УДИВИТЬ СТОРОЖА
Перечитывая Хармса
Евгений Обухов
Сергей Горбушин
Издательство ИКАР
Москва
2012

Эта книга посвящена разбору главных текстов Даниила
Хармса: «Старухи», «Случаев» – и многих других. Затрагивает-
ся небезызвестная «детская» тема, что даёт возможность более
пристально вглядеться в знаменитые хармсовские рассказы и в
очередной раз попытаться понять их смысл.
УД К 821.161.1.0 .
ББК 83.3(2Рос=Рус)
О 265
Обухов Е., Горбушин С.
Перечитывая Хармса / Е. Обухов, С. Горбушин. – М .:
Издательство ИКАР, 2012. – 184 с.
О 265
265
© Обухов Е., 2012
© Горбушин С., 2012
© ЗАО «Издательство ИКАР», оригинал-макет, 2012
ISBN 978-5-7974-0288-6
ISBN 978-5-7974-0288-6
978-5-7974-0288-6

3
Хармс по-настоящему появился в русской литературе лишь в
конце восьмидесятых. Популярность пришла незамедлительно,
и для многих филологов он стал фигурой масштаба Достоевско-
го. Как следствие, было сделано множество попыток проинтер-
претировать его тексты, и мы тоже высказали некоторые сообра-
жения на страницах « Вопросов литературы» и других узкоспеци-
альных журналов. Но в действительности круг интересующихся
Хармсом намного шире и отнюдь не ограничивается филолога-
ми, поэтому мы решили написать книгу, по возможности лишён-
ную наукообразия. Никакой специальной подготовки от чита-
теля она не требует, желательно лишь знакомство с основными
хармсовскими текстами. Те м не менее на самих интерпретациях
это никоим образом не отразилось, поэтому книга может быть
интересна и профессионалам.
При желании, сноски могут быть смело опущены читателем
без какого-либо ущерба для понимания сути. Наоборот, это
лишь облегчит чтение и не будет увлекать в сторону от «маги-
стральной линии» повествования. С другой стороны, особенно
заинтересованный читатель сможет найти в сносках дополни-
тельную аргументацию, а также иные взгляды на текст. В связи
с этим просим прощения за присутствие там, среди прочего,
фактов, хорошо известных специалистам.
В книге немало орфографических и грамматических «оши-
бок» – надеемся, все они приходятся на хармсовские цитаты,
приводимые в соответствии с авторским написанием. А вот кур-
сив в них сделан уже нами. И ещё: обилие цитат из давно опу-
бликованного связано отнюдь не с желанием увеличить объём,
а исключительно со стремлением не вынуждать читателя всякий
раз отыскивать текст.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
4
О Хармсе писали многие, и сослаться на всех у нас возмож-
ности не было. Мы упомянули лишь тех, чьи высказывания по-
казались нам интересными. Поэтому заранее приносим свои из-
винения за то, что, возможно, гд е -то не указали авторство того
или иного хармсоведческого «открытия».
Нам бы хотелось поблагодарить всех тех, с кем нас, благода-
ря работе над Хармсом, свела судьба. В особенности Валентина
Семёновича Непомнящего за его бесценное внимание, а также
Жана-Филиппа Жаккара – скорее оппонента, нежели единомыш-
ленника – за всегдашнюю и неизменную доброжелательность.

5
1. Повесть, обращённая к нам
Прежде чем начать подробный разбор, отчасти поясним наш
подход. Вначале мы вкратце расскажем, о чём, на наш взгляд, на-
писана « Старуха». Это довольно невинный шаг, ведь в противном
случае пришлось бы признать, что она ни о чём вовсе... Далее мы
будем последовательно анализировать текст, дабы обосновать
состоятельность нашей концепции. Мы постараемся «сложить»
стройную «мозаику», в которую встраивается каждый эпизод,
и ни один не остаётся незадействованным. В связи с этим нам
придётся высказаться по поводу практически каждого предло-
жения. Здесь сразу надо оговориться, что даже верная трактовка
всех эпизодов никак не заменит самого произведения. «Художе -
ственное» не может быть сведено к описанию и разбору, иначе
на свете не существовало бы ничего, кроме «философского».
К тому же нередко, чем буквальнее высказана автором та или
иная мысль, тем больше от этого страдает замысел. Мы прекрас-
но понимаем, что прелесть литературы – в тексте, а не в интер-
претациях. Но это не означает, что ничего обсуждать не надо –
едва ли предназначение литературы состоит в бездумном восхи-
щённом прочитывании. Те к с т, наполняясь смыслом, перестаёт
быть культурным памятником и обретает некую жизнь. Та к в чём
же этот смысл? Каждый, так или иначе, осознанно или неосо-
знанно, отвечает на этот вопрос. Конечно же, скажем, хорошие
стихи могут и не допускать явной трактовки (что с избытком
компенсируется музыкальностью, образностью и чем-нибудь
ещё). Но в «больших» текстах уже само наличие сюжета исклю-
чает, как правило, предположение об отсутствии «идей» – вряд
ли герои действуют случайно в случайных обстоятельствах.
Говоря о « художественном», трудно что-то сказать наверняка, мы
можем ошибаться как в частностях, так и в глобальных выводах.
Но мы постараемся высказать наиболее правдоподобные сужде-

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
6
ния, помня о том, что в искусстве однозначность – редкий гость,
тем ценнее, стало быть, отследить её появления.
Теперь, по возможности лаконично (дабы не отвлекаться
раньше времени на детали и доказательства), проговорим идею
«Старухи». Итак, старуха – это ад. Главный герой ведёт своё по-
вседневное существование, но кто-то стучится в дверь и «врыва-
ется» в его жизнь. Есть некий «вопрос», не разобравшись с кото-
рым, «жить» – нельзя. Герой не может ни творить («рассказ о чу-
дотворце»), ни любить («дама из булочной»), коллега ему ничем
не поможет («Сакердон Михайлович»), равно как и закон («дев-
ка в домовой конторе»). Старуха постепенно «заполняет» бытие,
«мир» неуклонно погружается в ад. То гд а герой берёт дело в свои
обстоятельные руки, собираясь разделаться с проблемой раз
и навсегда, но оказывается, что так старуху победить нельзя!
Герой вдруг отчётливо осознаёт, что спастись собственными
силами не удастся, опускается на колени и обращается к Богу...
Заметим, что у нас фактически вышел пересказ сюжета – деталь-
ный анализ впереди.
Самое время разъяснить нашу позицию. Уместно ли говорить
про «рай и ад», молитву, веру? Может, Хармс воспринимал Бога
как умозрительный «абсолют» или, скажем, «природу»? Может,
это просто дань ещё не отжившей традиции? Стал ли герой «Ста-
рухи» истинно верующим, или же до
́
лжно трактовать молитву как
помешательство, абсурд, «стилизацию»? Очевидные ответы на
эти вопросы есть в тексте, и даже обращение к биографии Дании-
ла Ивановича вовсе не обязательно. Те м не менее обозначим крат-
ко те факты, которые необходимо знать, ибо, вообще ничего не
зная о Хармсе, весьма затруднительно понять его произведения.
Хармс был верующим. Он постоянно обращался к Богу в сво-
их дневниках.
1
Мало того, он не терпел пренебрежительного от-
ношения к религии. Об этом свидетельствует очень многое, упо-
мянем хотя бы дневниковую запись о «доморощенном» журнале
1
Примеры исключительно многочисленны, приведём лишь некоторые:
«В Твои руки Боже передаю судьбу свою, делай всё так как хочешь Ты », «В руки
Твои, Господи Иесусе Христе, предаю дух мой спаси меня и помилуй и живот
вечный даруй мне», «Раба Божия Ксения, полюби меня, спаси и сохрани всю
мою семью». Обращение к местночтимой святой показательно особо.

Перечитывая Хармса
7
«Тапир», гд е в первую очередь не допускались « вещи содержания
антирелигиозного». Лев Пантелеев писал: «В знак дружбы с Да-
ниилом Ивановичем – по его предложению – обменялись молит-
венниками»; «Мы проходили мимо церкви Вознесения. Даниил
Иванович поднялся на паперть и, встав на колени, начал молить-
ся. Молился долго».
1
В воспоминаниях вдовы Марины Малич
читаем: «Он был очень верующим, гораздо больше, чем я себе
представляла ... он был очень религиозен. Не помню, была ли я с
ним когда-нибудь в церкви. Но у нас, конечно, были в доме ико-
ны. Он искал, всегда искал То г о , Кто помог бы ему не страдать
и встать на ноги. Он всё время страдал, всё время», «Он был не
просто верующий, а очень верующий, и ни на какую жестокость,
ни на какой жестокий поступок не был способен». Неудиви-
тельно, что Евангелие и иконки были при Хармсе даже в НКВД.
Других книг у писателя в тот момент уже не было.
Итак, ни о каком «материализме» или, тем более, атеизме
Хармса речь не идёт. Что же мы видим в тексте? Герой всё вре-
мя пытается избавиться от старухи, она ему всячески досажда-
ет, он совершенно бессилен, все его тщания проваливаются.
И чем всё заканчивается? Молитвой в финале (самое важное,
самое «эффектное» место в композиции). Перед нами исключи-
тельно прямое и точное высказывание, Хармс явно не хотел рас-
плывчатостей и неясностей по этому вопросу. Заметим, что это
только общая канва, мы ещё не упомянули ни постоянные раз-
говоры героев о Боге, ни прочие символы, о которых поговорим
в дальнейшем. Нам представляется, что, как минимум, право на
использование религиозной терминологии мы отстояли даже в
глазах образованного читателя.
Начнём совместное чтение. Сам Хармс назвал «Старуху» по-
вестью, несмотря на то что по объёму текст соответствует скорее
средней величины рассказу. Это наводит на мысль о важности
для автора этого произведения. Можно не без основания пред-
положить, что писатель достаточно полно высказался по самым
насущным для него вопросам. Сразу обратим внимание на назва-
ние и эпиграф – сильнейшие позиции в структуре любого текста.
1
Одним из первых эти цитаты привёл Лев Боярский.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
8
На эпиграфе1 мы сейчас подробно останавливаться не будем –
слишком рано, отметим пока только подчёркнутую важность этих
слов (“И между ними происходит следующий разговор”), позже
они почти дословно встретятся в тексте. А вот про название кое-
что скажем, ведь оно указывает на «центральность» образа ста-
рухи. Как бы мы её ни называли – судьба, рок, фатум, смерть, ад,
дьявол, – суть от этого не поменяется. Старуха – это символ того,
чего хотелось бы не замечать, но с некоторых пор никакой воз-
можности для этого нет. Единожды уловив предвестие ада в окру-
жающем нас мире, отделаться от этого ощущения невозможно.
Возникает вопрос, можно ли с этим как-то ужиться? Те к с т нам
даёт ответ: можно, но только с помощью Бога. Можно ли противо-
стоять обстоятельствам, вершить свою судьбу? И на этот вопрос
тот же ответ. Старуха есть смерть как отсутствие «жизни вечной».
Именно неизбежная гибель тела заставляет задуматься о вечно-
сти. Для верующего в Бога, смерть – это на самом деле напоми-
нание о бессмертии2, спасении. Возможно, старуха «спрашивает»
героя, готов ли он умереть, готов ли предстать перед Богом прямо
сейчас? Герой пока не разобрался с этим вопросом (который он
может лишь пронзительно ощутить – не сформулировать), а по-
тому ничего хорошего в ближайшее время ждать не приходится.
Хармс переходит к делу без промедления: “На дворе стоит
старуха и держит в руках стенные часы”. Перед читателем сра-
зу предстаёт необычный и настораживающий образ – старуха с
большими часами. Но герой ничего особенного не замечает, он
просто спрашивает, который час (“Я прохожу мимо старухи, оста-
навливаюсь и спрашиваю ее...” – повествователь с самого начала
фиксирует каждое своё действие; наряду с обилием настоящего
времени это одна из отличительных черт повествования). Сле-
дует ли из этого вывод о глубочайшем проникновении «абсур-
да» в нашу жизнь, таком, что мы его даже не замечаем? Может,
и следует.3 Но делать культ из «абсурда» и ставить его во главу
1
Он взят из «Мистерий» К. Гамсуна.
2
Хармс, конечно, это понимал: «Интересно, что бессмертие всегда связано со
смертью...» (отрывок из его «трактата»).
3
Хотя мы в этом эпизоде склонны видеть зарисовку беспечности. Герою посы-
лаются «знаки», но он на них не реагирует. Пока.

Перечитывая Хармса
9
всей повести мы не будем, поскольку речь сейчас идёт не о са-
мом примитивном авторе. Вернёмся к тексту. Старуха довольно
вежливо предлагает герою самому ответить на свой вопрос –
но это невозможно, на часах нет стрелок. Видимо старуха, как и
полагается фортуне, насмехается над героем, сама-то она знает
ответ: “Старуха смотрит на циферблат и говорит мне: – Сейчас
без четверти три”. Умение определять время по бесстрелочным
часам – первое указание на её мистичность.
1
Вполне уже можно
считать, что старуха – символ «небытия»: на её часах не тикают
секунды, она вне бытового времени. Ей ведомо то, чего не дано
знать простому смертному. Может быть, она говорит герою, ког-
да тот умрёт. А, может, и нет... Несомненно одно, с самого нача-
ла Хармс противопоставляет суетное течение времени (которое
постоянно фиксируется героем) – вечности. А что означают эти
загадочные "без четверти три"? В этом месте открывается широ-
кий простор для фантазии. Но мы тем не менее удержимся и упо-
мянем здесь лишь «Пиковую даму». Именно «без четверти три»
призрак графини явился Германну и открыл ему тайну трёх карт.
Вообще, немало сцен «Старухи» напоминают хорошо известные
тексты, иногда дело доходит и до прямых цитат. Заимствования
у Хармса исключительно многочисленны, но останавливаться
на них мы, как правило, не будем, поскольку это не приближает,
на наш взгляд, к пониманию повести. Те м не менее обозна-
чим цепочку: «Пиковая дама» – «Преступление и наказание» –
«Старуха». Может быть, Хармсу хотелось не столько развить
идеи своих предшественников, сколько поместить свою «ре-
плику» в некий русский (и мировой2) литературный контекст?
Мы ещё коснёмся этих реминисценций, а пока двинемся дальше.
“Старуха кричит мне что-то вслед, но я иду не оглядываясь”.
Похоже, старуха хотела что-то сказать, может быть, нечто важ-
ное. Причём уже есть повод для тревоги – она кричит. Но герой
ещё может позволить себе роскошь не обращать на старуху вни-
1
В связи с этим И. Кукулин приводит следующую хармсовскую строку:
«В эти дни дьявол разгуливал по улицам в образе часовщика, предлагая свои
услуги» (<1931>).
2
В связи со «Старухой» также принято вспоминать о «Големе» Мейринка
ио«Голоде»Гамсуна.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
10
мания. Ненадолго. “Я выхожу на улицу и иду по солнечной сторо-
не. Весеннее солнце очень приятно. Я иду пешком, щурю глаза и
курю трубку”. Ощущение безмятежности, счастья. Это тоже дол-
го не продлится. Трубка – первая деталь, намекающая на тесную
связь повествователя и самого Хармса.
1
“На углу Садовой мне
попадается навстречу Сакердон Михайлович. Мы здороваемся,
останавливаемся и долго разговариваем. Мне надоедает стоять
на улице, и я приглашаю Сакердона Михайловича в подвальчик.
Мы пьем водку, закусываем крутым яйцом с килькой, потом про-
щаемся, и я иду дальше один”. Принято считать, что прототипом
Сакердона Михайловича был Николай Макарович Олейников2
(люди, лично знавшие Хармса, вероятно, могли узнать детали
уже в вышеприведённом отрывке). Состояние беззаботности
продолжается. Нужно отметить, что содержание разговора нам
неизвестно, скорее всего, ничего важного сказано не было. Герой
ещё ничем не мучается, о чём ему говорить с другими? Между
тем «формальные» действия повествователя продолжают под-
робно фиксироваться.
“ Ту т я вдруг вспоминаю, что забыл дома выключить электри-
ческую печку. Мне очень досадно. Я поворачиваюсь и иду до-
мой”. Человек не властен над своей жизнью. В его судьбу непре-
менно вмешается «случай».
3
Вот и наш герой вынужден возвра-
щаться домой. А ведь “так хорошо начался день”. “ И вот уже пер-
вая неудача. Мне не следовало выходить на улицу”. Из этих слов
можно предположить, что неудачи преследуют героя постоянно,
по крайней мере, он так ощущает жизнь,4 эта лишь “первая” из
множества ожидаемых. Повествователю кажется, что проблемы
1
Мы помним, что чрезвычайно опасно отождествлять «литературного героя»
и автора. В случае Хармса – особенно. Но «Старуха» и здесь стоит особняком...
2
Как известно, в черновиках «Сакердон Михайлович» носил имя «Николай
Макарович».
3 И, судя по дальнейшему повествованию, всё происходит неспроста. Может,
об этом и писал Хармс в дневниках: «Глупый не может выделить существенное
от случайного».
4 Можно сравнить с хармсовской записью 1928 года: «Я весь какой-то особен-
ный неудачник... Что-бы я ни пожелал, какраз этого и не выйдет... Я знаю, что
в ближайшее -же время меня ждут очень крупные неприятности, которые всю
мою жизнь сделают значительно хуже чем она была до сих пор».

Перечитывая Хармса
11
можно решить или хотя бы предвосхитить – к примеру, не стоит
выходить на улицу. Но мы-то уже не первый раз читаем повесть,
а потому знаем, что судьба способна властвовать над героем и в
его собственной комнате...
“Я прихожу домой, снимаю куртку, вынимаю из жилетного
кармана часы и вешаю их на гвоздик”. Ещё одна деталь из жиз-
ни Хармса: он любил использовать наручные часы в качестве
стенных.
1
“Потом запираю дверь на ключ и ложусь на кушетку.
Буду лежать и постараюсь заснуть”. ( Вновь автобиографические
мотивы?) Нам кажется, что герой хочет скрыться от мира, хоть
на какое-то время от него отдохнуть. Забыться, пусть и ненадол-
го – едва ли не самое вожделенное для него. Но сон (как часто
у Хармса2) так просто не приходит, и повествователь давно это
понял.
Дальше следует благодатный для интерпретатора абзац. При-
ведём его полностью. “С улицы слышен противный крик маль-
чишек. Я лежу и выдумываю им казни. Больше всего мне нра-
вится напустить на них столбняк, чтобы они вдруг перестали
двигаться. Родители растаскивают их по домам. Они лежат в
своих кроватках и не могут даже есть, потому что у них не от-
крываются рты. Их питают искусственно. Через неделю столб-
няк проходит, но дети так слабы, что ещё целый месяц должны
пролежать в постелях. Потом они начинают постепенно вы-
здоравливать, но я напускаю на них второй столбняк, и они все
околевают”. Ту т даже незачем обдумывать отдельные детали,
перед нами маленькая законченная зарисовка. Очевидно, эти
выразительные образы нужны для создания соответствующей
атмосферы и «верного» восприятия личности рассказчика. Тема
«детоненавистничества» – одна из самых распространённых у
1
Вспомним, что у старухи всё ровно наоборот: у неё вместо наручных ча-
сов – стенные псевдочасы. Интересная инверсия. Мы не уверены, что знаем,
как её трактовать, и нужно ли это делать вообще. Конечно же, иногда игра – это
просто игра, и наверняка многие эпизоды сам Хармс никак бы не интерпре-
тировал. Всё же любопытно: старуха, которая близка к «небытию», пользуется
большими часами, а повествователь, который живёт сиюминутным, обходится
маленькими.
2
Уместно вспомнить рассказ «Сон дразнит человека»: «Ему хотелось спать, но
как только он закрывал глаза, желание спать моментально проходило».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
12
Хармса. Однако это предмет отдельного разговора1, здесь мы от-
метим лишь самое важное. Во-первых, нам не кажется таким уж
принципиальным, как на самом деле относился к детям Хармс.
Понятно, что столь эпатажные высказывания в художественных
текстах надо воспринимать, прежде всего, как приём. Предста-
вим, что Хармс действительно «люто ненавидел» детей. Но тогда
неужели он, несомненно, ощущавший себя профессиональным
литератором, позволял бы себе выражаться столь буквально?
Кроме того, все знакомы с феноменом «литературного поведе-
ния» (преднамеренное уничтожение границы «литературного» и
«бытового») – кем оно только не практиковалось. Нам представ-
ляется, что Хармсу доставляло отдельное удовольствие шокиро-
вать публику, которая так охотно принимала «детоненавистниче-
ство» (равно как и «ненависть» к старикам) «за чистую монету»,
чем демонстрировала свою исключительную неискушённость.
Всё как всегда – «умный поймёт, а дураку и знать незачем» – так,
возможно, чувствовал Хармс. А может быть, и не так, кто знает...
Стоит задуматься, зачем же Хармс наделил чрезвычайно близко-
го ему героя такими чертами. Мы упомянем несколько аспектов.
Настоящее казалось Хармсу ужасным, но будущее он, кажется, ви-
дел дьявольским. Забежим вперёд и прямо сейчас разберёмся, ка-
кое место занимает в повести «инвалид». Он появляется трижды2:
“по панели идет человек на механической ноге. Он громко стучит
своей ногой и палкой”, “ По противоположной стороне шел инва-
лид на механической ноге и громко стучал своей ногой и палкой.
Шесть мальчишек бежало за инвалидом, передразнивая его поход-
ку”, “ По улице шел инвалид на механической ноге и громко стучал
своей ногой и палкой. Двое рабочих и с ними старуха, держась за
бока, хохотали над смешной походкой инвалида”. К чему этот реф-
1
А именно, следующей главы.
2
В произведениях Хармса (впрочем, как и в русских сказках) «три» – особое
число. К примеру, герой трижды находится в центре комнаты: “Я стою посе-
редине комнаты”, “ Я оглядываюсь и вижу себя в своей комнате , стоящего на
коленях посередине пола”, “ Я запер дверь на ключ и, осторожно переступив че-
рез старуху, вышел на середину комнаты”. Примеры можно множить. Не стоит,
однако, забывать, что при желании можно сделать исключительным и число
«два», а в особенности «один».

Перечитывая Хармса
13
рен? «Мир» – становится всё хуже и хуже. Вначале инвалид идёт
один (кстати, он вполне «хорош» и скорее вызывает жалость), по-
том его дразнят те самые мальчишки, и, наконец, уже взрослые и
даже сама старуха хохочут над несчастным. Утрата «всего чело-
веческого». Именно эти дети превратятся в «рабочих и старуху»,
именно они будут хозяйничать в «новом мире». Хармс вполне мог
воспринимать детей как символы будущего (можно, кстати, пред-
ставить поведение «детворы» в тридцатые годы, вполне понятно,
что симпатий она вызывала не много1). Но только ли за этим Харм-
су понадобились «дети»? Хорошо известно, что «детоненавистни-
чество» было своеобразной «визитной карточкой» писателя (по-
добным образом он эпатировал многих своих слушателей, вклю-
чая близких друзей). Хармсу было важно лишний раз намекнуть,
что повествователь – это он. Как же в результате характеризует
рассказчика «детская линия»? Вначале фантазии о столбняке яко-
бы «дискредитируют» героя. В самом деле, дети ещё ничем «не
плохи», они всего лишь «противно кричат». Но затем читателю
становится понятно, что “мальчишки” и вправду «мерзки» и даже
страшны (упомянутый эпизод с инвалидом, а также тот – позже –
где дети пристально наблюдают за героем и «показывают на него
пальцем»). С другой стороны, повествователь, вероятно, физиче-
ски слаб, и разве что дети уступают ему в силе, лишь на них он
может, если что, «отыграться». Может быть, Хармс указывает нам
на некоторую «ничтожность» рассказчика и, таким образом, отча-
сти и себя самого. И тут мы имеем дело скорее с горечью, нежели
с бравадой...
“Я лежу на кушетке с открытыми глазами и не могу заснуть”.
Опасения героя, естественно, сбываются – заснуть не удаётся.
Повествователь вспоминает старуху, и ему “делается приятно,
что на её часах не было стрелок”. Ничего удивительного: мало-
приятно ощущать ускользание времени, сразу возникает гнету-
щий вопрос, на что оно потрачено. Но часы старухи уже ничем
не тяготят, ведь на них нет ни «минут», ни «секунд». Быть может,
воображающий герой мечтает хоть на мгновение заглушить тре-
вогу, отрешиться и «воспарить над земным», и потому он столь
1
Впрямую об этом можно прочесть, например, в мемуарах Е. Шварца.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
14
жаждет уснуть посредине дня. “А вот на днях я видел в комисси-
онном магазине отвратительные кухонные часы, и стрелки у них
были сделаны в виде ножа и вилки”. Буквальный образ «проеда-
ния» времени... Герой словно ощущает, что создан для чего-то,
но для чего – пока остаётся вне читательского поля зрения.
“Боже мой! ведь я еще не выключил электрической печки!”
Одно из суетных поминаний Бога. Слова произносятся, но са-
крального смысла в них не вкладывается. Позволим себе, однако,
немного поговорить о другом – к этому подталкивает рассеян-
ность повествователя. Мы уже успели понять, что герой повести
«не силён» и «мало на что способен». Как следует относиться к
этим качествам? С одной стороны, повествователь явно вызыва-
ет сочувствие, с другой, Хармс вряд ли считал слабость добро-
детелью (о чём ясно говорят его дневники1). Проблема отнюдь
не нова – тема «маленького человека» сделалась своего рода «об-
щим местом» прозы девятнадцатого столетия. «Маленьких лю-
дей» принято жалеть. В глазах читателя они (со всеми своими
слабостями и страданиями) намного человечнее, нежели без-
душные «наполеоны». Разделял ли эти взгляды Хармс – боль-
шой вопрос. Кажется, не вполне. И не воспринимать ли вооб-
ражаемую казнь детей как своеобразное развенчание мифа – о
великодушии «маленького человека»? Однако основной акцент
«Старухи» сделан всё же на иное: слабость повествователя сви-
детельствует, в первую очередь, о невозможности стать хозяи-
ном своей судьбы, о тотальной неспособности самостоятельно
преодолеть или подчинить себе обстоятельства и хотя бы когда-
нибудь ходить «с гордо поднятой головой».
“Я вскакиваю и выключаю ее, потом опять ложусь на кушетку
и стараюсь заснуть”. Как видим, герой ещё и « нервный». Повество-
ватель закрывает глаза, разумеется, ему тут же “не хочется спать”.
Далее снова следуют вполне реалистические детали2: “В окно
светит весеннее солнце, прямо на меня. Мне становится жарко.
1
К примеру, ранняя запись: «Я говорю про себя: я неудачник и ни в чём нет мне
счастья. Это потому только, что не знаю я сил своих. Я берусь за такие вещи,
которые не под силу мне».
2
Что лишний раз располагает к раздумью над смыслом повести, не ограничи-
ваясь мнимым «абсурдом происходящего».

Перечитывая Хармса
15
Я встаю и сажусь в кресло у окна”. Мы добрались до очень важного
абзаца, где узнаём про “рассказ о чудотворце”: “ Теперь мне хочется
спать, но я спать не буду. Я возьму бумагу и перо и буду писать.
Я чувствую в себе страшную силу. Я все обдумал еще вчера. Это бу-
дет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит
чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо,
но он этого не делает. Его выселяют из квартиры, он знает, что
стоит ему только махнуть пальцем, и квартира останется за ним,
но он не делает этого, он покорно съезжает с квартиры и живет за
городом в сарае. Он может этот старый сарай превратить в пре-
красный кирпичный дом, но он не делает этого, он продолжает
жить в сарае и в конце концов умирает, не сделав за свою жизнь
ни одного чуда”. Всё начинается довольно обыденно. Теперь-
то героя в сон клонит (в этом «мире» всё всегда не к месту и не
ко времени), но спать ему нельзя – надо творить, это «его долг»
(здесь вновь вспоминается сам Хармс). Он чувствует в себе “страш-
ную силу” таланта и призвания, прекрасно, как видно, сочетающу-
юся с общей измождённостью. Замысел обдуман заранее: рассказ
будет посвящён чудотворцу, никогда не творившему чудес.
Нам представляется следующее. «Художественное», как из-
вестно, – прекрасный способ выразить сокровенные мысли. Как
правило, многое говорится иносказательно. Здесь, видимо, та же
история. Герой повести (скорее, его душа) – это и есть чудотво-
рец. Он способен к вере, создан для веры, но он не верит. Вера –
это чудо, но герой почему-то «чудес не творит». Повествователь
подсознательно ощущает эту трагедию (иначе почему его так
неотступно интересует именно вопрос о Боге?) и хочет, видно,
о ней написать. Между тем насколько иносказательный пласт
«рассказа о чудотворце» осознан героем – принципиально неиз-
вестно. В любом случае, «антураж» принижен – замысел рису-
ет «мещанское» чудо в мирском понимании: «взмахи пальцем»,
“прекрасный кирпичный дом”. Герою, наверное, сейчас близки
лишь эти категории...
1
1
Разумеется, при первом прочтении вышесказанное как будто ниоткуда не
следует и, возможно, кажется надуманным. Но ещё Валентин Асмус заметил,
что истинно первым прочтением является второе. Та к что мы, в конечном счё -
те, воспринимаем повесть целиком.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
16
Получится ли что-нибудь из этой затеи, так ли хорош замысел
о чудотворце, «зарывшем в землю» свой талант? Станет ли пове-
ствователю от этого « легче»? Он пока не блещет дальновидностью
и «от радости потирает руки»... Любопытно заметить: ещё ничего
не написав, герой в первую очередь думает о зависти Сакердона
Михайловича. Ему хочется доказать (и прежде всего конкуренту!),
что он “способен написать гениальную вещь”.
1
Всё это, конечно, не
сильно возвышает героя. Между тем мы наблюдаем поразитель-
ный по контрасту прилив сил у повествователя: “Скорее, скорее
за работу! Долой всякий сон и лень. Я буду писать восемнадцать
часов подряд!” Снова знакомая картина: ощущение возможности
и желания непрерывно работать («весь день, и вечер, и всю ночь»)
довольно быстро сменится бессилием. Пока же перед нами не что
иное, как «приступ» активности: “От нетерпения я весь дрожу”.
Но герой снова демонстрирует беспомощность, ему с большим
трудом даётся даже простейшее действие – сесть за работу: “Я не
могу сообразить, что мне делать: мне нужно было взять перо и бу-
магу, а я хватал разные предметы, совсем не те, которые мне были
нужны. Я бегал по комнате: от окна к столу, от стола к печке, от
печки опять к столу, потом к дивану и опять к окну. Я задыхался от
пламени, которое пылало в моей груди”. Повествователь первый
раз фиксирует время: “Сейчас только пять часов”. “ Двадцать минут”
он просто стоит “посередине комнаты” (вновь вспомним про бы-
стротечность времени). “Мое сердце еще слишком бьется, и рука
дрожит” – писать всё ещё нет возможности... Поэтому герой «за-
куривает трубку»
2
; он делает что угодно (смотрит в окно, говорит
сам с собой) – но не пишет. “Солнце прячется за трубу противосто-
ящего дома. Тень от трубы бежит по крыше, перелетает улицу и ло-
жится мне на лицо. Надо воспользоваться этой тенью и написать
несколько слов о чудотворце. Я хватаю перо и пишу: «Чудотворец
был высокого роста»”. Дальше герою продвинуться не суждено,
но на самом деле уже сказано немало. Как мы знаем, Хармс вы-
делялся своим высоким ростом. Ему было важно намекнуть, что
1
Вообще, занятно взглянуть на данный эпизод в контексте взаимоотношений
Хармса и Олейникова .
2
Снова эта автобиографическая деталь.

