ет что хочет до обеда. Обед в семь часов (ПСС, 19: 196).
В имении Вронского нет той органической связи между людь-
ми, которая присутствует в имении Левина, где все занятия
исполнены простого житейского смысла: женщины вместе
варят варенье, мужчины едут на охоту, дети и взрослые совме-
стно собирают грибы.
Невестке Анны, Долли Облонской (которую автор зовет
Дарьей Александровной во время ее пребывания в Воздвижен-
ском, этим подчеркивая, что она приехала из русского имения
Левина), жизнь в имении Вронского кажется не только роскош-
ной, но и ненатуральной, каким-то театром:
Во время игры [в lawn tennis] Дарье Александровне было невесело.
Ей не нравилось продолжавшееся при этом игривое отношение
между Васенькой Весловским и Анной и та общая ненатуральность
больших, когда они одни, без детей играют в детскую игру. <...>
Весь этот день ей все казалось, что она играет на театре с луч-
шими, чем она, актерами и что ее плохая игра портит все дело
(ПСС. 19:211).
То, что у Пушкина описывается в шуточном тоне (ср. слова
Берестова, соседа Муромского: «Куда нам по-английски разо-
ряться! Были бы мы по-русски хоть сыты»), приобретает у
Толстого некую угрожающую ноту. Современный образ жизни
в Воздвиженском дышит фальшью и механистичностью, и пере-
одевание не носит того характера веселой игры, которым оно
окружено у Пушкина. В тот единственный день, который Долли
проводит в имении, Анна появляется в четырех разных наря-
дах, и автор намекает на потребность Анны «смывать грязь»,
скорее внутреннюю, чем внешнюю, через это переодевание:
[Анна] — Теперь пойду одеваться, а тебе пришлю девушку
(ПСС. 19:214).
Теперь надо идти одеваться. Я думаю, и ты тоже. Мы все испачка-
лись на постройке <...> Да, мы здесь очень чопорны, — сказала
она. как бы извиняясь за свою нарядность (ПСС, 19: 204).
Постоянная смена одежды у Анны (хотя переодевание к завтра-
ку и обеду было правилом дворянской жизни) подчеркивается
на фоне того, что у Долли только одно «лучшее платье».

Б. ЛЕННКВИСТ
241
Одеваться ей не во что было, потому что она уже надела свое луч-
шее платье; но чтоб ознаменовать чем-нибудь свое приготовление
к обеду, она попросила горничную обчистить ей платье, перемени-
ла рукавчики и бантик и надела кружева на голову (ПСС, 19: 204).
Переодевание, как и новые постройки в имении, знаменуют не-
кую перемену ситуации, и становятся субститутом той главной
перемены, которая никак не осуществляется — развода Анны и
освящения ее брака с Вронским.
Если английская мадам у дочери Муромского, мисс Жаксон,
только смешна со своими белилами и корсетами («затянутая в
рюмочку»), то англичанка, занимающаяся дочерью Анны и
Вронского, видится как явление аморальное.
Услыхав голос Анны, нарядная, высокая, с неприятным лицом и
нечистым выражением англичанка, поспешно потряхивая белоку-
рыми буклями, вошла в дверь и тотчас же начала оправдываться,
хотя Анна ни в чем не обвиняла ее. На каждое слово Анны англи-
чанка поспешно несколько раз приговаривала: «Yes. my lady»
(ПСС 19: 193).
Англичанка в Воздвиженском описывается как кукла-машина, и
тем самым входит в тот инвентарь, который определяет усадеб-
ную жизнь Вронского. А Долли связывает ее внешность с
ненормальным укладом семейной жизни в имении:
Только тем, что в такую неправильную семью, как Аннина, не
пошла бы хорошая, Дарья Александровна и объяснила себе то. что
Анна, с своим знанием людей могла взять к своей девочке такую
несимпатичную, нереспектабельную англичанку (ПСС, 19: 194).
У Толстого «английское» имение Вронского противопоставля-
ется усадьбе Левина, Покровскому. Если у Вронского все
«с иголочки новое» и иностранное, то у Левина преобладает
русскость. Противопоставление двух имений обыгрывается во
множестве деталей. Одна из более значимых — залатанностъ
не только покровского экипажа, в котором едет Долли («кучер
Левина в своем не новом кафтане и полуямской шляпе, на раз-
номастных лошадях, в коляске с залатанными крыльями» —
ПСС, 19: 218), но и ее одежды:
Дарье Александровне <...> было совестно за свою, как на беду, по
ошибке уложенную ей заплатанную кофточку. Ей стыдно было за
31

242 сТОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ...
те самые заплатки и заштопанные места, которыми она так горди-
лась дома (ПСС, 19: 191).
Подчеркивание «залатанности» актуализирует внутреннюю эти-
мологию названия Покровское. Покровское связано с защитой,
со свадьбой, с материнством1. Свадьба Левина, его семейная
жизнь, беременность Кити, многочисленные дети часто гостив-
шей в Покровском Долли, — все это противопоставлено
стерильной жизни в Воздвиженском, где Анна чуждается своей
дочери и втайне от Вронского решила не иметь больше детей.
Не исключено, что противопоставление двух усадебных
хозяйств также навеяно повестью Пушкина. Ведь у англомана
Муромского есть сосед Берестов, которого он считает «провин-
циалом и медведем». А в имении Вронского критикуют Левина
как отсталого:
Свияжский заговорил о Левине, рассказывая его странные сужде-
ния о том, что машины только вредны в русском хозяйстве:
— Я не имею удовольствия знать этого господина Левина, —
сказал Вронский, — но, вероятно, он никогда не видел тех машин,
которые он осуждает. А если видел и испытывал, то кое-как, и не
заграничную, а какую-нибудь русскую. А какие же тут могут быть
взгляды?
— Вообще турецкие взгляды, — обратясь к Анне, с улыбкой сказал
Весловский. <...>
— Я его очень люблю, и мы с ним большие приятели, — добро-
душно улыбаясь, сказал Свияжский, — Mais pardon, il est un petit
peu toque: например, он утверждает, что и земство и мировые
суды— все не нужно, и ни в чем не хочет участвовать (ПСС, 19:
208-209).
Если у Пушкина слово «медведь» характеризует соседа Берес-
това как дикого, нецивилизованного (и, разумеется, «исконно
русского», как сама береста), то у Толстого образ медведя
получает большое развитие в линии Левин — Кити. Вспомним
хотя бы сравнение Левиным будущей своей жены с «медвежон-
ком/медведицей» в начале романа4.
Часто то, что в пушкинской повести было только «словцом»
или игрой, у Толстого углубляется, становится романной реаль-
ностью, воплощается. Одновременно смещаются оценки
описываемого, «английский» театр в усадьбе Муромского с
веселым маскарадом дочери Бетси оборачивается миром фик-

Б. ЛЕННКВИСТ
243
ций Анны и Вронского в Воздвиженском, где играют в тот брак,
который не может состояться. И Толстой беспощадно морализу-
ет: человек не может жить фикцией. Воплощение в жизнь анг-
лийского романа — того самого, который читает Анна в поезде^
перед объяснением в любви Вронского, — обречено на неудачу.
Человек должен жить той действительностью, которая ему дана.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Тексты Толстого цитируются по изданию: Толстой Л. Н. Поли,
собр. соч.: В 91 т. М.; Л.," 1928-1958.
В письме А. А. Фету: «...и писать дребедени многословной, вроде
Войн(ы), я больше никогда не стану» (ПСС, 61: 247). Толстому
кажется, что он писал «Войну и мир» в каком-то «оргиастическом»
состоянии. Перечитывая роман, он испытывает «чувство вроде
того, которое испытывает человек, видя следы оргии, в которой он
участвовал. — Одно утешает меня, что я увлекался этой оргией от
всей души и думал, что кроме этого нет ничего» (ПСС, 62: 9).
3 Ср.: «Покров Божьей Матери»; «Невеста под покровом, под ши-
ринкой или фатой, под покрывалом»; «Батюшка Покров, покрой
землю снежком, а меня, молоду, женишком!» (Даль В. Толковый
словарь великорусского языка. М., 1955. Т. 3. С. 247).
4 См.: Леннквист Б. «Медвежий» мотив и символика неба в романе
«Анна Каренина» // Scando-Slavica. 1995. Т. 41. S. 115-130.
5 Есть переклички между тем, что Анна читает в романе («как леди
Мери ехала верхом <...> и дразнила невестку и удивляла всех
своею смелостью»), и тем, что происходит в имении Вронского,
когда Аннина невестка Дарья Облонская, подъезжая к имению,
встречает Анну на лошади (ПСС, 18: 107 и 19: 185-187).
ЛИТЕРАТУРА
Пушкин 1957: Пушкин А. С Поли. собр. соч.: В 10 т. М., 1957. Т. 6.
ПСС: Толстой Л. Я Поли. собр. соч. М.; Л., 1934. Т. 18; 1935. Т. 19;
1953. Т. 61; 1953. Т. 62.
Толстая 1978: Толстая С. А. Дневники: В 2 т. М., 1978. Т. 1: 1862-1900.
Эйхенбаум 1974: Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л.,
1974.
Шкловский 1981: Шкловский В. Энергия заблуждения. Книга о
сюжете. М., 1981.

ОБ ОДНОМ ИСТОЧНИКЕ
"АНЕКДОТОВ ИЗ ЖИЗНИ ПУШКИНА"
ДАНИИЛА ХАРМСА
ОЛЕГ ЛЕКМАНОВ
За последнее время был опубликован целый ряд работ, посвя-
щенных выявлению литературных источников «Анекдотов из
жизни Пушкина» Даниила Хармса. Среди авторов этих работ
такие авторитетные хармсоведы, как В. Н. Сажин и А. Т. Ники-
таев. Совсем недавно Н. А. Богомолов в 24 номере «Нового
литературного обозрения» указал на сочинение неизвестного
юмориста «Пушкин в деревне», напечатанное в четвертом
выпуске «Щукинского сборника», вышедшего в 1905 году.
Несмотря на то, что предложенные исследователями источ-
ники хармсовских анекдотов действительно представляются
весьма убедительными, мы решаемся выдвинуть еще один, как
кажется, наиболее вероятный (потому что наименее экзотиче-
ский). Речь идет о знаменитой книге ВВ. Вересаева «Пушкин в
жизни: Систематический свод подлинных свидетельств совре-
менников», которую Хармс внимательно читал (на последнее
обстоятельство указал автору этих строк А. А. Кобринский).
В обоснование нашей гипотезы отметим, прежде всего, что
Хармса должна была заинтересовать сама форма («жанр») тех
отрывков, из которых, как известно, состоит книга Вересаева.
Эти короткие, часто полные приземленно-бытовых подробнос-
тей микроновеллы своим строением и лексикой сходны с рас-
сказами, составившими прозаический цикл Хармса «Случаи».
Приведем здесь только два, выбранных почти наугад, примера
из вересаевской книги: «Княгиня Вяземская говорит, что Пуш-
кин был у них в доме, как сын. Иногда, не заставая их дома, он
уляжется на большой скамейке перед камином и дожидается их
возвращения или возится с молодым князем Павлом. Раз княги-

О. ЛЕКМАНОВ
245
ня застала, как они барахтались и плевали друг в друга» . Вто-
рой пример: «Любила В. Ф. Вяземская вспоминать о Пушкине, с
которым была в тесной дружбе, чуждой всяких церемонии.
Бывало зайдет к ней поболтать, посидит и жалобным голосом
попросит: «Княгиня, позвольте уйти на суденышко!» и, получив
разрешение, уходил к ней в спальню за ширмы» .
В выписках из воспоминаний о Пушкине, составивших
книгу Вересаева, легко отыскать и конкретные мотивы, исполь-
зованные в «пушкинских» анекдотах Хармса. Причем в ряде
случаев фрагменты из «Пушкина в жизни» правомерно даже
рассматривать как комментарий, обогащающий анекдоты
Хармса новыми оттенками смысла. Так, следующий пассаж из
письма Пушкина к жене, вошедший в книгу Вересаева: «...от-
пустил я себе бороду: Ус да борода — молодцу похвала...»3?
совершенно особым образом подсвечивает начальные строки
второго «пушкинского» анекдота Хармса и придает им автобио-
графические коннотации (у Пушкина-то, в отличие от Хармса,
борода росла «по-молодецки»): «Как известно, у Пушкина ни-
когда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда
завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла впол-
не прилично»4. (Отметим в скобках, что фамилией «Захарьин»
подписан один из материалов в книге Вересаева).
Приводимое в книге Вересаева ироническое признание Пуш-
кина из другого письма к жене: «Я становлюсь совершенным
идиотом...»5 возможно послужило стимулом к написанию седь-
мого анекдота Даниила Хармса: «У Пушкина было четыре
сына, и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и всё
время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле.
Бывало, сплошная умора: сидят они за столом, на одном конце
Пушкин всё время со стула падает, а на другом конце— его
сын. Просто хоть святых вон выноси!»6. Напомним, что в книге
Вересаева эпизоды, связанные с детьми Пушкина занимают не-
малое место. Кажется более чем вероятным, что Хармс, мелан-
холически отмечавший в своем дневнике: «Травить детей — это
жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!» , должен
был с сочувствием отнестись к следующему, например, свиде-
тельству Л. Н. Павлищева, вошедшему в книгу Вересаева:

246 ОБ ИСТОЧНИКЕ "АНЕКДОТОВ ИЗ ЖИЗНИ ПУШКИНА"
«Александр Сергеевич... не выносил ни крика детей, ни му-
зыки»8. Приведем также выписку из биографических
материалов П. В. Анненкова, концовка которой выдержана в
характерно «хармсовском» духе: «Пушкин был строгий отец,
фаворитом его был сын, а с дочерью Машей, большой кри-
куньей, часто и прилежно употреблял розгу» .
В заключение этой заметки процитируем еще один фрагмент
книги Вересаева: «Однажды в жаркий летний день граф Ва-
сильев, зайдя к нему, застал его чуть ли не в прародительском
костюме. "Ну, уж извините, — засмеялся поэт, пожимая ему
руку, — жара стоит африканская, а у нас там, в Африке, ходят в
таких костюмах"»10. Помнил ли об этом эпизоде и остроумном
оправдании Пушкина Хармс, когда 20 марта 1938 года внес в
свой дневник следующую запись: «Подошел голым к окну. На-
против в доме, видно, кто-то возмутился, думаю, что морячка.
Ко мне ввалился милиционер, дворник и еще кто-то. Заявили,
что я уже три года возмущаю жильцов в доме напротив. Я пове-
сил занавески. Что приятнее взору: старуха в одной рубашке
или молодой человек, совершенно голый? И кому в своем виде
непозволительнее показаться перед людьми?»11.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Вересаев В. В. Пушкин в жизни: Систематический свод подлинных
свидетельств современников. М, 1984. С. 65.
2 Там же.
3 Там же. С. 345.
4 Цит. по: Хармс Д. Горло бредит бритвою. Случаи, рассказы, днев-
никовые записи// Глагол. М., 1991. № 4. С. 43. Приписывать
Пушкину собственные фобии и недостатки — было вполне в духе
обэриутов. Ср. с высказыванием Александра Введенского, зафик-
сированным в «Разговорах» Л. Липавского: «А. В. нашел в себе
сходство с Пушкиным: "Пушкин тоже не имел чувства собственно-
го достоинства и любил тереться среди людей выше его"» (Липав-
скыи Л. Разговоры // Логос. М, 1993. № 4. С. 37). См. далее в этом
же источнике: «А. В.: Я читаю Вересаева о Пушкине» (Липав-
ский Л. Разговоры. С. 60).
Вересаев В. В. Указ. соч. С. 238.

О. ЛЕКМАНОВ
247
6 Хармс Д. Горло бредит бритвою. Случаи, рассказы, дневниковые
записи. С. 44.
Там же. С. 136.
8 Вересаев В. В. Указ. соч. С. 463.
9 Там же. С. 414.
1(1 Там же. С. 275.
11 Хармс Д Указ. соч. С. 138.

СЛЕД ПУШКИНА В ЭСТОНСКОМ
ПОЭТИЧЕСКОМ КАНОНЕ. "АРБУЯД"
СИРЬЕ ОЛЕСК
Понятие «канон» употребляется мной далее как «совокупность
печатных произведений или иных творческих работ, которая
признается в качестве стандарта или авторитета. <...> В общем
это понятие используется как общий термин для различения тех
работ, которые оцениваются выше всего в данной культуре»1.
Гарольд Блум говорит о западном каноне (Western Canon),
центральной фигурой которого является Шекспир. Из русских
писателей в узкий круг «канонических авторов» попадает,
согласно работе Блума, только Толстой, в более широкий круг
включены также Пушкин, Достоевский и Чехов". Западный
канон важен для нас в данном случае потому, что канон эстон-
ской поэзии в начале XX века формировался младоэстонцами
(Суйте, Туглас), стремившимися включить свое творчество и
эстонскую литературу в целом в европейский контекст. В то же
время в восприятии Пушкина в Эстонии, как это станет видно
далее, подчеркивалось то, что Пушкин, несмотря на всю свою
русскость, является одним из самых европейских среди русских
писателей. Таким образом, можно сказать, что Европа или
стремление в Европу являются тем общим фактором, который
связывает между собой эстонскую поэзию и Пушкина. Недаром
В. М. Жирмунский указывал, что Пушкин в шутку называл себя
«Министром иностранных дел на Парнасе русской литера-
туры»3.
Канон эстонской поэзии продержался без больших измене-
ний с начала XX в. до 1990-х гг. Он характеризуется исходя-
щим от Г. Суйтса пафосом европейской культуры, который
нашел самый большой отклик у поэтов «Арбуяд», считавших
Суйтса своим предшественником. В своем поэтическом и крити-

С. ОЛЕСК
249
ческом творчестве они подчеркивали духовное содержание
поэзии, точность поэтики и этическую позицию поэта. Назва-
ние «Arbujad» («Кудесники») поэты получили по заглавию
антологии, вышедшей в 1938 г.; поэты представляли собой
скорее дружеский круг, чем группировку, выступающую с лите-
ратурными манифестами. Манифестов они вообще не состав-
ляли, сама поэзия должна была, по их мнению, выразить все. В
группировку входили тартуские поэты Б. Альвер, X. Тальвик,
А. Санг, К. Мерилаас, Б. Кангро, У. Мазинг и Ю. Вийдинг,
родившиеся в первые 15 лет настоящего столетия. Составителем
антологии был ведущий критик того времени, профессор
английской литературы Тартуского университета Антс Орас.
Поэзия арбуяд достигла вершины непосредственно перед
1940 годом, и как художники они пошли бы каждый своим
путем, где встретились бы как сюрреализм, так и англо-амери-
канский модернизм, если бы не вмешалась политика. После
установления советской власти в Эстонии поэзия арбуяд была
исключена из официального канона, а сами они были исключе-
ны из Союза писателей. Тальвик погиб в лагере, Кангро и Орас
эмигрировали, Мазинг, теолог по образованию, стал внутрен-
ним эмигрантом. Их поэзия 1930-х годов стала символом утра-
ченного золотого века — потерянной Эстонской Республики.
В изгнании были изданы довоенные сборники, на родине
поэты оставались отверженными до 1960-х годов. Главный па-
фос их поэзии — этика, духовность и ответственность человека
(«И нам одно остается: / пусть рухнули все надежды, / истин
стена трясется — / отчаясь, но жить как прежде», — как писал
Тальвик) — в эпоху двойной советской морали был официально
отвергнут, но неофициально, в читательской среде, ценился по-
прежнему высоко. Столь же влиятельной оказалась и их поэти-
ка, где идеалом были ясность синтаксиса, строгость метрики и
языковая точность.
Таким образом, поэзия арбуяд (в наибольшей степени твор-
чество Альвер и Тальвика) стала основой канона, его связую-
щей осью, что сразу признали критики в изгнании (А. Орас,
Ивар Иваск), отечественные же поэты и критики — тогда, когда
32

250 ПУШКИН В ЭСТОНСКОМ ПОЭТИЧЕСКОМ КАНОНЕ
это стало возможным. Например, Яан Каплинский писал в
1983 г.:
В нашей поэзии все время господствовал один основной лад. <...>
Центр нынешнего поэтического пространства полностью сформи-
ровала небольшая группа арбу яд... В поэзии сохранилась некая
существенная общность, которая заключается, с одной стороны, в
общем понимании судьбы народа (и вообще мира), с другой сторо-
ны, в унаследованных от арбуяд позиции духовности и поэтике,
ценящей музыкальность и просветленную силу поэзии <...>.
Упорное доминирование духа арбуяд, причиной чему, помимо
поэтических, служат еще иные <он подразумевает, конечно, идео-
логические. — С. 0> причины, является главной силой и слабо-
стью нашей поэзии1.
Знание и распространение русской литературы в Эстонии всег-
да носили идеологическую окраску и зависели от политики.
Эстония пережила два тяжких периода русификации — на
смене XIX-XX вв., когда царская Россия более прочно присое-
динила к себе окраины, и с 1940 г. до 1991 г., когда в Эстонии
господствовала советская власть.
Эстонская литература возникла и развивалась в немецком
культурном пространстве, немецкий язык был в Эстонии
языком интеллигенции и после первой волны русификации
оставался по меньшей мере вторым иностранным языком. Когда
в 1905 г. группировка «Ноор-Ээсти» декларировала «Больше
культуры! Больше европейской культуры!» и «Останемся эстон-
цами, но станем и европейцами», это подразумевало, главным
образом, два момента: во-первых, стремление к собственной
полноценной художественной культуре, в т.ч. и к литературе, и,
во-вторых, прорыв из прежнего немецкого и русского культур-
ного пространства во Францию и Италию или, по меньшей
мере, в Финляндию и Скандинавию.
Возвращаясь к Пушкину, отметим, что первыми на эстон-
ский язык начали переводить его прозаические произведения
(перевод «Капитанской дочки» появился в газете в 1879г.,
«Дубровский» — отдельной книгой в 1899 г.). Удовлетвори-
тельные переводы относятся к 1880-м гг., когда Якоб Тамм —
серьезный поэт и переводчик — опубликовал в 1886 г. «Пол-
таву» со своим предисловием и в 1887 г. — «Медного всадни-

С. ОЛЕСК
251
ка». Ю. Пярли'"4 указывает, что целью этих переводов было,
среди прочего, показать, какой сильной была русская держава и
насколько естественным было вхождение Эстонии в ее состав.
Переводов лирических стихов было довольно много, но они
были, главным образом, выполнены второстепенными перевод-
чиками, которые публиковали стихи в периодической печати с
примечанием: свободно, по Пушкину.
В 1939 г. Аугуст Аннист писал:
Русское влияние проникало как в Эстонию, так и в Финляндию
почти одновременно с 1880-х гг. и сохранилось в обеих странах
приблизительно до начала 1920-х гг. Разница заключается, глав-
ным образом, в том, что из-за тогдашней очевидной общей отста-
лости эстонской литературы это влияние проникло к нам через
русскую романтическую литературу (Пушкин, Лермонтов, что каса-
ется Лийва — и Кольцов и др.), в то время как в Финляндии —
намного опережая других писателей — существенным было воз-
действие Толстого6.
Таким образом, к адекватной и художественной передаче
поэзии Пушкина на эстонском языке пришли лишь в 1930-х гг.,
когда в журнале «Лооминг» и в иных изданиях публиковались
отдельные стихотворения, и в 1936 г. первым изданием серии
книг «Мировая литература» Эстонского литературного общест-
ва вышли «Избранные стихи. Лирика — эпика — драма»
Пушкина (составитель Антс Орас). Переводчиками были Орас,
Тальвик, Альвер и Вийдинг. Эпикой в данной книге были
названы отрывки из «Евгения Онегина». Таким образом, из
10 поэтов-арбуяд переводами поэзии Пушкина занималась
половина (позже еще и Аугуст Санг), и треть из них были авто-
рами статей о нем. В 1930-х гг., когда интерес к русской литера-
туре, особенно к поэзии, был совершенно маргинальным, это
примечательно. Что же находили арбуяд в Пушкине?
В 1934 г. Орас опубликовал в журнале «Лооминг» несколько
переводов стихотворений Пушкина с примечаниями. В них он
называет Пушкина величайшим русским поэтом, который в то
же время является и самым «европейским» из русских поэтов.
Европейской традицией, на которую Пушкин опирается и кото-
рую он, по словам Ораса, доводит до конца, является культ

252 ПУШКИН В ЭСТОНСКОМ ПОЭТИЧЕСКОМ КАНОНЕ
формы и чувства, восходящий к XVIII веку, к чему он добавляет
инспирированное романтизмом XIX века увлечение природой.
Однако, вопреки примеру романтиков, он никогда не увлекался
мистицизмом. «Напрасным было бы искать в его стихах бредо-
вые экстазы. Его экстазы кристальны и принимают определен-
ную гармоническую форму»7 Одновременно Орас указывает и
на то, что Пушкин является по духу очень русским автором,
одним из писателей, наиболее точно изображающих русский
характер и русскую природу.
Хейти Тальвик опубликовал в четырех номерах молодежного
журнала «Кевадик» в 1935 г. свой обзор жизни и творчества
Пушкина. Это примечательно потому, что в эстонских школах
1930-х гг. больше не изучали Пушкина ни на эстонском, ни на
русском языке, и Тальвик представляет его как относительно
неизвестного на Западе (в т.ч. и в Эстонии) автора. Тальвик
утверждает, что идеи, которые благодаря Толстому, Горькому и
Достоевскому покорили литературный рынок Европы, по свое-
му происхождению являются идеями Пушкина, однако «идеи
оказались переводимыми, а поэзия нет»8. В сборнике переводов
стихотворений Пушкина 1936 г. было опубликовано предисло-
вие Антса Ораса, которое и стало хрестоматийным текстом
предвоенной пушкинистики в Эстонии. В нем вновь говорится о
роли Пушкина в русской литературе, которая приравнивается к
роли Шекспира и Гете, соответственно, в английской и немец-
кой литературах. Орас опять подчеркивает гармонию творчест-
ва Пушкина, абсолютное равновесие содержания и формы. Он
говорит, что если на Западе полагали, что в произведениях
Толстого и Достоевского больше пространства и глубины, то
это, видимо, иллюзия.
Дух Пушкина, без сомнения, не был менее пространственным и
менее глубоким <...>, но его противоречия так исключительно
сплавлены в гармоническое целое <...> он кажется солнечным,
озаряющим днем, его душа «в основе здорова»;
Он — острый и умный мыслитель, но мысль еще не отравила
его сущности, как у Гамлета. В Пушкине отмечается утренняя
свежесть пробуждающегося народа, — но и высочайшая культура.
Он умер на вершине развития своего таланта, в то время, когда
еще, казалось, не было задач, с которыми бы он не справился9

С. ОЛЕСК
253
В качестве переводчика Орас касается также формального и
синтаксического своеобразия поэзии Пушкина, возможности
передачи этого своеобразия при переводе. По его мнению, Пуш-
кина переводить особенно сложно «из-за простоты средств,
которыми в оригинальном тексте достигается художественно
совершенное впечатление»; «Он не терпит неясности и туман-
ности в выражениях, — несмотря на всю напевность, его язык
синтаксически близок к разговорной речи. В этом смысле он
является большим новатором в русской поэзии»10
Книгу с тщательно отобранными и хорошо переведенными
произведениями Пушкина приняли благожелательно. Это было
время, когда эстонские читатели от русской литературы отдали-
лись, но было еще достаточно людей, которые помнили творче-
ство Пушкина благодаря образованию, полученному в царской
России. Мы опять видим, «каким великим, классически ясным,
монументальным, искрящимся или же жалящим и все же прос-
тым является Пушкин», — писал один из критиков сборника
А.Алле11.
Годовщину смерти Пушкина в 1937 году отметили в Тарту
выставкой и торжественным заседанием под руководством про-
фессора эстонской и мировой литературы Тартуского универ-
ситета, председателя правления Академического литературного
общества Густава Суйтса. Как показали более поздние исследо-
вания, во многом этому помог ВОКС (Всесоюзное общество для
культурных связей с заграницей). Через это общество Суйте
получал соответствующую литературу, из которой самыми
существенными для него были, очевидно, работы Жирмунского.
Между прочим, через эту организацию Суйте ходатайствовал в
1928 г. о приглашении Жирмунского для чтения лекций в
Тарту, но приглашение так и осталось на уровне ходатайства12
В своей торжественной речи, которая была опубликована в
журнале «Лооминг» под названием «Посмертный Пушкин»,
Суйте подчеркивал два момента: во-первых, насколько интерна-
циональным является творчество Пушкина, как сама его
личность интегрирует как западную, восточную, так и африкан-
скую кровь, и поэтому Пушкин ближе эстонцу, чем какой-либо
другой русский писатель. Во-вторых, что поэту не свойственны

254 ПУШКИН В ЭСТОНСКОМ ПОЭТИЧЕСКОМ КАНОНЕ
такие черты, как «беспорядочность, неопределенность, апока-
липтическая сумеречность», считающиеся чертами русского
национального характера. Он — поэт классически ясный и
просветленный. Суйте цитирует стихи Пушкина: «Да здравст-
вует разум, <... > да скроется тьма»13.
В Советской Эстонии Пушкин стал идеологически значимой
фигурой. Из Пушкина сделали самого важного писателя в мире,
который, по словам Б. Сёэта в 1949 г., «...не только догнал, но и
обогнал Западную Европу» (речь шла о влиянии Байрона и
преодолении этого влияния в южных поэмах)14.
В отношении же переводов пушкинской лирики на эстонский
язык важно отметить то, что переводили — и хорошо, — глав-
ным образом, поэты-арбуяд. В 1949 г. отдельной книгой вышел
«Сборник стихотворений», содержавший стихотворения и пять
поэм (все переводы — Бетти Альвер или Аугуста Санга). Антс
Орас находился в изгнании, его переводы использованы не
были, даже его имя не упоминалось, а издание 1936 г. в библио-
теках было помещено в спецфонд.
В 1956 г. Бетти Альвер, которая была исключена из Союза
писателей и свою оригинальную поэзию публиковать не могла,
начала публикацию своего перевода глав «Евгения Онегина» в
журнале «Лооминг». Выход «Евгения Онегина» отдельной кни-
гой в 1964 г. стал большим событием в эстонской литературе —
таким близким к авторскому, гибким и естественным был стих
Пушкина на эстонском языке. В 1972-1974 гг. трехтомным из-
данием вышли стихотворения, поэмы, драмы и сказки Пушки-
на; переводчиками были Санг и Альвер, а также Калью Кангур
и Пауль-Эрик Руммо. Однако в этом издании нет предисловия,
которое хотя бы в какой-то степени отразило восприятие или
место творчества Пушкина в Эстонии. Причина кроется, оче-
видно, в том, что это невозможно было сделать без упоминания
Ораса, упоминание же его было «нежелательным».
Восприятие Пушкина в Эстонии — слишком обширная тема
для одной статьи. Моя цель заключается в ином — показать,
как ценили Пушкина те, кто в теории и на практике оформляли
и направляли эстонскую поэзию. Пушкин начал воздействовать
на эстонскую культуру в качестве вдохновителя канона именно

С. ОЛЕСК
255
в 1930-х годах, поскольку по духу и пафосу был близок поэтам -
арбуяд, влиявшим в то время на поэзию. Типологически в
эстонской поэзии он был близок к тем авторам, чьи тексты
имеют внутреннюю ораторскую установку, написаны часто в
виде лирического обращения и задуманы для чтения вслух.
Полученный от Пушкина импульс параллелен стремлению
прародителя канона — Г. Суйтса — к ясности и гармонии, с
одной стороны, и подчеркиванию ответственности поэта, с дру-
гой. Исходящее от Пушкина вдохновение было того же направ-
ления, что и устремление Суйтса и убеждения самих поэтов-
арбуяд, и таким образом эти устремления взаимно усиливались.
Поэты-арбуяд подчеркивали роль Пушкина как новатора
русского поэтического языка, как поэта, виртуозно владеющего
формой. Альвер и Тальвик в своей поэзии, Альвер в своих пере-
водах Пушкина достигли такой точности и тонкости, которые
до сих пор являются эталонами в эстонской поэзии.
И в то же время можно провести очень четкие параллели
между этим неуловимым духом Пушкина и духом арбуяд —
классическая строгость соединена с романтическим культом
свободы и утверждением духовности и богемности. Это аристо-
кратический дух смелого, самостоятельного и ответственного
индивида, направленный против буржуазии и толпы. В то же
время это не индивидуалистический, безгранично мятущийся
дух. Орас подчеркивал гармонию в Пушкине, арбуяд стреми-
лись к дисциплине и согласию. В их поэзии ирония соединена с
пафосом, для них Поэзия является высшей ценностью, а
поэт — человеком, чье личное достоинство соединено с уваже-
нием к культуре и к народу. Поэтому характерно, что вслед за
Альвер стихи Пушкина в 1960-70-х годах переводил Пауль-
Эрик Руммо — культовый поэт того времени, продолжатель
канона арбуяд.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Encyclopedia of Contemporary Literary Theory. Approaches. Scholars,
Terms. University of Toronto Press, 1993. P. 514-516. Ю. М. Лотман
в статье «Каноническое искусство как информационный парадокс»
использует понятие канона в другом смысле.

256 ПУШКИН В ЭСТОНСКОМ ПОЭТИЧЕСКОМ КАНОНЕ
Bloom H. The Western Canon. The Book and School of the Ages. Pa-
permac, 1994. P. 2.
3 Жирмунский В. M. Байрон и Пушкин. Л., 1978. С. 391.
I Kaplinski, J. Voimaluste voimalikkus. Tallinn, 1997. Lk. 81-83.
5 Parli, U. Aleksander PuSkini «Vaskratsanik» // Akadeemia. 1998.
Nr. 7. Lk. 1412-1430.
6 Annist, A. Vordlev meetod eesti ja soome kirjandusloos // Looming.
1939. Nr. 7. Lk. 773.
Or as, A. Jarelmarge // Looming. 1934. Nr. 1. Lk. 69.
8 Ta/vik, H. Aleksander PuSkin // Kevadik. 1935. Nr. 2. Lk. 18.
9 Oras, A. Sissejuhatus // Aleksander PuSkin: Valik luulet. EKS. Tartu.
1936. Lk. 11. *
10 Samas. Lk. 14.
II Alle, A. Aleksander PuSkin: Valik luulet // Looming. 1937. Nr. 2.
Lk. 833.
12 Martinson, K. Eesti kirjanike suhteid Noukogude Liiduga kahel soja-
eelsel aastakumnel // Keel ja Kirjandus. 1972. Nr. 12. Lk. 731-742.
13 Suits, G. Postuumne PuSkin // Looming. 1937. Nr. 2. Lk. 223.
14 Soot, B. Aleksander Sergejevits PuSkin ja tema looming // PuSkin eesti
keeles. Tallinn, 1949. Lk. 23.

ИСТОРИЯ С ВЕЛИКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ:
ПУШКИН — ГОГОЛЬ — БУЛГАКОВ
ИРИНА БЕЛОБРОВЦЕВА, СВЕТЛАНА КУЛЬЮС
Избегая в своих произведениях слова портрет, Булгаков, тем
не менее, довольно часто дает портретные зарисовки интересую-
щих его писателей. Хотя биографически близкому к Булгакову
повествователю «Записок на манжетах» снится сон о том, что
он — вегетарианец Лев Толстой (Булгаков 1989-1990/1: 506), в
дальнейшем в творчестве писателя не Толстой сополагается с
автором, а Пушкин и Гоголь. Осознаваемые в истории русской
литературы как истоки двух мощных, но различных традиций?
Гоголь и Пушкин у Булгакова заявлены в некоем единстве и
составляют своего рода треугольник, где третьей стороной
оказывается сам Булгаков.
Булгаков одинаково высоко оценивает двух наиболее значи-
мых для него русских писателей: Гоголя он называет «великим
учителем» и «моим учителем» (5, 470 и 463; ср.: после прочте-
ния книги В. Вересаева «Гоголь в жизни» (1933) Булгаков пи-
шет автору: «Боже, какая фигура! Какая личность!» — 5, 491).
Такова же оценка Пушкина — «командор нашего русского орде-
на писателей» (5, 474). Постоянное соположение имен двух ху-
дожников XIX-го века находит внешнее объяснение и в том, что
Булгаков одновременно работает над киносценариями по
«Мертвым душам» и «Ревизору» и над пьесой «Александр Пуш-
кин». Так, в инсценировке «Мертвых душ» обнаруживается не
только Гоголь в роли Первого, но и косвенное присутствие
Пушкина в столичном трактире, где до Чичикова и Секретаря
опекунского совета «донеслись голоса: "Саша! Александр Сер-
геевич! Еще шампанских жажда просит..." Хохот. Опять голоса.
"А уж брегета звон доносит!..''» (4, II). Для Булгакова это первое
использование приема, на котором позже будет построена пьеса
33

258 ПУШКИН — ГОГОЛЬ — БУЛГАКОВ
«Александр Пушкин»: изображение Пушкина без его присутст-
вия.
Как обычно при обращении с сакральными для него имена-
ми, Булгаков не перестает подавать эту тему и в другом, игро-
вом ключе, продолжая и здесь постоянно объединять Гоголя и
Пушкина. В «Записках на манжетах» у Пушкина появляется
двойник — портрет, нарисованный неумелой художницей и
обнаруживающий неожиданное сходство с гоголевским персо-
нажем: «Из золотой рамы на меня глядел Ноздрев. Он был
изумительно хорош. Глаза наглые, выпуклые, и даже одна
бакенбарда жиже другой» (1, 485)1. В рассказе «Похождения
Чичикова» постоянная связь двух писателей проступает в заяв-
лении булгаковского Чичикова, который в духе времени дает
название своему несуществующему предприятию — «Пампуш
на Твербуле» (позже аббревиатура расшифровывается как
памятник Пушкину на Тверском бульваре).
Время от времени Булгаков присоединяет и собственный об-
раз к двум своим кумирам в литературе. Именно он разоблачает
Чичикова в упомянутом рассказе, а в «Записках на манжетах»
появляется его тень в цилиндре, которая делает его двойником
Пушкина, тогда как в действительности на голове у него кепка,
а не цилиндр, который он давно «с голодухи на базар снес».
Прямое соотнесение Булгакова и Пушкина выявлено в бормота-
нии повествователя абзацем выше: «Александр Пушкин. Lumen
coeli. Sancta rosa. И как гром его угроза» (1, 487). Автобиогра-
фический герой и Пушкин соотнесены в «Записках» также
посторонним недоброжелательным наблюдателем, «дебоширом
в поэзии»: «Про меня пишет. И про Пушкина» (1, 481).
Триединство Пушкин — Гоголь — Булгаков ясно прочитыва-
ется и при сопоставлении портретных зарисовок писателей.
Почти уникально для авторской манеры Булгакова полное опи-
сание облика, подходящее под характеристику традиционного
литературного портрета: «В бедной комнате, в кресле, сидел
человек с длиннейшим птичьим носом, больными и встрево-
женными глазами, с волосами, ниспадавшими прямыми
прядями на изможденные щеки, в узких светлых брюках со
штрипками, в обуви с квадратными носами, во фрачке синем.

И. БЕЛОБРОВЦЕВА. С. КУЛЬЮС
259
Рукопись на коленях, свеча в шандале на столе» (4, 459; здесь и
далее выделено нами. — И. К, С. К.)~.
Гораздо чаще из полной парадигмы извлекаются отдельные
черты, причем у всех писателей особо маркируются волосы/при-
ческа и глаза. Так, в письме П.С.Попову от 25.01.-
24.02.1932 г. Гоголь описан как «хорошо знакомый человек с
острым носом, больными сумасшедшими глазами» (5, 470);
«человеком с огненными глазами» (1, 480) предстает и Пушкин
в «Записках на манжетах», а в пьесе «Александр Пушкин» — по
словам Долгорукова — «он стоит у колонны в каком-то каналь-
ском фрачишке, волосы всклокоченные, а глаза горят, как у
волка» (3, 483) (ср. сходство с одеянием Гоголя — «во фрачке
синем», а также одинаково отмеченную деталь одежды —
«узкие светлые брюки» в описании Гоголя и «белые штаны»
Пушкина в «Записках на манжетах» — 1, 480).
Сходным образом описываются и автобиографические герои
Булгакова, в частности, в портрете Максудова, созданном его
литературным соперником Ликоспастовым в рассказе «Жилец
по ордеру», выделены «втянутая в плечи голова и волчьи глаза»
(4, 433; а попутно опять-таки упомянуты «брюки те же самые»).
Тройственное литературное поле подсвечено соотнесением
Гоголя, Пушкина с собственным творчеством Булгакова, напи-
сана пьеса о Пушкине, инсценируется поэма Гоголя, образы
писателей включаются в состав булгаковских произведений,
создавая в них гоголевский и пушкинский пласты. Наличие
этого литературного пространства подчеркивается парадоксаль-
ным сходством портретов всей «троицы» авторов, при обще-
известной полярности их внешности.
Словно следуя закону транзитивности, согласно которому
два члена одного уравнения, в отдельности равные третьему,
равны между собой, Булгаков делает возможным сходство Гого-
ля и Пушкина, сопоставляя их внешность со своей собственной.
Особенно явственно такое сопоставление прослеживается на
игре с внешностью Мастера в сцене его появления в «Мастере и
Маргарите» по всем известным вариантам романа. Еще задолго
до описания Мастера в клинике, в 1932 году, Булгаков дал в

260 ПУШКИН — ГОГОЛЬ — БУЛГАКОВ
своем письме портрет Гоголя с «больными сумасшедшими гла-
зами» (5, 470). Вполне возможно, что эта известная по мемуа-
рам современников деталь портрета последних лет жизни Гого-
ля обусловила появление в булгаковском «закатном романе»
мотива безумия героя. Небезынтересно здесь и то, что некото-
рые друзья Булгакова были убеждены, что внешне он похож на
Гоголя (см.: Дневник 1990: 156).
Внешность Мастера при первом его появлении, в варианте,
опубликованном под названием «Великий канцлер», описыва-
лась Булгаковым с явной прикидкой на самого себя: «...знако-
мый рыжеватый вихор и зеленоватые эти глаза» (Булга-
ков 1992: 157). Здесь еще нет «дома скорби», а Мастер впервые
появляется в сцене после бала. В главах, написанных в 1934-
36 гг., то есть отчасти и во время работы над пьесой «Александр
Пушкин», Мастер уже пациент психиатрической клиники. Это
«человек лет 35-ти примерно, худой и бритый блондин, с
висящим клоком волос и с острым птичьим носом» (Булга-
ков 1992: 295). Иными словами, изменения начались, но пока
что сохранены светлые волосы, а птичий нос можно трактовать
и как нос уточкой — именно такой отмечал у себя самого Бул-
гаков. В редакции 1937 года изменены обе эти детали: Мастер
«худой и бритый, с висящим темным клоком волос и длинным
острым носом» (Булгаков 1993: 97). Направленность изменений
внешности героя очевидна: автор уходит от автобиографическо-
го сходства. Но, с другой стороны, герой начинает походить на
«хорошо знакомого психически неуравновешенного» человека.
Это сходство еще более усиливается и обретает однозначный
характер в окончательном тексте романа, где Мастер предстает
как «бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными
глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос» (5, 129).
Здесь Булгаков по своему обыкновению выделяет волосы/при-
ческу героя и его глаза и при этом обнаруживает удивительное
постоянство, едва ли не текстуальное совпадение в описании
главного героя романа и уже упомянутом портрете Гоголя в
своем же письме 1932 года (5, 470).

И. БЕЛОБРОВЦЕВА, С. КУЛЬЮС
261
Итак, ряд изменений внешности Мастера, автобиографиче-
ского героя, строится не только на отказе от сходства с обликом
автора, но и на уподоблении его именно Гоголю, со всеми
сопутствующими мотиву безумия коннотациями.
Аналогичным образом выстраивается сопоставление портре-
тов Пушкина и самого Булгакова. В основу сопоставления поло-
жены те две детали, которые, кроме зафиксированного значимо-
го одеяния Пушкина в пьесе «Александр Пушкин», вошли в
описание его внешности в сцене на балу — волосы и глаза.
Именно такими лаконичными средствами набросан его портрет:
«...волосы всклокоченные, а глаза горят, как у волка...» (3, 483).
Состояние одиночества и затравленности, которые Булгаков
подчеркивает у Пушкина (как, впрочем, и у Гоголя, что делает
упомянутое триединство еще более явственным), проецируются
им на собственное душевное состояние. Не случайно, например,
в соответствующих ситуациях Булгаков порой прибегает к пара-
фразу пушкинских строк: так, в письме Е. Замятину он обыгры-
вает псевдоним и прозвище своего адресата — «На душе и
зуйно, и фонно» (4, 430), проецируя конструкцию фразы на
пушкинское «и кюхельбекерно, и тошно» (см. об этом: 5, 694).
Видимо, с той же целью он придает автобиографическим
героям и повествователям уже найденные им портретные харак-
теристики Пушкина, причем в качестве главенствующей черты
выделены глаза — «...глаза. Нехорошие. Опять с блеском»
(1, 506). Смотрит, по словам Ликоспастова, «волчьими глазами»
(4, 409) и Максудов, который к тому же, внезапно взглянув на
себя в зеркало, видит в нем «лицо со сморщенным лбом, оска-
ленными зубами и глазами, в которых читалось не только
беспокойство, но и задняя мысль» (4, 534). Как и в случае с
Гоголем, сопровождает эти описания тема героя-безумца.
Сложным образом организованный мотив волка (см.: Ябло-
ков 1997) встречается уже в ранних произведениях Булгакова,
где он является в двух ипостасях — во-первых, это страдаю-
щий, одинокий человек — таков, например, доктор в «Записках
юного врача» (см. «Полотенце с петухом») — или затравлен-

262
ПУШКИН — ГОГОЛЬ — БУЛГАКОВ
ный, как Алексей Турбин в «Белой гвардии», который в момент
петлюровской облавы подчиняется звериным инстинктам и
«превращается в мудрого волка» (1, 347). Во-вторых, в той же
«Белой гвардии» есть и другая ипостась мотива волка — беспо-
щадный хищник. Достаточно подробное описание предводителя
бандитской шайки, которая грабит Василису, развернуто имен-
но как портрет волка: «В первом человеке все было волчье...
Лицо его узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серень-
кая, усы торчали клочьями, и небритые щеки западали сухими
бороздами, он как-то странно косил, смотрел исподлобья... и
успел показать, что идет нечеловеческой, ныряющей походкой
привычного к снегу и траве существа» (1, 368).
В более позднем творчестве у Булгакова возникает авторская
мифологема волк, которая теперь обозначает всякого истинного
художника, одинокого и затравленного, — именно таким видит-
ся Булгакову в пьесе одиноко стоящий у колонны Пушкин, кото-
рого обычно представляют в кругу друзей. О собственной «мно-
голетней затравленности» М. Булгаков говорит и в письме к
Сталину от 31 мая 1931 г., где слова «волк» и «литератор»
выступают в синонимическом ряду: «На широком поле россий-
ской словесности в СССР я был один-единственный литератур-
ный волк... Со мной и поступили как с волком. И несколько лет
гнали меня по правилам литературной садки в огороженном
дворе... Зверь заявил, что он более не волк, не литератор. Отка-
зывается от своей профессии...» (Булгаков 1989: 195-196) .
По признаку одиночества и душевной ранимости Пушкин
вновь объединен с Гоголем, зато гонители истинного творчества
оказываются — сродни волкам уже в прямом значении этого
слова — хищными зверями. Не случайны в «Записках покой-
ника» псевдоним фельетониста, напавшего на Максудова, —
Волкодав (давящий волков), и фамилия Ликоспастов, которая
недвусмысленно восходит к волку — греческому «ликос» — и
может осмысляться как «волчья пасть» (ср. иное толкование
волчьей сути Ликоспастова в статье А. Арьева — 1988: 443).

И. БЕЛОБРОВЦЕВА. С. КУЛЬЮС
263
Одна из особенностей булгаковского изображения Гоголя и
Пушкина состоит в том, что они имеют и другую форму сущест-
вования — памятник. Так, Гоголь, согласно письму Булгакова,
вбегает к нему во сне в своей «чугунной шинели» (5, 470), а
Пушкин в «Мастере и Маргарите» стоит на Тверском бульваре
перед Рюхиным — «чугунный» или. в вариантах, «металличе-
ский». Однако при этом статуям придается статус живых, что
подчеркивается использованием слова «человек» (ср. о Гоголе:
«вбежал хорошо знакомый человек» (5, 470) или о Пушкине:
«...близехонько от него стоит на постаменте металлический
человек» (5, 73, встречается также странное смешение этих двух
вариантов: «со складками штаны как чугунные на памятнике
поэта Пушкина, в Москве» — 2, 446).
В противоположность этому писатели-современники чаще
всего характеризуются словом литератор, а, если определение
человек и употребляется, то с комическим уточнением: «...пожи-
лой, видавший виды человек, оказавшийся при более близком
знакомстве ужасною сволочью» (4, 406), «...литератор, тот,
который оказался сволочью», «молодой литератор», «...появился
новый человек. Тоже литератор...» (4, 407); «знаменитый лите-
ратор Измаил Александрович Бондаревский», «и другой знаме-
нитый литератор — Егор Агапенов», «известнейший автор
Лесосеков», «беллетрист Фиалков» (4, 423-424), «представители
поэтического подраздела Массолита» (5, 61) и т.п.
И здесь, сохраняя единое духовное пространство, образован-
ное именами Пушкин — Гоголь — Булгаков, последний, вопре-
ки утверждению Маяковского (кстати, высказанному им в сти-
хотворении «Юбилейное» в разговоре с Пушкиным) о ненуж-
ности любых памятников, согласен быть причастным к вечно
длящемуся бытию своих любимых писателей — во сне Гоголь,
по его просьбе, укрывает его своей чугунной шинелью, защищая
от назойливости толпы. Сон, рассказанный Булгаковым в пись-
ме П. С. Попову, оказался провиденциальным: на могиле Булга-
кова была установлена Голгофа — надмогильный камень Гого-
ля. Оправдалось и другое булгаковское предсказание, в котором

264 ПУШКИН — ГОГОЛЬ — БУЛГАКОВ
он устанавливает свою преемственность по отношению к пуш-
кинской судьбе и гибели — если на теле Пушкина «нашли
тяжкую пистолетную рану», то у «одного из потомков перед
отправкой в дальний путь найдут несколько шрамов от финских
ножей. И все на спине» (5, 474).
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В этом эпизоде «Записок на манжетах» Булгаков, по сути, десакра-
лизует Пушкина: увидев кощунственный «ноздревский» портрет,
повествователь замер от ужаса, но в последующей сцене, на публи-
ке, хихикнул, вызвав гомерический хохот в зале и зрительское ожи-
дание юмора Пушкина, хотя произносились патетические фразы
наподобие «северного сияния на снежных пустынях словесности
российской» (1, 486). Однако десакрализация введена как подчерк-
нуто игровой момент — в реальности, по свидетельству Т. Лаппа,
Булгаков, как бы он ни относился к этому портрету, который висел
в зале на диспуте о Пушкине во Владикавказе, отстоял его:
«А портрет Пушкина хотели уничтожить, но мы не дали» (Пар-
шин 1991: 84)*
При всей редкости полной портретной характеристики у Булгакова
ее удостоился его вечный оппонент Владимир Маяковский. Мини-
малистский портрет Маяковского («Маяковский, раскрыв свой
чудовищный квадратный рот, бухал надтреснутым басом...» —
2, 297) есть в фельетоне 1923 г. «Бенефис лорда Керзона». Кроме
того, Маяковский вне сомнений был одним из прототипов образа
Воланда в романе «Мастер и Маргарита» (см. об этом: Белобровце-
ва, Кульюс 1996). В «Записках на манжетах» встречается единст-
венный в творчестве Булгакова и вообще, по-видимому, редчайший
в истории литературы вариант заведомо ложного портрета: «Мучи-
тельное желание представить себе юбиляра. Никогда его не видел,
но знаю... знаю. Он лет сорока, очень маленького роста, лысень-
кий, в очках, очень подвижной. Коротенькие подвернутые брючки.
Служит. Не курит. ... Любит сливочное масло, смешные стихи и
порядок в комнате. Любимый автор — Конан-Дойль. Любимая
опера — «Евгений Онегин». Сам готовит себе на примусе котле-
ты» (1, 492). Портрет принадлежит Маяковскому, внешность
которого без всякого сомнения к 1922 году Булгаков знал. Приве-
денный портрет представляет собой некую систему знаков. Каждая
названная деталь портрета антиномична реальной внешности Мая-

И. БЕЛОБРОВЦЕВА, С. КУЛЬЮС
265
ковского. а вместе они составляют систему от противного: из них
никак не складывается облик футуриста, поэта-трибуна или челове-
ка, способного создать неологизм «дювлам» (двенадцатилетний
юбилей Владимира Маяковского), от которого и отталкивается
повествователь «Записок на манжетах». И, наконец. Булгаков,
создавая этот антипортрет, лишает его наиболее важных для его
любимых писателей черт внешности — глаз (что показательно,
если вспомнить сентенцию «Глаза — зеркало души») и волос (хотя
«прическа» маркирована и в этом портрете, но она представляет
собой скорее минус-прием, «минус-прическу»).
В соответствии с алгоритмом, который был выявлен нами на при-
мере романа «Мастер и Маргарита». Булгаков, вводя известную в
истории мировой культуры мифологему в свой текст, одновременно
переосмысляет ее значение, конструирует на этой основе авторский
миф и, с другой стороны, вводит сниженный вариант этой мифо-
логемы. То же прослеживается при использовании мифологемы
«волк» — в ряде текстов Булгакова ему противостоит «собака».
Это становится особенно заметным в эпистолярии Булгакова, в
частности, в его письмах к правительству СССР и Сталину, сам
жанр которых предполагает публицистическую обнаженность срав-
нения. Ср.: «Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет.
Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на
пуделя» (Письма 1989: 195; ср. также «собачью» направленность
многочисленных цитат из критики, приведенных Булгаковым в
письме правительству СССР — 5, 444).
В тот же ряд «литераторов» встает и Маяковский, портрет которого
в фельетоне «Бенефис лорда Керзона» дан на фойе толпы и под
обелиском Свободы: «Маяковский все выбрасывал тяжелые, как
булыжники, слова, у подножья памятника кипело, как в муравей-
нике» (2, 297). В этом смысле он противопоставлен у Булгакова
настоящим художникам, всегда одиноким, к тому же обелиск
Свободы на Тверской явно принадлежал к разряду временных
памятников революции, т.е. не соотнесен Булгаковым с вечностью
(см. об этом также: Белобровцева, Кульюс 1998; Белобровцева,
Кульюс 1999).
34

266
ПУШКИН — ГОГОЛЬ — БУЛГАКОВ
ЛИТЕРАТУРА
Арьев 1988: ЛрьевЛ. «Что пользы, если Моцарт будет жив...» (Миха-
ил Булгаков и Юрий Слезкин) // М. А. Булгаков-драматург и худо-
жественная культура его времени. М., 1988. С. 425-444.
Белобровцева, Кульюс 1996: Белобровцева II., Кульюс С. «Бывают
странные сближенья...»: «Мастер и Маргарита» —■ постмодернист-
ский роман? // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia V. Studia
Helsingiensia 16. Модернизм и постмодернизм в русской литерату-
ре и культуре. Хельсинки, 1996. С. 375-381.
Белобровцева. Кульюс 1998: Белобровцева И., Кульюс С. Проблема
прототипа в творчестве М. Булгакова (очевидное и скрытое) //
Блоковский сборник XIV. Тарту, 1998. С. 168-187.
Белобровцева Кульюс 1999: Белобровцева II., Кульюс С. А. Пушкин и
Сашка Рюхин: «Медный всадник» в «Мастере и Маргарите» //
Пушкинский юбилейный. Иерусалим, 1999. С. 161-168.
Булгаков 1989: Булгаков А/. Письма: Жизнеописание в документах. М..
1989.
Булгаков 1989-1990/1: Булгаков М. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. М., 1989-
1990/1. Далее все ссылки на это издание даны в основном тексте с
указанием тома и страницы в скобках после цитаты.
Булгаков 1992: Булгаков М. Великий канцлер. М., 1992.
Булгаков 1993: Булгаковы. Неизвестный Булгаков. М.. 1993.
Дневник 1990: Дневник Елены Булгаковой. М., 1990.
Паршин 1991: Паршин Л. Из семейной хроники Михаила Булгакова:
Чертовщина в американском посольстве в Москве, или 13 загадок
Михаила Булгакова. М., 1991. С. 13-113.
Яблоков 1997: Яблоков Е. А. Мотивы прозы Михаила Булгакова. М.?
1997.