Перечитывая Хармса
17
и чудотворец – это он. Напомним, в повести «не творение чудес»
носит сугубо отрицательный оттенок, обозначая бездействие, а
потому нет ничего удивительного в невозможности написать что-
либо ещё. Ведь писать-то в этом рассказе, собственно, не о чем, а о
том, что чудотворец – это Хармс, нам уже сказано. Повествователь
сидит, пока голод не даёт о себе знать. Хармс снова обрисовывает
реалии своей жизни на грани нищеты. Он издевательски говорит
о «шкапике, где хранится провизия», хотя совершенно ясно: ника-
ких запасов у героя нет и быть не может, и “кусок сахара” – един-
ственное, что можно там найти.
Раздаётся стук в дверь – известный атрибут тридцатых годов.
Герой цепенеет, «ничего не может сказать». “– Вот я и пришла, –
говорит старуха и входит в мою комнату”. Старуха говорит так,
будто её приход был ожидаем. Она появляется словно Немези-
да, богиня возмездия. Мысли героя колеблются. Ему хочется вы-
гнать незваную гостью, но в то же время неприлично было бы не
предложить ей сесть. Как известно, Хармс исключительно ценил
хорошие манеры1 (накопившееся презрение к окружающему он,
по-видимому, преимущественно изливал на бумаге). Герой пове-
сти тоже ведёт себя воспитанно и «культурно». Но смысл в том,
что старуха ничего не спрашивает – ей совершенно всё равно.
Она “идет к ... креслу возле окна и садится в него”. Старуха не-
медленно начинает приказывать: “Закрой дверь и запри ее на
ключ... Встань на колени” (заметим, что в начале повести старуха
обращалась к герою на «вы», теперь настало время полностью
продемонстрировать свою силу). Герой беспрекословно подчи-
няется. Наверное, это отражение общей атмосферы унижения2
1
Подтверждений тому масса. Приведём показательную дневниковую запись:
«Когда человек, говорящий с тобою, рассуждает неразумно, – говори с ним ла-
сково и соглашайся». В списке «ЧТО Я ЛЮБЛЮ» помимо всего прочего фигури-
рует: «Люблю находиться среди деликатных людей». Или, к примеру, в рассказе
«Утро» (1931): «В трамвае всегда стоит ругань. Все говорят друг другу “ты”...»
2
Мы не склонны рассматривать всё творчество Хармса исключительно через при-
зму эпохи, в которую ему «посчастливилось» жить. В частности, мы не считаем
старуху буквальным символом «сталинских репрессий» – это бы сильно уменьши-
ло масштаб повести. Но при желании можно понимать старуху довольно широко,
в этом образе находится место и ужасам режима. В конце концов, именно судьбой
Хармсу были предначертаны эти годы, так что в некотором роде «всё сходится»...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
18
или, скорее, ощущения Хармсом собственной ничтожности
(не как «творца» – как личности).
1
Но тут снова изменяется инто-
нация повествования. Мрачные моменты бессилия и обречённо-
сти сменяются мнимыми просветлениями (кульминацией этого
станет «победа» над «собственными мыслями»). Это как раз и
есть ложные надежды переломить ситуацию самостоятельно.
“Но тут я начинаю понимать всю нелепость своего положения.
Зачем я стою на коленях перед какой-то старухой? Да и почему
эта старуха находится в моей комнате и сидит в моем любимом
кресле? Почему я не выгнал эту старуху? – Послушайте-ка, – го-
ворю я, – какое право имеете вы распоряжаться в моей комна-
те, да еще командовать мной? Я вовсе не хочу стоять на коленях”.
Вот как, и положение, оказывается «нелепое», и «право» он
на многое имеет... Но старуха моментально отвечает (власт-
но, холодно, безжалостно и даже в некотором роде остроумно):
“И не надо... Теперь ты должен лечь на живот и уткнуться лицом в
пол”. Герой безропотно «тотчас исполняет приказание».
Ту т у автора стоит многоточие, обозначающее определённый
«пробел» в повествовании. Действительно, старуха пришла ве-
чером, а вскоре мы узнаем, что “уже половина шестого” (утра).
На самом деле рассказчик сам даёт понять о только что произо-
шедшем «провале сознания» (“Сознание и память медленно воз-
вращаются ко мне”). Пока что повествование ведётся сплошь в
настоящем времени и точечное появление прошедшего неслу-
чайно: “Боль в плече и в правом бедре заставляет меня изменить
положение. Я лежал ничком, теперь я с большим трудом под-
нимаюсь на колени. Все члены мои затекли и плохо сгибаются”.
Герой, как видно, «уткнувшись лицом в пол», “лежал” довольно
долго. В тот момент повествователь «себя не помнил», поэтому и
1
«Господи, прекрати лучше мое жалкое существование. Я не нахожу себе под-
держки ни где ... Господи, если я слаб так, что вся моя жизнь должна быть ка-
ким то мучением, то возми от меня эту жизнь ... Господи я погибаю, ты видешь
это. Господи, Господи, Господи! Спаси и сохрани». А ведь это даже ещё не нача-
лись тридцатые – дальше будет только тяжелее... Особенно самоуничижитель-
на зашифрованная запись: «Я самый жалкий человек в мире. Трус и тряпка ...
Мне в этой жизни нечего ждать. Наиболее подходящее мне занятие, это слу-
жить в Красной Армии. Куда уж мне!» К счастью, у Хармса было призвание:
«Надо писать каждый день. Надо уйти в идею и служить ей».

Перечитывая Хармса
19
в тексте этого периода нет (есть только упоминание рассказчика
о нём – оттого и эти вкрапления прошедшего времени). Но как
только герой приходит в себя, повествование продолжается.
Рассказчик видит “перед собой правильно начерченные ква-
драты”. Что бы это могло означать? Мы помним, как совсем не-
давно герой писал на «клетчатой бумаге». Может, повествова-
тель попал в своё произведение? Или в этот момент какие-то
божественные силы пишут рассказ о нём, о его жизни? А мо-
жет быть, это указание на нераздельную связь между жизнью
и писательством, реальностью и вымыслом? Скорее всего, и то,
и другое, и третье – или же ничего из перечисленного (к при-
меру, всего лишь квадратный паркет). Повествователь «огля-
дывается и видит» “себя в своей комнате, стоящего на коленях
посередине пола”. Ощущение, словно герой смотрит сон, иначе
как он может наблюдать себя со стороны? Ту т надо разобраться.
Повествование у Хармса «нереалистическое»
1
. Но автор предо-
ставляет читателю выбор. Да, происходит множество невоз-
можных вещей («мёртвая» старуха движется, предметы само-
стоятельно меняют своё местоположение, в нашем эпизоде ге -
рой видит себя в центре комнаты2), но на всё что угодно можно
посмотреть «реалистично» – было бы желание. Может быть,
у героя галлюцинации (что вполне возможно на фоне истоще-
ния и перенапряжения), может быть, он заснул, и всё происходя-
щее – лишь описание сна. Рассказчик и сам поставит подобный
вопрос: “Значит, это все был сон. Но только гд е же он начался?”
Сие глубокая «философская проблема» – «не сон ли вся наша
жизнь», но здесь обсуждать её мы не видим никакого смысла.
Как же относиться к повествованию: как к описанию сна, бреда –
или иначе? Каждый волен выбрать самостоятельно – благо текст
это вполне допускает: зарисовка ли это «помутившегося рассуд-
ка» или же всё-таки некое послание...
“Я еще раз оглядываю комнату и вижу, что на кресле у окна
будто сидит кто-то. В комнате не очень светло, потому что сейчас,
1
На самом деле «квазиреалистическое » – по большому счёту «фантастична»
только старуха, что особенно оттеняет смысл повести...
2
Хотя в этом случае мы склонны видеть лишь форму речи.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
20
должно быть, белая ночь.
1
Я пристально вглядываюсь. Господи!
Неужели это старуха все еще сидит в моем кресле? Я вытягиваю
шею и смотрю. Да, конечно, это сидит старуха и голову опусти-
ла на грудь. Должно быть, она уснула”. Герой очнулся и ему надо
что-то делать со старухой. Она всё сильнее и сильнее раздражает
повествователя: “Голова старухи опущена на грудь, руки висят по
бокам кресла. Мне хочется схватить эту старуху и вытолкать ее
за дверь”. Но изменить такту для него немыслимо: “– Послушайте, –
говорю я, – вы находитесь в моей комнате. Мне надо работать.
2
Я прошу вас уйти”. Герой «заглядывает старухе в лицо» и видит,
как “изо рта торчит соскочившая вставная челюсть”. “ Вдруг” по-
вествователю “делается все ясно: старуха умерла”.
3 Читатель в
это мгновение как бы возвышается над героем, он-то знает,
что рассказчику на данный момент не ясно ничего.
Первое чувство, «охватывающее» героя, – «досада». Не са-
мая «адекватная» реакция: всё же кто-то умер. Та ко е ощущение,
что это просто одна из «назначенных» на сегодня неудач, о ко-
торых уже сетовал герой (“Зачем она умерла в моей комнате?”).
В принципе жалеть старуху действительно не за что, она – «не
человек», да только вот рассказчик пока об этом не знает. Об-
раз повествователя всё принижается и принижается... “Я терпеть
не могу покойников. А теперь возись с этой падалью, иди раз-
говаривать с дворником и управдомом, объясняй им, почему эта
старуха оказалась у меня. Я с ненавистью посмотрел на старуху”.
Герой относится к мёртвой старухе как к «падали». Мы наблю-
даем злобу, природа которой напоминает недавние фантазии
рассказчика о «казни детей». Кроме того, отметим первое появ-
ление «покойников»: одних из центральных «фигурантов» по-
вести. Герой не без основания опасается обвинения в убийстве –
1
Хармс писал свою повесть как раз в период белых ночей, о чём свидетельству-
ет дата на рукописи. Связь между автором и рассказчиком становится всё более
и более отчётливой.
2
Интересно сравнить это с фрагментом воспоминаний Марины Малич:
«...Дане надо было писать, и ему все мешали. Он хотел остаться один и писать.
И я тоже мешала...» Вообще, зная биографию Хармса, автобиографические эле -
менты можно увидеть едва ли не в каждом предложении.
3 Ещё одно сходство с «Пиковой дамой». Старуха умерла в кресле.

Перечитывая Хармса
21
над ним повисает вполне конкретная угроза. Её вестниками, как
это часто бывает у Хармса, служат дворник и управдом (тогда –
неизменные понятые при арестах и обысках). “А может быть,
она и не умерла?” Надежды на лучшее, которое настанет «просто
так». Ложные, разумеется. “Я щупаю ее лоб. Лоб холодный. Рука
тоже. Ну что мне делать?”
“Я закуриваю трубку и сажусь на кушетку. Безумная злость под-
нимается во мне. – Вот сволочь!1
–
говорю я вслух”. Опираясь на
дневники, можно предполагать наличие у Хармса весьма чёткого
и даже жёсткого мнения практически по любому вопросу. Между
тем он прикладывал отдельные усилия, чтобы остаться для окру-
жающих «закрытой книгой» – часто было совершенно непонят-
но, шутит Хармс или говорит серьёзно. Более того, озвучивать
многие его сентенции, находясь в рамках его же представлений о
манерах, не было никакой возможности. Не исключено, что эти
черты нашли своё отражение и в герое повести. Он вполне спо-
собен кого угодно назвать «сволочью», но сделать это «вслух» мо-
жет лишь в одиночестве – когда его наверняка никто не услышит.
По-видимому, Хармс нарочно даёт нам знать, проговорил или
нет герой свои мысли, дабы отчётливо обозначить грань между
«внешним поведением» и «внутренней жизнью».
“Мертвая старуха как мешок сидит в моем кресле. Зубы тор-
чат у нее изо рта. Она похожа на мертвую лошадь”.
2
Заметим, что
зубы старухи пока находятся на месте. За этой «необычной» че-
люстью стоит следить не то чтобы внимательно, но отмечать её
местоположения смысл имеет... “– Противная картина, – говорю
я, но закрыть старуху газетой не могу, потому что мало ли что
может случиться под газетой”. При первом прочтении в глаза
бросается исключительно циничность желания героя прикрыть
труп газетой. На самом же деле мысли героя не так просты...
Мы уже были и ещё не раз будем свидетелями «глубинной»
осведомлённости повествователя (вспомним хотя бы замысел
«рассказа о чудотворце»). Герой подсознательно знает намного
1
Здесь снова вспоминается « Пиковая дама»: «Старая ведьма! ... Та к я ж заставлю
тебя отвечать».
2
Некоторые любят вспоминать здесь «Медного всадника», некоторые –
сон Раскольникова.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
22
больше, чем нам – и, главное, ему – кажется! (Может, отчасти в
этом и выражается «божественное» в человеке?) Рассказчик уже
сейчас подозревает, что старуха способна на что угодно. Как мы
знаем, опасения небезосновательны...
“За стеной слышно движение1: это встает мой сосед, паровоз-
ный машинист. Еще того не хватало, чтобы он пронюхал, что у
меня в комнате сидит мертвая старуха! Я прислушиваюсь к ша-
гам соседа. Чего он медлит? Уж е половина шестого!2 Ему давно
пора уходить. Боже мой! Он собирается пить чай! Я слышу, как
за стенкой шумит примус. Ах, поскорее ушел бы этот проклятый
машинист!” В этот момент мы впервые узнаём о соседе повество-
вателя. Называть машиниста «положительным персонажем»
особых оснований нет, но ничего плохого он не сделает, глупо-
го ничего не скажет. Поэтому его образ сложнее, чем это кажет-
ся на первый взгляд.3 Нынешнее раздражение повествователя
«проклятым машинистом» объяснить нетрудно – в комнате ле-
жит мёртвая старуха. Вновь перед нами ненависть, подобная
той, которую герой уже испытывал по отношению к детям и ста-
рухе. Всё же «маленький человек» и вправду предстаёт у Хармса
не в самом лучшем свете...
“Я забираюсь на кушетку с ногами и лежу”. Мы не знаем, было
ли свойственно Хармсу лежать обутым на кровати. Судя по тому,
сколь много собственных черт и деталей жизни Даниил Ивано-
вич передал повествователю, можно предположить очередное
указание Хармса на самого себя. Но, может быть, это исключи-
тельно отсылка к Раскольникову? А если ни то ни другое? В дан-
1
Чтобы подметить автобиографические нюансы, процитируем Малич:
«Его комната представляла собой половину некогда большой комнаты, разде-
лённой перегородкой... Это была не стена, сквозь неё всё, что происходило на
той половине, было слышно».
2
Уже отмечалось, что проговаривание рассказчиком показаний часов создаёт
впечатление особой подробности повествования, читатель как бы «прожива-
ет жизнь героя». Больше на временны
́
х указаниях мы останавливаться не бу-
дем . (Даже вопреки невероятно замысловатым толкованиям, которые могут
вытекать из расположения стрелок часов; при такой же невероятной фантазии,
разумеется.)
3
Уж тем более поспешно называть машиниста «флагманом советского режима»
только лишь по причине его «социальной адаптированности».

Перечитывая Хармса
23
ном случае нам не кажется это принципиальным. В тексте и так
предостаточно как явных намёков на сходство героя повести с
Хармсом, так и «цитат» из Достоевского, поэтому нет никакой
потребности «гнаться» за новыми подтверждениями. Другая
задача фраз, подобных процитированной, – создание эффекта
непосредственного присутствия, ощущения, что герой повести
говорит с на
́
ми. Но отмечалось и это. Итак, несмотря на некогда
взятое обязательство анализировать чуть ли не каждое предло-
жение повести (дабы попытаться избежать тенденциозности),
порой мы не видим смысла что-либо говорить (или же нам ска-
зать нечего). Да и неудивительно, что в художественном тексте
находятся фразы, бесспорно важные, но не нуждающиеся в осо-
бой «расшифровке». Вот и данное предложение не опровергает
сказанного ранее и нового для концепции не добавляет. В даль-
нейшем мы будем опускать что-либо из рассмотрения в таких
и только таких случаях; на эпизодах же, говорящих нечто новое
(как удобное для нашей концепции, так и не вполне) – постара-
емся останавливаться.
Заснуть у героя не получалось, но задремать ему удаётся. Пове-
ствователю снится сон. Любопытно, что события, происходящие
в нём, – как бы продолжение реальной жизни героя (фантастиче-
ского в этом, конечно, ничего нет): “Мне снится, что сосед ушел
и я, вместе с ним, выхожу на лестницу и захлопываю за собой
дверь с французским замком”. Ту т уже вкрадывается небольшое
противоречие (нельзя выходить вместе с уже ушедшим челове-
ком) – редкий сон обходится без них. С героем и здесь случается
неприятность: “Ключа у меня нет, и я не могу попасть обратно
в квартиру. Надо звонить и будить остальных жильцов, а это уж
совсем плохо”. Ещё одна неясность, почему нельзя догнать маши-
ниста (если они всё же вышли одновременно) и попросить его
открыть дверь? Дальше – больше: “Я стою на площадке лестницы
и думаю, что мне делать, и вдруг вижу, что у меня нет рук. Я на-
клоняю голову, чтобы лучше рассмотреть, есть ли у меня руки,
и вижу, что с одной стороны у меня вместо руки торчит столо-
вый ножик, а с другой стороны – вилка”. Мы снова встретились
с мотивом «проедания» жизни, вспомним “кухонные часы”. Ге -

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
24
рой хочет поделиться произошедшим с появившимся неизвест-
но откуда Сакердоном Михайловичем, но он “не настоящий ...,
а глиняный1”. Это первое указание на истинного Сакердона Ми-
хайловича. Повествователь ожидает от него участия и, возмож-
но, помощи, но Сакердон Михайлович гл у х ко всему.
2
Ту т герой
просыпается – уже “половина десятого ... утра” (дрёма плавно
перешла в сон). Повествователь не видит старухи, и ему на миг
кажется, что её смерть – приснилась (по крайней мере, ему очень
хочется на это надеяться, “дикая радость наполняет” его). Ту т же
возникает множество риторических вопросов: когда же начался
сон? Имеют ли воспоминания о предыдущем дне какое-то отно-
шение к реальности или всё это – сновидение? Вслед за повество-
вателем читатель вновь может неуверенно задуматься, «не сон ли
всё»? Повторимся, нам этот вопрос замысловатым и глубоким не
кажется: если принять мистичность старухи, то в повести про-
исходят вполне объяснимые события3
, а вот в маленьком сне мы
сразу усмотрели несколько противоречий и «нелепостей» (куль-
минацией чего стали столовые приборы вместо рук и глиняный
Сакердон Михайлович). Поэтому понять, когда же герой бодр-
ствовал, а когда спал – не такая уж невыполнимая задача...4
1
Критики тут обычно говорят об отсылке к «Голему».
2
Мы снова слышим отголосок взаимоотношений Хармса и Н. М . Олейникова.
Вспомним письмо Хармса Б. С. Житкову: «...вдруг мне показалось, что Вы стали
москвичом и не ответите на моё письмо. Это было бы столь же невероятно, как
если бы я написал письмо Николаю Макаровичу, а он прислал бы мне ответ».
3
На самом деле всё происходящее со старухой также вполне поддаётся объясне-
нию. Только для этого надо «расширить видение» (чего в молодости так желал
Хармс) – с примитивного до провиденциального...
4
В завершение этой темы отметим выверенность времени повести – никак не
сочетающуюся с дурманом сновидения или чем-то подобным. Повествователь
впервые встречает старуху днём. Вечером он пытается писать рассказ, после
чего старуха является ему уже в квартире. Далее некий « провал» (длиною около
десятка часов) всё же следует, но не просто так, а от «взаимодействия» со стару-
хой, которая, спору нет, «фантастична». Когда герой приходит в себя , течение
времени вновь проясняется. В комнате светло, но не очень, поскольку в этот
момент хоть и белая, но всё же ночь. Машинист встаёт в назначенное время,
герой засыпает и просыпается уже довольно поздним утром. Дальнейшие со -
бытия, ещё не разобранные нами, произойдут в этот же день, но герою будет
уже совсем не до сна. Таким образом, всё действие повести охватывает период
немногим более суток.

Перечитывая Хармса
25
Повествователь чувствует облегчение, ему снова кажется, что
всё позади: “...как хорошо, что у меня в комнате нет мертвой ста-
рухи и, значит, не надо идти к управдому и возиться с покойни-
ком! ... Господи! Чего только не приснится во сне!” Герой словно
всё время вопрошает «может, всё не так плохо?», на что всякий
раз получает недвусмысленный ответ... Старуха теперь не в крес-
ле, а на полу. Причём в очень неестественной позе, в которой
едва ли могла оказаться, иди речь об обычном трупе, соскольз-
нувшем с кресла: “Она лежала лицом вверх, и вставная челюсть,
выскочив изо рта, впилась одним зубом старухе в ноздрю. Руки
подвернулись под туловище и их не было видно”. Особое внима-
ние обратим на следующую деталь: “из-под задравшейся юбки
торчали костлявые ноги в белых, грязных шерстяных чулках”.
“– Сволочь! – крикнул я и, подбежав к старухе, ударил ее са-
погом по подбородку. Вставная челюсть отлетела в угол. Я хотел
ударить старуху еще раз, но побоялся, чтобы на теле не остались
знаки, а то еще потом решат, что это я убил ее”. Сколь «благород-
ны» мотивы, остановившие героя. Впору снова вспомнить «Пре-
ступление и наказание».
1
Сходство скорее внешнее (не хочется
именовать его «пародийным»). Герой повести не убивал старуху –
это принципиальное отличие – она сама пришла к нему в дом и
умерла. Но повествователь своей «несдержанностью» всё же во-
влёк себя в раскольниковскую коллизию (которая, однако, не по-
лучит развития, ибо акценты у Хармса – совсем иные): “Теперь
мне стало ясно, что все равно дело передадут в уголовный розыск
и следственная бестолочь обвинит меня в убийстве. Положение
выходит серьезное, а тут еще этот удар сапогом”. Напрасно рас-
сказчик будет себя успокаивать (“Я подошел опять к старухе,
наклонился и стал рассматривать ее лицо. На подбородке было
маленькое темное пятнышко. Нет, придраться нельзя. Мало
ли что?”) – “пятнышко”, конечно же, маленьким не останется...
Назвать героя невинным уже никак не получится: нехорошо бить
1
Наше нежелание углубляться в сравнения «Старухи» с другими литературны-
ми произведениями компенсируется обилием соответствующих критических
работ. Например, связь с «Преступлением и наказанием» исключительно под-
робно рассмотрена в статье Жана-Филиппа Жаккара «Наказание без престу-
пления».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
26
мёртвого (вполне возможно, Хармс не видел особой разницы
между ударом по мёртвой или живой старухе1).
Далее следуют уже знакомые мотивы (мнимые надежды,
обречённые планы, голод, «падаль»). Прочитав опускаемые
предложения, можно с лёгкостью угадать наши комментарии к
ним. Кстати, несмотря на обилие цитат, очень полезно парал-
лельно читать собственно хармсовский текст. Даже Ю. М. Лот-
ман советовал нечто подобное. “По дороге в магазин мне прихо-
дит в голову: не зайти ли мне к Сакердону Михайловичу и не рас-
сказать ли ему все, может быть, вместе мы скорее придумаем, что
делать. Но я тут же отклоняю эту мысль, потому что некоторые
вещи надо делать одному, без свидетелей”. Герой хочет обратить-
ся за помощью к Сакердону Михайловичу, но в его голове воз-
никает мысль (столь явно развенчанная Хармсом впоследствии),
что иногда нужно надеяться только на себя. Ничего у повество-
вателя не выйдет, к Сакердону Михайловичу зайти придётся.
Символично, в конце повести герой действительно решит все
свои проблемы “без свидетелей”, но не один...
Как это часто бывает у Хармса, неудачи давно стали законо-
мерностью: “В магазине не было ветчинной колбасы, и я купил
себе полкило сарделек. Табака тоже не было ... В булочной было
много народу, и к кассе стояла длинная очередь. Я сразу нахму-
рился, но все-таки в очередь встал. Очередь подвигалась очень
медленно, а потом и вовсе остановилась, потому что у кассы
произошел какой-то скандал”.
2
Хармс всеми силами старался из-
бегать и сторониться любых конфликтов,3 вот и рассказчик ведёт
1
Мотив «молодости, которой мешает старость» отчётлив и в «Пиковой даме»,
и в «Преступлении и наказании». И там, и там герои полагают, что старуха
скоро умрёт («Подумайте: вы стары; жить вам уж недолго»), поэтому ей «уже
ничего не нужно». Это их как бы оправдывает. Но здесь-то и кроется ловуш-
ка. На соблазне этого оправдания строится вся интрига. Грех-то, оказывается,
«всегда грех» – и уж никак не человеку «творчески» решать этот вопрос.
2
Любопытно сравнить этот эпизод с «Воспоминаниями одного мудрого стари-
ка». В этом рассказе развенчанию привычного прочтения «маленького чело-
века» уделено особое внимание. Хармс снова обозначает своего «маленького
человека», поставив его в очередь. По-видимому, там его уязвимая сущность
выявляется наиболее быстро...
3
Чрезвычайно показательна дневниковая запись: «Если государство уподобить
человеческому организму, то в случае войны, я хотел бы жить в пятке».

Перечитывая Хармса
27
себя так же: “Я делал вид, что ничего не замечаю”. Герой «смо-
трит в спину молоденькой дамочке». Она не похожа на него хотя
бы своим любопытством. «Дамочка» непосредственно и непри-
нуждённо обращается к повествователю: “Вы не знаете, что там
происходит?” Герою малоинтересны и даже, возможно, опасны1
незнакомые люди. Он хочет пресечь2 знакомство, разумеется, со -
храняя вежливость: “– Простите, не знаю, – сказал я как можно
суше. Дамочка повертелась в разные стороны и наконец опять
обратилась ко мне: – Вы не могли бы пойти и выяснить, что там
происходит? – Простите, меня это нисколько не интересует, –
сказал я еще суше”. Вероятно, Хармса иногда угнетала его «не-
приспособленность к жизни», и его привлекали такие люди, как
«дамочка».
3 Она не прячется от внешнего мира (“– Как не инте-
ресует? – воскликнула дамочка. – Ведь вы же сами задерживае-
тесь из-за этого в очереди!”) и ей всё удаётся ( способность купить
хлеб в «мире» Хармса дорогого стоит). Чуткая новая знакомая
расположена к сочувствию (“Дамочка внимательно посмотрела
на меня. – Это, конечно, не мужское дело4 стоять в очередях за
хлебом, – сказала она. – Мне жалко вас, вам приходится тут сто-
ять. Вы, должно быть, холостой?”), что не может не вызывать сим-
патий героя – он «сбит с толку» и теперь «сухо отвечает» лишь
«по инерции», “при этом слегка кланяясь”. Она сама заботливо
предлагает помощь – причём без всякой философской «демаго-
гии» (нам скоро пригодится это наблюдение): “Дамочка еще раз
осмотрела меня с головы до ног и вдруг, притронувшись паль-
цем к моему рукаву, сказала: – Давайте я куплю что вам нужно,
а вы подождите меня на улице”. От такого неожиданного пред-
ложения повествователь «совершенно растерян». «Дамочка» же
1
Хармс вообще побаивался людей (вспомним хотя бы многочисленные
«истории дерущихся»). Впрямую об этом пишет в своих мемуарах и А. Порет.
2
Хотя, возможно, это вступительная часть «теста», которому рассказчик под-
вергнет «дамочку».
3
Судя по дневникам, Хармс очень надеялся, что его найдёт и сама познакомит-
ся какая-нибудь «милая дамочка», способная его понять.
4 В дневниках Хармса можно найти даже разделение «обязанностей» супругов.
Неизвестно, насколько это серьёзно написано, но муж «обязан» «писать, сочи-
нять, читать, изучать, добывать деньги, заводить часы, доставать книги, вино,
табак». Жена же «обязана» «следить за чистотой, заботиться о еде» и прочем.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
28
стоит на своём, и после обмена любезностями герой соглашается
попросить купить “полкило черного хлеба, но только формово-
го, того, который дешевле”, потому что он его «больше любит».
Ту т снова вспоминается «маленький человек». Стыдится ли рас-
сказчик своей нищеты или просто не желает жаловаться на судь-
бу – неизвестно. Но только сейчас мы сочувствуем герою (преды-
дущие проявления « маленького человека» к этому явно не распо-
лагали). “ – Ну, вот и хорошо, – сказала дамочка. – А теперь идите.
Я куплю, а потом рассчитаемся. И она даже слегка подтолкнула
меня под локоть”. Повествователь слушается, ему очень нравится
его новая знакомая: “Какая милая дамочка! Это теперь так редко.
Я стою, жмурюсь от солнца, курю трубку и думаю о милой да-
мочке. Ведь у нее светлые карие глазки. Просто прелесть какая
она хорошенькая!” Герой и «дамочка» расположены друг к другу,
что очень ценно, учитывая образ повествователя: “А вы курите
трубку! Это мне страшно нравится, – говорит милая дамочка...
Она: Я тоже люблю водку. Я: Вы любите водку? Как это хорошо!
Я хотел бы когда-нибудь с вами вместе выпить. Она: И я тоже
хотела бы выпить с вами водки”.
“И между нами происходит следующий разговор”. Эпиграф
повести процитирован практически дословно. Это указание
на крайнюю важность предстоящего разговора. Впереди нас
ждёт ещё один важный диалог – с Сакердоном Михайловичем –
противопоставленный нынешнему. Хармс делает акцент на
мысли героя о Боге.
1
Вот и здесь, как только герой понимает,
что «милая дамочка» ему близка, он сразу переходит к само-
му важному2: “Простите, можно вас спросить об одной вещи?”
«Дамочка» смущена интимностью тона (можно предположить,
что невозмутимые-то как раз Хармса раздражали), но даже
не пытается увильнуть (как это сделает Сакердон Михайлович):
“Она (сильно покраснев): Конечно, спрашивайте”. Герой ещё не-
много готовится (“Хорошо, я спрошу вас”) и задаёт сокровенный
1
Лев Боярский вообще предлагал воспринимать всю повесть как в некотором
смысле разговор с Богом.
2
Разговор с «дамочкой» оформлен как пьеса. Ничего лишнего, только репли-
ки. В данный момент перед нами не столько «хорошенькая дамочка», сколько
умный собеседник.

Перечитывая Хармса
29
вопрос: “Вы верите в Бога?” «Дамочка» «удивлена» – у неё вера
в Бога не вызывает никаких сомнений (опять же, в отличие от
героя, погружённого в вопросы «веры – не веры»). Та ко е ощу-
щение, что она даже не понимает, в чём, собственно, вопрос.
“В Бога? Да, конечно”. Герою больше ничего знать не нужно, и он
приглашает её в гости выпить водки. Она “задорно” (ещё одна
непосредственная реакция) соглашается. Надо сказать, что «ми-
лая дамочка» – чуть ли не единственный « светлый образ» во всей
повести. Вот он – «рецепт». Оказывается, что даёт силы – извест-
но, уже известно. «Дамочка» твёрдо знает ответ на «вопрос»,
а вот повествователь – всё ещё нет...
Герой «всё время говорит» с «дамочкой» “о разных вещах”, но
«вдруг вспоминает, что у него в комнате, на полу, лежит мёрт-
вая старуха». Любовь невозможна, когда дома обитает мертвец.
Объяснить ситуацию «милой дамочке» повествователь не может
(между ними пока та же пропасть, что между верой и безвери-
ем1), поэтому он вынужден «спасаться бегством»: “Я оглядываюсь
на мою новую знакомую: она стоит у прилавка и рассматривает
банки с вареньем. Я осторожно пробираюсь к двери и выхожу из
магазина. Как раз, против магазина, останавливается трамвай.
Я вскакиваю в трамвай, даже не посмотрев на его номер. На Ми-
хайловской улице я вылезаю и иду к Сакердону Михайловичу.
У меня в руках бутылка с водкой, сардельки и хлеб”.
2
Мы плавно
подходим к «содержательной» беседе с Сакердоном Михайлови-
чем – герой постарается найти поддержку у коллеги и «едино-
мышленника». “Сакердон Михайлович сам открыл мне двери.3
Он был в халате, накинутом на голое тело, в русских сапогах
1
Символично, что хлеб «дамочка » покупает тоже без героя.
2
Герой так и не «рассчитался» с «дамочкой» за хлеб. Это небезынтересная
деталь, поскольку сам Хармс, судя по дневникам, очень внимательно следил
за возвращением долгов. Повествование регулярно напоминает о нищете рас-
сказчика. На свои одиннадцать рублей он хо тел купить ветчинной колбасы,
хлеб и табак. А удалось приобрести лишь сардельки и водку, на что, согласно
реалиям того времени, также ушли почти все деньги (“Больше у меня денег нет,
какая-то только мелочь”).
3
Странная оговорка , можно подумать, у него штат слуг. Возможно, это на-
мёк на перманентные «интеллигентские сборища», где дверь уже открывал
кто попало.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
30
с отрезанными голенищами и в меховой с наушниками шапке, но
наушники были подняты и завязаны на макушке бантом”. Надо
сказать, Хармс сильно «проехался» (просим прощения за эту
вольность) по своему на тот момент покойному другу. Уж е сам
вид Сакердона Михайловича комичен (а может быть, и уродлив),
но скоро мы поймём гораздо более жуткую вещь. Заметим, на-
сколько длиннее и бессмысленнее предстоящий диалог, нежели
разговор с «милой дамочкой». Зато сразу видно, что говорят об-
разованные люди. Хармс ценил манеры, но, видимо, не манер-
ность. “ – Очень рад, – сказал Сакердон Михайлович, увидя меня”.
Лицемерие началось. “ – Я не оторвал вас от работы?1
–
спросил
я. – Нет, нет, – сказал Сакердон Михайлович. – Я ничего не делал,
а просто сидел на полу. – Видите ли, – сказал я Сакердону Михай-
ловичу. – Я к вам пришел с водкой и с закуской. Если вы ничего
не имеете против, давайте выпьем. – Очень хорошо, – сказал Са-
кердон Михайлович. – Вы входите”.
“– Тут у меня сардельки, – сказал я. – Так, как мы будем их есть:
сырыми, или будем варить? – Мы их поставим варить, – сказал
Сакердон Михайлович”. Собеседники, конечно, умом понимают
преимущество варёных сарделек перед сырыми, но они могут
лишь «поставить их варить» – получится ли у них что-нибудь?..
“– Водку пить полезно, – говорил Сакердон Михайлович, напол-
няя рюмки. – Мечников писал, что водка полезнее хлеба, а хлеб –
это только солома, которая гниет в наших желудках”.
2
“...Вэто
мгновение в комнате что-то резко щелкнуло. – Что это? – спро-
сил я. Мы сидели молча и прислушивались. Вдруг щелкнуло еще
раз. Сакердон Михайлович вскочил со стула и, подбежав к окну,
сорвал занавеску. – Что вы делаете? – крикнул я. Но Сакердон
Михайлович, не отвечая мне, кинулся к керосинке, схватил за-
навеской кастрюльку и поставил ее на пол. – Черт побери! – ска-
зал Сакердон Михайлович. – Я забыл в кастрюльку налить воды,
1
Мало кто в то время работал дома. В основном, писатели. Ещё одно косвенное
указание на Олейникова.
2
Как отмечает Валерий Сажин, Мечников был ярым противником алкого-
ля. Здесь мы впервые встречаемся с так называемым «чинарством», где всё
воспринимается «наоборот». Подробнее об этом – в следующих главах.