ФОРМИРОВАНИЕ ЛИТЕРАТУРНОГО КАНОНА
В КНИГЕ АРИАДНЫ ТЫРКОВОЙ-ВИЛЬЯМС
"ЖИЗНЬ ПУШКИНА"
АЛЕКСАНДРА СМИТ
Творчество Ариадны Тырковой-Вильямс (1869-1962) остается
малоизученным, несмотря на то, что она является автором заме-
чательных мемуаров «То, чего больше не будет» и «На путях к
свободе», книги о русском фольклоре (опубликованной только в
журнальном варианте в «Возрождении») и автором двухтомной
биографии Пушкина. Кроме того, Тыркова-Вильямс и ее муж
Гарольд Витмоор Вильяме (1876-1928) были страстными про-
пагандистами русской литературы в Великобритании, Франции,
США, а также близкими друзьями многих знаменитых крити-
ков и авторов — таких как, например, М. Волошин, А. Ремизов,
Д. Мережковский, 3. Гиппиус, В. Розанов, И. Бунин, Б. Зайцев,
А. Ахматова, П. Струве, М. Кузмин, А. Белый. Помимо полити-
ческой деятельности в качестве активного члена кадетской пар-
тии, Тыркова-Вильямс работала редактором во многих извест-
ных в начале века в России журналах и газетах, в том числе в
таких журналах, как «Нива», «Русская Мысль» и «Вестник Ев-
ропы». В дореволюционное время Тыркова-Вильямс издала два
романа («Жизненный путь» и «Добыча»), сборник рассказов и
книгу «Анна Павловна Философова и ее время». К этому списку
можно также добавить и сборник очерков о Турции «Старая
Турция и младотурки», написанный в тот период, когда муж
Тырковой работал в Константинополе в качестве корреспон-
дента лондонской газеты «Морнинг пост». После 1918 года
Тыркова-Вильямс, живя в Англии, опубликовала ряд статей и
книг на английском языке. Давая характеристику Тырковой-
Вильямс в некрологе в январе 1962 года, известный эмигрант-
ский критик и писатель Борис Филиппов сказал о ней следую-

268 "ЖИЗНЬ ПУШКИНА" А. ТЫРКОВОЙ-ВИЛЬЯМС
щим образом: «<...> умная, очень умная старая русская барыня
<...> вот такими строилась наша жизнь и наша культура. Вот
такие хранили ее традиции, ее устойчивость, ее цветение»1.
Более того, Филиппов считал Ариадну Тыркову представитель-
ницей либерально-консервативной части русской интеллиген-
ции, «того по-европейски уравновешенного и спокойно-прогрес-
сивного начала, которое должно в каждом обществе закреплять
достигнутое в поисках и охранять и сохранять ценнейшее в
прошлом»2. Таким образом, в глазах своих современников Ари-
адна Тыркова была хранительницей русской культуры, защи-
щающей в условиях эмиграции некий литературный канон.
Вышеприведенное высказывание Бориса Филиппова несом-
ненно имеет в виду европейскую традицию русской литературы.
В рамках западноевропейского литературного канона Пушкин,
Достоевский, Толстой и Чехов являются представителями
русского литературного канона. Их имена внесены в список
26 авторов, которых обсуждает в своей книге Гарольд Блюм
«Западный канон: книги и школа всех времен», которая вышла
впервые в 1994 году в издательстве «Харкаут Брейс», а затем
была дважды переиздана3.
Несмотря на то, что Филиппов сравнивает Тыркову с Пуш-
киным, утверждая, что она продолжила в русской культуре
либерально-консервативное направление, сама Тыркова подоб-
ных сопоставлений не делала. Нарисованный ею литературный
портрет Пушкина скорее совпадает с определением канониче-
ского автора, на которое опирается Блюм в своей книге (этот
вопрос будет рассмотрен ниже). Задачей данной статьи является
анализ биографии Пушкина, написанной Тырковой, именно с
точки зрения литературной эволюции. На мой взгляд, работа
Тырковой как биографа Пушкина уникальна, так как она во
многом идет вразрез с более известными биографиями поэта,
созданными Анненковым, Лернером, Вересаевым и Щеголевым,
хотя налицо факты, свидетельствующие о том, что Тыркова вос-
пользовалась работами данных исследователей для своей книги.
При сопоставлении «Жизни Пушкина» Тырковой с романом
Ю. Тынянова «Пушкин» также намечаются как интересные точ-
ки соприкосновения, так и существенные различия (об этом

А.СМИТ
269
пойдет речь ниже). Самым важным кажется то, что сама Тырко-
ва в отличие от многих своих современников (в том числе и
Тынянова, и Цветаевой), писавших о Пушкине, не пыталась
подойти к поэту с точки зрения существовавшего в начале
XX века так называемого «пушкинского мифа»4. Конечно, инте-
рес Тырковой к Пушкину мог быть объяснен связью с культур-
ным сознанием авторов Серебряного века, которое формирова-
лось под влиянием идей символизма о жизнетворчестве5. Как ни
странно, Тыркова не пыталась выискивать аналогии между
своим творчеством и творчеством Пушкина.
Тем не менее, ее современники пытались найти некие нити
родства, связывающие Тыркову и Пушкина. В качестве примера
можно привести письмо Ремизова Тырковой, в котором Алексей
Ремизов сообщает своей корреспондентке интересную деталь о
ее дальнем родственнике Александре Тыркове, который учился
в Лицее вместе с Пушкиным и Кюхельбекером. Ремизов приво-
дит интересную выписку из дневника Кюхельбекера (опублико-
ванного в Ленинграде в издательстве «Прибой» в 1929 году).
В этой выписке приводятся, в частности, три факта, свидетель-
ствующие о том, что по окончании Лицея у Тыркова «очень
часто собирались первокурсники для празднования лицейских
годовщин 19-го октября», а также о том, что любимым выраже-
нием Тыркова было выражение «моя вера» (ma foi) и что
«последние годы жизни Тыркова были омрачены душевным
недугом; душевно-больной он и умер»6. Таким образом. Ремизов
включает имя Тырковой в список тех авторов двадцатого века,
чьи биографии как бы органически продолжили начинания
Пушкина и поэтов пушкинской поры, то есть Золотого века рус-
ской поэзии.
По словам Бориса Гаспарова, само определение пушкинского
мифа/культа в XX веке довольно емко, так как оно включает в
себя не только Пушкина и его друзей-поэтов, но и отсылки ко
всем литературным заведениям так называемого Золотого века
русской поэзии (салонам, кружкам, различным группировкам и
обществам), а также и к историческим лицам пушкинской
поры7. В отличие от мифотворческих моделей Ремизова, Борис
Филиппов обратил внимание на мировоззренческую связь меж-

270 "ЖИЗНЬ ПУШКИНА" А. ТЫРКОВОЙ-ВИЛЬЯМС
ду либерально-консервативной Тырковой и Пушкиным. По
замечанию Филиппова, «Может быть, пристрастие Ариадны
Владимировны Тырковой — в умудренные годы ее жизни к
Пушкину, ее многолетняя работа над капитальной биографией
этого умнейшего русского гения — Жизнь Пушкина — и объяс-
няется органическим влечением к гению русской культурно-
исторической гармонии, к чуть ли не единственному нашему
"либералу-консерватору" в русской литературе»8. Если перевес-
ти замечание Филиппова в область эстетики, то получится, что
в конечном итоге внимание критика сосредоточено на представ-
лении о Пушкине как о поэте гармонии, соединившем в своем
творчестве как дионисийское, так и аполлоническое направле-
ния в искусстве. Однако в процессе анализа книги Тырковой
представляется возможным предположить, что исследователь
Пушкина гораздо тоньше, чем Филиппов, понимает гениаль-
ность пушкинского творчества и гораздо глубже, чем многие
биографы поэта, понимает истоки пушкинского культа в
России. (На приведенных ниже примерах это станет особенно
очевидно.)
Говоря о биографии Пушкина, написанной Тырковой, нельзя
забывать и о том, что ее автор был кровно связан с русской
культурой в эмиграции, что не могло не отразиться на многих
оценках и суждениях биографа. В данной работе хотелось бы
остановиться на нескольких моментах, связанных с непосредст-
венным политическим и культурологическим контекстом
«Жизни Пушкина», чтобы лучше понять позицию Тырковой как
писателя и хранительницы определенного литературного
канона русской культуры.
Таким образом, немаловажным мне представляется тот факт,
что книга писалась в эмиграции с 1923 по 1939 год. Как извест-
но, этот период был своего рода продолжением предреволюци-
онной культуры и начинаний русского авангарда. В частности,
к достижениям культуры русской диаспоры можно отнести
многие произведения Цветаевой, Гиппиус, Бунина, Ремизова,
Ходасевича, Оцупа и многих других (в том числе нельзя не
учитывать и творчество поэтов молодой плеяды — Поплавского
и Гронского). Не останавливаясь на подробной характеристике

А.СМИТ
271
культуры русского зарубежья, я хочу только выделить два
важных, на мой взгляд, аспекта, которые отразились в
творчестве Тырковой.
Во-первых, в творческой среде русской эмиграции была рас-
пространена тенденция противостояния латинизированной
культурной традиции, что отчасти объяснялось и влиянием на
эмигрантов некоторых попыток в славянском мире установить
некое панславянское братство (в частности, эти попытки были
заметны в Чехословакии и проявились, например, в публицис-
тике Масарика), и желанием сохранить свое культурное своеоб-
разие. Не случайно, например, и Тыркова, и Ремизов, и Цветае-
ва, и Наталья Гончарова так интересовались в 1920-30 годы
русским фольклором, славянской этнографией и славянской
мифологией. Конечно же, в случае Ремизова его интерес как
писателя к славянскому мифологическому мышлению проявил-
ся уже и до эмиграции, а в эмиграции лишь усиливался и обре-
тал новые черты. Вполне возможно, что интерес к русскому
фольклору возник у Тырковой под влиянием Ремизова. В под-
тверждение этому можно указать на тот факт, что Вильяме (муж
Тырковой, журналист, литературный критик, специалист по
творчеству Свифта) совместно с Мирским в феврале 1924 года
опубликовал статью о незадолго перед тем вышедших в Берлине
книгах Ремизова на русском языке, тем самым открывая его
творчество английским читателям и обсуждая вопрос о возмож-
ности перевода прозы Ремизова на английский язык. Вильяме и
Мирский уделяют особое внимание сборнику русских народных
сказок, собранных или придуманных Ремизовым, и выделяют в
писателе связь с мифологическим началом русской культуры, со
стихией народной культуры.
Характеристика, которую дают критики Ремизову, во многом
перекликается с портретом Пушкина у Тырковой, то есть с
образом поэта — выразителя архетипного сознания, каким его
изобразила Тыркова в «Жизни Пушкина». В подтверждение
этому наблюдению можно привести несколько примеров. Так,
например, Мирский и Вильяме отзываются о Ремизове следую-
щим образом:

272 "ЖИЗНЬ ПУШКИНА" А. ТЫРКОВОЙ-ВИЛЬЯМС
В этом художественном пространстве Ремизова все происходит так,
как в настоящей русской сказке, в соответствие с некими совершен-
но неизвестными причинно-следственными законами, — точно так
же, как и в сновидениях. В силу того, как замечает сам Ремизов в
своем вступлении, «сказка и сон, словно брат и сестра». И точно
так же, как сновидения, его сказки не имеют ни морали, ни идейно-
го содержания, несмотря на то, что они странным и каким-то
необъяснимым образом проникнуты некой жизненной философией,
или же некой религиозной атмосферой, как могут заметить некото-
рые читатели. Ремизов также записал некоторые свои сны, которые
он действительно видел. И наверняка можно сказать, что таких
невероятных снов нет во всей русской литературе9.
В книге Тырковой Пушкин тоже подсознательно впитал в себя
мифы, легенды, сказки и песни русского народа, что отразилось
и на его поэтическом языке. На связь Пушкина с народной куль-
турой Тыркова несколько раз обращает внимание в своей книге,
но было бы ошибочно считать ее понимание пушкинской народ-
ности аналогичным тому, что культивировалось в советской
литературе в контексте марксистско-ленинского понимания
культурного процесса и развития общества.
В своем предисловии к «Жизни Пушкина» Тыркова резко
отмежевывается от советского культа Пушкина, с горечью упре-
кая советские правительственные круги в лицемерии:
До сих пор ни частные издатели, ни Академия Наук, ни Пушкин-
ский Дом не напечатали всего Пушкина полностью. В России, во-
преки всем катастрофам и потрясениям, создался, и все еще растет
культ Пушкина. Существует огромная пушкиниана. Но никто не из-
дал всего, что его рукой написано, переписано, отмечено, перечерк-
нуто, зачеркнуто, никто не опубликовал его сочинений целиком10.
В замечании Тырковой чувствуется желание как бы исправить
положение дел в современной пушкиниане и по возможности
заглянуть с помощью других средств в поэтическую мастерскую
поэта.
Эта задача особенно ярко проявляется в словах Тырковой о
том, что возможность прочитать рукописи Пушкина побудила
ее написать биографию поэта. Вот как говорит об этом исследо-
вательница:

А.СМИТ
273
В январе 1918 г. я успела только просмотреть некоторые рукопис-
ные тетради Пушкина, хранящиеся в Москве, в Румянцевском
музее. Это волнующее чтение пробудило во мне потребность напи-
сать его биографию, но тем острее чувствовала я, когда ее писала,
как мне не хватает его черновиков (С. 1).
Таким образом, Тыркова признается в том, что испытала некий
шок, некую духовную трансформацию после чтения рукописей
Пушкина. По замечанию многих исследователей, занимающих-
ся изучением автобиографических жанров, у многих писателей
возникает потребность в описании своей жизни в результате
какого-нибудь сильного потрясения или же духовного перерож-
дения (conversion). Перефразировав высказывание Старобинско-
го об автобиографии Руссо, что «необходимым условием для на-
писания автобиографии должен быть шок, или какая-то резкая
перемена в жизни, ведущая к перерождению, ко второму рожде-
нию в некую новую жизнь»11, осмелюсь предположить, что в
случае с Тырковой испытанный шок от политических и соци-
альных перемен в России оказался так велик, что писательница
впала в некую амнезию, использовав написание биографии
Пушкина как возможность восстановить хотя бы в качестве
художественного пространства то, что оказалось потерянным
навсегда.
Вот почему с такой любовью и с таким вниманием Тыркова
относится к тем чертам русской духовной культуры и к мелочам
бытового уклада жизни, которые на первый взгляд кажутся
непримечательными (уделяя внимание, например, тому, какие
наряды были в моде у современниц Пушкина, подробно описы-
вая многочисленных знакомых поэта, включая их манеру обще-
ния, принятый этикет — то есть то, что на современном языке
мы называем семиотикой поведения). В этом отношении книга
Тырковой «высвечивает» многие эпизоды из жизни русского
дворянства в целом и из жизни поэта в частности, которые бы-
ли забыты или вычеркнуты из истории навсегда. Так, например,
в биографии Пушкина можно найти многие детали быта и
культуры, которые остались за пределами внимания такого
крупного исследователя-пушкиниста, как Юрий Тынянов. В его
книге «Пушкин» не упоминается, например, семейная усадь-
35

274 "ЖИЗНЬ ПУШКИНА"1 А. ТЫРКОВОЙ-ВИЛЬЯМС
ба — село Захарово, которое было очень дорого юному Пушки-
ну; нет в тыняновском повествовании колоритно описанных
цыган, многочисленных возлюбленных поэта, а главное — нет
тех литературных салонов и их хозяек, которые способствовали
формированию вкусов общества (в частности, Тыркова много
внимания уделяет княгине Зинаиде Волконской). Сама народ-
ная культура, в том виде, в каком с ней соприкасались и Пуш-
кин, и Тыркова, оказалась в загоне в Советской России. Вот по-
чему Тырковой представляется важным в своей книге выявить
истоки творческого «я» Пушкина, а также наглядно продемонст-
рировать, как формировалось его художественное воображение.
Модель художественного сознания Пушкина Тыркова рас-
сматривает следующим образом: природа/народная культура —
поэтический текст — жизнь. Эту модель можно проследить на
приведенных ниже примерах. Так, в одном эпизоде Тыркова
особенно подчеркивает роль няни в формировании эстетических
вкусов и взглядов Пушкина, предвосхищая знаменитые слова
Цветаевой о том, что самой дорогой возлюбленной поэта была
его няня12. Тыркова восхищается простонародным стилем и лас-
ковым тоном писем Арины Родионовны к Пушкину, заканчивая
их обзор такими словами: «Он провел с няней в Михайловском
лето и часть осени 1827 года. На следующий год та, кого Пуш-
кин звал мамушкой, кого так нежно воспевал, скончалась.
Одним верным, чутким другом у него стало меньше» (Тырко-
ва. Т. 2. С. 157).
Здесь можно отметить и лингвистическую чуткость биогра-
фа, воспроизведшую в своей книге письма полуграмотной няни,
изобилующие интересными оборотами и выражениями (как. на-
пример, «присем любезный друг я цалую ваши ручки с позво-
ления вашего сто раз», «многолюбящая няня ваша» и т.п.). По-
добные цитаты из писем няни, конечно же, были недопустимы в
советском литературоведении тридцатых годов, культивировав-
шем высокий стиль и московское литературное произношение,
не говоря уже о том, что образ Пушкина-русского барина был
сильно отретуширован в произведениях социалистического реа-
лизма. Тем не менее, в книге Тырковой, в отличие от цветаев-
ского очерка «Мой Пушкин», нет иллюзорного любования на-

А.СМИТ
275
родной культурой и няней Пушкина, выражающей присущие
крестьянству и добродетели, и пороки. Как бы выступая в каче-
стве этнографа, записывающего факты из жизни Пушкина и его
окружения, Тыркова, например, приводит и свидетельства
современников о том, что няня Пушкина «любила выпить»
(Тыркова. Т. 2. С. 128).
Однако наиболее важным в связи с затронутой нами темой
является представление Тырковой о неком природном таланте
национального гения. Вот как Тыркова объясняет свою эстети-
ческую концепцию:
Московские любомудры, следуя Платону и Шеллингу, считали, что
красота и истина — это идеи, врожденные человек}', что искусство,
как одно из проявлений человеческого духа, должно быть свободно.
Не им было Пушкина этому учить. Во всем, что касалось творчест-
ва, он знал и понимал больше, чем все qhh вместе взятые. Не на
чужих книжных теориях, на опыте собственного вдохновения выра-
батывалось его понимание творческого процесса и отношения
между художником и толпой <... > Пушкин вводил своих молодых
друзей в свою творческую лабораторию, где происходил трудно
уловимый, часто затерянный в веках, процесс роста, обогащения,
одухотворения разговорного языка, процесс, составляющий одну из
тайн языкознания (Тыркова. Т. 2. С. 152-153).
Далее Тыркова продолжает эту мысль, выделяя некое органиче-
ское единство гения и природного мира, в духе неоплатонист-
ских лингвистических теорий, указывающих на то, что когни-
тивные языковые понятия так же, как и математические
понятия, находятся за пределами индивидуального сознания, но
их можно постигать интуитивно. Рассуждая о гениях разных
наций, Тыркова создает образ платоновского Демиурга —
творца, производящего многочисленные копии себя:
Когда Бог посылает народу, еще не знающему письменности, вдох-
новенного певца, его мелодии, его чувства, радостные и печальные,
его слова, передаются из поколения в поколение, но имя гения, его
лицо, исчезают, расплываются в памяти людей. Так потерялся Го-
мер, в значительной степени Шекспир. Образ живого Пушкина,
сделавшего для России не меньше, чем Гомер сделал для Греции,
Шекспир для Англии, сохранился и мало помалу стал одним из
сокровищ русской культуры (Тыркова. Т. 2. С. 153).

276 "ЖИЗНЬ ПУШКИНА" А. ТЫРКОВОЙ-ВИЛЬЯМС
Пользуясь предложенным Вико описанием разных культурных
фаз развития человечества, Гарольд Блюм говорит о двадцатом
столетии как о периоде Хаоса, который рядится в одежды
периода Демократии. Блюм считает Фрейда, Кафку, Джойса
такими мыслителями и писателями, которые как нельзя лучше
выразили свое время (Bloom. P. 2-3). Парадоксальным образом
интерес Тырковой к мифу и представление о природе как о
неком организованном божественном начале тоже является
признаком того, что современный ей мир виделся ею фрагмен-
тарным и хаотичным.
Создавая, таким образом, портрет целостного Пушкина,
органически слитого со своим природным окружением, став-
шим как бы частью природного пространства, Тыркова прибли-
жается по своим эстетическим и философским позициям ко
многим писателям европейского модернизма, в особенности к
английскому писателю Дэвиду Лоуренсу. В представлении
Лоуренса, современный человек воспринимает мир фрагментар-
но, не будучи в состоянии воспринять все как синтез явлений.
Лоуренсу кажется, что только творец способен на синтетическое
видение мира:
Любой акт творчества захватывает все сознание человека <...>
Поистине самые значительные открытия науки и настоящие произ-
ведения искусства произведены при помощи всего сознания челове-
ка, все части которого работают в унисон и как единое целое:
инстинкт, интуиция, мышление, интеллект. — все слито в одно
сознание и воспринимает то. что мы можем называть объективной,
совершенной истиной, или целостным видением, или звуком во
всей его полноте13.
Замечание Лоуренса наглядно иллюстрирует отношение Тырко-
вой к Пушкину. Вот почему ознакомление Ариадны Тырковой с
рукописями и черновиками поэта стало для писательницы та-
ким потрясением. Можно предположить, что она увидела в
пушкинском творчестве то пантеистическое восприятие мира,
которое ей казалось уже невоспроизводимым. Намек на эти
рукописи, обладающие почти сакральным воздействием на
читателей, выполняет таким образом в ее повествовании двой-
ную функцию, выступая в роли и автобиографической детали, и

А.СМИТ
277
отсылки к истокам биографического жанра в христианской
культуре — к жизнеописаниям святых. Правда, религиозность
творческого импульса поэта совсем не обязательно сопоставима
у Тырковой с христианскими ритуалами. Скорее даже, эта рели-
гиозность существует за пределами чисто христианской систе-
мы ценностей. Это особенно ощутимо в конце повествования,
когда Тыркова сравнивает смерть Пушкина и окружавшие ее
события (как последовавшие за ней, так и предшествующие ей)
со сценой из трагедии Шекспира: «Так, по-шекспировски, спле-
талось вокруг гроба поэта трагическое и комическое» (Тырко-
ва. Т. 2. С. 462).
Отсылка Ариадны Тырковой к Шекспиру в контексте данной
работы имеет особую роль, так как Шекспир является в запад-
ноевропейской литературе одним из самых важных авторов,
определивших канон и влиявших на развитие западноевро-
пейской литературы. Можно даже утверждать, что Пушкин
представлен в биографии Тырковой неким двойником Шекспи-
ра — своим умением быть чудаковатым, странным и способно-
стью совмещать противоположные качества. Уместно привести
здесь следующие слова Гарольда Блюма о Шекспире:
Шекспир, самый великий писатель из всех известных нам, часто
создает противоположное впечатление: он как бы помогает нам
почувствовать самих себя в своей тарелке вне дома, делая нас как
бы иностранцами в своей привычной среде. Его могучий талант,
позволяющий ему ассимилировать и сливать в единое несоедини-
мое, уникален и продолжает непрерывно влиять на творчество и
литературную критику всего мира (Bloom. P. 3).
Таким образом, продолжая рассуждения Блюма, универсаль-
ность таланта выделяет гения из его среды и делает его уникаль-
ным и каноническим в одно и то же время. В контексте русской
литературной эволюции, как наглядно демонстрирует Тыркова
в своей биографии великого русского поэта, универсальность
Пушкина заключается в соединении либерального и консерва-
тивного (на уровне политического сознания), в сближении низ-
кого и высокого стилей (с точки зрения языковой культуры и
эстетики), а также в сочетании как русских, так и западных
культурных влияний и традиций. Примечательно в этом отно-

278 -ЖИЗНЬ ПУШКИНА" А. ТЫРКОВОЙ-ВИЛЪЯМС
шении ее внимание к разным интерпретациям пушкинского
творчества, к разнообразному спектру оценок и взглядов на
пушкинские произведения. Так, например, в очень кратком
замечании об использовании Лениным цитаты из пушкинского
стихотворения — «из искры возгорится пламя» — писательни-
ца выражает даже свое удивление по поводу такой неожиданной
преемственности: «Любопытный пример преемственности через
поколения» (Тыркова. Т. 2. С. 162). Тыркова также приводит
слова П. Вяземского о том, что Пушкин — «либеральный кон-
серватор» (Тыркова. Т. 2. С. 213). Не случайным является и то,
что Ариадна Тыркова говорит о гениальной творческой природе
Пушкина словами А. Мицкевича, приводя, например, такое его
рассуждение:
<...> смерть Пушкина нанесла опасный удар умственной жизни
России <...> Он любил вслушиваться в народные песни и былины,
углубляться в изучение отечественной истории. Казалось, что он
окончательно покидал чуждые области и пускал корни в народную
почву <...> Пушкин соединял в себе различные, как будто друг
друга исключающие качества. Его талант поэтический удивлял чи-
тателя и в то же время он увлекал, изумлял слушателей живостью,
тонкостью и ясностью ума, был одарен памятью необыкновенной,
верным суждением, вкусом утонченным и превосходным (Тырко-
ва. Т. 2. С. 184-185).
Именно парадоксальность таланта Пушкина становится крае-
угольным камнем жизнеописания Тырковой. Такой интерес к
«полноте, совершенству» пушкинского таланта наблюдался у
многих других эмигрантских критиков и культурных деятелей.
К примеру, можно обратиться к оценке пушкинского гения в
книге Д. Мирского. Говоря о языке Пушкина, Мирский утверж-
дает, что Пушкин сумел добиться того, что «возможно соеди-
нить только в русском языке: то есть в его языке уживаются и
классические, и разговорные, и поэтические элементы речи»
Во-вторых, можно подходить к биографии Пушкина Тырко-
вой с точки зрения ее эстетической и, в какой-то мере, идеоло-
гической установки. Если принять во внимание то, что русская
литература после 1917 года оказалась расколотой на две литера-
туры (в Советской России и вне России), то представляется

А.СМИТ
279
возможным предположить, что Тыркова как бы призывает вер-
нуться к литературному канону плюрализма и терпимости,
который она пропагандирует на примере жизни Пушкина.
О Тырковой можно сказать словами Мирского, подчеркивав-
шего, что интерес к Пушкину у Ф. М. Достоевского объяснялся
стремлением восполнить то, чего ему не хватало в своем собст-
венном художественном восприятии. Очень интересно и другое
замечание Мирского о том, что у предтеч модернизма (в част-
ности, у Достоевского) сложился культ Пушкина в силу того,
что их сознание оказалось разорванным и фрагментарным:
<...> Григорьев и Достоевский были людьми чуждыми по духу
Пушкину, потому что в его творчестве они чувствовали присутст-
вие тех высших ценностей, которые были недоступны им. Их культ
Пушкина был культом потерянного рая. <...> Много лет в русской
культуре царило утилитарное сознание, которое не давало возмож-
ности русской интеллигенции увидеть величие пушкинского гения.
Но постепенно среди избранных культ Пушкина стал расти. Несом-
ненно, что речь Достоевского о Пушкине 1880 года была эффектив-
ным механизмом пропаганды пушкинского культа, несмотря на
весь ее анти-пушкинский пафос15.
Мысль Мирского можно проиллюстрировать воспоминаниями
одного эмигрантского критика, указывающими на то особое
воздействие, которое оказала на него речь Достоевского о Пуш-
кине. По словам Д. Н. Любимого, после речи Достоевского
многие упали в обморок, а затем после бурных оваций и шума,
на сцену вышел Аксаков и взволнованно прокричал:
Господа, я не хочу, да и не моту говорить после Достоевского! Пос-
ле Достоевского нельзя говорить! Речь Достоевского— событие!
Все разъяснено, все ясно. Нет больше славянофилов, нет больше
западников. Тургенев согласен со мною16.
Таким образом, можно заключить, что речь Достоевского оказа-
ла самое сильное воздействие на современников Тырковой
именно в силу того, что гениальность Пушкина была понята как
стирающая различия между противоположными общественно-
политическими и эстетическими полюсами. Именно удивлени-
ем по повод\ открытия такого странного, исключительного
таланта Пушкина и пронизана книга Тырковой.

280 "ЖИЗНЬ ПУШКИНА" А. ТЫРКОВОЙ-ВИЛЬЯМС
В заключение данной статьи можно привести слова Блюма о
том, что, по его представлению, делает писателя гениальным и
способным быть законодателем моды и вкусов общества
(то есть канона). По замечанию Блюма, для подобной роли
автор должен, в первую очередь, быть странным. Как говорит
Блюм, исключительность такого гениального автора объясняет-
ся «<...> такой формой оригинальности, которая не может быть
растворена, ассимилирована в культурном процессе, или же эта
форма оригинальности трансформирует нас таким образом, что
мы перестаем этому удивляться как чему-то странному» (Bloom.
Р. 3). Таким образом, работа Тырковой о Пушкине интересна
уже потому, что она выражает настроения той части русской
интеллигенции, которая оказалась в эмиграции, но продолжала
творить и развивать русские культурные традиции и искала
пути сближения с советской литературой. Не случайно в кругу
таких авторов зарубежья оказались Мирский и Цветаева, при-
ветствовавшие Пастернака и Маяковского. Однако мне пред-
ставляется важным отметить и то, что в своем стремлении к
сочетанию внелитературных и литературных фактов Тыркова
оказалась близка пушкинским устремлениям найти новые,
более документальные формы повествования (на что указывал
Тынянов в своих литературоведческих работах). Думается, что
биография Пушкина была использована Тырковой для того,
чтобы опробовать такой жанр, перед тем как приступить к
написанию автобиографии. Вполне возможно, что восстановле-
ние романтического и реалистического единства виделось
Тырковой в качестве важного этапа в преодолении эстетики
символизма, что сближает ее творческие и эстетические устрем-
ления с работами о Пушкине В. Ходасевича, пропагандировав-
шего в эмиграции теории слияния жизни с искусством.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Филиппов Б. Об Ариадне Владимировне Тырковой // Тыркова-
Вильямс А. На путях к свободе / Изд. 2-е с послесловием Б. Филип-
пова. London: Overseas Publications Interchange, 1990. С. 431.
Там же.

А.СМИТ
281
3 Bloom Ы The Western Canon. London: Papermac, Macmillan
Publishers, 1996. Далее ссылки см. в тексте: Bloom. P.
Вопросы о пушкинском мифе, личной биографии и о внешнем
сходстве с Пушкиным в творчестве Цветаевой и Тынянова рассмат-
ривались мною в следующих работах: Смит А. Песнь пересмешни-
ка: Пушкин в творчестве Марины Цветаевой. М.: Дом-музей Мари-
ны Цветаевой, 1998; Смит А. Конформист по обстоятельствам и
формалист в душе: некоторые наблюдения над романом Тынянова
«Пушкин» // Neo-Formalist Papers: Contributions to the Silver Jubilee
Conference to the Mark 25 Years of the Neo-Formalist Circle. Amster-
dam, P. 196-315.
Подробно вопрос о пушкинском мифе в русской литературе начала
века был рассмотрен в статье Ирины Паперно «Пушкин в жизни
человека Серебряного века», опубликованной в книге: Gasparov В.
et ai Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden
Age to the Silver Age. Berkeley et al., 1992. P. 19-51.
6 Zohrab I. Remizov, Williams, Mirsky arid English Readers (With
Some Letters from Remizov to Ariadna Tyrkova-Williams and Two
Unknown Reviews) // New Zealand Slavonic Journal. Wellington,
1994. P. 272.
Гаспаров. Указ. соч. С. 9.
8 Филиппов. Указ. соч. С. 431.
9 Цит. по публикации: New Zealand Slavonic Journal. Указ. соч.
С. 277 (перевод с английского здесь и в дальнейшем мой. —А. С).
10 Тыркова-Вилъямс А. Жизнь Пушкина. Париж: YMCA-Press, 1929.
С. 1. (В дальнейшем все цитаты будут даны по этому изданию в
скобках в тексте статьи, однако при этом будет учитываться, что
том второй был опубликован в 1948 г.)
11 StarobinskyJ. The Style of Autobiography // Olney J., ed. Autobiogra-
phy: Essays Theoretical and Critical. Princeton: Princeton University
Press, 1980. P. 78.
12 Цветаева А/ Мой Пушкин. М., 1967. С. 84 и 235.
13 Цит. по кн: Montgomery R. E. The Visionary D. H. Lawrence: Beyond
Philosophy and Art. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1994. P. 5-6.
14 Mirsky D. S. A History of Russian Literature / Edited and abridged by
Francis J. Whitfield. London: Routledge and Kegan Paul, 1968. P. 97.
15 Ibid. P. 98.
16 Любимов Д. Н. Открытие памятника в Москве // Иллюстрирован-
ная Россия: Пушкинский номер. 1837-1937. Париж. 1937. №7
(613). бфевр.
36

К ПРОБЛЕМЕ ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКОГО
КОММЕНТАРИЯ
(Комментарии к "Евгению Онегину"
П. А. Висковатова, Н. Л. Бродского, Ю. М. Лотмана)
ТАТЬЯНА ШОР
Подумать только, проживи Пушкин еще 2-3 года,
и у нас была бы его фотография. Еще шаг. и он вы-
шел бы из тьмы, богатой нюансами и полной жи-
вописных намеков...
В. Набоков. Пушкин, или Правда и правдоподобие.
Комментарий — древнейший универсальный инструмент
работы с текстом, известный с античных времен и широко
используемый, кроме филологии, в теологии, юриспруденции,
философии, истории, т.е. в науках, имеющих многозначные вер-
бальные объекты исследования. Латинское «commentarius» тол-
куется двояко: как «толкование» или «объяснения» (т.е. объяс-
нительные примечания к тексту) и шире— как рассуждения,
пояснения и критика объекта. Тот факт, что комментарий, как
правило, имеет также вербальную форму, ведет к тому, что он
может в свою очередь стать самостоятельным объектом для
комментария. Различают комментарии субъективные (автор-
ские, читательские, критические) и объективные (исследова-
тельские, научные). Последние, разумеется, также могут вклю-
чать и субъективный элемент. В «Словаре литературоведческих
терминов» Л. И. Тимофеева и С. В. Тураева (1974) перечис-
ляются такие наиболее распространенные в литературоведении
формы комментария, как текстологический, историко-литера-
турный, идейно-художественный и критический, реальный,
лингвистический (автор статьи — московский литературовед,
давний оппонент Ю. М. Лотмана в вопросах текстологии
А. Л. Гришунин). Кроме вышеперечисленных форм, недиффе-

Т. ШОР
283
ренцированно упоминаются «прочие сведения, которые могут
быть полезными для более полного понимания текста современ-
ными читателями»1. Следует признать, что с логической точки
зрения последняя дефиниция критики не выдерживает, если
только здесь не подразумевается комментарий как самостоятель-
ный литературоведческий жанр.
Имеются попытки научно подойти к этой проблеме. Так,
Михаэль Эскин в исследовании «Nabokovs Version von Puskins
Evgenij Onegin», разбирая набоковский комментарий к «Евге-
нию Онегину», ранжирует, вслед за автором, его формы
следующим образом: лингвистический, просодический, био-
графическо-литературный, литературный, социокультурный и
текстологический". Исследователь указывает на отмеченную На-
боковым оппозицию комментария как литературного и как
публицистического жанра, а также приводит функциональные
дефиниции «комментария» в немецкой традиции.
Ю. М. Лотман в предисловии к книге «Роман А. С. Пушкина
"Евгений Онегин"» называет комментарий «сателлитом текста»
и различает текстуальные и концепционные комментарии"*.
Целью настоящей статьи является попытка определить
комментарий как специфический литературоведческий жанр и
проанализировать в историческом плане его основные формы
на примере классических школьных комментариев к тексту
пушкинского «Евгения Онегина» (ЕО). Выбраны следующие
объекты исследования:
1. Подготовленный профессором русской словесности Дерпт-
ского (Тартуского) университета П. А. Висковатовым адап-
тированный текст «Евгения Онегина» с комментариями,
изданный в Дерпте (Тарту) в издательстве Э. Карова в
1887 г. в серии «Из области российской словесности».
2. Пособие для учителей представителя московской культурно-
исторической школы, профессора Н. Л. Бродского: «"Евге-
ний Онегин". Роман А. С. Пушкина», пятикратно издан-
ное (1932, 1937, 1950, 1957, 1964) и ставшее классическим в
советском литературоведении.
3. Книга профессора Тартуского университета ЮМ. Лотмана
«Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин". Коммента-

284 КОММЕНТАРИИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ^
рий». (1980, 1982, 1995; последнее издание в сборнике работ
Лотмана о Пушкине).
Первым комментатором знаменитого романа является сам
А. С. Пушкин. Его автокомментарий — отдельная тема4. Для
нас важны литературоведческие тексты, которые по жанру были
заявлены как комментарии и выполняют функцию учебного
пособия, поэтому мы не рассматриваем, например, труд В. На-
бокова.
Известный пушкинист Л. С. Сидяков в статье «Из истории
комментирования ''Евгения Онегина"» наметил основные на-
правления в развитии интересующего нас литературоведческого
жанра в целом, начиная с работ А. Вольского и Л. Поливанова,
кончая краткой характеристикой комментариев Ю. Лотмана,
А. Тархова, В. Набокова и др.5 Одним из первых известных
опытов такого рода является работа А. Вольского «Объяснения
и примечания к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"»
(М., 1877. Главы I—VI), которая, по оценке проф. Лотмана,
«представляет лишь исторический интерес»6.
Комментаторская работа над текстом пушкинского романа в
XIX в. велась не только в столицах, но и на окраинах России.
Как известно, в Тарту, являвшемся немецким издательским
центром в Прибалтике с середины XVI в. вплоть до начала
XX в., выходило мало книг на русском языке. Например, в
течение 1886 г. было разрешено из 425 печатных единиц, посту-
пивших к отдельному Дерптскому цензору, только 8 были на
русском языке, а из 332 полученных цензурой типографских
свидетельств об идентичности печатного экземпляра с цензур-
ным было всего 6 о русских изданиях. С известными оговорка-
ми можно еще три печатных единицы подвести под рубрику
«книги на русском языке» — это учебники русского языка
М. Якобсона и Г. Нигголя для эстонцев, Ф. Голотузова — для
немцев .
В связи с усилением политики русификации в остзейских
губерниях и изменением школьных программ с середины
1880-х гг. очень остро встал вопрос о преподавании и методах
изучения русской словесности в прибалтийских гимназиях.
Поскольку гимназическое преподавание курировалось универ-

Т. ШОР
285
ситетом, то П. А. Висковатов (1842-1905), как профессор
русской словесности, был обязан дать научно-методическое
обоснование школьной интерпретации своего предмета. По его
инициативе в Тарту/ издательством Э. Ю. Карова (типография
Матисена) была основана серия книг «Из области русской
словесности», которые должны были выполнять функцию
хрестоматийного материала, наподобие «Русской библиотеки»
М. М. Стасюлевича, вышедшей с 1874 по 1879 гг. в девяти вы-
пусках8. В висковатовской серии в Тарту вышло 13 сборников,
причем сам Висковатов подготовил текст «Евгения Онегина» и
совместно с гимназическим преподавателем Г. фон Эльцем —
«Тараса Бульбу»9.
В 1887 г. кончился срок права литературной собственности
наследников А. С. Пушкина, и сразу на книжном рынке России
появилось множество учебных изданий лушкинских сочинений
(самого разного плана и широчайшей географии), в том числе
«Евгений Онегин». В вышедшей в этом же году статье
О. В. Ключевский писал: «При жизни Пушкина "Евгений Оне-
гин" был предметом критики и удивления, как крупная литера-
турная новость. Теперь он просто предмет изучения, как истори-
ко-литературный памятник»10. Специально для сельских и
городских школ был подготовлен сборник произведений Пуш-
кина под ред. К. Козмина, преподавателя Московского учитель-
ского института. Хотя его издание иллюстрировал сам В. Е. Ма-
ковский, оно все-таки уступало поливановскому, особенно в
части справочного аппарата. На этом фоне появление в Тарту
висковатовской версии «Евгения Онегина», ориентированной
специально на прибалтийские школы, не было случайным
явлением в русском школьном литературоведении, но стояло в
общем ряду педагогической и методической мысли второй поло-
вины XIX в.
Цензурное разрешение на выпуск пособия было выдано
Дерптским отдельным цензором Эугеном Янсеном 23 июля
1886 г.11 Книга появилась в продаже под заглавием: «^Евгений
Онегин" Александра Сергеевича Пушкина. Приспособил для
классного чтения (в приме и селекте) П. А. Висковатов». Нова-
торским было то, что она изначально предназначалась для ино-

286 КОММЕНТАРИИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ"
язычной аудитории, а это, в свою очередь, диктовало опреде-
ленные условия методической обработки пушкинского текста.
По словам Ю. М. Лотмана, «"Евгений Онегин" построен так,
что его можно воспринимать на разных уровнях проникновения
в смысл»12. Сразу оговоримся, что уровень комментариев в
издании Висковатова не научный, но прикладной, рассчи-
танный на восприятие пушкинского шедевра иноязычными
школьниками, в упрощенном языковом и понятийном плане.
Поскольку висковатовская версия ЕО в настоящее время являет-
ся библиографической редкостью и не вошла в круг рассмотрен-
ных Л. С. Сидяковым комментариев, остановимся несколько
подробнее на ее структуре.
Краткое введение Висковатова о времени и месте написания
ЕО завершалось констатацией: «Творение это считается в рус-
ской литературе первым вполне национальным произведением».
Затем следовал текст ЕО с I по VIII главу в вольном пересказе,
стилизованном под разговорный «белкинский» стиль. Другим
шрифтом публиковались отрывки оригинального текста с
подстрочными комментариями следующих видов: лингвистиче-
ский, биографическо-литературный, социокультурный (быто-
вой). В конце книги в качестве приложения был напечатан «Сон
Татьяны».
Упрощенный пересказ пушкинского текста с использованием
устоявшихся клише может вызвать улыбку или бурный протест
у современного читателя, если не учитывать установки данного
пособия. Вот пример: «Евгений Онегин был типично молодым
человеком высшего круга столичных салонов 20-х гг. Отец его
служил на государственной службе, гонялся за внешним блес-
ком и жил выше своего состояния». И далее был приведен пуш-
кинский текст: «Служив отлично благородно...» J Приведем
образец реального комментария Висковатова: «Смит (1723—
1790)— знаменитый ученый политэконом. Его сочинения, пи-
санные популярным языком, вошли в моду. О том, что говорит
Смит, часто толковали люди, совершенно не подготовленные
его понять. Особенно молодежь любила строить теории улучше-
ния государственного и народного быта и хозяйства. Старое
поколение не сочувствовало их теориям». Или: «Каверин —

Т. ШОР
287
молодой человек (гусар), проказник и дуэлист, представитель и
идеал салонных героев того времени»14 и т.д. Между прочим,
Бродский в своем комментарии не упомянул издание Вискова-
това, говоря о Каверине15, хотя уже в нем это имя было расшиф-
ровано.
Далее Висковатов пояснял петербургские реалии, чуждые
прибалтам («Летний сад» — «сад на берегу Невы, разбитый еще
Петром Вел.»; «Talon»— «известный ресторан»), толковал
смысл поэтических выражений («...высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить» — «Т.е. не имел любви к поэзии,
не был поэтом, человеком, для которого искусство дороже жиз-
ни»16. Лингвистический комментарий Висковатова касался
старой русской орфографии (у Пушкина «в постеле» с ятем на
конце, Висковатов замечает— «Вместо постели»), прямого пе-
ревода русских устаревших слов на немецкий («поверенная» —
«die Vertraute») и т.д. Здесь не обошлось без курьезов. Так слово
«телогрейка» («Старушку в длинной телогрейке...») Вискова-
тов комментирует так: «Или душегрейке (Seelenwarmer) — род
короткой теплой женской кофты», будто и не замечая, что у
Пушкина-то — «в длинной»17.
Любопытно, что Висковатов счел нужным прокомментиро-
вать в сцене дуэли. Поскольку в Дерптском университете в
среде корпорантов дуэли тайно практиковались, то условия их
проведения не было надобности пояснять (как это сделано в
работе Лотмана; Бродский дуэли, по существу, не касается). Но
вот устаревшее оружие и некоторые его детали Висковатов, как
большой любитель, знаток и коллекционер оружия, кратко
толкует (см. сноску о пистолете фабрики Лепажа или расшиф-
ровку строки «Вот порох струйкой сероватой На полку сыплет-
ся...»: «полка» — «выемка под курком, куда у кремневого ору-
жия, сыпался порох, «Pfanne»»18).
Следует признать, что Висковатов обращался с текстом Пуш-
кина чрезвычайно вольно. Так, из третьей главы ЕО он сделал
сценарий, который школьники могли исполнять на школьных
вечерах. В главу восьмую он поместил отрывки из путешествия
Онегина (Макарьевскую ярмарку, кавказское и крымское путе-

288 КОММЕНТАРИИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ"
шествие), которое, как он сам же замечал, помещалось «обыкно-
венно в конце романа, особым прибавлением»19.
Примечателен подход Висковатова к списку литературы, ко-
торую, читал отвергнутый Татьяной Онегин (8 гл., стро-
фа XXXV): «Прочел он Гиббона, Руссо, Манзони, Гердера,
Шанфора <так у Висковатова, должно быть "Шамфора". —
Т. Я/>, Madame de Stael, Биша, Тиссо, Прочел скептического
Беля, прочел творенья Фонтенеля, Прочел из наших кой-
кого...». Кратко объяснив каждое имя, с указанием написанных
этими авторами произведений на языке оригинала или заслуг в
науке, Висковатов замечает: «Видно, Онегин читал без разбору
и без системы, что попадалось, лишь бы отвлечь мысли от нес-
частной любви своей»20.
Висковатов отдавал себе ясный отчет в том, что школьное
литературоведение отлично от научного. Он писал в конце
1890-х гг.: «Никому не придет на ум сказать, что в школе может
быть преподана настоящая наука. Не то ли имеет место и отно-
сительно преподавания и изучения литературы? И по отноше-
нию к ней, скажу я, это еще большее имеет значение, потому что
для полного понимания литературы нашей требуются разнооб-
разные знания: исторические, экономические, даже и во всяком
случае некоторый житейский опыт и умственная зрелость...»21.
Однако его упрощенным текстом знаменитого пушкинского ро-
мана с комментариями, учитывавшем, прежде всего, языковые
интересы прибалтийской гимназической аудитории, нередко
пользовались в своих учебных сочинениях и студенты Тартус-
кого университета. Образцом подобного сочинения может
служить работа студента Э. Янсена с отзывом Висковатова2".
Важным недостатком школьного варианта ЕО Висковатова
было большое количество опечаток, что вообще свойственно
русским изданиям XIX в. в Прибалтике, а также ориентация
исключительно на немецкоязычного читателя, хотя впоследст-
вии пособие широко использовалось эстонскими школьниками
и студентами. Об этом свидетельствует множество помет в эк-
земплярах этой книги из библиотеки Дерптской учительской
семинарии (экземпляр П. Вараска). Доказательством того, что
цель издания Висковатова — донести пушкинский текст, пусть

Т. ШОР
289
не совсем точный, но на языке оригинала, до нерусского читате-
ля — была достигнута, свидетельствует читательская запись на
полях в конце книги: «Прекрасно, великолепно, гениально, тро-
гательно, занимательно, изящно»2'
Стилизованный под пушкинский, комментарий Висковатова,
являясь не научным, а учебным текстом, все-таки некоторым
образом предварил книгу Н. Л. Бродского24.
Достижения нескольких поколений русских ученых в облас-
ти пушкиноведения отразились в популярной и богато иллюст-
рированной книге Н. Л. Бродского «"Евгений Онегин". Роман
А. С. Пушкина. Пособие для учителей средней школы». Первое
издание вышло в 1932 г., в издательстве «Мир», и с тех пор
книга переиздавалась еще четырежды, все время подвергаясь
переработке, за исключением издания 1950 г. В издании 1957 г.
от издательства значилось: «4-е издание настоящей книги
проф. Н. Л. Бродского предпринято после его смерти и перера-
ботке не подвергалось. Издательство сочло возможным восста-
новить отдельные комментарии, опущенные автором при подго-
товке книги к 3-му изданию»25. Бродский проделал огромную
систематизаторскую работу, результатом которой в юбилейный
1937 г. явились уже упомянутая нами обширная биография
Пушкина и второе издание комментария, а в 1949 г. под редак-
цией Бродского увидел свет аннотированный систематический
библиографический указатель, в котором были учтены около
350 пушкиноведческих работ26.
Если Висковатов комментировал роман Пушкина часто ин-
туитивно или на основе своего практического педагогического
опыта работы с иностранной аудиторией, то Бродский рассчи-
тывал на русского учителя и школьника. Начав свою литерату-
роведческую деятельность с разработки школьных пособий, он
хорошо знал потребности и возможности русской, а затем совет-
ской русской школы27. Исходным пунктом для Бродского, как
впрочем и для большинства русских комментаторов ЕО, яви-
лась крылатая фраза В. Г. Белинского, высказанная им в 1845 г.
в 9-ой статье «Сочинений Александра Пушкина» и позже
превратившаяся в школьный штамп: «"Онегина" можно назвать
37

290 КОММЕНТАРИИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ"
энциклопедией <курсив мой. — Т. Ш> русской жизни и в выс-
шей степени народным произведением»28.
Бродский различал следующие сферы романа ЕО, которые
нуждаются в комментариях: философия, политика, этика,
психология, формы поведения, круг идей, исторический фон.
Выделив главные направления, Бродский определил цели ком-
ментариев: 1) помочь читателю в создании целостного образа
центральных героев романа, представленных поэтически в их
эволюции, противоречиях и в связи с общественной средой;
2) осветить социально-исторический фон, для чего вводились
экскурсы об общественных группировках 20-х гг.; 3) раскрыть
художественную сторону романа (напр., пейзаж), т.е. проком-
ментировать все, «что помогает читателю синтетически
охватить подлежащие анализу темы различного содержания,
подводит к его научному постижению вершинного памятника
русского классического романа»29.
Задача синтетического охвата всех вышеперечисленных
пластов романа вряд ли выполнима даже при неограниченных
объемах комментария, поэтому, естественно, работа Бродского,
при всех ее достоинствах, все-таки не стала исчерпывающей и
не была свободна от ошибок, неточностей и субъективизма.
Добавим к этому обычную для того времени дань вульгарно-
социологическому методу, которой не избежал и такой в общем
честный ученый, как Бродский. Так, для доказательства акту-
альности романа Пушкина для советского человека во введении
упоминается курьезное письмо рабочих Донбасса, убеждавших
Горького написать нечто подобное ЕО: «...как памятник, чтобы
Иван Тарасович Кирилкин [бывший беспризорник, потом инже-
нер и директор завода] стал также художественным типом, как у
Пушкина Евг. Онегин»30. В 3-м издании в комментарии к «Мы
все учились понемногу...» был выпущен пассаж о сходстве вос-
питания Пушкина и декабристов и их принадлежности к дво-
рянству, т.е. среде, которую сам поэт шутливо описывал
(«обличал») в своем романе31.
По жанру книга Бродского представляет собой смешанный
тип научного и различных видов комментария, включая темати-
ческие и библиографические выписки и ссылки, а ее цель —

Т. ШОР
291
объяснить текст, подтекст и контекст ЕО. В последнем издании
к комментариям к каждой главе даны еще и примечания в конце
книги (комментарий к комментарию). В таком «гипертексте»
помогает ориентироваться редуцированный предметный и
именной указатели, к сожалению, не исчерпывающие всех имен
и тем, затронутых в книге. Выбранный Бродским тип построе-
ния комментариев отражал не только историю создания романа
и историю бытования текста в современной Пушкину культуре,
но и определенным образом «вводил» «читателя — учителя —
школьника» 1930-1950-х гг. в проблемы современного пушки-
новедения. Но уже к концу этого периода стало ясно, что книга
Бродского устарела и роман в стихах требует новой интерпрета-
ции.
Новаторская работа Ю. М. Лотмана «Роман А. С. Пушкина
"Евгений Онегин''. Комментарий» явилась закономерным ито-
гом его долголетних занятий творчеством Пушкина'". Хотя все
три издания лотманозского комментария вышли в Петербурге, а
не в Тарту, все-таки «настоящая родина» их несомненно здесь.
При всей несравнимости, даже просто по объему, работ Виско-
ватова и Лотмана видится некая «связь времен», перекличка
поколений тартуской школы литературоведения. Выходу в свет
книги Лотмана предшествовала огромная исследовательская
работа33. Сюда же следует отнести спецкурс «Роман в стихах
Пушкина "Евгений Онегин"», который мне посчастливилось в
студенческие годы прослушать в Тартуском университете и
который был затем издан .
В книге Л. Г. Фризмана «Семинарий по Пушкину» в главе
«Выдающиеся пушкинисты» среди 16 имен, начиная с
П. В. Анненкова, упоминается и имя ЮМ. Лотмана как одного
из виднейших пушкинистов нашего времени^5. Обстоятельный
анализ исследований Лотмана о Пушкине можно найти в рабо-
тах Б. Ф. Егорова, где высказывается и ряд критических замеча-
ний и несогласие, например, о его «сознательном "жизнестрои-
тельстве"»36. Тонко проанализировала трансформацию отноше-
ния Лотмана к роману Пушкина ЕО как к художественному
феномену Л. Н. Киселева, доказав, что для Лотмана «в исследо-
вательском процессе историко-культурные штудии и изучение

292 КОММЕНТАРИИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ"
поэтики неразрывны», и это особенно наглядно демонстрирует
лотмановский комментарий'7.
Как же сам Лотман относился к своему труду? В письме от
30 окт. 1976 г., т.е. за три с лишним года до появления коммен-
тария в печати, Лотман писал В. Н. Топорову: «Я только что
окончательно поставил точку (сегодня везу в Ленинградское
издательство) в рукописи книги «Комментарий к «Евгению
Онегину»»; 20 п. л. по договору, фактически несколько больше).
Получилось, кажется забавно <курсив мой. — Т. Ш>\ мне
было приятно работать, отдыхая от семиотики и убедившись,
что я еще и без нее могу что-то делать. Оказалось много инте-
ресного чисто бытового комментария. Второй раздел книги
(первый отдан подстрочным примечаниям) составляет "Очерк
дворянского быта онегинской поры''»38.
В итоге структура книги все-таки изменилась: очерк дворян-
ского быта поместился после введения, где рассматривалась
хронология работы Пушкина над романом и внутренняя хроно-
логия самого романа, а также затрагивалась проблема прототи-
пов. Построчный и словарный комментарий к главам — с I по
VIII, к отрывкам из путешествия Онегина и отдельно к X гла-
ве— переместился в третью часть книги. Отмечая большой
объем и важную роль реально-бытового комментария в книге
Лотмана, Б. Ф. Егоров справедливо пишет, что автор, вводя
большое число примечаний и ссылок чисто литературного пла-
на, «значительно подробнее, чем кто-либо раньше, вскрывает
сложное переплетение ассоциаций и намеков, пронизывающих
роман, полемических цитат и реминисценций, иронических от-
сылок, всего того, что включает содержание и форму «Евгения
Онегина» в большой контекст мировой культуры»39. Об этом
свидетельствует и рецензия на первое издание книги Лотмана
известного эстонско-русского литератора и литературоведа
Вальмара Адамса, название которой можно перевести с эстон-
ского как «Оживший "Онегин"». Сравнивая работу Лотмана с
комментариями Н. Бродского и В. Набокова, Адаме писал:
«Книга Ю. Лотмана отличается от своих предшественников
большей точностью и научностью, а также новизной собственно
авторского стиля: исследователь пытается не только объяснить

Т. ШОР
293
стихотворный текст романа, но и оживить <разрядка
автора. — Т. Ш> его»40.
В доказательство точности лотмановского комментария до-
бавим еще интересный отзыв, с которым мне с разрешения
М. Ю. Лотмана любезно помогла ознакомиться Т. Д. Кузовки-
на, занимающаяся систематизацией архива Лотмана-Минц в
Рукописном отделе Научной библиотеки Тартуского универси-
тета. Речь идет о письме известного текстолога С. А. Рейсера от
27 сентября 1980 г., где он тщательнейшим образом анализиру-
ет комментарий Лотмана41. Он высказал около 20 замечаний,
часть из которых подтверждают лотмановский комментарий на-
блюдениями самого Рейсера и ссылками на его работы или же
статьи других авторов. Но все же большинство из замечаний
либо спорны, например, о годе рождения Онегина, о «типовом
характере "планировки особняков XVIII в."», либо носят мелоч-
ный характер (несколько описок и 4 опечатки, т.е. просто редак-
торский брак).
Подведем некоторые итоги сказанному. Комментарии к
роману Пушкина дали толчок к развитию особого литературо-
ведческого жанра, который позволяет, с одной стороны, удов-
летворить утилитарные задачи школьного преподавания литера-
туры, а с другой — стимулирует развитие научной мысли в
области пушкиноведения, приближаясь к энциклопедическому
охвату объекта. Если книга Висковатова 1880-х гг. — результат
свободного, интуитивного и даже произвольного подхода к
тексту романа Пушкина и комментариям к нему, то уже у Брод-
ского в 1930-50-е гг. мы прослеживаем стремление привести
комментарий в определенную систему в духе культурно-истори-
ческих штудий русского академического литературоведения, а в
поздних вариантах — советского литературоведения вульгарно-
социологического толка. Работа Ю. М. Лотмана 1980-х гг. —
это гармоническое стремление к панорамному и системно-
аналитическому охвату пушкинского романа с сохранением
лучших традиций, накопленных пушкинистами нескольких
поколений.

294 КОММЕНТАРИИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ"
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Словарь литературоведческих терминов / Под ред. Л. И. Тимофеева
и С. В. Тураева. М, 1997. С. 148.
Eskin М. Nabokovs Version von PuSkins «Evgenij Onegin». Zwischen
Version und Fiktion — eine iibersetzungs- und fiktiontheoretische
Untersuchung. Miinchen, 1994. S. 89 (Slavistische Beitrage. Bd. 313—
314).
3 Лотмаи Ю. А/. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин. Коммента-
рий. Пособие для учителя. Л., 1980. С. 5, 7. Далее ссылки на это
издание: Лотмаи. Комментарий, с указанием страницы.
4 Интересные мысли высказаны по этому поводу Лотманом.
См.: Лотмаи Ю. А/. «К структуре диалогического текста в поэмах
Пушкина»: (Проблема авторских примечаний к тексту) // Уч. зап.
Ленингр. гос. пед. ин-та. Вып. 434: Пушкин и его современники.
Псков, 1970. С. 101-110.
Сыдяков Л. С. Из истории комментирования «Евгения Онегина» //
Сб. статей к 70-летию профессора Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992.
С. 175-182.
6 Лотмаи. Комментарий. С. 11. Ср.: Сыдяков Л. Из истории коммен-
тирования «Евгения Онегина». С. 176-177.
Кроме брошюр «Из области русской словесности», были напечата-
ны: Отчет правления Русского Благотворительного общества.
Дерпт, 1886. 8 с. 8°. 200 экз.; Русский друг и Практический сло-
варь. Сост. А. Профен. 122 и 59 с. 2500 экз.; «Петушок». Русская
азбука. 64 с. 8°. 3000 экз.; К. Н. Niggol. Wene keele ABD — raamat.
EKMS-i Toim. Nr. 2. 4 parand. tr. 3000 eks.; Leitfaden zum ersten
Unterricht in der russischen Sprache fur Deutsche von F. Golotusow.
20-ste Aufl. 208 S. 5000 eks. //ИАЭ. Ф. 321. On. 1. Д. 111. 127, 271.
8 Известный московский педагог Л. И. Поливанов, с которым Виско-
ватов был знаком через брата Валериана, издал пятитомник текс-
тов по русской словесности для гимназий с объяснениями. Обстоя-
тельно комментированное издание даже выходило за рамки школь-
ного пособия. О комментариях Л. Поливанова см.: Сыдяков Л. Из
истории комментирования «Евгения Онегина». С. 178.
9 Перечислим сборники «Из области русской словесности»: Тарас
Бульба Н. В. Гоголя / Сократил П. А. Висковатый. Приспособил
для классного чтения Г. Г. фон Эльц. Дерпт, 1887; «Капитанская
дочка» Пушкина / Сост. Г. фон Эльц. Дерпт, 1886; «Бригадир» и
«Недоросль» Фонвизина / Сост. И. Шаталов. Дерпт, 1886; Повести
М. Ю. Лермонтова из «Героя нашего времени» / Сост. А. И. Коне-

Т. ШОР
295
тантиновский. Дерпт, 1887; Повести А. С. Пушкина / Сост. Г. фон
Эльц. Дерпт, 1887; Отрывки из «Мертвых душ» / Сост. А. И. Конс-
тантиновский. Дерпт, 1887; «Ревизор» Гоголя / Подг. А. П. Павлов.
Дерпт. 1887; Стихотворения В. А. Жуковского, басни И. А. Крыло-
ва. Дерпт, 1887 // ИАЭ. Ф. 321. On. L Д. 127. Л. 109, 124 об.; ИАЭ.
Ф. 321. Оп. 1. Д. 127. Л. 115 об.; Д. 271. Л. 96, 114, 137, 146, 192.
Подробнее об этом см.: Исаков С. Г. Русский язык и литература в
учебных заведениях Эстонии 18-19 столетий. Тарту, 1974. Вып. 2.
"С. 191.
10 Ключевский О. В. «Евгений Онегин» и его предки // Русская
Мысль. 1887. С. 291.
11 В свидетельстве типографии К. Матисена от 6 авг. 1886 г. значи-
лось: «Сим свидетельствую, что соч. под заглавием "Евгений Оне-
гин"» П. А. Висковатого. Сб. № 2, напечатанное во всем сходно с
прилагаемым при этом одобренным цензурою подлинником.
Формат в осьмушку. 5 1/4 п. л. Число печатных страниц 78. Число
отпечатанных экземпляров 4000» // ИА$. Ф. 321. Оп. 1. Д. 271.
Л. 143.
12 Лотман. Комментарий. С. 11.
13 Висковатов. ЕО. С. 1-2.
14 Там же. С. 3, 5.
15 Бродский писал, что в рукописях Пушкина и в изданиях XIX в.
П. П. Каверин был обозначен буквой «К». Бродский. ЕО. 1964.
С. 70.
16 Висковатов. ЕО. С. 2, 3, 5.
17 Там же. С. 46.
18 Там же. С. 43.
19 Там же. С. 52.
20 Любопытно, что, комментируя это место, Ю. М. Лотман оспаривал
утверждение Бродского: «перечень авторов говорит, что Евгений
продолжал следить за разнообразными течениями европейской
науки и литературы». Лотман убедительно доказывает обратное:
«Правильнее согласиться с автором <т.е. Пушкиным. — Т. Ш>*
что Онегин 'стал вновь читать" все "без разбора", "Не отвергая ни-
чего", хотя это и противоречит концепции духовного возрождения
Онегина в конце романа», т.е. фактически его вывод совпал с
немудреным комментарием Висковатова. Лотман. Комментарий.
1980. С. 364.
21 Висковатов П. А. Задачи русской литературы // Русское обозрение.
1895. № 8. С. 468.

296 КОММЕНТАРИИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ1
22 ИАЭ. Ф. 402. Оп. 2. Д. 10730. О лекциях П. А. Висковатова по рус-
ской литературе см.: Шор Т. К. Из истории русского литературове-
дения второй половины XIX в. Павел Александрович Висковатов.
Канд. дис. Тарту, 1988. С. 78-87, 88-99, 102-114 (Ms);. Шор Т. К.
КурС истории русской литературы П. А. Висковатова в Тартуском
университете в 1874-1895 гг. // Вопросы истории Тартуского уни-
верситета. 1985. Вып. XVI. С. 48-57.
23 Висковатов. ЕО. С. 53.
24 Бродский, как и Висковатов, занимался Лермонтовым. Он написал
свою версию биографии поэта, желая превзойти первую, вискова-
товскую, и поставить ее в ранг научной (Бродский Н. Л. М. Лер-
монтов. Биография. Т. 1. 1814-1832. М., 1945. 348 с). Правда, в
последнее время признание все-таки пришло именно к висковатов-
ской версии биографии Лермонтова, о чем свидетельствует ряд
недавних переизданий его монографии. Ср.: Михаил Юрьевич Лер-
монтов. Сочинения / Первое полное издание В. Ф. Рихтера под ред.
П. А. Висковатого: В 6 т. М., 1891; Висковатый П. А. Михаил
Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество. 2-е изд. М., 1987 / Пре-
дисл. и коммент. Г. М. Фридлендера. 3. изд. Faksimile. M., 1991.
Бродский написал также монументальную биографию «А. С. Пуш-
кин», которую Н. К. Гудзий определил как «одну из лучших науч-
но-популярных монографий», а Л. Г. Фризман относит ее вслед за
работами П. В. Анненкова и Б. В. Томашевского к жанру научной
биографии. Ср.: Гудзий Я. От редактора // Бродский Н. Л. Избран-
ные труды. М., 1964. С. 6; Фризман Л. Г. Семинарий по Пушкину.
Харьков, 1995. С. 115.
2:4 Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. Пособие
для учителей средней школы. М., 1932. 237 с. Изд. 2-е, перераб.
М., 1937. 464 с. Изд. 3-е перер. М., 1950. 408 с. Изд. 4-е. М., 1957.
431 с. Изд. 5-е. М., 1964. 415 с. В последнем издании на вклейке
портрет В. Тропинина заменен на «официальный» пушкинский
портрет работы О. Кипренского. Из 87 иллюстраций предыдущего
издания оставлено 46. Убраны иллюстрации бытового плана —
тройка. Невский проспект, решетка Летнего сада, Большой театр в
Петербурге, общий вид зрительного зала, пирожник, разносчик с
книгами и сочинитель, кучер и блинник, русские пляски и т.д., т.е.
иллюстрации, заимствованные с офортов «Волшебного фонаря»
1817 г.
26 Бродский Л. Н. А. С. Пушкин. Биография. М.. 1937. 894 с;
А. С. Пушкин. 1799-1837: Рекомендательный указатель литерату-
ры / Под общей ред. Н. Л. Бродского. М., 1949. 176 с. Ср.: Гуд-

Т. ШОР
297
зий Н. От редактора // Бродский Н. Л. Избранные труды. М, 1964.
С. 6. Фризмаи Л. Г. Семинарий по Пушкину. Харьков, 1995.
С. 115.
Бродский Н. Л. Избранные труды. С. 5. Свою литературоведческую
деятельность Бродский начал с пособий для школ, в частности,
издал десять частей хрестоматии для младших классов «Наш мир»
(совместно с Е. Д. Домашевской, 1908-1918. части с 1 по 5 переиз-
даны в Госиздате в 1922-23 гг.). «Историко-литературную хресто-
матию» (совместно с Н. М. Мендельсоном и Н. П. Сидоровым,
ч. 1-4, 1914-1923). в которых широко пользовался примечаниями,
во многом схожими с висковатовскими.
Белинский В. Г. Поли. собр. соч. М., 1955. Т. VII. С. 503.
Бродский. ЕО. 1964. С. 4.
Там же. С. 11-12.
Бродский. Ср.: Изд. 1950. С. 42. Изд. 1957. С. 42. Не избежали
влияния вульгарного марксизма и другие работы Бродского этого
периода. Например, в изданном в 1951 г. под его редакцией (совм.
с В. В. Го лубковым) сборнике «Пушкин в школе» помещена его
публицистическая статья «Пушкин и наша современность», которая
не делает чести ни изданию, ни самому Бродскому.
Лотмаи Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Коммен-
тарий: Пособие для учителя. Л., 1980. 416 с; Роман А. С. Пуш-
кина «Евгений Онегин»: Комментарий: Пособие для учителя.
2-е изд. Л., 1983. 416 с; «Евгений Онегин». Комментарий //
Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки
1960-1990. СПб., 1995. С. 472-762.
Лотмаи Ю. М. К эволюции построения характеров в романе «Евге-
ний Онегин» // Пушкин: Исслед. и материалы. М; Л., 1960. Т. 3.
С. 131-173; Из истории полемики вокруг седьмой главы «Евгения
Онегина»: (Письмо Е. М. Хитрово к неизвестному издателю) //
Временник Пушкинской комиссии. 1962. М.; Л., 1963. С. 52-57;
Художественная структура «Евгения Онегина» // Учен. зап. Тарт.
гос. ун-та. 1966. Вып. 184. С. 5-32. (Тр. по рус. и славян, филоло-
гии; [Т.] 9: Литературоведение); The Structure of Eugene Onegin //
Russian Views of Pushkin's Eugene Onegin. Bloomington, 1988.
P. 91-114; The Transformation of the Tradition Generated by Onegin
in the Subsequent History of the Russian Novel// Ibid. P. 169-177;
Вокруг десятой главы «Евгения Онегина» // Пушкин: Исслед. и
материалы. Л., 1986. Т. 12. С. 124-151; (Совм. с М. Ю. Лотманом)
О композиционной функции «десятой главы» «Евгения Онегина» //
38

298 КОММЕНТАРИИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ"
Пушкинские чтения в Тарту: Тез. докл. науч. конф.. 13-14 нояб.
1987 г. Таллинн, 1987. С. 3-7.
34 Лотман Ю. М. Роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин»: Спец-
курс: Ввод, лекции в изучение текста. Тарту, 1975. 109 с; II testo e
la storia: L,«Evgenij Onegin» di PuSkin. Bologna. 1985. 179 p.; то же
в кн.: Лотман Ю. А/. Пушкин: Биография писателя. Статьи и за-
метки 1960-1990. «Евгений Онегин». Комментарий. СПб., 1995.
С. 393-451.
35 Фризман Л. Г. Семинарий по Пушкину. С. 72-74. 318-319.
36 Егоров Б. Ф. Личность и творчество Ю. М. Лотмана // Лот-
ман Ю. М. Пушкин. 1995. С. 16.
3 Киселева Л. Ю. М. Лотман: от истории литературы к семиотике
культуры (о границах лотмановской семиосферы) // Studia russica
Helsingiensia et Tartuensia. VI. Проблемы границы в культуре. Тар-
ту. 1998. С. 17.
38 Лотман Ю. М Письма 1940-1993. ML, 1997. С. 684.
39 Егоров Б. Ф. Личность и творчество Ю. М. Лотмана. С. 13.
40 «J. Lotmani raamat erineb oma eelkaijatest suurema tapsuse ja teadus-
likkuse, samuti autoristiili uudsuse poolest: uurija ei puua tanapaeva lu-
gejale PuSkini varssromaani teksti mitte ainult seletada. vaid seda ka
elustada». (Adams, V. Eiustatud «Onegin» // Keel ja Kirjandus. 1981.
Nr. 2. Lk. 115).
11 Баевский В. Из заметок о тексте «Евгения Онегина» // Сб. статей к
70-летию профессора Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 172-174.

КАЖДОМУ НАРОДУ СВОЙ ПУШКИН
ЯАН КАПЛИНСКИЙ
Пушкин — классик. Классики — это самые выдающиеся из
писателей, их имена из имен собственных стали именами нари-
цательными. Классик достиг совершенства, лучше него писать
просто невозможно. Можно писать (почти) как Пушкин, но не
лучше него. Классики, как Пушкин — это абсолютные мерила
поэтического мастерства, идеал, к которому мы стремимся.
Примерно с таким отношением к Пушкину мое поколение
столкнулось в школе и вне школы в советское время. Советское
время, как хорошо известно, любило классиков в той же мере, в
какой оно не любило живых писателей. Оно не могло не
пытаться создавать своих «живых классиков», но уже в самом
понятии живого классика таился зловещий парадокс, само по-
нятие иногда было равносильно смертному приговору — доста-
точно вспомнить о судьбе Маяковского или Фадеева. Это под-
тверждает идею о том, что настоящим классиком может быть
лишь мертвый писатель, как в Америке хорошим индейцем, по
мнению некого генерала, мог быть лишь мертвый индеец.
Такое понимание концепта «классик» характерно для опреде-
ленного типа культуры, в случае Пушкина — представленного
русской культурой его времени. Эта культура обладала нишей,
местом, предназначенным именно для классика. Эта культура,
конечно, не существовала в изоляции, она имела свои глубокие
корни, но развивалась и под влиянием тогдашних культурных
«парадигм» и эталонов, господствовавших в Европе. Мы можем
говорить о парадигмах «классицизма» и «романтизма» и о куль-
турах-эталонах — античности и современной Франции, а также
Англии и Германии. Элементы других культур, включая рус-
скую народную культуру, использовались в том же духе, как
романтические поэты Франции или Германии использовали

300 КАЖДОМУ НАРОДУ СВОЙ ПУШКИН
подобные «экзотические» элементы. В парадигме строгого клас-
сицизма чужая культура, VAutre, отвергалась полностью, лите-
ратура должна была существовать в ограниченном, закрытом
пространстве стилизованной псевдоантичности.
Переход к парадигме романтизма, по моему убеждению, —
процесс продолжительный и нескончаемый; в чистом виде эта
парадигма вообще не существует. Романтизм — революционное
движение, своего рода перманентная революция, а револю-
ция — всегда революция «против чего-то». Без классицизма
(в широком смысле этого слова) романтизма быть не может. По-
добные явления, их чередование и сосуществование характерны
и для некоторых незападных культур; вероятно, характерны для
культуры вообще. Из понимания романтизма как бунта, как
движения против классицизма вытекает и необходимость их —
не всегда мирного — сосуществования.
Именно такова была ситуация в русской культуре пушкин-
ского времени, отразившаяся в его творчестве. У Пушкина, как
и у его западных современников — романтических поэтов —
мы находим много образов из уходящего в прошлое классицис-
тического репертуара: тут и античные боги, и герои, и обяза-
тельные архаизмы. В то же время в поэзии зрелого Пушкина
этот классицистический пласт уже интерпретируется по-новому.
Античный поэт Арион у Пушкина — уже прообраз трагическо-
го поэта-романтика. Написанное по образцу Горация стихотво-
рение Exegi monumentum вводит элементы, чуждые классициз-
му. Непокорная глава поэта, поднимающаяся выше александ-
рийского столпа, не вписывается в старую парадигму, как и
упоминание народов, которые в той парадигме представляли
/ 'Autre, т.е. некультуру.
Пушкин существует в этих соперничающих парадигмах не
только как субъект, как автор, но и как объект, как феномен,
элемент культуры, подверженный различным осмыслениям,
интерпретациям и оценкам, включая самооценку, как в упомя-
нутом стихотворении о памятнике. Можно сказать, что не суще-
ствует одного единственного Пушкина как феномена культуры.
Есть много Пушкиных. У каждой эпохи, у каждой системы свой
Пушкин. Есть Пушкин — классик, основатель настоящей рус-

Я. КАПЛИНСКИЙ
301
ской поэзии и ее непревзойденный, абсолютный мастер. Есть
Пушкин — романтический герой-бунтовщик. Есть Пушкин —
русский патриот. Есть Пушкин — донжуан, герой множества
непристойных анекдотов. Есть Пушкин — любимец великосвет-
ского аристократического общества и Пушкин — отшельник,
наслаждающийся тишиной осенней деревни. Есть Пушкин офи-
циальный и даже официозный, и Пушкин неофициальный. К
тому же есть Пушкин для русских и Пушкин для нерусских,
Пушкин для иноверцев России и «ближнего зарубежья» и Пуш-
кин для читателей «дальнего зарубежья». Конечно, Пушкин для
французского читателя — не совсем тот же Пушкин, которого
знают и почитают китайские читатели. У каждого народа свой
Пушкин. Все эти Пушкины играют свою роль в литературных,
культурных и даже политических процессах и играх своего
времени. Все Пушкины суть или были кому-то нужны.
Образ Пушкина-классика имеет свои корни в представлениях
европейского классицизма и романтизма. Но эти представления,
в свою очередь, возникли под влиянием католических представ-
лений о святых, людях, обладающих особой благодатью, свято-
стью и имеющих особые отношения с Богом. Мы, простые
смертные, не можем соревноваться со святыми в святости. Мы
можем лишь им поклоняться, учиться у них и просить их о по-
мощи. Романтический гений — это секуляризованный святой.
Подобные представления о святых не чужды и православию.
Таким образом, в России имелись все предпосылки для
возникновения культа Пушкина. Как известно, в каждой мест-
ности, у каждого порядочного народа должны иметься свои свя-
тые. У французов — Жанна д'Арк, у испанцев — Сантьяго, у
литовцев — Святой Казимир, у русских — Святой Георгий. Для
национального самосознания свои святые в свое время были и.
до некоторой степени до сих пор являются необходимыми сим-
волами, как в наши дни ядерные бомбы или ракеты дальнего ра-
диуса действия. Во время смены классицистической парадигмы
романтической таким же необходимым национальным симво-
лом стал свой гений, свой великий, непревзойденный поэт.
В начале XIX столетия Россия достигла больших успехов в
экономике и политике. Русские офицеры и мужики одержали

302 КАЖДОМУ НАРОДУ СВОЙ ПУШКИН
победу над непобедимым до тех пор Наполеоном, и казачьи сот-
ни вошли победителями в Париж. В России, как нередко в исто-
рии, не было недостатка в героях войны, но был недостаток в
своих культурных героях, в гениях. Этот пробел триумфально
восполнил Пушкин. Россия получила своего гения. Через сто
лет после его смерти в наших учебниках было написано, что в
число величайших литературных гениев человечества, наряду с
Шекспиром, Кальдероном, Гете и Данте, без всяких сомнений,
входит и Пушкин.
Таким образом, Пушкин стал своего рода драгоценностью в
короне Российской империи. Это был, конечно, официальный и
официозный Пушкин, не Пушкин — донжуан или Пушкин —
инакомыслящий, один из предтеч мирного сопротивления рус-
ской творческой интеллигенции властям.
Этот последний Пушкин, естественно, был ценим другими
представителями той же инакомыслящей или свободомыслящей
интеллигенции. С этим Пушкиным знакомит своих читателей, в
том числе и эстонских школьников, Юрий Михайлович Лотман.
Очевидно, что Пушкин-оппозиционер имел больше шансов
быть понятым и принятым ими, чем казенный Пушкин —
национал-патриот.
Вполне можно представить себе, что и Пушкин-европеец
может в будущем сыграть свою роль в русской культурной
политике. Это совсем не очевидно в отношении еще одного,
фривольного Пушкина — Пушкина-донжуана, автора «Гаврии-
лиады», которому приписываются и некоторые порнографиче-
ские сочинения и о котором рассказывают сотни неприличных
анекдотов. Такой Пушкин мог бы быть провозглашен предтечей
нынешних и будущих сексуальных революционеров.
Хочется думать, что порнографический и богохульный Пуш-
кин является необходимым антиподом Пушкина-святого и Пуш-
кина-героя. Богохульник и распутник — святой со знаком
минус. Дон Хуан создан той же культурой, что и святой Хуан
де ла Крус. Можно сказать, что Пушкин пушкинских анекдо-
тов — это Пушкин карнавальный, Пушкин шутов, родственник
папы шутов, но и французских либертинов и фривольных
писателей. Порождены ли они, в свою очередь, той же куль-

Я. КАПЛИНСКИЙ
303
турой, где культ набожности, святых и святости занимает такое
центральное место, как в католической Франции? Об опасности
таких смелых обобщений говорит то, что хорошей параллелью
русским пушкинским анекдотам являются беллманские анекдо-
ты в Швеции, порвавшей все связи с католичеством уже в
XV веке. С другой стороны, и набожно-лютеранская Швеция, и
православная Россия находились под огромным влиянием
французской культуры. Не переняв ничего из французской
католической набожности, обе многое переняли из француз-
ского либертинизма. Порок и здесь был более заразительным,
чем добродетель.
Пушкин был своего рода ответом русской культуры на вызов
Западной Европы. После Пушкина русские уже могли ответить:
«Хорошо, у вас Шекспир, Гете и Данте, а у нас Пушкин».
Пушкин заполнил пробел в русской культуре, существование
которого ощущалось людьми, получившими образование евро-
пейского, западного типа. Пушкин стал одной из печатей, при-
ложенных Россией к акту о ее принадлежности к Европе, о
легитимности которого до сих пор спорят русские интеллиген-
ты: я имею в виду споры между западниками и славянофилами,
ныне скорее евразийцами.
Когда Россия в XIX веке все отчетливее присоединялась к
сфере западной культуры, сохраняя некоторую автономию,
через Россию к ней присоединялись малые народы Российской
Империи и соседних территорий. Для них Пушкин уже был
обязательным элементом культуры — у каждого народа должен
был быть свой Пушкин. И раньше или позже этот свой Пушкин
у них появлялся. У татар это был Тукай, о котором татарский
писатель Рафаэль Мустафин пишет, что он «играл для татар
такую же символическую роль, как Пушкин для русского наро-
да или Байрон для народа Великобритании». У марийцев это
был Чавайн, у удмуртов — Герд. Латышским Пушкиным можно
назвать Яниса Райниса. Пушкин, несомненно, вдохновлял та-
тар, марийцев, латышей, эстонцев и др. — он блестяще доказал,
что писатель из маргинального, не признанного другими в
качестве полноценного народа может достичь высот мировой
культуры.

304 КАЖДОМУ НАРОДУ СВОЙ ПУШКИН
За такими выражениями и сравнениями кроется факт сорев-
нования и борьбы за уважение и признание между народами. В
такой борьбе оружием служат бомбы, самолеты, спортсмены-
рекордсмены, но также и писатели, художники, философы и
ученые. Для малых народов, как эстонцы или латыши, реалис-
тичнее иметь своего Пушкина, Моцарта или Эйнштейна, чем
впечатляющее количество бомб или ракет. К тому же Пушкины
и Моцарты не угрожают ничьей безопасности — об Эйнштей-
нах этого, к сожалению, сказать нельзя.
Но нельзя сказать, что в вопросе «Кто ваш Пушкин?» не кро-
ются и некоторые сомнительные предпосылки. Идея, что в каж-
дой культуре должны быть свои Пушкины, Гете и Моцарты,
предполагает, что культуры изоморфны, обладают одинаковой
структурой. Культуры подобны шкафам или комодам одинако-
вого типа, в них имеются те же ящики и полки, такое же число
вешалок. Культуры отличает друг от друга лишь то, что подве-
шено на вешалках, то, что находится в ящиках и на полках. У
русских на определенной полке стоит Пушкин, у итальянцев —
Данте, у немцев — Гете (эстонцам тут припоминается сцена из
второго тома «Правды и справедливости» Таммсааре, где на
место разбившихся бюстов Гете и Шиллера считают политиче-
ски более корректным поставить бюсты Пушкина и Лермонто-
ва). Можно с полным правом спросить у финна или эстонца,
кто стоит на том же месте в их «культурном шкафу», кто их
Пушкин.
Вопрос этот подобен вопросу, поставленному мне лет двад-
цать назад в Березове в Сибири: «Ты за кого болеешь?». Я не
мог дать спрашивающему удовлетворительного ответа, так как
футболом не интересуюсь, в нем не разбираюсь и, конечно, ни
за кого болеть не могу. По-своему я оказался человеком, находя-
щимся вне культуры определенного типа. Думаю, что для бере-
зовского болельщика это было равнозначно некультурности,
своего рода варварству — ведь все нормальные люди за кого-то
болеют.
У всех нормальных народов имеется свой Пушкин. Но кто
наш эстонский Пушкин? На этот вопрос я тоже ответить не
могу. Поэтов в Эстонии много, среди них несколько замечатель-

Я. КАПЛИНСКИЙ
305
ных, но нашего Пушкина среди них нет. Нет поэтов, имеющих
статус Пушкина или латышского Райниса. Может быть, наша
культура — не такой «шкаф», как у русских или латышей,
может быть, у нас полки и ящики по-другому поставлены, куль-
тура наша более эгалитарная, исключающая появление исклю-
чительных и обожаемых гениев, вроде Пушкина или Райниса.
Может быть, у нас больше «протестантского духа», а, может
быть, мы просто не почитаем поэтов. Так или иначе, одна
культура все-таки отличается от других. Отличается структур-
но — не могу сказать, глубинная эта структура или поверхност-
ная. Не могу также сказать, так ли оно было в прошлом и будет
ли так в будущем, или наша культура будет меняться. Может
быть, и у нас будет он, наш великий поэт, наш Пушкин. Может
быть, что-то изменится и русская культура когда-то будет куль-
турой без Пушкина, и его поставят на другую, более низкую
полку в шкафу, может быть, даже к стене, подобно тому, как с
ним когда-то хотели сделать футуристы. Но пока он у нас есть,
и есть не только у русских, но и у калмыков, финнов и у нас,
эстонцев. Конечно, Пушкин у нас — не тот Пушкин, можно
даже спорить, настоящий ли он, но, по-моему, это не так уж
важно. Он у нас есть, он у нас натурализовался, живет своей
жизнью. Мы его понимаем, понимаем по-нашему. Может быть,
и он нас понимает. По-своему, по-пушкински.
39

ПУШКИН В "МЕЛКОМ БЕСЕ" Ф. СОЛОГУБА
ЛЕА ПИЛЬД
Обозначенная в заглавии нашей статьи тема уже привлекала
внимание исследователей. С одной стороны, объектом анализа
становился «пушкинский» цитатный пласт в романе; с другой
же — писательская индивидуальность Пушкина в оценке Соло-
губа1. Как правило, Сологуба считают солидарным в осмысле-
нии пушкинского творчества с другими символистами, проти-
вопоставлявшими себя в этом отношении несимволистскому
окружению.
Цель нашей работы — выяснение авторской оценки в «пуш-
кинских» цитатах и реминисценциях, которая, как мы собира-
емся показать, отнюдь не сводится у Сологуба к демонстрации
общесимволистской солидарности, а также — выявление отно-
шения писателя к русской литературной традиции XIX века,
продолжающей, в глазах Сологуба, линию, намеченную Пушки-
ным.
В исследовательской литературе сниженная интерпретация
«пушкинской» темы в романе однозначно связывалась с вос-
приятием персонажей (Передонова и других), с особенностями
изображаемого провинциального быта, а не с системой автор-
ских оценок. Ключ к такой точке зрения отчасти задал сам Со-
логуб, опубликовавший в «пушкинском» (юбилейном) номере
«Мира искусства» 1899 г. статью «К всероссийскому торжест-
ву»2, которая, действительно, вполне однозначно согласуется с
выступлениями других представителей «декадентского» лагеря
(Д. Мережковского и Н. Минского), отстаивавших свободный
от тенденциозности взгляд на Пушкина как на художника, в
первую очередь. Следует, однако, различать по крайней мере
две линии в литературном поведении Сологуба. Публикуясь в
«Мире искусства», он ориентируется на внутринаправленческое

л. пильд
307
единство. При создании романа его позиция полидоминантна, в
частности, она резко полемична в отношении некоторых других
представителей «нового искусства».
Через несколько лет после начала работы Сологуба над
«Мелким бесом» (1892-1902), в 1896 г., выходит книга Мереж-
ковского «Пушкин». Здесь Мережковский, во многом следуя за
Достоевским3, объявляет Пушкина единственным представите-
лем подлинной культуры в России, сопоставляет его с Гете как
идеальным воплощением истинной «культурности», недоступ-
ной пока русским литераторам. Для формирующегося нового
литературного направления — символизма — Пушкин, по Ме-
режковскому, это высочайший образец толерантности и плюра-
лизма в культуре, и поэтому представителям этого направления
надлежит возрождать в искусстве пушкинское отношение к
жизни: синтезировать противоположные начала— «языческое»
и «христианское». Сходной точки зрения на пушкинское твор-
чество придерживался и Н. Минский, литератор, близкий Соло-
губу не только в направленческом, но и в мировоззренческом и
личном планах.
Представление о Пушкине как о совершенном, гармоничном
литераторе, «всечеловеке», писателе цельном, и, по выражению
Л. Шестова, преодолевшем «ужас жизни»4, казалось Сологубу
глубоко ложным. По свидетельству биографа Сологуба, О. Чер-
носвитовой, уже в ранней юности поэт не очень высоко оцени-
вал Пушкина: «Последний <Пушкин. — Л. 77. > казался ему
аристократом, наслушавшимся сказок и набравшимся суеверий
от своей няньки, и незаслуженно получившим титул народного
поэта»^
Очень показательно также свидетельство Анны Ахматовой,
высказанное через несколько лет после смерти Сологуба: «Да,
он Пушкина не выносил. Ненавидел. Быть может, завидовал
ему: соперник! С. был человеком таким причудливым, что мог и
завидовать Пушкину. Оленька, которая знала С. гораздо ближе,
чем я, говорит, что оно так и было...»6.
Ахматова довольно откровенно намекает на возможность у
Сологуба культурной зависти к Пушкину. В переданном О. Чер-
носвитовой свидетельстве также можно усмотреть противопо-

308 ПУШКИН В "МЕЛКОМ БЕСЕ" Ф. СОЛОГУБА
ставление Пушкина и Сологуба по социо-культурным критери-
ям. Однако нас сейчас интересуют не столько культурно-психо-
логические причины отношения Сологуба к Пушкину, сколько,
как уже было сказано, историко-литературная сторона пробле-
мы.
Реминисценции из произведений Пушкина в «Мелком бесе»
занимают довольно большое место. По смысловой функции их
можно условно разделить на три группы: 1. Реминисценции,
характеризующие облик Пушкина в восприятии современных
Сологубу литераторов; 2. Реминисценции, отсылающие непо-
средственно к сологубовской концепции Пушкина; 3. Реминис-
ценции, характеризующие сознание Передонова и других персо-
нажей романа.
Остановимся на характеристике первых двух групп, так как
последняя рассматривалась исследователями.
Как справедливо указала Н. Пустыгина, в сцене сватовства
Передонова к сестрам Рутиловым пародируется «Сказка о царе
Салтане» Пушкина7. Смысл этой пародии усматривается иссле-
довательницей (безотносительно к Пушкину) в том, что литера-
тура как целое низводится в романе на уровень фольклора,
поскольку Сологуб скептически относится к возможности
преображения реальности литературой. Последнее утверждение
может быть развито.
Действительно, сестры Рутиловы по просьбе Передонова по
очереди выходят на улицу и каждая объявляет, чем будет ему
«угождать». Однако в этой сцене можно усмотреть пародию и
на другой известный текст Пушкина, а именно — «Египетские
ночи», так как характеристика сестер — это комическая перели-
цовка свойств трех персонажей из стихотворения Пушкина
«Чертог сиял...», мужественно принявших вызов Клеопатры.
Так, сдержанному полководцу Флавию соответствует у Сологу-
ба старшая сестра — степенная в поведении — Дарья; «рожден-
ному в рощах Эпикура» Критону— чувственная Людмила и
неопытному юноше, не передавшего «имени векам» — юная и
робкая Валерия. Ситуация «торга», которая разворачивается
под покровом ночи, разрешается у Сологуба тем, что Передонов,
поначалу оказавшийся в роли Клеопатры и размышлявший о

л. пильд
309
грядущих эротических наслаждениях, внезапно пугается темно-
ты, а в сестрах начинает видеть своих губительниц: «Передонов
начал уже бояться, что пока он тут стоит, на него нападут и
ограбят, а то так и убьют»; «А жена-то станет привередничать, а
за кухней, пожалуй, и не доглядит. А еще на кухне подсыплют
ему яду, — Варя со злости подкупит кухарку»8.
На этом, однако, не заканчиваются «пушкинские» аллюзии в
характеристике сестер Рутиловых. Линия Людмилы отсылает к
пушкинской поэме «Руслан и Людмила»: Людмила у Сологуба,
которой в начале романа грозит опасность оказаться во власти
угрюмого Передонова (ему соответствует Черномор у Пушкина),
удачно избегает этой опасности и в дальнейшем оказывается
счастлива, влюбившись в Сашу Пыльникова. Как и в поэме
Пушкина, авторское отношение к Людмиле далеко не однознач-
но, и все эпизоды романа с ее участием пронизаны иронией.
Отсылка к сюжету поэмы может быть связана с тем, что
именно в 1880-е - 90-е гг. появилось несколько литературовед-
ческих работ, посвященных названной поэме, в которых так
называемая «народность» Пушкина непосредственно соотноси-
лась с ее фольклорными источниками, а затем, в 1899 г., была
опубликована работа Миллера, демонстрирующая невозмож-
ность такого непрофессионального подхода к поэме. Сологубу,
считавшему все толки о Пушкине— национальном поэте
мифом и спекуляцией, ход мысли Миллера мог показаться
близким9.
«Пушкинский» реминисцентный пласт в характеристике сес-
тер Рутиловых следует считать одним из основных по своей
функциональной роли. Помимо пушкинских текстов мы нахо-
дим здесь отсылки по крайней мере к двум традициям. Во-пер-
вых, это античная традиция, с которой у Сологуба связан облик
всех трех сестер (ср. исполняемый Дарьей куплет пасторали на
эротическую тему: «Где делось платье, где свирель? / Нагой
нагу влечет на мель. / Страх гонит стыд, стыд гонит страх, /
Пастушка вопиет в слезах: / Забудь, что видел ты! — С. 142).
Во-вторых, это декадентская поэзия 1890-х годов, по всей ве-
роятности — эротические стихотворения Валерия Брюсова. Имя
третьей сестры (Валерия), столь разительно контрастирующее

310 ПУШКИН В "МЕЛКОМ БЕСЕ" Ф. СОЛОГУБА
по своей историко-культурной семантике с именами двух стар-
ших сестер (Дарья, Людмила), отсылает читателя к контексту
«нового искусства» (в представлении несимволистской критики
и усредненного читателя 1890-х гг., которое здесь реконструиру-
ет Сологуб,— искусства вырождающегося): «...Валерия, ма-
ленькая, нежная, хрупкая на вид» (56); «Она была грустна. Ей
казалось, что она маленькая, слабая, хрупкая...» (171); «Валерия
смеялась тихо, стеклянно-звенящим смехом, и завистливо смот-
рела на сестер: ей бы хотелось такого же веселия, но было
почему-то невесело, она думала, что она последняя, «поскре-
быш», а потому слабая и несчастливая» (144).
Таким образом, реминисценции из пушкинских произведе-
ний, в которых Сологуб выделяет эротическую проблематику,
включены в контекст двух литературных традиций (античность
и современное Сологубу «декадентство»), где также акцентиро-
вана эротическая (и шире — «языческая», в терминологии
Мережковского) тема. (Ср. в связи со сказанным строки из сти-
хотворения Минского «Пушкин»: «Как светлый полубог языче-
ского мира; / Он взят был от людей, чтоб вечной стать /
звездой»10.)
Образ Пушкина, который Сологуб создает в указанном кон-
тексте романа — это образ, отсылающий прежде всего к предъ-
юбилейной полемике вокруг имени Пушкина. Основное пред-
ставление о Пушкине, которым оперировали некоторые участ-
ники полемики (например, не только литераторы-декаденты, но
и Вл. Соловьев, В. Розанов, Л. Толстой) — это представление о
самоценном эстете, художнике, не решающем в своем творчест-
ве внеэстетических задач. Сологуб-художник с одинаковой иро-
нией относился, с одной стороны, к порицаниям Пушкина-эсте-
та со стороны Л. Толстого и Вл. Соловьева, а с другой стороны,
к провозглашенной Минским и Мережковским необходимости
возрождения пушкинской традиции в литературе.
К числу цитат, непосредственно отсылающих к сологубов-
ской концепции Пушкина, принадлежит, на наш взгляд, цитата
из «Евгения Онегина», которую Передонов комментирует в
классе: «Встает заря во мгле холодной, / На нивах шум работ
умолк, / С своей волчихою голодной / Выходит на дорогу

л. пильд
311
волк» (248). Передонов указывает ученикам на скрытую якобы в
пушкинском тексте аллегорию: «Волки попарно ходят: волк с
волчихою голодной. Волк сытый, а она голодная. Жена всегда
после мужа должна есть. Жена во всем должна подчиняться
мужу» (Там же).
А. Л. Соболев в статье «Из комментариев к «Мелкому бесу»:
«пушкинский» урок Передонова» указал на то, что Сологуб
высмеивает здесь позитивистский подход к интерпретации
художественного текста11. При всей справедливости этого выво-
да остается, однако, неясным, почему в текст романа попадает
именно эта цитата.
Обратившись к упомянутой в начале статьи книге Мереж-
ковского «Пушкин», находим ту же цитату из «Евгения Онеги-
на». Мережковский, однако, не ограничивается первыми
четырьмя строчками XLI строфы из четвертой главы романа в
стихах, а приводит в своей книге всю строфу. Строфа служит
для Мережковского доказательством умения Пушкина описы-
вать самые унылые пейзажи по-гомеровски отстраненно и спо-
койно, внося в такое описание элемент душевного равновесия.
Одновременно для Мережковского этот пушкинский пейзаж
коррелирует с «пейзажем души» русского интеллигента конца
XIX века, не способного уравновесить спокойным созерцанием
свое уныние12.
Можно предположить, что выбор цитаты для «пушкинского»
урока Передонова был опосредован для Сологуба названным
текстом Мережковского. Поскольку «мрачные» компоненты
пушкинского пейзажа сконцентрированы как раз в первых
четырех строках строфы, то именно они наиболее адекватно
выражают вечно угрюмое душевное состояние Передонова. Оче-
видно, что Передонов усматривает здесь не пейзаж, а фабульное
повествование, прилагая его к обстоятельствам собственной
жизни: одержимый манией преследования, он постоянно боится
неожиданных поступков со стороны своей жены. Примечателен
и выбор образа, с которым Передонов отождествляет себя: волк.
Исследователи неоднократно указывали на то, что многие пер-
сонажи романа являются оборотнями, однако именно волку
устойчиво приписывается оборотничество. Примечательно и то.

312 ПУШКИН В "МЕЛКОМ БЕСЕ*' Ф. СОЛОГУБА
что единственная пушкинская цитата в романе — это цитата,
где речь идет о волках.
В связи со сказанным необходимо вспомнить, что основной
литературный миф, связанный с передоновской линией в рома-
не — это миф, восходящий к сюжету «Пиковой дамы» Пуш-
кина. До сих пор, однако, не обращалось внимания на смысло-
вой ореол, возникающий вокруг фамилии мифической княгини
(ее прототипом является пушкинская графиня), якобы покрови-
тельствующей Передонову — Волчанская. На протяжении всего
романа княгиня претерпевает различные трансформации в со-
знании Передонова: является ему то в виде карточной фигуры,
то недотыкомки, то в образе «пепельно-серой женщины». Кня-
гиня Волчанская в соответствии со смысловым потенциалом
своей фамилии предстает в романе как женщина-оборотень.
Показательно, что «волчья» семантика в обоих указанных
контекстах романа связана с пушкинскими текстами.
Наконец, следует остановиться на том, что имя Пушкина как
реального исторического лица неоднократно появляется на
страницах романа. Почти всегда оно соотнесено с фамилией
польского поэта Мицкевича, а в эпизоде, где описывается, как
Марта (полька по национальности) и Передонов едут в деревню,
упоминание о Пушкине включено в контекст разговора героев о
поведении поляков как российских подданных.
В исследовательской традиции сложилось мнение, что парал-
лель между Пушкиным и Мицкевичем, которая возникает в
сознании Передонова, вызвана тем, что празднование юбилея
обоих поэтов в конце 1890-х гг. спровоцировало довольно жи-
вую полемику на страницах журналов и газет и отголоски этой
полемики причудливо трансформировались в сознании Передо-
нова13.
Между тем достоверно и другое объяснение. Передонов гово-
рит Марте: «Вы, поляки, все бунтовать собираетесь, да только
напрасно <...> Только мы вам не отдадим вашей Польши. Мы
вас завоевали. Мы вам столько благодеяний сделали, да, видно,
как волка не корми, он все в лес смотрит» (79); «Ну, да зато у
вас Мицкевич был. Он выше нашего Пушкина. Он у меня на

л. пильд
313
стене висит. Прежде там Пушкин висел, да я его в сортир
вынес, — он камер-лакеем был» (80).
Чтобы объяснить эти словесные пассажи Передонова, необ-
ходимо обратиться к более широкому смысловому контексту
романа и, в первую очередь, выяснить, какую роль играет в
романе героиня польского происхождения по имени Марта.
Вспомним, что Марта — дочь бедного помещика, которую
берет в свой дом вдова Вершина с целью выдать ее замуж. В
романе Вершина предстает как хозяйка сада, выполняющего по
отношению к Передонову и некоторым другим персонажам
функцию западни: места, куда заманивают с нечистыми целя-
ми: «Не столько словами, сколько легкими, быстрыми движе-
ниями зазывала она Передонова в свой сад...» (28)14.
«Сад» Вершиной — это место, где говорят преимущественно
о возможностях замужества или женитьбы и где разговоры о
взаимоотношениях противоположных полов почти лишены
эротических коннотаций. В этом отношении «сад» Вершиной
противопоставлен дому сестер Рутиловых — «язычниц» в пони-
мании любви. В литературе уже отмечалось, что Вершина —
персонаж демонический и что «дым», постоянно ее окружаю-
щий, имеет символический смысл: дым превращается в огонь,
уничтожающий кажущийся мир призрачной провинциальной
действительности15. Однако этот символ включает в себя и
более конкретный план значений: «Вершина курила папиросу за
папиросою. Она не могла жить без табачного дыма перед ее
носом» (31).
Соотнесение мотивов «дыма» и «сада» («усадьбы») дает
возможность увидеть здесь отсылку к Тургеневу, и шире — к
традиций русского романа в его «усадебной» жанровой разно-
видности, а также — к «антинигилистическому» роману. Так, в
частности, «Дым» — это заглавие тургеневского романа, в
течение достаточно долгого времени считавшегося «антиниги-
листическим», кроме того, «дым» — это своеобразная историко-
культурная реалия, непосредственно связанная с московскими и
петербургскими пожарами начала 1860-х годов, считавшимися
плодом деятельности российских нигилистов. Чуть позже эта
реалия попадает в антинигилистический роман и становится
40

314 ПУШКИН В "МЕЛКОМ БЕСЕ" Ф. СОЛОГУБА
метонимическим знаком, характеризующим культурно-бытовой
облик русских нигилистов.
Образ Марты, бедной польки, находящейся в саду (т.е. в пле-
ну) у Вершиной тоже отсылает к образу нигилистов в русской
художественной литературе и консервативной публицистике.
Сологуб пародийно переворачивает миф о поляках как лицах,
играющих одну из главных ролей в нигилистическом движе-
нии. Его Марта предельно пассивна и аморфна, но меж тем
соотнесена с евангельской Марфой, пекущейся о материальном.
В конце романа к ней сватается помещик Мурин (фамилия ста-
рика-колдуна из повести Достоевского «Хозяйка»). Отсылка к
Достоевскому окончательно обнажает механизм сологубовской
пародии: идейная структура русского романа в решении поль-
ской темы соответствует, по Сологубу, официальной политике
русского государства.
Пушкин в контексте разговора Передонова и Марты появля-
ется неслучайно. Марта смотрит на Передонова как на своего
потенциального жениха. Передонов это знает, поэтому и воп-
росы его отчасти связаны с предполагаемым замужеством Мар-
ты, хотя она его и не интересует. Рассуждения Передонова о
Марте-хозяйке и хозяйках-польках неожиданно пресекаются его
же собственным замечанием о Пушкине и Мицкевиче: «...поль-
ки все неряхи. Он посмотрел на Марту, и с удовольствием
заметив, что она сильно покраснела, сказал из любезности: «Да
вы не думайте, я не про вас говорю. Я знаю, что вы будете хоро-
шая хозяйка». — Все польки — хорошие хозяйки, — ответила
Марта. — Ну да, — возразил Передонов, — хозяйки, сверху
чисто, а юбки грязные. Но зато у вас Мицкевич был. Он выше
нашего Пушкина» (80).
На то, что нравственное значение поэзии Мицкевича выше
пушкинской, указал Вл. Соловьев (ср. его статьи «Судьба Пуш-
кина», 1897 и «Мицкевич», 1899), актуализируя в сознании рус-
ского читателя традиционное представление о «чистом» и «тен-
денциозном» искусстве. В сознании Сологуба эта статья могла
соотносится с названием предсимволистского манифеста «Ста-
ринный спор» (1884), написанного Н. Минским. Как известно,
заглавие этой статьи представляет собой реминисценцию из

л. пилъд
315
стихотворения Пушкина «Клеветникам России1^. В статье же
речь идет о необходимости возвращения русской литературы к
«эстетизму» — свободном}' нетенденциозному искусству, свя-
занному в сознании Минского с именем Пушкина. По-видимо-
му, отсылка к Пушкину в статье Минского носила принци-
пиальный характер: в своей статье он говорит о том, что
«эстетизм» в русской литературе в дошестидесятническую эпоху
носил характер отрыва искусства от жизни. Наглядной иллюст-
рацией такого отрыва, по Минскому, было названное стихотво-
рение «эстета» Пушкина, в котором проявляется отсутствие
национально-политического свободомыслия.
Очевидная отсылка к статье Соловьева (и косвенная — к ста-
тье Минского) в тексте «Мелкого беса» рядом с упоминанием
Пушкина и пародийно решенной польской темой говорит о том,
что Сологуб отнюдь не считает Пушкина нетенденциозным
художником.
Следует также заметить, что манипуляции Передонова с
пушкинским портретом (вынос портрета в «сортир» в связи с
«камер-лакейством» Пушкина и возвращение портрета на свое
прежнее место) проецируются, возможно, на историю восприя-
тия Пушкина в русском культурном сознании на протяжении
всего XIX века, начиная с момента смерти поэта17 Таким обра-
зом, Передонов, колеблющийся в своем отношении к Пушкину,
оказывается жертвой метаморфоз, происходящих в сознании
русской интеллигенции.
Каким образом можно объяснить авторские оценки культур-
ного облика Пушкина в романе?
В 1907 г. в журнале «Перевал» Сологуб публикует вторую
часть своей статьи «Демоны поэтов» под заглавием «Старый
черт Савельич». Статья целиком посвящена полемической
интерпретации образа Пушкина по отношению не только к сим-
волистской критике, но и к некоторым представителям критики
XIX века, включая Белинского и Достоевского. Сологуб опро-
вергает сложившийся в сознании русских литераторов и читате-
лей миф о Пушкине как «аполлонически» ясном и гармоничном
поэте, художнике-«всечеловеке», наиболее близко подошедшем

316 ПУШКИН В "МЕЛКОМ БЕСЕ" Ф. СОЛОГУБА
(по Мережковскому) к осуществлению в литературе «языче-
ского» и «христианского» начал.
Так, по Сологубу, «аполлонизм» Пушкина — это, в первую
очередь, его собственное представление о себе: «Образ вдохно-
венного поэта, такой лучезарный, предносился перед ним. <...>
образ поэта, — рассеянный, вдохновенный, марает летучие
листы, — сколько посидит, столько и напишет, дивная, вдохно-
венная пишущая машинка, Ремингтон №9! «стихи для вас —
одна забава». Труд поэта сводится к дивному искусству импро-
визации, сам поэт — «безумец, гуляка праздный»18 Художник,
создающий о себе миф, в котором искусство сводится к минут-
ному порыву вдохновения, творчеству, исполненному необык-
новенной легкости — это один из мотивов книги Ф. Ницше
«Человеческое, слишком человеческое», хорошо известной
Сологубу. Как говорит Ницше, художники не просто склонны
создавать о себе такие мифы, но и заражать ими восхищающую-
ся художественными произведениями публику. По Ницше,
представление о художнике как только о вдохновенном творце,
не прилагающем для создания произведений никакого труда,
является одной из дурных мыслительных привычек, ошибок
воспринимающего сознания19.
Сологуб близок к такому ходу мысли. Пушкин, по Сологубу,
склонен к обману, притворству, не только читателя, но и себя
самого: «Он чувствовал себя таким как Сальери, прилежным и
удачливым работником, а быть хотел таким как Моцарт, безум-
цем и праздным гулякою. <...> Стоило только раз надеть на себя
чужую и ненужную личину, — и уже бес притворства завла-
дел»20 (167). Миф Пушкина о себе как о художнике, обладаю-
щем моцартианской легкостью в творчестве, перерастает в миф
о гармоничном мире (в терминологии Сологуба, «лирически»
воспринятом мире реальной действительности): «И говорит
другой голос, с притворным пафосом вещая миру: — Это Дуль-
цинея Тобосская. Слаще мирры и роз благоухания ее уст.
«Перстами легкими, как сон», она перебирает шуршащий на
серебряном блюде жемчуг. Мне с нею жить. "Хорошо мне, —
я — поэт"»21.