Перечитывая Хармса
31
а кастрюлька эмалированная, и теперь эмаль отскочила”. Не ис-
ключено, что Хармс «кодировал» свои идеи на разных уровнях.
Сосуд без воды – это душа без веры. Человек создан для веры.
И в кастрюлю необходимо заливать воду – иначе «отскочит
эмаль»,
1
и сварить уже ничего не удастся. “– Все понятно, – ска-
зал я, кивая головой”. Как герою «всё понятно», мы догадываем-
ся... “ – Чорт с ними, – сказал Сакердон Михайлович, – мы будем
есть сардельки сырыми”. Действительно, и так сойдёт. Какая,
в общем, разница: «вера – не вера»...
2
“– Я страшно есть хочу, –
сказал я. – Кушайте, – сказал Сакердон Михайлович, пододвигая
мне сардельки. – Ведь я последний раз ел вчера, с вами в подваль-
чике, и с тех пор ничего еще не ел, – сказал я. – Да, да, да, – сказал
Сакердон Михайлович”. Как же заботливо Сакердон Михайлович
подвигает сырые сардельки, принесённые самим героем. Посте-
пенно становится понятно, сколь велика отчуждённость людей,
считающихся друзьями.
“– Я все время писал, – сказал я. – Чорт побери! – утрированно
вскричал Сакердон Михайлович. – Приятно видеть перед собой
гения. – Еще бы! – сказал я. – Много поди наваляли? – спросил
Сакердон Михайлович. – Да, – сказал я. – Исписал пропасть бу-
маги. – За гения наших дней, – сказал Сакердон Михайлович,
поднимая рюмки”. Вполне вероятно, здесь находится место ещё
и зависти.
3
Разговор продолжается в прежнем стиле. Герою хо -
чется поделиться своей проблемой, но сказать прямо «невоз-
можно» и «неприлично», приходится идти в обход: “– Вы знаете,
я ведь к вам пришел, спасаясь от преследования”. Неужели ге -
рой сейчас скажет про старуху? Конечно, нет: “– Кто же вас пре-
следовал? – спросил Сакердон Михайлович. – Дама, – сказал я”.
Вот как, «милая дамочка», оказывается, «преследовала» героя –
очень «честное» по отношению к ней замечание. Мало того что
1
В частности, это подмечено Львом Боярским. Действительно – без воды ( веры)
вся сила огня будет направлена во вред. В качестве параллели можно вспом-
нить бесплодные лихорадочные попытки героя начать писать: “Я задыхался от
пламени, которое пылало в моей груди”.
2
Любопытно, что недавно произнесённые слова «чорт с ними» приобретают
в этом контексте особую окраску...
3 Вспомним реплику героя: “Сакердон Михайлович лопнет от зависти”.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
32
в этом «иезуитском» разговоре1 непросто даже коснуться сути,
так ещё приходится искажать остальное. Разумеется, Сакердо-
ну Михайловичу малоинтересно, что происходит у героя, – он,
«ничего не спрашивая», молча наливает рюмку водки. Но пове-
ствователь продолжает: “– Я с ней познакомился в булочной и
сразу влюбился. – Хороша? – спросил Сакердон Михайлович. –
Да, – сказал я, – в моем вкусе”. А вот таки
́
м откровенностям место
находится легко. “Мы выпили, и я продолжал: – Она согласилась
идти ко мне пить водку. Мы зашли в магазин, но из магазина мне
пришлось потихоньку удрать. – Не хватило денег? – спросил Са-
кердон Михайлович”. Истинная вежливость и такт собеседника
снова под сомнением. “ – Нет, денег хватило в обрез, – сказал я,
–
но я вспомнил, что не могу пустить ее в свою комнату. – Что же,
у вас в комнате была другая дама? – спросил Сакердон Михай-
лович”. Удивительно, но фраза (внешне вроде как безупречная,
а по сути безнадёжно пошлая), сказанная практически наобум,
оказывается совсем недалека от истины.
2
“– Да, если хотите, у
меня в комнате находится другая дама, – сказал я, улыбаясь”. Вот
и героя позабавило сравнение старухи с дамой; но улыбаясь – со
старухой не разделаешься... “ – Теперь я никого к себе в комна-
ту не могу пустить. – Женитесь. Будете приглашать меня к обе-
ду,
3
–
сказал Сакердон Михайлович. – Нет, – сказал я, фыркая от
смеха. – На этой даме я не женюсь. – Ну, тогда женитесь на той,
которая из булочной, – сказал Сакердон Михайлович. – Да что
вы всё хотите меня женить? – сказал я”. Небольшая напряжён-
ность? Как «выкрутится» Сакердон Михайлович? Очень просто:
“– А что же? – сказал Сакердон Михайлович, наполняя рюм-
ки. – За ваши успехи!” Сакердону Михайловичу «неохота» вни-
кать в дела героя. “Женитесь” – универсальный совет. На ком
женится его «друг», ему при этом совершенно безразлично,
как, впрочем, и всё остальное. “Видно, водка начала оказывать
1
Та к напоминающем по стилю «разговоры чинарей».
2
Вообще, у Хармса немало лингвистической игры и «занятных» совпадений.
К примеру, реплика “я ведь к вам пришел, спасаясь от преследования” –
по существу очень точна, только вот герой подразумевал «дамочку»...
3
Возможно, здесь всплывает пошлое понимание семьи. Хотя обеды бы герою
определённо не помешали.

Перечитывая Хармса
33
... свое действие”1, и герой, «прохаживаясь по комнате», делает
очередную попытку приблизиться к своей проблеме2: “– Как вы
относитесь к покойникам? – спросил я Сакердона Михайлови-
ча. – Совершенно отрицательно, – сказал Сакердон Михайлович.
–
Я их боюсь. – Да, я тоже терпеть не могу покойников, – сказал
я. – Подвернись мне покойник, и не будь он мне родственником,
я бы, должно быть, пнул бы его ногой. – Не надо лягать мертве-
цов, – сказал Сакердон Михайлович. – А я бы пнул его сапогом
прямо в морду, – сказал я. – Терпеть не могу покойников и де-
тей. – Да, дети – гадость, – согласился Сакердон Михайлович”.
Рассказчик уже вслух произносит свои «эпатажные» высказыва-
ния, но они звучат теперь не так безобидно, ведь повествователь
действительно “пнул” старуху “сапогом прямо в морду”. “– А что,
по-вашему, хуже: покойники или дети? – спросил я. – Дети, по-
жалуй, хуже, они чаще мешают нам. А покойники все-таки не
врываются в нашу жизнь, – сказал Сакердон Михайлович. – Вры-
ваются! – крикнул я и сейчас же замолчал”.
3
Какие мысли могут
возникнуть у читателя при первом прочтении этих строк? Герой
позволил себе поддаться эмоциям, а в разговоре с Сакердоном
Михайловичем это нежелательно. Последнего же не так легко
смутить, он просто предлагает ещё водки. Герой резко отказыва-
ется, но, «спохватившись, прибавляет»: “Нет, спасибо, я больше
не хочу ” – неучтивое поведение для него неприемлемо (и – в от-
личие от случая Сакердона Михайловича – в повествователе это
подкупает). Вскоре мы постараемся взглянуть на этот эпизод не-
сколько иначе.
1
Между прочим, Сакердон Михайлович только сейчас «снимает меховую с на-
ушниками шапку и швыряет её на кровать», что придаёт ещё большую несураз-
ность происходящему.
2
По-видимому, героя и раньше интересовал вопрос о Боге, но теперь нет ни-
какой возможности его откладывать. Повествователь как бы спрашивает Са-
кердона Михайловича, посетила ли она – его. Рассказчик уже сейчас чувствует,
что справиться с ней возможно только с помощью Бога, хо тя и не отдаёт пока
себе в этом отчёта.
3
Покойники в повести мистичны. Они как бы мертвы, но “врываются в нашу
жизнь”, словно своеобразные «живые мертвецы». На первый взгляд, в «при-
митивном» понимании Сакердона Михайловича покойники – просто тру-
пы, другое дело, герой – ему вроде как больше открыто. Хотя тут, возможно,
не всё так просто...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
34
Герой внешне успокаивается, садится за стол и набирает-
ся сил (“Некоторое время мы молчим”) перед тем, как всё-таки
задать свой сакраментальный вопрос (как же длительна была
подготовка! – особенно по контрасту с «милой дамочкой»):
“– Я хочу спросить вас, – говорю я наконец. – Вы веруете в Бога?”
Вопрос на самом деле простой, требуется ответить лишь « да» или
«нет». Но вместо этого герой слушает несколько озлобленное1
«философское» пустословие Сакердона Михайловича. Дескать,
бывают же неприличные поступки на свете: к примеру, лишить
Челове
́
ка Пра
́
ва «безупречного» отказа ближнему; вот и спраши-
вать о вере в Бога – столь же «бестактно».
2
Даже наш вежливый
герой, испытывающий, видимо, определённый пиетет перед Са-
кердоном Михайловичем, сразу же возражает: “Ну, ... тут уж нет
ничего общего” – настолько очевидно несоответствие вопроса и
ответа. Сакердон Михайлович в разговорном жанре не новичок
и потому мгновенно отвечает: “А я и не сравниваю” – абсурд про-
должается. Сакердон Михайлович держится «на высоте»; гово-
рить с ним не о чем, и повествователь больше не желает приот-
крывать душу своему «другу». Наш на самом деле робкий герой
хочет избежать неприятного осадка, он уже успел пожалеть, что
всё же затеял этот разговор: “Ну, хорошо, ... оставим это. Извини-
те только меня, что я задал вам такой неприличный и бестакт-
ный вопрос”. Имея представления о поведении Хармса, который
был вежлив и, как это ни странно, весьма застенчив3
, недо
́
лжно
слышать здесь интонаций сарказма. На это Сакердон Михайло-
1
“У Сакердона Михайловича появляется на лбу поперечная морщина, и он говорит...”
2
“Есть неприличные поступки. Неприлично спросить у человека пятьдесят ру-
блей в долг, если вы видели, как он только что положил себе в карман двести.
Его дело: дать вам деньги или отказать; и самый удобный и приятный способ
отказа – это соврать, что денег нет. Вы же видели, что у того человека деньги
есть, и тем самым лишили его возможности вам просто и приятно отказать.
Вы лишили его права выбора, а это свинство. Это неприличный и бестактный
поступок. И спросить человека: «веруете ли вы в Бога?» – тоже поступок бес-
тактный и неприличный”.
3
В качестве примеров приведём дневниковые записи: «...я боялся, что бы она
не подумала, что я имею на неё какие ни будь виды, ибо я такие виды на неё
имел. И потому, немного стесняясь, я ушёл», «Я очень застенчив. И благодаря
плохому костюму и, всё таки, непривычки бывать в обществе, я чувствовал себя
очень стеснёным», «Я сидел красный и неуклюжий и почти ничего не мог ска-
зать. Всё, что я говорил, было поразительно не интересно».

Перечитывая Хармса
35
вич небрежно бросает: “Пожалуйста, ... Ведь я просто отказался
отвечать вам”. Он ведёт себя так, будто бы ничего и не произо-
шло, «неловкости» не случилось. Оно и понятно, ведь Сакердон
Михайлович ни к какому участию не способен. Но рассказчик
уж слишком долго обо всём этом размышлял. Несмотря на давно
очевидную невозможность разговора, он произносит: “Я бы тоже
не ответил, ... да только по другой причине” (неизвестно, случай-
но ли вырвались у героя эти слова, или надежда на отклик ещё
теплилась). Такая формулировка подразумевает обязательный
уточняющий вопрос, и Сакердон Михайлович “вяло” его задаёт.
Здесь наступает один из ключевых моментов повести. Герою
надо что-то сказать, он отвечает вполне искренне: “Видите ли,
... по-моему, нет верующих или неверующих людей. Есть толь-
ко желающие верить и желающие не верить”. Осенью 1937-го
(за два года до «Старухи») Хармс записал: «Человек не “верит”
или “не верит”, а “хочет верить” или “хочет не верить”. Есть люди,
которые не верят и не не верят, потому что они не хотят верить и
не хотят не верить. Так я не верю в себя, потому что у меня нет хо-
тения верить или не верить.
1
Я хочу быть в жизни тем же, чем Ло-
бочевский был в геометрии».
2
Мы в очередной раз убеждаемся в
связи героя и самого Хармса. Но здесь перед нами нечто большее.
Хармс всё время думал об «устройстве бытия», постоянно что-то
искал. На момент этой записи он, по-видимому, сомневался в су-
ществовании «чистой» веры, беспрестанно исходящей изнутри;
веры, которая живёт «просто так».
3 Из этих строк следует, что ис-
1
Таким образом, люди делятся на три категории. Одни хо тят верить, другие
хотят не верить, а третьи не хотят ни того, ни другого. Хармс в этой записи от-
носит себя к последней группе.
2
Не зря в повести неблагозвучное «хотение» заменено на «желание». Симво-
лично, что отжившее высказывание уже самой формой не располагало к себе.
Также напомним цитату из «Бесов»: «– Нет, я сам угадал: Ставрогин если веру-
ет, то не верует, что он верует. Если же не верует, то не верует, что он не верует».
А Ставрогин, как мы знаем, своего рода «бес» русской литературы. Читателю
есть над чем поразмышлять...
3
Как бы в подтверждение наших предположений дневниковая запись продол-
жается словами: «Ошибочно думать, что вера есть нечто неподвижное и само -
приходящее. Вера требует интенсивного усилия и энергии, может быть, больше,
чем всё остальное». Как видно из последней цитаты, «вера в себя» служит скорее
примером; сентенцию стоит воспринимать как некое рассуждение о вере вообще.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
36
ключительно от умственного решения зависит, будет ли человек
«верующим» во что-либо или нет. Хармсу, возможно, в тот мо-
мент хотелось занять особое, уникальное место, стать в некото-
ром роде «сверхчеловеком» с абсолютным знанием (вспомним
его увлечения различными духовными практиками и мистикой).
Упомянутый Лобачевский сумел преодолеть предрассудки и воз-
выситься над прежними знаниями. Он смог задуматься о верно-
сти высказывания, не подвергавшегося сомнениям тысячи лет,
ведь он «не (слепо) верил» в классическую геометрию. После
этого ему удалось создать новую, непротиворечивую и стройную
теорию, ведь он «не не верил» в математику. Видимо, Хармсу
«хотелось» стать Лобачевским, но не в геометрии, а «в жизни».
Та ко й вот примерно образ возникает при прочтении этой днев-
никовой записи. Хотя истинные мысли Хармса мы, к сожалению
(а может, и к счастью), узнать не можем.
Был ли герой повести верующим до финала?1 Если применить
хармсовскую формулу: «сомнение – это уже частица веры» –
то, в некотором смысле, да. Но, скорее, это лишь предчувствие.
Это подозрение о необходимости веры – но всё же не вера.
В любом случае мы знаем обо всех действиях героя – молитв там
нет. Он, как мы видим, думал о Боге – но не более того. И вот
тут Хармс ясно показывает абсолютную бессмысленность всяко-
го рода «умственных» высказываний – как некоего очевидного
суррогата. Сакердон Михайлович, чувствуя, что речь зашла о его
любимых материях, вновь оживляется: “Значит, те, что желают
не верить, уже во что-то верят?... А те, что желают верить, уже за-
ранее не верят ни во что?” Разумеется, он полностью перевирает
(и забалтывает) исходную идею – сводя всё к примитивному афо-
ризму. Но формально высказывание это допускает. Действитель-
но, если всякий человек либо «желает верить», либо «желает не
1
Судя по тексту, рассказчик, как самое большее, лишь «желал верить», поэто-
му на вопрос должно было бы дать отрицательный ответ. Но утверждать это
наверняка мы не берёмся. Хармс же тоже записал в 1937 про «хотение и не
хотение верить». Между тем назвать Хармса «неверующим» никак нельзя.
Однако у героя несколько другая история. Её рассказывает зрелый Хармс (уже
осознавший свои заблуждения), возможно, преднамеренно делая акцент на
«неверие» героя.

Перечитывая Хармса
37
верить», то замечание Сакердона Михайловича (обессмыслива-
ющее продуманную «глубокую» идею рассказчика) вполне «ре-
зонно». Герой, ощущая, что не только форма, но и суть его выска-
зывания совершенно несостоятельны, даже не спорит: “Может
быть и так... Не знаю” – смысла возражать нет, да и уверенности
в своей правоте тоже...
До сих пор не затронут важный для Хармса момент. “ – А ве-
рят или не верят во что? В Бога? – cпросил Сакердон Михайло-
вич. – Нет, – сказал я, – в бессмертие. – То гд а почему же вы спро-
сили меня, верую ли я в Бога? – Да просто потому, что спросить:
верите ли вы в бессмертие? – звучит как-то глупо, – сказал я
Сакердону Михайловичу и встал”. В дневнике Хармса находим:
«Цель всякой человеческой жизни одна: бессмертие. Один стре-
мится к бессмертию продолжением своего рода, другой делает
большие земные дела, что бы обессмертить своё имя, и только
третий ведёт праведную и святую жизнь, чтобы достигнуть бес-
смертия как жизнь вечную». Это уже 1938 год. Разумеется, «вы-
делен» здесь именно третий путь. И в этом высказывании Хармс
к Богу намного ближе, чем в предыдущем. Вопросы бессмертия,
должно быть, волновали его всегда, но сейчас он осознаёт, что
достижимо оно только спасением души. Те м не менее в этих суж-
дениях Хармса ещё проскальзывает акцент на желании не поки-
нуть бесследно этот мир. Сами по себе такие мысли к Богу не
приближают, в этот момент можно говорить «Бог», а думать про
«бессмертие»; в самом деле, говорить про Бога не так «глупо»...
Нельзя забывать: герой, только что дважды вполне точно проци-
тировавший «самого» Хармса, в данный момент пытается само-
стоятельно, без Бога, избавиться от старухи – мероприятие, оче-
видно, обречённое на провал. Нынешнее, «позднее» отношение
автора к этим высказываниям (которые по сути автоцитаты) –
вполне ясно прочитывается. В повести философский разговор
уже оказывается на деле пустой болтовнёй. Или Хармс вообще
больше не признаёт «философских измышлений»? Как бы то ни
было, практически всё, прозвучавшее в диалоге героя с Сакер-
доном Михайловичем (включая фразу, ещё недавно написанную
всерьёз), явно дискредитировано. На примере этой цепочки:

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
38
1937 (первая запись) – 1938 (вторая запись) – 1939 (повесть «Ста-
руха») можно проследить эволюцию Хармса, масштабы которой,
быть может, недооцениваются.
1
Диалог с Сакердоном Михайло-
вичем – предостережение: нельзя заменить веру – дискуссиями
«о Боге» и философией.
После ухода героя от Сакердона Михайловича в повести на-
стаёт уникальный момент – повествование в первый и послед-
ний раз ведётся от третьего лица: “Оставшись один, Сакердон
Михайлович убрал со стола, закинул на шкап пустую водочную
бутылку, надел опять на голову свою меховую с наушниками шап-
ку и сел под окном на пол. Руки Сакердон Михайлович заложил
за спину, и их не было видно. А из-под задравшегося халата тор-
чали голые костлявые ноги, обутые в русские сапоги с отрезан-
ными голенищами”. Зловещая картина... Сакердон Михайлович
на наших глазах превращается в старуху (мы же помним: “Руки
подвернулись под туловище и их не было видно, а из-под задрав-
шейся юбки торчали костлявые ноги в белых, грязных шерстя-
ных чулках”).
2
Сторонний взгляд на происходящее указывает на
объективность этого кошмара.3 Герой не знает, что его коллега
уже стал «живым мертвецом»4
, – но зато это известно автору.
Старуха страшна сама по себе, но куда страшнее обнаружить её в
том, от кого ожидал помощи...
Теперь на многое можно взглянуть другими глазами и чуть-
чуть пофантазировать. Вспомним, каким Сакердон Михайлович
1
Подробнее об этом – в четвёртой главе.
2
Надо сказать, что существует определённая тенденция видеть старуху чуть ли
не в каждом персонаже повести. Это не совсем верно. «Быть старухой» – слиш-
ко м сильный приговор, и заслуживает его только Сакердон Михайлович. Только
его описание практически дословно совпадает с описанием старухи – здесь слу-
чайность исключена. Остальные персонажи, если и имеют какое-либо сходство
с ней, то весьма косвенное. К тому же, если делать «старухой» каждого, все бу-
дут «одинаково мёртвыми», и высказывание автора превратится в нечто крайне
примитивное. А так – акценты расставлены, и образ Сакердона Михайловича
невероятно страшен даже в не самом светлом «мире» повести. Может, поэтому
Хармс в итоге заменил «Николая Макаровича» на «Сакердона Михайловича»?
Слишком уж дьявольским получился образ для столь прямого сравнения...
3
Довольно кинематографичная сцена. Внезапное осознание чего-то жуткого
про что-то вроде как хорошо знакомое ...
4 Случайно ли Сакердон Михайлович всё время поминал чёрта?

Перечитывая Хармса
39
предстал во сне героя. Не исключено, что “глиняный” означало
не столько «гл у х о й », «чёрствый», сколько совсем иное – «мерт-
вец». Подсознание рассказчика каким-то таинственным обра-
зом знает об истинной сущности «друга», интересно, знает ли о
ней сам Сакердон Михайлович, осознаёт ли себя – «мертвецом»?
1
Непонятно, как ответить на этот вопрос. Но заметим, что Сакер-
дон Михайлович отвечает про покойников довольно неожиданно,
поразительно легко «подхватывая тему». Может быть, он что-то
ощущает или знает про себя, может быть, именно поэтому “не
надо лягать мертвецов”? Возможно, когда повествователь кричит
о «врывающихся» в нашу жизнь покойниках, это по-настоящему
настораживает и интригует Сакердона Михайловича (а вдруг его
гость тоже – знает!). Не исключено, что он предлагает герою вы-
пить ещё водки, дабы его «разговорить».
2
Но вскоре Сакердону
Михайловичу становится ясно, что откровенности от повествова-
теля не дождаться (может, герой что-то заподозрил?), и он возвра-
щается к своей привычной вялой «псевдозаинтересованности».
Завершая разговор о Сакердоне Михайловиче, процитиру-
ем Боярского: «Латинское слово Sacer ... имеет два значения:
“священный” и “проклятый”. Хармс, видимо, использовал два».
3
Та самая загадка со зловещей отгадкой: под личиной «псевдосвя-
того» на самом деле скрывается «проклятое»...
4
Возникает логичный вопрос, чем же Олейников заслужил к
себе такое отношение? Он был, судя по всему, ничем не хуже,
а то и лучше других, в тяжёлых ситуациях вёл себя мужественно
(интересующийся читатель может углубиться в подробности).
1
В том, что он «труп», нет никаких сомнений, об этом нам сообщил автор, не
рассказчик. Не потому ли Сакердона Михайловича так «задевает» вопрос о
Боге?..
2
“Сакердон Михайлович внимательно посмотрел на меня.
–
Хотите еще
водки? – спросил он”.
3 Занятно, что и псевдоним Хармса сочетает в себе остропротивоположные по-
нятия: harm по-английски – «вред», «зло», а charm – «очарование».
4
Лингвистические изыскания можно продолжить. Ведь «Сакердон» – это ещё
и «жрец» (от латинского sacerdos, как указывает Кукулин). Та к что в вопросе
«авторского смысла » столь причудливого имени тоже есть место разгулу фан-
тазии. Можно, например, вспомнить, что Сакердон Михайлович сыграл не по-
следнюю роль на пути героя к Богу. Правда, косвенную...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
40
Но возможно, Хармс не видел в этом большого смысла, гораздо
больше ценя некую теплоту и чуткость. Судя по «Старухе», ниче-
го подобного он так и не дождался...
1
Итак, читаем дальше. Всё по-прежнему. “Мне надо сейчас же
пройти к управдому и рассказать ему все”. Да, герой ещё не про-
бовал обращаться к властям. Спастись в «писании», «любви» или
«дружбе» не удалось – так, может быть, «закон»? “А разделавшись
со старухой, я буду целые дни стоять около булочной, пока не
встречу ту милую дамочку. Ведь я остался ей должен за хлеб 48 ко-
пеек. У меня есть прекрасный предлог ее разыскивать. Выпи-
тая водка продолжала еще действовать, и казалось, что все скла-
дывается очень хорошо и просто”. С этим настроением мы тоже
уже не раз встречались. “На Фонтанке я подошел к ларьку и, на
оставшуюся мелочь, выпил большую кружку хлебного кваса. Квас
был плохой и кислый, и я пошел дальше с мерзким вкусом во рту”.
Ещё одна маленькая зарисовка «мира», от которого вряд ли сто-
ит ждать чего-то хорошего. “На углу Литейной какой-то пьяный,
пошатнувшись, толкнул меня. Хорошо, что у меня нет револьве-
ра: я убил бы его тут же на месте”. Об этих мотивах2 уже сказано
достаточно, дополнительные комментарии излишни. “До самого
дома ... почти все встречные оборачивались на меня”. А это снова
автобиографическое. Всё одно и то же, но всякий раз по-разному.
Герой заходит в “домовую контору”. Та м его встречает пред-
ставительница «новой формации». Повествователь «тонко»
обозначает своё отношение к ней: “На столе сидела низкорос-
лая, грязная, курносая, кривая и белобрысая девка и, глядясь в
ручное зеркальце, мазала себе помадой губы”. Работает она тоже
прекрасно: “– А где же управдом? – спросил я. Девка молчала,
продолжая мазать губы. – Гд е управдом? – повторил я резким го-
лосом”. Управдома, естественно, на рабочем месте не оказывает-
ся, он “завтра будет, не сегодня”. И даже если бы он был, ничем
1
В этом контексте уместно вспомнить дневниковую запись: «Противно зави-
сить от настроения зазнавшегося хама (олейникова)». Кроме то го, то т же ин-
тересующийся читатель может узнать о «демонической» составляющей лично-
сти Олейникова из воспоминаний современников.
2
А именно: эпатаж, внутренняя злоба, разделение внутренних устремлений
и внешнего поведения, ощущение собственной слабости.

Перечитывая Хармса
41
бы не помог, читателю это очевидно. “...Противная мысль при-
шла мне в голову: ведь старуха должна начать разлагаться. Я не
закрыл окна
́
, а говорят, что при открытом окне покойники раз-
лагаются быстрее. Вот ведь глупость какая!” Небольшое напоми-
нание о циничности «мира». “Может быть, пойти к булочной и
ждать там ту милую дамочку? Я бы стал умолять ее пустить меня
к себе на две или три ночи. Но тут я вспоминаю, что сегодня она
уже купила хлеб и, значит, в булочную не придет. Да и вообще из
этого ничего бы не вышло”.
В повествовании появляется новый, видимо, не слишком
умный персонаж: “Марья Васильевна, держа в руках какую-то
тряпку, терла по ней другой тряпкой”. Общее напряжение нарас-
тает: “Увидя меня, Марья Васильевна крикнула: – Ваш шпраши-
вал какой-то штарик! – Какой старик? – сказал я. – Не жнаю, – от-
вечала Марья Васильевна. – Когда это было? – спросил я. – То ж е
не жнаю, – сказала Марья Васильевна. – Вы
́
разговаривали со ста-
риком? – спросил я Марью Васильевну. – Я, – отвечала Марья Ва-
сильевна. – Та к как же вы не знаете, когда это было? – сказал я. –
Чиша
́
два тому нажад, – сказала Марья Васильевна. – А как этот
старик выглядел? – спросил я. – То ж е не жнаю, – сказала Марья
Васильевна и ушла на кухню”. Как можно понимать этот эпизод?
Старик – это личина случая, символ тревоги: тебя спрашивали –
бойся! Быть может, никогда так и не станет понятно, кто это был.
Может, заходил Сакердон Михайлович, может, курьер, а мо-
жет, кто-то ещё... Возможно, беспокоиться не о чем, а возможно,
и нет – неизвестность страшнее определённости. Бог властвует
над случаем. Та м , где Он – случайность исключена. Но пока Бога
нет, именно случай – безраздельный властитель; глашатай судь-
бы. До обращения к Богу, принципиально неясно, кто спраши-
вал героя, а после – уже не важно.
“Вдруг, – подумал я, – старуха исчезла. Я войду в комнату,
а старухи-то и нет. Боже мой! Неужели чудес не бывает?!” И вновь
тема чуда. Постоянно возникают одни и те же вопросы: есть ли
оно? И что это вообще такое? На наш взгляд, ответы на эти веч-
ные вопрошания повестью – даны. Но не будем забегать вперёд.
Ныне же перед нами лишь пошлое понимание чуда. Старуха

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
42
должна взять и вдруг исчезнуть – с какой стати? Почему надо
представлять чудо как исполнение желаний, причём ещё и быто-
вых ( а быть может, и вздорных)? Почему вообще желания – долж-
ны исполняться? Полезно ли такое чудо, поможет ли оно?.. “Я
отпер дверь и начал ее медленно открывать. Может быть, это
только показалось, но мне в лицо пахнул приторный запах начав-
шегося разложения”. Мнительного героя предчувствие не обма-
нуло, через секунду ему откроется “что-то ужасное”: “Я заглянул в
приотворенную дверь и, на мгновение, застыл на месте. Старуха
на четвереньках медленно ползла ко мне навстречу”. Теперь нет
сомнений, старуха – не из «земного мира» и вряд ли дружелюбно
настроена. “Я с криком захлопнул дверь, повернул ключ и отско-
чил к противоположной стенке”. Но как бы ни было значительно
«частное», на земле нельзя не считаться и с «общественным»,
в знак этого тут же “в коридоре появилась Марья Васильевна.
–
Вы меня жвали? – спросила она. Меня так трясло, что я ниче-
го не мог ответить и только отрицательно замотал головой. Ма-
рья Васильевна подошла поближе. – Вы ш кем-то ражговарива-
ли, – сказала она. Я опять отрицательно замотал головой. – Шу-
машедший, – сказала Марья Васильевна и опять ушла на кухню,
несколько раз по дороге оглянувшись на меня”. Интересно, что в
безумии, героя обвиняет не вполне вменяемая Марья Васильевна.
1
Повествователь стоит, “как парализованный”, он беспрестанно
видит “злобные глаза мертвой старухи, медленно ползущей ... на
четверинках”. “ ... Но предстояло сделать что-то, может быть, еще
более ужасное, чем то, что уже произошло ... Ворваться в комнату
и раздробить этой старухе череп. Вот что надо сделать! Я даже
поискал глазами и остался доволен, увидя крокетный молоток,
неизвестно для чего уже в продолжение многих лет стоящий в
углу коридора. Схватить молоток, ворваться в комнату и трах!..”
1
Хармс тоже многим казался сумасшедшим. Об этом можно прочитать у Ма-
лич («Даня был странный. Трудно, наверное, было быть странным больше»),
а также в других воспоминаниях (опираясь на которые, иные не удерживаются
и ставят Даниилу Ивановичу профессиональные диагнозы). В повести ещё раз
встретится этот биографический мотив: “Марья Васильевна привыкла к моим
странностям и этот последний случай могла уже и забыть”.

Перечитывая Хармса
43
Вновь мы вспоминаем декорации «Преступления и наказания»,
герой уже практически «слился» с Раскольниковым, теперь он
готов на всё, даже “раздробить ... череп”. Довольно забавно пред-
ставить себе Родиона Романовича с крокетным молотком. Появ-
ление во всём происходящем атрибута аристократизма привно-
сит некоторую экзотику в эту жуткую картину.
Самое время вспомнить: герой наш не так прост, он ощущает
гораздо больше, нежели способен понять.
1
Следы этого буквально
пронизывают текст. Повествователь не утвердился в своей вере –
и чувствует, что именно это не даёт ему жить. Но чувство это пока
«глубинное» и смутное, а потому не поддаётся чёткой рефлексии.
Герой жаждет во всём этом разобраться – пытается найти помощи
у «милой дамочки» и Сакердона Михайловича. Повествователь
ещё до «ужасного» происшествия ощущает внеземную сущность
старухи (“мало ли что может случиться под газетой”). Он задумы-
вает рассказ о том, кто создан для чудес, но не творит их, пора-
зительным образом иносказательно описывая собственную душу,
себя – созданного для веры – но не верующего. Во сне, где разум
отступает, герою является истинный облик Сакердона Михайло-
вича. Душа как будто пытается что-то сказать, словно Бог оставля-
ет знаки, намекающие на его существование и заветы.
2
Но верить
1
«Дух намного опережает разум ... И в стремлении сократить эту дистанцию
проявляется предназначение человека». В повести это воплотится – финалом.
Приведём фрагмент, в каком-то смысле иллюстрирующий вышеозначенное
«разделение» между «подсознанием» и «сознанием»: “«Та к стоять нельзя. Та к
стоять нельзя», – повторял я мысленно. Эта фраза сама собой сложилась где -то
внутри меня. Я твердил ее до тех пор, пока она не дошла до моего сознания”.
2
Не следует слишком многое списывать на «фантастичность» происходящего
в повести. «Мир» «Старухи» не так уж далеко ушёл от «реального»... Сужде-
ния героя вполне обычны и совпадают с представлениями о здравом смысле.
К примеру, повествователя именно ужасает ползущий труп – для него это край-
не «необычно», никак не наоборот. Другое дело, что старуха, очевидно, не из
«этого» мира – но так в этом-то и смысл. Вот как пишет о сходных вещах Ку -
кулин: «Герой “Старухи”... живёт в непредсказуемом и таинственном мире, где
события не абсурдны, но кажутся абсурдными, потому что непостижимы. Од-
нако для героя важны не отдалённые истоки событий, а ответ на вопрос: как
действовать здесь и сейчас?» От себя добавим: «непостижимы» до тех пор, пока
нет веры в Бога. Быть может, герой всё же задумывается об «отдалённых ис-
токах», возможно, они и приводят его к вере. «Вращается весь мир вкруг чело-
века, – Уже л ь один недвижим будет он?»

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
44
или не верить1
–
дело повествователя. Итак, мы плавно подош-
ли к «разговору с собственными мыслями» и «беспокойникам».
Ту т уже «разделение» мыслей и чувств оформляется явно: с
одной стороны – «разумное начало», здравый смысл; с другой –
ощущения, интуиция (душа чувствует своё происхождение, но
разум пока не готов это признать и упорно противится). Вообще,
герой любит управля
́
ть своими мыслями, но в момент, когда он
“как бы не их командир”, они рассказывают весьма интересную
новеллу. Это – картина мира без Бога. “ – Покойники, – объяс-
няли мне мои собственные мысли, – народ неважный. Их зря
называют покойники, они скорее беспокойники. За ними надо
следить и следить”. Какой насмешливый тон. “Спросите любо-
го сторожа из мертвецкой. Вы думаете, он для чего поставлен
там? Только для одного: следить, чтобы покойники не располза-
лись. Бывают, в этом смысле, забавные случаи. Один покойник,
пока сторож, по приказанию начальства, мылся в бане, выполз
из мертвецкой, заполз в дезинфекционную камеру и съел там
кучу белья. Дезинфекторы здорово отлупцевали этого покой-
ника, но за испорченное белье им пришлось рассчитываться из
своих собственных карманов”. Сколько точных бытовых дета-
лей и узнаваемых образов (один сторож чего стоит). Это была
бы просто блистательно-остроумная зарисовка на грани абсур-
да, если бы в ней так отчётливо не узнавалась повседневная ре-
альность... “А другой покойник заполз в палату рожениц и так
перепугал их, что одна роженица тут же произвела преждевре-
менный выкидыш, а покойник набросился на выкинутый плод
и начал его, чавкая, пожирать”. Выразительная картина. Смерть,
«пожирающая» жизнь – вот, собственно, мир без веры. И, на-
конец, апогей – предложение, в котором повесть «Старуха» от-
ражается целиком2: “А когда одна храбрая сиделка ударила по-
койника по спине табуреткой, то он укусил эту сиделку за ногу,
1
Ту т уже без всякого пошлого контекста (который присутствовал в разговоре с
Сакердоном Михайловичем).
2
Мы были бы рады в каждое предложение вставить конструкцию «на наш
взгляд», но это бы сильно затруднило чтение. Поэтому мы пользуемся этой воз-
можностью лишь от случая к случаю.

Перечитывая Хармса
45
и она вскоре умерла от заражения трупным ядом”. “ Табуретка”
в качестве альтернативы Богу на пути к спасению. Героическая
сиделка пыталась справиться своими силами с мистическим
символом ада. Рассказчику отчетливо показано, сколь смешна,
нелепа и безнадёжна эта попытка. И вот в наказание за дерзость
«храбрая сиделка» пополняет ряды покойников-беспокойников
(“Не надо лягать мертвецов”). Если читатель когда-то знал,
о чём написана «Старуха», и вдруг забыл, это предложение ему
сразу всё напомнит. Выразительно: никто не избежит «перехо-
да», но некоторые, видимо, спасутся, а некоторые станут «бес-
покойниками». Быть может – ещё при жизни. Яркий образ.
Вот, к примеру, Сакердон Михайлович... “Да, покойники народ
неважный, и с ними надо быть начеку”...
Но отступление закончено. Герою пора возвращать всё в свои
руки: “– Стоп! – сказал я своим собственным мыслям. – Вы го -
ворите чушь. Покойники неподвижны. – Хорошо, – сказали мне
мои собственные мысли, – войди тогда в свою комнату, гд е на-
ходится, как ты говоришь, неподвижный покойник”. Мысли
вновь насмехаются над уверенностью героя (теперь они ведут
личную беседу1, до этого играя роль отвлечённого повествова-
теля). Они-то знают, что рассказчик всё ещё пытается отрицать
очевидное. Недолго ему осталось упорствовать на своём, пове-
ствование близится к концу. “Неожиданное упрямство заговори-
ло во мне”. Да, к упрямству как таковому, герой, судя по всему,
не склонен. Но с его нынешней позицией ничего иного не оста-
ётся. “ – И войду! – сказал я решительно своим собственным мыс-
лям. – Попробуй! – насмешливо сказали мне мои собственные
мысли. Эта насмешливость окончательно взбесила меня. Я схва-
тил крокетный молоток и кинулся к двери. – Подожди! – закри-
чали мне мои собственные мысли. Но я уже повернул ключ и рас-
пахнул дверь”. Мысли отчаянно пытались спасти героя от участи
«храброй сиделки», но повествователь всё ещё не готов слушать.
1
На этот «диалог» можно взглянуть и с неожиданной стороны. Только что рас-
сказанная «мыслями» история интонационно и содержательно удивитель-
но напоминает знаменитые хармсовские рассказы. Уж не пресловутое ли это
«столкновение» между личностью автора и его «писательским гением»?

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
46
К счастью, старуха оказалась недвижимой: “Старуха лежала у по-
рога, уткнувшись лицом в пол”. Герою дан ещё один шанс. Скоро
(но не сейчас) он им воспользуется.
Надо сказать, вряд ли передвижения старухи – плод вообра-
жения героя. Она явно изменила своё положение. В нашу с ней
последнюю встречу «мёртвая» старуха лежала на спине возле
кресла. После чего герой «пнул» её сапогом, но едва ли удар мог
оказаться столь сильным, что старуха, перевернувшись, очути-
лась бы у порога. По всей видимости, в комнате действительно
происходило нечто сверхъестественное. “Старуха не шевелилась.
Озноб прошел, и мысли мои текли ясно и четко. Я был команди-
ром их”. Занятная картина. Герой вроде успокоился, снова «стал
командиром своих мыслей», вернулся на «твёрдую землю»,
но при этом стоит над мёртвой старухой с “крокетным молот-
ком ... наготове”. Раз его мысли «несли чушь» (теперь их утихоми-
рили), чего же он боится? С этого момента герой будет действо-
вать чётко и с «холодной головой». Пора взять ситуацию «под
контроль» и наконец-то решить проблему. Всё должно быть под-
робно продумано и исправно исполнено. Правда, герой почему-
то ни на секунду не перестаёт опасаться старухи – вроде как не
совсем последовательно. Но повествователь же имеет право на
выбор: что мешает проигнорировать явное указание «собствен-
ных мыслей» на мистичность происходящего и подойти ко всему
с «разумной» точки зрения? Просто теперь в миропонимании
рассказчика трупы вполне могут двигаться, и надо из этого исхо-
дить. Возможно, Хармс таким образом хотел показать, сколь не-
леп рационалистический подход к жизни.
1
Сколь нескладен че-
ловек, который живёт в божественном мире, при этом оставаясь
непреклонным прагматиком (а ещё хуже циником, но это уже не
совсем про нашего героя). “ – Раньше всего закрыть дверь! – ско-
мандовал я сам2 себе. Я вынул ключ с наружной стороны двери и
вставил его с внутренней. Я сделал это левой рукой, а в правой
1
Из дневников: «Эстер чужда мне как рациональный ум». При этом Хармс,
как известно, ценил умение починить электрический чайник (письмо
Б. С . Житкову от 3 октября 1936 года), так что богемность, видимо, его раздра-
жала не меньше.
2
А не какие-то там «собственные мысли».

Перечитывая Хармса
47
я держал крокетный молоток и все время не спускал со старухи
глаз. Я запер дверь на ключ и, осторожно переступив через ста-
руху, вышел на середину комнаты”.
1
“– Теперь мы с тобой рассчитаемся, – сказал я. У меня возник
план, к которому обыкновенно прибегают убийцы из уголовных
романов и газетных происшествий; я просто хотел запрятать ста-
руху в чемодан, отвезти ее за город и спустить в болото. Я знал
одно такое место”. Вот мы и подошли к «финальному замыслу»
героя. “Чемодан стоял у меня под кушеткой. Я вытащил его и от-
крыл. В нем находились кое-какие вещи: несколько книг, старая
фетровая шляпа и рваное белье” (снова детали из жизни самого
Хармса?). “В это время громко хлопнула наружная дверь, и мне
показалось, что старуха вздрогнула. Я моментально вскочил и
схватил крокетный молоток”. Мы не удивлены. “Старуха лежит
спокойно. Я стою и прислушиваюсь. Это вернулся машинист, я
слышу, как он ходит у себя по комнате. Вот он идет по коридо-
ру на кухню. Если Марья Васильевна расскажет ему о моем су-
масшествии, это будет нехорошо. Чертовщина какая! Надо и мне
пройти на кухню и своим видом успокоить их. Я опять перешаг-
нул через старуху, поставил молоток возле самой двери, чтобы,
вернувшись обратно, я бы мог, не входя еще в комнату, иметь
молоток в руках, и вышел в коридор”. Как же хорошо у героя всё
спланировано. И как это ему удаётся?
“... Мне хотелось узнать, о чем говорит Марья Васильевна с ма-
шинистом ... Говорил машинист, по-видимому, он рассказывал
что-то случившееся с ним на работе. Я вошел. Машинист стоял
с полотенцем в руках и говорил, а Марья Васильевна сидела на
табурете и слушала. Увидя меня, машинист махнул мне рукой.
1
Предельная чёткость рассуждений, строгое следование логике, последо-
вательное, точное и подробное повествование отвергает (для нас) версию о
том, что герой спит или у него галлюцинации на фоне голодания и изможде-
ния (кстати , повествователь ел непосредственно перед приходом домой – не
так плохо, если вспомнить «Голод» Гамсуна). В этой связи хочется заметить:
«Старуха» удивительно сочетает в себе психологизм Достоевского (с его под-
робной мотивировкой действий и реакций) и «тайну» Пушкина (где практи-
чески всегда читателю известны лишь поступки и внешнее поведение геро-
ев – глубину же происходящего следует постигать самому). «Тайна» в повести,
как и полагается, – душа...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
48
–
Здравствуйте, здравствуйте, Матвей Филиппович, – сказал я
ему и прошел в ванную комнату”. Как видим, машинист вполне
неплох, чего, кстати, нельзя сказать о соседке героя: “Марья Ва-
сильевна стучала пальцем по кухонному столу и говорила маши-
нисту: – Ждо
́
рово! Вот это ждо
́
рово! Я бы тоже швиштела!” Вот
она-то действительно не совсем в себе и явно неумна.
“Вдруг меня осенило: я не запер дверь. А что, если старуха
выползет из комнаты?” Казалось бы, такой незатейливый план
действий, но нет – и он даёт сбой. Как ни старайся – всё равно
ошибёшься. Небесполезно отметить: герой не расплачивается
за свои просчёты1 (дом не сгорел, несмотря на невыключенную
печь, соседи так ничего и не заподозрили, ни дворник, ни мили-
ционер, ни управдом рассказчиком не заинтересовались, дети
тоже серьёзных неприятностей не доставили). Ту т можно услы-
шать отголоски определённой полемики с литературной тра-
дицией. Действительно, почему «расплата» должна настигнуть
героя непосредственно на страницах произведения? Может, он
получит своё уже за пределами повествования, а может, и вовсе
не на земле. Конечно, многие авторы насылали на своих пер-
сонажей всяческие «заслуженные» несчастья в первую очередь
для обозначения собственной позиции, это – художественный
приём, отнюдь не претендующий на «правду жизни» в вульгар-
ном понимании. Но, возможно, в этом контексте Хармсу было
особенно важно подчеркнуть: избежание наказания в земной
жизни не отвергает наличия кары как таковой. Герой может
«буквально» поплатиться за свои проступки – а может и нет...
От этого на самом деле ничего не изменится. В чём, собствен-
но, провинился повествователь? Он не злодей и даже не «пло-
хой человек». Может быть, все беды на него сваливаются «ни за
что»? Нам кажется, Хармс так не думал. Он изображает героя
(в той или иной степени, несомненно, себя самого), всё время
пытающегося как-то наладить свою жизнь. Самостоятельно.
Но повествователь не способен справиться не только с внеш-
ними обстоятельствами, но «даже» с собственными страстями
(к примеру, нехорошо бить мёртвую старуху ногой по лицу).
1
Его не только не накажут, но даже одарят. Но об этом – позже.

Перечитывая Хармса
49
Слишком много герой «берёт на себя», а оставаться «чистым»,
с какой стороны ни посмотри, всё равно не удаётся.
1
И выхода
из этого как будто нет...
Повествование продолжается в том же духе, но напряжение
всё нарастает: “С замирающим сердцем я вышел в коридор и
тут уже чуть не бегом пустился к своей комнате ... Да, в комнате
определенно пахло трупом. Я перешагнул через старуху2, подо-
шел к окну и сел в кресло. Только бы мне не стало дурно от этого
пока еще хоть и слабого, но все-таки уже нестерпимого запаха.
Ну что же я так сижу? Надо действовать скорее, пока эта стару-
ха окончательно не протухла. Но, во всяком случае, в чемодан
ее надо запихивать осторожно, потому что как раз тут-то она
и может тяпнуть меня за палец. А потом умирать от трупного
заражения – благодарю покорно!” Хоть герой и заставил «не-
разумные» «собственные мысли» замолчать, всё-таки судьбу
«храброй сиделки» он в голове держит. “– Эге! – воскликнул я
вдруг. – А интересуюсь я: чем вы меня укусите? Зубки-то ваши
вон гд е ! Я перегнулся в кресле и посмотрел в угол по ту сторону
окна, где , по моим расчетам, должна была находиться вставная
челюсть старухи. Но челюсти там не было. Я задумался: может
быть, мертвая старуха ползла у меня по комнате, ища свои зубы?
Может быть, даже, нашла их и вставила себе обратно в рот? Я
взял крокетный молоток и пошарил им в углу. Нет, челюсть
пропала. То гд а я вынул из комода толстую байковую простыню
и подошел к старухе. Крокетный молоток я держал наготове в
правой руке, а в левой я держал байковую простыню. Брезгли-
вый страх к себе вызывала эта мертвая старуха. Я приподнял
молотком ее голову: рот был открыт, глаза закатились кверху,
а по всему подбородку, куда я ударил ее сапогом, расползлось
1
«Один путь жажда помощи Бога и непосредственного с ним общения, и дру-
гой путь итти своими силами к нравственному совершенству». Это довольно
ранняя дневниковая запись. Зрелый Хармс, написав «Старуху», не только вы-
бирает первый путь, но и демонстрирует невозможность второго.
2
Повествователь «перешагивает через старуху» уже в третий раз. Интерес-
но сопоставить это с Достоевским: «Старуха была только болезнь... я пере-
ступить поскорее хотел ... я не человека убил, я принцип убил!» Вот и тут,
дело в «принципе»...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
50
большое темное пятно. Я заглянул старухе в рот. Нет, она не на-
шла свою челюсть. Я отпустил голову. Голова упала и стукнулась
об пол”. Снова те же мотивы. Герой вновь логично рассуждает о
фантастичной старухе, привнося в эти умозаключения очеред-
ные поправки. В самом деле, как же она его укусит, если у неё
нет зубов? Но герою немедленно даётся понять: логика здесь
совершенно неуместна. Зубы-то, «по его расчётам», должны
быть в углу: там, куда они в своё время «отлетели». Что может
быть нелепей подобной самонадеянности? Зубов там, конечно
же, нет. Повествователь снова вынужден делать коррективы:
может быть, старуха искала свою челюсть и нашла? Но и это не
так. Зубы куда-то исчезли вовсе. Герой приложил немало уси-
лий на их розыск (в такой-то момент!) – дело тут, видимо, не в
праздном любопытстве... Но нового «объяснения» у рассказчи-
ка нет, и «поиски» незаметно исчезают из повествования: как
будто их и не было. Да и зачем они были нужны?.. Создаётся
впечатление, что герой никаких выводов не сделал – просто
стал действовать дальше. Но почему-то кажется: рассказчик
всё запоминает и постигает, пусть даже и «подсознательно».
А исчезновение старухи в конце – лишь «последняя капля», на-
конец переполняющая сос уд... Вернёмся к тексту. Герой посте-
пенно, в некотором смысле, становится преступником. След от
удара сапогом из маленькой точки превратился в кровавое пят-
но. И теперь герой, словно убийца, собирается незаметно уни-
чтожить труп. Попадись он «следственной бестолочи», ничего
хорошего его не ждёт.
“ То гд а я расстелил по полу байковую простыню и подтянул ее
к самой старухе. Потом ногой и крокетным молотком я перевер-
нул старуху через левый бок на спину. Теперь она лежала на про-
стыне. Ноги старухи были согнуты в коленях, а кулаки прижаты
к плечам. Казалось, что старуха, лежа на спине, как кошка, соби-
рается защищаться от нападающего на нее орла. Скорее, прочь
эту падаль!” Снова старуха принимает крайне неестественную,
практически пантомимную, позу – в какой едва ли могла ока-
заться после описанных операций. Герою продолжают посылать-
ся знамения...

Перечитывая Хармса
51
“Я закатал старуху в толстую простыню и поднял ее на руки.
Она оказалась легче, чем я думал. Я опустил ее в чемодан и по-
пробовал закрыть крышкой. Ту т я ожидал всяких трудностей,
но крышка сравнительно легко закрылась. Я щелкнул чемо-
данными замками и выпрямился”. Вновь это ложное ощущение
лёгкости, периодически возникающее у повествователя с само-
го начала повести. И старуха вроде бы «оказалась легче», и че-
модан закрыть было нетрудно. Всё, оказывается, не так сложно,
до победы – «рукой подать». Вот и герой – “выпрямился”. “ Че-
модан стоит передо мной, с виду вполне благопристойный, как
будто в нем лежит белье и книги. Я взял его за ручку и попро-
бовал поднять. Да, он был, конечно, тяжел, но не чрезмерно, я
мог вполне донести его до трамвая”. Всё отнюдь не безнадёжно
и даже неплохо: вот сейчас надо разделаться со старухой, а по-
сле – нормально жить. На часах снова “двадцать минут шестого”,
но на этот раз герой этому рад. Кое-что изменилось за эти сут-
ки: о писании уже и помышлять не приходится. Но многое по-
вторяется: герой снова «жмурится» из-за «весеннего солнца»,
“тень от трубы бежит по крыше, перелетает улицу и ложится
мне на лицо” – мы уже читали в точности эту фразу. Именно
в это время (только «вчера») рассказчик “мелким почерком”1
написал: “Чудотворец был высокого роста” – сейчас повество-
ватель об этом вспоминает. Возможно, герой задумывается о
скоротечности времени, о его неумолимом движении и невоз-
можности что-либо вернуть; а с другой стороны, что, в сущно-
сти, меняется с позиции вечности? В очередной раз появляется
инвалид. Всё как вчера – только хуже. Как на это реагирует ге-
рой – неизвестно. Многое, творящееся в его душе, от нас сокры-
то – нам к этому уже не привыкать.
Но мы с повествователем отвлеклись, пора выходить из задум-
чивости, сейчас время действовать: “Я встал. Пора! Пора в путь!”
Как эпично. “Пора отвозить старуху на болото! Мне нужно еще
занять деньги у машиниста ... – ... извините, Матвей Филиппович,
вы не богаты деньгами? Я послезавтра получу. Не могли ли бы вы
мне одолжить тридцать рублей? – Мог бы, – сказал машинист.
1
Ещё один автобиографический штрих?

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
52
И я слышал, как он звякал ключами, отпирая какой-то ящик.
1
Потом он открыл дверь и протянул мне новую красную тридца-
тирублевку. – Большое спасибо, Матвей Филиппович, – сказал
я. – Не стоит, не стоит, – сказал машинист”.
2
Всё идёт более или
менее по плану: старуха больше не проявляет признаков жизни
(“Чемодан спокойно стоял на прежнем месте”), можно отправ-
ляться “в путь, без промедления”. Безумной Марье Васильевне
зачем-то нужно знать, куда уходит герой,3 но и она не достав-
ляет проблем, поскольку особенно не допытывается. “Я вышел
на улицу. До трамвая я дошел благополучно, неся чемодан то в
правой, то в левой руке. В трамвай я влез с передней площадки
прицепного вагона и стал махать кондукторше, чтобы она при-
шла получить за багаж и билет. Я не хотел передавать единствен-
ную тридцатирублевку через весь вагон, и не решался оставить
чемодан и сам пройти к кондукторше. Кондукторша пришла ко
мне на площадку и заявила, что у нее нет сдачи. На первой же
остановке мне пришлось слезть”. Как всегда, во внешнем мире
героя преследуют неудачи. В населении повествователь небезо-
сновательно видит стервятников. И за изъяны кондукторши, не
имеющей сдачи, расплачиваться тоже ему – приходится выйти.
Не кончилось хуже – и то хорошо. Но в контексте происходящего
это всё настолько мелкие и привычные неприятности, что вос-
принимаются уже исключительно как фон, более не заостряя
1
Исследователи тут снова вспоминают «Преступление и наказание». Действи-
тельно, определённое сходство есть, Хармс и на этот раз заимствует кое -какие
декорации: «Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за
занавески. Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно при-
слушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод. “Должно быть,
верхний ящик”, – соображал он...» Кардинальные отличия выделить тоже не-
сложно. Кроме того, Алёна Ивановна – жадная старуха, машинист же, насколь-
ко может судить читатель, вполне приятен: он сразу же одалживает герою день-
ги, без каких бы то ни было расспросов и условий. Правда, для некоторых эта
отсылка к Достоевскому очень заманчива: дескать, машинист – это тоже стару-
ха... Вот только чем «плох» Сакердон Михайлович – понятно, а чем же «плох»
машинист? (Вообще, если Хармс испытывает к кому-либо неприязнь, то это,
как правило, заметно по каждой фразе.)
2
Вполне возможно, машинисту в повести отведена следующая роль: порядоч-
ные люди есть – да только от этого не легче.
3 Вновь мелькает автобиографизм: повествователь делает вид, что едет “к тетке”.

Перечитывая Хармса
53
на себе внимания. Доселе, как ни странно, чемодан со старухой
не слишком мешал герою. Казалось, всё складывается проще
ожидаемого. Но вот в сколь-нибудь ответственный момент ста-
руха вновь моментально даёт понять, что жить герою всё-таки
не даст: “И вдруг я увидел мою милую дамочку: она переходила
улицу и не смотрела в мою сторону. Я схватил чемодан и кинулся
за ней”. Герой словно пронзительно ощущает1: именно «дамочка»
может указать путь к спасению. “Я не знал, как ее зовут, и не мог
ее окликнуть. Чемодан страшно мешал мне: я держал его перед
собой двумя руками и подталкивал его коленями и животом.
Милая дамочка шла довольно быстро, и я чувствовал, что мне
ее не догнать. Я был весь мокрый от пота и выбивался из сил.
Милая дамочка повернула в переулок. Когда я добрался до угла –
ее нигде не было. – Проклятая старуха! – прошипел я, бросая че-
модан на землю”. Как блестяще отметила Герасимова: «тому, кто
тащит с собой смерть, за жизнью не угнаться».
2
“Рукава моей куртки насквозь промокли от пота и липли к ру-
кам... Двое мальчишек остановились передо мной и стали меня
рассматривать. Я сделал спокойное лицо и пристально смотрел
на ближайшую подворотню, как бы поджидая кого -то. Мальчиш-
ки шептались и показывали на меня пальцами. Дикая злоба ду-
шила меня. Ах, напустить бы на них столбняк!” Это отголоски
«детской темы». Повторим, не так уж эти дети и безобидны!..
“И вот из-за этих паршивых мальчишек я встаю, поднимаю че-
модан, подхожу с ним к подворотне и заглядываю туда. Я делаю
удивленное лицо, достаю часы и пожимаю плечами. Мальчишки
издали наблюдают за мной. Я еще раз пожимаю плечами и загля-
дываю в подворотню. – Странно, – говорю я вслух, беру чемодан
и тащу его к трамвайной остановке”.
3
1
Уж е не в первый раз. Вспомним: “Може т быть, пойти к булочной и ждать там ту
милую дамочку? Я бы стал умолять ее пустить меня к себе на две или три ночи”.
Потом, правда, следовало: “Но тут я вспоминаю, что сегодня она уже купила хлеб
и, значит, в булочную не придет. Да и вообще из этого ничего бы не вышло”.
2
У нас есть подозрение, что мы вкладываем в эту фразу несколько иной смысл,
нежели её автор, но в любом случае замечание крайне точное.
3
Герою, ко всему прочему, постоянно приходится таиться от внешнего мира.
Будь то дети, Марья Васильевна, машинист или кто-то ещё... «Надо всё время
рисоваться» (дневники).

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
54
“На вокзал я приехал без пяти минут семь. Я беру обратный билет
до Лисьего Носа и сажусь в поезд”. В повествование окончательно
возвращается настоящее время, которое уже не прервётся. Герой на
пути к чему-то совершенно иному – и это отмечено автором. У чи-
тателя полное ощущение участия и присутствия. Темп ускоряется.
Финал ещё не ясен (всё происходит в данную секунду), но, очевид-
но, нас ждёт что-то значительное – нечто, что возвысится надо всем
видимым и прояснит наконец нашу «замутнённую» картину мира.
Герой едет с попутчиками: “В вагоне, кроме меня, еще двое:
один, как видно, рабочий, он устал и, надвинув кепку на глаза,
спит. Другой, еще молодой парень, одет деревенским франтом:
под пиджаком у него розовая косоворотка, а из-под кепки торчит
курчавый кок. Он курит папироску, всунутую в ярко-зеленый
мундштук из пластмассы”. Повествователь внезапно видит за-
ключённого, появление последнего словно лишний раз намека-
ет герою на его возможную судьбу: “По платформе два милицио-
нера ведут какого-то гражданина в пикет. Он идет, заложив руки
за спину и опустив голову”.
1
Героя посещают мысли убийцы (“О, с каким удовольствием
спущу я эту старуху в болото!”), он находит очередные изъяны
в плане (“Жаль только, что я не захватил с собой палку, должно
быть, старуху придется подталкивать”), его раздражает сосед
(“Франт в розовой косоворотке нахально разглядывает меня.
Я поворачиваюсь к нему спиной и смотрю в окно”) – со всем этим
мы уже встречались, сейчас речь совершенно о другом. Героя
уже подташнивало от сырых сарделек, едва он только вернулся
от Сакердона Михайловича. С этого момента боль постепенно
усиливалась и в поезде, наконец стала невыносимой (“В животе
у меня такие рези, что я сжимаю кулаки, чтобы не застонать от
боли”). Повествование постепенно подошло к своей кульмина-
ции. «Старуху» можно понимать как описание тернистого пути
к вере. Здесь Хармс и главный герой практически сливаются
воедино. У Хармса тоже был непростой путь к Богу – недаром
1
Здесь может возникнуть целый ворох ассоциаций: заключённый – позы стару-
хи и Сакердона Михайловича – расстрелянный Олейников. Главное, не переу-
сердствовать в создании этих отвлечённых, никуда не ведущих цепочек.

Перечитывая Хармса
55
повествователь проезжает мимо “Буддийской пагоды”.
1
Как мы
уже предполагали: «есть сардельки, не готовя их» – всё равно,
что «жить, не веря». Вокруг этого «всё крутится».
2
Герой снова
ощущает «подтекст»: в тягостный и, казалось бы, безнадёжный
момент повествователь “почему-то” вспоминает именно об ис-
порченной кастрюльке (словно вдруг пронзительно осознавая,
для чего создан), но теперь он уже в каких-то минутах от полного
прозрения. Возможно, эпизодом в поезде Хармс символически
показывает: герой избавляется – как «от отравы» – от влияния
старухи, мистического воплощения ада, уже успевшего отча-
сти в нём поселиться. (Сакердон Михайлович, как мы помним,
«поглощён» полностью.) Чемодан со старухой пропал: “И вдруг я
останавливаюсь и тупо гляжу перед собой. Чемодана, там, где я
его оставил, нет. Должно быть, я ошибся окном. Я прыгаю к сле-
дующему окошку. Чемодана нет. Я прыгаю назад, вперед, я про-
бегаю вагон в обе стороны, заглядываю под скамейки, но чемо-
дана нигде нет. Да, разве можно тут сомневаться? Конечно, пока
я был в уборной, чемодан украли. Это можно было предвидеть!”
Но снова не удалось. “Я сижу на скамейке с вытаращенными гл а -
зами, и мне почему-то вспоминается, как у Сакердона Михайло-
вича с треском отскакивала эмаль от раскаленной кастрюльки.
–
Что же получилось? – спрашиваю я сам себя. – Ну кто теперь
поверит, что я не убивал старухи? Меня сегодня же схватят, тут
же или в городе на вокзале, как того гражданина,3 который шел,
1
Боярский здесь замечает: «На пути!»
2
В повести вообще всю еду можно понимать символически (не только «сардель-
ки» и «кастрюльку»). Однако говорить о символике яйца, рыбы и «хлеба насущ-
ного» мы не будем (не хочется видеть отсылки и аллюзии совсем уж в каждом
слове), всякий может сделать соответствующие выводы самостоятельно.
3 У Боярского есть любопытный комментарий по поводу роли «гражданина»
в повести: «Для Хармса и его “героя” (и для человечества) остаётся лишь один
выход – положиться на Волю Господа. По своей милости Он может стать Спаси-
телем. Но для этого своё отношение к Нему должен изменить человек ... Нагляд-
но это показано в двух позах – “два милиционера ведут какого-то гражданина в
пикет. Он идет, заложив руки за спину и опустив голову” – это знак покорности
судьбе, Власти; и поклон героя в финале – знак преданности, готовности быть
сильным и смиренным духом». Поступок героя, конечно, не сводим к «покор-
ности судьбе», но, может, в момент исчезновения чемодана рассказчик вспоми-
нает «гражданина» не только потому, что примеряет его участь?

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
56
опустив голову”. Да, формально многое говорит именно о «кра-
же» чемодана. У героя снова есть основания объяснить очеред-
ное происшествие логически. Но сколько уже было указаний
на мистическую сущность старухи. Указаний, подобных полу-
ченному только что. Она – не из «этого», материального мира,
и теперь повествователь, по-видимому, наконец-то это осознаёт.
Нельзя с ней справиться самому, как ни старайся. Совершенно
ясно: старуха, несмотря на исчезновение, героя в покое не оста-
вит. Но выход есть, более того, он единственный!
Мы уже говорили о возможности воспринимать «Старуху»
как вполне реалистическое произведение: чемодан украли, ге -
рой понимает, что теперь воры обнаружат в нём труп и сыщики
пойдут по следу. И тогда молитва героя – просто акт отчаяния.
А можно понимать «Старуху» как некую «притчу», гд е духовный
поиск перерождает и возвышает ищущего. В кафкианском «Про-
цессе», скажем, религия мертва, и выхода нет (притча о при-
вратнике) – у Хармса же он есть. Может быть, отчасти именно
поэтому «Старуха» стала для Введенского «отказом от левого
искусства»
1
. В общем, каждый волен самостоятельно выработать
своё отношение к повести Хармса (та же дилемма, скажем, с До-
стоевским: можно воспринимать его романы как «детективы»,
а можно иначе...) .
Как бы то ни было, герой уже всё решил: “Я иду в лесок. Вот
кустики можжевельника. За ними меня никто не увидит. Я на-
правляюсь туда”. Всё очень символично, можжевельник – символ
вечной жизни. Повествователь не хочет, чтобы его кто-нибудь
видел, ибо он готовится разговаривать с Богом. “По земле пол-
зет большая зеленая гусеница. Я опускаюсь на колени и трогаю
ее пальцем. Она сильно и жилисто складывается несколько раз
в одну и в другую сторону”. Мы не знаем, какие мысли сейчас
в голове героя. Но, возможно, глядя на гусеницу, он ощущает,
что он есть – в сравнении с Творцом. И, должно быть, осознаёт,
что все его усилия и философия также бессмысленны и ничтож-
ны, как старания гусеницы, которая так никогда и не постигнет
1
По свидетельству Л. С . Друскиной, на вопрос, как ему «Старуха», Введенский
ответил: «Я ведь не отказался от левого искусства».

Перечитывая Хармса
57
происходящего с ней. Она может сколько угодно «сильно и жи-
листо складываться», но её судьба полностью в руках повество-
вателя. Все её попытки среагировать на «вторжение» бесполез-
ны, хотя вряд ли она способна это понять. Быть может, взгляд
на насекомое помогает герою ощутить, как на него смотрит
Бог – роль гусеницы1 при этом уже отдана единственному на зем-
ле «разумному» существу.
Хармс наделил героя многими своими чертами, иногда даже
создаётся впечатление, что именно Даниил Иванович разгова-
ривает с нами.
2
Герой запуган жизнью, он боится населения, «ор-
ганов» – всего внешнего мира. Его преследуют приступы раздра-
жения и злости, он не знает покоя. Ему предстоит переродить-
ся. Любопытно, что в этот момент пережил автор? Наступает
кульминация и развязка: “Я оглядываюсь. Никто меня не видит.
Легкий трепет бежит по моей спине. Я низко склоняю голову
и негромко говорю: – Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне
и присно и во веки веков. Аминь”.
В тексте фермата. Сделаем паузу и мы.
1
Которая тоже напоминает о перерождении – ей суждено стать бабочкой
(как известно, символ души и бессмертия).
2
Вероятно, в повести Хармс запечатлел не столько себя «сегодняшнего», сколь-
ко свой жизненный путь, со всеми слабостями и, как он теперь понимает, за-
блуждениями. Чем дальше идёт повествование, тем , на наш взгляд, сильнее
«сближаются» Хармс и герой. До полного «слияния» остался ещё один шаг...

58
Мы прочитали об эволюции героя. Причём все видимые из-
менения произошли скачкообразно, в последний момент. Герой
возвысился, стал бесконечно «умнее». И потому – он больше не-
интересен, ведь говорить более не о чем. Всё предельно логич-
но и даже отчётливо «программно» (что не вполне свойственно
Хармсу: оттого эта повесть – особая), никакого открытого фина-
ла нет. Но остаются ещё две строчки. Мы подошли к самому нео-
быкновенному – во всех смыслах – моменту, аналоги которому в
литературе отыскать весьма непросто.
Итак, последняя фраза. Повествование завершилось,
и почему-то возникает уверенность, что «кошмар окончен». Бог
избавил героя от старухи – тот снова может писать. Но – о чём?
Неужели ему надо вернуться и закончить свой сомнительный
“рассказ о чудотворце”? Напомним, наш герой собирался напи-
сать о чудотворце, который умер, так и не сотворив ни одного
чуда. Но это был замысел ещё того, «неэволюционировавше-
го», мало что понимавшего героя. Неужели он и сейчас захочет
писать о том же самом? Ведь даже до прихода старухи он про-
двинулся, мягко скажем, недалеко. А между тем написать о чуде,
о чудотворце стоит,1 но теперь-то сочинять надо рассказ о чудот-
ворце, чудо сотворившем. Ту т возникает проблема. Написать о
человеке, не творящем чудес, с точки зрения сюжета – простая за-
дача (у нашего героя были трудности совсем иного рода). Живёт
человек – ничего особенного не делает – потом умирает. Но как
же написать о чуде? Причём так, чтобы это было «интересно».
2
Описать, как герой превращает свой дом в дворец, как ему стано-
1
Тема чуда волновала Хармса чуть ли не больше всего. В дневниках находим:
«Есть ли чудо? Вот вопрос, на который я хо тел бы услышать ответ».
2
В качестве иллюстрации приведём отрывок из наследия Якова Друскина
(«Сон I»): «Я встретил Л. В. на улице. Он был какой-то просветлённый и не-
интересный. Я хотел, чтобы он сделал чудо, но прямо просить чуда нельзя.
Я попросил его подбросить меня. Он подбросил. – Ну, это ещё не чудо, – поду-
мал я, и попросил его подбросить повыше. Он подбросил меня почти до трам-
вайных проводов. Я всё ещё не был уверен в чуде. – Л. В., а Вы не можете меня
подбросить ещё выше? – Он подбросил меня выше трамвайных проводов. – Ну,
это уже чудо – подумал я, и сразу стало неинтересно. Совершённое чудо стало
неинтересным». Непонятно, как к процитированному относился Хармс, но это
сейчас неважно. Мы хотел и лишь пояснить нашу мысль.