л. пильд
317
В системе эстетики Сологуба гармоничный мир посюсторон-
ней действительности — это фикция сознания. Подчиняться
этой фикции — значит стать жертвой демонической игры прин-
ципиально непознаваемой субстанциональной реальности,
попасть к ней в рабскую зависимость, принять на себя «чужую
личину». Ср.: «Корень притворства и самозванства— в непра-
вом самоотрицании, в ложном самоотречении. Не нравлюсь сам
себе, хочу быть другим, лучшим. <...> Да кто же сам-то я, этот
маленький я, хотящий быть иным? Не существо ли низшей
породы? Не холоп ли, преклоняющийся перед господином?»22.
В приведенной цитате речь идет в первую очередь о Пушки-
не (ср.: заглавие статьи — «Старый черт Савельич», где подра-
зумевается один из персонажей «Капитанской дочки», отожде-
ствленный автором статьи с самим Пушкиным, «холопски», по
Сологубу, преданный своим господам). Эта характеристика
парадоксальным образом близка авторской оценке главного
героя романа «Мелкий бес» — Передонова. Фабульное движе-
ние романа ведь осуществляется благодаря тому, что Передонов
хочет «поменять свою личину» — из ничтожного гимназиче-
ского учителя превратиться во всемогущественного инспектора,
которому покровительствует сама княгиня Волчанская. «Раб-
ская», «холопская» натура Передонова ясна для читателя уже с
самого начала романа.
Эта достаточно очевидная параллель между Пушкиным и
Передоновым заставляет придти к некоторым небезынтересным
выводам.
В свое время А. Л. Соболев высказал мнение, согласно кото-
рому ключевой текст, представляющий в «Мелком бесе» лите-
ратурную традицию — это «Бесы» Достоевского"1. Заглавие
романа Сологуба, согласно исследователю, ориентировано на
Достоевского и знаменует измельчание «демонического» начала
как глубинной характеристики русской действительности.
Однако до сих пор не отмечена принципиальная противопо-
ложность идеологических позиций Достоевского и Сологуба:
для Достоевского «бесовство» — это сущностная, метафизиче-
ская характеристика зла. Его преодоление — это приход к сущ-
ностной опять-таки религиозной истине. Для Сологуба «демо-

318 ПУШКИН В "МЕЛКОМ БЕСЕ" Ф. СОЛОГУБА
низм» Передонова и других персонажей романа — это большей
частью порождение их собственного сознания. Так, в частности,
Передонов мучается в своей жизни от того, что мир непознава-
ем (страх перед непонятным и поэтому враждебным миром).
Утопия Передонова о всемогущей княгине и возможном инспек-
торстве — это мечта об окончательном жизненном благопо-
лучии, которое уже ничем не может быть поколеблено. Мир
должен потенциально утратить свою непознаваемость, должен
стать проницаемым и ясным.
К такой же позиции стремится, по Сологубу, в своем творче-
стве Пушкин: к гармонизации изображаемой и творимой дей-
ствительности. Он, таким образом, пытается решить проблему
познания действительности, которая принципиально нераз-
решима. Представители «нового искусства» (особенно это
касается последователей философии Вл. Соловьева), объявляю-
щие Пушкина своим непосредственным предшественником,
художником культурного «синтеза», отказываются от под-
линного новаторства, от эволюции в искусстве, так как для них
существует некая конечная точка в эстетической эволюции:
сущностная, субстанциональная истина.
В этом отношении русские символисты, в глазах Сологуба,
продолжают традицию русской литературы XIX века и, в пер-
вую очередь, Пушкина и Достоевского. Реминисценции из про-
изведений этих двух писателей и количественно, и функцио-
нально занимают в романе центральное место. И Пушкин, и
Достоевский занимаются, по Сологубу, созданием эстетических
утопий (считают, что зло в этом мире относительно и преходя-
ще) и пытаются не замечать реальных социальных противоре-
чий («аристократизм» Пушкина, по-разному интерпретировав-
шийся в русском культурном сознании на протяжении XIX ве-
ка, и консервативные политические взгляды Достоевского).
Как пишет Сологуб в статье «О Грядущем Хаме» (1906), рус-
ская литература даже в самых высоких своих образцах всегда
была расщеплена на «аристократический» и «демократический»
полюса24 Русские писатели, принадлежавшие к первому полю-
су, как бы не замечали несвободы в русской социально-полити-
ческой реальности, пытаясь сконструировать утопическую сво-

л. пильд
319
боду в художественном тексте. Такое эстетическое поведение
кажется Сологубу спекулятивным. Это позволяет заключить,
что представление о соотнесенности разных сфер реальности
(в том числе реальности художественной и политической), столь
наглядно проявившееся в эстетике младших символистов в годы
первой русской революции, носило у Сологуба гораздо более
конкретный характер, чем, например, у А. Блока, А. Белого или
даже Вяч. Иванова. В названной статье Сологуб проводит не-
посредственную параллель между революционным завоеванием
демократических свобод и собственно художественной эволю-
цией русской литературы. В отличие, например, от Вяч. Ивано-
ва, для которого поэту-пророку принадлежит первенство в
процессе культурного синтеза (а, следовательно, и в процессе
социально-политических преобразований), для Сологуба завое-
вание политической свободы и эволюция искусства — это два
параллельных процесса, один из которых не определяет другого,
но, тем не менее, нельзя говорить о свободном искусстве по
отношению к социуму, где нет политической свободы.
Таким образом, Сологуб не отрицает возможности преобра-
зования реальности литературой, как отмечали исследователи
романа «Мелкий бес». Он отрицает такую возможность со
стороны литературы, имеющей неверную гносеологическую
установку: установку на воспроизведение онтологической кар-
тины мира, лишенной противоречий (как у Пушкина) или
(как — потенциально — у Достоевского) стремящейся к их
снятию, уничтожению. Такая эстетическая позиция русских
писателей-классиков (анализ романа показывает, что к уже на-
званным писателям следует присоединить также Тургенева),
основанная на эстетическом «обмане», отчасти порождает и со-
ответствующую реальность романа «Мелкий бес», насыщенную
призраками, видениями, суеверием, персонажами-оборотнями.
Роман «Мелкий бес» — это еще и метаповествование о
русской классической литературе XIX века, формирующей
ужасную русскую действительность, литературе, центральной
фигурой которой является Пушкин.

320 ПУШКИН В "МЕЛКОМ БЕСЕ" Ф. СОЛОГУБА
ПРИМЕЧАНИЯ
I См.: Минц 3. О некоторых «неомифологических» текстах в творче-
стве русских символистов // Блоковский сборник. III. Тарту, 1979.
С. 112; Козьменко М. Комментарии // Сологуб Ф. Мелкий бес. М.,
1988. С. 291; Пустыгииа Н. Символика огня в романе Ф. Сологуба
«Мелкий бес» // Блоковский сборник. IX. Тарту. 1989. С. 130:
Соболев А. Л. Из комментариев к «Мелкому бесу»: «пушкинский»
урок Передонова // Русская литература. 1992. № 1. С. 157-160.
Сологуб Ф. К всероссийскому торжеству // Мир искусства. 1899.
Т. 2. № 13-14. С. 37-40.
См. об этом: Минц 3. У истоков «символистского Пушкина» //
Пушкинские чтения в Тарту. Таллинн, 1987. С. 72-76.
4 Шестов Л. А. С. Пушкин // Пушкин в русской философской кри-
тике. М., 1990. С. 194-206.
5 Неизданный Сологуб. М., 1997. С. 239.
6 Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. 1938-1941. М., 1997.
Т. 1. С. 86.
Пустыгииа Н. Символика огня в романе Ф. Сологуба «Мелкий
бес» //Блоковский сборник. IX. Тарту, 1989. С. 130.
8 Сологуб Ф. Мелкий бес. М., 1988. С. 59. В дальнейшем ссылки на
это издание в тексте с указанием в скобках страницы.
9 Миллер Вс. Пушкин как поэт-этнограф. М., 1899. Об исследова-
ниях, посвященных поэме «Руслан и Людмила» в 1890-е гг., см.:
Пушкин. Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 358-361.
10 Минский Я. Поли. собр. стих.: В 4 т. СПб., 1907. Т. 3. С. 91.
II Соболев А. Л. Из комментариев к «Мелкому бесу»: «пушкинский»
урок Передонова // Русская литература. 1992. № 1. С. 157.
12 Мережковский Д. Пушкин // Мережковский Д. Эстетика и критика.
М.. 1994. Т. 1.С. 468.
13 См. об этом: КозьменкоМ. Указ. соч. С. 290-291.
14 Ср. этимологию фамилии: «верша — рыболовный снаряд из пруть-
ев в виде бутыли, воронки» (Даль В. Толковый словарь: В 4 т. М.,
1989. Т. 1. С. 185). В данном случае эта лексема толкуется в значе-
нии «капкан», «западня».
1? См.: ПустыгииаН. Указ. соч. С. 134.
16 См. об этом: Минц 3. У истоков «символистского» Пушкина. С. 78.
1 Ср. концепцию Пушкина-«аристократа»? наиболее последовательно
развитую русской радикальной интеллигенцией в 1860-е годы; сме-
щение доминанты в восприятии культурного облика Пушкина в
преддверии открытия ему памятника в Москве, когда начинает

л. пильд
321
формироваться образ Пушкина как «отца русского либерализма»,
по словам обозревателя «Русской мысли»; наконец, юбилейные
торжества 1899 г.. официально санкционированные правительст-
вом. См. об этом: Левит Маркус Ч. Литература и политика: Пуш-
кинский праздник 1880 года. СПб., 1994.
18 Сологуб Ф. Творимая легенда. 2. М., 1991. С. 166.
19 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М.. 1990. Т. 1. С. 563.
2(1 Сологуб Ф. Творимая легенда. 2. С. 167.
_1 Там же.
22 Там же. С. 168-169.
23 Соболев А. Л. «Мелкий бес»: к генезису заглавия // В честь 70-ле-
тия проф. Ю. М. Лотмана. Тарту. 1992. С. 175-179.
21 Сологуб Ф. О грядущем Хаме // Золотое Руно. 1906. № 4. С. 102-
105.
41

КАК ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ
ЧИТАЛ И ПОНИМАЛ ПУШКИНА
(О субъективности восприятия)
ГЕНРИЭТТА МОНДРИ
В появившихся в связи с 200-летием со дня рождения Пушкина
работах обращает на себя внимание обновление интереса к
вопросу восприятия его творчества. Так, например, в статье
В. Непомнящего «Феномен Пушкина в свете очевиднос-
тей»(1998) вопрос об особенностях восприятия Пушкина ста-
вится как вопрос методологический. Автор заявляет, что вся
существующая литература о Пушкине, несмотря на свой объем,
не складывается в нечто «целостное» (Непомнящий 1998: 195).
Под «целостным» он понимает подход феноменологический,
или бытийный, символически присутствующий уже в названии
его статьи. Непомнящий подвергает критике субъективистский
подход к Пушкину. По мнению автора, это метод «автопортре-
та», главный признак которого — «пустота отчужденно-лабора-
торного отношения к предмету» (Непомнящий 1998: 198-200)1
Из недавно вышедших работ о восприятии Пушкина следует
уделить внимание работе Пола Дебрецени (Paul Debreczeny)
«Социальные функции литературы: Александр Пушкин и
русская культура» (Debreczeny 1997), которая посвящена
особенностям восприятия Пушкина в XIX веке. Дебрецени
пытается определить специфику индивидуального и группового
восприятия текстов и личности Пушкина на основе моделей,
взятых из социологических, психологических и психоаналити-
ческих работ теоретиков самых разнообразных школ2. Дебреце-
ни раскрывает тему рецепции личности автора и его текстов без
прямых ссылок на постструктуралистические работы о
взаимоотношениях между текстом и читателем. Читательский
субъективизм, творящий текст, остается за пределами книги,
посвященной восприятию литературы.

Г. МОНДРИ
323
В то время как в книге Дебрецени нет оговоренной установ-
ки на полемическое неприятие постструктуралистских теорий,
В. С. Баевский в своей работе о религиозности Пушкина («Биб-
лейские темы, мотивы и образы в "Цыганах" Пушкина», 1996)
выразил неприятие субъективизма в интерпретации творчества
Пушкина. В качестве образца научного восприятия Пушкина
Баевский приводит работы деятелей культуры начала века
(Баевский 1996: 7).
Я попытаюсь рассмотреть модель восприятия Пушкина,
которая осталась незамеченной Дебрецени и оказалась отвер-
женной Баевским и Непомнящим. Эту модель можно назвать
сознательно субъективистской, целью которой является декла-
рирование философской позиции самого читателя. Читате-
лем — творцом, генерирующим личностное восприятие текста
и жизни Пушкина, является представитель культуры начала
века — Василий Васильевич Розанов. Цель моей работы
показать программность субъективизма как философского ме-
тода в работах Розанова о Пушкине. Феноменологическая пози-
ция Розанова — философа жизни проявляется в выборочном
интересе как к житейским событиям в жизни Пушкина, так и к
его текстам, основанном на принципе узнаваемости. Розанову
интересно в Пушкине только то, что ему интересно в себе. При
таком «созерцании» (Ерофеев 1990: 9) уникальность Пушкина
утрачивает смысл. Из григорьевского «Пушкин — это наше
все» Пушкин становится Пушкиным как все. В восприятии
Розанова он становится так же «мал» или «велик», как и «созер-
цающий» его Розанов.
***
К столетнему юбилею А.С.Пушкина, в 1899 году, Розанов
написал довольно ординарную статью о Пушкине с ординар-
ным названием «А. С. Пушкин». В ней он пользовался такими
общими местами, как «сегодня первый вековой юбилей главно-
го светоча нашей литературы», использовал такие банальные
выражения, как Пушкин — «национальный поэт». Розанов,
выработавший к 1899 году свой особенный стиль, автор сенса-
ционной работы «В мире неясного и нерешенного», пишет
статью, которую сам характеризует как «несколько жалких

324 КАК В. РОЗАНОВ ЧИТАЛ И ПОНИМАЛ ПУШКИНА
медяков» в придачу к уже сказанному, как статью «без пре-
тензий на оригинальность и новизну».
И вдруг, год спустя, Розанов публикует статью, которую с
энтузиазмом озаглавливает «Кое-что новое о Пушкине» (1900).
Что же помогло Розанову найти новую тему в Пушкине, тему,
которая превратила в золотые так называемые «медяки» ба-
нальности его прошлогодней статьи? Позабыв о собственных
эпитетах, которыми он характеризовал Пушкина всего лишь
год тому назад, Розанов с презрением перечисляет ординарные
и избитые темы, которым посвящены работы исследователей:
«Пушкин, как человек» и Пушкин как «национальный поэт»
(Розанов 1995: 57). Какую же новую тему нашел Розанов в
Пушкине?
Сам Розанов уже во втором параграфе статьи обозначает ее
как «Жид и Пушкин...» (Там же). Розанов сравнивает Пушкина
и еврея из «Скупого рыцаря» и спрашивает: «...что общего меж-
ду мелочным торгашом и великодушнейшим из смертных?
Какое взаимное понимание?». Он приводит строки диалога
между Альбером и Жидом из «Скупого рыцаря», акцентируя
внимание на речи старика-еврея: «Как знать? Дни наши сочте-
ны не нами: / Цвел юноша вечор, а нынче умер, / И вот его
четыре старика / Несут на сгорбленных плечах в могилу» (Роза-
нов 1995: 58).
Розанова не интересует речь Альбера, в центре его внимания
находится старик-еврей, мысли которого он отождествляет с
пушкинскими. Пушкин, по Розанову, угадал и определил «все-
мирное» в еврействе — его старость: «Какая старость ответа,
какая мудрая старость!».
Розанов далее развивает мысль о прозорливости Пушкина по
отношению к роли евреев в европейской цивилизации на при-
мере незаконченного отрывка Пушкина «В еврейской хижине
лампада...». Пушкин описывает сцену в еврейском доме, где
старик при свечах читает древнюю книгу, старуха готовит скуд-
ный ужин, молодая еврейка плачет. Сцена прерывается тяже-
лым стуком в дверь в полночь. Розанов признается, что ему
неизвестно, что хотел рассказать Пушкин в незаконченном
отрывке. Он выдвигает версию средневекового сюжета из исто-
рии преследования евреев, где «незнакомый странник» есть или
«дозор, инквизиция или член какого-нибудь еще иного судили-

Г. МОНДРИ
325
ща» (Розанов 1995: 60). Но не развитие сюжета занимает Роза-
нова, а тема семьи и еврейства. Пушкин, по Розанову, угадал то,
что самая суть еврейства, которую Розанов называет сокрови-
щем, состоит в его семейственности и религиозности. По Роза-
нову, Пушкин понял, что евреи понимают Библию не так, как
ее понимали и понимают европейские народы. «Библейский
теизм есть собственно семейный теизм», — формулирует свою
мысль Розанов. И как бы вспомнив, что пишет статью о Пуш-
кине, добавляет: «И Пушкин это понял и безмолвно указал».
Для того, чтобы понять механизм выбора так называемых
новых тем у Пушкина, следует отметить, что ко времени напи-
сания второй статьи о Пушкине Розанов уже утвердил за собой
тему противопоставления древних религий христианству. К
1900 году Розанов также связал тему пола с темой религии и
семьи, выступив с работами «Семья как религия» (1898), «Брак
и христианство» (1898). Ко времени написания его второй ста-
тьи о Пушкине полемика вокруг работ и взглядов Розанова на
метафизическую сущность пола была в разгаре. В работе «Из
загадок человеческой природы» (1898) Розанов заявил себя
защитником ветхозаветного идеала семейственности, апологе-
том языческого пантеизма и реформатором христианского аске-
тизма. Тема жизни пола и тела в древних дохристианских
религиях прозвучала в этой работе как полемика с бестелесно-
стью Нового Завета. Однако тема иудаизма и еврейства во всей
сложной динамике приятия-отвержения, как показал недавно
Ефим Курганов (Курганов 1997), будет разработана Розановым
в работах, написанных после 1900 года. К моменту работы над
статьей о Пушкине в 1900 году тема иудаизма утвердилась у
Розанова как тема проявления в Ветхом Завете уважительного
отношения к сексуальности и семейственности.
Тема же соперничества с еврейской плодовитостью, которая
станет тематической доминантой в «Уединенном» (1911) и
«Опавших листьях» (1912), не была еще артикулирована Роза-
новым в вышеуказанных работах 1898 года. Незавершенность
раздумий Розанова по поводу судеб семитизма проявилась в
неопределенности, с которой философ интерпретирует тему
еврейства у Пушкина. Именно поэтому, обратившись к теме
еврейства в статье о Пушкине, Розанов обрывает себя, ого-

326 КАК В. РОЗАНОВ ЧИТАЛ И ПОНИМАЛ ПУШКИНА
варивая, что вопрос «отношения Пушкина к семитизму» остает-
ся до сих пор неразработанным.
Примечательно, что толчком, побудившим Розанова напи-
сать статью «Кое-что новое о Пушкине», послужило появление
статьи Щеголева «Нескромные догадки» (1899). Статья содер-
жала сведения о личных знакомых Пушкина, которые интер-
претировались Щеголевым как литературные прототипы.
Розанов прочел статью и оживился как «философ жизни». Ему
интересно, что под Инезой в Дон-Жуане выведена Ризнич, а
под Лаурой легкомысленная Керн. Методологическая установ-
ка Розанова — от сведений о жизни поэта к интерпретации
текста — полемична. Так, в статье о Владимире Соловьеве,
«Памяти Вл. Соловьева» (1900), написанной в том же году, что
и работа о новом у Пушкина, Розанов обвинил Соловьева с его
книгой «Судьба Пушкина» в теоретической умозрительности,
неподкрепленной знанием жизни. Розанов критикует Соловьева
за то, что «у него было мало чувства действительности, чувства
земли...» и «Пушкин с своей печальной семейной историей
запутался» в отвлеченные идеи Соловьева, «как в тенета» (Роза-
нов 1995:67).
В 1916 году Щеголев опубликовал новые документы.
Розанов в том же году отреагировал новым вольным истолкова-
нием. На сей раз две темы Розанова— тема пола и семьи — с
натяжкой сведенные в статье 1900 г., соединяются в одну и слу-
жат объяснением причины гибели Пушкина.
Знаменательно, что между двумя статьями-реакциями на
биографический материал пролегает период вялого интереса к
Пушкину. За период от 1900 до 1916 года появилась одна
юбилейная статья о Пушкине («Возврат к Пушкину (к 75-летию
дня его кончины)» — 1912), и статья, посвященная Пушкину и
Лермонтову. В юбилейной статье опять повторялись штампы,
типа «Пушкин — это покой, ясность, уравновешенность» (Роза-
нов 1995: 366). Вторая статья хоть и названа «Пушкин и Лер-
монтов» (1914), посвящена демоническому Лермонтову. Пуш-
кин же получает опять банальные эпитеты: «Пушкин есть поэт
мирового лада — ладности, гармонии, согласия и счастья» (Ро-
занов 1995: 602). В этой статье Пушкин важен Розанову только
как антипод Лермонтова, в Пушкине статика жизни, в Лермон-
тове — прощание с жизнью и движение к смерти.

Г. МОНДРИ
327
Яркая статья «К кончине Пушкина (По поводу новой книги
П. Е. Щеголева "Смерть Пушкина")» появляется в 1916 году.
Розанов опять отталкивается от Щеголева, идет от документа,
но как бы разрушая важность документа. Он заявляет, что, хотя
Щеголев потратил 15 лет на архивные поиски для объяснения
причин гибели Пушкина, ему, Розанову, история гибели Пуш-
кина «ясна ослепительной ясностью» (Там же: 643). Розанов
обращает внимание на циничные разъяснения Пушкина во
впервые опубликованном письме к жене о «сути ухаживаний»
за нею, где Пушкин, по определению Розанова, употребляет
нецензурную брань. При этом волокитство самого Пушкина
характеризуется Розановым как поведение пантеиста. Приведя
свой разговор с Сергеем Дягилевым об отношениях между
полами в высшем свете в александровскую эпоху, Розанов
характеризует это время как «универсально-любовническое»,
когда измена была нормой поведения, и не изменять казалось
чудом. Вывод Розанова о причинах гибели Пушкина прост —
Пушкин не вынес не измены, а разговоров об измене. Если
измена была нормой поведения, то разговоры об измене нормой
не являлись. Если измена входила в понятие «светского шика»,
то разговоры о «рогах» выпадали из него (Там же). Как автор
бессмертных эпиграмм, Пушкин знал цену стишкам о «рогах»,
и не вынес того, что Розанов называет моментом «травимости
себя».
В связи с Пушкиным Розанов разработал тему ветхозаветной
мудрости и важности роли семьи в иудаизме и тему Пушки-
на — несостоявшегося ветхозаветного мужа в браке. Обе темы
связаны с розановской философией пола, проблемами быта и
поведения, и относятся к вопросу семьи и пола. Пушкин, по
Розанову, «понял и безмолвно указал» (Розанов 1995: 60) роль
семьи в поддержании религиозного духа еврейства. Но Пуш-
кин-пантеист не выполнил в жизни роль патриарха, мужа своей
жены. Розанов отмечает, что обращаясь к жене в письме как к
кокотке или горничной, Пушкин в своем цинизме оставил жену
безмужней еще при жизни. Пушкин выбрал себе не «одну
жену», «единственную на всю жизнь» (Розанов 1995: 645), как
выбирают жен в Ветхозаветном мире, а как «пантеист» выбрал
красоту «чисто телесную».

328 КАК В. РОЗАНОВ ЧИТАЛ И ПОНИМАЛ ПУШКИНА
По определению Мерло-Понти (Merleau-Ponty), «внешний
мир» представляется «текстом», который «не копируется, а
сочиняется» (Merleau-Ponty 1962: 9). Тексты и события жизни
Пушкина были тем внешним миром, который сочинял Розанов.
Сам Розанов в «Письме к Голлербаху» (Письмо 24, август 1918)
сформулировал эту философскую позицию следующим обра-
зом: «И Вы, 'пиша о Розанове', вовсе не о нем пишите, а тоже
свои опавшие листья 'что я думаю", 'чувствую', 'чем занят',
'как живу'. Эта форма и полная эгоизма и без эгоизма. На
самом деле человеку до всего есть дело и ни до чего нет дела.
В сущности он занят только собою, но так особенно, что
занимаясь лишь собою, — занят вместе целым миром» (Роза-
нов 1970 а: 536).
Такое восприятие мира, которое не отделяет объективность
от субъективного восприятия, стало определяющим в экзистен-
циальном мировоззрении феноменологов XX века. Так, Жорж
Батай (Georges Bataille), повлиявший на развитие постструкту-
ралистских критических теорий, определил философию вос-
приятия мира как процесс самовыражения «индивидуума», а не
«несепарируемого человечества» (Bataille 1982: 11). Так, Роза-
нов выразил в своей интерпретации Пушкина две idea fixe свое-
го мировоззрения — тему еврейства и иудаизма, и теорию пола.
Розанов, который назвал себя в письме к А. А. Измайлову
(август 1918 года) «настоящим и воистину последним еврей-
ским пророком» (Розанов 1979: 126), нашел у Пушкина тему,
которую он назвал «жид и Пушкин», как проекцию «своего
дела», себя, на мировоззрение и личность Пушкина. Розанов,
посвятивший всю свою жизнь и творчество тому, что он сам
определил как «проповедь пола» (Розанов 1970: 132), нашел в
личной судьбе Пушкина подтверждение своей теории пола,
которая строилась на синтезе религиозности и сексуальности.
Пушкин, понявший, в розановской интерпретации, уникальную
роль еврейства в истории религии и семьи, выступает как рав-
ный Розанову. С другой стороны, Пушкин, который оказался
плохим мужем, волокитой и пантеистом, остается для Розанова
объектом изучения. В первом случае грань между Розановым и
Пушкиным стирается, во втором — возводится стена отстране-
ния. При таком отстранении Розанов остается «еврейским про-
роком» и патриархом тогда, когда Пушкин впадает в язычество.

Г. МОНДРИ
329
Однако если учесть сведения о личной жизни самого Розанова,
то получится, что он вел себя, как «пантеист» Пушкин.
Интересно, что в восприятии Розанова Пушкин может быть
одновременно и библейским пророком, и пантеистом в такой
же мере, как сам Розанов может быть еврейским пророком и
язычником. Такая интерпретация Пушкина связана со взгляда-
ми Розанова, синтезирующими иудаизм, христианство, язы-
чество и буддизм. Историческая контекстуальность, которую
Мерло-Понти называет феноменологическим «полем» {field of
perception, или field of vision), выражает программно важную
для феноменологии амбивалентность между объективным и
субъективным восприятиями. Такая субъективная объектив-
ность является, по моему мнению, проявлением сути филосо-
фии жизни самого Розанова.
Самопознание происходит за счет познания мира, и мир
познается через призму узнавания себя в мире. Взгляд Розанова
типологически близок взгляду Лакана (Lacan 1978). Между
объектом и субъектом создается один континуум. Розанов узна-
вал Пушкина, узнавая Пушкина в себе, и Розанова в Пушкине.
В таком новом, феноменологическом смысле, Пушкин, нако-
нец, действительно становится «нашим всем».
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Примечательно, что в появившейся почти одновременно со ста-
тьей Непомнящего статье Елены Зингер «Во мне бессмертна па-
мять милой...» автор определяет собственную позицию как метод
интуитивного поиска. Зингер сравнивает свой метод исследования
с методом ассоциативного, «медленного чтения» Пушкина, пред-
ложенным Гершензоном в 1923 году (Гершензон 1983). Вступая в
полемику с Б. Томашевским, который видел недостаток гершензо-
новского подхода в «появлении смыслов там, где их не было»,
Зингер рассказывает, что первым творческим импульсом к научно-
му поиску для ее работы о Пушкине была одна ассоциация, кото-
рую Томашевский назвал бы «самопроизвольной и паразитиче-
ской». Интересно, что работа Зингер посвящена событиям личной
жизни Пушкина и их отражению в его поэзии (Зингер 1998: 121).
2 Автор использует понятия аристотелевского катарсиса, очищаю-
щего через эстетический акт восприятия искусства; фрейдовской
сублимации, благодаря которой id одерживает победу над ego;
42

330 КАК В. РОЗАНОВ ЧИТАЛ И ПОНИМАЛ ПУШКИНА
возмещения неудовлетворения в реальности за счет выхода в боль-
шой макрокосмос литературной реальности. Отдельная глава в
книге посвящена разбору места личности Пушкина и его работ в
психоаналитическом поиске и саморефлексии Марины Цветаевой.
ЛИТЕРАТУРА
Баевский 1996: Баевский В. С. Библейские темы, мотивы и образы в
«Цыганах» Пушкина // Русская филология. Смоленск. 1996.
Гершензон 1983: Гершензон М. Мудрость Пушкина (1919). Репринт.
Анн Арбор. Ардис, 1983.
Ерофеев 1990: Ерофеев В. Разноцветная мозаика розановской мыс-
ли// Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития. М.. 1990.
С. 6-36.
Зингер 1998: Зингер Е. «Во мне бессмертна память милой...» // Вопро-
сы литературы. 1998. Март-апрель. С. 121-152.
Курганов 1997: Курганов Е. Василий Розанов и библейский мир //
Русский еврей. 1997. № 4. С. 28-31.
Непомнящий 1998: Непомнящий В. Феномен Пушкина в свете очевид-
ностей // Новый мир. 1998. № 6. С. 190-225.
Розанов 1995: Розанов В. В. О писательстве и писателях. М., 1995.
Розанов 1970: Розанов В. В. Опавшие листья // Розанов В. В. Избран-
ное. Мюнхен. 1970. С. 81-426.
Розанов 1970 а: Розанов В. В. Письма к Э. Ф. Голлербаху // Роза-
нов В. В. Избранное. Мюнхен, 1970. С. 515-564.
Розанов 1979: Розанов В. В. Письма В. Розанова к А. Измайлову // Но-
вый журнал. 1979. № 136. С. 121-126.
Bataille 1989: Bataille G. Theory of Religion. Trans. Robert Hurley.
N.-Y., 1989.
Debreczeny 1997: Debreczenv P. Social Functions of Literature: Aleksandr
Pushkin and Russian Culture. Stanford, 1997.
Lacan 1978: Lacan J. What is a picture? // The Four Fundamental Concepts
of Psycho-Analysis. N.-Y., 1978. P. 105-119.
Merleau-Ponty 1962: Merleau-Ponty M. Phenomenology of Perception.
London, 1962.

ПУШКИНСКИЙ МИФ ИВАНА ЛУКАША
ЛЮДМИЛА СПРОГЕ
В романе Вл. Набокова «Подвиг» (1932 г.) писатель Сергей Буб-
нов, «праведно царящий» среди русских литераторов в Берлине,
«выслушивал <...> очередное стихотворение о тоске по родине
или о Петербурге (с непременным присутствием Медного всад-
ника) и затем говорил: 'Только, знаете, слишком у вас Петер-
бург портативный"; и, постепенно снижая .суждение, доходил до
того, что глухо, со вздохом бормотал: "Все это не то, все это не
нужно", и удрученно мотал головой, и вдруг с блеском, с вос-
торгом, разрешался стихом из Пушкина, — и, когда однажды
молодой поэт, обидевшись, возразил: 'То Пушкин, а это я", —
Бубнов подумал и сказал: "А все-таки у вас хуже"»1.
Прообразом набоковского героя послужил Иван Созонтович
Лукаш (1892-1940). Не случайно Набоков ввел в сюжет своего
романа этот периферийный персонаж в ореоле пушкинского
имени и в контексте пушкинских символов. Пожалуй, самой
яркой чертой литературного творчества Лукаша стала ори-
ентация на «петербургский миф», его судьбоносный характер в
истории России. Формированию этой темы в творчестве
писателя способствовали стилизации многочисленных «петер-
бургских историй», уже ранее закрепленных в культурном
сознании и поведанных пестрой вереницей разноликих рассказ-
чиков — живых свидетелей петровского, суворовского или
пушкинского времени.
Именно тогда, в берлинский период жизни Лукаша, столь
эскизно зарисованный в романе «Подвиг», в той литературной
атмосфере в прозе писателя возник и развился особый интерес к
личности Пушкина, к историческому времени его жизни и к
житейскому облику поэта .

332 ПУШКИНСКИЙ МИФ И. ЛУКАША
Рижский период творческой деятельности Ив. Лукаша нельзя
назвать продолжительным, вместе с тем эти два года были не-
обычайно динамичными в организации русского печатного дела
в Латвии, в создании внушительного числа очерков, рецензий,
статей и художественной прозы. Двухгодичный период жизни
Лукаша в Риге был весьма нелегким из-за газетно-издательских
«битв» в условиях жесткой конкуренции и борьбы за читатель-
ский спрос между газетой «Сегодня», с одной стороны, и, с дру-
гой, — газетой «Слово» и журналом «Перезвоны», где соредак-
тором и ведущим литературного отдела состоял Лукаш3. В
начале и в середине 20-х гг., еще до переезда писателя в Ригу,
публикации его произведений находят моментальный отклик в
русских газетах Латвии, а весной 1925-го г. редакция «Сегодня»
обратилась к Сергею Горному «с просьбой набросать портрет
этого молодого писателя». С. Горным был подготовлен «силуэт»
писателя Лукаша, где ценностность творческого дара определе-
на лаконично: «настоящий»: «Вот в его «стилизованных» исто-
рических вещах — завитки Санкт-Петербургские чугунные —
пылание бронзы мастера Фальконета — дымная мастерская, —
живые куски не из гравюры, не из старой литографии. Жизнь.
Колдовство воскрешения»4.
С начала 20-х гг. в русских повременных изданиях Риги
появляются типологически близкие друг другу произведения
малой художественной прозы, довольно компактные, «порта-
тивные», а потому удобные для литературной рубрики в газете.
Это произведения с характерным композиционным эффек-
том — актуализацией образа повествователя, чем обусловлива-
лись естественность и «правдоподобие» любой «истории». То,
что в романах Лукаша воспринималось рецензентами как «тягу-
чая детализация», «неэкономные отступления»5, становится со-
знательным приемом. «Прекрасная эпизодичность» утрачивает
сюжетную периферийность: локальность эпизода самодостаточ-
на и нарративно завершена, — отсюда микроскопическая сосре-
доточенность на «вещицах», их «история», их соизмеримость с
большим и важным, их таинственное и невидимое бытие в огра-
ниченных или безграничных пространствах, — в сиюминутнос-
ти и в вечности.

Л. СПРОГЕ
333
Тематизация мифа о жизни и смерти Пушкина актуализиру-
ет у Лукаша периферийный сюжет — историю «вещей», «пред-
метов», потерявших хозяина и исчезнувших в хаотичном мире
Северной Пальмиры, и далее — в бескрайних пространствах
«взвихренной» России. С другой стороны, контуры «пушкин-
ского мифа» у Лукаша, отчасти, восходят к традиции постсим-
волистской культуры, сюжетно и стилистически сближаясь с
прозой Б. Садовского, М. Кузмина, с книгой новелл С. Ауслен-
дера «Петербургские апокрифы», где город «является знаковой
моделью не второго, а третьего уровня, в которую в качестве
первоэлементов художественной структуры включены вторич-
ные знаковые модели — изображение Петербурга в предшество-
вавшей литературе»6. В то же время для Лукаша несомненно
важна и символистская парадигма многослойных «соответст-
вий», каталогизация петербургских мотивов и бесконечное
развертывание мифологической наррации «Медного всадника»,
а также опыт символистского «пушкинианства». Таким образом
нюансируется идея мистической предопределенности рождения
и гибели Пушкина, осмысление фатальной предрешенности его
жизни и смерти в судьбе России и — шире — в судьбах челове-
чества.
В ряде произведений Лукаша важным оказалось настойчивое
сопряжение имен Пушкина и Блока — автора «Двенадцати» и
речи «О назначении поэта», — испытавшего смертоносность
петербургской метели . В год 125-летнего юбилея, столь значи-
мого для пушкинской темы в творчестве Лукаша, в августов-
ском номере «Слова» появляется посвященный пятилетию
памяти А. Блока очерк «Серая Паучиха. Пророчество А. Блока».
По мысли автора, среди трагических пророчеств Лермонтова,
Пушкина, Гоголя, Достоевского забыто пророчество А. Блока из
«тревожной и смутной статьи» 1906-го года: «"На площади тор-
жествует Серая Паучиха", — писал он тогда, но кому же тогда
было понять его. "Мы живем в эпоху распахнувшихся на пло-
щадь дверей", — писал он. <...> Он провидел тогда, в 1906 го-
ду, свою смерть в петербургской метели... Шатаясь от голода
он, один, бродил, вероятно, на том "пустом рынке на петербург-
ской площади, где особенно хмуро поет вьюга". Он знал, что

334 ПУШКИНСКИЙ МИФ И. ЛУКАША
отпылают наши очаги, погаснут наши окна и все исчезнет от
нас... И увидел он ту Серую Паучиху, которая мертвецкой
паутиной обвесила Россию, иссушила и выпила ее сердце...»ь.
Далее тема сбывшегося пророчества нюансирует современную
историю града Петра, картину современного некрополя, о кото-
ром сегодня суждено молчать, лишь припоминая его облики,
созданные когда-то Пушкиным, Гоголем, Достоевским, Мереж-
ковским, А. Белым, А. Блоком.
Стратегия припоминания развернута в эссе Лукаша «Мо-
гильщик Петербурга» (1926 г.), где urbus представлен в стреми-
тельной смене литературных эпох:
Город Пушкина. Пиковой Дамы, белых ночей, екатерингофской
сирени... Город аттических колонад, пустынных набережных, прос-
пектов, строгих линий. Город, где скачет еще в безмолвном ужасе,
на гранитной скале, над бледной Невой, Медный всадник... Город
тайн, тоски, парадов и гранита, величественная и грустная Север-
ная Пальмира. Санктпетербург... Родина моя, академический двор,
мощенный булыжником, Миневра-Паллада, и Нева, и Сфинксы,
видные из наших окон, и багрово-желтый блеск холодного пожара
в окне за Невой, на Английской набережной... Мой город тоски,
ожидания, невысказанной любви... Казалось бы все простил, все
забыл, если бы из холодного багрового пожара коммуны — вышел
мой город нетронутым и прекрасным. Одно время верилось: что-то
там строят, что-то там поправляют после пожара... Непоколебим
город Медного Всадника. Но нет Умирает, пустеет Петербург.
Темное пророчество — «быть ему пусту!» — немым воплем повис-
ло над городом-призраком. Его разграбила революция, его опусто-
шил голод. Он весь стал пустынным «Проспектом Красных Зорь».
И теперь пришло самое страшное... Беру советские газеты. Из но-
мера в номер, все чаще, все грознее мелькают заметки в «Красной
Газете» о таинственном могильщике Петербурга, о Жуке-часовщи-
ке. Жуке-точильщике... Он работает, как часы, неустанно, неумоли-
мо, он точит, он разрушает... Вы читали об обвалах дворцов и
театров. Заржавели решетки каналов. Крыши продавливает снег...
<...> Разрушаются дома... В том же номере «Красной газеты» —
заметка: «Вновь обнаружены в ряде домов большие разрушения,
произведенные жуком-часовщиком и домовым грибком»9.
Так порождаются новые зловещие символы природных и соци-
альных катаклизмов: «жук-часовщик» и «домовой грибок» —

Л. СПРОГЕ
335
невидимые, но осязательно явные разрушители петер-
бургской России:
Жук-часовщик, жук-могильщик... Он подточил, он в пыль и труху
свалил всю Россию, могильный жук... И скачет теперь над мертвой
русской пустыней Медный Всадник, и в слепых глазницах его
холодный пожар и безумие10.
Рассказ «Треуголка Пушкина» был опубликован газетой «Се-
годня» в 1925-м году. Показателен эпиграф к нему — стихи из
блоковской поэмы «Двенадцать»:
Гуляет ветер, порхает снег.
Идут двенадцать человек...
Характерно моделирование блоковского дискурса в разверну-
тых картинах стихийного «вьюжного» Петербурга с акценти-
ровкой мотивов «грабежа» и «убийства». Блоковские коннота-
ции пронизывают текст рассказа Лукаша, образуя, параллельно
поэме, ряды дополнительных и проясненных смыслов с интони-
рованием не выкрикнутого, но подразумеваемого рефрена: «Эх.
эх. без креста!» Кощунство и злоба, суд «без имени святого»,
вершимый лакеем, кучером и беглым крепостным-музыкантом
фиксируют наступление хаоса, «нового мира» торжествующего
хама:
— Налей во помин души... Музыканту, братец... Иззяб.
— Цыц, ступай, — прикрикнул кучер.
<...> Проглотил вино, пожевал запалыми губами, выказав в чер-
ной, слюнявой дырке рта один коричневый зуб. Усмехнулся:
— Поминаете барина... Оно, как говорится, — добродетель и бла-
годарственная слеза. <...>
— За упокой души раба Божьего Александра... Ишь, сука, ожгла.
<...> Какую должность барин имел?
— А и-и-и и не знаю, — пьяно улыбнулся слуга. Сочинитель он
Александра Сергеевич...
Музыкант хмуро нацедил вина, хмуро выпил:
— У тебя сочинитель, чиновник, полагать надобно, а у меня кор-
нет. Все одно — баре. Дворянство, как говорится, российское. <...>
Барин подох, ну и подох. А ревешь. Сволочь ты. когда так...11
Основная оппозиция пушкинско-блоковского ареала — поэт и
чернь — конституирует сюжетную динамику текста:

336 ПУШКИНСКИЙ МИФ И. ЛУКАША
29 января 1837 года, в пятницу, в три без четверти часа пополудни,
Пушкин отошел... <...> В тягостной суматохе похорон забылись на
письменном круглом столе рукописи покойника, стопка синеватых
листков. Сквозняки тихо мели их под ноги, на пол. Один из при-
шедших, морской кадет, бледный мальчик с голубыми жилками на
висках, подобрал синие листки, уже придавленные мокрыми каблу-
ками, точно коричневыми вдавлинами подков, — и подложил все
под бронзовую чернильниц)'. <...> Камердинер Пушкина, слуга
Алексей, светлоглазый, румяный парень, «кутаясь в фризовую ши-
нель», пробирался в этот час на задворках по талому снегу к воро-
там. В этот час слуга вынес за пазухой с задних крылец барскую
шкатулку и треуголку. В погребцах баре хоронят столовое серебро,
а то свои прихоти, — граненые стаканчики или хрустальные фляж-
ки. — оплетенные в зеленый сафьян. А эта черная, с заерошенным
ворсом треуголка покойного барина попалась за одно под руку. До
вечера с треуголкой и шкатулкой под мышкой ходил слуга по всем
Подьяческим и Мещанским, из трактира в трактир. Треуголку не
брали — грош ей цена: молью проточена, а за барский погребец,
хотя и потерта кожа, целовальник, в «Трех ягодах», что у Кукушки-
на моста, отсыпал камердинеру две пригоршни медных пятаков.
Бала набита шкатулка писанной бумагой. Просчитался слуга. —
Виду в ней нетути, — равнодушно почесал целовальник бритый
затылок. — Не за что и деньги платить... А бумагу, земляк, ты себе
прибери: нам ненадобно. — А ну ее... — мигнул белыми глазами
слуга и смахнул под стойку листки...
На протяжении всего текста все более и более нарочито просту-
пают смысловые обертоны антитезы «поэт и чернь». В то вре-
мя, когда слуга Алексей поминал барина на треуголку с чужими
лакеями, Жуковский «с очень бледным, заплаканным лицом
<...> один разбирает при свече бумаги покойного»:
Перстень, о котором не раз говорил милый Пушкин, — золотой тя-
желый перстень с желтоватым осьмигранным сердоликом, нашелся
на его столе. Бедный Александр, Сверчок, не раз шутил грустно: —
Прошу вас, хранить мой магический кристалл, когда я умру. Ста-
рик поднял перстень к свече. В желтом камне заскользили еврей-
ские буквы, легкие крючки-надписи. <...> Жуковский пошептал мо-
литву и придвинул листки. Черновики. Почерк без нажима, косой,
крылатые буквы летят, исчерченные строфы, волнистые длинные
нитки переносов, и тут же головка гречанки в круто зачерченных

Л. ОТРОГЕ
337
буклях, скелет в ботфортах, книга и крест. Жуковский, прищурясь.
поставил лист к свече, от себя. Он читал с трудом:
А между тем за край одежды
Тихонько трогают его
Глупцы —
Зачеркнуто дочерна.
Но вот снова строфа:
Гаков поэт: как Аквилон,
Что хочет, то уносит он:
Увядший лист, прах апощадной
Иль купол...
<...> Александр. Александр,— забормотал Жуковский, прижима-
ясь лицом к ледяному стеклу. Что же без тебя будет с Россией...
Господи, свет погас. Тьма... Господи, исчезнет Россия.
Мотивы гибели, убийства ассоциативно .включаются в картины
вьюжного пейзажа (ср.: характеристика поэта перед роковым
поединком пронизана медиаторским пафосом, сакрализовано
«вслушивание во вьюгу»:
Сумрачный, смуглый, озябший сидел он <Пушкин. — Л. С> в сто-
ронке у камина и промолчал весь вечер, мешая перстом уголья за
медной решеткой. Слушал вьюгу)
или с суггестивацией смертоносных обертонов «метели»:
В ночь на 30 января хватило суровым ветром со взморья и подня-
лась колючая петербургская метель. Снег швырял комья в запертые
ставни, в заборы и полосатые будки кордегардий. Погасли редкие
нефтяные фонари. <...> Они дрались втроем в сугробе, били молча,
точно железными балками, не видя, кто кого бьет и шатались от
невидимых ударов. Три темных, громадных зверя дрались на
сугробе, без звука, сами не ведая за что. Музыкант осел. <...> —
Зашибли, как есть, Спасе Иисусе <...>.
Пьяный дебош послужил лишь прологом к последующему пья-
ному от крови разгулью, когда сметена была Россия Лукаша:
А в 1919 году, в Петербурге, сторож пушкинского музея выдавил в
витрине стекло и выкрал рукописи поэта и его знаменитый «желез-
ный» перстень. Рукописи нашлись, а перстень исчез. Исчез перс-
тень Пушкина — его магический кристалл, символ гения, так же,
как лицейская треуголка — символ его молодого вдохновения. Так
43

338 ПУШКИНСКИЙ МИФ И. ЛУКАША
Россия потеряла свой перстень и свою треуголку. Да и полагать ли
ей были они? Многим миллионам людей, обитателям ветряных
просторов ее, дремучим, бородатым, белоглазым, под гниющим и
темным соломенным океаном деревень, заказано было ведать и не
ведали они о Пушкине и о том. зачем был он. и о том — была ли
Россия... Так и потерялась треуголка, исчез перстень.
Потеря бесценных реликвий, потеря России актуализирует худо-
жественные поиски родного, «пушкинского» пространства: так
появляются балтийские топосы пушкинской темы в творчестве
И. Лукаша, это эссе «Земля св. Ольги» (1925 г.) и «Юрь-
ев» (1926 г.). В первом — пушкинские локусы связываются с
Аугшпилсом как подобие «исторической декорации» к драме
«Борис Годунов»:
В Augspils, на звоннице Вышгородской, в Республике Латвийской.
в 1925 году, висит на стропилах древний колокол, — времен Вели-
кой Смуты и Вора Гришки.
— и близостью к сокровенной России:
И нет шестидесяти верст, как уже Святые Горы, Опочка, сельце
Михайловское,<...> где давно обгорел старинный пушкинский дом.
а гранитный обелиск над могилой расколот и в зияющих кирпичах
виден, говорят, гроб Пушкина. Там на ржавые решетки, на гранит-
ную плиту, в осеннем запустенье, чутко падает червонный, лапча-
тый лист, как и здесь... Близко за синеющими поволоками тумана
спит Пушкин, спит Россия. И я вижу ее небо огромное, тихое12.
Пушкинский эпиграф к «Юрьеву» указывает на его близость к
петербургскому топосу: «Есть на свете город Луга // Петербург-
ская округа...»13. Балтийский локус воспринят в романтическом
аспекте отечественной истории:
Это первый ректор Юрьевского университета Паррот. и это Алек-
сандровская арка... Дней Александровых прекрасное начало еще
дышит тут и в «новом обиталище муз над костями народов» и в
арке с Парротом, что ведет на старинную замковую улицу.
Цитатный текст «Юрьева» провоцирует калейдоскоп имен пуш-
кинской эпохи, и не случайным становится необычайная
встреча:

Л. СПРОГЕ
339
И на челе громадного русского стола, там, где, быть может. Жуков-
ский и Карамзин, и Новиков, и Толстой, и Языков, станет малень-
кий человек в коричневом сюртуке, черноволосый, со свежим,
смуглым лицом — блеснут белые зубы, блеснет чаша в смуглой
руке и несметные тысячи, и миллионы русских голосов встретят его
бурей привета, и все мы услышим его смеющийся, полнозвучный,
чуть картавящий голос.
В год 90-летия со дня смерти Пушкина у Лукаша интуитивно
или сознательно возрастает пафос пушкинской темы, новые
произведения тематически продолжают или дополняют предше-
ствующие рассказы14. Через десять лет в Париже писатель, как
правило, републикует, незначительно изменяя то, что было
литературным событием в берлинский и рижский периоды его
творческой жизни.
Творческим импульсом для Лукаша являлись точки сопри-
косновения прошлого и современного, поэтому его текст ориен-
тирован на поиски всесвязности исторических явлений, отсюда
мифогенность природы его художественного мышления.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Набоков В. Собр. соч.: В 4 т. М, 1990. Т. П.С. 251. Об Ив. Лукашс
как прообразе беллетриста Сергея Бубнова см.: ЧанцевЛ. Лукаш //
Русские писатели 1800-1917: Биографический словарь. М., 1994.
Т. III. С. 402.
С осени 1922 г. Лукаш входил в число сотрудников берлинского
журнальчика «Веретено», а также вместе с Сириным, Сергеем Гор-
ным, Вл. Амфитеатровым-Кадашевым, Гл. Струве и др. Состоял
членом учредителем литературного сообщества под названием
«Братство Круглого Стола». Известен экспромт Сирина, обращен-
ный к КРУЖКОВЦАМ и передающий некоторые черты творче-
ского облика «братьев»:
Как долго спит, о струнный Струвэ,
Твой поэтический Везувий!
Большой роман принес Лукаш,
А ну, любезнейший, покажь!
На голове земли, я, Сирин,
Как ухо в небо оттопырен.

340 ПУШКИНСКИЙ МИФ И. ЛУКАША
(Струве Гл. Владимир Набоков по личным воспоминаниям, доку-
ментам и переписке / Подготовка текста и предисловие Гр. Поля-
ка//Новый журнал. Нью-Йорк. 1992. Кн. 186.С. 184.)
С начала 20-х гг.. в периоды «софийской» и «берлинской» жиз-
ни. Иван Лукаш — достаточно известный автор повестей, романов,
сборников рассказов. Отзывы на его произведения появляются в
«Звене», «Руле». «Русской», «Рижском курьере», в газете «Сегод-
ня». Среди авторов рецензий и эссе, посвященных его книгам «Го-
лое поле. Книга о Галлиполи», «Дом усопших». «Бел-Цвет», «Черт
на гауптвахте» и др. — К. Мочульский. В. Татаринов. Ю. Айхен-
вальд. С. Горный, Александр Ли (Перфильев).
В конце 1925-го г. Лукаш переезжает из Берлина в Ригу, а вес-
ной 1927-го уезжает в Париж, где начинается его длительное со-
трудничество с газетой «Возрождение». Умирает писатель от тяже-
лой болезни в Париже в 1940 г., на 48-ом году жизни (см.: «Умер
И. С. Лукаш» и некролог Г. Гроссена (Нео-Сильвестра) «Памяти
писателя Ивана Лукаша» в «Сегодня». 1940. № 142. С. 6. (23 мая);
его же поздние воспоминания «Год работы Ивана Созонтовича Лу-
каша: Светлой памяти писателя», опубликованные в литературно-
политическом журнале «Возрождение». 1966. № 174. С. 113-118).
3 См. об этом: Флешамаи Л. Рижская газета СЕГОДНЯ и культура
русского зарубежья 1930-х гг. // ФлейшманЛ., АбызовЮ., Рав-
динБ. Русская печать в Риге: Из истории газеты СЕГОДНЯ
1930-х годов. Stanford, 1997. Кн. I. С. 76; 82-88; 216-217.
4 Горный С Иван Лукаш. (Силуэт) // Сегодня. 1925. № 78 (5 апреля).
5 Каменецкий Б. <Айхеивальд Ю> Иван Лукаш. «Бел-цвет». Роман.
Книгоизд. «Медный всадник» // Сегодня. 1924. № 22. С. 8.
6 Грачева A.M. К вопросу о неомифологизме в литературе начала
XX века (Петербургские апокрифы» С. Ауслендера) // Время Дяги-
лева: Универсалии Серебряного века. Третьи Дягилевские чтения:
Материалы. Пермь, 1993. Вып. I. С. 163.
7 В рассказе, одноименном с одной из повестей Белкина, «Метель»
Санкт-Петербург изображается по принципу реминисцентной поэ-
тики. Метельный вихревой пейзаж корреспондирует с рядом
« петербургских текстов»:
Извозчичьи санки ныряли в косом снегу, дрожащей стрелой проноси-
лось дышло кареты. Конские морды, в седых от инея волосках, вдруг
тыкались дружелюбно и примирительно в плечо прохожего, перехо-
дившего улицу, окуная его в шумное дыханье и в пар, в звериное
тепло. От аптеки у Аничкина моста, от покатых аптекарских урн, что
стоят полукруглыми окнами, синие и зеленые столбы света рассекают
метание снега. Порхает снег в столбах света испуганными, темными

Л. СПРОГЕ
341
хлопьями. <...> Косым колыханием смело, закружило столиц>', замета-
ло, как омугы, площади, набережные, улицы, колыхаясь расплылись,
заходали громоздкой толпой видений и сгинули. И там, где был
Петербург, столица, Империя, Россия, понесло в погасшей тьме бело-
ватые вихри и ветер загремел жадно и дико в железные бубны...
Темпоральная основа рожденственского сюжета — «с вечера до
утра» — изоморфна жизненным фазам повествователя: «в Петер-
бурге, в России» и «без России», а также фазам интенсивности
зловещей метели:
Вечером Петербург еще был... <...> И ударил о железо вывесок ветер
с Невы, в диком содрогании влетел в улицы, на проспекты, обмахнул
площади, кинулся на острова, вдоль заборов, на пустыри, на кладбища.
И поднялся там метелью. Встали кишащие сонмы мертвецов в долгих
саванах, кинулись, подняв костлявые руки. <...> В ночь на 5 февраля
1878 года караулы в Зимнем Дворце занял лейб-гвардии Финляндский
полк. <...> Полукруглое окно кабинета выходило на Неву. Белые вих-
ри, блистая, расштстались у стекла. От ударов ветра стекла отзванива-
ли. Скреблась метель. Император, обняв рукой плечи сына, прислу-
шался: «Воет проклятая. Не люблю русской вьюги. Все глохнет, как
тягостный сон.» <...> Утром снова, светло и прекрасно, морозной
анфиладой поднялся из сияющих снегов Петербург, столица, Империя,
Россия...
Террористический акт в столовой Зимнего дворца в эпоху Алек-
сандра II рассказан как семейное предание, как память о глухой
метели, подобно взрыву, разметавшей по частям света саму память
о граде Петра," о России:
В детстве я слышал рассказ о взрыве в Зимнем Дворце. Мы жили че-
рез Неву на набережной Васильевского Острова. Из наших окон были
видны темные дворцовые громады. Прижав к стеклу лицо, часами я
мог смотреть, как меркнут в метели темные громады, зыбятся, клубят,
как исчезают в метельной бездне. Мой отец на Рождество заказывал
панихиду по рядовым лейб-гвардии Финляндского полка. Там были
его товарищи. И день ангела часового, погибшего на посту у дверей
императорской столовой, приходался на Рождество. Мой отец тогда
служил рядовым в лейб-гвардии Финляндском полку. Мать — ее глаз
переливался горячо и тревожно — говорила мне: «Тебя еще не было
на свете. На ту ночь в дворцовый караул надо было идти отцу. Его
всегда ставили у дверей столовой. Я слегла, я очень хворала тогда, и
отца отпустили из казарм. Его заменил товарищ из второй ролы». Я не
знаю имени отцовского товарища из второй роты, я забываю лицо
покойного отца, и лицо матери сквозит мне все смутнее, все дале,
забываю я светлый простор Петербурга, чистое дыхание его белых
снегов, курантов морозный напев, иней гранита, высокий хоровод

342 ПУШКИНСКИЙ МИФ И. ЛУКАША
колоннад... Точно смотрю, прижав к стеклу лоб, а в глазах кишит,
колыхает метель: все кружит, все исчезает, все снесено... Кипит глухая
метель (Слово. 1926. № 370. С. 4. <25 декабря>).
8 Слово. 1926. № 231. (8 августа). Лукаш еще раз вернется к статье
А. Блока «Безвременье» в 1930-м году, юбилейном для поэта. В
рождественском наброске «Вороненок» снова обозначится сопря-
жение имен Пушкина и Блока:
Затопилась Москва и курится, как медвежья берлога. Под моим окном
покатая крыша сарая. Вороненок, весь черный, с отливом, ходит по
крыше. <...> В снегу его легкие следы — черные крестики и кисточки,
крестики и кисточки. Они похожи еще на четки и на короткие строчки
стихов. Вот именно, стихов. И, может быть, эта прогулка вороненка на
крыше московского сарая то же самое, совершенно то же самое, что и
эти милые, как бы чуть припрыгивающие стихи молодого Пушкина:
О, Делия драгая,
Спеши, моя краса,
Звезда любви златая
Взошла на небеса.
<...> Курится тихая Москва, как берлога. Вороненок играет на крыше
под моим московским окном... Какие там окна, какие там московские
дворики. «Мы живем в эпоху распахнувшихся на площадь дверей».
Это написал Блок, еще в 1906 году... «Мы живем в эпоху распахнув-
шихся на площадь дверей, отпылавших очагов, потухших окон. Мне
часто кажется, что наше общее поприще — давно знакомый мне пус-
той рынок на петербургской площади, где особенно хмуро воет вьюга
вокруг запертых на ночь ставен. Чуть мигают фонари, пустыни и без-
людие. И вот во мраке нет ни улиц, ни площадей... Все исчезло...».
<...> Так и случилось с ним и — с нами, — на общее поприще. Точно
из окон хорошо натопленного покоя, из приятной теплоты, смотрели
мы на Россию, дымящую стужами, и дышала и сопела она в дикой ча-
ще, — тяжкая медведица, сосущая лапу. И вот распахнулись все наши
двери и кинулась вьюга во все наши покои, отпылали очаги, окна по-
гасли, все исчезло, — вот наше поприще. Так, конечно, так все и слу-
чилось с нами. Но почему-то в сочельник я вспоминаю московское
окно и белую крышу, по которой ходит вороненок. Кисточки, крести-
ки, — крестики, кисточки... И сегодня на белых крышах Москвы —
кисточки и крестики в снегу, похожие на короткие строчки стихов,
чьих-то вечных стихов... (Возрождение. 1966. № 180. С. 7-8).
Мотив Ворона/Вороненка несомненно связан с пушкинским Пуга-
чевым; в рассказе «Россия» о «непредсказуемом» возвращении
эмигранта на Родину, где его ожидает расстрел («Я понял —
заснул в Латвии, меня забыли в вагоне, перевели на советскую гра-
ницу, и вот я в советской России, в России... В Берлине, Константи-

Л. СПРОГЕ
343
нополе, в Софии — светлые сны снились о ней и душила тоска...
А теперь меня расстреляют. Белый эмигрант... <Слово. 1926.
№ 209>), ситуация «сна во сне» проецируется на сон Гринева о
темнобородом мужике:
Подложивши под бороду кулаки, смотрит на меня мужик смуглый,
лицо точно обуглено пожаром, на коричневом лбу тугая жила — и чер-
ные волосы прядями падают на горящие глаза. Как во сне... Смуглый
мужик... Пушкин видел такого бородатого Пугачева, который прика-
зывал ему поклониться. Крикнул гневно — «Ты чего смотришь?» —
«Аль испугался?» — усмехнулся он быстро и темно. — «Ай, и нет...
Пугачев-то вороненок, что по России полетывал. А я самый ворон и
есть. Я отец твой — мужик».
9 Слово. 1926. № 105. С. 2. (20 марта).
1(1 Там же.
11 Сегодня. 1925. № 193. С. 6. (30 августа). Далее текст цитируется по
этому источнику.
12 Перезвоны. 1925. №2. С. 36. В заключение Лукаш призывает к
изучению этнографического, фольклорного материала Латгалии:
Русские в Латвии, кажется, дурно знают свой край. Не записаны его
песни, сказки, живой говор — чудесный, величаво-старинный. А ведь
в деревне Сунево жив еще «сказатель» Богатырев. От него дошли до
меня две чудесные сказки. «О Несторке, у которого детей шестерко» и
«О Ване-Воре». И поют еще бабы свои древние, долевые песни времен
былин, бояр, сафьяновых сапог и вечевого колокола (С. 38).
13 Слово. 1926. № 329. Позднее, в парижский период жизни писатель
переименовал «Юрьев» в «Дерпт» и снял эпиграф. Далее текст эссе
цитируется по этому изданию.
14 В частности, сюжет пушкинской Москвы, ярко заявленный в рас-
сказе «Дурной арабчонок» (Перезвоны. 1926. № 20), пожалуй,
самом мажорном, пронизанном мифопоэтизмами, произведении
Лукаша о Пушкине (см. о нем: Мекш Э. Б. «Дурной арабчонок»
или «дворянский сын Пушкин» // Филологические чтения: 1996.
Сб. памяти В. С. Белькинда. Даугавпилс, 1998. С. 87-92) продол-
жен в «Московской просвирне» (1927 г.). Юбилейная статья «Наш
щит — наше солнце» (1927 г.) имплицитно репрезентирует серию
пушкинских мотивов Лукаша 1925-1926 г. Стоит отметить и такой
факт, как «включение» пушкинских локальных коллизий в сюжеты
произведений 1926-1927 гг. См.: «Не вечерняя» // Перезвоны.
1926. №21. С. 655-661.