Перечитывая Хармса
59
вится подвластно всё вокруг – мелко и банально. Хармс находит
поистине гениальный выход: “На этом я временно заканчиваю
свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась”.
Это предложение, на ироничность которого кто только ни ука-
зывал (делая при этом, в зависимости от философских предпо-
чтений, самые разнообразные выводы), на самом деле содержит
ключ к пониманию всего текста. Повествование (за одним ис-
ключением) велось от первого лица, причём часто в настоящем
времени. И слова “я ... заканчиваю” хотя бы по инерции отдаются
герою повести ( не надо забывать, что настоящее время ни разу не
прерывалось с момента прихода повествователя на вокзал). Ста-
новится ясно: у героя, откуда ни возьмись, только что появилась
рукопись, которую мы сейчас читаем, и написана она именно им
(именно он её заканчивает) – хотя и непонятно, каким образом.
Перед нами чудо, осуществившееся мгновенно после молитвы
(ничего между этими моментами произойти не могло – иначе бы
об этом было написано, ведь на протяжении повести все события
подробно фиксировались). Вспомним, мы выделяли глубинный
смысл замышлявшегося “рассказа о чудотворце”: герой, способ-
ный к вере, не верил. Теперь он уверовал, именно это – стало для
него настоящим, совершённым чудом. Можно было бы ожидать
нечто подобное и в «параллельном сюжете» (в мире чудотвор-
ца) – в нём, по идее, должно произойти некое «осязаемое» чудо.
Наши ожидания оправдываются – фантастическим образом воз-
никает рукопись.
1
Молитва и повесть – две ипостаси чудесно-
го. Можно сказать, что “рассказ о чудотворце” («физический»,
замышлявшийся героем) и его «рассказ-двойник» («духовный»,
ощущавшийся им) – каждый завершился – чудом. И здесь есть
место для чудесного, не только в вечности. Таким образом, рас-
1
Что вполне сочетается с дневниковой записью Хармса: «Интересно только
чудо, как нарушение физической структуры мира». Очень похоже на «матери-
альное» понимание чуда. Наверняка теперь Хармс понимает чудо шире. Были
ли у него раньше намёки на «духовное» чудо, явленное в повести? «Я просил
Бога о каком то чуде. Да да, надо чудо. Все равно какое чудо. Я зажег лампу и
посмотрел вокруг. Все было по-прежнему. Да ничего и не должно было из-
мениться в моей комнате. Должно измениться что то во мне» («Утро», 1931).
Как видим, «по отдельности» Хармс знал и про « вещественное» чудо, и про дру-
гое, но лишь в «Старухе» он соединил их воедино.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
60
сказ о чудотворце – и есть собственно повесть «Старуха».
1
Круг замкнулся.
Последняя фраза подходит и Хармсу. Он даёт о себе знать
хотя бы датой: “Конец мая и первая половина июня 1939 года”
(события самой повести укладываются в два дня). Те м самым со-
стоялось окончательное соединение рассказчика и Хармса – они
просто написали один и тот же текст (то самое предложение в
частности, и всю повесть – глобально). Вспомним «высокий
рост» чудотворца – мы давно знали, что и это – Хармс. Да и ге -
рой – тоже чудотворец, ведь он только что, совместно с Хармсом,
совершил чудо. Та к и возникла – «Старуха». Потому и Хармс,
и герой, и чудотворец – одно целое. Пласты «схлопнулись».
Произведение закончилось.
Нам остаётся разобрать два словосочетания: “временно за-
канчиваю” и “достаточно затянулась”. Говоря о первом – не бу-
дем оригинальными. Герой только что соприкоснулся с вечно-
стью, с Богом. Он чувствует, что будет спасён, ведь Бог милостив.
Рассказчик, конечно, заканчивает это произведение, но не умол-
кает навсегда. Он сможет творить, а душа его не умрёт – эта исто-
рия будет продолжена, уже вне бумаги. Что же касается “и так уже
достаточно затянулась”... Постараемся ещё раз охватить структу-
ру повести. Герой живёт в ужасном «мире». С некоторого момен-
та (появление старухи) игнорировать адскую сущность невоз-
можно. Герой пытается что-то предпринять – ничего не выходит.
Попутно Хармс высказывается по волновавшим его вопросам,
но, в конце концов, сколько им такого уже написано к тридцать
девятому-то году! В повести по большому счёту ничего не проис-
ходит, внешне характеры не развиваются, дана абсолютно стаци-
онарная картина, разве что «мир» погружается в ад всё больше
и больше. Сколько, в самом деле, можно длить это бесконечное
описание? Но тем ценнее «фокус», придуманный Хармсом, ведь
главные события начинаются и заканчиваются в последних трёх
строчках (с молитвы – и до конца). За это время и герой обретает
Бога, и чудо совершается. Предшествующий же текст оказыва-
1
Реплика героя: “Я вспоминаю, как вчера в это же время я сидел и писал по-
весть”. « Знаковая» замена – именно повесть, а не рассказ (о чудотворце).

Перечитывая Хармса
61
ется своеобразным вступлением. Та м всё было совсем в другом
свете, потому – «и так уже достаточно затянулось». Главное же –
уместилось в трёх строках... Кажется, будь перед нами написа-
но: «Пытался спастись собственными силами», а после молитва
и последняя фраза, то не только смысл, но даже общий сюжет
не изменились бы (конечно, это была бы уже совсем не повесть,
но речь не о том). Вот и наш разбор тоже достаточно затянулся.
Хотя, может быть, именно ради последней пары страниц и име-
ло смысл его вести.

62
Ещё немного о последней фразе
По большому счёту мы сказали о «Старухе» всё, что хотели. Одна-
ко на последнюю фразу не помешало бы взглянуть вновь. Ещё более
пристальным и чуть более холодным взором. Ведь именно она – кра-
еугольный камень всей трактовки. Перебирая в памяти известные
творения в слове, на ум не приходит ничего подобного хармсовско-
му «трюку». Что уж говорить, незаурядный финал у «Старухи».
У художника вершины зрелого творчества редко возникают
ниоткуда. Стало быть, небесполезно поискать истоки столь неор-
динарного хармсовского хода. Чтобы их найти, обратимся к не-
заслуженно игнорируемой многими исследователями «детской»
прозе. В конце двадцатых Хармс написал рассказ «О том, как
старушка чернила покупала». На протяжении всего повествова-
ния старушка тщетно пытается купить чернила. Заканчивается
всё так: «Тонкий человек снял свои очки, подышал на них, вытер
носовым платком, одел опять на нос и сказал старушке: – Расска-
жите вы нам о том, как вы чернила покупали, а мы про вас книж-
ку напишем и чернил дадим. Старушка подумала и согласилась.
И вот тонкий человек написал книжку: О том, как старушка чер-
нила покупала». Эта игра с текстом – первый «подход» к «фоку-
су» «Старухи». Всё «закольцевалось». Снова в герое («тонком»)
узнаётся Хармс,1 снова в конце они неотличимы друг от друга:
как и в «Старухе», ими написан один и тот же текст. Реальность
вновь сплетена с литературным повествованием...
В 1935 году Хармс подбирается к «фокусу» максимально близ-
ко: он пишет детский рассказ «Сказка». Ваня и Леночка задума-
ли написать сказку. Но стоит Ване написать первое предложение,
как Леночка каким-то таинственным образом может продолжить
историю. Ваня продолжает попытки и в конце концов пишет:
«“Жил-был мальчик Ваня...”
–
Про Ваню тоже сказка есть, – ска-
зала Леночка. – Жил-был мальчик Ваня, и вот однажды...». В этот
момент Ваня обрывает Леночку: он ведь хотел написать не про
какого-то тёзку, а про себя. Но тут обнаруживается нечто неверо-
ятное (недаром рассказ назван «Сказка»): «– И про тебя уже сказ-
1
Это заслуживает более подробных пояснений, которые мы приведём в сле-
дующей главе.

Перечитывая Хармса
63
ка написана, – сказала Леночка. – Не может быть! – сказал Ваня.
–
А я тебе говорю, что написана, – сказала Леночка. – Да где же
написана? – удивился Ваня. – А вот купи журнал “Чиж” номер семь
и там ты прочтешь сказку про самого себя, – сказала Леночка. Ваня
купил “Чижа” No 7 и прочитал вот эту самую сказку, которую толь-
ко что прочитал ты». Как и в «Старухе», текст появляется мисти-
чески: где -то уже лежит номер этого загадочного журнала – с опи-
санием только что произошедшего – скоро и Ваня его купит. Мы
свидетели особого отношения Хармса к литературным текстам:
они обладают материальной силой (стихи можно « бросить в окно,
и стекло разобьётся») и – несомненно – тайной природой. Все тек-
сты каким-то образом уже где -то есть,1 быть может, недаром Ваня
каждый раз нехотя соглашается с Леночкой: первое предложение
отнюдь не определяет всю сказку, но что бы он ни придумал – та-
кая сказка уже есть, подобно математической теореме, которая
«впервые» доказана сегодня, но имела место всегда.
2
В «Сказке»
о каком-то смысле говорить трудно; главное здесь – уже почти го-
товый «трюк», который позже пригодится Хармсу для самого, как
оказалось, значительного его произведения.
Достаточно лишь заглянуть в дневники Хармса, чтобы обна-
ружить его тягу к мистике, магическим книгам, лунным кален-
дарям, тайнописи, заклинаниям и гаданиям.
3
Он нередко изо-
бражал мага и прекрасно показывал фокусы. Было бы странно,
если бы вся эта деятельность и связанная с ней эстетика никак не
отразились на писательстве: потому «магический трюк» в конце
текста не должен так уж удивлять подготовленного читателя. Во-
обще, насколько мы понимаем Хармса, он вряд ли бы стал пи-
1
Весной 193 1 года Хармс записал: «Но существует ли несовершившееся?
Я думаю в вечном – да».
2
Оттого некоторые математики предпочитают говорить «нашёл доказатель-
ство», а не «придумал».
3 Нам бы не хотелось подробно касаться этой, требующей исключительной осто-
рожности, темы. Хармс всегда думал о смысле жизни. И проводил немало «изы-
сканий» в этом направлении. В молодости Хармс как-то выписал фрагмент из эзо-
терической книги: «...Больше всего берегитесь поверить в тайну на земле, в тайну,
хранимую людьми. Эти люди охраняют пустые сокровищницы. Не ищите тайны,
ко торую можно скрыть. Ищите тайну в себе, а не вне себя ...» Впоследствии Хармс
«ответы» найдёт (всё же «вне себя »), в каком-то смысле об этом – «Старуха »...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
64
сать столь «внятную» повесть об обретении Бога – не обладай
она какой-то «тайной»...
Продолжим размышлять. Логично задать вопрос: мог ли ге -
рой «Старухи» записывать всё, скажем так, по ходу действия?
Не «дневник» ли вся повесть? Нам представляется это край-
не маловероятным. Герой очень томится невозможностью что-
либо написать (а дневниковые записи, «по совету Го г о л я », Хармс
тоже ценил и, видимо, считал писательством). Когда же пове-
ствователь наконец пишет: «Чудотворец был высокого роста» –
это чётко проговаривается. Кроме того, нам известно каждое
действие героя (вплоть до точного положения его рук), но в тек-
сте о «дневнике» – ни слова,1 да и возможности записывать не
было. Нет, рукопись именно появляется. Причём герой в каком-
то смысле её всё же написал: сам – всеми своими действиями
(вспомним, повествователь словно лежал на клетчатой бумаге;
вполне возможно, в этом стоит увидеть подсказку...) .
Допустим, мы не правы, и последняя фраза – не более чем иро-
ническое заключение Хармса, лишённое «особого» смысла. Что
мы видим тогда? Герой молится в конце, но что будет дальше –
непонятно. Может, это очередной бессмысленный шаг (про-
должение «абсурдной цепочки»), который не изменит ровным
счётом ничего? Может быть, во внешнем мире всё останется по-
прежнему, зато душа героя спасётся, и ему остаётся просто в это
верить? А может, герой снова обретёт возможность жить и пи-
сать? И почему-то кажется, что так оно и будет. Те к с т как будто
не даёт ответа, какой из этих сценариев воплотится. Но ровно до
тех пор, пока мы не узнаём о чудесном возникновении рукописи.
Чудо произошло – писательство вернулось, «проклятие старухи»
снято – ответ дан! Вот почему заключительное предложение, без
преувеличения, – ключ ко всей повести. Последняя фраза – на-
стоящий эпилог, отвечающий на вопрос, чем же, собственно, всё
завершилось, каков итог всего произошедшего. Кроме того, если
не вкладывать смысла в последнюю фразу, то полностью «про-
висает» тема чудотворца (она намечена, но не получает в этом
случае никакого развития и, таким образом, становится «избы-
1
И на возвращение домой для записи всего произошедшего тоже нет и намёка.

Перечитывая Хармса
65
точной»). Но здесь требуется обсудить следующее: а не состоит
ли чудо – в «не творении чудес»? Если так – что тогда? Остано-
вимся на этом подробнее, а именно, поговорим о чуде у Хармса
и его понимании критиками.
Яков Друскин однажды написал: «Характерно отношение
Хармса к чуду. Оно было не традиционным и абсолютно беско-
рыстным. Его интересовало чудо как чудо. Есть у него рассказ о
чудотворце, не совершившем ни одного чуда. Ему было достаточ-
но сознания того, что он может творить чудеса». Почему-то ста-
ло принято воспринимать эти слова как прописную истину – мы
же позволим себе поспорить. Во-первых, несмотря на близкую
дружбу философа и Хармса, есть основания предполагать до-
вольно ироничное отношение Даниила Ивановича к творчеству
Якова Семёновича (в частности, на серьёзные трактаты Друски-
на Хармс часто отвечал откровенно пародийными текстами). Во-
вторых, мысль Друскина, несомненно, имеет право на существо-
вание, но что же приводится в качестве доказательства?.. «Есть у
него рассказ о чудотворце...» Нельзя не заметить некой небреж-
ности (надо помнить, Друскин довольно долго не перечитывал
хармсовские тексты): у Хармса немало рассказов, но «рассказа
о чудотворце» среди них – нет. Более того, даже герой Хармса –
и тот – рассказ написать не смог; он существует только в виде за-
мысла, который, к тому же, не было смысла воплощать.
1
Теперь,
«не придираясь к словам», попытаемся проверить, как мысль
Друскина соотносится со «Старухой».
“Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо,
но он этого не делает. Его выселяют из квартиры, он знает, что
стоит ему только махнуть пальцем, и квартира останется за ним,
но он не делает этого, он покорно съезжает с квартиры и живет за
городом в сарае. Он может этот старый сарай превратить в пре-
красный кирпичный дом, но он не делает этого, он продолжает
жить в сарае и в конце концов умирает, не сделав за свою жизнь
ни одного чуда”. Друскин считает, что речь здесь идёт о смирении
1
« По нашему мнению», разумеется. Напомним ещё раз: идея рассказа возникла
в голове глубоко заблуждавшегося героя. С таким же успехом можно приписы-
вать замыслы Раскольникова Достоевскому.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
66
(у некоторых авторов «рассказ о чудотворце» даже рифмуется с
«искушением Христа в пустыне»
1
). Но тогда почему героя так ин-
тересует вопрос о вере в Бога и он спрашивает об этом «каждого
встречного»? Повествователь же «понял», что «надо смирять-
ся» – к чему тогда вся эта суета? Да ещё и эта возня со старухой?
Для чего всё это? Смирение – это упование на Бога, а как раз на
него герой способен только в самом конце...
2
У идеи Друскина есть и вариации: герой сознательно «не
творит чудес» – повествователь может написать рассказ, но не
пишет, и именно в этом – «чудо его жизни». Но текст говорит
обратное. Герой отнюдь не добровольно отказывается от затеи
написать рассказ, он просто физически не способен даже по-
пытаться воплотить свой замысел (старуха!). Между тем совер-
шенно ясно: тот, кого называют чудотворцем, чудеса творить в
состоянии (причём «с лёгкостью», “стоит ему только махнуть
пальцем”). Стало быть, речь здесь идёт о каком-то другом чуде
(«может верить – но не верит»). В конце повествователь своё чудо
совершает (вопреки тупиковому замыслу рассказа) – и ему мгно-
венно открывается ещё и «чудо писательства»: возникает текст.
И ещё – попытаемся уловить интонацию приведённого от-
рывка. Никакого намёка на «удовлетворение» бездействием
не ощущается (в особенности в последнем предложении, гд е
слышны отголоски не только досады, но и, быть может, не-
гласного осуждения). Сразу вспоминается дневниковая запись:
«На что робщуя? Мне дано всё, чтобы жить возвышенной жизнию.
А я гибну в лени, разврате и мечтании». Хармс, очевидно, вос-
принимал свой талант как поручение, он знал, что у него есть
предназначение – писательство3
. Его тяготило, как он порой рас-
поряжается своим даром, тратя его впустую или не используя во-
все. И спокоен он был, похоже, только когда писал. В «высоком
1
Так можно далеко зайти... Не надо забывать про тотальную автобиографич-
ность происходящего. Хармс же безумным не был – сравнивать себя с Христом
(“Чудотворец был высокого роста ”) – не стал бы никогда.
2
Кроме того, чудотворец “покорно съезжает с квартиры”, никак не «смирен-
но»; «покоряться» же можно кому и чему угодно, но вряд ли Богу...
3
«Я просил Бога о чуде, чтобы я понял, что мне нужно написать». Здесь чудо и
писательство – и вовсе одно и то же.

Перечитывая Хармса
67
чудотворце» узнаётся именно Хармс, поэтому едва ли «не творе-
ние чудес» до
́
лжно воспринимать как добродетель.
Быть может, критиков смущает якобы гедонистическая сен-
тенция о «прекрасном кирпичном доме»?.. Не стоит понимать
слова о нём столь буквально: вряд ли речь идёт о комфорте и удо -
вольствиях. Ведь чудотворец – метафора души, а потому «дом»
в этом контексте – её вместилище. Душа «может жить возвышен-
ной жизнию», а вместо этого прозябает в «сарае»...
Почему же герою так нравится замысел этого рассказа?
Ту т можно найти довольно глубокие биографические корни.
У Хармса есть ряд текстов (например, «Однажды я пришел в Го -
сиздат...», 1936), где он уничтожающе намекает на собственные
пороки. Возможно, с «рассказом о чудотворце» та же история: ге -
рой задумывает сюжет о том, кто ничего не предпринимает для
воплощения несомненного таланта. И повествователю вроде как
становится легче: он «выскажется», покажет свою «осведомлён-
ность» в сфере собственных прегрешений. Быть может, такой
рассказ для него подобен «отпускающей» исповеди... Но сама
повесть говорит об обратном: творчество – не замена молитве,
хотя и связано с ней неразрывно...
Вообще, «чудо жизни в самом её течении» – друскинская
мысль. У Хармса мы, вообще говоря, её не находим. Он всегда
писал о необходимости «дела». Соответствующими цитатами и
можно было бы закончить: «Я был наиболее счастлив, когда у
меня отняли перо и бумагу и запретили что-либо делать. У меня
не было тревоги, что я не делаю чего-то по своей вине. Совесть
была спокойна и я был счастлив. Это было, когда я сидел в тюрь-
ме. Но если бы меня спросили, не хочу ли я опять туда или в по-
ложение, подобное тюрьме, я сказал бы: нет, не хочу. Человек
видит в своём деле спасение, и потому он должен постоянно за-
ниматься своим делом, чтобы быть счастливым», «Каждый день
делай что нибудь полезное», «Ты должен скромно и трудолюбиво
делать своё дело. Не рассеиваться по сторонам, а сосредоточится
на деле своём и, постоянно видя цель свою, итти к ней, загляды-
вая и не заходя в боковые двери». И, наконец: «Пиши всегда с
интересом и смотри на писание как на праздник».

68
2. Дети
«Травить детей – это жестоко. Но что ни будь ведь надо же с
ними делать!» – едва ли не самая знаменитая запись Даниила
Хармса. Практически каждый встречался с этим изречением,
быть может, и не подозревая, кому оно принадлежит. Благодаря
подобным текстам и воспоминаниям современников стало при-
нято говорить об исключительной ненависти Хармса к детям...
Нам бы хотелось к этому вопросу подойти осторожнее. Для этого
обсудим тексты, так или иначе затрагивающие детей. По мере
накопления информации у нас будет всё больше и больше воз-
можностей для умозаключений. Это позволит даже не столько
понять истинное отношение Хармса к детям, сколько лучше ра-
зобраться в его творчестве. На этом пути не раз встретится зна-
менитое «чинарство»
1
–
маска, контуры которой тоже хотелось
бы очертить.
Начнём с рассказа «Сонет». В нём герой и его соседи увлечён-
но пытаются вспомнить, что же идёт раньше, 7 или 8.
2
И рассказ
так бы и был просто забавным и парадоксальным рассуждением
о числах, если бы не финал: «Мы спорили бы очень долго, но,
по счастию, тут со скамейки свалился какой то ребёнок и сло-
мал себе обе челюсти. Это отвлекло нас от нашего спора. А по-
том мы разошлись по домам». Невозмутимая повествовательная
1
«Чинари», как известно – наименование компании, включавшей А. И . Вве-
денского, Я. С. Друскина , Л. С. Липавского, Н. М. Олейникова и, конечно же,
Д. И . Хармса . Друзья придерживались весьма своеобразного стиля общения,
а их философские беседы, несомненно, оставили на творчестве Хармса опреде-
лённый отпечаток. Подробно об этом – Ж .- Ф. Жаккар «Даниил Хармс и конец
русско го авангарда».
2
Хармса , возможно, действительно когда-то интересовал вопрос числового
ряда, у него даже есть с виду вполне серьёзные записи на эту тему. Можно на-
звать тексты «Нуль и ноль», «О круге», «Безконечное, вот ответ на все вопро-
сы...». В той же книге Жаккара их разбору посвящён целый раздел.

Перечитывая Хармса
69
интонация указывает на обыденность произошедшего. Всё так,
словно «по счастию» пошёл дождь, прекративший этот тупико-
вый спор и сэкономивший «бесценное» время. Ту т -то и кроет-
ся весь смысл: числа числами, это, конечно, «очень интересно»,
но есть нечто гораздо более важное. Это ценности, которые на-
прочь отсутствуют у рассказчика.
1
Перед читателем предста-
ёт «греховный мир» (иной у Хармса встретить весьма трудно),
и в данном случае его таковым делает именно это равнодушие к
участи ребёнка.
В некоторых рассказах повествование ведётся от лица яко-
бы «сверхчеловека», эдакой «сильной личности» с уверенными
и весьма «самобытными» суждениями. От рассказа к рассказу
этот образ несколько видоизменяется. «Прав был император
Александр Вильбердат, отгораживая в городах особое место для
детей и их матерей, гд е им пребывать только и разрешалось. Бе-
ременные бабы тоже сажались туда же, за загородку, и не оскор-
бляли своим гнусным видом взоров мирного населения». Про
рассказчика уже кое-что понятно. Он, конечно, имеет свои мыс-
ли и знает, «как надо», но апеллирует при этом исключительно
к некоему могущественному императору. Невольно возникает
мысль, так ли «непоколебим» и силён рассказчик, не ничтожен
ли он? «Великий император Александр Вильбердат понимал
сущность детей не хуже фламандского художника Тенирса, он
знал, что дети – это, в лучшем случае, жестокие и капризные ста-
рички. Склонность к детям – почти то же, что склонность к за-
родышу, а склонность к зародышу – почти то же, что склонность
к испражнениям. Неразумно хвастаться: “Я – хороший человек,
потому что люблю зародыш или потому что люблю испражнять-
ся”. Точно так же неразумно хвастаться: “Я – хороший человек,
потому что люблю детей”». Любопытно, что существует тен-
денция приписывать эти слова чуть ли не Хармсу лично. Даже
многие исследователи полагают, будто бы писатель вполне раз-
делял эти воззрения. Между тем это, как минимум, не очевидно,
1
Возможно, Хармс таким образом издевается над своими же «философскими
изысканиями». Праздно рассуждая об устройстве мироздания, можно поза-
быть о душе. Всё это отбрасывает определённую тень и на «чинарство»...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
70
и требует весьма весомых доказательств. Хотя здесь какую точ-
ку зрения ни отстаивай – полной ясности не будет. Рассказчик
ужасен, но, к несчастью, его логику нельзя недооценивать: срав-
нение стариков и детей действительно не лишено смысла. Да и
хвастаться любовью к ним и вправду не совсем разумно. Но, мо-
жет, в этом и кроется суть? Рассказчик осведомлён о ценностях
(за что любить «жестоких и капризных»?), гд е -то он о них слы-
шал (да что там, он и о Тенирсе знает!); но эти ценности страшно
«нарушены».
1
И дискредитируется не логика как таковая (кото-
рая якобы превращает любовь к детям в любовь к испражнени-
ям), а именно логика таких персонажей. Наиболее ярко эта идея
развита в последнем дошедшем до нас рассказе «Реабилитация»:
«...Меня обвиняют в кровожадности, говорят, я пил кровь, но это
неверно, я подлизывал кровяные лужи и пятна; это естествен-
ная потребность человека уничтожить следы своего, хотя бы и
пустяшного, преступления. А так же я не насиловал Елизавету
Антоновну. Во первых, она уже не была девушкой, а во вторых,
я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится. Что из того,
что она вот-вот должна была родить? Я и вытащил ребенка. А то,
что он вообще не жилец был на этом свете, в этом уж не моя вина.
Не я оторвал ему голову, причиной тому была его тонкая шея.
Он был создан не для жизни сей. Это верно, что я сапогом раз-
мазал по полу их собачку. Но это уж цинизм – обвинять меня в
убийстве собаки, когда тут рядом, можно сказать, уничтожены
три человеческие жизни. Ребенка я не считаю». Трудно найти
более чуждые Хармсу понятия, чем насилие и жестокость2, рас-
сказчик здесь не просто «плохой», а чудовищный. Его отношение
к ребёнку (да и не только к нему) – это уже совсем не эпатаж и
никак не притягательная черта «демонического характера». Ту т
рассказчик по-настоящему мерзок и страшен. Даже те ценности,
о которых он осведомлён (значение слова «цинизм» усвоено им
1
«Как если бы в машине руль был прикреплён на месте, но не соединен с колё-
сами». Этот замечательный образ (правда, иллюстрирующий несколько дру-
гую мысль) принадлежит Жаккару.
2
Речь здесь, естественно, идёт о Хармсе как человеке. Об этом сказано во мно-
жестве воспоминаний («...ни на какую жестокость, ни на какой жестокий по-
ступок не был способен»).

Перечитывая Хармса
71
превосходно), абсолютно им не восприняты. Вместо этого перед
нами лишь тотальный разгул порока, нисколько не смущающий
рассказчика – наоборот – оправдываемый им! И вот тут – ло-
гика может стать весьма опасным оружием: «...считать престу-
плением то, что я сел и испражнился на свои жертвы, – это уже,
извините, абсурд. Испражняться – потребность естественная,
а следовательно, и отнюдь не преступная. Таким образом, я по-
нимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь на полное
оправдание». Те к с т озаглавлен «Реабилитация», видно, рассу-
ждения рассказчика вполне соответствуют «миру»...
Та ко й смысл мы улавливаем в вышеупомянутом рассказе.
Но вернёмся к нашему императору, ведь тему детей нам бы хо-
телось затронуть наиболее полно: «Великого императора Алек-
сандра Вильбердата при виде ребёнка тут же начинало рвать,
но это нисколько не мешало ему быть очень хорошим человеком.
Я знал одну даму, которая говорила, что она согласна переноче-
вать в конюшне, в хлеву со свиньями, в лисятнике, гд е угодно –
только не там, гд е пахнет детьми. Да, поистине, это самый от-
вратительный запах, я бы даже сказал: самый оскорбительный.
Для взрослого человека оскорбительно присутствие детей.
И вот, во времена великого императора Александра Вильбер-
дата показать взрослому человеку ребёнка считалось наивыс-
шим оскорблением. Это считалось хуже, чем плюнуть человеку
в лицо, да ещё попасть, скажем, в ноздрю. За “оскорбление ре-
бёнком” полагалась кровавая дуэль». К дуэлям Хармс, наверное,
тоже питал особую симпатию...
В рассказе «Меня называют капуцином...» перед нами прак-
тически тот же самый почитатель императора. Ему не даёт «по-
коя слава Жана Жака Руссо», он-то «всё знал»
1
. Ту т возникает
небольшой нюанс: рассказчик как будто в чём-то сомневает-
ся («Да я уже всё знаю, но только в знаниях своих не уверен»).
Что ж, это тоже бывает свойственно человеку. Но время сомне-
ний, «к счастью», проходит. В самом деле, кое в чём же можно
быть уверенным: «О детях я точно знаю, что их не надо вовсе
пеленать, их надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе
1
Как всё знал «защитник вольности и прав» – тема отдельного разговора.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
72
центральную яму и бросал бы туда детей. А что бы из ямы не
шла вонь разложения, ее можно каждую неделю заливать не-
гашеной известью». Вновь рассказчик не так безумен: к при-
меру, он осознаёт необходимость борьбы с вонью разложения...
Это хорошо сочетается со сказанным раньше: какие-то ценно-
сти и у этого повествователя – есть! Заметим, многие тексты
Хармса полны автобиографических мотивов и влияния «чи-
нарских» идей.
1
Можно небезосновательно предположить не
самые тёплые чувства писателя к «немецким овчаркам» (ко-
торых рассказчик предлагает сталкивать «в эту же яму»), а не-
которые аспекты выдачи «девиц замуж», при всём внешнем
безумии, отдают чем-то аристократическим («Я бы устроил
общественный зал, гд е бы, скажем, раз в месяц собиралась вся
молодежь... Если кто кому понравился, то такая пара уходит в
уголок и там рассматривает себя уже детально... Потом тому,
кто пришелся по вкусу, можно послать письмо и завязать более
тесное знакомство»). Но писатель не оставляет место для двус-
мысленности; как надо относиться к повествователю, более чем
понятно2: «Если же в эти дела вмешается старик или старуха,
то я предлогаю зарубать их топором и волочить туда же, куда
и детей, в центральную яму». Но тут приходится отвлечься от
«высоких» идей и вспомнить о реальном мире: «Я бы написал
еще об имеющихся во мне знаниях, но, к сожалению, должен
итти в магазин за махоркой.3 Идя на улицу, я всегда беру с со-
бой толстую, сучковатую палку. Беру я ее с собой, что бы коло-
тить ею детей, которые подворачиваются мне под ноги. Должно
быть, за это прозвали меня капуцином. Но подождите, сволочи,
я вам обдеру еще уши!» Рассказчик, оказывается, не случайно
столь агрессивен... Возможно, в жизни ему отдана роль – «жерт-
вы». Мир враждебен и способен уничтожить героя, поэтому
1
Их столь много, что мы не будем каждый раз о них говорить. Не станем лишать
читателя возможности, по мере углубления в биографию Хармса, самостоя-
тельно находить в текс тах всё больше и больше автобиографического.
2
«Чинарство» (как образ мышления) снова предстаёт не в самом лучшем
свете...
3
Та самая характерная для Хармса бытовая деталь. Что бы ни происходило, ка-
кие бы речи ни велись, низкая трясина быта непременно даст о себе знать.