"МОЛОДОЙ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ"*
ГАЛИНА ПОНОМАРЕВА
В 1925 году Владимиром Сирином (В. Набоковым) было напи-
сано стихотворение «Изгнанье». В начале стихотворения поэт
писал:
Я занят странными мечтами
в часы рассветной полутьмы:
что если б Пушкин был меж нами —
простой изгнанник, как и мы?1
Любопытно, что странная мечта Набокова исполнилась в Эсто-
нии, в Нарве, где в середине 1920-х годов среди эмигрантов
появился Александр Пушкин.
Сейчас история с «правнуком» А. С. Пушкина Александром
Пушкиным, вызвавшая большой интерес и отклик у русских
эмигрантов не только Эстонии, но и других стран русского
рассеяния, включая даже США, может показаться непонятной,
поскольку речь идет не о правнуке Пушкина, а о его внучатом
племяннике, правнуке младшего брата поэта Льва Сергеевича
Пушкина. Я полагаю, что этот, являющийся частью мифа о
Пушкине, любопытный случай поможет глубже понять отноше-
ние русских эмигрантов, с одной стороны, к Пушкину, а с дру-
гой стороны, к тем обездоленным русским детям, которые после
гражданской войны остались без родителей или были разлуче-
ны со своей семьей.
Хотя сам А. С. Пушкин никогда не бывал в Эстонии, многие
его предки и потомки здесь жили или неоднократно сюда приез-
жали. Знаменитый прадед Пушкина Абрам Петрович Ганнибал
прожил в Эстонии 21 год. В Ревеле родился дед Пушкина Осип
Абрамович Ганнибал". По некоторым данным, в Нарве в
Статья написана при поддержке Эстонского научного фонда. Грант 3061.

Г. ПОНОМАРЕВА
345
1821 году, а в Ревеле в 1824 году отдыхала сестра Пушкина
Ольга Сергеевна1. Внук Пушкина Григорий Александрович слу-
жил в Печорском полку, расквартированном в 1911-1914 гг. в
Нарве. Здесь же у Григория Александровича родились два сына:
Сергей и Григорий.
В Эстонии в 1920-1930-е годы были распространены леген-
ды о том, что и сам Пушкин бывал в Эстонии. Так, в Печерском
крае, входившем тогда в состав Эстонии, находилось селение
Зимний Борок, которое раньше называлось Пушкин Борок.
Местные жители, по словам А. А. Булатова, «рассказывают со-
хранившееся здесь предание, будто знаменитый Пушкин когда-
то скрывался в том месте от каких-то преследований, а, быть
может, живал здесь тайком, когда был сослан в с. Михайлов-
ское»4. Как справедливо отмечает А. А. Анненкова: «Местами
действия Пушкина, о которых повествуется в народных расска-
зах, легендах, воспоминаниях очевидцев, очень часто бывают
маргинальные локусы. Привычным и любимым местом пребы-
вания и появления Пушкина называется лес (рощи, кусты,
отдельные деревья)»5.
Легенду о том, что Пушкин когда-то был в Эстонии, разделя-
ли не только русские крестьяне, но и русские литераторы
Эстонии. Так, в 1939 г. в сборнике «Витязь» появилось стихо-
творение Маргариты Кайгородовой «Пушкин в Ревеле». Приве-
ду отрывок из него:
Здесь он бродил, порывистый и скорый;
Хранят здесь плиты гул его шагов
И ярких глаз неистовые взоры
Взлетали к стрелке ратушных часов6.
Стихотворение понравилось читателям и было оценено второй
премией на литературном конкурсе, проведенном «Витязем»
Вскоре последовал вопрос любознательной читательницы: «Ког-
да же Пушкин был в Ревеле?» Редакция альманаха предостави-
ла слово М. Кайгородовой. Поэтесса ответила, что Пушкин был
в Ревеле вскоре после ссылки в Михайловское, ссылаясь на
письмо А. Дельвига Пушкину: «Рыцарский Ревель возбудил ли
твою музу?»8 Такая фраза действительно была написана, но
Пушкиным, а не Дельвигом. В Ревеле был Дельвиг, который как
44

346 "МОЛОДОЙ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ"
прибалтийский барон, хотя и родившийся в России, имел связи
с Эстляндией.
Такого рода народные легенды и ошибки поэтов характери-
зуют общее стремление русских в Эстонии связать свою страну
с именем Пушкина.
В Эстонии 1920-х годов жили потомки Пушкина, хотя и не
прямые. Так, в Тарту жил эмигрант, инвалид Лабинаг, потомок
Ганнибала. Его дед — ярый славянофил — перевернул фами-
лию, чтобы не считаться арапом и потомком Пушкина . В Нарве
жили внучатые племянницы Пушкина Алла и Ирина. Но внима-
ние журналистов и писателей привлек лишь один потомок Пуш-
кина — его внучатый племянник Александр Александрович
Пушкин. В 1924 году в «Последних известиях», в самой круп-
ной русской газете Эстонии, среди материалов, посвященных
125-летию со дня рождения Пушкина, появилась статья врача и
общественного деятеля Николая Андреевича Колпакова «По-
следние Пушкины»10 Колпаков писал о потомках Пушкина, с
которыми был лично знаком: его внуке Григории Александро-
виче Пушкине; внучатых племянниках поэта (Колпаков называ-
ет их правнуками): Алле, Ирине и Александре Пушкиных. В
конце статьи Колпаков писал о 12-летнем Александре Пушкине,
который пасет скот и живет у чужих людей в России, и о том,
что долг русских эмигрантов помочь ему получить образование.
В середине 1920-х годов мать мальчика Е. И. Пушкина работала
в интернате Нарвской эмигрантской гимназии, а две его сестры
учились в гимназии. В конце 1919 года, когда семья бежала от
большевиков, мальчик заболел, и мать вынуждена была оста-
вить его в России. Колпаков также выступил на Пушкинском
вечере, организованном редакцией газеты «Последние извес-
тия», с докладом «Последние Пушкины». На основании данных,
приведенных в статье Колпакова, с призывом помочь Александ-
ру Пушкину в берлинском «Руле» выступил Александр Ябло-
новский, сотрудничавший в «Последних известиях».
Статья Колпакова вызвала всеобщий интерес и была перепе-
чатана во многих эмигрантских газетах. Одних читателей
интересовал внук поэта Григорий Александрович Пушкин, дру-
гих — его правнук Александр. На статью Колпакова отклик-

Г. ПОНОМАРЕВА
347
нулся и живший в Бельгии внук поэта Николай Александрович
Пушкин. Он указал на ряд неточностей в статье Колпакова,
касающихся Г. А. Пушкина. В Нарве у Г. А. Пушкина тоже
нашлись знакомые, переписывавшиеся с ним и знавшие о его
жизни в советской России11.
Сын Г. А. Пушкина Григорий, родившийся в Нарве и являв-
шийся правнуком А. С. Пушкина, совершенно не интересовал
русских эмигрантов Эстонии, тогда как судьба внучатого пле-
мянника поэта привлекла большое внимание. Мне представля-
ется, что этому можно найти несколько причин.
Первая причина — имя мальчика. Характерно, что в газеты
проникла ошибка, в результате которой имя и отчество мальчи-
ка зазвучало, как у поэта: Александр Сергеевич Пушкин. В
1926 году мальчик приехал в Нарву, присутствовавшие в городе
гости «крайне заинтересовались прибывшим правнуком нашего
великого поэта (тоже Александр Сергеевич)»12. Журналист
Вл. Гущик обращается к 14-летнему А. Пушкину по отчеству:
«А ты, молодой Александр Сергеевич»13.
Не последнюю роль в этой истории сыграла и гибель отца
мальчика, кадрового офицера Александра Анатольевича
Пушкина. «Александр Анатольевич Пушкин, участник похода
ген. Врангеля, был зверски убит большевиками на юге России в
1920 году»14, — писал Ст. Рацевич в статье «У молодого Пуш-
кина». Журналист Я. Воинов связывал заслуги поэта Пушкина
и белого офицера Пушкина перед Россией воедино. «Вечную
красоту дал России А. С. Пушкин, ту красоту, перед которой
преклонились и большевики, почтив недавно его память. Иную,
вечную красоту борьбы с поработителями России смертью
своей запечатлел в стычке с красными у Екатеринодара Алек-
сандр Анатольевич Пушкин»15. Воинов считал, что русские
эмигранты в Эстонии в двойном долгу перед детьми погибшего
офицера: «За красоту и радость творчества — деда и за самоот-
верженную смерть белого внука-бойца» .
Газета «Последние известия» в июне 1924 года, во время
празднования Пушкинского юбилея, объявила сбор в пользу
семьи Пушкиных. Через несколько дней публицист А. Черни-
говский писал с горечью: «Сбор теперь объявлен. Разрешение

348 "МОЛОДОЙ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ"
получено. Подписной лист блистает белизною»17. Больше ника-
ких сообщений о сборе денег для Пушкиных в газете нет.
В 1925 году судьбой мальчика заинтересовались русские Фин-
ляндии. В феврале 1925 года редакцией журнала «Дни нашей
жизни» (Хельсинки) был организован сбор средств в пользу
правнука Пушкина18. Через 4 месяца поэт Иван Савин-Саволай-
нен, активно сотрудничавший в русских газетах Нарвы и дру-
живший с нарвским прозаиком В. А. Никифоровым-Волгиным,
написал статью «Родственница Пушкина», в которой рассказал
о тяжелом положении «семьи Александра Анатольевича Пушки-
на, внука Льва Сергеевича Пушкина, брата поэта»19 Савин при-
урочивает свою статью к Дню Русской Культуры и призывает
организовать сбор в пользу нищенствующих потоков поэта. За-
метка в журнале «Дни нашей жизни» была замечена в Эстонии,
и через полгода, в августе 1925 года, в газете «Ревельское
слово» появилась статья педагога Д. Тихомирова «О потомках
А. С. Пушкина», где он, ссылаясь на статью Колпакова и обра-
щение в вышеуказанном журнале, выразил недоумение: почему
все время говорится о правнуке Пушкина, ведь мальчик не явля-
ется прямым потомком поэта20.
Я думаю, что восприятие «молодого Александра Пушкина»
именно как правнука, а не внучатого племянника поэта (все пи-
савшие о нем прекрасно знали, что он не прямой потомок поэта)
имеет свои истоки в биографии Пушкина. Поэт воспринимается
не столько как сын ничем себя не проявившего Сергея Львовича
Пушкина, сколько как правнук легендарного арапа Ганнибала.
М. Цветаева даже назвала Пушкина правнуком Петра I.
Разумеется, если бы у «молодого Александра Пушкина» не
было в жилах пушкинской крови, то ни о каком отождествлении
его с правнуком Пушкина не могло быть и речи. Автор уже ци-
тировавшейся заметки «Пушкин Борок» А. А. Булатов замечает:
В деревне и сейчас еще есть жительница, носящая фамилию Пуш-
кина. Впрочем, это ничего еще не значит, ибо в Печорском уезде
имеются и Лермонтовы, и Достоевские, и Гончаровы, и Ломоносо-
вы. Эстонские власти потребовали, чтобы каждый гражданин при-
нял фамилию, происходящую не от имени. Поэтому несколько лет
назад здесь появились фамилии и литературного происхождения и

Г. ПОНОМАРЕВА
349
взятые от различных знаменитых политических деятелей и полко-
водцев21.
Отголоски слухов о потомке Пушкина мы находим в очерке
Ивана Лукаша «Дерпт». Лукаш побывал в Эстонии в 1926 году,
но до Нарвы не доехал. В своем очерке он пишет о правнуке
Н. М. Карамзина и потомке Фаддея Булгарина, живущих в Тар-
ту. В конце произведения он с грустью замечает: «Кто-то рас-
сказывал мне, что в той же Эстонии правнуку Пушкину дове-
лось быть пастушонком. Так кончился наш бедный русский
романтизм»22. Лукаш не был в Нарве, поэтому он путает часть
истории. Важно другое: он ставит правнука Пушкина в один
ряд с потомками писателей: Н. М. Карамзина и Ф. В. Булга-
рина.
Во время обсуждения моего доклада на Пушкинской конфе-
ренции А. Л. Осповатом было высказано сомнение в том. что
Александр Александрович Пушкин был правнуком Льва Сер-
геевича Пушкина. По мнению Осповата, мы имеем дело с само-
званцем. Однако в Эстонии в середине 1920-х годов никто не
воспринимал «молодого Пушкина» как авантюриста, стреми-
лись лишь умерить пыл молодых журналистов, отождествив-
ших внучатого племянника А. С. Пушкина с его правнуком. В
современных исследованиях, посвященных потомкам Пушкина,
его ближайшие потомки по боковой линии, как правило, не
учитываются. Лишь С. Б. Веселовский в книге «Род и предки
А. С. Пушкина» указывает, что у Л. С. Пушкина был сын Ана-
толии Львович (1846-1903)23. Подробнее останавливается на
генеалогическом древе Л. С. Пушкина MB. Муравьев в статье
«Родословие А. С. Пушкина»24. Он указывает, что у сына
Л. С. Пушкина был, в свою очередь, сын Александр Анатолье-
вич, родившийся 30 декабря 1872 года. По возрасту7 А. А. Пуш-
кин вполне мог быть отцом мальчика, родившегося в 1912 г.
В справочнике «Весь Петербург» указывается, что А. А. Пуш-
кин до войны 1914 года был кадровым офицером и жил в
Петербурге. В Петербурге проживали и фабриканты Чикины, из
семьи которых происходила жена А. А. Пушкина Екатерина
Ивановна Пушкина (урожденная Чикина).

350 "МОЛОДОЙ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ"
Но вернемся к акции помощи семье Пушкиных, которая при-
няла международный характер. Александра Пушкина удалось
перевезти из России в Эстонию лишь через два года, хотя рас-
стояние от Нарвы до деревни Даймище под Ленинградом, где он
жил, было совсем небольшим. Журналист Рацевич, рассказывая
о приезде мальчика в Нарву в мае 1926 года, отмечает, что
«в этом деле большую и прекрасную роль сыграл некий
Б. А. Федотов, совершенно посторонний семье Пушкиных чело-
век, проживающий в настоящее время в Северо-Американских
Соединенных Штатах». По словам Рацевича, «узнав из газет о
тяжелом положении правнука Пушкина и имея некоторый мате-
риальный достаток, он пришел на помощь несчастной матери и
прислал ей денег с помощью которых можно было вызволить
мальчугана из советской России. Б. А. Федотов и до настоящего
времени продолжает присылать Е. И. Пушкиной деньги, испол-
няя тем самым долг русского человека перед памятью великого
национального поэта»25.
Приезд молодого Пушкина в Нарву в мае 1926 года вызвал
целый ряд статей в таллиннских и нарвских газетах о плохом
отношении Комитета нарвских эмигрантов к потомку Пушкина.
В начале июня 1926 года анонимная статья «Как встретили пра-
внука А. С. Пушкина» появилась в «Старом Нарвском Листке».
В ней резко критиковались члены нарвского комитета эмигран-
тов, проявившие минимум заботы о мальчике26. Через несколько
дней в таллиннской газете «Час» появилась статья «Правнук
А. С. Пушкина», видимо, того же автора, выражающая возму-
щение действиями деятелей нарвского комитета эмигрантов"7.
12 июня в «Старом Нарвском Листке» было опубликовано
«Письмо в редакцию» матери мальчика Е. И. Пушкиной, кото-
рая просила непрошеных доброжелателей оставить ее и мало-
летнего сына в покое28. В письме Пушкиной ни слова не говори-
лось о том, как обстояли дела на самом деле, что было отмечено
в примечании от редакции. На просьбу Пушкиной «Открытым
письмом» откликнулся В. Гущик, выражавший ранее в статье
«Еще о встрече правнука А. С. Пушкина» свое возмущение рав-
нодушным отношением Нарвского комитета эмигрантов к маль-
чику29. Гущик объяснил, что он не знает лично никого из этого

Г. ПОНОМАРЕВА
351
комитета и целью его обращения в газету было «желание высту-
пить на защиту ребенка, в жилах которого течет кровь отца
нашего гения»Л
Выступление нарвитянина в газете «Час» со статьей «Пра-
внук А. С. Пушкина», видимо, лишило Нарвский комитет эмиг-
рантов последней капли терпения. Его председатель В. А. Ро-
гожников обратился с письмом в эту газету. Он объяснил, что
мальчика не допустили жить в женском интернате, поскольку
его мать не имеет отдельной комнаты, а живет вместе с заве-
дующей интерната. Далее он утверждал, что Пушкиной была
предложена комната, но она почему-то от нее отказалась и посе-
лила сына у родственников. Рогожников также отметил, что
администрация гимназии вовсе не препятствует тому, чтобы
мальчик днем находился в комнате матери или в тех помещени-
ях, где она работает31.
Нарвская эмигрантская гимназия, где работала Е. Пушкина,
в 1920-е годы была одной из лучших, но одновременно и самых
бедных русских гимназий в Эстонии. В книге «Зарубежная
русская школа» рассказывалось о тяжелом материальном поло-
жении учителей этой школы в начале 1920-х годов. «Преподава-
тели, большинство которых люди пожилого возраста с много-
летним стажем, ютятся со своими семьями в самых антигигие-
нических, сырых и холодных помещениях, на чердаках или в
подвалах, хронически недоедают»32. Летом учителя не получали
жалованья и, чтобы прожить, шли на тяжелые физические рабо-
ты: торфяные и сланцевые разработки, погрузку баржей, моще-
ние улиц. Е. И. Пушкина, не имевшая отдельной комнаты и
вынужденная подрабатывать летом прислугой в Хаапсалу, не
была исключением. Половина более старших учеников тоже
занималась летом тяжелой физической работой. Были среди них
и пастухи. Александр Пушкин, переехав из России в Эстонию,
попал не в рай, но он снова обрел семью и возможность полу-
чить хорошее образование. Рацевич писал: «С осени мальчик
поступает в Нарвскую эмигрантскую гимназию»'3
В июне 1926 года, отмечая День Русской Культуры и третий
по счету Пушкинский день, газета «Последние известия» выдви-
нула лозунгом предстоящего года «национальное пушкинское

352 "МОЛОДОЙ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ"
воспитание нашей молодежи»" . В редакционное статье был
упомянут «юный правнук и тезка нашего великого поэта». В
статье говорилось, что юный Пушкин чуть не стал жертвой со-
ветской педагогики и политики. «Растлители детских душ не
только пытались сделать из правнука Пушкина невежественно-
го и нищего деревенского пастушонка. Они пытались замутить
чистый родник детской души и воспитать из даровитого русско-
го ребенка изломанного калеку комсомола»35. Редакция газеты
предлагала сделать лозунг пушкинского воспитания лозунгом
работы с молодым поколением не только в Эстонии, но и за
рубежом на несколько лет.
Мне кажется, что можно сделать еще один вывод из пред-
ставленного материала. В русском зарубежье, как известно, был
культ Пушкина. День Русской Культуры в странах русского рас-
сеяния, объединяющий эмиграцию, обычно приурочивался к
6 июня, дню рождения Пушкина. Традиция же проведения Дня
Русской Культуры возникла по инициативе русских Эстонии в
1924 году. И в том же 1924 году русские Эстонии обратились с
призывом к эмигрантам помочь потомку Пушкина, попавшему
в тяжелое положение. Я считаю, что эта международная акция
помощи молодому Пушкину помогла сплочению русских эмиг-
рантов. В какой-то мере она способствовала и объединению
русской эмиграции в 1937 году вокруг празднования Пушкин-
ского юбилея.
Для атмосферы тех лет показательно, что цитировавшееся
нами в начале статьи «Изгнанье» Набокова 1937 г. было опуб-
ликовано в пушкинском номере нарвской газеты как стихотво-
рение неизвестного эмигранта36. Но и сам факт публикации
стихотворения, и отношение эмигрантов к молодому Александ-
ру Пушкину показывают, как важен был для русской эмиграции
А. С. Пушкин, причем не только исторический, живший в нача-
ле XIX века, но и Пушкин-изгнанник, живущий «меж нами»,
молодой Александр Сергеевич.

Г. ПОНОМАРЕВА
353
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Набоков В. Стихотворения и поэмы. М., 1991. С. 384.
2 См. о Ганнибалах: Леец Г. Абрам Петрович Ганнибал. Таллинн.
1984.
3 См.: Waba Maa. 1934. Nr. 257. 1 nov.
4 Садко [Булатов А.]. Пушкин Борок // Русский календарь на
1934 год. [Таллинн]. 1933. С. 60.
Анненкова А. А. Отражение личности А.А.Пушкина в народном
сознании // Пушкин и современная культура. М., 1996. С. 195.
6 Кайгородова А/. Пушкин в Ревеле // Витязь. Таллинн. 1939. Весна.
С. 8.
Там же. С. 7.
8 Наш почтовый ящик // Витязь. Таллинн, 1939. Лето. С. 31.
9 См.: Потомок А. С. Пушкина // Там же.
10 Колпаков Н. Последние Пушкины // Прследние известия. 1924.
№ 150. 14 июня.
11 Севастьянов Б, Последние Пушкины // Былой Нарвский Листок.
1924. №43. Зиюля.
12 Б. Г. Правнук А. С. Пушкина // Час (Ревель). 1926. № 27. 7 июня.
13 Гущик Вл. Еще о встрече правнука А. С. Пушкина (Письмо в редак-
цию) // Старый Нарвский Листок. 1926. №61. 8 июня.
н Рацевич С У молодого Пушкина // Последние известия. 1926.
№ 132. 18 июня
15 В-ов [Воинов] Яр. Знаем, видим, помним // Последние известия.
1924. № 161. 26 июня.
16 Там же.
1 Черниговский А. «Жив человек, откликнися!» // Последние извес-
тия. 1924. № 168. 3 июля.
18 См.: Дни нашей жизни. 1925. № 5. Февр. (Гельсингфорс). С. 21.
19 Савин И. Родственница Пушкина (Письмо в редакцию) // Сегодня.
1925. № 125. 9 июня.
20 Тихомиров Д. О потомках А. С. Пушкина // Ревельское слово. 1925.
№ 2. 17 августа.
21 Садко. Пушкин Борок. С. 60.
22 Лукаш Иван. Дерпт // Он же. Со старинной полки. Париж; М.,
1995. С. 210.
23 Веселовский С. Б. Род и предки А. С. Пушкина в истории. М., 1990.
С. 226.
24 Муравьев М. В. Родословие А. С. Пушкина // Пушкинский сборник.
1799-1899. СПб., 1899. С. 664.
45

354 ^МОЛОДОЙ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ"
2> Рацевич С. Указ. соч.
26 Как встретили правнука А. С. Пушкина // Старый Нарвский Лис-
ток. 1926. № 59. 3 июня.
27 Б. Т. Правнук А. С. Пушкина // Час. 1926. № 27. 7 июня.
28 Пушкина Е. Письмо в редакцию // Старый Нарвский Листок. 1926.
№63. 12 июня.
29 Гущи к Влад. Открытое письмо // Там же. № 65. 17 июня.
30 Гущик Я Еще о встрече правнука А. С. Пушкина.
31 Рогожников В. Письмо в редакцию // Час. 1926. № 28. 14 июня.
32 Зарубежная русская школа 1920-1924. Париж. 1924. С. 206.
33 Рацевич С. Указ. соч.
ЪА Сила духа // Последние известия. 1926. № 123. 8 июня.
35 Там же.
36 Изгнанье // Пушкин. Пушкинский номер газеты «Старый Нарвский
Листок». 1937. № 17. 12 февр.

ЮБИЛЕЙНЫЙ ПУШКИН
РЕЙН ВЕЙДЕМАНН
Ролан Барт завершает одно из своих знаменитых эссе «Смерть
автора» (1968). которое часто цитировалось и о котором много
спорили, следующими словами: «...для того, чтобы обеспечить
писанию будущее, необходимо преодолеть миф: рождение чита-
теля должно происходить за счет смерти Автора» («... to give
writing its fliture, it is necessary to overthrow the myth: the birth of
the reader must be at the cost of the death 9f the Author»)1. Мысль,
которую Барт желает этим подчеркнуть, заключается в том, что
для того, чтобы поколебать получившее начало в английском
эмпиризме и поддержанное французским рационализмом и ре-
формацией понятие об авторе как Боге литературного произве-
дения, Автора не нужно «убивать», его следовало бы просто
искать в тексте, а не во внетекстовой действительности2. Барт
хочет вернуть автора обратно в позицию медиума, посредника
или шамана — каким он был в устной литературной традиции,
где произведение рождалось в непосредственном исполнении,
ad hoc, в присутствии всех «заинтересованных в деле участни-
ков». Вследствие этого Барт предпочитает литературному про-
изведению (work) процесс писания (writing) — многосторонний
процесс, в котором на равных участвуют как автор, так и
читатель.
Точка зрения Барта может быть признана справедливой для
общего понимания литературного творчества. Однако как сле-
дует поступить в случае, если автор предъявляет нам два произ-
ведения — то, которое он написал, и то, которое он прожил?
Куда отнести эти исключительные случаи — которых, однако,
накапливается такое количество, что они образуют особый
феномен, — когда жизнь автора протекает по созданному им
самим сценарию, где биография творится согласно какому-либо

356
ЮБИЛЕЙНЫЙ ПУШКИН
архетипу, мифу, литературному произведению, театру — сло-
вом, где жизнь становится вторым произведением и. возможно,
даже большим, чем само литературное творчество этого автора.
Но Александр Пушкин был именно таким автором, каковыми
были, очевидно, также Байрон и Уайльд и из эстонской литера-
туры, несомненно, Айно Каллас, Фридеберт Туглас, Юхан Вий-
динг и некоторые другие. Их биография не является частью их
литературного творчества, и творчество не является ключом к
трактовке их биографии, их биография — самостоятельное
художественное произведение.
Юрий Лотман, который, в отличие от своего коллеги-семио-
тика Барта, присвоил биографии в структуре литературы и
культуры высокое место3, пишет в конце своей биографии Пуш-
кина: «Пушкин вошел в русскую культуру не только как Поэт,
но и как гениальный мастер жизни <разрядка моя. —
Р. В>, человек, которому был дан неслыханный дар быть счаст-
ливым даже в самых трагических обстоятельствах»4.
Таким образом, отмечая годовщины рождения или смерти
Пушкина, мы воссоздаем новыми прочтениями, трактовками
или интерпретациями не только творчество гения, но — воз-
можно, даже в большей степени — мы воссоздаем жизнь гения
как знак особой обобщающей силы, тем самым также опреде-
ленную эпоху, а, возможно, и послание всей русской культуры.
В этом праздновании знаменательных дат нас интересует не
только то, что может сказать творчество Пушкина современно-
му читателю, но и то, какое значение имела или имеет жизнь
Пушкина в истории русского народа и его культуры.
Как уже было указано, под плодотворным воздействием ка-
нона романтизма «писатели начала XIX века не просто живут, а
создают себе биографии»". Жизнь Пушкина и его посмертное
периодическое чествование невольно отсылают к другой био-
графии, ставшей позднее мифом и искусством, — к биографии
Иисуса. Понятно, что речь здесь может идти только о типологи-
ческом сходстве, к которому можно было бы отнести раннюю и
насильственную смерть обоих героев, манифестирующую
бинарность жертвы и победителя, поиск смерти и уверенность в

Р. ВЕЙДЕМАНН
357
своей посмертной жизни. Особого внимания заслуживает
последний факт.
В представлениях пушкинской эпохи о смерти «перекрещи-
вались христианские представления о бессмертии души и одоб-
ренные государственной этикой и сводимые к античности идеи
о посмертной славе0. «Exegi momimentum» Пушкина становится
на этом фоне совершенно ожидаемым, как и позднейшие кано-
низация и сакрализация его автора.
В 1987 году, когда исполнилось 150 лет со дня смерти Пуш-
кина, в журнале «Таллинн» вышла статья Юрия Лотмана «Пуш-
кин 1999 года. Каким он будет?», в которой прослеживается
развитие пушкиноведения в течение двух столетий, в том числе
догматизация и дедогматизация, указывается на то, что празд-
нование юбилеев и годовщин смерти является одновременно
ключом к пониманию духовных устремлений и идеологии опре-
деленного периода, в котором Пушкин оказывается в результате
своего очередного возрождения или очередной смерти. Настоя-
щее время Ю. Лотман считает «тектоническим», которое создает
предпосылки для формирования «нового Пушкина»7, формиро-
вания такого Пушкина, каким мы надеемся увидеть его
«на третьем веке его жизни в культуре»8.
Эти ссылки, которыми сопровождается подчеркивание тор-
жественности события (торжественная дата)9, только подтверж-
дают, что «юбилейный Пушкин» давно уже не относится к его
личности или творчеству, скорее он относится к явлению, кото-
рое Диониз Дюришин назвал литературным синтезом (literal*)
synthesis)10. Литературный синтез является по своей сущности
метакоммуникативным процессом, в создании которого участ-
вуют автор(ы), читатели, историки, критики, учителя, библиоте-
кари, переводчики и составители аннотаций11. Литературный
синтез принадлежит в общему литературному сознанию12, и,
тем самым, подчеркнутая Ю. Лотманом надежда увидеть Пуш-
кина новым на третьем веке его «жизни в культуре» является
одновременно и надеждой увидеть новую фоновую систему.
Празднование знаменательных дат писателя как актуализа-
ция литературного сознания означает и определенное текстовое
перемещение. В обычном понимании творчество Пушкина яв-

358
ЮБИЛЕЙНЫЙ ПУШКИН
ляется одним из компонентов русской и мировой литературной
культуры как текста (интекст)ь. Чествование Пушкина превра-
щает его жизнь и творчество в кодовый текст этого же самого
текста14, этот кодовый текст систематизирует и упорядочивает
понятия об определенной культурной или исторической ситуа-
ции. Точнее можно было бы сказать, что «юбилейный Пушкин»
является называнием, в том смысле, как это описывал Алексей
Лосев: в назывании действительность соединяется с символиче-
ским и идеальным15. «Юбилейный Пушкин» является, таким
образом, знаком-символом, совокупностью биографических
фактов и их трактовок, отпечатком социально-культурных и
эстетических диалогов и трактовочной интенцией (предубежде-
ния, эстетическая и политическая настроенность, предписания
и т.п.).
В «юбилейном Пушкине» нас и будет интересовать «преда-
тельский» аспект чествований, то, что чествование Пушкина
означало для контекста — в данной культуре и для культуры. Я
рассмотрю это на примере эстонского культурного прост-
ранства.
Празднование 50-летия со дня рождения Пушкина в 1849 году в
эстонской печати, по моим данным, осталось неотраженным. Во
всяком случае, Оскар Ургарт также вынужден был признать,
что увлечение Пушкиным и его творчеством проникало в среду
проживающих на территории Эстонии горожан немецкой и рус-
ской национальности относительно медленно.
Однако 100-летие со дня рождения Пушкина отмечалось уже
представительно. 26 мая 1899 г. с пространным докладом на
торжественном собрании в тогдашнем Императорском Юрьев-
ском университете выступил «пушкинист в эстонской литерату-
ре» Карл Аугуст Херманн. К этому времени вышел первый
перевод Пушкина на эстонский язык, которым в 1899 г. стала
«Капитанская дочка» (в переводе Якоба Кырва), и в 1880-х го-
дах в газете «Ээсти Постимеэс» начали регулярно появляться
сообщения о «материализации» памяти Пушкина в России.
Хотя эстонцы жили в то время под знаком русификации, нель-
зя, однако, сказать, чтобы Пушкин использовался в качестве
знака идеологического давления. Скорее наоборот, на рубеже

Р. ВЕИДЕМАНН
359
веков процесс перевода произведений Пушкина совершенно
заглох. Причиной этого, как полагает упомянутый Оскар Ур-
гарт. явилось следующее обстоятельство: предполагалось, что
благодаря знанию русского языка, эстонцы могут познакомить-
ся с великим русским классиком и на языке оригинала17.
100-летие со дня смерти Пушкина в 1937 г. попадает в совер-
шенно иной контекст. Если во время русификации, в конце
1880-х годов и в начале XX века, для Эстонии как части импе-
рии знакомство с лучшими произведениями русской литературы
являлось временным утешением в момент навязывания чужого
государственного языка, то в 1937 г. выбор был уже свобод-
ным18. В этом изменении ясно проявляется диалектика «чужого»
и «своего» в культуре. Для того, чтобы «чужое» стало «своим»,
внешняя (другая) культура должна подчиниться процессу пере-
именования на языке внутренней (своей) культуры19. «Чужое»
остается чужим до тех пор, пока оно не «очеловечено», т.е. пока
у него отсутствует знаковость (значение) в отношении данной
культуры20. Так, Густав Суйте в статье «Посмертный Пушкин»
указал, что хотя «наш современный интеллигент и стоит аутсай-
дером по отношению к великим именам русской литературы», к
памяти о Пушкине он по-прежнему относится уважительно21
Теперь, по мнению Суйтса, открылась возможность преодолеть
примитивного раннего «эстонского Пушкина», и начало этому
было положено выходом в свет в 1936 г. представительного пе-
реводного сборника стихотворений Пушкина"".
150-я годовщина со дня рождения Пушкина пришлась на
один из мрачнейших периодов истории Эстонии — на 1949 год.
Годовщина стала событием государственной важности, симво-
лическим атрибутом власти. В университете была создана юби-
лейная комиссия, руководство которой было возложено на
доцента Вальмара Адамса. Наряду с основным торжественным
заседанием в актовом зале университета 7 июня 1949 г. были
проведены собрания с чтением рефератов, конкурс на лучшего
чтеца произведений Пушкина, научная конференция. Подобно
тому, как в духе времени обязательным было изучение произве-
дений Ленина и Сталина, представлявших собой политических
классиков (номенклатуру), так теперь всем факультетам было

360
ЮБИЛЕЙНЫЙ ПУШКИН
предписано пройти под руководством кафедры русского языка
тему «А. С. Пушкин»23. Пушкину посвящались стихотворения24,
выставки, юбилейные статьи24. Об иконоподобии Пушкина
говорили напечатанные в шапках юбилейных газет лозунги,
типа «Нас, людей сталинской эпохи, вдохновляет гениальное и
народное творчество Пушкина»25, присвоение колхозам имени
Пушкина , а также афиширование таких стихотворений Пуш-
кина («Exegi monumentum», «Клеветникам России»), которые
подчеркивали мессианизм, вечность и мощь России^
Примечательно, что Пушкин использовался в качестве идео-
логического оружия в борьбе с литературным наследием пред-
шественников, для его переоценки или уничижения. Вышедший
в 1936 г. «Сборник стихотворений» Пушкина считается тенден-
циозным, поскольку в нем, якобы, отсутствовало его обществен-
но-значимое творчество28. Подлинное воспитательное влияние
Пушкина могло, по мнению устроителей юбилея, проявиться
только вместе с советской властью, потому что «в буржуазный
период развития эстонская буржуазия не проявляла особого
интереса к Пушкину, поскольку поэзия и творчество поэта,
посвященные борьбе за свободу, вообще подрывали устои госу-
дарства господ»29. Ирония эпохи заключалась в том, что хотя
пушкинские празднества объявили «свидетельством расцвета
социалистической культуры»30, само творчество Пушкина менее
всего имело отношения к этой культуре. Икона Пушкина похо-
ронила самого Пушкина31. Чем больше старались доказать
бессмертие Пушкина, тем мертвее и «конечнее» он становился.
Отголосок догматизации Пушкина проник и в эстонское литера-
турное сознание.
Освобождение Пушкина от идеологических предписаний
начинается в Эстонии новым открытием творчества Пушкина
через новые переводы. Поворотным пунктом здесь следует счи-
тать выход переведенного Бетти Альвер «Евгения Онегина» в
1964 г., этот перевод считается одним из великих достижений
эстонской переводной поэзии32.
150-я годовщина смерти Пушкина в 1987 г. являлась доми-
нирующей темой русскоязычной периодической печати в Эсто-
нии. Печатаются обзоры торжественного вечера в Москве \

Р. ВЕЙДЕМАНН
361
Публикуются и новые страницы из пушкинологии^4. Однако
более важным событием становится выход на эстонском языке в
1986 г. биографии Пушкина, написанной Юрием Лотманом^5.
Пауль-Эрик Руммо сожалеет о том, что это произошло так позд-
но, потому что последовательный перевод Лотмана на эстон-
ский язык в течение всех тех 30 лет, когда он преподавал рус-
скую литературу, структуральную поэтику и семиотику культу-
ры в Тартуском университете, «мог бы <...> благотворно влиять
на методику исследования нашей собственной истории литера-
туры и культуры»36. Настоящим героическим поступком Руммо
считает стремление Лотмана превратить Пушкина из деятеля с
рутинным героическим блеском в человечески приемлемого —
«таким образом, чтобы неоспоримая неповторимость Пушкина
не только сохранилась, но и стала бы более конкретной»'7.
Дегероизирующая писателя и спорящая с.Лотманом относитель-
но феномена Пушкина статья Арво Валтона является свидетель-
ством вступления русской литературы вновь в диалогическое
отношение с эстонской литературой и ее духовным простран-
38
СТВОМ .
Круг замкнулся. В конце XIX века «юбилейный Пушкин»
положил начало диалогу между эстонской и русской литерату-
рами. В течение всего XX столетия этот диалог протекал сину-
соидально — то упрощенно, то патетически, то остро, затем
опять с признанием и с порождением проблем. Сегодня мы
можем сказать, что Пушкин стал частью интертекстуальности
эстонской литературы.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Barthes, R. Images. Music. Text. Hill and Wang. N.-Y., 1977. P. 148.
2 Ibid. P. 147.
3 См.: Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культур-
ном контексте // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн,
1992. Т. 1. С. 365-376.
4 Лотман Ю. М Александр Сергеевич Пушкин. Биография писате-
ля // Лотман Ю. М. Пушкин. СПб., 1995. С. 184.
Лотман Ю. М. Литературная биография... С. 371. Лотман продол-
жает: «Особенно примечательна в этом отношении роль Пушкина,
46

362
ЮБИЛЕЙНЫЙ ПУШКИН
для которого создание биографии было постоянным предметом
столь же целенаправленных усилий, как и художественное творче-
ство» (Там же). См. также: Lotman, J. Kultuurisemiootika. Tallinn,
1990. Lk. 347-364.
6 Лотмаи Ю. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского
дворянства (XVIII - начало XIX века). СПб.. 1994. С. 211.
7 Лотмаи Ю. Пушкин 1999 года. Каким он будет? // Таллинн. 1987.
№ 1. С. 63.
8 Там же. С. 57.
9 Там же.
10 Duri&n, D. Sources and Systematics of Comparative Literature. Bratis-
lava, 1974. P. 108-109.
11 Popovid, A., Macri, F. Literary Synthesis // Canadian Review of Com-
parative Literature. Spring, 1977. P. 122.
12 См.: Ibid. P. 119. А. Попович и Ф. Макри используют понятие lite-
rary education, хотя приведенное далее определение литературного
синтеза как литературной памяти (Literary synthesis is memory
of literature) позволяет отождествить литературное образование с
литературоведением (Ibid. P. 122).
13 Тороп П. Тотальный перевод. Тарту, 1995. С. 125.
14 О соотношении текста и кода см.: Лотмаи Ю. А/. Текст в тексте //
Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 1.
С. 149-150.
15 Лосев А. Имя. СПб., 1997. С. 168-245.
16 Urgart, О. PuSkin eesti keeles // Looming. 1937. Nr. 2. Lk. 225.
17 Ibid. Lk. 228.
18 Suits, G. Posthuumne PuSkin // Looming. 1937. Nr. 2. Lk. 218.
19 Лотмаи Ю. Культура и взрыв. М, 1992. С. 205.
20 Там же. С. 207.
21 Suits, G. Posthuumne PuSkin // Looming. 1937. Nr. 2. Lk. 218-219.
22 Ibid. Lk. 218.
23 Feldbach, J. A. S. PuSkini juubeli tahistamine TR Ulikoolis // Edasi.
1949. 23. marts.
24 Villandi, V. PuSkinile // Tartu Riiklik Ulikool. 1949. 10. juuni.
25 Adams, V. Koigi rahvaste ja koigi aegade suur poeet // Tartu Riiklik
Ulikool. 1949. 3. juuni; Kotta, F A. S. PuSkin // Stalinlik Noorus.
1949. Nr. 5. Lk. 21-27; Parve, R. Suurim s6nameister // Talurahva-
leht. 1949. 4. juuni; Haberman, A. PuSkin eesti keeles // Edasi. 1949.
5. juuni.
26 См.: Edasi. 1949. 5. juuni; см. также: Tartu Riiklik Ulikool. 1949.
3. juuni.

Р. ВЕЙДЕМАНН
363
27 A. S. PuSkini nimelises kolhoosis // Talurahvaleht. 1949. 4. juuni.
28 Talurahvaleht. 1949. 4. juuni. Ср.: Valton, A. Monda PuSkinist ja
muust// Looming. 1987. Nr. 2. Lk. 267: «Raske on oigustada naiteks
tema ^Venemaa laimajatele". Ega asjata seda kiitnud Nikolai I, paljud
PuSkini sobrad aga suhtusid luuletusse jahedalt».
29 Haberman, A. PuSkin eesti keeles // Edasi. 1949. 5. juuni.
30 Feldbach, J. A. S. PuSkin — suur vene rahva geenius // Edasi. 1949.
5. juuni.
31 Vene rahva geenius (juhtkiri) // Sirp ja Vasar. 1949. 4. juuni.
32 Лотман Ю. Пушкин 1999 года. Каким он будет? // Таллинн. 1987.
№ 1.С. 60.
33 Eesti kirjarahva leksikon / Koost. ja toim. Oskar Kruus. Tallinn, 1995.
Lk. 35. В качестве курьезного исключения следует упомянуть мне-
ние Вальмара Адамса о неудаче перевода. См.: Adams, V. Vene kir-
jandus, mu arm. Tallinn, 1977. Lk. 84-102.
3A Наш современник — Пушкин // Советская Эстония. 1987. 11 февр.
35 Пярли Ю. А. С. Пушкин и «Арбуяд» // Таллинн. 1987. № 1. С. 67-
70. См. далее: Salupere, M. PuSkin ja Tartu // Edasi. 1987. 7. veebr.
36 Lotman, J. Aleksandr SergejevitS PuSkin. Tallinn, 1986. Lk. 207.
37 Rummo, P.-E. Lotmani PuSkini puhul // Looming. 1987. Nr. 2.
Lk. 265.
38 Ibid. Lk. 265.
39 Valton, A. Monda PuSkinist ja muust // Looming. 1987. Nr. 2. Lk. 267-
269.

ДЕКОНСТРУИРОВАННЫЙ ПУШКИН
(Пушкин в поэзии постмодернизма)
ЛЮДМИЛА ЗУБОВА
Ну как же это можно, вы — и Пушкин...
Вам не идёт.
— Да вот и я о том же.
А. Левин
Постмодернизм понимают и оценивают по-разному. Я употреб-
ляю это слово, имея в виду культурную ситуацию второй поло-
вины XX века, в которой язык художественных текстов ищет
выразительности в пограничных пространствах — на границе
между высоким и низким, искусством и неискусством, серьез-
ным и смешным, своим и чужим. Понимая, что причисление
каждого из упоминаемых ниже авторов к постмодернизму проб-
лематично, я пользуюсь этим термином как условным.
Деконструкция — это одно из ключевых понятий постмодер-
низма1. Оно сложено из слов деструкция и конструкция и
означает принцип новой организации старых элементов, как,
например, в строке В. Кривулина Лепетание бабьего радио в
парке (Кривулин 1992: 142), производной от строки Пушкина
Парки бабье лепетанье2. Особенно наглядно принцип деконст-
рукции проявляется при тотальной цитатности многих совре-
менных текстов:
Я помню чудное мгновенье
Невы державное теченье
Люблю тебя, Петра творенье
Кто написал стихотворенье
Я написал стихотворенье (Некрасов 1989: 5).
Без преувеличения можно сказать, что Пушкин — центральный
персонаж постмодернистской поэзии и постоянный объект
деконструкции. Хочу подчеркнуть, что постмодернизм, отсчет

Л. ЗУБОВА
365
которого чаще всего ведется со второй половины 50-х годов
XX века, появился не вдруг. Сейчас можно наблюдать предель-
ное развитие и концентрацию тех элементов, которые существо-
вали и в других художественных системах с самого возник-
новения культуры. Имя, сюжеты, персонажи, образы, строки
Пушкина фигурировали в поэзии, прозе, публицистике многих
авторов 2-й половины XIX-XX вв.3
Многое в постмодернизме оказалось настолько созвучно
личности и поэтике Пушкина и поэтов пушкинского круга, что
постмодернизм можно считать развитием и нередко доведением
до предела того, что заложено (или освоено) Пушкиным. Это
игровое поведение, пародийная и серьезная интертекстуаль-
ность произведений, высмеивание литературных штампов,
антиромантизм, преодоление жанровой и стилистической одно-
родности текста, имитация нехудожественной речи, шокирую-
щее современников введение в текст «непоэтических» элемен-
тов, композиционная незавершенность текстов, смешение точек
зрения, каталогизация бытовых подробностей, введение в текст
информации о его структуре. Ироническое снижение при разго-
воре о самых значимых для автора ценностях находит свое вы-
ражение в пушкинском слове «болтовня» и в выражении Брод-
ского «стишки». Созвучно нашему времени даже немыслимое
до Пушкина коммерческое отношение к публикации стихов.
Пушкин стал эмблемой всего чего угодно — в нем видят
атеиста и православного, диссидента и державника, моралиста
и эротомана, последователя и разрушителя традиций. Синяв-
ский увидел в личности и текстах самого Пушкина тот плюра-
лизм, который стал основой философии постмодернизма.
Культ Пушкина привел к тому, что его имя уже значительно
отделено от текстов.
Сказав «Пушкин — наше всё», Аполлон Григорьев употре-
бил двусмысленное слово: всё — это и 'всеохватность . и
'конец'. Предельная сакрализация, которой подвергся Пушкин,
привела к разнообразным реакциям: иконоборчество (призыв
футуристов Сбросить Пушкина <...> с парохода современнос-
ти)', десакрализация (анекдоты Хармса), запанибратство (заяв-
ление Маяковского Вы на пэ, а я на эм), сожаление о разделен-

366 ДЕКОНСТРУИРОВАННЫЙ ПУШКИН
ности временем (строки Окуджавы А все-таки жаль, что нельзя
с Александром Сергеичем...), констатация того, что Пушкин
стал элементом массовой культуры (На фоне Пушкина снима-
ется семейство... — Окуджава). Многочисленные пародии,
иронические стилизации и перепевы имеют явный характер
пародии сакра. Некоторые из них давно уже стали детским
фольклором: У лукоморья дуб спилили... Никакого отношения к
реальному поэту, разумеется, не имеют расхожие фразы типа
А кто платить будет? Пушкин? Из живого языка подобные
фразы попадают в стихи:
Снова Петька приступает.
Говорит ему хитро:
«А скажи, Василь Иваныч,
Сможешь выпить ли ведро?»
Поувял Василь Иваныч,
«Петька, мать твою едрит,
Это может только Пушкин», —
С уваженьем говорит (Гаврильчик 1995: 69).
С одной стороны, важнейшим образом-топосом современных
текстов становится статус Пушкина как главного и даже как
единственно возможного поэта и супермена, с другой сторо-
ны — в новейшую литературу активно включаются его тексты.
В статье нет возможности сколько-нибудь полно привести и
тем более проанализировать материал из современной поэзии.
Остановлюсь на некоторых явлениях, характеризующих совре-
менный полилог разных авторов с Пушкиным.
А. Битов пишет, что Пушкин — уже не имя собственное, а
слово (Битов 1991: 571). В стихотворении Д. А. Пригова «Боль-
шое лиро-эпическое описание в 97 строк» эта ситуация обозна-
чается предельно явственно и доводится до абсурда:
Здесь жили турки, генуэзцы
Татары, русские, мордва
Коринфцы и пелопонесцы
И вот сижу здесь Пушкин я
Я Лермонтов сижу меж гор
С собой веду я разговоры
Веду с собою разговор

Л. ЗУБОВА
367
О том, что Турция вдали
И Греция, и страны прочьи
Вот Турцию я не люблю
И Грецию, и Крым — не очень
А что же я люблю заместо? —
Я Пушкин Родину люблю
И Лермонтов ее люблю
А Пригов — я люблю их вместе
Хоть Лермонтова-то не очень (Пригов 1993: 22).
Сам образ Пушкина превращается в портрет из учебника, вос-
принятый глазами школьника. Так, в стихотворении Бродского
«Представление» есть строка: Входит Пушкин в летном шлеме,
в тонких пальцах — папироса (Бродский 1994: 114). Вероятно,
так видятся шевелюра, бакенбарды и гусиное перо. На эти
внешние ассоциации накладываются и другие, например,
можно понять, что Пушкин спускается с небес. В. П. Скобелев
приводит анекдот, в котором инициалы А. С. читаются как
слово: «ас Пушкин» (Скобелев 1997: 171). Как и во многих дру-
гих случаях, здесь открыт простор для разных толкований. По
рассказам В. Уфлянда, речь идет об изображении Пушкина с
пририсованной папиросой; Л. Лосев обращает внимание на
строки Бродского Не знаю, есть ли Гончарова, / но сигарета
мой Дантес (Лосев 1996: 144). Превращению Пушкина в
концепт немало способствует то, что его образ формируется в
раннем детстве человека — еще до знакомства со стихами. В
этом смысле очень показательно эссе М. Цветаевой «Мой Пуш-
кин», в котором история постижения Пушкина начинается с
понятия «Памятник-Пушкина» (Цветаева 1994: 59).
Каждая эпоха пишет текст «Мой Пушкин». Вопрос читателя
«Что Пушкин хотел сказать в своем произведении?» сменился
вопросом «Что мы можем прочесть в его произведении?», а
затем и вопросом «Как перевести его на современный язык?»
Язык конца XX века предполагает более короткий путь сообще-
ния, чем в XIX в. и реализацию полисемантических потенций
слова в пределах высказывания. Появляются тексты типа Я па-
мятник себе (Львовский 1993: 91; Арбенин 1998: 4); Я встре-
тил Вас, и всё (фраза звучит в фильме «В моей смерти прошу
винить Клаву К.»); Я Вас любил. Любовь еще быть может. Но

368 ДЕКОНСТРУИРОВАННЫИ ПУШКИН
ей не быть (Соснора 1994: 16). Пишется множество модернизи-
рованных «Евгениев Онегиных»4. Из последних назову роман в
стихах В. Гандельсмана «Там на Неве дом...» и пьесу В. Лей-
кина «Женька Онегин», поставленную Ю. Маминым в жанре
мюзикла или поп-оперы. Вот несколько строчек из этой пьесы:
Я получил вчера твой факс.
Меня слова твои достали.
Готов, малышка, я невдруг
С тобой затеять кама-сутру.
Но для супружеских услуг
Я не созрел еще, мой друг.
Ты мне по кайфу — это факт.
Такое в нашем профе редко.
Нужна мне, детка, референтка.
Две тонны в месяц. Вот контракт (Лейкин, рукопись).
Пушкин в «Евгении Онегине» показывает суперсовременные
для его времени детали (панталоны, фрак, жилет), называет
модные представления (балет), говорит о новых веяниях в эко-
номике, вводит в текст не вполне освоенные языком заимствова-
ния и современные ему вульгаризмы. Все это в каждую новую
эпоху как бы переводится на язык новой действительности. Так,
например, у Лейкина перо и бумагу заменяют сотовые телефо-
ны, факс, место балета занимают песни из репертуара поп-
звёзд — Алены Апиной {«Узелок завяжется...»), Филиппа Кир-
корова («Репка моя — я твои хвостик...»), увлечению героя
экономикой Адама Смита соответствует деятельность Онегина
как «нового русского». Естественно, модернизируются вульга-
ризмы, модный циник XIX в., т.е., по словам Лотмана, «щеголь
новой (с позиций сатиры XVIII в.) формации» (Лотман 1995:
446) становится модным персонажем 90-х годов ХХ-го в.
Свой «Евгений Онегин Пушкина» есть и у Пригова. В этом
тексте часть слов из романа Пушкина заменена словами безум-
ный, безумно, безумец, безумство:
Блеснет безумно луч денницы
Безумный заиграет день
А я — безумныя гробницы
Сойду в безумную же сень

Л. ЗУБОВА
369
И вот безумного поэта
Безумная поглотит Лета.
Придешь безумная ли ты
Безумна дева красоты (Пригов 1998 б/п).
У Пушкина монолог Ленского — пародия на канон романтиче-
ской элегии. Современный читатель вряд ли может без литера-
туроведческих пояснений почувствовать пушкинскую иронию.
Пригов именно эту иронию модернизирует.
Как и во многих других случаях в постмодернистской
поэзии, забава заключает в себе серьезный и весьма глубокий
смысл, убедительно сформулированный в авторском предисло-
вии — тоже игровом по форме:
Данный сборник-книжечка является одной из 12 сходных (но. увы,
не сохранившихся), куда полностью вместился великий пушкин-
ский Онегин, выполненный мной в машинной перепечатке. Ассо-
циации с самиздатской литературой (кто помнит таковую?) естест-
венны, так как это и было одной из задач — ввести высокую огосу-
дарствленную литературу в контекст некогда бурного и самозабвен-
ного подполья и интимного отношения с текстом <...> Но. конечно
же, основным было монашеско-смиренное переписывание сакраль-
ного текста (сакрального текста русской культуры).
Естественно, что за спиной переписчика, как и за моей, стоит
его время, которое прочитывает исторический документ с точки
зрения собственной «заинтересованности» или же «невменяемос-
ти», т.е. как текст непрозрачный даже в отрывках, знаемых наи-
зусть. Так же и упомянутый пушкинский Онегин прочитан с точки
зрения победившей в русской литературной традиции — Лермон-
товской (при том, что все клялись и до сих пор клянутся именно
именем Пушкина). Замена всех прилагательных на безумный и не-
земной, помимо того, что дико романтизирует текст, резко сужает
его информационное поле, однако же усугубляет мантрическо-
заклинательную суггестию, что в наше время безумного расшире-
ния средств и сфер информации вычитывается, прочитывается как
основная и первичная суть поэзии.
Цитата в постмодернистском тексте преимущественно травес-
тийна, но не пародийна. Современных авторов нередко обви-
няют в ерничестве и глумлении над национальными святынями.
Но при оценке текстов следует иметь в виду такое весьма важ-
47

370 ДЕКОНСТРУИРОВАННЫИ ПУШКИН
ное обстоятельство: высмеивается вовсе не Пушкин и не его
текст, а современный нашему автору мир, принимающий кари-
катурный вид, когда за точку отсчета берется картина мира
Пушкина и его современников:
Нет денег ни хрена! Товар, производимый
в восторгах сладостных, в тоске неизъяснимой" ,
рифмованных словес заветные столбцы
всё падают в цене, и книгопродавцы
с поэтом разговор уже не затевают (Кибиров 1997: 7):
Нас было много на челне
но многие уже в Овне*6 (Кедров 1991: 53):
Я оптимист. Почти вполне.
Готов к борьбе за Дело вкуса.
Не пой, красавица, при мне,
Ты «Гимн Советского Союза» (Вишневский 1992: 30);
В праздник наш революционный
Все ликуют, все поют...
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают (Гаврильчик 1995: 69).
Общая картина при этом — деромантизация исходного образа,
авторы постоянно говорят о том, что ситуация сейчас гораздо
хуже и что слова Пушкина можно прочесть иначе. Пушкинский
текст создает двуплановость: так, в строчках Вишневского нена-
званное слово Грузия намекает на Сталина и Берию, а у Гав-
рильчика вторичные значения слов домовой — 'управдом' и
ведьма — 'злая женщина' соотносятся с первичными из пуш-
кинского стихотворения «Бесы».
Насмешка маскирует серьезное высказывание. То, что при
первом взгляде постмодернистский текст воспринимается как
пустая забава или едкая насмешка и тем самым отталкивает
некоторых читателей, при более внимательном отношении к
тексту предстает живой и болезненной формой трагического.
Если в 50-х - 70-х годах XX века особенно ценилась ирония
Созвездие Овна — агнца — Христа, а также «во вне»7.

Л. ЗУБОВА
371
(усмешка в подтексте, издевка под маской серьезности), то в
80-х - 90-х годах, напротив, под маской шутки и ерничества
обнаруживается серьезное высказывание и переживание:
Там, где человека человек
посылает взглядом в магазин.
Кажется, там тыща человек,
но, в сущности, он там всегда один...
(Еременко 1991: 105);
«Что ж, будем петь, пуская петуха,
поменьше пить, потешничать потише», —
так думал Даниил Иваныч X.
А рядом Михаил Михалыч 3.
ел бутерброд, прихлебывал розе
и думал: «Это надо же, поди же,
не заросла народная тропа,
напротив, ежедневно прет толпа
играть и жрать у гробового входа».
(Уходит, не докушав бутерброда.) (Лосев 1987: 100).
Выстраивая параллель магазин — Анчар, водка — яд, Еременко
дает весьма грустную картину одиночества.
Второй из этих примеров — фрагмент из стихотворения
Л. Лосева «Ода на 1937 год». В русской истории стало знако-
вым совпадение 100-летней годовщины гибели Пушкина, кото-
рую справляли как праздник, с кульминацией массовых репрес-
сий. Приведенная строфа объединяет эти две темы, открывая
зловещий смысл в пророческих строках Пушкина и в зощенков-
ском мотиве недокушанного пирожного. Смех Хармса и Зощен-
ко, травестийность текста Лосева приобретают архетипический
смысл соприкосновения со смертью. И толпа в изображении
Лосева — одновременно идет и веселиться, и умирать.
Одним из самых серьезных и глубоких по содержанию текс-
тов, переносящих образ Пушкина в современность, представля-
ется такое стихотворение:
Вот в очереди тихонько стою
И думаю себе отчасти:
Вот Пушкина бы в очередь сию
И Лермонтова в очередь сию

372 ДЕКОНСТРУИРОВАННЫЙ ПУШКИН
И Блока тоже в очередь сию
О чем писали бы? — о счастье (Пригов 1997: 9).
Цитата или реминисценция нередко представляет собой не сло-
весный, а структурный повтор элементов пушкинской поэтики.
Так, например, в поэме-пьесе В. Зельченко «Шуба» цитируются
строфы, состоящие из многоточий, что предваряется словами:
«Автор затрудняется придумать рифму на Калиостр и потому
проставляет точки, тем более что так больше похоже на Пушки-
на, но не успевает остановиться и пропускает еще три
строфы» (Зельченко 1991: 44).
Многие авторы сообщают, что читатели ждут какой-либо
рифмы8, и обман продолжается:
Какой-то идиот
придумал идиомы,
не вынеся тягот
под скрежет якорей...
Чтоб вы мне про Фому,
а я вам — про Ерему.
Читатель рифмы ждет...
Возьми ее, нахал! (Еременко 1991: 119);
Писать кончаю, душат слезы.
Ведь я слезлив, имей в виду.
Читатель рифмы ждет «колхозы»,
А я тебя, Виталий, жду (Иртеньев1998: 167).
Любому веку нужен свой язык.
Здесь Белый бы поставил рифму «зык».
Старик любил мистические бури,
таинственное золото в лазури (Кенжеев 1992: 20).
Буквальная цитата про рифму «розы» у В. Друка самым бук-
вальным образом связана с обманутым ожиданием:
калмык забыл, что он калмык,
еврей забыл, что он еврей.
читатель ждет уж рифмы «розы»
ну, на — возьми ее скорей (Друк 1991: 55).

Л. ЗУБОВА
373
В. Гаврил ьчик, предполагая, что читатели ждут рифму к слову
«Европа», дает именно это неприличное слово, на самом деле
обманывая ожидание купюры (Гаврильчик 1995: 118).
С. Бирюков дает серию рифм к слову морозы и концептуали-
зирует рифмующееся -зы:
Но не каждый из нас понимал,
что таили в себе эти грозы,
эти розы, березы, морозы,
эти зы, золотые азы.
И ни разу никто не назвал
избавленьем от боли простуду,
но зато златоустом зануду
чуть не каждый не раз величал.
Только вышло из этого худо.
Прекратились однажды морозы
и засохли березы и розы,
откатились и самые грозы
вспомнить силился кто-то азы
и выращивал дерево Зы
садовод в одиночестве полном (Бирюков 1995: 62).
Появляется немало «Разговоров поэта» с кем-либо, например,
«Разговор поэта с Котом» — Д. А. Пригов, «Разговор поэта с
гиппопотамом»,— В. Зельченко.
Одно из самых серьезных переживаний современной
поэзии — переживание языковой энтропии. То, что называется
крылатыми словами — самые сильные строки знаменитых
писателей, ставшие фактами языка, фразеологизмами, клише —
это сначала приобретение языка, а затем его потеря: слова и
фразы обесцениваются из-за их бездумного повторения, обрыв-
ки фразеологизмов причудливо сплетаются друг с другом, обра-
зуя бредовую речь больного сознания. Такая ситуация показана,
например, в поэме В. Строчкова «Больная Р»:
И в белоснежных хлопковых полях
там, под Москвой, ну, в общем, в Елисейских,
на берегу своих пустынных дум
он вспомнил жизнь: как не было ее.

3 74 ДЕКОНСТРУИРОВАННЫЙ ПУШКИН
Он думал о Царевиче: о том,
как он в гробу видал свою невесту
хрустальном и таких же башмачках,
тойсть тапочках, свою Синедрильону,
тойсть Золушку, тойсть это, Белоснежку,
тойсть спящую, тойсть мертвую царевну,
то есть мертвецки спящую ее (Строчков 1994: 308).
Ситуация, когда заплетается язык, приводит к деформации сло-
ва, попаданию мимо слова, рядом со словом:
Жил пророк со своею прорухой
у самого белого моря,
про Рок ловил поводом дыбу;
раз закинул он долгие нети —
свято место вытянул пустое;
вновь раскинул пророк свои эти —
выпали хлопоты пустые;
в третий раз закинулся старый —
вытащил золотую бирку
инв. № 19938.
Говорит ему бирка золотая
инв. № 19938
человеческим голосом контральто:
— Смилуйся, пожалей меня, старче,
отпусти, зарок, на свободу,
на подводную лодку типа «Щука»
Ей с уклоном нырок отвечает:
— Попущу, тебя, доча, на волю,
лишь исполни одну мою просьбу:
неспокойно мне с моею прорехой,
вишь, поехала как моя крыша —
ты поправь да плыви себе с Богом (Строчков 1994: 304).
Текст В. Строчкова, развивающий смысл пословицы «И на ста-
руху бывает проруха» (об ошибках), иконичен и по отношению
к «Сказке о рыбаке и рыбке»: старик вылавливает не то, что со-
бирался; стараясь угодить старухе, он поступает невпопад; море
волнуется. Кроме того, игра с буквальным и жаргонным смыс-
лом в строке вишь, поехала как моя крыша одновременно рису-
ет и разрушающуюся крышу, и сумасшествие. Таким образом.

Л. ЗУБОВА
375
сдвиги в словах имеют множественную художественную моти-
вацию — собственно языковыми связями, сюжетом и образами
пушкинского текста, его «зачитанностью» до утраты смысла.
Все это вместе и приводит к деформированному восприятию
слов.
Известность пушкинской цитаты позволяет индексировать
легко узнаваемые слова, свертывать словосочетание до аббре-
виатуры:
Твой дядя с. ч. п.
А мой — не в шутку.
Твой — ув.
Атвой?(Друк1991: 119).
Аббревиатуры как пародийный прием имеют широкий спектр
объектов: в данном случае можно видеть и передразнивание
советизмов, и указание на широкую известность текста, и реми-
нисценцию из Л. Н. Толстого (знаменитое е. б. ж.\ и пародию
на самого Пушкина, часто ставившего инициалы адресатов и
других персонажей своих стихов — ср.: За Netty сердцем я
летаю В Твери, в Москве. / И Я и О. позабываю Для N и W.
(К Netty).
Д. А. Пригов пишет тексты на рифмы разных поэтов. Вот его
буриме на рифмы Пушкина:
Кто он такой, что матом кроет
Все чем мы жили и крутя
Пустые словеса, завоет —
Что улыбнется и дитя
Фразеологьи обветшалой
Анти-коммунистической
Когда ж народ весь зашумит
То его возглас запоздалый
Гвоздем последним застучит
Гробовым
Его же собственным (Пригов 1996: 10).
По существу, одни только рифмы индексируют пушкинский
текст.
Потенциальная множественность возможных толкований
слова — одно из самых главных свойств поэтики постмодерниз-

376 ДЕКОНСТРУИРОВАННЫЙ ПУШКИН
ма. Для современных авторов очень важен полисемантический
потенциал слова, ставшего концептом в знаменитых текстах.
Так произошло, например, с пушкинским словом ножка {Кто
знает, что такое слава! Какой ценой купил он право. Воз-
можность или благодать / Над всем так мудро и лукаво Шу-
тить, таинственно молчать / И ногу ножкой называть?.. —
Ахматова 1977: 207). В современном языке слово ножки упот-
ребляется часто, когда речь идет о женских ногах. Но, между
прочим, это уже совсем не те ножки, о которых писал Пушкин.
В его времена даже балерины на сцене носили длинные платья.
Когда Синявский пишет: «на тонких эротических ножках
вбежал Пушкин в большую поэзию и произвел переполох»
(Терц 1992: 346), он делает ироническую замену, превращая
пушкинский концепт в обозначение ножек самого Пушкина.
В современных стихах слово ножка деконцептуализируется
переменой лексического значения. Так, у 3. Эзрохи это ножка
ребенка; у Д. А. Пригова говорится и о собственных ногах, и о
воображаемых ножках Большого театра; у Т. Кибирова — о ку-
риных ножках как еде:
И извивается Матвейка,
Как будто толстенькая змейка.
То стан совьет, то разовьет
И быстрой ножкой ложку бьет (Эзрохи 1995: 99-100);
Пидер гнойный и вонючий
Что ты гонишь стаей тучи
И военны корабли
К брегу нашия земли
Где живем мы понемножку
В частности, вот я живу
На одну хромаю ножку
На другую голову (Пригов 1997: 134);
Я болен был. Душа жила.
Глотал таблетки аспирина.
И только в чем душа жила? —
Был слабже тушки херувима.
Когда же стал я поправляться.
Решил поправить я дела.

Л. ЗУБОВА
377
Ах, ножки, ножки, ваша слабость
Чуть-чуть меня не подвела (Пригов 1997: 27);
Чудовище в виде Большого театра
С огромною Пушкинскою головой
На паре двух ножек и с бородой
Большими устами щипало траву
Я вовремя спрятал свою голову (Пригов 1997: 90);
Из жареной курятины когда-то
любил я ножки, ножки лишь одне!
И что ж? Промчались годы без возврата.
и ножки эти безразличны мне.
Я мясо белое люблю. Абрамыч,
увы, был прав: всевидящей судьбе
смешны обеты смертных и программы,
увы, не властны мы в самих себе! (Кибиров 1997: 23-24).
Авторы как будто все время указывают норму употребления
лексикализованного деминутива, напоминая о дерзости Пуш-
кина9.
Возможно, текст Кибирова произволен и от полисемии слова
любить, которое может относиться и к человеку, и к еде. Не иск-
лючено, что куриные ножки в тексте Кибирова соотнесены и с
пушкинской строкой Избушка там на курьих ножках. Кибиров
применяет прием обманутого ожидания: вместо предполага-
емого самоосуждения за гастрономические интересы читатель
встречает рассуждение в высоком стиле о предпочтении ножкам
белого мяса. Как показывает Ю. М. Лотман, весь роман «Евге-
ний Онегин» строится на обмане читательских ожиданий (Лот-
ман 1995:441).
Примечательно, что в современной поэзии возрожден жанр
послания, культивируемый Кибировым и наиболее устойчиво
связанный в сознании человека XX века с творчеством Пушки-
на. В данном случае, вероятно, выражена мысль: «Я, Кибиров,
так же сопоставим с Пушкиным, как куриные ножки с ножками
балерин из поэзии Пушкина».
В некоторых текстах в соответствии с постмодернистским
принципом двойного кодирования можно обнаружить зашифро-
48

378 СКОНСТРУИРОВАННЫЙ 11УШКИН
ванную цитату. Так, в названии книги В Гандельсмана «Там на
Неве дом...» содержится обрывок строки Пушкина из поэмы
«Руслан и Людмила»: Там на неведомых дорожках.... Книга
представляет собой один из римэйков «Евгения Онегина». Пе-
ресегментация звуковой последовательности, смещение границ
слова — тоже один из типичных элементов поэтики постмодер-
низма. Возможно, что здесь есть реакция на «Сдвигологию» и
«500 новых острот и каламбуров Пушкина» А. Крученых, а это
работы, в которых Пушкину немало досталось за строки типа
Слыхали ль вы (Крученых 1922: 5). Ю. М. Лотман писал по по-
воду цитат и реминисценций в «Евгении Онегине»: «Цитата,
особенно невыделенная <...> создавая атмосферу намека, рас-
членяет читательскую аудиторию на группы по признак}
"свои — чужие", "близкие — далекие'', "понимающие — непо-
нимающие". Текст приобретает характер интимности по прин-
ципу "кому надо, тот поймет"» (Лотман 1995: 414).
Литературные забавы Крученых отозвались в стихотворении
Л. Лосева «ПВО» («"Песнь Вещему Олегу", посвященная также
тысячелетию крещения Руси, Артуру Кёстлеру, Л. Н. Гумилеву,
А. С. Пушкину, коню и змее»):
Я пена по Волге, я рябь по волне,
ивритогибрит, рыбоптица,
А. Пушкин прекрасный кривится во мне,
его отраженье дробится.
Я русский-другой-никакой человек.
Но едет и едет могучий Олег.
Незримый хранитель могучему дан.
Олег усмехается веще.
Он едет и едет, в руке чемодан.
в нем череп и прочие вещи.
Идет вдохновенный кудесник за ним.
Незримый хранитель над ними незрим10 (Лосев 1987: 9).
У современных поэтов нашли отражение и анекдоты с переос-
мыслением слов — души в повелительную форму глагола
(«Пушкин был чекистом, потому что написал: "Души прекрас-
ные порывы"»), правил — в существительное родительного
падежа множественного числа («Дядя Пушкина был цензором,

Л. ЗУБОВА
379
потому что Пушкин написал: "Мой дядя самых честных пра-
вил"»):
Поэт, сбылися ваши сны:
Пушкинизация страны
У нас проходит полным ходом.
Вы почитаемы народом
И даже, всем заткнувши рты.
Вам проповедуют менты.
Вам памятник, товарищ пушкин. <sic!>
Уже сварганил Аникушин.
Вы там курчавы и игривы
Посередь площади стоите
Стоймя и как бы говорите:
«Души прекрасные порывы»11
(Гаврильчик 1995: 98-99);
Летит по воздуху орел,
Расправив дерзостные крылья.
Его никто не изобрел.
Он — плод свободного усилья.
В пути не ведая преград.
Летит вперед,
На солнце глядя.
Он солнца — брат
И ветра — брат,
А самых честных правил — дядя
(Иртеньев 1998: 193).
Пушкинская метафора предстает отправной точкой для развер-
тывания той же метафоры во многих текстах. Так произошло,
например, с призывом Глаголом жги сердца людей. Действен-
ность слова мыслится не как метафора, а как вполне реальное
свойство этого слова:
Потянулся к лампе, чтобы глагол «зажечь»
промелькнул в уме и осветил тетрадь,
и открыл тетрадь, чтоб возникла речь,
и сказал «Господи», чтоб он мог начать
(Гандельсман 1995: 42);
за станком токарным стою покорно,
превознемогая боли в желудке —

380 ^КОНСТРУИРОВАННЫЙ ПУШКИН
от злоупотребления алкоголем,
или от курения натощак полжизни,
или от прожигания этой жизни глаголом
по ночам в безмятежно спящей отчизне
(Шельвах 1992: 39);
Гудит в печурке древний уголь —
глагол голодного огня.
И первобытно воет вьюга,
в стекло ослепшее гремя (Болохов 1992: 66).
Продолжается традиция языковых дерзостей. АС. Пушкин
писал в ответ на критику: «В журналах осуждали слова: хлопь,
молвь и топ — как неудачное нововведение. Слова сии корен-
ные русские». Представление современного человека о новизне
таких слов у Пушкина следует из комментария к его текстам.
Почувствовать же новизну можно в том случае, когда другие
слова той же словообразовательной конструкции появляются в
новых текстах:
Вот так, покуда срок не вышел,
берем у щедрой жизни в долг —
то гул дубрав, то сумрак вишен,
то рыбий сверк, то птичий щелк... (Новиков 1989: 307).
По поводу таких сочетаний как «счастливые грехи», «в немой
тени», «торжественную руку», «порабощенные бразды», «уста-
лая секира» современные литературоведы пишут: «Неожидан-
ный эпитет Пушкина существует отдельно от конкретного
контекста. Это стихи в стихах. Зашифрованный в одном опреде-
лении образ, который потомки развернут в пространные мета-
форы. Память о будущем <...> Во всем этом сквозит странная
философская картина мира, тотально одушевленного и разъято-
го на части, каждая из которых важна сама по себе, каждая
полна самостоятельной жизни» (Вайль, Генис 1990: 47-48).
Конечно, Пушкина критиковали за это при его жизни. У совре-
менных авторов читаем:
Это совы! это совы!
Узнаю кичливый контур!
В жутких шубах, опереньем наизнанку, — это совы!
(Соснора 1998: 103);

Л. ЗУБОВА
381
Об этом знают сестры или вдовы,
над фотографией склоняясь безутешной
(Кривулин 1998: 24);
и детишек держат бабы
на испуганных руках (Левин 1995: 31);
жареный запах баранины на пикнике (Лехциер 1998: 58);
и льва свирепого из клетки впускают,
он приближается рычащими прыжками
(Воденников 1996: 8).
Итак, постмодернизм не сбрасывает Пушкина с парохода совре-
менности, как декларировалось в манифесте футуристов — он
присваивает все, но и все пропускает через современное миро-
ощущение.
Почему это, понятно. Нашей культуре, Пушкин оказывается
очень нужен. Но почему же такое травестирование? Зачем, соб-
ственно, деконструкция? Видимо, дело в том, что Пушкин
невозможен как прямая цитата, так как в новой системе явление
не может быть адекватным самому себе в том виде, в котором
оно возникло в первой трети XIX в. (Так, имя Татьяна после
Пушкина не может стать знаком вызывающей нелитературнос-
ти). Новая культурная ситуация приспосабливает Пушкина к
своим потребностям. И есть потребность воспринимать его жи-
вым, удивляющим, дерзким. Поэтому можно сказать, что «Пуш-
кин в роли Пушкина» (Вольперт 1998) продолжает писать свои
тексты. Сама его личность побуждает к продолжению игры.
Если почитать многочисленные обвинения постмодернизму
(см.: Коркия 1987), то почти все они уже были в свое время
адресованы Пушкину.
Вторая половина XX века имеет заметное отличие в обраще-
нии к Пушкину: это не столько свойственная традиции отсылка
к авторитету, образу, идеям Пушкина, сколько манипуляции с
пушкинскими текстами12. Преодолевается профанация образа
Пушкина, снова становится интересен текст, в котором новые
авторы стремятся найти что-то новое. И это вполне естественно:
«в одних случаях текст предельно понятен лишь тому, кто знает
автора и все особенности его судьбы, а в других — лишь тому.

3 82 РЕКОНСТРУИРОВАННЫЙ ПУШКИН
кто смотрит на произведение из глубин будущих веков» (Лот-
ман 1995: 476). Кажется, что постмодернисты, навлекающие
огонь критики на себя за то же самое, что когда-то вменялось в
вину Пушкину, помогают понять кое-что новое и в пушкинских
произведениях.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Теория деконструкции разработана Ж. Деррида (см.: Ильин 1996:
177-180; Керимов 1996: 126-135; Маньковская 1997: 94-97).
2 Об этом тексте Кривулина см.: Кононов 1994: 231-232.
3 См., напр., словарь цитат из «Евгения Онегина»: Сидоренко 1998.
4 См., напр., сведения об этом: Кушлина 1993: 335-355; Лауэр 1996:
303-313.
Аллюзия на «Рождественский романс» И. Бродского.
6 Следует учесть рифменную и фразеологическую ассоциацию.
О пересегментации звуковой последовательности (сдвиге) см. ниже.
8 Читатель ждет уж рифмы.... — не изобретение Пушкина.
См. рассуждение о рифмах в сатире Буало и примеры из Жуков-
ского, Вяземского: Тынянов 1993: 101.
9 Ср. в пародии А. Финкеля (1927): Одна в глуши лесов сосновых ■
Старушка дряхлая жила, / И другом дней своих суровых / Имела
старого козла <...> Козлиный глас навек умолк. / Остались ба-
бушке лишь ножки / Утехою минувших дней (Паперная, Розен-
берг? Финкель 1989: 55).
10 Тавтология Незримый хранитель над ними незрим может рассмат-
риваться как реакция на языковую энтропию — на то, что клиши-
рование фразы стирает ее исходную образность.
11 Пушкинская строка произносится здесь Тимуром из повести
А. Гайдара «Тимур и его команда».
12 Благодарю А. Д. Еськову за эту формулировку.
ЛИТЕРАТУРА
Арбенин 1998: Арбенин К. Пушкин мой. СПб., 1998.
Ахматова 1911: Ахматова А. Пушкин // Ахматова А. Стихотворения и
поэмы. Л.. 1977.
Бирюков 1995: Бирюков С. Знак бесконечности. Тамбов, 1995.
Битов 1991: Битов А. Битва // Битов А. Жизнь в ветреную погоду. Л.,
1991.

Л. ЗУБОВА
383
Болохов 1992: Болохов В. Из цикла «Снежный часослов» // Звезда.
1992. №2.
Бродский 1994: Бродский И. Представление // Бродский И. Сочинения
Иосифа Бродского: В 4 т. 1992-1995. Т. 3. СПб., 1994.
Вайль. Генис 1990: Вайль П., ГенисА. Родная речь. Tenafly, 1990.
Вишневский 1992: Вишневский В. Спасибо мне, что есть я у тебя. М..
1992.
Воденников 1996: Воден ни ков Д. Репейник. М., 1996.
Вольперт 1998: Вольперт Л. И. Пушкин в роли Пушкина. М., 1998.
Гаврильчик 1995: Гаврильчик В. Изделия духа. СПб., 1995.
Гандельсман 1995: Гандельсман В. Там на Неве дом... СПб., 1995.
Друк 1991: ДрукВ. Коммутатор. М., 1991.
Еременко 1991: Еременко А. Стихи. ML, 1991.
Зельченко 1991: Зельченко В. Коллаж. СПб., 1991.
Ильин 1996: Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм.
Постмодернизм. М., 1996.
Иртеньев 1998: Иртеньев И. Ряд допущений. Книга стихов. М., 1998.
Кедров 1991: Кедров К Вифьлием (новая поэзия). М., 1991.
Кенжеев 1992: Кенжеев Б. Стихотворения последних лет. М., 1992.
Керимов 1996: Керимов Т. X. Деконструкция // Современный фило-
софский словарь. М.; Бишкек; Екатеринбург, 1996.
Кибиров 1997: Кибиров Т. Парафразис. СПб., 1997.
Кононов 1994: Кононов М. Отречение // Вестник новой литературы.
№ 7. СПб.. 1994.
Коркия 1987: Коркия В. Собрание обвинений // Юность. 1987. № 7.
Кривулин 1992: Кривулин В. Блудный сын // Стрелец. Альманах лите-
ратуры, искусства и общественно-политической мысли. № 1. Л.;
Париж; М.; Нью-Йорк, 1992.
Кривулин 1998: Кривулин В. Купание в Иордани. СПб., 1998.
Крученых 1922: Крученых А. Сдвигология русского стиха. М., 1922.
Кушлина 1993: Кушлина О. Б. Путешествия Онегина // Русская литера-
тура XX века в зеркале пародии. Антология. М., 1993.
Лауэр 1996: Лауэр Р. «Евгений Онегин» в манере Игоря Северянина //
Концепция и смысл: Сб. статей в честь 60-летия проф. В. М. Мар-
ковича / под ред. А. Б. Муратова, П. Е. Бухаркина. СПб.. 1996.
Левин 1995: Левин А. Биомеханика. М., 1995.
Лейкин, рукопись: Лейкин В. Женька Онегин. Рукопись.
Лехциер 1998: Лехциер В. Выпечки снежное мясо и булочных вой-
лок... // Диалог без посредников. Стихи московских и самарских
поэтов. Самара. 1998.
Лосев 1987: Лосев Л. Тайный советник. Tenefly, 1987.

3 84 ДЕКОНСТРУИРОВАННЫЙ ПУШКИН
Лосев 1996: Лосев Л. От переводчика // Знамя. М, 1996. № 6.
Лотман 1995: ЛотманЮ. М. Пушкин. СПб., 1995.
Львовский 1993: Львовский С. Я памятник себе // Вавилон. Вестник
молодой литературы. № 2 (18). М., 1993.
МанькЬвская 1997: Маньковскоя Н. Б. Деконструкция // Культуроло-
гия XX век. Словарь. СПб., 1997.
Некрасов 1989: Некрасов В. Стихи из журнала. М, 1989.
Новиков 1989: Новиков С Вот так, покуда срок не вышел... // Порыв.
Сборник стихов. Новые имена. М., 1989.
Паперная. Розенберг, Финкель 1989: Паперная Э. С, Розен бергА. Л,
ФинкельА. М. Парнас дыбом: Литературные пародии. VL 1989.
Пригов 1993: Пригов Д. Большое лиро-эпическое описание в
97 строк // Третья модернизация. М., 1993.
Пригов 1996: Пригов Д. А. Собственные перепевы на чужие рифмы.
М., 1996.
Пригов 1997: Пригов Д А. Написанное с 1975 по 1989. М., 1997.
Пригов 1998: Пригов Д. А. «Евгений Онегин Пушкина». СПб., 1998.
Сидоренко 1998: Сидоренко К. Я. Цитаты из «Евгения Онегина»
А. С. Пушкина в текстах разного жанра СПб., 1998.
Скобелев 1997: Скобелев В. И «Чужое слово» в лирике Иосифа Брод-
ского // Литература третьей волны. Самара: Изд-во Самарского ун-
та. 1997.
Соснора 1994: Соснора В. Книга стихов//37. СПб., 1994.
Соснора 1998: Соснора В. Верховный час. СПб., 1998.
Строчков 1994: Строчков В. Глаголы несовершенного времени. Изб-
ранные стихотворения 1981-1992 годов. М, 1994.
Терц 1992: Терц А. Прогулки с Пушкиным // Собр. соч.: В 2 т. М.,
1992. Т. 1.
Тынянов 1993: Тынянов Ю. Н Проблема стихотворного языка // Тыня-
нов Ю. Н. Литературный факт. ML, 1993.
Цветаева 1994: Цветаева М Мой Пушкин // Цветаева М. Собр. соч.:
В 7 т. Т. 5. М., 1994.
Шельвах 1992: ШельвахА. Черновик отваги. СПб., 1992.
Эзрохи 1995: Эзрохи 3. Шестой этаж. СПб., 1995.

"КРЕСТНИЦЫ, ИЛИ ПОЛЮБОВНАЯ СДЕЛКА"
А. А. ШАХОВСКОГО
КАК "ЭПИЛОГ" К "ПИКОВОЙ ДАМЕ"
ПУБЛИКАЦИЯ Л. КИСЕЛЕВОЙ
Публикуемый водевиль А. А. Шаховского является продолже-
нием его драматургической переделки пушкинской "Пиковой
дамы'', названной им "Хризомания, или Страсть к день-
гам''(1836) Включение этого эпилога в спектакль или его
исключение в значительной мере меняло концепцию театраль-
ной версии "Пиковой дамы": водевиль отдалял ее от пушкин-
ского текста (см. об этом с. 184-186 наст. изд.). Думается, что
это обстоятельство, а не только временные рамки спектакля,
заставило режиссеров-постановщиков довольно популярной
"Хризомании" в конце концов отказаться от присоединения
"Крестниц, или Полюбовной сделки" к основной пьесе. Однако
для того, чтобы создалось полноценное представление о воз-
можных путях трансформации пушкинской повести в театре
1830-х гг. и об эволюции жанра драматургической переделки,
исследователям необходимо получить в свое распоряжение пол-
ный текст грандиозного "драмматического зрелища", осуществ-
ленного А. А. Шаховским.
Настоящая публикация осуществлена по рукописному ре-
жиссерскому экземпляру, хранящемуся в Санкт-Петербургской
Театральной библиотеке (шифр: I. VII. 4. 14). Рукопись выпол-
нена аккуратным писарским почерком; автограф, видимо, утра-
чен. Мы не сочли нужным воспроизводить всех орфографиче-
ских и пунктуационных особенностей писарской копии, хотя и
старались сохранить некоторые из них (вить вместо "ведь",
прикащик и др.). Пунктуация урегулирована (расставлены про-
пущенные точки в конце предложений, запятые при причастных
и деепричастных оборотах и т.п.), выправлены описки, урегули-
ровано употребление прописной и строчной букв, произведены
49

386
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
замены окончаний -аго на -ого в прилагательных и причастиях,
звонкого согласного в приставках перед глухой согласной
основы (типа разсказ/рассказ) и т.п.
КРЕСТНИЦЫ, ИЛИ
ПОЛЮБОВНАЯ СДЕЛКА.
Эпилог-водевиль (в следствии Пиковой дамы),
в одном действии с Дивертиссементом
Действующая лица:
Елиза
Лиза замужем
Ерков, прикащик, муж ее
Граф Томской
Чурин
Фроловна, кормилица Елизы
Гурбин, муж: ее, отставной из фельдфебелей
Куркин, подканцелярист
Земский заседатель
Жорж:, графский камердинер
Потап -.
Ваня J Крестьяне
Слуги
Крестьяне
Цыгане
Действие в селе Кобринках.
Явление I
Направо господской сад с решеткой, налево огород, посредине, немно-
го направо, небольшая светёлка и от нее птичий двор углом: за оным
видно начало села. Мужики, одни сидят на привальнике у огорода,
другие стоят кучками, иные выходят. Ваня, потом Гурбин
№1
Ваня и выходящие:
А! дядюшка Потап, здорово,
Что нового?
Потап: Прикащик — вор.
Ваня: Да это, дядя, так же ново.
Как этот старый птичий двор.
Зачем он собрал нас на сходку?
Потап: Зачем, не диво отгадать:
Чтоб вырядить свою молодку,

Л. КИСЕЛЕВА
387
Поборец хочет с нас собрать.
Хор: Он нас как липок обдирает.
В безбарщине нет мочи жить:
Прикащик мир на то сбирает.
Чтоб по миру крестьян пустить.
Турбин (входит из-за огорода в шинели, в сламзаке2 и с узлом на пал-
ке): Здорово, православные!
Мужики: Спасибо, господин служивый.
Турбин: Вить это село Кобрино графини Томской?
Потап: Было ея, бывало родовое господ Кобринских; а теперь ничьё.
Ваня: Как ничье? Прикащиково.
Потап: Разве прикащицыно.
Турбин: Это как?
Потап: Вот как: молодая хозяйка холопа-прикащика, вышла за него из
барских барынь, да по грехам нашим, она еще крестница покойной
Графини, так, знаш, и прибрала мужа к ногтю, дворню к рукам; а нашу
братью — крестьян и в людей не ставит.
Турбин: Смотри, какая фря! А солдатка Авдотья Фроловна, кормили-
ца барышни Елизаветы Ивановны, еще здесь живет?
Ваня: Живет да хлеб жует.
Турбин: А где?
Потап: Вон там, на птичьем дворе. Покойная графиня куда ее жалова-
ла и сама приказала ей выстроить эту вдовью келью.
Турбин: Да вить она еще не вдова, а только солдатка.
Потап: Оно и так; да мужа-то ея из казенной волости за удальство от-
дали, не в очередь, в некруты, и с той поры нет об нём слуха; видно,
не сносил залетной головушки.
Турбин: Авось в солдатской школе угомонился. Войдем же к старухе.
Ваня: Ее дома нет; она встретилась со мною, бредет, сердечная, к
батьке попу.
Турбин: Нечего дело, подожду. Да что это, ребята, вы здесь сошлись?
Потап: Какое сошлись: нас согнали на мирскую сходку.
Турбин: Зачем?
Потап: Слышно, что приехал к прикащику земский заседатель с
подьячим: объявить нам, после сорочин покойной графини, кому она
отказала наше село.
Турбин: Дай Бог вам доброго господина.
Потап: Да будь он какой хочет, а все лучше холопа-прикащика. Эх,
служба! Крестьяне без заправского помещика, что птенцы без матки.
Ваня: А прикащик с нами в коршуны играет: кого схапает, того и
щиплет.
Турбин: Да неужто на него и управы нет?

388
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Потап: Говорят, что есть: да у кого ее искать? Опекуны ему мирволят.
в приказе по головке гладят... А! да вот он с своей барыней, с земским
заседателем и с подьячим сюда валит...
Ваня: Ну. ребята, снимай шапки.
Турбин (поправляя свою фуражку): Мое дело пока сторона (садится у
огорода на завалинку).
Явление 2
Те же, Земской, Куркин, Ерков, Лиза и несколько дворовых
Ерков: Становись к слушанью!.. Вот. за болезнию его высокоблагоро-
дия капитан-исправника, за разъездом их благородий дворянских засе-
дателей прибыл сюда суд, в особах его чести Анкудина Прокофьича3 и
его милости Кукши Фирсовича, для объявления губернаторского при-
каза.
Земский: Во всём согласен. Читай, что надо.
Куркин (развертывая бумагу): По титуле, число, месяц, год и проч.
(Читает.) "Приказали: Объявить прикащику Терентию Еркову и всей
Кобринской вотчине: 1-ое. По открытии в законной срок духовного за-
вещания помещицы их графини Елизаветы Федотовны Томской оказа-
лось, что ее сиятельство вышереченную вотчину, яко ею благоприоб-
ретенную, отказала в вечное и потомственное владение крестнице и
воспитаннице своей девице Елизавете Ивановне Кобринской".
Потап: Нашей родовой боярышне. Слава Богу!
Мужики: Слава Богу!
Лиза: Что за крик? Уйми их, Терентий Карпыч.
Ерков (Земскому.): Прикажите замолчать.
Земский: Молчать!.. Дочитывайте.
Куркин: ''Кобринской. 2-ое. Буде же оная девица, волею Божией.
преждевременно скончается или без воли завещательницы выйдет
замуж, то завещанное имение предоставляется родному внуку покой-
ницы графу Павлу Львовичу Томскому, а понеже по справкам оказа-
лось, что наименованная Елизавета Ивновна уже не в живых..."
Лиза: Извините, в живых.
Куркин: Ваша речь, матушка Елизавета Ивановна, впереди; извольте
благосклонно дослушать: "не в живых; то в силу завещания ввести во
владение графа Томского..."
Ваня: И это еще слава Богу!
Мужики: Слава Богу!
Лиза: Молчи, неучи!.. Прикажите им.
Земский: Молчи, неучи!.. Ну, Кукша Фирсыч!
Куркин: "Томского, яко наследника по завещанию'
Лиза: Однако же...

Л. КИСЕЛЕВА
389
Куркин: Ваша речь впереди, позвольте: (Читает,) "По завещанию; а
понеже, без пропуску срочного времени объявлен спор о именитель-
стве по духовной, от достовернейшей особы" (взглядывает на Лизу.).
Лиза: А!..
Куркин: "То суд положил впредь до решения тяжбы в обеспечение
истца, оставить село Кобринки на прежнем основании и приказывает
крестьянам и дворовым людям пребыть в повиновении у прикащика,
как были, а ему, прикащику, состоять в введении опеки... О чем сим и
объявляется, кому следует".
Земский: Во всем согласен.
Лиза (мужу): Растолкуй глупцам.
Ерков: Взяли ли вы в толк, что вам по всей строгости законов не
должно ни под каким видом выходить из повиновения начальства, т.е.
нашего: не так ли, батюшка Анкудин Парамоныч?
Земский: Во всем согласен.
Мужики: Ой! ой!
Лиза: Кончено, (мужу) Ну, проси ж и приказывай. (Куркияу) А вы по-
годите.
Ерков: Нижайше прошу вашу честь и вашу милость посетить наш ми-
зерный домишко. А вы, православные, ступайте в приказную избу
помянуть наших покойниц.
Земский: Во всем согласен.
Лиза (мужу): Веди согласника...
Ерков: Милости просим... (ведёт Земского.)
Лиза (мужикам): А вы ступайте, куда велено.
Потаи: Нечего делать, пойдем на поминки.
Мужики: Нечего делать... (уходят).
Лиза: Послушайте, (в сторону) Как бишь его дурацкое имя; ну да все
равно... Господин секретарь!
Куркин: Я пока за него: подканцелярист Кукша Фирсов сын Куркин.
Что повелите?..
Лиза: Могу ли я вам повелевать, Кукша Фирсыч; а хочу вас наедине
попросить, как водится.
Куркин: Сиречь келейно; готов исполнить, что угодно приказать.
Турбин: Наше дело слушать приказы (прячется за дерево).
Явление 3
Лиза, Куркин, Турбин (сидящий за деревом)
Лиза: Мне известно от моего Терентия Карпыча, что вы поумнее
вашего секретаря.
Куркин: Где нам быть умнее человека ученого; но смею доложить,
что его благородие бьет на нынешнюю стать и сбивается с прежнего
приказного порядка... Ему бы только в ответ не попасть, да с голоду не

390
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
умереть, а до прочего другого и дела нет... Что назьюается ни себе, ни
добрым людям: и если бы еще не мы, старики, то хотя бы в суд не
ходи.
Лиза: Хорошо еще, что хоть с вами можно поладить.
Куркии: И можно, и должно.
№2.4
Наш секретарь, а с ним и судьи.
Что называется, стрень-брень:
И в этом, так сказать, безлюдье
Без нас бы дело стало в пень.
При случае подчистить справки,
Умненько выправить права:
Укрыть поличные отъявки, V
Нам эти штуки трынь-трава. J
Лиза: Мой муж в приказах силу знает
И по делам большой ходок;
А уж и он на вас считает
При случае ввернуть крючок.
Куркин: Крючков десятки миллионов
У нас в руках, любым цепляй;
А вот как выдет Свод Законов,"]
То нам... хоть в петлю полезай^
Лиза: А скоро ли он выдет?
Куркин: Ох! Коварные люди крепко попугивают, что-де давно на
мази сия невиданная и неслыханная оказия; и что-де без отлагательст-
ва имеет быть печатная распубликация канцелярской секретности;
сиречь законов, по поводу ж оной всякой-де, кто хоть мало-мальски
маракует грамоте, будет смыслить свою правость, не хуже нашего
брата крещёного в чернилах6; по сему-то резонту, для предупреждения
такой пасквильности, довлеет нам подать на первой случай исковую и,
за добра ума, повернуть дельцо по-свойски; но за неимением ясных
доказательств...
Лиза (отдавая ему деньги): А разве эти не ясны?
Куркин (взяв деньги): Яснее солнца.
№3.
Из оных вижу обстоятельств,
Что сих довольно доказательств,
Мы с ними хоть на дне морском
И небывалое найдем.
Я сам за вас беруся стряпать
И так надеюсь дело сляпать,

Л. КИСЕЛЕВА
391
Что после тысячи дельцов 1
Не сыщут во сто лет концов J
Пускайтесь в суд, не бойтесь штрафа,
И мы с сиятельного графа
Не катаньем, так хоть мытьем
На первой случай спесь собьем;
А там потащим по мытарствам,
И так, что он с высоким графством7,
Чтоб только вырваться назад, 1
Отдать сорочку будет рад. J
Лиза: Да, надобно его осадить с самого начала. Он думает: я-де барич,
бабушкин внучек, то не смей никто против меня пикнуть... Ан смеют,
и не только на словах, да и на бумаге.
№4.
Что муж мой, службой и досужством,
Скоплял помалу в жизнь свокр,
Что приобрел моим замужством,
На эту тяжбу все убью.
Пусть лопну, только докажу же.
Моею честью дорожа.
Что пусть служанка я по муже,
Да по себе-то госпожа. }
Турбин (в сторону): Смотри, как распетушилась...
Лиза: И вы беретесь повернуть графинино завещание вместо покой-
ной утопленицы на меня?
Куркин: Берусь и поверну.
Лиза: И меня тотчас признают наследницей?
Куркин: Непременно; впрочем, как посудят.
Лиза: Если же посудят не так?
Куркин: А апелляция-то на что?., возьмем, пустим в проволочку...
А вести тяжбу куда накладно: плати и за то, и за другое, а было бы
чем...
Лиза: А графу нечем и собаки выманить.
Турбин: Бедняк!
Куркин: То кольми паче стряпчего нанять, так мы за неходательством
и пропуском сроков именьице цап-царап: или принудим к мировой... и
пожалуем ему. что захотим.
Турбин: Ой! Ой!
Лиза: Уж хотя бы мировой скорее кончить.
Куркин: А всего бы лучше до начала тяжбы.

392
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Явление 4
Те же и Фроловна
Фроловна: Ах! матушка Елизавета Ивановна, уж я раз десять к тебе
приходила.
Лиза: Зачем? не слышно.
Фроловна: Услышишь, коли захочешь слушать.
Турбин: Ба! да это8 моя Дуня.
Лиза: Теперь не захочу.
Фроловна: Да позволь хоть поглядеть-то на тебя, полюбоваться то-
бою.
Лиза: Я и без любованья обойдусь. (Куркину). Пойдемте.
Фроловна: Да хоть дай себя спросить, неужто правда, что моя
вскормленица, тоже Елизавета Ивановна...
Лиза: Утопилась? Правда.
Турбин: Ложь.
Фроловна: Нет, нет, Бог ее не допустил до такого греха... Да и ты,
кабы это правда была, так легко такой напасти не вымолвила. Вить вы
крестные сестры, вместе росли, и я тебя не меньше, чем ее, любила,
берегла, нянчила, лелеяла, вспомни-ка старое.
Лиза: Недосуг; ну, да вот тебе за старое (даёт ей денег.) иди, куда
идешь.
Фроловна: Не надо. Бог с тобой!
Турбин: Люблю.
Куркин: А как бы ты смела не брать, что жалуют?
Фроловна: Ин возьму.
Турбин: Ох. плохо!
Фроловна: И на это жалованье поставлю свечку умягчению злых сер-
дец.
Лиза: Несносная... Уйдемте от этой нахалки.
Фроловна (идя за Лизой): Эй, Лизавета Ивановна, побойся Бога, да и
меня, многогрешной: как скажу словечко и покажу бумажку, то ты
вскаешься, да поздно. (Лиза, заткнув уши, уходит.)
Куркин: Бумажку!.. Это по нашей части. Что у тебя за бумажка?
Фроловна: Не скажу.
Куркин: А! не скажешь, так покажешь.
Фроловна: Не покажу.
Куркин: Так мы возмём.
Фроловна: Не дам.
Куркин: Вздор, дашь... Ступай в приказную избу.
Фроловна: Не пойду.
Куркин: Так приволокут. (Хочет взять ее за руку; она пятится.)
Турбин: Стой, подьячий, и не тронь ее.
Куркин: Ба!..

Л. КИСЕЛЕВА
393
Гурбин: Ну, что выпучил глаза, убирайся к чёрту.
Куркин: Мне к чёрту?
Гурбин: Да, он твой командир!
Куркин: Как! по какому резонту? в какую силу?
Гурбин: Уж верно не в твою, крапивное семя!
Куркин: Ах ты. заржавлая фузея, да как ты смел, а!..
№5.
Гурбин: Еще б солдат увечный
За правду стать не смел!
А ты, сверчок запечный.
Беги, покуда цел.
Или с тобой, подьячий.
Разделаюсь путем
Монетою ходячей.
Солдатским пятаком.
Куркин: Чтоб я ручной суспицей,
Срамиться стал... никак!
В суде ж десятирицей "|
Воздам за твой пятак, (уходит) j
Явление 5-ое
Фроловна и Гурбин
Фроловна: Ах, батюшки-светы! да никак ты, Андрюша, жив!
Гурбин: Да и ты, Дуня, кажется здравствуешь.
Фроловна (Хочет его обнять и останавливается): И! как ты, мой го-
лубчик, постарел.
Гурбин: Да и ты, моя лебедушка, не помолодела.
Фроловна: Ан лих помолодела от радости: (обнимая), ты у меня лет
двадцать с плеч скинул.
Гурбин: А ты смотри, не придави меня к земле.
Фроловна: А чем таким?
Гурбин: Как мы с тобой простились, вить, помнится, я тебя оставил
сам друг.
Фроловна: Да, у меня было тогда под сердечушком твое детище...
Дочка.
Гурбин: А где ж она?
Фроловна: Ох!..
Гурбин: Так правда, что ее Бог взял.
Фроловна: Бог-то не взял... Да... Ох-ти мне!..
Гурбин: Что такое?
Фроловна: Ох-ти мнечушки... Я сама виновата, прости, батюшка.
Гурбин: В чем?
50

394
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Фролов на: Сбыла с рук ее...
Турбин: Ах ты. безбожница!.. Да как могла...
Фроловна: Нужда довела, и отец дьякон присоветывал9.
Турбин: Как! давай его сюда... где он?
Фроловна: В здешнем селе батюшкой.
Турбин: Хорош батюшка, советует детей губить.
Фроловна: Что ты! избави Господи!.. Нет. он вот сейчас и дал мне
свидетельство, чтобы, знаешь, хоть уликой спасти её душеньку...
Турбин: Чью?
Фроловна: Нашей дочери.
Турбин: Такты ее... не... страшно вымолвить...
Фроловна: Ах! что ты... перекрестись10... Нет, чтобы она не умерла
голодной смертью на моем бесприютье, я ее подложила к здешней
графине.
Турбин: Вот-те раз... так этак, чего доброго, прикащица — наша дочь?
Фроловна: Нече греха таить, наша родная; а чтоб, знаешь, быть к ней
поближе... я. по милости отца дьякона, вошла в кормилицы к дитяте
прежнего помещика этого села.
Турбин: Это все я знаю.
Фроловна: Да от кого же?
Турбин: От твоей вскормленницы.
Фроловна: Так, стало быть, она...
Турбин: Не утопилась.
Фроловна: Ой ли? Ах ты, моя радость, оживил мою душеньку... Ах
ты, мое красное солнышко, отогрел мое сердечушко... Да где же она,
моя красавица?
Турбин: А вот за огородом в роще.
Фроловна: В роще! Кто ж ее сюда привёл?
Турбин: Во-первых, Бог, а во-вторых, я.
Фроловна: Да как ты это сподобился?
Турбин: Видно, так было надобно. Вот, видишь ли: я служил и не
тужил, дослужился до позумента, обучился кое-как грамоте, попал в
фельдфебели и пошёл бы вдаль, кабы пуля сдуру не прошибла грудь
навылет.
Фроловна: Ах, Господи Боже мой, да как же ты еще жив остался?
Турбин: Бог помиловал: меня назначили в отставку с пенсией и чи-
ном, отправили в Петербург; я слышал от земляков, что ты жила в кор-
милицах у Графини, хотел ей отдать почтение, да опоздал, приказала
долго жить; а твоя вскормленница позвала меня к себе, разговорилась
о своем горе, расплакалась, и было от чего. Видишь ты, графиня-то
умерла ненароком, наша дочка что-то насорочила; граф, внучек графи-
нин, начал то и дело побегивать в дом; пошли толки... и бедной ба-
рышне, от всякой напраслины, пришлось хоть в воду броситься.