Перечитывая Хармса
73
всю злость он может излить только в разговорах с самим собой,
только здесь он может ощутить своё «могущество». Бенефис
этой мысли – «Воспоминания одного мудрого старика».
В этом рассказе один «старик» вспоминает о своём «могуще-
стве»: «...Было время, когда любой из вас пришел бы ко мне, и,
какая бы тяжесть не томила его душу, какие бы грехи не терзали
его мысли, я бы обнял его и сказал: “Сын мой, утешся, ибо ника-
кая тяжесть души твоей не томит, и ни каких грехов не вижу я в
теле твоем”, – и он убежал бы от меня счастливый и радостный. Я
был велик и силён ... Мне часто целовали ноги, но я не протесто-
вал: я знал, что достоин этого ... Все преклонялись передо мной!
И не только люди, даже звери...» Итак, перед нами рассказчик,
весьма высокого мнения о своём прошлом. «В то время я был
действительно очень мудр и всё понимал. Не было такой вещи,
перед которой я встал бы в тупик. Одна минута напряжения мое-
го чудовищного ума, и самый сложный вопрос разрешался наи-
простейшим образом ... Я был женат, но редко видел свою жену.
Она боялась меня: колоссальность моего ума подавляла ее ...
Мы долго жили с ней вместе, но потом она, кажется, куда-то ис-
чезла; точно не помню». В принципе можно на мгновение заду-
маться, а вдруг это всё «правда», вдруг перед нами «феномен»?
Но многое настораживает уже в самом начале. Например, об-
ладая «чудовищным умом», «старик» весьма странно говорит о
своей жене.
1
Что -то тут не так, и читатель уже догадывается, что
именно. «Старик» на самом деле оказывается ничтожеством. Его
банально обокрали, но впрямую он в этом не признаётся. Может,
он настолько глуп, что даже не отдаёт отчёта в своём бессилии?
Но нет!.. «старик» сознательно и последовательно ведёт себя
как «жертва» (и это в момент расцвета своего «могущества»!):
«Я стоял около магазина; там выдавали сахар, и я стоял в очереди
и старался не слушать, что говорят кругом. У меня немножечко
болел зуб и настроение было неважное». Что-то не очень похо-
же на героический эпос... Всё, как всегда, прозаичнее: «На улице
1
Старик благоразумно оговаривается, что как бы «лишился мудрости» и «мо-
гуч» только в прошлом. Но ведь он «редко видел свою жену», когда ум был ещё
при нём...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
74
было очень холодно, потому что все стояли в ватных шубах и всё
таки мерзли. Я тоже стоял в ватной шубе, но сам не очень мерз,
а мерзли мои руки, потому что то и дело приходилось вынимать
их из кармана и поправлять чемодан, который я держал, зажав
ногами, что бы он не пропал». Какой занятный выбор слов – «не
пропал» – сам, видимо. Ещё ничего не произошло – ограбление
впереди – но уже сейчас «старик» знает своё место, в мечтах он –
«могуч»; в действиях – трусливо осторожен. «Вдруг меня ударил
кто-то по спине. Я пришел в неописуемое негодование и с бы-
стротой молнии стал обдумывать, как наказать обидчика. В это
время меня ударили по спине вторично. Я весь насторожился, но
решил голову назад не поворачивать и сделать вид, буд то я ни
чего не заметил. Я только на всякий случай взял чемодан в руку».
Действительно, вдруг он – «пропадёт»... «Прошло минут семь, и
меня в третий раз ударили по спине. Ту т я повернулся и увидел
перед собой высокого пожилого человека в довольно поношен-
ной, но всё же хорошей ватной шубе. – Что вам от меня нужно? –
спросил я его строгим и даже слегка металлическим голосом.
–
А ты что не оборачиваешься, когда тебя окликают? – сказал он.
Я задумался над содержанием его слов, когда он опять открыл
рот и сказал: – Да ты что? Не узнаешь что ли меня? Ведь я твой
брат. Я опять задумался над его словами, а он снова открыл рот и
сказал: – Послушай ка, брат. У меня не хватает на сахар четырех
рублей, а из очереди уходить обидно. Одолжи ка мне пятерку, а
мы с тобой рассчитаемся. Я стал раздумывать о том, почему брату
не хватает четырех рублей, но он схватил меня за рукав и сказал:
–
Ну так как же, одолжишь ты своему брату немного денег? – и с
этими словами он сам расстегнул мне мою ватную шубу, залез ко
мне во внутренний карман и достал мой кошелек. – Вот, – сказал
он, – я, брат, возьму у тебя взаймы некоторую сумму, а кошелек,
вот смотри, я кладу тебе обратно в польто. – И он сунул коше-
лек в наружный карман моей шубы. Я был, конечно, удивлен, так
неожиданно встретив своего брата ... Дома я обнаружил, что мой
брат изъял из моего кошелька все деньги. Ту т я страшно рассер-
дился на брата, и с тех пор мы с ним никогда больше не мири-
лись». «Старик» трусливо осознаёт своё ничтожество, благодаря

Перечитывая Хармса
75
чему ему удаётся избежать побоев. Но он изо всех сил пытается
компенсировать свою жалкую сущность, для этого и придуман
весь этот ореол (нечто подобное можно наблюдать и в «Личном
пережевании одного музыканта»
1
). Неприятные моменты стара-
тельно вытесняются, «старик», к примеру, «точно не помнит»,
куда «исчезла» его жена. Он безропотно соглашается на мнимого
«брата», только бы выдержать свою «могущественную линию».
Но даже здесь ему не удаётся скрыть свою природу: «Мой брат
был полная моя противоположность: во-первых, он был выше
ростом, а во-вторых, глупее». «Старик», вроде как, в первую оче-
редь отличается мудростью, но он «почему-то», прежде всего, об-
ращает внимание именно на физи
́
ческое превосходство «брата».
После этой истории рассказчик как ни в чём не бывало продол-
жает «гнуть свою линию», к концу выходя уже за самые гибкие
рамки: «Я жил один и пускал к себе только тех, кто приходил ко
мне за советом. Но таких было много, и выходило так, что я ни
днем, ни ночью не знал покоя ... Один раз я не выдержал и рас-
смеялся. Они с ужасом кинулись бежать, кто в дверь, кто в окно,
а кто и прямо сквозь стену». Но «старик», как мы уже видели,
всё же очень осторожен. Он стремится обезопасить себя даже
в собственных фантазиях (вдруг кто-нибудь захочет убедиться
в его исключительности?), ведь ясно, что никакой он не «могу-
чий». Потому и в начале, и в конце сказано: он «уже не то»; мож-
но «считать даже, что его нет»...
Всё это напоминает « маленького человека» и « жестокий мир»,
издевающийся над беспомощными. У Хармса эта тема получа-
1
Но всё же слегка иное: «Я слышал, как моя жена говорила в телефонную трубку
какому-то Михюсе, что я глуп. Я сидел в это время под кроватью и меня не было
видно. О! Что я испытывал в этот момент! Я хо тел выскочить и крикнуть: “Нет,
я не глуп”! Воображаю, что бы тут было! ... Я опять сидел под кроватью и не был
виден. Но зато мне -то было видно, что этот самый Михюся проделал с моей
женой». Рассказчик понимает, где ему следует находиться; и в своём убежи-
ще он способен на мысленные «выпады». Чем не «мудрый старик»? Музыкант
тоже «жертва», но ему, в отличие от «старика», изменяет осторожность – и он
мгновенно получает возможность прочувствовать свою участь в полной мере:
«Я сидел опять под кроватью и не был виден. Жена и Михюся говорили обо
мне в самых неприятных тонах. Я не вытерпел и крикнул им, что они всё врут ...
Вот уже пятый день, как меня избили, а кости всё ещё ноют».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
76
ет следующее развитие: чем, в сущности, «жертва» отличается
от своего «палача»? Только тем, что она слабее. А так, «жертва»
столь же бесчеловечна и с удовольствием заняла бы место сво-
их «мучителей»: «Я был всегда справедлив и зря ни кого не бил,
потому что когда кого ни будь бьёшь, то всегда шалеешь, и тут
можно переборщить. Детей, например, ни когда не надо бить
ножом или вообще чем ни будь железным, а женщин, наоборот:
никогда не следует бить ногой. Животные, те, говорят, вынос-
ливы. Но я производил в этом направлении опыты и знаю, что
это не всегда так». Только дети, женщины и животные уступают
«старику» в силе. На них он и может продемонстрировать своё
«могущество»...
1
Говоря о «Воспоминаниях одного мудрого старика», нельзя
обойти вниманием ещё один текст: «Однажды я пришел в Го с -
издат...» . «Все вокруг завидывали моему остроумию, но ника-
ких мер не предпринимали, так как буквально дохли от смеха ...
Я вот, например, не тычу всем в глаза, что обладаю, мол, колло-
сальным умом. У меня есть все данные считать себя великим че-
ловеком. Да, впрочем, я себя таким и считаю ... Почему, почему я
лучше всех? ... Я не считаю себя особенно умным человеком, и все
таки должен сказать, что я умнее всех. Может быть, на Марсе есть
и умнее меня, но на земле не знаю ... В Союзе Писателей меня
считают почему то ангелом. Послушайте, друзья! Нельзя же в са-
мом деле передо мной так преклоняться. Я такой же, как и вы все,
только лучше ... вчера прибежал ко мне Олейников и говорит,
что совершенно запутался в вопросах жизни. Я дал ему кое какие
советы и отпустил. Он ушел осчастливленный мною и в наилуч-
шем своем настроении». Образ этого рассказчика впрямую пере-
1
Похожая ситуация и с «капуцином»: «Меня называют капуцином. Я за это,
кому следует, уши оборву...» Кто называет, кому оборвёт? Рассказчик явно что-
то недоговаривает (видно, из тех же соображений, что и «старик»). Но конец
ясность вносит, ведь повествователь, как обычно, проговаривается: «... я ... беру
с собой ... палку ... что бы колотить ею детей... Должно быть, за это прозвали
меня капуцином» – так, с «капуцином» ясно – «Но подождите, сволочи, я вам
обдеру еще уши!» Всё стало на свои места. Вспомним и героя «Старухи». Как ни
печально, в момент «выдумывания казней» «противным мальчишкам», он не
так далёк от «мудрого старика»...

Перечитывая Хармса
77
кликается с «мудрым стариком».
1
Что особенно показательно на
фоне чрезвычайной автобиографичности: у Хармса и так многие
рассказы изобилуют деталями из жизни, а здесь – ещё и все «чи-
нари» «в сборе». Поэтому тут, как никогда, велик соблазн вос-
принимать рассказ как некие забавные сентенции Хармса: дей-
ствительно, автор делится некоторыми самобытными наблюде-
ниями, разумеется, в крайне пародийной и гротескной форме.
Например, о том, что «Леонид Савельевич немец», ведь это вид-
но даже по его ногам, или о том, что Давид Ефремыч Рахмилович
называет себя для благозвучия Южиным. Но не будем делать из
Хармса юмориста и внимательно вглядимся в структуру текста.
Она словно состоит из одинаково устроенных фрагментов. Вна-
чале рассказчик говорит нечто вполне приемлемое. Создаётся
впечатление, что перед нами «нормальный человек» (а в данном
контексте – и вовсе квази-Хармс). Но дальше суть высказываний
и стилистика меняются настолько, что становятся очевидными
глупость, грубость и, наконец, безумие рассказчика.
2
А после
вновь следует «нормальная» фраза и всё начинается заново. Раз-
берём какой-нибудь пример. «Я слыхал такое выражение: “Лови
момент!”» Пока ничего особенного. «Легко сказать, но трудно
сделать. По моему, это выражение бессмысленное. И действи-
тельно, нельзя призывать к невозможному». Узнаётся «чинарь»,
с присущей ему игрой ума. Но вот, что происходит дальше: «Го -
ворю я это с полной уверенностью, потому что сам на себе все
испытал. Я ловил момент, но не поймал и только сломал часы.
Теперь я знаю, что это невозможно». Оказывается, рассказчик
банально глуп. Он не способен понять иносказательность3 изре-
1
Стоит об этом помнить. У Хармса есть образы, кочующие из рассказа в рас-
сказ, но с неизменно разными нюансами. Поэтому, для понимания персонажа,
хорошо бы учитывать все оттенки.
2
О подобном, правда в связи с совершенно другим произведением, пишет
и Жаккар: «...мы присутствуем при прогрессирующей деградации семанти-
ческого соответствия единиц фразы: если первое предложение возможно, то
второе уже всего лишь допустимо...; что касается третьей – она, в сущности,
асемантична».
3
Хотя о чём-то таком рассказчик слышал: «Константин Игнатьевич Древацкий
прячется под стол. Это я говорю в аллегорическом смысле». Вновь: осведомлён,
но не воспринял...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
78
чения, воспринимая его исключительно буквально, стало быть,
уж точно не вкладывая в эти слова заподозренный раннее «гл у -
бокий смысл». «Также невозможно “ловить эпоху”, потому что
это такой же момент, только по больше1
. Другое дело, если ска-
зать: “Запечатлевайте то, что происходит в этот момент”. Это со-
всем другое дело. Вот например: раз, два, три! Ничего не произо-
шло! Вот я запечатлел момент, в котором ничего не произошло.
2
Я сказал об этом Заболоцкому. Тому это очень понравилось, и он
целый день сидел и считал: раз, два, три! И отмечал, что ничего
не произошло. За таким занятием застал Заболоцкого Шварц3
.
И Шварц тоже заинтересовался этим оригинальным способом
запечатлевать то, что происходит в нашу эпоху, потому что ведь из
моментов складывается эпоха». Темп и масштаб безумия всё на-
растают, перед нами уже «мудрый старик»: «Но прошу обратить
внимание, что родоначальником этого метода опять являюсь я.
Опять я! Всюду я! Просто удивительно!» И наконец апофеоз, что-
бы уже не оставить никаких сомнений: «То , что другим дается с
трудом, мне дается с легкостью. Я даже летать умею. Но об этом
рассказывать не буду, потому что все равно никто не поверит».
В принципе для иллюстрации нашей мысли можно было вы-
брать и более короткий пример4, но особенно хотелось обра-
1
Обратим внимание на орфографию – ещё один штрих, объясняющий, как надо
относиться к интеллектуальным способностям рассказчика. Оговоримся, не-
которые исследователи настаивают на серьёзных пробелах Хармса по части
русской грамоты, и, надо признать, у них есть на то основания. И всё же нель-
зя отрицать явную преднамеренность хотя бы некоторых «ошибок». Мы бы не
стали брать на себя смелость с уверенностью отличать умысел от неграмотно-
сти, тем не менее рискнём предположить, что в тексте «Однажды я пришел в
Госиздат...» ошибки смысл имеют, причём, нетрудно понять, какой.
2
Как тут не вспомнить друскинскую трактовку хармсовского чуда!
3 Есть основания предполагать очень ироничное отношение Хармса к Швар-
цу – появление последнего как бы довершает полную нелепость происходящего.
4
Например: «Больше всего Александр Иванович любит макароны». «Ест он их
всегда с толчеными сухарями и съедает почти что целое кило, а может быть, и
гораздо больше». «Съев макароны, Александр Иванович говорит, что его тош-
нит, и ложится на диван». «Иногда макароны выходят обратно». Каждое новое
предложение «хуже» предыдущего. Надо сказать, Хармс тщательно редактиро-
вал этот текс т (что уже само по себе приглашает к внимательному анализу), в
черновике читаем: «Я решил растрепать одну компанию, что и делаю. Начну с
этой тумбы Валентины Ефимовны. Эта грязная баба приглашает нас к себе и, ›

Перечитывая Хармса
79
титься к предполагаемой нами дискредитации «чинарства», уж
очень она тут выразительна.
Это ещё далеко не всё. «Когда два человека играют в шахма-
ты, мне всегда кажется, что один другого околпачивает». Фраза
как фраза. «Особенно, если они играют на деньги». Уж е начи-
нают закрадываться сомнения, речь, всё-таки не о картах, хотя,
всё может быть... «Вообще мне противна всякая игра на деньги.
Я запрещаю играть в своем присутствии». Вновь та самая мания
величия, но небольшая возможность воспринимать рассказчика
серьёзно1 ещё есть. Следующим предложением Хармс отнимает
и её: «А картежников я бы казнил. Это самый правельный2 ме-
тод борьбы с азартными играми». Мы подходим к самому важ-
ному: «Вместо того, чтобы играть в карты, лучше бы собрались
да почитали бы друг другу морали. А впрочем, морали скуч-
но. Интереснее ухаживать за женщинами». Вот, оказывается,
что главное для героя: «Женщины меня интересовали всегда.
Меня всегда волновали женские ножки, в особенности выше ко-
лен». Контекст явно не платонический. «Многие считают женщин
порочными существами. А я нисколько! Наоборот, даже считаю
их чем то очень приятными. Полненькая, молоденькая женщина!
Чем же она порочна? Вовсе не порочна!» (Логика, как всегда,
«железная».) Все предыдущие «интеллектуальные рассужде-
ния» рассказчику, конечно, в какой-то мере интересны, но на
самом деле всё это «скучно»... По -настоящему-то «интересно» –
одно, и приведённый выше пример далеко не единствен-
›› вместо еды, подает к столу какую то кислятину...» В беловом варианте: «Нач-
ну с Валентины Ефимовны. Эта нехозяйственная особа приглашает нас к себе
и, вместо еды, подает к столу какую то кислятину...» Дело тут не в «боязни»
Хармса обидеть Валентину Ефимовну (всем и так достанется), а в чётком же -
лании именно постепенно «наращивать» глупость и безумие героя. Ещё при-
мер: «Теперь я скажу несколько слов об Александре Ивановиче». «Это болтун
и азартный игрок». «Но за что я его ценю, так это за то, что он мне покорен».
Конечно, высказывания «всё хуже и хуже», но, может, рассказчик намекает
на преданность и участие друга? «Днями и ночами дежурит он передо мной
и только и ждет с моей стороны намека на какое ни будь приказание». Этого
и следовало ожидать.
1
Мы не забыли, что рассказчик наговорил уже немало глупостей. Но повество-
вание каждый раз выходит на новый виток. За апогеем безумия следует вполне
адекватная фраза – и всё как бы начинается вновь.
2
Снова обратим внимание на орфографию!

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
80
ное подтверждение этого.
1
Вот, оказывается, каков «чинарь».
Можно сколько угодно философствовать,2 но это не изменит сущ-
ности рассказчика. Он во власти порока,3
–
и в этом существо
1
«Теперь относительно ещё одной особы, это Тамары Александровны. Эта особа
наливается чаем и корчит из себя недотрогу». Контекст понятен. «Всё это гл у -
пости! Я знаю женщин лучше, чем кто либо другой и про одетую женщину могу
сказать, как она выглядит голой». «Мясо Александр Иванович не ест и женщин
не любит. Хотя, иногда любит. Кажется, даже очень часто. Но женщины, которых
любит Александр Иванович, на мой вкус, все некрасивые, а потому будем счи-
тать, что это даже и не женщины». Отчётливо ясно, что именно интересует героя.
2
«Леонид Савельевич совершенно прав, когда говорит, что ум человека – это
его достоинство. А если ума нет, значит, и достоинства нет. Яков Семенович
возражает Леониду Савельевичу и говорит, что ум человека это его слабость.
А по моему, это уже парадокс. Почему же ум это слабость? Вовсе нет! Скорее,
крепость. Я так думаю. Мы часто собираемся у Леонида Савельевича и говорим
об этом». С учётом контекста – весьма сильный укол в адрес «чинарей» (ко то -
рые, кстати , действительно часто собирались у Липавского) и выразительная
оценка степени осмысленности их бесед...
3 Здесь тоже можно говорить об автобиографичности, если вспомнить запись
от 18 июня 1937 года: «Я совершенно отупел. Это страшно. Полная импотенция
во всех смыслах. Расхлябанность видна даже в почерке. Но какое сумасшедшее
упорство есть во мне в направлении к пороку. Я высиживаю часами изо дня в
день, чтобы добиться своего и не добиваюсь, но всё же высиживаю. Вот что зна-
чит искренний интерес! Довольно кривляний: у меня ни к чему нет интереса,
только к этому». Несомненно, ко всем цитатам надо относиться бережно. Кар-
динальное отличие Хармса от рассказчика в том, что стремление к пороку его
очевидно тяготит (рассказчик же не видит никаких проблем). Кроме того, за-
пись сделана в тяжелейший для писателя год. Наиболее интересно трактует эту
цитату В. Глоцер в предисловии к своему изданию: «Аресты, голод, нужда – ни-
что не могло отвратить его от любимой работы за столом. “Довольно кривля-
ний, – восклицал он в дневнике: – у меня ни к чему нет интереса, только к этому.
Вдохновение и интерес – это то же самое”. Он должен был себя в этом уверять,
утверждать, потому что годами не видел никакой внешней поддержки». Что
сказать, неординарная трактовка. Между тем мы тоже оборвали цитату в совер-
шенно неприемлемом месте. Ведь мысль, ради которой всё затевалось, ещё не
высказана. Именно в таких записях и виден Хармс – и трудно не посочувствовать
ему: «Вдохновение и интерес – это то же самое. Уклониться от истинного вдохно-
вения столь же трудно, как и от порока. При истинном вдохновении исчезает всё
и остаётся только оно одно. Поэтому порок, есть тоже своего рода вдохновение.
В основе порока и вдохновения лежит то же самое. В их основе лежит подлинный
интерес. Подлинный интерес – это главное в нашей жизни. Человек лишённый
интереса к чему бы то ни было, быстро гибнет. Слишком однобокий и сильный
интерес чрезмерно увеличивает напряжение человеческой жизни; ещё один тол-
чёк, и человек сходит с ума. Человек не в силах выполнить своего долга если у
него нет к этому истинного интереса. Если истинный интерес человека совпада-
ет с направлением его долга, то такой человек становится великим».

Перечитывая Хармса
81
его личности. «Вот другое дело дети. О них говорят, что они не-
винны» («невинность» понимается в том же контексте, ведь это
предложение следует сразу за «не порочными женщинами»).
«А я считаю, что они, может быть, и невинны1, да только уж боль-
но омерзительны, в особенности, когда пляшут. Я всегда ухожу
от тудова2, гд е есть дети». Роль детской темы в этом рассказе
легко угадывается: это один из индикаторов – больше нет со -
мнений, что перед нами просто-напросто не осознающий своих
пороков глупец (чего его «слушатели», между прочим, не заме-
чают). «И Леонид Савельевич не любит детей. Это я внушил ему
такие мысли. Вообще всё, что говорит Леонид Савельевич, уже
когда ни будь раньше говорил я. Да и не только Леонид Савелье-
вич. Всякий рад подхватить хотя бы обрывки моих мыслей. Мне
это даже смешно».
«Если я что ни будь говорю, значит, это правильно. Спорить
со мной никому не советую, все равно он останется в дураках, по-
тому что я всякого переспорю. Да и не вам тягаться со мною. Еще
и не такие пробовали. Всех уложил! Даром, что с виду и говорить-
то не умею, а как заведу, так и не остановишь. Как то раз завел
у Липавских и пошел! Всех до смерти заговорил! Потом пошел
к Заболоцким и там всех заговорил. Потом пошел к Шварцам
и там всех заговорил. Потом домой пришел и дома еще пол ночи
говорил!»
Конечно же, далеко не в каждом рассказе Хармс издевается
над «чинарством». «У одной маленькой девочки на носу вырос-
ли две голубые ленты. Случай особенно редкий, ибо на одной
ленте было написано “Марс”, а на другой – “Юпитер”». Этот не-
большой рассказ называется «Новая Анатомия». Уже само назва-
ние стилизует текст под «научный». Хармс, вероятно, посмеи-
вается здесь над человеческими знаниями: ведь «случай» при-
знаётся «особенно редким» не потому, что «на носу выросли две
голубые ленты», а по причине надписей с именами планет. Мы
словно читаем: «люди» близоруки, их, конечно, что-то удивляет,
но лишь поверхностное, по-настоящему чудесное остаётся неза-
1
Действительно, герою в сущности всё равно, ведь для него это не добродетель.
2
И снова орфография!

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
82
меченным. Вполне «чинарская»
1
миниатюра. Попутно отметим,
что ребёнок здесь не удостоен никаких отрицательных эпитетов.
Теперь затронем один из самых знаменитых рассказов Харм-
са, а именно «Неудачный спектакль». Он начинается ремаркой:
«На сцену выходит Петраков-Горбунов, хочет что-то сказать,
но икает. Его начинает рвать. Он уходит». Далее «выходит При-
тыкин». Но не успевает он закончить предложение, как «его рвет,
и он убегает». Та же участь постигает и Макарова, и Серпухова,
и Курову. Абсурд не в том, что людей рвёт на сцене, а в репликах,
совершенно неадекватных происходящему. Господа и дама пыта-
ются сохранить некий «официоз», их неудавшиеся фразы – это
начала штампов: «Уважаемый Петраков-Горбунов должен сооб...»,
«Чтобы не быть...», «Я была-бы...». Это и создаёт контраст, ведь
каждый следующий оратор делает вид, словно ничего «такого»
не происходит, их конферанс остаётся «псевдовозвышенным»
(а на деле пафосным и «канцелярским»). Надо сказать, говорить
им удаётся весьма недолго, ведь их тут же рвёт. Но вот «выходит
маленькая девочка». Она сразу говорит прямо и «по делу»: «Папа2
просил передать вам всем, что театр закрывается». Речь «малень-
кой девочки» свободна от «общественных норм», клише и вво-
дных конструкций, не просто маскирующих, но и искажающих
суть. Быть может, поэтому – её и не рвёт. Но это ещё не всё, «ма-
ленькая девочка» продолжает: «Нас всех тошнит!» Юмор в том,
что это ясно уже последнему зрителю. Но тем не менее только
маленькая девочка способна сказать об этом со сцены, не пытаясь
приукрасить происходящее. Её слова – чуть ли не наиболее дели-
катный выход из сложившейся ситуации. Как видно, адекватное
поведение под силу лишь ребёнку.3 Рассказ окончен. «Занавес».
1
В. Сажин так комментирует этот рассказ: «Хармс трансформирует оккультную
символику», где «правая ноздря управляется Марсом», а «Юпитер “отвечает”
за левое ухо». Что ж, вполне возможно. Подобные вещи, вероятно, и есть эле -
менты «чинарства ».
2
Здесь «папа» в любом случае «в проигрыше». Либо его тоже тошнит, либо он
«прикрывается» дочерью.
3
Видимо, непосредственность, наивность и искренность не выдерживают
взросления и замещаются благоразумием и рассудительностью. Хармс, в числе
прочего, указывает цену этим «приобретениям». Но хоть «маленькую девоч-
ку» и не тошнит – она всё же зловеще связана со взрослыми, ибо произносит:
«Нас всех тошнит!» В общем, оптимизма не прибавляется.

Перечитывая Хармса
83
Иногда Хармс располагал свои небольшие записи в определён-
ном порядке. Вот к такому «сборнику», размером в страницу, мы
сейчас и перейдём. «Я не люблю детей, стариков, старух и благо-
разумных пожилых». То н задан. Если подобное отношение героя к
«детям, старикам и старухам» для нас не ново, то «благоразумные
пожилые» добавляют некоторую интригу. Скоро ситуация прояс-
нится. «Травить детей – это жестоко. Но что ни будь ведь надо же
с ними делать!» И вновь – герой, несомненно, о ценностях слы-
шал. Он осведомлён, что «травить детей» вроде как «жестоко».
Но внутренне эта «непростая» идея им не воспринята. Наоборот,
герой всей «душой» ощущает ненависть к детям. Он как бы «по-
человечески» обращается к остальным, не могут же они не чув-
ствовать «того же». Говорить об этом не принято, но «всё же ясно»,
а потому в «доверительной беседе» общий язык будет найден с лёг-
костью... Однако далеко не всё раздражает героя: «Я уважаю только
молодых и здоровых пышных женщин. К остальным представите-
лям человечества я отношусь подозрительно». Теперь ясно, в ка-
кой области лежат его интересы – мгновенно узнаётся рассказчик,
«однажды пришедший в Госиздат». «Старух, которые носят в себе
благоразумные мысли, хорошо бы ловить арканом». В этом контек-
сте совершенно очевидно, что именно понимает герой под словом
«благоразумие». «Всякая морда благоразумного фасона вызыва-
ет во мне неприятное ощущение».
1
И, наконец: «Что такое цветы?
У женщин между ног пахнет значительно лучше. То и то природа,
а потому никто не смеет возмущаться моим словом».
2
Ради этого всё
и затевалось: «доверительная беседа» свелась к оправданию гре-
ха – под видом «борьбы с ханжеством» скрывается банальный по-
рок (читатель прекрасно помнит, с чего начался «цикл» – не зря
1
Любопытно, эта фраза, сама по себе, опредёленную «глубину» допускает
(вспомним «Неудачный спектакль», гд е «некоторые» пытались сохранить «хо -
рошую мину»). Но тут всё дешифруется однозначно: нечего мешать «уважать
молодых и здоровых пышных женщин».
2
Заметим, записи этого «цикла» некогда издавались в качестве дневниковых –
несмотря на, казалось бы, очевидную структурированность этих отчётливо ху-
дожественных миниатюр. Но Хармс – и в этом смысл – по мере повествования
преднамеренно всё больше напоминает о себе самом. А потому простодушный
читатель некоторые записи может приписать и Хармсу лично – особенно если
они предварительно вырваны из контекста...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
84
«благоразумные пожилые» ненавистны с первого же предложе-
ния). В очередной раз эпатажный характер высказываний вполне
прозрачно намекает на «чинаря» – увы, подозрительно смахиваю-
щего и на «капуцина», и на «мудрого старика»...
Заметим: доселе дети себя ничем не запятнали. Настало вре-
мя прикоснуться к противоположному преломлению этой темы.
«Однажды Петя Гвоздиков ходил по квартире. Ему было очень
скучно. Он поднял с пола какую-то бумажку, которую обронила
прислуга. Бумажка оказалась обрывком газеты. Это было неин-
тересно». Перед нами «брошенный» ребёнок, пытающийся раз-
влечь себя своими силами. «Петя попробывал поймать кошку,
но кошка забралась под шкап. Петя сходил в прихожую за зон-
тиком, чтобы зонтиком выгнать кошку из под шкапа. Но когда
Петя вернулся, то кошки уже под шкапом не было. Петя поискал
кошку под диваном и за сундуком, но кошки нигде не нашёл, зато
за сундуком Петя нашёл молоток». Гвоздиков обретает моло-
ток – неотвратимое движение к «падению». «Петя взял молоток
и стал думать, что бы им такое сделать. Петя постучал молотком
по полу, но это было скучно. Ту т Петя вспомнил, что в прихожей
на стуле стоит коробочка с гвоздями. Петя пошёл в прихожую,
выбрал в коробочке несколько гвоздей, которые были подлин-
нее, и стал думать, куда-бы их забить. Если была бы кошка, то
конечно было бы интересно прибить кошку гвоздём за ухо к две-
ри, а хвостом к порогу». Да, «скучно» быть может, спору нет, но
лишь до тех пор, пока не появляется нечто по-настоящему «ин-
тересное». Дело не в том, что у Пети нет занятия, как это пред-
ставляется на первый взгляд. У него как раз занятие есть – и
оно очевидно «не скучное»! Просто кошки сейчас нет... Но если
бы она была, то, «конечно», ни о какой скуке речь бы не шла...
С тем же самым мы уже встречались в тексте «Однажды я при-
шел в Госиздат...»: «Вместо того, чтобы играть в карты, лучше бы
собрались да почитали бы друг другу морали. А впрочем, морали
скучно. Интереснее ухаживать за женщинами».
1
Как само собой
разумеющееся: «не скучен» – только грех. Сущность Пети явле-
1
Как тут не вспомнить дневниковую запись Хармса: «Когда человек говорит:
“мне скучно”, – в этом всегда скрывается половой вопрос».

Перечитывая Хармса
85
на сразу же – к греху он расположен изначально, он – Гвоздиков.
И если ему не помешать, он обязательно эти гвозди куда-нибудь
вобьёт, «интрига» лишь в тяжести последствий. Те м самым текст
показывает: дети – отнюдь не «ангельские души», дьявольское
начало в них столь же сильно, сколь и во всех остальных – и лишь
огромными усилиями можно попытаться его обуздать. « . ..Кош-
ки не было. Петя увидел рояль. И вот от скуки1 Петя подошёл
и вбил три гвоздя в крышку рояля2
».
Более мягкий вариант этой истории представлен в рассказе
про Леночку: «Вот, Леночка, – сказала тётя, – я ухожу, а ты оста-
вайся дома и будь умницей: не таскай кошку за хвост, не насыпай
в столовые часы манной крупы, не качайся на лампе и не пей хи-
мических чернил. Хорошо? – Хорошо, – сказала Леночка, беря в
руки большие ножницы». Вновь ребёнка оставляют наедине с со -
бой. Правда, тётя догадывается о возможных занятиях Леночки
в её отсутствие (помимо прочего опять фигурирует кошка!), что,
естественно, не мешает тёте уйти. Если бы тётя заботилась о де-
вочке, ей было бы достаточно просто взглянуть на ножницы – яс-
ный предвестник того, как Леночка собирается «быть умницей».
«– Ну вот, – сказала тётя, – я приду часа через два и принесу тебе
мятных конфет. Хочешь мятных конфет?». Тё тя собирается иску-
пить своё отсутствие конфетами... «Хочу, – сказала Леночка, дер-
жа в одной руке большие ножницы, а в другую руку беря со стола
салфетку». Беззаботно играя, девочка с невероятной лёгкостью
начинает воплощать в жизнь своё естество: «– Ну, до свидания,
Леночка, – сказала тётя и ушла. – До свиданья! До свиданья! – за -
пела Леночка, рассматривая салфетку. Тё тя уже ушла, а Леночка
всё продолжала петь. – До свиданья! До свиданья! – пела Леноч-
ка – До свиданья, тётя! До свиданья, четырёхугольная салфетка!
С этими словами Леночка заработала ножницами. – А теперь,
а теперь, – запела Леночка, – салфетка стала круглой! А теперь –
полукруглой! А теперь стала маленькой! Была одна салфетка,
а теперь стало много маленьких салфеток! Леночка посмотре-
1
В этом единении выделенных фрагментов и состоит леденящая суть
рассказа...
2
Символ творчества. То г о , что противопоставлено пороку. Именно в рояль
Петя забивает свои гвозди.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
86
ла на скатерть. – Вот и скатерть тоже одна! – запела Леночка. –
А вот сейчас их будет две! Теперь стало две скатерти! А теперь
три! Одна большая и две поменьше! А вот стол всего один! Ле-
ночка сбегала на кухню и принесла топор1
. – Сейчас из одного
стола мы сделаем два! – запела Леночка и ударила топором по
столу. Но сколько Леночка ни трудилась, ей удалось только от-
колоть от стола несколько щепок». До свиданья, тётя, до свида-
нья, салфетка, до свиданья, скатерть, до свиданья, стол...
2
Трудно
представить, чем бы мог продолжиться этот ряд. Но, по счастью,
разрубить стол Леночке не удалось. И тётя так и не узнает, на-
сколько далеко зашла девочка в своей «забавной игре»; если во-
обще это её интересует...
С подобными детьми мы встречаемся и в рассказе «Воспита-
ние». «Один матрос купил себе дом с крышей. Вот поселился ма-
трос в этом доме и расплодил детей. Столько расплодил детей,
что деваться от них стало некуда. То гд а матрос купил няньку...»
В текстах Хармса помимо «слабых жертв» есть и «сильные пала-
чи». Матрос относится ко второй категории. Полёт его ума не-
высок («дом с крышей»), но он вполне «успешен», состоятелен
(может купить себе дом и няньку) и, как видно, «угождает себе
во всём». В качестве «побочного продукта» последнего у него
«расплодились» дети. С ними надо что-то делать, разумеется, из
статусных соображений. Матрос наказывает няньке: «Вот тебе,
нянька, мои дети. Няньчи их и угождай им во всём, но только
смотри, чтобы они друг друга не перекусали». Эта фраза очень
точно характеризует матроса. Дело тут не столько в несовмест-
ности двух этих указаний, сколько в ясном осознании, какими
матрос видит своих детей – очевидно, похожими на него: «Если
же они очень шалить будут, ты их полей скипидаром или ук-
сусной эссенцией. Они тогда замолкнут». Очень выразитель-
но сочетание словечка «шалости» и характера ответных мер...
«“... А потом ещё вот что, нянька, ты конечно любишь есть. Та к вот
уж с этим тебе придётся проститься. Я тебе есть давать не буду”.
1
У читателя такое ощущение, что его этим топором уже ударили. Несмотря на
молодой возраст, девочка демонстрирует недюжинную осведомлённость по
части разрушений.
2
Очень показательно, с кого начинается эта опасная цепочка.