Л. КИСЕЛЕВА
395
Фроловна: Да вить не бросилась?..
Гурбин: Нет. мы только бросили в реку ее шляпку да платочек: зна-
ешь, для отвода розысков и поисков: да и пустились в путь. Сперва
сюда, повидаться с тобою, а потом, где Бог приведет жить.
Фроловна: Да чем?..
Гурбин: А вот этим селом, графиня его отказала своей крестнице.
Фроловна: Ах! спасибо ей, нашей матушке, что не обидела сиротин-
ку, отдала дочке родительское.
Гурбин: А не спасибо нашей дочке, что нарохтится на чужое.
Фроловна: Да как она смеет?
Гурбин: Вот то-то и беда, что смелостью она в меня пошла: да не в ту
сторону.
Фроловна: В какую?
Гурбин: После узнаешь; а теперь, пока народ в приказной избе, прове-
ди нашу странницу в свою светелку.
Фроловна: Бегу, бегу (уходит).
Явление 6-ое
Гурбин, потом Фроловна и Елиза.
Гурбин: Смотри пожалуй, что здесь крутится: думал ли я, выдя в от-
ставку, попасть в отцы к мишурной барыне и в проводники к заправ-
ской барышне; да дело поверну по-свойски.
№6.
Я гордянке дружбу
Хватски докажу,
А смиренной службу
Верой сослужу.
Что мне дочь родная,
Если нет души?
И трава дурная \
Доброй не глуши. J
Пусть подьячий чёрта
Впишет в свой рапорт,
С моего ж рапорта ^
Сам издохнет чёрт, г
Надобно взять у жены дьяконское свидетельство; оно пригодится к
делу.
Фроловна (выводя Елизу): Не бойся, моя белая лебедушка; здесь тебя
никто не увидит.
Гурбин: Чего тому бояться, кто прав и перед Богом, и перед добрыми
людьми?
Елиза: Ах! это правда.
}

396
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Фроловна: Да что же ты так вздохнула: разве, избави Господи, и ты
виновата перед кем?
Ёлиза: Больше всех перед собою.
Фроловна: Ну, это куда нейдет, перед собой-то не то. что перед дру-
гими, тотчас и извинишься, и оправдаешься.
№7
Ёлиза: Ах! что мне служит извиненьем.
Чем оправдать могу себя?
Не силой страсти, не прелыценьем
В несчастье завлеклася я:
Романтики разгорячили
Воображение мое,
Романы голову вскружили "]
И сердце страждет за нее. j
*
Читая их, я приучилась
Считать безумство высотой,
И нечувствительно влюбилась
В убийства, в ужасы, в разбой.
Неистовств мрачный сочинитель,
Чем адской дар его славней,
Тем больше он душегубитель, "1
Тем больше общества злодей, j
Фроловна: Экая притча!.. Да чтобы это было такое?..
Турбин: А вот что:
№8
Их милость по чужому грезит.
Чужому верит наобум.
За чужедуром в гору лезет,
Чужбиной набивает ум. <2 раза>
В чужих землях, по их сумбурам.
Чертями кажут всех людей;
А наши вторы, на смех курам,
И Русь рядить хотят в чертей. <2 раза>
Фроловна: Вот что: да стало от этой бусурманской чертовщины. Ты,
сердечная, из такой веселой, такой резвой, что любо-дорого смотреть,
сделалась, Бог с тобой, такой кручинной, что сердце надрывается, на
тебя глядя.
Ёлиза: Да, точно эта, как вы говорите, чертовщина отуманила мою
душу, опламенила мое сердце ко всем чрезвычайным пугалищам и
расхолодила ко всем обыкновенным приятностям жизни. Я была

Л. КИСЕЛЕВА
397
страстна, а никого не любила; и первый человек, который испугал
меня ярким взглядом, дерзким поступком, показался мне всем, что
восхищало меня в новых сочинениях; я им очаровалась...
Турбин: То есть, ум за разум зашел.
Фроловна: И показался сатана лучше ясного сокола.
Елиза: Да, мое положение от капризов графини было, конечно, неза-
видно, но обыкновенно: я была только жалка; а мне хотелось ужаснуть
моими чрезвычайными несчастиями и, кажется, удалось.
Турбин: В том-то и дело, что не удалось.
Елиза: Как! Неужели мое несчастье не довольно ужасно? Есть ли на
свете бедственнее, безнадежнее моего положение и чем можно ему по-
мочь?
Турбин: Пусть у людей и неможно, да у Бога все возможно. Эх!
Барышня, отчаяние смертный грех. Вот хотя бы наша участь была уж
прямо безотрадная, куда ни кинь, там и клин. Я в двадцать лет за про-
казы отдан в рекруты... оставил жену, да еще и с прибылью, без прию-
та, без насущного хлеба. Дурь в башке, палка на спине: чего ни пе-
ренес, чего ни вытерпел, пошли постукивать: сабля по голове, штык в
бок, пуля в плечо, другая в пах, третья в грудь навылет; а все, как с
гуся вода... и вот на родине... жена у сердца... дочь пока еще Бог знает
где. Ну да авось, наведем на ум: и мы с Дуней заживём припеваючи с
Царской милостью; а все от того, что я не гневил Господа отчаянием,
не терял ни надежды, ни веселости; так не советую и тебе крушить
себя безвременно. Эх! не вешай головы, не кручинь своих хозяев,
взгляни повеселее. Э! те-те, вот так; славно, барышня!.. Ну, твоя
улыбка, как солнце из-за, туч просияла... Как заря затеплилась перед
светлым днём... Стряхни горе с головы, встрепенись пташкой Божьей.
Елиза: Ах! мой доброй защитник, твоя веселость, вера в Бога, надеж-
да на Его милость и самое это место, где я родилась, где росла в ра-
достях, кажется, возвращают мою детскую веселость.
№9.
В очах все будто расцвело.
Вдруг сердце пташкой встрепенулось.
Туман, как вихрем, разнесло,
Я точно ото сна проснулась.
К ужасным приключеньям страсть
С моим несчастьем миновалось,
А не случись со мной напасть.
То до чего б я дочиталась!
Судьба мне мачехой была.
Но тем к терпенью приучила,
Рукам расслабнуть не дала

398
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
И горем разум прояснила:
Могу работать иль учить
И никому не буду в тягость,
Так не хочу я вас крушить ^
И с вами разделяю радость, г
Гурбин: Мы готовы поделиться с вами нашей радостью, только и вы
помогите нашей кручине.
Елиза: Какой?
Гурбин: Задушевной. Не откажитесь прошколить путем чванку... А!
чтоб не забыть, отдай-ка мне, Дуня, дьяконское свидетельство.
Фроловна (отдает ему бумагу): Возьми.
Томской (в саду): Ей! садовник, работники, кто тут есть?
Елиза: Боже мой! чей это голос?
Гурбин: Видно, хозяйской, громко приказывает.
Томской: Ей, глухие! немые! докличусь ли я вас?
Елиза: Ах! это молодой граф.
Фроловна: Павел Львович?
Елиза: Он... Куда бы мне от него спрятаться?
Фроловна: В нашу светелку.
Гурбин: Введи; а я здесь останусь на отводном...
Елиза: Уйдем поскорей... {Идет с Фроловной).
Гурбин: Иди, отдохни; помолись Богу, ложись спать, утро вечера
мудренее... (становится к огороду).
Томской (в саду): Да что вы, лешие, домовые, сквозь землю что ли
провалились?
Гурбин: Как бы завесть здесь перестрелку между охотников до
наследства, хоть для разряда ружей?
Явление 7
Гурбин, Томской и Чурин.
Томской (входя): Ей!., болваны! глупцы!..
Чурин: Да полно бесноваться.
Томской: Еще б не бесноваться: помещик приехал и никто не встре-
тит.
Чурин: Да кому встретить; вить ты слышал от заики-сторожа, что все
на сходке, между садом и огородом.
Томской: Да вот и сад, и огород, а ни собаки. А! вот спрошу в этой
избе.
Гурбин: Там нет ни души...
Томской: А в селе до 500 душ; куда же они девались?
Гурбин: Все в приказной избе.
Чурин: Что ж их туда согнали на удушье?
Гурбин: Около того.

Л. КИСЕЛЕВА
399
Томской: Да вот я их вытащу. Однако, Чурин, кажется самому госпо-
дину неловко бегать по избам за крестьянами, это компрометирует на-
ше помещество. Послать некого... Жорж остался картавить с заикой,
извощик у перекидной...
Турбин: Пожалуй, я схожу.
Томской: Сослужи, любезный, службу... сходи в приказную избу...
скажи моим глупцам, что их барин изволил приехать.
Чурин: Налегке.
Томской: Для скорости... И что его сиятельство требует к себе прика-
щика и всю вотчину, да удружи, турни их по-солдатски.
Турбин: Я служить привык; а дружить готов. (Отходя) Заварю кашу.
Чурин: Мне что-то лице этого служивого знакомо.
Томской: Что нам до его лица?11 Ну, милый Любим Калиныч, вот
наконец мы в своем имении. Только, брат, оно не заменит нашего про-
игрыша: вить мы оба чисты.
Чурин: Да у тебя хоть бабушка догадалась, кстати умерла.
№ 10.
А у меня в Москве одной
Безбожно зажились две тетки:
Одна лет двадцать в водяной, "^
Другая десять лет в сухотке; г
А вот уж тридцать пятый год,
Как бабушка моя в падучей:
Вить надобно ж чтоб весь мой род.
К несчастью, был такой живучий!
?}
я. J
Неужли в гроб мне голым лечь,
Как голым я на свет родился?
Отцу б меня побольше сечь,
Авось-либ я не прокутился.
На честность все я проиграл,
Так что ж, против моей натуры,
Пустился в плутни и попал 1
Не только в дураки, а в дурьи
Томской: Уж и в дуры.
Чурин: Как же не в дуры? Ты, чёрт или сатана Чекалинский надоуми-
ли меня, чтобы одурачить умника Ирмуса: представлять твою бабуш-
ку-покойницу.
Томской: И ты славно ее представил.
Чурин: И хорошо прославился: я рядился, хлопотал, напутал, заманил
на игру, разорил, свел с ума и уморил в сумасшедшем доме покойного
Жидомора Соломоныча... и меня же мои товарищи в банк обыграли.

400
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
одурачили и заклеймили на всю жизнь дурой: в память моего
безумного наряжания.
Томской: Вольно ж тебе было против себя пунтировать.
Чурин: Так что ж, не прикажешь ли мне сидеть сложа руки, как дру-
гие играют и могут сорвать банк? да еще какой?., миллионный. Ты ни-
когда не знал и не знаешь людей. Помнишь, ты спорил с Немировым,
что ваш безверный мудрец Ирмус не может верить чертовщине, как он
тебе ни толковал?
№11.
Что вера в нас — стремление души,
Что верить нам велит сама Природа,
И атеист, что хочет ни пиши,
А на земле без веры нет народа.
Что жить нельзя без веры никому,
Так именно, по самой сей причине.
В ком веры нет к святому ничему.
Тот сам не рад; а верит чертовщине.
И вот отчего твой Ирмус, с своим умом, попал в сумасшедший дом, а
из него на тот свет12.
Томской: Да этак и всякого можно свести с ума: он бабушку, по до-
гадкам Лизы, видел только в час смерти и испугался мертвой. Мы
сняли с её бюста маску, вырядили тебя точно ею, и ты так смело во-
шел к нему.
Чурин: Признаюсь, что я осмелился только тогда, как увидел из окна
его трусость... Тут мне стало сполгоря пугать его в потёмках.
Томской: А каково я задул свечу?., и выдержал мастерски свою ро-
лю?
Чурин: Нет. брат, страсть к деньгам получше нас обоих смастерила.
Только надобно отдать справедливость Бухтину, а пуще Чекалинско-
му: ведь сорок шесть тысяч, да еще от них пароле13, и ему не бездели-
ца — иной бы бухнул разом. Так нет, он, чтобы путем натешиться,
расчел верно на жадность покойника и выдержал характер до конца,
А уж этого, хоть убей меня, не пойму, как он переменил туза на пико-
вую даму? Только он привстал потчевать лимонадом, облокотился об
стол рукой с платком, я не спускал с нее глаз; а только успел увидеть
взлет платка.
Томской: А еще запирается, что учился у Пинетти: нет, уж меня ни-
кто не переуверит, чтобы это не была европейская штука. А знаешь
ли. что мне жаль Ирмуса?
Чурин: А я был бы кажется рад, когда бы старый мошенник проми-
шурился.

Л. КИСЕЛЕВА
401
Томской: Ты это говоришь теперь, как тебя самого честная компания
в пух обыграла...
Чурин: Чёрт с нею; уж по крайней мере один конец; а то бы вить я
еще просиживал без толку ночи, рвался за всякую карту. А теперь, по
крайней мере, покоен, пока моя бабушка и тетушки не упокоятся, как
твои покойницы.
Томской: Послушай, Чурин, верь мне или не верь, а я, право, очень
бы обрадовался, если бы бедная Елиза отыскалась бы вживых.
Чурин: Но сам же хлопотал, чтобы признали за её тело какую-то у
Емельяновки давно всплывшую утопленницу.
Томской: Станешь хлопотать, как самому приходило броситься в
воду- без этого наследства.
Чурин: Да, оно куда ко времю пришло, только ты его прокутишь.
Томской: Как бы не так! Нет, милый, у меня сделан план на всю
жизнь: ни карт, ни Москвы, ни Петербурга знать не хочу.
Чурин: Неужели?
№12.
Томской: Ну, хочешь биться об заклад,
Что стр.. ный <ирзб.> капитал составлю.
Как здесь на европейской лад
Хозяйство земское поставлю.
Глупцов моих переучу...
Чурин: Ах! Жаль, что сам учился мало...
Томской: Да я, что только захочу,
Тотчас узнаю из журнала. <2 раза>
Нам знании теперь цветки;
Да вот хоть ты, читай от скуки
В кафе14 журнальные листки,
И в год проглотишь все науки.
В наш век не сыщешь дурака,
О всем и каждый судит смело;
Кто знает два-три языка,
Тот всякой вздор пускай за дело. <2 раза>
Чурин: Да вить языкам-то учатся.
Томской: Студенты; а людям благовоспитанным англичанка-няня,
немец-дядька, француз-гувернер и музыкант-итальянец с ребячества
так нажужжат в уши разноязычием и в голове состряпают такой вине-
грет из своих языков, что объеденье. Да вот я почти со всеми европей-
цами говорю на их диалектах, как по-русски, а спроси меня, когда
выучился и по каковски думаю, хоть убей, не знаю. Надобно отдать
справедливость покойнице-бабушке, она и бедную Елизу воспитала,
как нельзя лучше. (Гурбии входит). Где ж прикащик и народ?

402
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Явление 8
Те же и Гурбин.
Турбин: Им прикащица не приказала ходить.
Томской: Что за вздор! Да разве я здесь не господин?
Гурбин: Толкуют, будто еще не совсем.
Томской: А кто смеет толковать?
Гурбин: Подьячий с прикащицей.
Томской: Что ж прикащик?.. А! Да у меня из ума вон, что он женин
муж и что Лиза им заправляет: да странно, она должна думать по-люд-
ски, училась в французском магазине.
Гурбин: То-то и беда, что, кажется, это ученье ее сбило с пути, а
подьячий выбивает последний толк.
Томской: Да что ж они говорят?
Гурбин: Будто наследство следует не вам.
Томской: Не мне!., да у меня здесь копия завещания с судейской под-
писью, я ею зажму рот всякому подьячему (ищет в кармане бумагу.)
Да где она... А! у Жоржа или в шкатулке... тотчас сыщу и принесу
(уходит в сад.).
Чурин (вглядываясь в Турбина): Кой чёрт! мы кажется люди знако-
мые?
Гурбин: И мне тоже сдается... Я Андрей Гурбин.
Чурин: А я Любим Чурин... Здравствуй, старый товарищ; ты в отпус-
ку?
Гурбин: Нет, пуля вчистую отставила.
Чурин: Тебя пуля, а меня дурь.
Гурбин: Неужели в самом деле...
Чурин: Да, братец: зажился в отпуску, заигрался в Москве, просро-
чил, брякнул прошение, уволили... и с этой волей не знаю, теперь что
делать.
Гурбин: Опять бы в службу.
Чурин: Да войны Бог не дает: заговорили было, поскакал в Петербург
проситься в дело... на ту беду батюшка скончался, нашлись приятели,
пустился пунтировать, остался ни с чем и от безделья приехал с
графом Павлом наследничать. Да удастся ли наше наследство?
Гурбин: Нет!
Чурин: Вот-те раз!.. Неужели ж подьячий его оттягает?
Гурбин: Где ему!.. Послушайте, ваше благородие, вы были добрым
командиром!..
Чурин: А ты славным фельдфебелем.
Гурбин: Вы не любили каверзей.
Чурин: И любить их не за что.
Гурбин: И школили щелкоперов.
Чурин: И было за что.

Л.КИСЕЛЕВА
403
Турбин: Так не худо бы и здесь завести субординацию и проучить ку-
ролесов.
Чурин: Очень рад... Да кого и как?
Турбин (увидя издали Лизу и Куркина): Эге!.. да вот кого... А как, от-
рапортую в этой светелке, если пожалуете в неё.
Чурин: Иду...
Турбин: Нельзя ли фланговым маршем, чтобы не наткнуться на не-
приятеля.
Чурин: Веди, как знаешь (идут к саду и от него пробираются в све-
телку).
Явление 9
Лиза, Куркин и потом Томской
Лиза (выходя): Да, чем смелей, тем лучше.
Куркин: Припугнуть хорошенько, да и на мировую... ведь этот Граф
не военный?
Лиза: Нет.
Куркин: Так статской?
Лиза: Ни то, ни сё.
Куркин: Сиречь шематон: так для него худой мир лучше доброй бра-
ни.
Лиза: У него денег ни полушки, все проиграл...
Куркин: Так на отыгрыш рад всему будет... Стойте тверже, не спус-
кайте ни по булату и не забудьте ничего из вышереченного.
Лиза: Стоять буду и ничего не забуду.
Томской (выбегая): Отыскал, вот здесь... и Жоржа послал выгонять
все село... Ба! да где же Чурин? А! это ты, Лиза, здравствуй, моя душа.
Лиза: Что вам угодно?
Томской: Мало ли что: во-первых, обнять тебя.
Лиза: Я и без обниманья обойдусь.
№13
Томской:
Лиза:
Томской:
Лиза:
Томской:
Лиза:
Томской:
Помилуй, что за обхожденье,
Я страх жеманства не терплю.
Имейте к дамам уваженье.
А! К дамам: это я люблю,
Ты дама?..
Точно так.
Так стало
Тебя одамил твой Ерков?
Я, граф, никак не ожидала
От вас таких обидных слов.
И обижаешься?., ты, право,

404
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Одеревенщилась. мой свет.
Лиза: Да я была такого ж нрава
И в Петербурге.
Томской: Право, нет.
Лиза: , Я рассержусь серьёзно...
Томской: Шалость!..
К чему такой пресиозный тон? (хочет ее обнять)
Лиза: Прошу оставить вашу наглость,
И что подумают...
Томской (взглянув на Куркина): Кто он?
Лиза: Приказный...
Томской: А, подьячий?., знаю.
Приказный, вот тебе приказ:
В моем селе я запрещаю
Казать твоих совиных глаз.
Куркин: Позвольте объяснить...
Томской: Все ясно.
Ты плут, и больше ничего.
Куркин: Изволите клепать напрасно.
Томской: Ей! Люди, в зашей его.
Лиза: Подьячего задел; прекрасно!
Теперь он вцепится в него.} 2 реплики вместе
Куркин: Мне здесь связаться с ним опасно;
А там вцеплюся я в него.
Томской: Ей ты! сейчас с глаз долой.
Куркин: Я не хочу беспокоить ваших глазок, иду... (Лизе) Прижмите
хорошенько... (уходит).
Томской: А! Кстати: прошу сказать, какие ты с ним штуки замышля-
ешь против меня, а?
Лиза: Против вас?.. Ничего: я только хочу выполнить волю моей
крестной матушки, а вашей бабушки...
Томской: Ну так что ж мне наговорили!..
Лиза: Я не знаю, что вам наговорили; а знаю, что написано в духов-
ной: вить вы её читали?
Томской: И наизусть вытвердил... вот она...
Лиза: Потрудитесь прочесть, что в ней сказано.
Томской: Изволь (читает): "Я в здравой памяти..."
Лиза: Память пропустите, а прочитайте, что кому отдает...
Томской: А!., вот: "Отдаю крестнице и воспитаннице моей..."
Лиза: Позвольте спросить, вам известно, кто меня крестил?
Томской: Как же... моя бабушка.
Лиза: А кто воспитывал?..
Томской: Французская магазинщица.

Л. КИСЕЛЕВА
405
Лиза: Кто меня вскормил в своем доме?
Томской: Ну, бабушка: так что ж?
Лиза: Только... Стало быть, я ее крестница и воспитанница.
Томской: Это что!..
Лиза: Ничего; сделайте милость, читайте дальше.
Томской: Ну... читаю:ikДевице!.." А ты, милая, кажется не девица?
Лиза: Да вить была ж когда-нибудь девица... и вышла замуж по гра-
фининой воле.
Томской: Не спорю... и чёрт ли бы тебя понес по своей воле за Тереш-
ку Еркова, дурака и плута...
Лиза: Его достоинства мимо; а не угодно ли продолжать чтение...
Томской: Не так угодно, как любопытно узнать, что ты из него заклю-
чаешь...
Лиза: Узнаете; только еще строчку прочтите.
Томской: Тебя, мне кажется, подьячий с ума свел; ну да посмотрим,
что дальше будет... Слушай: "девице Елизавете Ивановне Кобрин-
ской".
Лиза: Как же меня зовут?
Томской: Звали Лизой, а теперь Ерковой.
Лиза: А как назвали при крещении?
Томской: Пусть Елизаветой.
Лиза: И по отчеству Ивановной.
Томской: А разве есть отчество у подкидышей?
Лиза: Извините, я не подкидыш, а найденыш.
Томской: А в этом есть разница?
Лиза: Пребольшая: кидают всякую дрянь, а находят и драгоценности.
Томской: Так стало ты драгоценность; но почему же Ивановна?
Лиза: Потому, что указано за неизвестием имени родного отца давать
отчество по крестному; а меня крестил с вашей бабушкой Иван Галах-
тионыч Кобринской.
Томской: В таком случае ты точно Драгоценность Ивановна.
Лиза: И Кобринская.
Томской: А это почему?
Лиза: По тому же крестному отцу... вить надобно ж. чтобы у меня бы-
ла какая-нибудь фамилия.
Томской: Я не вижу в этом большой надобности.
Лиза: Да разве люди живут без прозвания?., вот даже и прачку Домну
называют Хрюковой и Гришку-чумичку Мазилькиным; а меня —
крестницу, воспитанницу и любимицу ее сиятельства — уж ли не ве-
личали никакой фамилией?
Томской: Ты обходилась и без фамильного величания, и как бы мне
не знать, если бы тебя хоть Кубышкиной прозывали?

406
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Лиза: Да я знаю, что я называлась Кобринской, по моем крестном от-
це... и этой фамилии у меня никто не оспоривал, так она моя в силу
указов.
Томской: Каких?
Лиза (в сторону): Ах! я перезабыла числа... ну, да он ни одного не
знает, пущусь наобум...
Томской: Что ж ты не отвечаешь?..
Лиза: Позвольте припомнить... Да... 1785, 1732... 45... 811... 824... 43...
56-го и прочих; а в них сказано, что тот и прав, чьего имени и права
десять лет никто не оспоривал.
Томской: Да кому ж было оспоривать, когда никто не знал?
Лиза: Дело не в том, что знали или нет; а в том, что не оспоривали, и
поэтому...
Томской: Я Хомит-Абдул, наследник турецкого султана.
Лиза: Это как?
Томской: Да у меня этого имени и права никто не оспоривал.
Лиза: Ну, так перед вами турецкое наследство, а мне подайте гра-
финино: понеже я ее крестница и воспитанница и была до завещания
девицей Елизаветой Ивановной Кобринской.
Томской: Была, да другая.
Лиза: Я не мешаю быть другим, чем они хотят: да пусть хоть покой-
ница, моя сестра, придет с того света, так я ей докажу по пальцам, что
я крестница, воспитанница...
Томской: Знаю, знаю...
Лиза: А знаете, так и спорить не о чем.
Томской: Эх! уймись блажить и не дурачь и себя, и меня, какая ты на-
следница? Какая Кобринская?
Лиза: А если вам мало того, что я уже доказала... то я Кобринская
даже и потому, почему калач московской, чепчик парижской, белила
кашинския, коврижка вяземская...
Томской: И муха шпанская.
Лиза: Пусть и муха... да вить они называются по тому, где они роди-
лись.
Томской: А ты нигде не родилась.
Лиза: Да нашлась в Кобринках, выросла в Кобринках и выехала из
Кобринок, и потому как крестница и воспитанница...
Томской: Эх! перестань, помню... но пусть твой подьячий каверзит,
как хочет, да всякой рассуди что: с чего моей бабушке делать служан-
ку своею наследницей.
№14
Лиза: Ах, это тайна не такая,
Чтоб не могли ее постичь.

Л. КИСЕЛЕВА
407
Томской: И в этом тайна небольшая,
Что ты с подьячим порешь дичь.
Лиза: Графине часто я грубила,
И так она была добра,
И так найденыша любила!
Что не согнала со двора. J
И от служанки, как от ровной,
Сносила все ее любовь,
Так объясняется в духовной,
Чья в этом сердце бьется кровь.
Томской: Ах. Лиза, ты в горячке грезишь!
Лиза: Граф Томской должен знать, кто я.
Томской: Да ты никак мне в тетки лезешь? \
Лиза: Вините в этом не меня. J
Томской: Ну, Лиза. Решено... ты совсем с ума сошла.
Лиза: Нет, я за ум взялась... Послушайте, граф: я, по вашему близкому
родству... с графиней, не хочу воспользоваться безжалостно ее духов-
ною и моими правами.
Томской: Какими правами?
Лиза: Указными, и чем вы их можете оспорить?.. Какие законы вы
выставите против меня?
Томской: Мой стряпчий их отыщет, сколько хочешь.
Лиза: А чем вы заплатите стряпчему?
Томской: Деньгами.
Лиза: Да у вас ничего не осталось, кроме долгов.
Томской: Извини, я с ними квит всем моим именьем.
Лиза: Стало быть, ничего не имеете, а можете иметь только со ста ты-
сячами долга все это село, и так что уж его не проиграете ни в суде, ни
в карты... Хотите ли вы этого?
Томской: Так что ж?
Лиза: Ну, так смотрите же, как я добра и великодушна, я вам дарю это
село и еще застрахованное в банке.
Томской: Даришь?..
Лиза: Да... Моя челобитная написана, стряпчий нанят. Заседатель при-
нял и вас потребуют к суду.
Томской: Это очень неприятно: но я только явлюсь, объявлю все и за-
ставлю отдать себе справедливость.
Лиза: Ну, хотя б и заставили, так я подам апелляцию в другой суд, в
третий, в четвертой, в пятый, в десятый; затаскаю вас по приказам,
проволочу дело на 20 лет; а чем вы между тем будете жить?
Томской: Право, не знаю, (в сторону) Она, пожалуй, меня проволо-
чит, надо на вес деньги и деньги, а где их взять? (Лизе) Послушай. Ли-
за: я не боюсь Суда...

408
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Лиза: Да бойтесь судей; но я не хочу вогнать вас в гроб ябедой; не хо-
чу воспользоваться вашим несчастным положением, я люблю вас и
жалею, как внука моей благодетельницы, и сей же час предлагаю вам
полюбовную сделку.
№ 15.
Томской: И я от сделки полюбовной
С пригожей женщиной не прочь.
Лиза: Но, граф, язык ваш пустословный
Не может в деле вам помочь.
Вы вашей барыстью любезной
Не отбояритесь в судах;
А я прошенье в суд уездный
Подам на двадцати листах.
А там, коль надо, в суд надворный
Губернской, совестный пойдем.
Томской: Я от ходьбы слуга покорный.
Лиза: Уж мы под ручку поведем.
Томской: Конца не будет этим вздорам.
Лиза: Так можем кончить мировой.
Елиза (из светелки):
Нет, кончишь ты своим позором.
Томской и Лиза:
Чей это голос?.. Боже мой!
Лиза: Вы слышали?
Томской: Слышал.
Лиза: Узнали голос?
Томской: Узнал.
Лиза: Ее...
Томской: Ее!., да откуда?
Лиза: Ах! чуть ли не из домика.
Томской: Да там нет никого?
Лиза: Точно?.. (Елиза показывается из-за птичного двора). Ай!..
(убегает).
Явление 10.
Томской, Елиза, за нею Чурин, Турбин и Фроловна.
Томской: Куда!.. Что это?.. Она... Да как... Она... утоп...
Елиза: Граф!..
Томской: Право, что-то страшно...
Елиза: Неужели вы меня не узнаете?
Томской: Вас?.. Кажется, узнаю.
Елиза: Так вам только кажется?

Л. КИСЕЛЕВА
409
Томской (в сторону): Неужели это шутка... а!., опять Чурин... Ей, Чу-
рин!
Чурин: Я здесь.
Томской: Стало, не ты...
Чурин: Право я.
Томской: Эх! не в тебе дело.
Елиза: Конечно, граф, вам неприятно меня видеть.
Томской: Напротив, очень рад... если вы живы.
Елиза: И не умирала... (смеется.)
Томской (в сторону): А! смеется... А тени всегда сериозны. (Ей) Ах!
Елиза!.. Елизавета Ивновна!.. вы не поверите, в каком я восхищении,
что вы не утоп...
Чурин: Не утопилась. Нет. любезный, она только именно, чтобы изба-
виться от сплетней и докук, подкинула шляпку... А ты хотел на ней
выплыть, да не удалось... И фортуна твоя пошла ко дну.
Томской: Туда и дорога... Правду сказать. Елизавета Ивановна меня
третировала не лучше фортуны.
Елиза: Мы, кажется, всегда жили в дружбе.
Томской (поет из Арестанта.) (Дружба не любовь./5 <sic\>
Елиза: Я чем богата, тем и рада. Где мне взять любви; она испарилась
воображением, но сердце мое полно дружбы. Бабушка ваша отказала
мне это село; и я от всей души предлагаю вам и то, и другое.
Томской: Одно слишком равнодушно, а другое слишком великодуш-
но.
Елиза: Нимало: я ничего не имела, не привыкла к собственной роско-
ши, то могу быть счастлива без имения, которое вам необходимо; вы
были богаты, так и без посредственного состояния не можете быть
довольны жизнию.
Томской: Теперь моя очередь предложить полюбовную сделку: когда
вы мне уступаете наследство, то должны и от меня принять.
№16.
Елиза: От вас без сделки полюбовной
Я помощь всякую приму.
Томской: Мне бабушки моей духовной
Нельзя исполнить одному.
Угодно было ей наследство
Пожаловать иль вам, иль мне.
Так в свадьбе нам осталось средство
Исполнить власть ее вполне. <2 раза>
Елиза: Но, граф, по ее власти я просила вас обо мне не думать.
52

410
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Томской: А ежели эта прежняя власть согласна с вашей настоящей
волей, то я не принимаю имения и вы можете от него отказаться в
пользу госпожи Ерковой.
Турбин: Нет, уж я до этого не допущу: гордым Бог противится.
Фроловна: А смиренным благодать дает.
Елиза: И потому-то я отказывалась и отказываюсь от слишком высо-
кой для меня чести.
Чурин: Что и честь, если нечего есть: а его сиятельству без этого села
нечего будет кушать.
Томской: Мне ни этого села, ничего в свете не надобно без той, кото-
рая мне всем жертвует.
Елиза: Право, не всем.
Чурин: То есть вы себя вынимаете из банка, это не по-игрецки.
Елиза: Я, слава Богу, не игрица. (Куркин крадется с села и становит-
ся за куст у огорода).
Томской: А я клянусь не быть игроком.
Фроловна: Клянется. Эх! моя сизая голубушка, неужли тебе не жаль
его и не любо утешить душу твоей крестной матушки и сподобиться
ее благословения.
Елиза: Ах! оно мне всего нужнее; но я не уверена...
Томской: Поверьте, что я не возьму карт в руки и готов хоть сейчас
дать письменное обязательство.
Явление 14.
Те же и Куркин.
Чурин (заметя Курки на, подходит к нему и, схватя за ворот, ведет.):
Вот и писец налицо.
Турбин: А, шпион попался...
Куркин: Виноват и рад писать, переписывать, выписывать, приписы-
вать, только прикажите.
Елиза: Это кто?
Чурин: Чернильная пьявица, которая подползла, чтоб высосать запас
на каверзы.
Куркин: Ей! ей! напраслина.
Турбин: Зачем же ты подкрался?
Куркин: Единственно для удостоверения моей доверительницы о
жизни и здравии первоименованной наследницы.
Елиза: Ты можешь удостовериться, что она жива и здорова, как ви-
дишь.
Чурин: Напротив, уверь свою самозванку, что настоящей наследницы
нет и что она помещица.
Куркин: Слушаю, а для какой бы оказии?

Л. КИСЕЛЕВА
411
Чурин: Когда настоящая жива, то подложной не об чем хлопотать и
ты от нее ничего не получишь?
Куркин: Ниже на подметки за беготню.
Чурин: А Лизавета Ивановна пожалует на шесть дюжин сапог, когда
ты скроешь правду, заманишь сюда Еркову.
Турбин: И прочтешь всенародно, вместо чего знаешь, эту бумагу (По-
дает свидетельство).
Куркин: Не примину исполнить; но потребно...
Чурин: Объяснение; пойдем, и я на ходу все растолкую.
Куркин: Просим прощения (отходит с Чуриньш, который, проводя
его до села, возвращается).
Явление последнее.
Те же, Жорж:, за ним крестьяне, цыгане, а потом Лиза, Ерков и
подьячий.
Жорж: По приказанию вашего сиятельства все село и целый табор
цыган идут за мною, чтобы поздравить и потешить вас, как у нас в Пе-
тербурге на театре. Мужики по моему уверению радехоньки, что хоть
не достанутся Ерковше.
Фроловна: А уж как обрадуются, как увидят свою родовую боярыш-
ню.
(Крестьяне и цыгане входят)
№17.
Хор крестьян.
Желает здравия и щастья
Тебе, отец наш, все село.
Смутило было нас ненастье.
Да красно солнышко взошло.
№18.
Хор цыган.
Мы цыгане под селом,
Живши в присталую,
Перед графом-молодцом
Грянем плясовую.
Кто не гонит нас, тому
Мы к веселью служим.
Не мешаем ничему,
Ни о чем не тужим16.
Потап и Старики (Поднося хлеб-соль и мед на красном блюдце):
Не побрезгуй, наш отец,
Нашим хлебом-солью

412
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
И без пастырних овец
Упаси к приволью1'.
Томской: Вот кому кланяйтесь: она ваша госпожа.
Фроловна: Да, это ваша родовая боярышня Елизавета Ивановна: вот
она жива.
Крестьяне: Слава Богу!
№ 18.
Хор
Ты мила, люба для нас
По отцу и роду.
Рады за тебя сей час I
Хоть в огонь хоть в воду. J
Елиза: Благодарю вас за вашу любовь, но это село принадлежит не
мне. а Графу.
Потап: Ну что ж, кланяйтесь (мужики кланяются).
Томской (Елизе): Видите кому они рады... Не бойтесь, я вас не беру от
вашей настоящей госпожи.
Чурин (прибегая): А поддельную ведет сюда подьячий... Ей! вы.
безбоярщина, цыгане, встречайте вашу барыню с плошками и ложка-
ми и поздравляйте вы, все кланяйтесь, (Томскому) а ты выдай меня за
своего стряпчего. А! волит... Начинай! (Елизе) Сделайте милость... (ве-
дет её и ставит за народ).
Цыгане (встречая Лизу):
№18.
Мы тебя с большим добром
Лихо поздравляем,
И что хочешь, то во всем
Щастия желаем.
Кто не гонит нас... и проч.
Эй Цыгане, эй цыганки! (пляшут перед нею).
Лиза: Спасибо, спасибо, да уймитесь бесноваться... Чуть с ног не сби-
ли... (мужу) Уйми.
Ерков: Уймитесь... Поздравили, да и шабаш.
Лиза: Да зачем здесь это сборище?
Ерков: Не знаю; только ни я, ни Анкудин Парамоныч не повещали.
Лиза: Ты ничего не знаешь, а он с подчеванья глаз не продерет.
Куркин: Я за него повестил сходку: чтобы для предупреждения запи-
рательства учинить полюбовную сделку при всем мире.
Лиза: А! при людях-то как-то совестно; ну, да что за беда... (Томе-
кому) Вы меня, граф, просили к себе?..
Томской: Я. Чтобы кончить наше дело без проклятой тяжбы: ты, при-
кащик, и вы, крестьяне, будьте свидетелями, что я беспрекословно

Л. КИСЕЛЕВА
413
признаю Елизавету Ивановну законной наследницей моей бабушки,
только на условиях, которые объявит мой стряпчий... Ну, Куралесин,
приступай к делу.
Чурин: Слушаю-с. Понеже угодно с обеих сторон учинить мировой
акт; то я и приготовил для оного статейки.
Куркин: Извините, моя доверительница, яко истец, имеет объявить
свои притязательства прежде.
Лиза: Конечно, я вправе предписывать условия как единственная и за-
конная наследница.
Чурин: Это так, и потому читай свои каверзы, а я прочту после свою
правду.
Куркин: Прошу слушать со вниманием: (Читает) "По долгу и сану
моему объявляю, как перед Богом, что Спасской волости крестья-
нин.. ."
Лиза: Что?..
Куркин: "а ныне военнослужащий Андрей Турбин'1
Турбин: Я.
Лиза: Что это за вздор?
Куркин: Ваша речь впереди, матушка... "Турбин, вступивший при
мне, бывшим еще дьяконом, в законный брак с девицею Евдокиею
Фроловой..."
Фроловна: Это я, батюшка.
Лиза: Да что такое вы читаете?
Куркин: Ваша речь впереди, сударыня, до вас дойдет дело: "Фроло-
вой, оставил от нее дочь, которую по бедности мать ее подложила..."
Лиза: Как? что? К чему это?
Куркин: Ваша речь впереди...
Лиза: Нет, вижу что очень назади.
Турбин: Прошу не мешать и не шуметь...
Лиза (взглянув на него со страхом.): Да позвольте...
Турбин: Молчать и слушать.
Лиза: Неслу...
Турбин (взяв ее за руку): Тс! дочитывай.
Куркин: "Подложила в цветник графини Елизаветы Федотовны этого
подкидыша..."
Лиза: Найденыша.
Куркин: Извините: тут стоит подкидыш, "окрестила с Иваном Галах-
тионовичем Кобринским в свое имя Елизаветою и по милосердию
своему воспитала..:*
Лиза: Слышите: крестила с Иваном Галахтионычем и воспитала, и
мне этого довольно...
Куркин: Но позвольте, Елизавета Андреевна...
Лиза: Ивановна, а не Андреевна.

414
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
Фроловна: Как, беззаконница, ты отрекаешься от своего отца?
Лиза: Да вольно ж было отцу и матери самим меня кинуть?
Турбин: Не вольно и не самим, а нищета принудила; да и за то. что
они дите отдали на чужие руки, Бог их тобой же наказует. Да. каково
это отцу: он, отслужа 19 лет верой и правдой великим Государям, про-
лив кровь за православную Церковь, Царя и Отечество, изувеченный
их врагами, пробившись штыком и грудью из безграмотных рекрутов
в фельдфебели, пожалованный чином и пенсией, с честию и радостью
возвращался на родину, нашел, обрадовал жену-старуху; а их едино-
родная дочь-гордянка от них отрекается. Ох! это куда больно, как
горько; а еще горчее будет, когда она не образумится, не раскается и
принудит старого труженика, увечного солдата, отказаться от своей
дочери, забыть, как в нем билось отцовское сердце, когда он подходил
к этому селу: надеялся, что прижмёт к простреленной груди жену и
детище свое... А избави Боже, еще должен будет лишить кровь свою
родительского благословения.
Фроловна (бросаясь к нему в ноги.): Не лишай, батюшка, не лишай,
уж Бог с ней, хоть из жалости благослови.
Турбин: Эх старуха! полно просить за нес<нос>ную.
Фроловна: Да что ж ты молчишь?
Турбин: Гордость отшибла у нее язык; она ждет, чтоб отец за ее жес-
токосердие... Не дай Господь вымолвить... Эй, Лизавета, побойся Бога:
хоть скажи, что в тебе — душа или пар?..
Лиза: Ах! благослови!..
Турбин: Не так: на колена.
Лиза: Ох! (становясь на колена) благослови дочь свою.
Ерков: И зятя.
Турбин: Уф! Слава Богу! (Обнимает их).
Крестьяне: Слава Богу!
Турбин: Гляди, гляди: ты их за людей не считала, а они за тебя раду-
ются: благодари.
Лиза: Благодарствуйте.
Чурин: Поздравляю, с батюшкой и матушкой, ваше благородие.
Лиза: Как благородие!
Чурин: Да вить Андрей Турбин отставлен офицером.
Лиза (бросаясь к нему на шею.): Ах, батюшка! ах, матушка! вить вы
офицерша, (мужу) и я все-таки благородная.
Турбин: Наше дело кончено, а что-то скажешь о духовной.
Лиза: Уж все сказано, и от того, что я офицерская дочь меня не
убыло.
Куркин: И вы по военной официи родителя вашего сподобляетесь
владеть деревнями.
Лиза: Слышите ли, граф? стало быть, мне теперь и мировая не нужна.

Л. КИСЕЛЕВА
415
Томской: Неужели, Лизавета Андреевна?
Лиза: Да была Ивановной, при составлении духовной, конечно, вы это
помните?
Томской: Не очень.
Лиза: Не стыдно ли вам отпираться, да у меня есть свидетели.
Елиза (выходя): Я первая...
Лиза и Ерков: Ах!
Чурин: Не пугайтесь... первая наследница жива.
Куркин: А вторая скончалась.
Лиза: Да, для подьячих и кляуз.
Елиза: Обними же свою крестную сестру... ты ее прежде любила.
Лиза (обнимая): И всегда буду любить.
Томской (Елизе): И позвольте ей обнять крестного, как это называет-
ся...
Фроловна: Деверя.
Елиза: Я хочу, граф, составить одну семью с моими добрыми хозяева-
ми, их детьми и...
Томской: И вашим мужем.
Елиза: Да... вот и моя полюбовная сделка: согласны ль вы на нее?
Граф Томской: О! от всей...
Чурин: А Терентий Ерков в их же семье?
Томской: Ерков...
Турбин: Эх! ваше сиятельство, я солдат, бывал фельдфебелем, знаю
субординацию, и у меня сверчок знай свой шесток. А что бишь вы
хотели сказать?
Томской: Что от всей души утверждаю полюбовную сделку, и так мо-
гу обнять мою крестную...
Фроловна: Свояченицу.
Елиза: Можете, если хотите.
Лиза (обнимая Томского): Ну, хоть эту полюбовную сделку я первая
утвердила и прошу вас приложить руки одну к другой (подводит к
Томскому Елизу).
Томской: Ах, Елиза!
Лиза (Крестьянам): Вот ваши господа.
Крестьяне: Слава Богу! поздравляем.
Чурин: Поздравляю, граф, только не забудь своего обещания и помни,
что умная и добрая жена, право, лучше богатства.
Водевиль.
№19
Томской: Богатство не помеха счастью,
Его желать ничуть не грех,
Но мы всё в жизни портим страстью,

416
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
А к деньгам страсть ужасней всех, < 2 раза-
Она и ум, и душу губит,
Ей нет святого ничего,
И тот, кто страстно деньги любит,!
Любить не может никого. J
Турбин: Но, слава Богу, к деньгам страсти
Не очень служит наш народ:
Богатству на Руси нет власти
И к почестям оно не вод. <2 раза>
Пусть из него торгаш хлопочет,
Срамец ему холопить рад;
Да знать того никто не хочетД
Кто только деньгами богат. J
Чурин: Нет, русской деньгам не поклонщик,
Катит последний рубль ребром
И гол да прав; а миллионщик
Могила денег: чёрт ли в нём? <2раза>
Кому в том радость, что Закладин
Червонцами мертвец живой?
Я, признаюсь, на выигрыш жаденД
А выиграл — деньги с рук долой. J
Томской: Я выиграл шастье; а банки
И банкомётов чёрт бери.
Мне карты больше не приманка,
И деньги все огнем гори.
На них, позарясь, я — именье,
Рассудок Ирмус потерял.
Попалась Лиза в искушенье
И промаха подьячий дал18.
Лиза: Я каюся в грехах: зазналась;
И где ж душа такая есть,
Чтоб от богатства отказалась,
Не захотела в бары лезть? <2 раза>
Тот грезит от чужой удачи,
Тот. глядя на других, дурит.
И даже с приписью подьячий
Купить деревню наровит.
Куркин: Что будто мы на деньги падки"
Твердят у нас искони-бе: <sic>
Да что ж в том прока: наши взятки
Ни добрым людям, ни себе.
Пред Богом каюся: бывало.
Хватает грешная рука.

Л. КИСЕЛЕВА
417
А все для царского кружала
И на прокорм откупщика20.
Страсть к деньгам пагубней, чем скупость.
Любовь — беда, игра — напасть.
Вино — позор, тщеславье — глупость;
А есть их всех несчастней страсть: < 2 раза
Давно наш автор ею страждет,
Ему нельзя не сочинять;
Похвал и плесков он не жаждет.
А просит только не свистать.
Теперь друзья, по-петербургски,
Качай на бенефисной лад,
Кто голубца, а кто по-русски,
Кто чем богат, тот тем и рад20.
Дивертиссемент. <sic>
Конец.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См.: "Хризомания, или Страсть к деньгам" А. А. Шаховского /
Публ. Л. Киселевой // Труды по русской и славянской филологии.
Литературоведение. III: К 40-летию 'Тартуских изданий" Тарту.
1999. СЛ79-254.
2 Слапзак (от немецкого Schlappsack) — видимо, длинная накидка.
Испр.: Парамоныча.
А Сбоку приписано карандашом: "Знакомый незнакомец", т.е. обо-
значена популярная мелодия, на которую должны были петься
куплеты.
Здесь и далее знак } обозначает двукратное повторение двух строк.
Соответствующие приписки сделаны карандашом.
6 Свод законов — "Свод законов Российской империи" в 15-ти т.,
составленный II отделением собственной е.в. канцелярии под руко-
водством М. М. Сперанского, был представлен государственному
совету 19.1.1833 г.; согласно манифесту Николая I от 31.1.1833 дол-
жен был быть обнародован и вступить в силу закона с 1.1.1835 г.
Как писал современник, «"Свод" если и не совсем еще истребил, то
значительно уменьшил ту вредную, замкнутую касту наших домо-
рощенных рабу листов — тех "подьячих", которые, до него, одни
считались как бы привилегированными обладателями таинств бес-
численных наших указов» (КорфМ. А. Жизнь графа Сперанского.
СПб., 1861. Т. 2. С. 324). Реплика в водевиле Шаховского представ-
Елиза:
Чурин:
53

418
ВОДЕВИЛЬ А. А. ШАХОВСКОГО
ляет собой реакцию на актуальное общественное событие, бывшее
предметом долгих обсуждений.
7 Испр.: Барством.
8 Слово "никак" вставлено карандашом.
9 Испр.: далее зачеркнуто три реплики и часть четвертой, включая
слова "вот сейчас".
10 Испр.: слово "перекрестись" зачеркнуто.
11 Испр.: ср. первоначальный вариант этой фразы: "Да разве у них
есть лица?.. Усы, бакенбарды, вот и все...".
12 Испр.: далее следовали зачеркнутые потом слова: "где уж он и
святыне поверит".
13 От них пароле — (точнее: пароли) т.е. сумма, увеличенная вдвое.
14 Испр.: сперва вместо "В кафе" было: "По часу в день".
15 Имеется в виду ария из популярной французской оперы "Арес-
тант" (1798) композитора Д. Делла-Мария, шедшей во француз-
ском театре в Москве еще с 1802 г., переведенной на русский язык
в 1814 г. и с успехом ставившейся в обеих столицах.
16 Испр.: хоры № 17 и 18 вычеркнуты чернилами.
17 Испр.: последние две строки вычеркнуты чернилами.
18 Испр.: Эта реплика Томского вычеркнута чернилами.
19 Испр.: Эта реплика Куркина вычеркнута чернилами.
20 Испр.: Вся реплика сперва была обведена чернилами и снабжена
пометой: "Хор", но потом зачеркнута.

IN MEMORIAM
ЕФИМ ГРИГОРЬЕВИЧ ЭТКИНД
26.02.1918-22.11.1999

ПАМЯТИ ЕФИМА ГРИГОРЬЕВИЧА ЭТКИНДА
Смерть Е. Г. Эткинда — невосполнимая утрата для филологической
науки. Он был энциклопедически образованным ученым, литературо-
ведом и лингвистом, автором девятнадцати книг и нескольких сотен
статей по истории русской и европейской литератур, по поэтике, сти-
листике, по теории перевода, блестящим знатоком русско-француз-
ских литературных связей и творчества Пушкина.
Судьба Е. Г. Эткинда — в чем-то необычна, а в чем-то и вполне
"типична" для советского ученого. Он родился в Петербурге в семье
коммерсанта и певицы (отца, арендатора бумажной фабрики, после
НЭПа приговорили к многолетней ссылке). В 1941 г. закончил
романо-германское отделение филологического факультета Ленин-
градского университета и ушел добровольцем на фронт; участвовал в
освобождении Венгрии, был награжден орденом Красной Звезды.
Демобилизовался в 1948 г. и начал преподавать французский и немец-
кий языки в Ленинградском пединституте иностранных языков. В раз-
гар борьбы с так называемым "космополитизмом" в декабре 1949 г.
был уволен, несколько месяцев оставался без работы, жил. по его
воспоминаниям, пробавляясь сочинением диссертаций для партийных
чиновников ("из материала заказчика"), затем устроился в Тульский
пединститут. В 1952 г. его неожиданно пригласили в Ленинградский
пединститут им. А. И. Герцена на должность доцента (кандидатская
диссертация о творчестве Золя была защищена им еще в 1947 г.). В
1965 г. он защитил докторскую диссертацию "Стихотворный перевод
как проблема сопоставительной стилистики". В этой работе объедини-
лись три главных сферы его будущих научных штудий: стиховедение,
перевод, стилистика.
В 1960-70-е годы Е. Г. Эткинд — вдохновенный учитель молодых
поклонников поэзии, его книги о стихах ("Об искусстве быть читате-
лем", 1963; "Разговор о стихах", 1970) покоряют читателей тонкостью
анализа, эрудицией, умением увлечь самыми сложными вопросами
стиховедения. Одновременно выходят его работы по поэтике, стилис-
тике, истории литературы. Для филологов-романистов он создает по-
истине "настольную" книгу — двухтомный "Семинарий по француз-
ской стилистике" (1961). Его монография "Бертольд Брехт. Жизнь и
творчество" (1971) — образец новаторского описания целостной аван-
гардистской драматургической системы.

422
ПАМЯТИ Е. Г. ЭТКИНДА
Еще одно направление его деятельности — многоаспектное изуче-
ние искусства перевода, охватывающее вопросы как теории, так и
практики, методики сравнительно-сопоставительного описания. Он
основывает сборник "Искусство перевода", публикует основополагаю-
щие книги "Поэзия и перевод" (1963), "Стихотворный перевод как
проблема сопоставительной стилистики" (1965), двухтомник "Мастера
русского стихотворного перевода" (1968), "Русские поэты-переводчи-
ки от Тредиаковского до Пушкина" (1973); выпускает прекрасную
двуязычную антологию "Французские стихи в переводе русских поэ-
тов XIX-XX вв." (1969).
Е. Г. Эткинд становится одним из неофициальных руководителей
всей переводческой деятельности в СССР, области исключительно
значимой, так как для многих преследуемых поэтов (Пастернак, Ахма-
това, Заболоцкий, Слуцкий и др.) эта "площадка" осталась единствен-
ным убежищем для творчества. "Нет худа без добра"; грустный
парадокс: искусство перевода в СССР достигло невиданного мастерст-
ва, а страна, преследующая великих поэтов, вышла в искусстве пере-
вода на первое место в мире. Е. Г. Эткинд выступает и как практик-
переводчик (он перевел Д'Обиньи, Корнеля, Барбье, Лопе деВега,
Лонгфелло, Гердера, Лессинга, Шиллера, Гельдерлина, Гейне, Келле-
ра, Фрейлиграта, Брехта, Кестнера и др.).
Знакомство и дружба с Александром Солженицыным, помощь в
сборе материалов для "Красного колеса", а также мужественное вы-
ступление Ефима Григорьевича на суде в защиту Иосифа Бродского,
вызвали преследование со стороны властей. 25.IV. 1974 г. в Пединсти-
туте был разыгран позорный спектакль по сценарию КГБ; Е. Г. Эткинд
был изгнан с кафедры, лишен всех научных степеней и званий; ему
было запрещено печататься. Тогда же он был исключен из Союза пи-
сателей, в котором состоял с 1956 г. по секции переводчиков. Е. Г. Эт-
кинд был вынужден эмигрировать во Францию.
С октября 1974 г. он — профессор Десятого Парижского универси-
тета (читает курсы по русской литературе, стилистике, стиховедению
и теории перевода). В 1975 г. в Сорбонне он повторно защищает дис-
сертацию на степень "доктора литературы и гуманитарных наук";
публикует книгу "Записки незаговорщика" (1978), переведенную на
многие языки, и издает десятки публицистических статей в защиту
культуры, направленных против преследования инакомыслия в СССР.
После того, как в 1986 г. Е. Г. Эткинд выходит на пенсию, он в
качестве приглашенного профессора преподает в ведущих универси-
тетах Европы и Америки, читая курсы по истории русской литерату-
ры, стилистике, теории стиха и перевода и везде притягивает к себе
молодежь, руководит научной и переводческой деятельностью моло-
дых филологов. "Его универсальная культура, его энергия, способ-

Л. ВОЛЬПЕРТ
423
ность мобилизовать молодые энтузиастические силы были поистине
фантастическими <...> он пересекает материки, покоряя молодых
своей страстностью, эрудицией, талантом и особенно — интеллекту-
альной щедростью. Неутомимый читатель чужих рукописей, он вооду-
шевляет и сплачивает переводчиков и исследователей, разрушая стену
академического индивидуализма"1, — пишет швейцарский профессор-
славист Жорж Нива. Все это время он неутомимо работает как иссле-
дователь.
В эмиграции многое из задуманного ранее получает завершение.
Он подвергает критике состояние искусства перевода во Франции
(монография "Un art en crise: Essai (Tune poetique de la traduction
poetique", 1982); издает книги о поэзии и поэтах: "Форма как содержа-
ние" (1976), "Стихи и люди (Рассказы о стихотворениях)" (1989);
"Русская поэзия от Октябрьской революции до современности" (Мюн-
хен, 1984; по-немецки); "Там внутри...": Статьи о русской поэзии
XX в. (1995). И — что весьма важно — становится одним из организа-
торов и соавторов многотомного монументального труда — француз-
ской "Истории русской литературы" ("Histoire de la litterature russe".
Fayard); один из подготовленных им разделов — "Серебряный век" —
издан теперь по-русски2.
В последние десятилетия жизни Эткинда-исследователя буквально
"захватил" Пушкин. Он опубликовал множество статей о творчестве
поэта, об отзвуках в его поэзии французской традиции, издал моногра-
фию "Симметрические композиции у Пушкина" (1989). У него была
давняя мечта: создать адекватный перевод Пушкина на французский
язык. Ему удалось зажечь своей идеей группу талантливых двуязыч-
ных переводчиков, и в 1981 г. вышли два тома поэзии по-французски:
Pouchkine Л. Oeuvres poetiques: En 2 vol. / Publ. sous la dir. d'Efim
Etkind; Etude preliminaire et notes d'E. Etkind — Lausanne: L'Age
d'Homme, 1981.
В Европе заслуги Е. Г. Эткинда были по достоинству оценены: его
избрали в 1976 г. членом-корреспондентом трех германских Акаде-
мий: Академии литературы и языка (Дармштадт), Академии наук и
литературы (Майнц), Баварской Академии изящных искусств (Мюн-
хен). В 1986 г. он был награжден Золотой Пальмовой ветвью Фран-
ции — за заслуги в области французского просвещения; в 1999 году —
избран доктором "honoris causa".
Ефим Григорьевич был не только блестящим ученым, но и по-
настоящему добрым и отзывчивым человеком, способным прийти на
Mond. 1999. 27. 11 (перевод — наш).
Эткинд Е. Г. Серебряный век: Петербург и Вена // Санкт-Петербург —
окно в Россию. СПб., 1998. С. 193-204.