Перечитывая Хармса
87
–
Постойте, да как же так? – испугалась нянька. – Ведь всякому
человеку есть нужно. “Ну, как знаешь, но только пока ты моих
детей няньчишь, – есть несмей!” Нянька было на дыбы, но мо-
трос стегнул её палкой и нянька стихла». Матрос, ко всему, ещё
и скуп. Нянька же, где -то слышала, что люди вроде как имеют
право быть людьми. Но в ней нет ничего, кроме ничтожности и
страха. Сначала она, правда, от ужаса пытается возразить матро-
су, ведь вроде как «всякому человеку есть нужно», но последний
быстро напоминает ей её место. Достаточно разок «стегнуть»,
и нянька сразу «стихнет». Она тоже в каком-то смысле – «не жи-
лец». Итак, в этом рассказе есть и «палач», и «жертва», и «буду-
щее мира» – за него отвечают дети. Поводов для оптимизма – не-
много. «– Ну а теперь, – сказал Матрос, – валяй моих сопляков!
И вот таким образом началось воспитание1 матросских детей».
Теперь у нас в принципе достаточно информации для опре-
делённых выводов. Мы видели, что появление в текстах «дето-
ненавистничества» – отнюдь не беспричинная прихоть автора,
а вполне конкретный приём, благодаря которому подчас и рас-
крывается смысл написанного. Именно ребёнок указывает чи-
тателю на отсутствие ценностей и обыденность зла в мире «Со-
нета». Именно дети выявляют низкую сущность почитателя
«великого императора». «Детская линия» играет в этих расска-
зах не просто важную – а ключевую роль. Как уже отмечалось,
«жертва» в мире Хармса, совсем не прочь сама стать «палачом».
Вспомним, «Капуцин» бьёт палкой исключительно детей, а «му-
дрый старик» использует для подобных целей также женщин и
животных. Как видно, дети снова помогают донести авторскую
мысль – едва «ничтожество» находит наконец кого -то слабее
себя – оно само тут же превращается в изверга.
2
А в рассказах
«Однажды я пришел в Госиздат...» и «Я не люблю детей, стари-
ков...» «детоненавистничество» помогает раскрыть образ пове-
ствователя (и, кстати, не побоимся повторить – «чинаря»), что
совсем не мало.
1
Именно «воспитание». Сами по себе дети, возможно, «матросами» бы и не
стали ( не все же – Гвоздиковы). Но им в этом « помогут», можно не сомневаться.
2
Те м самым «жертва» становится в каком-то смысле даже страшнее «палача».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
88
Несмотря на то что в упомянутых сейчас текстах дети
в основном обнаруживают нравственные несовершенства того
или иного персонажа, у них бывает и другая роль. Например,
в рассказе «Воспитание» они уже вестники нового мира. И тут
их образ весьма не радужный. Сюда же можно отнести рассказы
про Петю и Леночку.
1
В итоге вычленяются два детских мотива:
дискредитация героя и символика будущего. В «Воспитании»,
как, кстати, и в «Старухе»
2
, присутствуют оба.
Итак, подведя промежуточные итоги, осмелимся заключить,
что «детская линия» у Хармса-писателя – прежде всего прово-
дник смысла.
3
Но что же Даниил Иванович мог думать о детях,
когда переставал писать? Для начала обратимся к воспомина-
ниям Марины Малич: «Всю жизнь он не мог терпеть детей.
Просто не выносил их. Для него они были – тьфу, дрянь какая-
то. Его нелюбовь к детям доходила до ненависти...» У Хармса
в дневнике тоже есть подобная запись (хотя и не столь катего-
ричная): «Есть звуки, даже довольно громкие, но мало отли-
чающиеся от тишины. Та к например, я заметил, что я не про-
сыпаюсь от нашего дверного звонка. Когда я лежу в кровати, то
звук звонка мало отличатся от тишины. Происходит это потому,
что он похож на ту вытянутую, колбасную форму, которую имеет
свернувшийся конец одеяла расположенный возле моего уха».
Стилистика и содержание подобного «объяснения» зарождают
сомнения. Запись продолжается словами: «Все вещи располо-
гаются вокруг меня некими формами. Но некоторые формы
отсутствуют. Та к например, отсутствуют формы тех звуков, ко-
1
Более того, в этих случаях ребёнок – центр текс та , а стало быть, – главный
смыслообразующий элемент. Та к Петя и Леночка «отвечают» у Хармса за то -
тальность греха – ведь даже дети им поражены. Эти рассказы – своеобразные
миниатюры об изначальной расположенности человека к «дурному». Наихуд-
ший сценарий не реализуется, но причиной тому «простая случайность»: не
пропала бы кошка – взрослых ждал бы куда больший сюрприз, чем забитые в
рояль гвозди; а Леночке для осуществления своего замысла всего лишь не хва-
тило сил. Дети, оказывается, не так безобидны, но пока им недостаёт «веса»
(что, как известно, ненадолго) – можно тешиться иллюзиями. Но при этом пло-
хих детей даже у «взрослого» Хармса совсем немного (а, скажем, «маленькая
девочка» из «Неудачного спектакля», как мы уже замечали, и вовсе «хороша»).
2
Вспомним «фантазии о столбняке» и наш разговор о них.
3 Отметим снова: «дети» – разные. И ещё раз подчеркнём вариативность приёма!

Перечитывая Хармса
89
торые издают своим криком или игрой дети. Поэтому я не лю-
бл ю детей». Несмотря на подозрительное сходство этой записи
с «литературной заготовкой»
1
, серьёзно зададимся вопросом:
может быть, Хармс действительно ненавидел детей? С уверен-
ностью ответить, конечно, невозможно, но кое-чему удивить-
ся вполне позволительно. Почему в большинстве хармсовских
рассказах дети отнюдь не «носители зла»?
2
Более того, изде-
ваться над ними – очевидная низость, именно на этом стро-
ится авторское «уничтожение» взрослых персонажей, включая
рассказчика. Кроме того, если Даниил Иванович действитель-
но так не любил детей, то почему вышеприведённая цитата из
дневника (кстати, довольно невинная) чуть ли не единственная
в своём роде?3 Возможно, следующие фразы Малич несколько
прояснят ситуацию: «Я что-то помню, что раз-другой бдитель-
ные мальчишки принимали его за шпиона и приводили в мили-
цию. Или просто показывали на него милиционеру. Его заби-
рали, но потом отпускали. Он же всегда носил с собой книжку
члена Союза писателей, и всё тогда оканчивалось благополуч-
но», «Видимо, для детей в этом его облике4 было что-то очень
интересное, и они за ним бегали. Им страшно нравилось, как
1
Как известно, дневник для этих целей Хармс использовал постоянно. Немало
в нём и оконченных рассказов.
2
В этих текстах дети ни в чём дурном не замечены. А ведь мы прекрасно зна-
ем склонность Хармса обличать при малейшей возможности. Если персонаж
чем и плох – можно быть уверенным, Хармс не оставит места двусмысленности
(вспомнить хотя бы «низкорослую, грязную, курносую, кривую и белобрысую
девку»).
3
Очень многое утеряно, так что нельзя утверждать наверняка. Те м не менее со -
хранилось немало, и в дневниках мы больше не нашли ни одного действитель-
но «детоненавистнического» высказывания. К примеру, изолированная запись
«Хриплые и паршивые дети» сама по себе – вне контекста – ни о чём не говорит,
она вполне может быть той самой «заготовкой».
4 О том , как Хармс одевался, вспоминали многие (включая знаменитое: «В ши-
роких шляпах, длинных пиджаках...»). Приведём фрагмент из тех же воспоми-
наний Малич: «Он всегда одевался странно: пиджак, сшитый специально для
него каким-то портным, у шеи неизменно чистый воротничок, гольфы, гетры.
Никто такую одежду не носил, а он всегда ходил в этом виде. Непременно с
большой длинной трубкой во рту. Он и на ходу курил. В руке – палка. На пальце
большое кольцо с камнем, сибирский камень, по-моему, желтый».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
90
он одет, как ходит, как вдруг останавливается. Но они бывали
и жестоки, – кидали в него камнями. Он не обращал на их вы-
ходки никакого внимания, был совершенно невозмутим. Шёл
себе и шёл. И на взгляды взрослых тоже не реагировал никак».
1
Возможно, Хармс не любил именно таких – «матросских» –
детей, а не детей вообще. Таких – Хармс боялся (и, надо по-
лагать, небезосновательно). Может, поэтому его раздражали
«противные крики мальчишек с улицы».
2
Кое-что удивляло и Малич: «Его нелюбовь к детям доходила
до ненависти. И эта ненависть получала выход в том, что он де-
лал для детей. Но вот парадокс: ненавидя их, он имел у них су-
масшедший успех. Они прямо-таки умирали от хохота, когда он
выступал перед ними. Почему же он шёл на эти выступления?
Почему на них соглашался? Он знал, что он притягивает к себе
детей, вообще людей вокруг, что они будут вести себя так, как
он захочет. Он это всегда чувствовал. И вот такая необъясни-
мая штука, – при всей ненависти к детям, он, как считают мно-
гие, прекрасно писал для детей, это действительно парадокс».
Парадокс ли это? Мы плавно подошли к тому, чтобы обратиться
к «детским» текстам Даниила Хармса.
Начнём с рассказа « Пушкин».
3 « Вот однажды подошел ко мне
Кирилл и сказал: – А я знаю наизусть “Буря мглою небо кроет,
вихри снежные крутя”. – Очень хорошо, – сказал я. – А тебе нра-
вятся эти стихи? – Нравятся, – сказал Кирилл. – А ты знаешь, кто
их написал? – спросил я Кирилла. – Знаю, – сказал он. – Кто? –
спросил я Кирилла. – Пушкин, – сказал Кирилл. – А ты пони-
маешь, про что там написано? – спросил я. – Понимаю, – сказал
1
Как тут не вспомнить « Старуху»: «Двое мальчишек остановились передо мной
и стали меня рассматривать. Я сделал спокойное лицо и пристально смотрел
на ближайшую подворотню, как бы поджидая ко го -то. Мальчишки шептались
и показывали на меня пальцами. Дикая злоба душила меня. Ах, напустить бы
на них столбняк!»
2
Здесь подразумеваются и недавно приведённая дневниковая запись ( нам даже
удобно вспомнить сочетание «воспитание улицы»), и «фантазии о столбняке»
из «Старухи».
3
Судьба этого текста туманна, непонятно даже, каков его канонический вари-
ант. Воспользуемся версией В. Сажина.

Перечитывая Хармса
91
Кирилл, – там написано про домик и про старушку. – А ты зна-
ешь, кто эта старушка? – спросил я. – Знаю, – сказал Кирилл, –
это бабушка Катя. – Нет, – сказал я, – это не бабушка Катя. Эту
старушку зовут Арина Родионовна. Это няня Пушкина. – А за-
чем у Пушкина няня? – спросил Кирилл. – Когда Пушкин был
маленький, у него была няня. И когда маленький Пушкин ло-
жился спать, няня садилась возле его кроватки и рассказывала
ему сказки или пела длинные русские песни. Маленький Пуш-
кин слушал эти сказки и песни и просил няню рассказать или
спеть ему ещё. Но няня говорила: “Поздно. Пора спать”. И ма-
ленький Пушкин засыпал». Одна интонация чего стоит. Вид-
но, что Хармс знал психологию ребёнка и отлично понимал,
как себя нужно с ним вести. Действия автора исключительно
профессиональны. Обмениваясь короткими фразами, он пре-
красно поддерживает контакт, отдельно заботясь о том, чтобы
не потерять интерес своего слушателя. Линия поведения вы-
брана образцовая. С одной стороны, автор говорит с ребёнком
«как с равным», затрагивая, в общем-то, главные для искусства
вопросы: нравятся ли тому стихи, и понимает ли он, «про что
там написано». Но на самом деле реплики автора отнюдь не
непосредственны, а, напротив того, тщательно продуманны.
Каждое слово подобрано автором исходя из того, что перед ним
ребёнок. И когда Кирилл говорит, что стихи написаны про до-
мик и про старушку, автор не возражает (и вовсе не бросает-
ся рассуждать о пушкинской «глубине»), а плавно подхваты-
вает эти слова, создавая тем самым у маленького собеседника
иллюзию равноправного диалога. При этом видимость вза-
имного доверия профессионально сочетается с необходимым
контролем (ведь всерьёз доверять ребёнку – просто глупо).
Мальчик же сказал, что знает автора стихов, зачем уточнять?..
На сей раз Кирилл верно называет Пушкина и может в который
раз ощутить свою «интеллектуальную состоятельность», ведь
«проверки» он даже не заподозрил. Смысл уточняющих вопро-
сов обнаруживается, когда Кирилл всё же ошибается и называет
«старушку» бабушкой Катей. То г д а автор мягко поправляет его,
а после терпеливо рассказывает «новое», причём весьма образ-

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
92
но и легко. Читаем дальше: «– А кто такой Пушкин? – спросил
Кирилл. – Как же ты выучил стихи Пушкина наизусть и не зна-
ешь, кто он такой! – сказал я. – Пушкин это великий поэт». Ав-
тор как будто бы обращается к добросовестности Кирилла, тем
самым, собственно, и формируя её. «Ты знаешь, что такое поэт?
–
Знаю, – сказал Кирилл. – Ну скажи, что такое поэт, – попросил
я Кирилла. – Поэт, это который пишет стихи, – сказал Кирилл.
–
Верно, – сказал я, – поэт пишет стихи». И как это так вышло,
что мальчик дал абсолютно верный ответ, с точностью до фор-
мулировки... «А Пушкин великий поэт. Он писал замечатель-
ные стихи. Всё, что написал Пушкин, – замечательно. – Ты гово-
ришь, Пушкин был маленький, – сказал Кирилл. – Нет, – сказал
я. – Ты меня не так понял. Сначала Пушкин был маленький, как
и все люди, а потом вырос и стал большим». Читателю напо-
минается, что перед ним всё-таки ребёнок, который чаще всего
пока не способен понять контекст: слова «маленький Пушкин»
(естественно, означающие: «когда Пушкин был маленьким»)
сформировали в голове Кирилла образ маленького мальчика,
теперь неразрывно ассоциируемого с Пушкиным. И всё же ав-
тор вновь обращается к Кириллу «как к равному», спокойно и
вежливо разъясняя «недопонимание» – несомненно, «случай-
ное». «В это время часы, висевшие на стене, пробили два часа.
–
Ну, – сказал я Кириллу, – тебе пора идти гулять. – Ой, нет, –
сказал Кирилл. – Я не хочу гулять. Расскажи мне ещё про Пуш-
кина. – Хорошо, – сказал я, – я расскажу тебе о том, как Пушкин
стал великим поэтом. Кирилл забрался на кресло с ногами и
приготовился слушать». О том, как заинтересован слушатель –
даже гулять ему не хочется1
–
Хармс пишет, кажется, прямо-таки
с теплотой. А если вспомнить наши недавние разговоры про
«улицу», то даже можно предположить характер представлений
Хармса о правильном воспитании и хороших детях. Посколь-
ку текст этот довольно большой, мы, пожалуй, остановимся.
1
В «детском » тексте «Меня спросили, как устроен автомобиль...» тяга к знани-
ям достигает уже каких-то невероятных пределов. Узнать устройство автомоби-
ля хотя т просто все – от «мальчика » с «четырьмя здоровенными парнями» до
«водопроводчика» и «наборщика».

Перечитывая Хармса
93
В нём есть ещё немало примеров только что сказанного,1 но если
всё предыдущее было неубедительно, то новые подтверждения
вряд ли прояснят ситуацию.
В принципе, может возникнуть вопрос: а вдруг Хармсу всё
так хорошо удавалось только с воображаемыми детьми, на бу-
маге – столкнись Хармс с настоящим ребёнком, он бы с ним «не
справился»? Ответ напрашивается, но на всякий случай обра-
тимся всё к тем же воспоминаниям Малич: «По воскресеньям
во Дворце пионеров на Фонтанке устраивались утренники для
детей. Даня выступал на этих утренниках. Это ему протежи-
ровал Маршак. Я тоже ходила на них с Даней. Зал был набит
битком, полный-полный. Как только Даня выходил на сцену,
начиналось что-то невообразимое. Дети кричали, визжали,
хлопали. Топали в восторге ногами. Его обожали. Он начинал
с фокусов. У него в руках оказывалась игрушечная пушка. От-
куда он её доставал?! – не знаю. Я думаю, из рукава. Потом в
руках у него появлялись какие-то шарики. Он доставал их из-за
ворота, из рукавов, из брюк, из ботинок, из носа... Дети крича-
ли так, что просто беда была. “Ещё! ещё!! ещё!!!” А я смотрела
и удивлялась: на эстраде стоял совсем другой человек! Даня –
и не Даня. Он совершенно менялся». На наш взгляд, в том, что
«Даня менялся» на работе, ничего странного нет. «Потом он
читал свои стихи. Иван Иваныч Самовар, Врун, Бегал Петька
по дороге, по дороге, по панели... и другие. На детских утрен-
никах он имел самый большой успех – из всех, кто выступал».
1
Всё же кое -что приведём: «И вот однажды в Лицей на экзамен приехал ста-
рик Державин... – А зачем он приехал? – спросил меня Кирилл.
–
Ахда, –
сказал я, – ведь ты, может быть, не знаешь, кто такой Державин. Державин тоже
великий поэт, и до Пушкина думали, что Державин самый лучший поэт, царь
поэтов». Ах да, действительно, Кирилл, быть может, случайно не знает, кто та-
кой старик Державин... В то же время Хармс с детства учит любить и ценить
творчество: «Пушкин писал очень много, а иногда бывали дни, когда он писал
стихи почти всё время: и на уроке в классе, и на прогулке в парке и даже про-
снувшись утром в кровати он брал карандаш и бумагу и начинал писать стихи.
Иногда ему стихи не удавались. То гд а он кусал от досады карандаш, зачеркивал
слова и надписывал их вновь, исправлял стихи и переписывал их несколько
раз. Но когда стихи были готовы, они получались всегда такие лёгкие и свобод-
ные, что казалось, будто Пушкин написал их безо всякого труда».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
94
В виртуозности и профессионализме хармсовского поведения
можно убедиться и благодаря менее эмоциональным, но не ме-
нее выразительным воспоминаниям художника Бориса Семё-
нова: «Он давал отлично поставленный маленький спектакль,
гд е всё было импровизировано и всё точно рассчитано. Ту т
Хармс демонстрировал, как он умел управлять массой разгу-
лявшихся, невообразимо буйных детишек. Вот он поднимается
на сцену среди страшного гомона – длинноногий, чопорный,
спокойный. Не машет руками, не кричит: “Тише, дети. Пере-
станьте шуметь!” Даниил Иванович молча выходит на середину
сцены, поправляет манжеты и становится ещё выше ростом ...
Шум затихает, все повернулись к сцене и уставились на молча-
щего человека. Не торопясь, он вынимает из нагрудного карма-
на красивую записную книжечку в сафьяновой красной обло-
жке с золотым обрезом ... и говорит негромко, не напрягая свой
красивый голос: – Сейчас, дети, я прочитаю вам стихи о том,
как мой папа застрелил мне... кхм ... кхм ... Фраза начиналась от-
чётливо, ясно, звучным голосом и вдруг... последние слова про-
падали, словно уходили в воронку. Зал начинал дико шуметь и
невообразимо громко вопить. – Кого? Кого? – кричали одни.
–
Кого застрелил папа? Другие начинали стучать ногами, пото-
му что название показалось захватывающе интересным. Хармс
опять поднимал к глазам книжечку и повторял ту же фразу с
“ утопающим” окончанием. Снова в зале возникал невероятно
оглушительный гвалт. Только на третий раз Даниил Иванович
произносил отчётливо всю фразу целиком: “... как мой папа за-
стрелил мне хорька”. И принимался в тишине читать, как всегда
чётко, ритмично и выразительно: – Как-то вечером домой воз-
вращался папа мой ... – Перед вами мой хорёк – на странице
поперёк! Здесь Хармс обводил взором слушателей и показывал
зрительному залу развёрнутую книжечку, гд е “на странице по-
перёк” был нарисован малюсенький силуэтик размером с копе-
ечную монету... Дети толпились, стараясь рассмотреть хорька,
но книжечка закрывалась и укладывалась в нагрудный карман».
Снова всё заканчивается неизменным хармсовским трюком
и загадкой – банальности он стремился избегать всеми силами.

Перечитывая Хармса
95
Рассмотрим ещё несколько «детских» рассказов. Конечно,
очевидна их специфика – так что уж слишком подробными
мы не будем. Но почерпнуть из них кое-что интересное, несо-
мненно, можно. Ведь к «детским» рассказам Хармс относился
серьёзно; он даже их в дальнейшем редактировал, что доволь-
но показательно. Об этом же говорит и Малич: «Я слышала
мнение, – мол, то, что Даня писал для детей, это была у него
халтура. Мол, он писал только ради денег. Конечно, он хотел
бы печатать то, что писал для взрослых, что он так любил. Но
я не думаю, что для детей он писал халтуру. Я во всяком случае
никогда этого от него не слышала. По-моему, он относился к
занятию детской литературой серьёзно. Ходил в “Ёж” и “Чиж”,
к Маршаку... И я не видела, чтобы он стеснялся, что он детский
писатель. И потом, я очень сомневаюсь, что если бы он писал
для детей плёво, кто-нибудь из них так бы любил его стихи и
сказки и дети читали бы их с удовольствием. Сомневаюсь. Если
бы ему самому не нравилось писать для детей, он бы не мог про-
извести вещей, которые так нравятся детям». Поскольку мы не
будем подробно анализировать и цитировать «детские» рас-
сказы, то некоторые замечания сделаем уже здесь. В «детской»
прозе явлен идеальный, несбыточный мир. «Жизнь, которая
должна быть». Дети ведут себя не просто как взрослые, а как
прекрасные взрослые – нравственные и умные. И это понятно:
тем, у кого ценности формируются, и нужно показывать – ка-
кими должны быть люди. Один из способов добиться этого –
создать вокруг детей определённый ореол их «совершенства»
(тот самый «возвышающий обман»), в беседе всякий раз под-
разумевая, что они хороши – уже сейчас.
1
Конечно, хороши,
раз сами взрослые так считают! Постараемся проиллюстриро-
вать сказанное.
В первом номере детского журнала «Ёж» был опубликован
рассказ «Озорная пробка». Действие там происходит в «124-м
1
Это, в частности, видно по текс ту с Кириллом. О самом факте размышлений
Хармса по поводу воспитания детей косвенно говорит и дневниковая запись:
«Маяковского детям читать – плохо».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
96
Детском доме».
1
Однажды вечером всё вдруг погружается во
тьму, учитель зовёт монтёра, тот заменяет неисправные пробки,
но свет, загадочным образом, продолжает гаснуть изо дня в день.
«Девчонки и мальчишки бежали вниз по лестнице в столовую.
С криком и топотом и хохотом каждый занимал свое место»,
«Зинаида Гребешкова рассыпала коробочку с кнопками. Ми-
хаил Топунов кинулся помогать ей собирать кнопки...». Атмос-
фера радости, безмятежности и взаимопомощи. Во «взрослой»
прозе такое невозможно даже представить. Все хармсовские
мотивы преломляются,2 особенно интересные метаморфозы
происходят с насилием: когда впервые гаснет свет, Серёжка-
Громкоговоритель оказывается весь в супе, но удивительно
(для знатоков «взрослого» Хармса) – дело ограничивается всего
лишь недовольством мальчика. Когда на следующий день свет
погас вновь, «Петр Сапогов, воспользовавшись темнотой, ударил
1
Хармса, кс тати , никто не заставлял создавать идиллию в декорациях дет-
ского дома. Вполне можно было обойтись компанией «лисичек-сестричек» и
«мышек-норушек». Но ведь, чем яснее маленький читатель узнает в положи-
тельном персонаже себя , тем сильнее будет воспитательный эффект. Потому,
наверное , «детская» проза Хармса, в основном – «дворовая». Хотя есть в ней
место и «одушевлённым» животным: скажем, в тексте «Про собаку Бубубу»
они нарисованы совершенно нейтрально, никаких симпатий не вызывают
(в отличие от детей в подобных текс тах!). Правда, «храбрый ёж» (в одноимен-
ном рассказе) действительно храбр. Но Хармс, как всегда, непрост, рассказ
дрозда (уже в текс те «Заяц и Ёж») ставит смелость ежа под сомнение. Никогда
не стоит спешить быть в чём-то уверенным.
2
В связи с этим отдельно упомянем мотив взаимоотношения полов. В «дет-
ских» текстах он отсутствует полностью, ввиду своей абсолютной неуместно-
сти, что ещё раз подтверждает осведомлённость Хармса в вопросе обращения
с детьми. Показателен контраст со «взрослым» творчеством, где вопросы пола
занимают весьма весомое место. Здесь же хочется привести запись: «Хорошо
бы в общественных садах отвести алейки для тихого гуляния, с двухместными
скамеечками стоящими на расстоянии 2 метров друг от друга, причём между
скамеечками насадить густые кусты, что бы сидящий на одной скамейке не ви-
дел, что делается на другой. На этих алейках установить следующие правила:
1). На алейки запрещён вход детям , как одним, так и с родителями. 2). Запрещён
всякий шум и громкий разговор. 3). К мужчине на скамейке имеет право сесть
только женщина, а к женщине только мужчина. 4). Если сидящий на скамейке
кладёт рядом на свободное сидение руку или какой ни будь предмет, то под-
сесть нельзя». Не вдаваясь в тонкости этой записи, обратим лишь внимание на
то, что «дети» и «половой вопрос» снова разделены – Хармс никогда не смеши-
вал эти сферы.

Перечитывая Хармса
97
Громкоговорителя кулаком в спину». В ответ Серёжка, опять-
таки на следующий (!) день « отыскивал в потьмах Петьку Сапого-
ва, чтобы, как-бы невзначай, дать ему подзатыльник». Это всего
лишь шалости, беззлобное детское состязание.
1
Интересна и раз-
вязка рассказа. Громкоговоритель случайно обнаруживает, что
Петька по вечерам выключает пробки. Серёжка негодует, назы-
вает Петьку «шпаной» (как же в действительности далеки от неё
обитатели этого детского дома!), взывая к его совести. Бедный
Сапогов оправдывается: «... когда монтер сказал, что по пробкам
хоть топором бей,2
–
ничего, я вечером и попробовал одну пробку
ударить. Рукой, слегка. А потом взял ее да повернул. Электриче-
ство и погасло. С тех пор я каждый день тушу. Интересно. Никто
починить не может». В действиях Петьки нет злого умысла, лишь
интерес, недаром рассказ назван «Озорная пробка». Но Громко-
говоритель знает, что кое-где баловство неуместно, и наставляет
Петьку на верный путь: «Смотри у меня; если еще раз потушишь
электричество, я всем расскажу. Мы устроим товарищеский суд3
и тебе не поздоровится. А пока, чтобы ты помнил, получай! –
и он ударил Петьку Сапогова в правую лопатку». Для Хармса
всегда важно, в какое место бьют. И удар «в правую лопатку»,
наиболее безболезненный, действительно нужен исключитель-
но, «чтобы помнил» и « неповадно было».
4
Но это ещё не всё: «На
следующий, девятый, день Громкоговоритель подошел к Пал-
карлычу. – Товарищ учитель, – сказал он, – разрешите мне по-
чинить электричество. – А ты разве умеешь? – спросил Палкар-
лыч. – Умею. – Ну, валяй, попробуй, авось никому не удавалось,
1
« Куда бы мог пропасть Петька? ... Ну ладно, мы с ним еще посражаемся». Сколь
характерно последнее слово – это не драка, а благородное «сражение». Можно
сравнить с «То в . Машкин двинул тов. Кошкина ногой под живот и еще раз уд а-
рил его кулаком по затылку. То в . Кошкин растянулся на полу и умер. Машкин
убил Кошкина».
2
Мы снова сталкиваемся с присущим ребёнку буквальным восприятием. Петь-
ку очень заинтересовали слова монтёра: «теперь все хорошо, и по пробкам
можно бить хоть топором».
3
Это будет не просто самоуправство, а «суд», причём «товарищеский», где бу-
дет не телесное, а нравственное наказание. И то, если только Петька ещё раз
выключит свет...
4
Матрос же за «шалости» предлагал «поливать скипидаром или уксусной эс-
сенцией».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
98
а тебе удастся». Дети, разумеется, уважают и слушаются старших,
но и позволено им тоже многое, к чему они относятся с полной
ответственностью.
1
Вот и Палкарлыч спрашивает: «Умеешь?»
Серёжка отвечает: «Умею!» Ну, раз он говорит, значит, умеет –
пусть действует.
2
«Громкоговоритель побежал в прихожую, влез
на вешалку, поковырял для вида около счетчика, постукал мра-
морную дощечку и слез обратно». И делает он это не для себя, не
для того, чтобы покрасоваться (здесь хорошие дела – не что-то из
ряда вон выходящее, а само собой разумеющееся), а для Петьки.
Если бы загадочные выключения света прекратились внезапно,
все бы любопытствовали, в чём же была причина, и Петьки было
бы плохо. «И что за чудо! С того дня в 124-ом Детском доме элек-
тричество горит себе и не тухнет». Конечно, не мальчик починил
свет. Но чудо, вопреки контексту, действительно произошло:
Петька – исправился. (Да и вся-то эта жизнь – сплошное чудо...)
В рассказе «Перо Золотого Орла» история другая – но образ
тот же. Школьники играют в индейцев и бледнолицых. Читатель
следит в основном за краснокожими: Галлапуном, Звериным
Прыжком, и «великим вождём араукасов» Чин-гак-хуком. Игра-
ют дети серьёзно и практически полностью вжились в свои роли:
у всех и всего есть свои имена, не обходится и без аутентичных
атрибутов («трубка мира», «телеграф», «тайное убежище»). На-
личие «бледнолицых» и «краснокожих» уже само по себе под-
разумевает схватку, она действительно намечается. И храбрые
воины-школьники готовы биться, не жалея себя. Автор вовле-
ченно и с симпатией обо всём этом повествует: игра мальчишек
представлена вовсе не как детская забава – скорее инородны
учителя, нежели индейцы.
3
Но при этом, как только дело касает-
1
Дети добросовестны во всём: будь то, к примеру, дежурство в столовой или по-
ход в соседний дом, чтобы узнать, выключался ли там свет.
2
Тё тя тоже уточняла у Леночки, поняла ли та её, и мы помним, к чему это привело.
Но в этом и отличие « взрослых» текстов от « детских». В последних всё направле-
но на тот самый ореол « совершенства». Именно поэтому поведение Палкарлыча,
едва ли допустимое в действительности, идеально для «детской» прозы.
3 Школьники дразнят мальчика: « – Николай Пирогов Поймай воробьев! – кричали
мексиканцы». От внешнего мира, конечно же, не спрячешься. Но сам автор на-
зывает детей Б класса – мексиканцами. Те м самым, он на стороне играющих. «Но
Пиррога шёл, гордо закинув голову, как и подобало ходить настоящему индейцу».