424
ПАМЯТИ Е. Г. ЭТКИНДА
помощь по первому сигналу. Крупный, высокий, спортивный (каждое
утро — пробежка), с веселыми проницательными глазами (в них таи-
лась скрытая насмешка), он был награжден какой-то особой витальной
силой и буквально излучал энергию. Кто-то очень верно заметил:
"Е. Г. Эткинд — из породы победителей".
Действительно, он не допустил торжества смерти над собой на
фронте (вернулся с орденом), с предельным мужеством выступил на
суде в защиту Иосифа Бродского (понимал, что может поехать на Вос-
ток, а не на Запад), бесстрашно помогал Александру Солженицыну.
На него обрушились репрессии. А каков финал? Санкт-Петербургские
власти принесли ему извинения, в 1994 г. ему были официально возв-
ращены ученые степени и звания, тогда же он был избран действи-
тельным членом Академии Гуманитарных наук России.
Конец жизни Е. Г. Эткинда — поистине творческий взлет. За два
последних года он успел издать четыре исключительно содержатель-
ных, прекрасно оформленных, ёмких по мысли и по объему книги;
каждую в данной сфере можно назвать итоговой. 1) "Маленькая сво-
бода: 25 немецких поэтов за пять веков в переводах Ефима Эткинда
(обратная двуязычная антология)" (1998); 2) "Внутренний человек" и
внешняя речь: Очерки психопоэтики русской литературы XVIII-
XIX вв." (1998); 3) Двуязычная антология, вобравшая лишь лучшие
переводы "А. С. Пушкин. Избранная поэзия в переводах на француз-
ский язык" (1999); 4) "Божественный Глагол. Пушкин, прочитанный в
России и во Франции" (1999), которую он сам назвал "Книгой жизни".
Е. Г. Эткинд — из тех людей, которым удалось осуществить идею
своей жизни и полностью состояться. Сама смерть его пощадила.
В октябре, во время пушкинской конференции в Париже, он сделал
прекрасный доклад, был остроумен, подвижен и бодр, а в ноябре —
его не стало. Он умер, как жил, непобежденным.
Лариса Вольперт

IN MEMORIAM
ГЕОРГИИ АЛЕКСАНДРОВИЧ ЛЕССКИС
20.12.1917-10.01.2000
54

ПАМЯТИ ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА
ЛЕССКИСА
10 января, войдя уже в двухтысячный, ушел из жизни удивительный
человек. Увиденная через анкетную сетку, жизнь эта может показаться
простой, «как у всех», не вызывающей других вопросов. Впрочем,
странно было бы требовать от анкеты, чтобы она интересовалась
подлинной жизнью: схема не претендует на познание глубины духа,
жизни души, внутреннего жизненного дела, но, хотя бы косвенно и
весьма ограниченно, она указывает на события, этапы, повороты
«внешней» жизни, по которым чуткий и проницательный наблюдатель
может с известными основаниями судить о том контексте, в котором
совершалось и нечто из «внутренней», подлинной жизни.
«Внешняя» же канва на первый взгляд незамысловата. Родился
Георгий Александрович в Москве 20 декабря 1917 года, вскоре после
переворота. В 1925-1935 гг. учился в средней школе, по окончании ко-
торой поступил в ИФЛИ и окончил его в 1941 г., перед самым началом
войны. С сентября 41-го по октябрь 45-го — на войне, в действующей
армии. Конец войны встретил в Австрии. После демобилизации —
аспирантура МГУ (1946-1948), закончившаяся защитой диссертации
(30 декабря 1948 г.) на соискание ученой степени кандидата филологи-
ческих наук на тему «Раннее творчество Пушкина и его национальные
истоки». В 1949-1951 гг. Г. А. Лесскис работает старшим научным
сотрудником в Государственном литературном музее. С 1951 г. — пре-
подаватель русского языка и литературы в одной из московских
школ (№ 524). В 1959-1964 гг. — редактор, а затем и заместитель
главного редактора журнала «Русский язык в национальной школе».
Более 30 лет Г. А. работает старшим научным сотрудником, а затем и
руководителем лингвистической группы института «Информ-электро»
(1964-1995 гг.). С июня 1995 г. на пенсии.
В этой «внешней» канве не находится места слишком для многого
и куда более важного — ни для детства с его первыми жизненными
опытами и впечатлениями («Зачатьевская» малая родина в остожен-
ско-москворецком пространстве, бедная жизнь в полуподвале, ежегод-
но заливаемом в половодье; страх старого отца, как бы кто-нибудь из
прохожих не разбил ногой оконное стекло, едва выглядывающее над
уровнем земли; первые выходы за пределы «своего» пространства —

428
ПАМЯТИ Г. А. ЛЕССКИСА
через Москва-реку по тогдашней бабьегородской плотине — в «чу-
жое», лишь постепенно осваиваемое; взрыв храма Христа Спасителя,
который мальчик наблюдал с крыши соседнего дома), так ярко опи-
санными в до сих пор, к сожалению, неизданной книге воспоминаний
Г. А., ни для голодных лихолетий времен гражданской войны и кол-
лективизации, когда семье пришлось перебираться в Саратов, ни для
восьмимесячного пребывания в 38-м году в Таганской тюрьме, куда он
попал прямо со студенческой скамьи за вольные разговоры с друзья-
ми — ведь о снятой судимости в официальных анкетах не пишут, и
многого другого. Ни даже для результатов профессиональной деятель-
ности, продолжавшейся более полувека; хотя чаще всего в неблагопри-
ятных условиях и в занятиях далеко не тем, что считал для себя
главным сам Г. А. Каковы были эти условия, можно судить хотя бы по
тому, что, по сути, первая его книга вышла в свет, когда автору было
75 лет, после чего появились еще три монографии и была подготовле-
на к печати еще одна капитальная книга. Шесть книг за восемь послед-
них лет жизни и ни одной за предыдущие четыре с половиной десяти-
летия. Не по воле Г. А. сложилось это разительное соотношение, но от
его воли и только от нее зависело так творчески воспользоваться
просветом в 90-е, когда вышли в свет работы, составляющие примерно
треть от общего числа всех его работ по количеству, а по объему
несравненно больше, чем все написанное им до 90-х.
Но было бы большим заблуждением считать, что в долгий и небла-
гоприятный для него период Г. А. бездействовал, хотя и вынужденно,
или действовал вполсилы. Да, публиковать работы по русской литера-
туре было трудно (и исключения были редки), а в том виде, в каком
сам исследователь считал нужным, и просто невозможно, но все-таки
ему удавалось изредка в изданиях, ориентированных в основном на
потребности школы, на юного читателя, в лучшем случае на препода-
вателя литературы в средней школе, опубликовать то краткую статью,
то заметку, то рецензию, то своего рода консультацию по какой-либо
теме, относящейся к русской литературе XIX (в основном) века.
Конечно, уже сами условия публикации были связаны с серьезными
ограничениями, но никогда Г. А. не отступал при этом от своего убеж-
дения и своих мыслей и от высочайшей научной добросовестности.
Оттесняемому от основного предмета своих занятий, ему нередко
приходилось работать в «окрестностях» русской литературы, там, где
связь с нею была косвенной, иногда и отдаленной, но никогда Г. А. не
покидали добросовестность, ответственность, чувство долга, редкое
трудолюбие. В этом отношении он был рыцарем без страха и упрека и
хорошо знал цену тем, кто этими достоинствами не обладал.

В. ТОПОРОВ
429
Существенной компенсацией за вынужденную, в конечном счете,
мнимую маргинальность было обращение Г. А. к первоматерии лите-
ратуры, к основному элементу «художественности» — к языку. Хочет-
ся думать, что этот шаг не был вынужденным и скорее всего он
совершился бы и при других обстоятельствах. Сам Г. А. знал цену
творящему слову, артистически владел им, был человеком чутким к
художественному началу. К тому же Г. А. был в курсе тех новый идей,
которые появились у нас на рубеже 50-60-х годов, и высоко их оце-
нивал. Тесные контакты с многими известными лингвистами и семио-
тиками, размышлявшими и над возможностью использования в
литературоведении достижений смежных наук, также, по-видимому,
способствовали обращению Г. А. к непосредственным занятиям
языком.
С начала 60-х годов лингвистическая проблематика органично
входит в круг его занятий. Язык представлял для него особый интерес
в двух отношениях — как первофеномен художественной литературы
и как элемент, с которым приходится иметь дело при автоматическом
анализе языка, при решении семантических проблем информатики и
ряда важных вопросов алгоритмизации. Этими ракурсами объясняется
выбор таких тем, как различия между языком художественной и
научной прозы (в частности, в том, что касается размера предложе-
ний), зависимость между размером предложения и характером текста,
зависимость между размером предложения и его структурой в разных
видах текста, грамматические различия научной и художественной
прозы, статистические различия предложения в тех же видах прозы,
способы описания внеязыковых ситуаций и ряд других весьма специ-
альных проблем, имеющих отношение к прикладным задачам. Но чем
четче определялась специфика научного языка, тем ощутимее проясня-
лись и те характеристики языка, которые лежат в основе «художест-
венности». И в этой области преимущественное внимание исследова-
теля было уделено таким проблемам, как функциональная дифферен-
циация стилей, функция языка в художественном тексте, синтагматика
и парадигматика художественного текста, семантика и структура
повествования от первого и от третьего лица в художественной прозе.
Исследования в этих областях, как правило, имели своей основой
обработку огромного эмпирического материала и четкое формулиро-
вание закономерностей высокого теоретического значения. Несомнен-
но, что работы в этом направлении будут продолжены, и исследования
Г. А. Лесскиса будут важным ресурсом для тех, кто пойдет дальше.
Именно поэтому назрела насущная задача издания тома избранных его
статей.

430
ПАМЯТИ Г. А. ЛЕССКИСА
Но и собственно литературоведческие исследования, обращения к
конкретным писателям и конкретным их произведениям в итоге соста-
вили главную часть научного наследия Г. А. Лесскиса. Фигура Пушки-
на была здесь для него неоспоримо центральной. Ему, его поэзии, ре-
лигиозно-нравственной эволюции поэта в его последние годы, «пуш-
кинскому» началу и «пушкинскому» пути были посвящены три книги
Г. А. и две важных статьи: «Политическая лирика 1817-1820 гг.»
(одна из ранних работ Г. А. Лесскиса) и «"Каменный гость" (трагедия
гедонизма)», открывающая последнее десятилетие научного творчест-
ва исследователя. Пушкин занимал в исследованиях Г. А. совершенно
особое место, но — смею думать — в жизни его еще большее, исклю-
чительное, когда место становится абсолютным, «все-местом».
Любовь его к Пушкину была упоительна, самозабвенна, фантастична.
Пушкин и его творчество были для него некоей универсальной мерой
творческого гения во всех аспектах, которые его составляют. Поэзия и
проза Пушкина всегда соприсутствовали Г. А., и эта встреча с Пушки-
ным, растянувшаяся на всю жизнь его исследователя, напоминала
некий единый, на части не членимый прорыв-приникновение, в
котором время теряло свою силу и переставало существовать.
Пушкин был реальнейшим фактом бытия Г. А., как бы затмившим
для него всю остальную русскую литературу. Онтологическое целое
Пушкина, синтетический образ его творчества предшествовали для
него частям, аналитическим процедурам или — во всяком случае —
имели преимущественный вес. У историка литературы, пожалуй, най-
дутся некоторые основания для несогласия с Г. А. и даже для упреков,
и отчасти с ними можно будет согласиться: такое гипостазирование
пушкинского дела как бы выводит его из реального контекста русской
литературы, остающегося где-то в стороне, в туманной дымке. Но слу-
чай Г. А. особый — Пушкин стал его судьбой, и тут кончается
искусство и дышат почва и судьба. Здесь не только и не просто лите-
ратура, но большее — жизнь в свете пушкинского гения, в мыслимой
перспективе пушкинского пути. И совсем неслучайно принципиальный
«афей», Г. А. в последние годы жизни как-то смягчился, и разговоры о
Пушкине (по крайней мере, с автором этих строк) все чаще и глубже
обращались к духовной эволюции позднего Пушкина, эта тема стано-
вилась для него все ближе, и, думается, он многое и по-новому откры-
вал для себя в этой области.
Была у Г. А. и другая любовь в русской литературе — Лев Толстой,
но она сильно уступала первой любви. Толстого он любил не всего и
не во все периоды его писательства, но избирательно, до рубежа 60-
70-х годов XIX века. В Толстом он ценил необыкновенную жизненную

В. ТОПОРОВ
431
силу и могучую эпичность. В беседах Г. А. не раз называл «Войну и
мир» русской Илиадой. Духовные искания писателя и их отражение в
его произведениях в прежние годы он считал сдачей позиции и даже
изменой духу жизни, позволяя себе иногда иронизировать над Толс-
тым, впрочем, добродушно. И тем не менее символическое значение
приобретает тот факт, что последним фундаментальным трудом ГА.,
завершенным непосредственно перед тем, как уйти из жизни, была
книга «Лев Толстой (1852-1869)», составляющая как бы следующий
том цикла «Пушкинский путь в русской литературе» (первый том —
о самом Пушкине). Есть все основания надеяться, что книга будет
опубликована в обозримое время.
В последнее десятилетие Г. А. было издано несколько работ о
Булгакове, прежде всего о «Мастере и Маргарите». Этот роман сильно
увлекал его; более того, он вовлекал исследователя в себя, заворажи-
вая своей игрой, своими не до конца сформулированными правилами,
которые с большой изобретательностью, остроумием, но и основатель-
ностью он пытался определить в своих комментариях. Многие откры-
тия и решения, найденные и предложенные комментатором, блестящи
и духом своим близки автору романа. Можно полагать, что будучи
принципиальным противником советской власти, советского строя,
коммунизма, ненавидя их, Георгий Александрович справлял — радо-
стно и остроумно — свой триумф над не до конца поверженным злом.
Но и само чтение романа, вчитывание в него, рефлексии над ним. вир-
туальные продолжения его доставляли ему большое удовлетворение,
больше того — удовольствие.
Не стоит умалчивать — Достоевского он не любил.
Среди других книг последних трех лет, в составлении которых при-
нимал участие Г. А. Лесскис, стоит отметить две антологии: «Москва в
русской поэзии», где составителю удалось сочетать репрезентатив-
ность материала с нетривиальным во многих случаях отбором поэти-
ческого материала, и книгу «А. С. Пушкин. Переводы и подражания»,
представляющую собой комментированное (в соавторстве с К. Н. Ата-
ровой) издание с текстами источников на языке оригинала.
Что за человек был Георгий Александрович Лесскис? Сейчас, когда
живы еще слова заупокойной службы и зрение не может расстаться с
видением гроба, опускаемого в могилу, может быть, рано говорить на
эту тему. Целому надо отстояться: оно возникнет само — из отдельных
деталей, подчиняющихся вольно духу этого пока еще неясно высту-
пающего целого. Бывают ситуации, когда детали, частности, разроз-
ненные мысли, сама произвольность, спонтанность, непоследователь-
ность воспоминаний как свидетельство подлинности важнее отлившей-

432
ПАМЯТИ Г. А. ЛЕССКИСА
ся уже в неизменяемый образ картины целого. Представляется, что
это — настоящий случай.
Г. А. был человеком четким, иногда жестким, с принципами,
ответственным и в этой ответственности последовательным и твер-
дым. В ситуациях, даже и не очень простых, ему не приходилось (разу-
меется, в определенной области) гадать, что нужно делать: выбор был
совершен уже заранее, хотя он может быть сформулирован с
известной абстрактностью — бытие, но не ничто, ответственность,
но не безразличие, подлинность, но не видимость. Именно такой
выбор определил природу этоса (г|0о<;) Г. А. Люди, не понимавшие
этого или не придававшие этому значения, иногда совершали бестакт-
ность, и Г. А. умел корректно, но с твердостью указать, какую грань
нельзя переступать, имея с ним дело.
Он был человеком «большого» времени, и ветер этого времени дул
в его паруса. И это был взаимный выбор: время выбирало человека, а
человек — время, и решить, что было «в начале» все равно, что гадать,
что было сначала — яйцо или курица. В столь важной и
ответственной ситуации «в начале» было взаимное движение навстре-
чу друг к другу и момент решающей встречи, как человека и Бога.
«Большое» время выбирает достойного себя человека, а достоинство
его в том, что он слышит зов этого времени и откликается на него.
Причастность Г. А. к этому «большому» времени можно видеть в том,
что он — в несвободной и закрытой стране и соответствующем обще-
стве, где свободы страшатся и предпочитают быть закрытым для
«всевидящего ока», чем иметь возможность открыто видеть внеполо-
женное ему, — был свободным человеком, человеком мужественно
выбравшим открытость, человеком, которому свобода и открытость
несмотря на все сопряженные с ними опасности, доставляли радость
и ощущение полноты жизни.
В этом высоком смысле Г. А. был счастливым человеком. Многие
чувствовали это и вполне поддавались обаянию его личности. Об этой
полноте жизни, сознании своей внутренней силы, удивительной энер-
гии, общительности и духе благоволения (о чем помнят участники пер-
вых «Летних школ» в Кяэрику и свидетельствуют в своих опублико-
ванных воспоминаниях), и оптимизме, уходящем своими корнями
именно в могучее вещество жизни, а побегами в переживания «внеш-
ней жизни», мира, можно было бы говорить много, и нечто, так ска-
зать, «шиллеровское», несомненно, присутствовало в Г. А. Его откры-
тость и потребность в собеседнике проявлялись полнее и глубже всего
в ситуации диалога (иногда диалога-спора, состязания) или полилога, в
которых только и может обозначиться глубина целого. Конечно, он

В. ТОПОРОВ
433
был и блестящим монологистом, но, всегда понимая ограниченность
монолога, известную его неокончательность и условность, он выстраи-
вал свой монолог как послание к конкретному собеседнику по конкрет-
ному поводу, заканчивая его явной или предполагаемой фигурой
ожидания. Неполучение ответа на свое послание было бы или его
поражением или удостоверением того, что формальный диалог по сути
дела напоминал разговор двух глухих. Сам же Г. А. был удивитель-
ным слушателем. Он умел слушать так. как сейчас редко кто умеет:
искусство говорения явно взяло верх над искусством слушания, кажу-
щимся сейчас многим старомодным и необязательным. Забывают при
этом, что без этого искусства слышать страдает не только «неслыша-
щий»: само говорение, теряя ориентацию на другого, лишается своей
смысловой полноты.
Дух свободы и открытости, признание исключительной роли «дру-
гого» («ты») в человеческом жизнеустройстве ставят еще один важный
вопрос — о соотношении неизменяемой основы и тех изменений,
которые происходят над этой основой. Эта проблема в связи с Г. А.
приобретает особое значение. Многие замечали только эту неизменяе-
мость его принципов, мыслей, взглядов, хотя неизменяемым был
только ряд упомянутых выше выборов и вытекающие из них следст-
вия— жизненная позиция и нравственные императивы. Но было и
изменение^ определяемое необходимостью быть верным «неизме-
няемой основе» в изменяющемся мире. Вероятно, он сознавал проис-
ходящие в себе изменения. Но совершались они в нем постепенно,
органически, естественно и, кажется, приближали его к вхождению в
новое широкое пространство духовного опыта. Но любое форсирова-
ние на этом пути было глубоко чуждо Г. А. Но здесь начинается уже
область интимного и время молчания.
И еще одно, но уже другое. Речь идет о культурно-исторической
личной ориентации и отчасти самоидентификации Г. А. Он был «рус-
ским европейцем», как, видимо, нелюбимый им Версилов. Высокие
ценности истории и культуры Западной Европы были безоговорочно и
безусловно дороги ему — и Habeas corpus, и принципы 89-го, и объе-
диненная Европа, с одной стороны, и Ренессанс, и Просвещение, и
литература, искусство, наука — с другой. Но, сознавая то, в чем Запад-
ная Европа далеко ушла от России, и трезво оценивая «российские
мерзости», Г. А. видел в русской литературе и культуре и то, «его же
не прейдеши», начиная с Пушкина. И главная любовь его была отдана
ему. Возможно, к истории России, к власти (исключая Петра I, к кото-
рому он испытывал едва ли обоснованную любовь), к установившему-
ся строю, к гражданскому обществу Г. А. иногда склонен был отно-
55

434
ПАМЯТИ Г. А. ЛЕССКИСА
ситься с предубеждением, но его позиция всегда была честной и
нравственной: для России он желал лучшей истории.
В конце войны, находясь в Австрии, в двух шагах от границы
западной зоны, он мучительно думал о выборе. Так легко и, казалось
бы, естественно было выбрать «свободный» мир, рисовавшийся ему во
всей не соответствующей тогда реальному положению дел привлека-
тельности. Он отказался от этого выбора. Реальный свободный мир
ему довелось увидеть на восьмом десятке: с 1989 года он дважды по-
бывал в Италии (Болонья, Верона, Венеция, Равенна, Урбино, Форли,
Флоренция, Сиена, Пескара, наконец, Рим), а также в Англии и кратко
в Германии. Священные камни Европы были увидены и прочувствова-
ны. Кажется, судьба проявила свою благосклонность, даровав Г. А.
счастливые дни.
14 января после отпевания в недавно восстановленном радением
добрых людей храме в Царицыне, рядом с баженовским замком, тело
Г. А. Лесскиса под звуки «Марсельезы» (той. где qu 'ип sang impure
abreuve nos sillons) было опущено в могилу на Котляковском кладби-
ще. Конечно, уж лучше бы Seid umschhmgen, MillionenJ — но из песни
слова не выкинешь.
Вечная память нашему товарищу, другу, коллеге! С ним ушла и
дорогая часть жизни многих из нас.
Владимир Топоров

БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ Г. А. ЛЕССКИСА
1948-1999
1. Раннее творчество Пушкина и его национальные истоки (русская
«легкая поэзия» и творчество Пушкина 1810-х годов) / Дис. на
со иск. ст. канд. филолог, наук. М.? 1948. 815 с. Защита
30.12.1948 г.
2. Сборник диктантов для средней школы. Пособие для учителей.
М., 1949. 200 с. (в соавт. с А. Ф. Бобковой).
3. Политическая лирика Пушкина 1817-1820 гг. // Пушкин в школе.
М., 1951. С. 203-233.
4. Сборник диктантов для средней школы. Изд. 3-е, испр. и доп. М,
1954.320 с.
5. Л. М. Мышковская. «Мастерство Л. Н. Толстого» [Рец] // Литера-
тура в школе. 1959. № 2. С. 87-90.
6. О языке Толстого // Русский язык в национальной школе. 1960.
№ 5. С. 8-18.
7. Статьи И. С. Тургенев, А. И. Герцен, В. Я. Брюсов // Детская
энциклопедия. М, 1961. Т. 10.
8. О размерах предложений в русской научной и художественной
прозе 60-х годов XIX в. // Вопросы языкознания. 1962. № 2. С. 78-
95.
9. О зависимости между размером предложения и характером текс-
та // Вопросы языкознания. 1963. № 3. С. 92-112.
10. О некоторых различиях простого предложения в научной и
художественной прозе // Русский язык в национальной школе.
1963. №6. С. 7-14.
11.0 зависимости между размером предложения и его структурой в
разных видах текста // Вопросы языкознания. 1964. № 3. С. 99-
123.
12. К вопросу о грамматических различиях научной и художест-
венной прозы // Труды по знаковым системам. I, И. Тарту. 1965.
С. 7-83.
13. Два способа описания внеязыковых ситуаций // Лингвистические
исследования по общей и славянской типологии. М., 1966. С. 32-
50.
14. Некоторые статистические характеристики простого и сложного
предложения в русской научной и художественной прозе XVIII-

436 БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ Г. А. ЛЕССКИСА
XX вв. // Русский язык в национальной школе. 1968. № 2. С. 67-
80.
15. Роман И. С. Тургенева «Отцы и дети» (о приемах раскрытия худо-
жественного образа) // Русский язык в национальной школе. 1968.
№ 6. С. 72-79.
16. О дифференциации стилей и о функции языка в художественном
тексте (тезисы) // Проблемы лингвистической статистики. М..
1969. С. 80-83.
17. Функциональная дифференциация стилей // Русский язык в нацио-
нальной школе. 1970. № 3. С. 80-83.
18. О некоторых алгоритмических и семантических проблемах омони-
мии // Семантические проблемы информатики. М.„ 1971. С. 38-88
(в соавт. с В. С. Чернявским и Д. Г. Лахути).
19. Автоматический анализ синтаксиса русских текстов по электро-
технике // Проблемы построения и развития алгоритмических до-
кументальных ИПС. М.. 1973. Вып. 1 (5) (в соавт. с Д. Г. Лахути).
20. Об одном подходе к разработке автоматизированной ИПС с грам-
матикой (постановка задачи и общие принципы решения) //
Научно-техническая информация. 1973. № 6. С. 17-19 (в соавт. с
И. С. Добронравовым и Д. Г. Лахути).
21. Синтагматика в системе автоматического синтаксического ана-
лиза // Научно-техническая информация. 1974. № 8. С. 15-21.
22. Семантика и структура повествования от первого лица в художе-
ственной прозе // Известия АН СССР: сер. лит. и яз. 1976. № 4.
С. 343-356 (в соавт. с К. Н. Атаровой).
23. «Мастер и Маргарита» Булгакова (манера повествования, жанр,
макроструктура) // Известия АН СССР: сер. лит. и яз. 1979. № 1.
С. 52-59/
24. Система автоматического морфологического членения текста //
Научно-техническая информация. 1979. № 2. С. 23-27 (в соавт. с
Т. Ю. Кобзаревой).
25. Семантика и структура повествования от третьего лица в художе-
ственной прозе // Известия АН СССР: сер. лит. и яз. 1980. № 1.
С. 33-46 (в соавт. с К. Н. Атаровой).
26. Система автоматического индексирования документов «скобки» //
Пресс-бюллетень Всесоюзной выставки-смотра «Научно-техниче-
ская информация в СССР» (НТИ-80). М, 198(>! 3. С. 16-19
(в соавт. с Д. Г. Лахути и В. Ф. Пархоменко).
27. Синтагматика и парадигматика художественного текста // Извес-
тия АН СССР: сер. лит. и яз. 1982. № 5. С. 430-441.
28. Словарь окончаний в системе автоматического индексирования
документов «скобки» // Научно-техническая информация. 1985.

БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ Г. А. ЛЕССКИСА 437
№6. С. 29-31 (в соавт. с Е.В.Владимировой, Г.Д.Карповой,
И. Д. Уриновской).
29. О размере слов в письменной речи // Научно-техническая инфор-
мация. 1986. № 3. С. 20-26 (в соавт. с Е. В. Владимировой,
Г. Д. Карповой, И. Д. Уриновской).
30. «Каменный гость» (трагедия гедонизма) // Пушкин. Исследования
и материалы. Л., 1989. Т. 13. С. 134-145.
31. Последний роман Булгакова // Булгаков М. А. Собр. соч.: В 5 т.
М., 1990. Т. 5. С. 607-630.
32. Комментарии к роману «Мастер и Маргарита» М. А. Булгакова //
Булгаков М. А. Собр. соч.: В 5 т. М., 1990. Т. 5. С. 63-664.
33. Религия и нравственность в творчестве позднего Пушкина. М.,
1992.139 с.
34. Пушкинский путь в русской литературе. М., 1993. 525 с.
35. «Мастер и Маргарита». Примечания к античным главам // Литера-
тура [газ]. 1996. № 14 (апрель).
36. Писатель Александр Марьянин // Марьялин Александр. Судьбе
вдогонку. М., 1996. С. 5-23.
37. Москва в русской поэзии / Сост. М., 1997. 224 с.
38. Национальный русский тип (от Онегина до Живаго). М., 1997.
95 с.
39. О летней школе и семиотиках // Московско-Тартуская семиотиче-
ская школа. М.? 1998. С. 117-121.
40. Школа на Софийской набережной // Русский язык [газ]. № 32.
1998 (август).
41. Этика и эстетика //Русский язык [газ]. 1998 (сентябрь).
42. Триптих М. А. Булгакова о русской революции: «Белая гвардия»,
«Записки покойника», «Мастер и Маргарита» (коммент.) М., 1999.
432 с.
43. А. С. Пушкин. Переводы и подражания. Комментированное изда-
ние с текстами источников на языке оригинала (сост.г предисл. и
сопровод. статьи). М.? 1999. 448 с. (совм. с К. Н. Атаровой).

SUMMARIES
This collection of essays brings to the audience the papers delivered on
Pushkin Bicentennial conference in Tartu, 18-20 September 1998. The
book is dedicated to the memory of the late Vadim Vatsuro (1935-2000).
the best Pushkin-scholar of our time.
I
Pushkin: literary and cultural context of his creative work
Pushkin 's Ironical Epigraph
Marina Grishakova
The article presents epigraphs as a key element of Pushkin's poetics. An
epigraph often organizes the whole textual game pointing to the hidden
subtexts and connotations. Two epigraphs are considered more closely: one
to Pushkin's early poem "To Natalia" and another to the chapter 4 of
"Eugene Onegin". The first reveals an ambiguity of the whole poem
through its connection with Choderlos de Laclos' "Epistle to Mme Du-
barry". The second acquires its meaning through the opposition of two
prominent figures of the French Revolution — Necker and Mirabeau — in
the source text.
Zhukovsky in the Poetic Mind of Pushkin: 1818
Fyodor Fyodorov
This paper focuses on Pushkin's poems of the 1810s which contain so
called "Zhukovsky's text". These are "Vospominaniya v Tsarskom Se-
le" (1814), "K Zhukovskomu" (1816), "Zhukovskomu" (1818), and
"Kportretu Zhukovskogo" (1818). They treated as the possible stages of
Pushkin's studies of Zhukovsky's poetic mastery.
Zhukovsky \s poetry in the 6th and the 7th chapters of "Evgeny Onegin "
Andrei Nemzer
The article analyzes the system of Pushkin's reminiscences connected with
Zhukovsky's poetry in the 6th and the 7th chapters of "Evgeny Onegin". It
brings to light a specific importance of the elegy "Selskoe kladbische"
which seems to be echoed in Pushkin's meditations on Lensky's non-

SUMMARIES
439
realized future, and also in two descriptions of the young poet's grave and
in the episode related to Tatyana's visit to the abandoned house of Onegin.
As far as the latter fragment is concerned, not only "Selskoe kladbische"
but Zhukovsky's early ballad "Pustynnik" can be regarded as its praetext.
Pushkin cites Zhukovsky ironically (in this respect the metatextual struc-
ture of the line "Zhuk zhuzhal" which alludes both to the 1802 elegy and
to the amicable nickname of the older poet is characteristic) yet earnestly.
Saying farewell to his elegiac youth he does not dismiss the values of Rus-
sian poetry which were established by Zhukovsky. Hidden reminiscences to
Zhukovsky's elegies and ballads binds the 6th and the 7th chapters of "Ev-
geny Onegin" both with Tatyana's Dream and the 8th chapter which is
literally embroidered with Zhukovsky's patterns and will be analyzed in a
special essay by the same author.
"And she from whom is fashioned... "
Malle Salupere
The author of the article puts forward and examines the hypothesis about
Maria Protasova as a possible prototype of Pushkin's Tatiana. Certain
hints in the novel and in Pushkin's letters point to the woman who did not
belong to poet's personal acquaintances, but was well-known to him
through descriptions. V. Zhukovskii's unfortunate love to M. Protasova
was a subject for discussion and admiration amongst their common
friends. The article shows close parallels between Tatiana's features in the
novel and certain descriptions of M. Protasova by Pushkin's contemporar-
ies.
On the Literary Tutorship (Karamzin — Zhukovsky — Pushkin)
Tatyana Stepanishcheva
The paper focuses on Zhukovsky's attitude towards Pushkin and particu-
larly on the importance of the image of Karamzin in the context of these
relations. Karamzin, both as a man and as a writer, was an indisputable
authority for Zhukovsky; this fact is testified by the numerous references to
him in the articles, letters, and a number of poems of the latter.
In 1810s Zhukovsky becomes, in fact, the leader of a poetic school.
After his artistic aims had changed, Zhukovsky reshapes his position in the
literary process of the next decade. He destines Pushkin for "the first place
on the Russian Parnassus" (see the letters of 1824-1825). In Zhukovsky's
addresses to the younger poet, the image of Karamzin is always that of a
perfect writer and a human being. Zhukovsky believed that following the
example of Karamzin Pushkin may take a proper place both in Russian

440
SUMMARIES
society and literature. If Karamzin was the 'glory' of Alexander I's reign,
Pushkin may become the 'glory' of the reign of Nicholas I.
To the genealogy of the "Caucasian captives "
Roman Leibov
The paper is devoted to the description of the background of certain ro-
mantic motives. Such background is formed, in particular, by the tradition
of oral stories about the "children — captives", reflected in memoir
sources (Oom, Tolstoy, Bludova). This tradition is going back to prero-
mantic epoch, and its presence allows to re-formulate the problem of Rus-
sian romanticism's correlation with the literature of the previous period.
The year of 1830: Historical and Political Context
of a Bet for a Bottle of Champagne
Vera Milchina
The articles presents a detailed commentary on Puslikin's dispute with
Viazemskii about the fate which awaited the ministers of Charles X who
was dethroned during the revolution of 1830. Puslikin believed that the
ministers should be and will be executed; Viazemskii was against such
measures. Up to December of 1830 when the ministers appeared before the
jury, their fate was discussed by the whole Europe. But only a few mem-
bers of "good society" in France or in Russia shared Puslikin's radical po-
sition in this question. The analysis of A. Turgenev's and P. Kozlovskii's
points of view — both of them were Puslikin's contemporaries and "the
enlightened cosmopolites"— shows that they believed that even though the
ministers were guilty, they should not be sentenced to death. Puslikin, on
the contrary, preferred "justice" to "mercy". It is possible to suggest that
Pushkin's unexpected choice was produced by a double standard: French
politics didn't touch him too closely and he could in cold blood support the
letter of the law.
'7 tvoi beznosyi Casti... ": Some Comments on "K vet 'mozhe " of Pushkin
Stefano Gardzonio
The paper is a detailed comment on "...i tvoi beznosyi Casti", the expres-
sion from Pushkin's epistle "K vel'mozhe" (1830). The author refutes the
opinion of M. N. Rozanov, another commentator of this fragment, and
argues that Pushkin used the attribute "beznosyi" not only in the figurative
meaning. Pushkin was probably familiar with a satirist Parini's sonnet
where the "absence of [the abbot Casti's] nose" is played up in many ways.

SUMMARIES
441
Moreover, the author maintains that in his works Casti himself develops a
mythical and humorous image of nose.
Fragments of letters, thoughts, and notes (the Pushkin-scholar's margins)
Georgy A. Levinton
Under this Pushkin's title (which originally comes from one of his jour-
nalistic pieces) are gathered several notes (I) on his fairy tales and (II) on
his bilingual puns. 1.1. A rhyme in "The Tale of Tsar Saltan" hides an
allusion to the contemporary political epigram. 2. In "The Tale of the
Priest and his Servant Balda" one can find a hidden reference to a folk
belief also reflected as in "The Scene from "Faust" (here are some subtle
links to another tale "Tsar Nikita", pertaining to the phallic associations
with the devil-figure). 3. The main story in "The Tale of the Golden Cock-
erel" is reconsidered, and it is shown that according to typical tale motifs
the Astrologer should be understood not as a foe but as a helper. 4. It is
suggested that a source for a line in Onegin's Journey is located in
Zhukovsky's work. II. 1. The formula "the grave wait for us all yawning"
in «The Scene from "Faust"» and elsewhere is explained as a translation of
an English expression "the grave is yawning for (us)". 2. The abandoned
variant in the poem "Arion" where the hero is saved by the dolphin is ex-
plained as a pun on the French word "dauphin" (and perhaps it was aban-
doned because of this unwanted association). 3. The invented name of an
innkeeper Coglioni is the Italian word "cogliony testiculi". 4. The combi-
nation "stogny (squares) stood like lakes" is explained as a pun on Latin
"stagnum".
"Speech in praise of Peter the Great" by Lomonosov
among the historical sources of Pushkin's 'The Feast of Peter I"
Jelena Pogosjan
The basic plot of Pushkin's poem "The Feast of Peter I" originated from
the "Speech in praise of Peter the Great" by Lomonosov. In this speech
Lomonosov mentioned Peter's mercy to some lawbreakers and described
the celebration held on this occasion in St.-Petersburg. But Lomonosov
didn't present more precise factual information. Ivan Golikov interpreted
this plot as a story of Menshikov's (and Peter's other collaborates') thiev-
ery from the treasury followed by monarch's mercy. Those two works are
regarded by the scholars as the main historical sources for Pushkin's
poem.
However Pushkin used not only Lomonosov's and Golikov's works but
a number of other historical sources as well. One of the most disputed
topics of Petirne historiography was Peter's natural disposition to cruelty
56

442
SUMMARIES
and mercy. Therefore Pushkin had in his disposal a wide selection of ex-
amples of Peter's mercy. In this discussion Pushkin followed Lomonosovs
"Speech": he didivt oppose mercy to cruelty, but understood mercy as a
part of the distinctive concept in which an extraordinary event (such as
mercy) .was the manifestation of God's Will. Pushkin also adapted a num-
ber of images and idioms which represented this concept in Lomonosov's
speech.
"The Queen of Spades'* by Pushkin and Shakhovskoi
Lyubov Kiseleva
The article studies a theatrical version of Pushkin's famous story made by
Alexander Shakhovskoi, a Russian playwright of the first half of the 19th
century. The play was entitled "Chrisomania, or the passion for money"
and was continuously performed on the Russian stage till the 1890s. The
aim of the research is to analyze the ways of translation from the language
of prose to the language of drama, as well as the genre transformation
from the novel to the comedy. The author comes to the conclusion that the
most difficult problem was to preserve the ambivalent character of Push-
kin's text and that Shakhovskoi tried to achieve this goal by a very compli-
cated composition of his play but did not quite succeed.
"Justice" / "Mercy": French Context of Pushkin л Theme
Maria Neklyudova
The article presents a study of concepts of "justice" and "mercy" and their
function in the legal language of 17th and 18th century France. First de-
signed to describe the system of mutual obligations which binds together
the monarch and the nobility, the idea of "justice" and "mercy" is shaped
by Montesquieu in order to limit the absolute power of the ruler. The sec-
ond part of the study is devoted to the possible reflection of Montesquieu's
theory in Pushkin's historical novel "The Captain's Daughter" and his
poem "Angelo".
When was Petrusha Grinev registered in the Guards?
Aleksandr Ospovat
The article is focused on one of controversial points of "The Captain's
Daughter", namely when was the main hero registered in the Guards. A
detailed study proves that Petrusha Grinev who was born during the reign
of Elisabeth I could not have been possibly registered in the Guards "still
being in his mother's womb".

SUMMARIES
443
Implications of Horace in "Ya pamyatnik sebe vozdvig nerukotvornii... "
Roman Voitekhovich
Pushkin's poem "Ya pamyatnik sebe vozdvig nerukotvornii..." echoes not
only Horace's "Ad Melpomenen" (Carm. HI, 30) but a number of his other
odes and epistles. Therefore, it is possible to view the "new" elements in
Pushkin's poem as traditional in relation to Horace's aesthetics, only "re-
freshed" by Pushkin.
II
Reception of Pushkin's creative work in the literary and
scholar tradition
"The guests gathered at the dacha... " — Tolstoy *s reading
of Pushkin and its influence on "Anna Karenina "
Barbara Lonnqvist
Tolstoy's letters and the diary notes of his wife have demonstrate that the
impulse to write a "society novel" came from the writer's reading of a vol-
ume of Pushkin's prose. Among these texts were "Tales by Belkin" and
some unfinished prose fragments. Boris Eikhenbaum has made a textual
comparison of "Anna Karenina" and these fragments. The present article
expands on the links between Pushkin's texts and Tolstoy's novel. The
main focus is on the image of "cousin Betsy" (Tverskaia) and its connec-
tion to Betsy Muromskaia from "The Peasant Gentlewoman". These two
are related through their "Englishness". But if "Englishness" in Pushkin
connotes play and masquerade, it takes on more menacing tones in Tol-
stoy's novel, especially in the description of count Vronsky's (who is
Betsy's cousin) estate. The "modernity" of life there is contrasted to more
traditional life at Levin's estate. Thus Tolstoy develops and deepens the
opposition between "the ways of living in Russian estates" found already in
Pushkin's tale (Muromskii versus Berestov).
On the subtext ofD. Charms' "Anecdotes on Pushkin life "
Oleg Lekmanov
The article presents the key subtext of D. Charms' anecdotes about Push-
kin which is the famous book by V. V. Veresaev "Pushkin in life"

444
SUMMARIES
Pushkin \s Imprint on the Canon of Estonian Poetry. The "Arbujad" Group
Sirye Olesk
The canon of Estonian poetry (as a commonly accepted list of the best
works) has been centered on the Arbujad group in 20th century. The Ar-
bujad group consisted of poets, who had published their first books in the
1930s, and who were all included in the anthology Arbujad (1938). They
mostly were people with the humanities' background. Following the work
of their teacher, a poet and a university professor Gustav Suits, they tried
to unite the European and the Estonian; they valued the spiritual culture
and the ethical standpoint of a poet the most. The language of their poetry
was elaborate, and their works were true to the form.
In Estonian context, Pushkin has been received as one of the most
European-like Russian poets. The members of the Arbujad (B. Alver,
H. Talvik, A. Sang, P. Viiding), and a literary critic A.Oras, who shared
their views, were the best introducers and translators of Pushkin's work. A
representative collection of Pushkin's verse works, including his plays and
fragments from "Evgeny Onegin", was published in Estonian in 1936. In
1937, a festive memorial meeting was held in Tartu, where Prof. Suits
emphasized the European outlook of Pushkin's work and the classical
clarity and harmony of his poetry. The Soviet power suppressed the works
of the Arbujad, but encouraged the publishing of Pushkin's works. The
group's ideal of a poet was transported to the 1960s also via Pushkin's
poetry - the uniting connection being the Romantic cult of freedom and
discipline of the form. During that period, another poet, P.-E. Rummo,
who developed further the spirit and poetical culture of the Arbujad, began
to translate Pushkin's poetry.
The Story of the Great Writers: Pushkin — Gogol — Bulgakov
Irina Belobrovtseva & Svetlana Kulyus
The authors try to prove that Bulgakov in his prose, drama, and letters
draws the similar portraits of three great writers — Pushkin, Gogol, and
himself.
Ariadna Tyrkova's "Life of Pushkin"
as an Attempt at Shaping of the Literary Canon
Alexandra Smith
This paper examines Tyrkova's biography of Pushkin in the light of the
theory of literary evolution and of the canon as expressed in Harold
Bloom's "The Western Canon" (1996). It is argued that in her approach to
Pushkin Tyrkova was free from the myth-making common for her contem-

SUMMARIES
445
poraries* writings on Pushkin. Unlike Tynianov, Tsvetaeva and many oth-
ers. Tyrkova did not make any analogies between Pushkin and herself. Her
book is in the tradition of Russian emigre literature conveying nostalgic
overtones towards the culture destroyed by the October 1917 revolution.
Tyrkova's study may be defined as an ethnographic biography that helped
the author to overcome the sense of displacement and to reconstruct the
life of Russian society in the 19th. century. Tyrkova displays strong inter-
est in Russian folk culture and in niythos' in general, and poses important
questions on the literary canon's role in literary evolution. In Tyrkova's
view. Pushkin's talent is full of paradoxes and its uniqueness lends itself to
becoming canonized. This opinion is consistent with Bloom's definition of
the literary canon, in which an author is likely to be proclaimed as canoni-
cal if his originality and strangeness cannot be absorbed in the literary
evolution of the existing cultural framework.
To the problem of literary commentaries (commentaries
to "Evgeni Onegin " by P. Viskovatov, N. Brodsky, J. Lotman)
Tatyana Shor
Commentaries to Pushkin's novel developed into an independent literary
genre. On the one side such genre allows to satisfy practical needs of lit-
erature teaching and on the other side simulates the further development of
Pushkin studies. The article reviews commentaries to "Evgeni Onegin''
created by the representatives of three generations of Russian philologists:
the professors of the University of Tartu P. Viskovatov (1842-1905),
Yu. Lotman (1922-1993) and a professor of the Moscow University
N. Brodsky (1881-1951). If Viskovatov's book (Dorpat, 1887) presents a
free, intuitive and even an arbitrary approach to Pushkin's text, Brodsky
who was working in the spirit of Russian academic studies and later in the
spirit of soviet vulgar sociologic school, tried to build his comments into a
definite system. Lotman's work «Novel of A. S. Pushkin "Eugeni One-
gin"» written in the 1980-s is a harmonic aspiration to panoramic and
system-analytic description of Pushkin's novel that followed the best tradi-
tions of Russian Pushkinists of several generations.
57

446
SUMMARIES
III
Pushkin's myth in culture
Every Notion Has its Own Pushkin
Jaan Kaplinsky
The paper focuses on social functioning of Pushkin as a cultural hero of
Russian and the neighboring cultures. There are many various Tushkins*
in different countries, and just a few of them in Russia. Pushkin*, in some
sense, is a social function of a given nation. However. Estonia has not got
its own v Pushkin'.
Pushkin in %<Me/ky Bes" of Fyoclor Sologub
Lea Pild
The paper focuses on the functions of Pushkin reminiscences in "Melky
Bes", the novel by Fyodor Sologub, and on the author's attitude towards
A. S. Pushkin. In contrast to the majority of Russian symbolists. F. Solo-
gub considered the image of Pushkin as a national poet to be a literary and
ideological myth.
How V. Rozanov read and understood Pushkin
Genrietta Mondri
In this paper Vasilii Rozanov's two essays on A. Pushkin are examined.
Rozanov's subjectivist thought was expressed in his interpretation of the
writer's life and literary characters. The topics which Rozanov chose to
address in Pushkin correspond to the two main themes of his own writing:
philosophy of sexuality and Judaism/Jewishness as a religion - he called it
"the phallic religion of semen" and juxtaposed it with the asceticism of
Christianity. Pushkin is judged by Rozanov from the point of view of his
fitness in his role of husband as an Old Testament patriarch. Rozanov's
subjectivism is theorized as his conscious attempt at presenting a subjec-
tivist and phenomenological world view.
Pushkin \s myth of Ivan Lukash
Ludmila Sproge
L. Sproge's report deals with the problems of study of Russian Emigration
in Latvia.
Russian writer Ivan Lukash collaborated in several Latvian newspapers
and magazines in the middle of 1920s. His activity was fruitful in Latvia
as well as in Berlin and later in Paris. In his writings Pushkin's thematic

SUMMARIES
447
was accented among enormous quantities of other narratives. It was usu-
ally connected with jubilee dates, which were celebrated by Russian emi-
gres.
The Pushkin's myth of Ivan Lukash is related to a global theme of the
Russian way and destiny.
The works of other writers — emigres about Pushkin are also presented
in the report.
"Young Aleksandr Sergejevitch "
Galina Ponomariova
The Diaspora of Russian emigrants always considered Pushkin as a symbol
of Russian literature. In 1924-1926 there was an international effort to
help the teenager named Alexander Pushkin, who was the great-grandson
of Lev Pushkin, the poet's brother. With financial help of the Russian
emigrants the mother of young Pushkin has ransomed the boy from the
Soviet Russia. In 1926 he has moved to Estonia where his family has lived.
Celebrating Pushkin
Rein Veidemann
The paper focuses on the reception of Pushkin in Estonia from the view-
point of Pushkin's celebrations in 1899, 1937, 1949, and 1987. Those are
the crucial points of Russian — Estonian literary dialogue.
Pushkin deconstructed (Pushkin in the postmodernist poetry)
Lyudmila Zubova
Postmodernism develops and often pushes to the limits the phenomena
founded or explored by Pushkin. Among them are parody or serious inter-
textual play, mocking of the hackneyed literary stereotypes, anti-romance,
genre and stylistic inconsistency of texts, mixture of different points of
view, cataloguization of details, incorporation of the information about
textual structure into the text. For many authors Pushkin's poetry itself
became an object of deconstruction. The paper analyzes the texts of Brod-
sky, Sosnora, Krivulin, Gavrilchik, LosefT. Yeremenko, Vishnevsky Gan-
delsman, Kedrov. Irtenev, Strochkov, Kibirov, Leikin, Birukov. Zelchenko
and others. Quotations in postmodernist texts are mainly travesty, not par-
ody Mockery is made not of Pushkin, but of the world contemporary to
the author. The reminiscence is often not a quotation at all; rather, struc-
tural elements of Pushkin's poetry may be echoed. The contemporary poets
shift words and reconsider grammatical forms in Pushkin's verses. The
manipulation of Pushkin's texts is now more popular than the acknow-

448
SUMMARIES
ledgement his authority, image or ideas. The tradition of the language
challenge continues. The modern poets are criticized now for the same
things that Pushkin was criticized for in the XIX century.
IV
Publications
"God-Daughters, or the Amicable Deal" by A. A. Shakhovskoi
as an epilogue to "The Queen of Spades"
Published by Lyubov Kiseleva
This publication brings to the audience a comic sketch by Alexander
Shakhovskoi. a Russian playwright of the first half of the 19th century.
The play is a continuation of his comedy "Chrisomania, or the passion for
money" based on Pushkin's novel "The Queen of Spades". So the sketch
"God-Daughters..." is an epilogue to the Shakhovskoi's version of "The
Queen of Spades". The text is preserved in the Theatrical Library in
St. Petersburg.
V
In memoriam
In Memory ofYefim Grigoryevich Etkind
Larisa Volpert
The obituary of Y. G. Etkind (1918-1999).
In Memory of Georgy Aiexandrovich Lesskis
Vladimir Toporov
The obituary of G. A. Lesskis (1917-2000), and a bibliography of his
works of (1948-1999).

ИМЕЮЩИЕСЯ В ПРОДАЖЕ
ИЗДАНИЯ КАФЕДРЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ТАРТУСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Труды по русской и славянской филологии. Литературоведе-
ние, I. Тарту. 1994.
Том. продолжающий 'Труды по русской и славянской филологии",
включает статьи Ю. М. Лотмана, М. Гришаковой, В. Беспрозванного,
И. Булкиной, Л. Вольперт, И. Пилыцикова, П. Торопыгина. П. Рейф-
мана, Л. Пильд, В. Гехтман, Е. Горного, С. Исакова, А. Кретова, а так-
же публикации Л. Киселевой и Р. Лейбова.
Труды по русской и славянской филологии. Литературоведе-
ние, II. Тарту, 1996.
Включает статьи Ю. М. Лотмана, М Лотмана, Е. Погосян, Р. Лейбова,
Л. Вольперт, П. Рейфмана, В. Беспрозванного и Е. Пермякова, Г. По-
номаревой, Л. Пильд, А. Данилевского, а также публикации Т. Милю-
тиной и Л. Киселевой.
Труды по русской и славянской филологии. Литературоведе-
ние, III: К 40-летию "Тартуских изданий". Тарту, 1999.
Включает статьи Ю. М. Лотмана, Е. Погосян, Л. Вольперт, Т. Кузов-
киной, Р. Лейбова, Е. Петровской, Л. Пильд, А. Данилевского, Г. По-
номаревой и Т. Шор; публикации Л. Киселевой (пьеса А. А. Шахов-
ского и воспоминания В. В. Шмидт), воспоминания Е. Тальберг. а так-
же список дипломных работ по кафедре русской литературы 1949—
1998 гг. (сост. Г. Пономарева).
Блоковский сборник XIII: "Русская культура XX века: метропо-
лия и диаспора". Тарту, 1996.
Труды международного семинара, состоявшегося в Тарту в октябре
1994 года. В семинаре принимали участие ученые США, Франции,
Англии, Италии. Чехии, Финляндии, России, Латвии, Эстонии. Ста-
тьи: Л. Иезуитовой, К. Кумпан, Г. Пономаревой, Л. Пильд, И. Бело-
бровцевой, С. Доценко, К. Постоутенко, Т. Гланца, Г. Слобин, Э. Га-
ретто. А. Конечного, Ю. Абызова, А. Арсеньева, Т. Цивьян, Р. Хьюза,
О. Раевской-Хьюз, С. Даниэля, С. Исакова, С. Митюрева, О. Костан-
ди, А. Эткинда, Р. Полчанинова.

Блоковский сборник XIV: К 70-летию 3. Г. Минц. Тарту. 1998.
Статьи и публикации А. Лаврова, О. Хансена-Леве, Р. Тименчика.
В. Паперного, Т. Никольской, В. Каменской, Л. Пильд, Г. Пономаре-
вой, М. Лотмана, В. Топорова, П. Рейфмана, А. Штейнгольд и Е. Та-
борисской, Н. Пустыгиной, Г. Левинтона, С. Доценко, И. Белобровце-
вой и С. Кульюс, Л. Спроге.
"Свое" и "чужое" в литературе и культуре: Studia Russica Helsin-
giensia et Tartuensia 4. Тарту, 1995.
Сб. материалов международного семинара, проходившего в Тарту в
июне 1993 года. В семинаре принимали участие ученые Финляндии,
Швеции, Дании, Италии, США, Эстонии и России. Включает статьи
Ю. Лотмана, Н. Каухчишвили, Е. Хеллберг-Хирн, П. У. Меллера.
Л. Киселевой. Л. Вольперт, П. Торопыгина, П. Рейфмана. А. Розен-
хольм, Л. Пильд. Р. Казари, И. Аврамец, Ю. Пярли, Б. Хеллмана,
Т. Суни, Н. Башмаковой, Л. Бюклинг, П. А. Енсена, Е. Берштейна,
Д. П. Пиретто, П. Песонена.
Проблемы границы в культуре: Studia Russica Helsingiensia et
Tartuensia 6. Тарту, 1998.
Сб. материалов международного семинара, проходившего в Тарту в
сентябре 1997 года. В семинаре принимали участие ученые Финлян-
дии, Латвии, Эстонии и России. Включает статьи Л. Киселевой,
Е. Григорьевой, F. Bjorling, Е. Погосян, Я. Росса, Т. Степанищевой,
Л. Пильд, Л. Спроге, Т. Суни, И. Лощилова, К. Lodge, M. Чудаковой,
Т. Шор, Т. Хуттунена, X. Костовой, И. Белобровцевой и С. Кульюс,
М. Кёнёнен, С. Турома, Е. Курганова.
Культура русской диаспоры: саморефлексия и самоидентифика-
ция: Материалы международного семинара. Тарту, 1997.
Сб. материалов международного семинара, проходившего в Тарту-
Таллинне в сентябре 1996 года. Сборник подготовлен совместными
усилиями кафедр русской литературы Таллиннского педагогического
университета и Тартуского университета. Включает статьи Б. Коло-
ницкого. С. Гардзонио, М. Цимборской-Лебоды, Р. Берда, Т. Двиняти-
ной, Т. Цивьян, Н. Каухчишвили, Л. Бюклинг, М. Магидовой, О. Кос-
танди. В. Паперного, Л. Спроге, В. Хазана, С. Туровской, Н. Грякало-
вой, М. Лотмана. А. Рогачевского, Г. Пономаревой, И. Белобровцевой,
а также публикации А. Данилевского, Г. Пономаревой, Т. Милютиной,
К. Худзинской.

Русская филология, 6: Сб. науч. работ молодых филологов. Тарту,
1995.
Материалы конференции, состоявшейся в Тарту в 1994 г. В конферен-
ции принимали участие молодые филологи из Эстонии, России, Фин-
ляндии и Латвии.
Русская филология, 7: Сб. науч. работ молодых филологов. Тарту.
1996.
Материалы конференции, состоявшейся в Тарту в 1995 г. В конферен-
ции принимали участие молодые филологи из Эстонии, России и
Польши.
Русская филология, 8: Сб. науч. работ молодых филологов. Тарту,
1997.
Материалы конференции, состоявшейся в Тарту в 1996 г. В конферен-
ции принимали участие молодые филологи из Эстонии, России. Фин-
ляндии и Швеции.
Русская филология, 9: Сб. науч. работ молодых филологов. Тарту,
1998.
Материалы конференции, состоявшейся в Тарту в 1997 г. В конферен-
ции принимали участие молодые филологи из Эстонии. России и
Польши.
Русская филология, 10: Сб. науч. работ молодых филологов. Тарту.
1999.
Материалы конференции, состоявшейся в Тарту в 1998 г. В конферен-
ции принимали участие молодые филологи из Эстонии, России и
Польши.
ГОТОВЯЩИЕСЯ К ПЕЧАТИ
ИЗДАНИЯ КАФЕДРЫ
Русская филология, 11: Сб. науч. работ молодых филологов.
Материалы конференции, состоявшейся в Тарту в 1999 г. В конферен-
ции принимали участие молодые филологи из Эстонии. России и Да-
нии.
Блоковскнй сборник XV. Русский символизм: Истоки. Рецепция и
авторецепция.
Статьи и публикации А. Лаврова, О. Ронена, О. Хансена-Леве,
Д. Эльсворта, Е. Ивановой, А. Немзера, О. Лекманова, И. Шевеленко.
Л. Пильд. Г. Пономаревой, С. Кульюс, Л. Спроге, Е Нымм и др.