Перечитывая Хармса
99
ся реальной жизни, у детей удивительно правильно расставлены
акценты, вот что говорит Чин-гак-хук: «Мы все время на уроках
думаем: как-бы бледнолицые не заняли Ущелья1
. Это мешает нам
заниматься. (!) Давайте предложим сейчас бледнолицым, чтобы
они не занимали Ущелья без нас. Когда мы тут – пусть нападают.
И кто во время звонка к уроку будет в Ущелье, – тому Ущелье и бу-
дет принадлежать на следующей перемене. – Правильно! – в один
голос ответели все краснокожие». «Мир» «детской» прозы уника-
лен, в нём здравый смысл получает единодушную поддержку. Но
как же будет выглядеть битва? В черновике присутствует драка;
пускай без жестокости и с налётом благородства, но даже такую –
Хармс исключил. Рассудительный Чин-гак-хук, способный мудро
предвосхищать последствия, превратил войну в высокоорганизо-
ванное состязание: «“Индейцы! Мы объявили войну бледноли-
цым. Но кто останется победителем? То т, кто завладеет Ущельем и
подзорной трубой? Это поведёт к драке и нас выставят из школы.
Я предлогаю другое. В зоологическом саду есть клетка с орлом.
У орла другой раз выпадают перья, и сторожа втыкают их в дверце
клетки с внутренней стороны. Если согнуть проволочку, то мож-
но достать одно перо. Сегодня мы идём после большой перемены
на экскурсию в зоологический сад. Та к вот я и предлогаю считать
победителем того, кто первый достанет перо орла. Я уже говорил
со Свистуновым и он передаст это бледнолицым. Вождь араукасов
Чин-гак-хук”. Чин-гак-хук показал проэкт войны Галлапуну и опу-
стил его в телеграфную коробочку. Вскоре проэкт, подписанный
всеми индейцами, вернулся к Чин-гак-хуку». Снова образцовые
рассуждения. И ни один не возразил, что «настоящая» борьба всё
же увлекательнее и веселее. «– Эй вы! – кричали бледнолицые, –
пора воевать, идите в Ущелье, а мы вас отуда вышибем! Галлапун
вышел вперёд и низко поклонился. – Бледнолицые! – сказал он, –
Ущелье Бобра достаточно велико, что бы поместить в себе и нас и
вас. Стоит ли драться из за него, когда оно может принадлежать
тому, кто первый выскочит из класса. Я предлогаю другое. Пой-
дёмте все в Ущелье и обсудим мое предложение. В Ущелье набра-
1
«Ущельем Бобра» назывался «тёмный корридор за шкапами с физическими
приборами».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
100
лось столько народу, сколько могло туда поместиться». Финаль-
ный аккорд идиллии.
Обратимся к рассказу «Ломка костей».
1
В нём повествуется о
силаче Васе Иванове. Вася способен выломать из стены печь,2 од-
нако, вопреки огромной силе, он никого не обижает,
3
демонстри-
руя часть своей мощи разве что для забавы («Мы на него всем
классом нападали, а он нас, как щенят, раскидает в разные сто-
роны, а сам стоит посередине и смеется»). Но школу Васе окон-
чить не удалось – учился с трудом – семья же, в поисках счастья,
переехала с ним в Японию. Та м решено было отдать мальчика
с такими задатками заниматься борьбой. Привели Васю к щу-
пленькому мастеру Курано, и тот устроил ему испытание. Вася
должен был ударить мастера, но никак не мог этого сделать, каж-
дый раз оказываясь на полу. Выяснилось – не так велика разни-
ца между Союзом и Японией – и там, и там надо было учиться.
В общем, почему-то «в Японии Васе не понравилось, и он вер-
нулся обратно в Ленинград». «Теперь Василий Петрович Иванов
живет в Ленинграде и служит в автобусном парке. Его работа за-
ключается в том, что он перетаскивает с места на место испор-
ченные автобусы». Вот чем стал заниматься Василий Петрович,
которому столько дано...4 Метафора того, как человек, обладая
невероятным талантом, так и не смог хоть сколь-нибудь реали-
зовать его. Чудотворец, не сотворивший ни одного чуда. Вася
кое -что понимает, поэтому историю с японским учителем джиу-
джитсу рассказывать не любит. Но человек он хороший, и «авто-
ру» этого рассказа, по старой школьной дружбе, он её поведал.
1
Согласно тексту, «ломка костей» – это перевод японских слов «джиу-джитсу»
(названия борьбы). В реальности же «джиу-джитсу» означает «искусство мяг-
кости». Возможно, в этом лукавстве отразилась полная чуждость Хармса наси-
лию: он признаёт совершенствующую составляющую благородной борьбы, но
чувствует – иное. Для него это всё-таки – «ломка костей».
2
Сделал это Вася не нарочно. Просто в темноте он перепутал кафедру (которую
его просили принести) с печью. За свою ошибку он наказан, конечно, не был,
все же понимают – без умысла...
3 Ещё раз повторимся, для «взрослого» Хармса подобное совершенно невоз-
можно, для «детс кого » – наоборот.
4
Заметим, что он не перетаскивает, скажем, балки при строительстве дома,
тем самым всё же косвенно создавая нечто новое.

Перечитывая Хармса
101
Наконец, в « детском» тексте « О том, как Колька Панкин летал
в Бразилию, а Петька Ершов ничему не верил» рассказывается о
двух друзьях, которые спорят по каждому поводу. Кажется, что
размолвки яростные, но на самом деле они никогда не ссорятся.
Колька очень хочет побывать в Бразилии, для этого он с другом
приходит на аэродром. И, как это ни удивительно, лётчик после
уговоров соглашается взять мальчиков к себе на борт. Дальше,
если смотреть глазами Кольки, самолёт приземляется в Брази-
лии, Колька «разбивает» туземцев, после чего они вместе с Петь-
кой садятся в машину проезжающего мимо шофёра и едут в Ле-
нинград. Читатель, конечно, понимает, что всё, мягко говоря, не
совсем так. Пейзаж не поменялся, туземцы, согласно В. Сажину,
ругаются по-фински, да и на машине из Бразилии в Ленинград
не добраться. И Петька твердит о том же: видели они не бизона,
а корову, не пальму, а сосну, не колибри, а воробья. «– Мы и были
в Бразилии, – сказал Колька. – Нет, не были! – сказал Петька.
–
Нет, были! – сказал Колька. – Не-бы-ли, – закричал Петька. –
Были, были, были, бы-ли -и-и! – кричал Колька. – А вон и Ленин-
град виднеется, – сказал шофер, указывая рукой на торчащие в
небо трубы и крыши». Симпатии читателя явно на стороне Коль-
ки. И авторские, кажется, тоже.
1
Недаром в названии говорится,
что Колька летал в Бразилию, а Петька ничему не верил...
Всё это, конечно, и так довольно сентиментально,2 а если бы
Хармс ещё и сказал, что любит детей... В самом деле, автор, име-
ющий у детей колоссальный успех и пишущий о них со столь оче-
видной симпатией ( во всяком случае, создаётся полное ощущение
этого), – невольно воспринимается как весьма недалёкий « люби-
тель человечества», так и не заметивший присутствия всюду зла.
1
Показательна авторская фраза: «Избив как следует Кольку, туземцы, хватая
и бросая в воздух пыль, убежали». Конечно, Кольку побили (а не он раскидал
противников) – «созерцающий» автор с этим не спорит, но финских хулиганов
он называет именно «туземцами» – тем самым поддерживая Кольку. Подобное
было и с «мексиканцами» в «Пере Золотого Орла». Автор и там отчётливо на
стороне фантазёров, ибо именно в них – творчество.
2
После всех этих размышлений довольно удивительно находить отчётливо
«взрослые» тексты про Петю и Леночку в разделе «детс кой» прозы, которой
столь чужды!

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
102
Этого Хармс, разумеется, позволить себе не мог. Он не допустил
бы даже отдалённого намёка на восторженность. Как известно,
он всегда был склонен прятать от окружающих свои чувства.
1
Уж е хотя бы поэтому имело смысл создать маску «детоненавист-
ничества». Без сомнения, Хармс обращался с детьми виртуоз-
но (его талант в этой сфере не подлежит никакому сомнению),
но дилетанту может показаться, что тут нужна ещё и «любовь».
Поэтому он будет ждать от Хармса «любви к детям», причём не-
пременно выраженной в соответствии с его собственными – до-
нельзя наивными – представлениями. Ну а Хармс, конечно, «не
разочарует» – не оставив ни одного обывателя равнодушным...
Наверное, это и есть один из истоков хармсовского эпатажа.
Что же касается «подлинного отношения»... Даниил Иванович
очень ценил воспитание. А по-настоящему воспитанных детей, в
силу объективных причин, не так много. Поэтому, весьма вероят-
но, Хармс действительно не любил большинство встречавшихся
ему (и не только детей!), но вряд ли он их ненавидел.
2
Кроме того,
«ситуативная» неприязнь отнюдь не есть неприятие «детей во-
обще». Хотя «бросающих камни» он, вероятно, не выносил все-
рьёз – что, повторимся, вполне объяснимо...
Возвращаясь к эпатажу – были для него и другие причины.
Хармс, конечно же, не считал себя «детским писателем». Он
прекрасно понимал, что на самом деле – является его литерату-
рой. Возможно, он боялся «остаться» автором детских текстов.3
Поэтому эпатировать «детоненавистничеством» «чинарей»
(а они единственные, не считая Малич, кому он читал свои
«взрослые» произведения), а заодно и прочих поэтов-писателей
имело отдельный смысл – дабы наглядно расставить приори-
теты. Приведём слова Шварца: «Хармс терпеть не мог детей и
гордился этим. Да это и шло ему. Определяло какую-то сторону
его существа. Он, конечно, был последний в роде. Дальше по-
1
Из дневников: «Классифицируй всё на две категории мыслей, на то что можно
говорить и на тайну», «Надо быть хладнокровным, т.е . уметь молчать и не ме-
нять постоянного выражения лица».
2
Заметим, в дневниках сказано именно «не люблю детей».
3
В какой-то мере так и произошло. Широкой аудитории Хармс долгое время
был известен именно благодаря стихотворениям и рассказам для детей.

Перечитывая Хармса
103
томство пошло бы совсем уж страшное. Вот отчего даже чужие
дети пугали его».
1
Нам кажется, в данном случае Шварц «попал-
ся на удочку» того самого литературного поведения. Хотя, если
доверять изданным воспоминаниям Малич2
–
и в них можно
найти подобное («Всю жизнь он не мог терпеть детей»
3
).Аза-
подозрить Хармса в эпатировании супруги – намного труднее.
1
Вопрос «детоненавистничества » кажется Шварцу решённым, поэтому он уве -
ренно переходит к объяснению этого феномена. Помимо версии о радении
Хармса за будущее человеческого рода, существуют и другие. Например, впол-
не возможно, что ненависть Хармса к детям ведёт начало ещё со времён древ-
ней Спарты, где «милосердные » родители сбрасывали слабых и больных детей
со скалы, дабы они в будущем не мучились. Также не исключено, что дети и
старики пугали Хармса своей близостью (в некотором роде с разных сторон)
к небытию. Мы пока не определились, какая из версий наиболее близка нам,
поэтому о причинах хармсовского «детоненавистничества » предпочитаем не
думать вовсе. А главное – и сама «ненависть» вызывает большие сомнения – не
хочется искать причину того, чего, возможно, и нет.
2
Любые воспоминания в принципе вызывают определённые сомнения, а в
данном случае есть ещё и немало сопутствующих факторов... Упомянем здесь
нашу беседу с племянником Хармса – Кириллом Владимировичем Грицыным.
Литературным сферам он предпочел технические, а потому говорил немного,
но лишь о том , что хорошо помнил. У Малич обстоятельно описывается харм-
совский арест, с точностью до бытовых деталей: приехали из НКВД – застали
дома Хармса – провели обыск – увезли с супругой. Конечно же, и Кирилл Вла -
димирович, живший с Хармсом в одной квартире, ясно помнит это потрясшее
семью событие (ему тогда было десять лет). Но вот только, по его словам, Хармс
просто «не вернулся» – его арестовали на улице. Лишь потом удалось выяснить,
где он; а обыск провели далеко не сразу. Всё это никак не сходится с исключи-
тельно подробным рассказом Малич. Разумеется, и то, и то – воспоминания, но
по части фактов Кирилл Владимирович вызывает у нас большее доверие. Есть
в мемуарах Малич ещё один подозрительный момент, плохо согласующий-
ся с образом Хармса (сформированным его текстами, дневниками и письма-
ми). Речь идёт о женщинах, которых он «регулярно водил к себе на квартиру»
(«У нас уже были такие отношения, что когда я, например, возвращалась с ра-
боты, я не сразу входила, – я приходила и стучалась в дверь. Я просто знала, что
у него там кто-то есть, и чтобы не устраивать скандал, раньше чем войти сту-
чала...»). По этому поводу Кирилл Владимирович с уверенностью сказал, что
этого, несомненно, не было.
3 Практически дословно то же самое есть и у самого Хармса. Правда в несколько
другом контексте: «– А я бы пнул его сапогом прямо в морду, – сказал я. – Те р -
петь не могу покойников и детей. – Да, дети – гадость, – согласился Сакер-
дон Михайлович». Чем не « мудрый старик» или почитатель императора? Даже
если Хармс и указывает на себя (учитывая его близость повествователю « Стару-
хи»), тут он никак не «гордится» (Шварц) своим отношением к детям – скорее,
наоборот...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
104
Что ж, отчасти кое -что можно объяснить её же словами: «Даня
был странный. Трудно, наверное, было быть странным боль-
ше. Я думаю, он слишком глубоко вошёл в ту роль, которую себе
создал».
1
В общем, конечно, все приведённые выше предположе-
ния носят гипотетический характер. Впрочем, и у изложенного
ниже та же степень достоверности.
«Детская» проза Хармса, несомненно, несёт отпечаток эмоци-
ональной вовлечённости автора. Вполне логично предположить,
что и идеалы, представленные там, он разделял. Не стоит «поло-
жительность» детей (которые даже лу
́
чше взрослых!) списывать
на конъюнктурные2 соображения, у Хармса, конечно, была воз-
можность писать в детские журналы по-другому. Когда же Хармс
действительно хотел выразить своё недовольство, ему это впол-
не удавалось «даже» в «Чиже» и «Еже». В качестве примера про-
читаем «О том, как старушка чернила покупала». Старушка пы-
тается купить чернил, но Петербург, увы, уже давно советский.
Она же осталась где -то «там», и к этой жизни не приспособле-
1
Экстравагантное поведение Хармса хорошо известно. Но вряд ли Даниилу
Ивановичу эпатаж нужен был лишь для привлечения внимания. Обычно по-
добное предназначается знающим, «как надо». Именно для таких совершается
нечто « непозволительное». А между тем эти « сумасшествия», так шокирующие
обывателя, – неплохой повод задуматься. Высокоорганизованный эпатаж сму-
щает и заставляет, хоть на секунду, почувствовать « неуютно» даже уверовавших
в «твёрдость» своей «ноги». Правда, впоследствии Хармс имел возможность
демонстрировать «созданную им роль» только собственным знакомым, но и
им это было небесполезно... Вот, к примеру, Хармс часто «с восторгом» вспо-
минал заключение . Пояснений на этот счёт он не давал. Наверное, почти все
видели в этом очередную хармсовскую «причуду». Но современный читатель,
благодаря дневнику, знает: только в тюрьме у него была спокойна совесть («не
было тревоги, что я не делаю чего-то по своей вине» – тем не менее, судя по той
же записи, возвращаться туда он «не хотел »!). Как видно, за внешне безумной
формой скрывалось вполне глубокое содержание. Может, и с «детоненавист-
ничеством» та же история? В статье (!) «Прав был император Александр Виль-
бердат...» Хармс доводит «ненависть» к детям уже до какого-то совершенно
невообразимого предела. Казалось бы, дальше некуда, уже невозможно не за-
метить подвох («показать взрослому человеку ребёнка считалось наивысшим
оскорблением»). Но тех, кто считал Хармса «детоненавистником», как видим,
это не остановило...
2
Чтобы по-настоящему почувствовать значение этого слова, достаточно загля-
нуть в «Чижа» середины тридцатых, где не обнаружится ни одного (!) рассказа
без Сталина, Щорса, Ворошилова, шпионов, учений и тому подобного.

Перечитывая Хармса
105
на: в керосинной лавке спрашивает французские булки, на до-
роге чуть не попадает (поочерёдно) под автомобиль, извозчика,
трамвай и мотоциклет; да и про чернила кого ни спросит – никто
«не знает». Зато каждый спешит ей сообщить, что она «с луны
свалилась». «На Кособокой улице пыль поднялась. Вышли двор-
ники улицу поливать из брезентовых кишок с медными наконеч-
никами ... Из ворот 17-го дома вышла старушка. В руках у неё зон-
тик с большой блестящей ручкой, а на голове шляпка с черными
блёстками. – Скажите, – кричит она дворнику, – где чернила про-
даются? – Что? – кричит дворник. Старушка ближе: – Чернила! –
кричит. – Сторонитесь! – кричит дворник, пуская струю воды.
Старушка влево и струя влево. Старушка скорей вправо, и струя
за ней. – Ты что, – кричит дворник, – с луны свалилась, видишь,
я улицу поливаю!» Почему-то как раз дворник не сильно меняет-
ся от «детских» текстов ко «взрослым»... Довольно нетрудно ул о -
вить связь старушки из «17-го дома» с одноименным годом (ясно,
с какой «луны свалилась»). И она единственная (до появления
«тонкого»), кто вызывает сочувствие и симпатию.
1
Старушка спо-
койно и вежливо реагирует на хамство и эгоизм.
2
Не надо быть
1
«Положительность» старушки – немаловажна , ведь приписываемая Хармсу
«ненависть» к старикам проходит в одном ряду с обсуждаемой «ненавистью»
к детям.
2
«– Чернила? – Чернила. – А рыбы не нужно? – Нет. – Значит, чернила? – Да.
–
Да вы что, с луны что ли свалились! – сказал парень. – Значит нет у вас чер-
нил, – сказала старушка и дальше пошла ». « – Мне чернила нужны, а не яго-
ды, говорит она. – Какие чернила – красные или черные? – спросила торговка.
–
Черные , – говорит старушка . – Черных нет, – говорит торговка. – Ну тогда
красные, – говорит старушка. – И красных нет, – сказала торговка. – П рощай-
те, – сказала старушка и пошла ». Вот ещё характерный пример: «– Обожди не -
много. Скажи, где чернила продаются? А человек на осле не расслышал, видно,
что старушка ему сказала, а поднял какую-то трубу с одного конца узкую, а с
другого широкую, раструбом. Узкий конец приставил ко рту да как закричит
туда, прямо старушке в лицо, да так, что за семь верст услыхать можно: СПЕШИ-
ТЕ УВИДЕТЬ ГАСТРОЛИ ДУРОВА ... БИЛЕТЫ ПРИ ВХОДЕ! Старушка с испуга
даже зонтик уронила. Подняла она зонтик да от страха руки так дрожали, что
зонтик опять упал». Даже помощь у «советских» выглядит бесчеловечно: «Со-
всем перепугалась старушка, но хорошо добрый человек нашелся, схватил он её
за руку и говорит: – Вы что, – говорит, – будто с луны свалились! Вас же задавить
могут. И потащил старушку на другую сторону. Отдышалась старушка и только
хотела доброго человека о чернилах спросить, оглянулась, а его уж и след про-
стыл». Как «добр» этот человек, читателю ясно.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
106
особенно искушённым, чтобы понять, каким в этом тексте яв-
лено советское общество.
1
В общем, высказаться Хармс смог и в
«детском» рассказе...
2
На этом мы завершаем разговор о «детском» Хармсе. В ка-
честве основного итога можно предположить, что писатель
прекрасно осознавал, насколько важен процесс воспитания;
и, скорее всего, отнюдь не «ненавидел» детей. Мало того, судя
по косвенным признакам, к детям «вообще» он мог относиться
и с некой теплотой. Наконец, Хармс имел у детей колоссальный
успех, а в чуткости, как известно, им не откажешь: если их дей-
ствительно ненавидят – они это чувствуют...
В нашем обсуждении было бы неправильно обойти «Разгово-
ры» «чинарей», записанные Липавским. Та м зафиксировано, как
Хармс однажды сказал: «Нахальство – самое неприятное. Я детей
1
Символично, в Ленинграде нельзя найти именно чернил! Для бытового же
существования всего вроде хватает, а о другом – зачем задумываться? Ничего,
совсем скоро и этого не будет.
2
Хармс написал не только о «злободневном», но даже успел затронуть «лич-
ное». Обратим внимание на «преуспевающего» коллегу. По мнению Сажина,
старушка, в конце концов, приходит в редакцию «Ежа» – уж не Олейников
ли имеется в виду? «– Да, – говорит толстый, – написал я рассказ о мальчике,
который лягушку проглотил. Очень интересный рассказ. – А я вот ничего вы-
думать не могу, о чем бы написать, – сказал тонкий, продевая шнурок через
дырочку. – А у меня рассказ очень интересный, – сказал толстый человек. –
Пришел этот мальчик домой, отец его спрашивает, где он был, а лягушка из
живота отвечает: ква-ква! Или в школе: учитель спрашивает мальчика, как
по-немецки “с добрым утром”, а лягушка отвечает: ква-ква! Учитель ругается,
а лягушка: ква-ква-ква! Вот какой смешной рассказ, – сказал толстяк и потер
свои руки». Да, без сомнения, рассказ гениален!.. « – Я нигде чернил найти не
могла, – сказала старушка, – всех спрашивала, никто не знал. А тут, смотрю,
книги лежат, вот и зашла сюда. Книги-то, чай, чернилами пишутя! – Ха, ха,
ха! – рассмеялся толстый человек. – Да вы прямо как с луны на землю свали-
лись!» «Толстый» оказывается ничем не лучше остальных. Угадываются за-
чатки образа Сакердона Михайловича... Но «главное» – в другом. Те к с т -то на
самом деле – лирический. Ведь в « тонком» узнаётся сам Хармс. У него, в отли-
чие от «толстого», во всём затруднения. Впечатление он производит жалкое:
едва он завяжет шнурки на одном сапоге – они немедленно развязываются
на другом. Казалось бы, «тонкий» сам нуждается в помощи, но понять и по-
жалеть старушку способен только он. «Тонкий» бросается помогать старушке,
та к и не справившись со своими шнурками...

Перечитывая Хармса
107
потому так не люблю, что они всегда нахальные».
1
Перед нами
практически признание, которое Хармс себе вдруг позволил.
В какой-то мере оно даже довольно простодушное. И речь здесь
не о ненависти к детям, а лишь о не любви к ним! Причём Хармс
говорит о неприятии детей как черты, присущей лично ему2 (та
самая « ситуативная» неприязнь!). И ей он приводит вполне « жи-
тейское» объяснение – они « нахальные».
3 Стоит ли упоминать, что
в текстах о мотивах ненависти – ни слова, там всё «очевидно»:
нельзя любить эти «мерзкие существа». Хотя нет, иногда кое -что
«объясняется», например, что «склонность к детям – . . . почти то
же, что склонность к испражнениям». Согласимся, крайне наи-
вно отдавать предпочтение последнему «объяснению». Возмож-
но, из подобных бесед и зародилась маска «детоненавистника»,
следы которой есть и в «Разговорах»: «Между тем ели пирог и
Д. X. бесстыдно накладывал в него шпроты, уверяя, что этим он
исправляет оплошность хозяев, забывших начинить пирог.
4
По-
том он стал рассуждать о воспитании детей, поучая Н. А .
5
Д. X.:
Надо ребёнка с самого раннего возраста приучать к чистоте.
И это совсем не так сложно. Поставьте, например, у печки желез-
ный лист с песком... Младенец же спал в это время в кроватке и
не знал, что о нём так говорят. Но Н. А . эти шутки были неприят-
ны». В этом фрагменте – Хармс словно из Госиздата и не уходил...
Вообще, взаимоотношения с «чинарями», тем более «чи-
нарство» самого Хармса – весьма тонкий вопрос (вскользь уже
1
На что Липавский ответил: «От детей нужно требовать двух вещей: правдиво-
сти и уважения к взрослым. Они должны привыкнуть к уважению, чувствовать,
что есть, может быть, и непонятное, но более важное, чем сам. Иначе вырастет
пустой человек. Не уважающий своих родителей становится или негодяем или
неврастеником, несчастным человеком». Уже по одной этой фразе ясно, кто
окружал Хармса. Контраст с Даниилом Ивановичем разительный. Подобные
сентенции, согласимся, уже сами по себе вызывают желание эпатировать.
2
В текстах же представлена именно тотальная ненависть, в которой персонаж
совершенно уверен, не сомневаясь, что и все «нормальные люди» думают так
же.
3
Эта мотивировка хорошо сочетается с нашими прежними разговорами о том ,
каких детей Хармс не любил. Кроме того, она чуть более правдоподобна, неже -
ли дневниковое негодование об «отсутствии формы» у «детс кого крика».
4
Задан определённый контекст. Скажем так, не вполне серьёзный...
5 Заболоцкого.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
108
затрагивавшийся выше). Насколько серьёзно Хармс разделял
«увлечения» этого, несомненно, близкого ему круга? Характерен
эпизод, описанный Михаилом Мейлахом. «Чинари», как извест-
но, отвергали любые штампы, пересматривали общепринятое и
вообще стремились делать всё «наоборот».
1
И вот Яков Семёно-
вич Друскин однажды попытался в этой стилистике поговорить
с маленьким сыном Введенского: объясняя всё «наоборот» – ин-
версно. Отцу это крайне не понравилось, и он сказал, что так
Друскин может воспитывать собственных детей. Как видно, для
Введенского границы «чинарства» были чётко очерчены. Есть
немало оснований заподозрить в этом же и Хармса. Быть может,
самый показательный в этом смысле рассказ – «Четыре немца
ели свинину и пили зелёное пиво...». Персонажи там именуются
исключительно «немцами» (словно речь идёт о какой-то секте):
«немец Клаус», «немец Михель» – никак иначе. Сразу вспоми-
нается: «чинарь Хармс», «чинарь Введенский» (так они не раз
себя называли – к примеру в письме к Пастернаку – «Борису Ле-
онтьевичу»). Перед нами «разговоры чинарей» – «элитарного
общества» – в версии Хармса.
2
Надо сказать, признак «избран-
1
В молодости это привлекало и самого Хармса: «В кухне на плите лежала ма-
ленькая чёрненькая собачка по имяни Кепка. Иван Фёдорович любил удивить
людей и некоторые вещи делал шиворот на выворот. Он нарочно приучил
кота Селивана сидеть в прихожей, а собаку Кепку лежать на плите» («Иван Фё-
дорович пришёл домой...» – ранний рассказ, где Хармс рисует себя). Кепкой
звали хармсовского «мерзкого чёрного пёсика, клопа на паучьих ногах» (вос-
поминания Алисы Порет).
2
В то м, что в рассказе подразумеваются «чинари», сомнений практически нет.
Характерно распитие именно «пива» (К. В. Грицын упомянул, что Хармс с дру-
зьями употребляли исключительно этот напиток). И столь близкие Хармсу
«немцы» тоже выбраны неслучайно, позднее он напишет («Однажды я пришел
в Госиздат...»): «Теперь я всё понял: Леонид Савельевич немец. У него даже есть
немецкие привычки. Посмотрите, как он ест. Ну чистый немец, да и только!
Даже по ногам видно, что он немец». В «Четырёх немцах» есть и мотив еды
(«Немец по имяни Клаус подавился куском свинины и встал из-за стола. То гд а
три других немца принялись свистеть в кулаки и громко издеваться над постро-
давшим. Но немец Клаус быстро проглотил кусок свинины, запил его зелёным
пивом и был гото в к ответу»), и мотив ног («Тр и других немца, поиздевавшись
над горлом немца Клауса, перешли теперь к его ногам и стали кричать, что ноги
у немца Клауса довольно кривые»), да и Леонид Савельевич Липавский – не кто
иной, как «автор» «Разговоров».

Перечитывая Хармса
109
ности» в рассказе выбран тот ещё: быть «немцем». Но вот толь-
ко «немецкость» эта (читай – «чинарство») почему-то ничем не
помогает. А присмотреться – «немцы»-то ведут себя как те самые
дети, причём отнюдь не из «детской» прозы: «Особенно один
немец, по имяни Михель, смеялся над кривыми ногами немца
Клауса. То гд а немец Клаус показал пальцем на немца Михеля
и сказал, что он не видел второго человека, так глупо выговари-
вающего слова “кривые ноги”». Не стоит думать, что «немцы»
просто безобидно шутят: «Ту т немец Клаус выпил немного зе-
лёного пива с такими мыслями в своей голове: “вот между мной
и немцем Михелем начинается ссора”». Причина ссоры, несо-
мненно, – достойная... Да и её уровень тоже – кто кого обиднее
обзовёт и за кем останется последнее слово. И «немцу Клаусу»
(в котором угадывается Хармс) ничего не остаётся, как от злости
утешаться собственной «недосягаемостью»: «немец Клауз, от-
пив немного пива, посмотрел на всех с видом, говорящим сле-
дующее: “Я знаю, что вы от меня хотите, но я для вас запертая
шкатулка”». Наверняка и Хармс ощущал себя в обществе «чина-
рей» «запертой шкатулкой» (о чём впрямую говорит этот текст),
но полностью дистанцироваться, увы, не удавалось – взгляд
«немца Клауза» всё равно заискивающе направлен на окружаю-
щих. Атмосфера рассказа оставляет тягостное впечатление, ведь
судя по ней, «сборище друзей» Хармса радовало не всегда, хотя
написан текст всего лишь в июне 1933-го...
1
Вернёмся к «чинарской» тяге к инверсиям и страсти к развен-
чанию стереотипов. Завести они могут далеко: дети – ценность,
любить их – общепринятая добродетель, Хармс – «детский пи-
сатель» – почему бы не опрокинуть разом все эти банальности?
Выходит, Хармс эпатирует «чинарей» ничем иным, как – соб-
ственно «чинарством» – наглядно демонстрируя, во что пре-
вращается их доктрина, последовательно доведённая до логиче-
ского конца! «И что за чудо» – результат, судя по всему, начинает
смущать самих же «чинарей»... Разговор о «чинарстве» подтал-
1
Сильнейшая же дискредитация «чинарства» будет явлена позднее в самом
внятном и масштабном тексте Хармса – произойдёт это в разговоре с Сакердо-
ном Михайловичем.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
110
кивает вновь обратиться к тексту «Однажды я пришел в Госиз-
дат...» . Вспомним, Хармс обозначает (не более!) в повествователе
себя самого. В рассказе, словно в зеркале, отражается его образ
поведения с друзьями и знакомыми. Вот он, «чинарь», тут как
тут, а вот и его маска «детоненавистника».
1
Но мерзкая сущность
рассказчика явлена совершенно недвусмысленно. Для чего же
Хармс совмещает облик «чинаря» с образом почти что «мудрого
старика»? Возможно, он вновь хочет показать, что «чинарь» не
сильно отличается от прочих, «чинарство» – лишь планктон, ма-
ска, если заглянуть глубже и увидеть «человеческое» – там будет
привычный порок.
2
Повторимся, мы вовсе не отождествляем Хармса с рассказ-
чиком, «однажды пришедшим в Госиздат» (хотя бы ввиду неве-
роятной глупости последнего), и с крайним подозрением отно-
симся даже к косвенному приписыванию Хармсу «детоненавист-
нических» высказываний из его текстов.
3
Хоть в них зачастую и
подчёркнуто много автобиографического – соответствующие
повествователи,4 мягко говоря, более чем сомнительны. Как мы
попытались показать, Хармс хотел быть на них максимально не-
похожим – сил, увы, по-видимому, хватало не всегда...
Поздний рассказ «Власть» в некотором смысле подытожива-
ет сказанное в текстах «Однажды я пришел в Госиздат...», «Я не
люблю детей, стариков...» и подобных. «Фаол сказал: “Мы гре-
1
Таким образом, у детей здесь ещё одна «функция» (наделить рассказчика чер-
тами хармсовского поведения), можно назвать её «идентификационной» (ор-
фографические ошибки, возможно, отчасти играют ту же роль «узнавания»).
2
Дискредитируя «чинарство», Хармс, кажется, чаще всего имеет в виду себя,
а не других (впрочем, к примеру Олейникову, сильно «досталось» в «Стару-
хе»). Конечно же, мы ни в коем случае не приравниваем «чинарство» и «по-
рок»; речь идёт, повторим, всего лишь об их благополучном сосуществовании,
и именно на это – намекает Хармс.
3
Среди них уже разбиравшиеся: «Меня называют капуцином...», «Воспомина-
ния одного мудрого старика...», «Однажды я пришел в Госиздат...», «Я не лю-
блю детей, стариков...», и даже « Прав был император Александр Вильбердат...».
Можно пойти дальше , и говорить об авторской ненависти к детям, опираясь
на «Реабилитацию». Но в этом текс те почему-то уже почти никто не узнаёт в
рассказчике Хармса.
4
Характерно: на «мерзость» детей всегда указывает повествователь, а не «сто-
ронний» и «беспристрастный» авторский взгляд.

Перечитывая Хармса
111
шим и творим добро в слепую. Один стряпчий ехал на велосипе-
де и вдруг, доехав до Казанского собора, исчез. Знает ли он, что
дано было сотворить ему: добро или зло? ...”». Задан актуальный
«философский» вопрос, а потому можно быть уверенным – пе-
ред нами «чинарь». Фаол продолжает: «Или такой случай: один
артист купил себе шубу и якобы сотворил добро той старушке,
которая, нуждаясь, продавала эту шубу, но зато другой старушке,
а именно своей матери, которая жила у артиста и обыкновенно
спала в прихожей, гд е артист вешал свою новую шубу, он сотво-
рил, по всей видимости, зло, ибо от новой шубы столь невыно-
симо пахло каким-то фармалином и нафталином, что старуш-
ка, мать того артиста, однажды не смогла проснуться и умерла.
Или еще так: один графолог надрызгался водкой и натворил та-
кое, что тут, пожалуй, и сам полковник Дибич не разобрал бы,
что хорошо, а что плохо. Грех от добра отличить очень трудно».
И в самом деле, грех от добра отличить практически невозмож-
но, ведь, если приглядеться, это же почти одно и то же... Не сто-
ит забывать, с кем Фаол ведёт столь интеллектуальную беседу:
«Мышин, задумавшись над словами Фаола, упал со стула. – Хо-
хо, – сказал он, лежа на полу, – че-че». «Чинарь» не просто пыта-
ется «познать бытие», но ещё и стремится просветить и возвы-
сить «ближнего». Последний, надо сказать, выбран очень удач-
но, ведь приход мысли в голову Мышина никогда не протекает
незаметно: это будоражит его настолько, что он с непривычки
падает со стула. Несомненно, с таким собеседником нужно го -
ворить исключительно о «философском» и самым высоким сти-
лем... «Чинарь» последовательно создаёт «непростую теорию»,
согласно которой, на любой поступок можно посмотреть так,
а можно и иначе. Но вот только зачем Фаолу нужна вся эта «гиб-
кость»? А всё за тем же: «Возьмем любовь. Буд то хорошо, а буд то
и плохо. С одной стороны, сказано: возлюби, а с другой стороны,
сказано: не балуй.
1
Может, лучше вовсе не возлюбить? А сказано:
возлюби. А возлюбишь – набалуешь. Что делать?» Да, действи-
1
«Возлюби» – это, как известно, канонический текст, а вот «не балуй» – уже
«творчество» Фаола , искажающего ясное и чёткое предписание «не прелюбо-
действуй» и намеренно создающего во всём этом видимость противоречий.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
112
тельно, что же делать? Ведь так и хочется послушаться, а «нет,
мудрёно». Ошиблись «там», видимо... Читаем дальше: «Может,
возлюбить, да не так? То гд а зачем же у всех народов одним и тем
же словом изображается возлюбить и так и не так?1 Вот один ар-
тист любил свою мать и одну молоденькую полненькую девицу.
И любил он их разными способами. Он отдавал девице большую
часть своего заработка. Мать частенько голодала, а девица пила
и ела за троих. Мать артиста жила в прихожей на полу, а деви-
ца имела в своем распоряжении две хорошие комнаты. У девицы
было четыре польто, а у матери одно. И вот артист взял у своей
матери это одно польто и перешил из него девице юбку. Наконец,
с девицей артист баловался, а со своей матерью не баловался
и любил ее чистой любовью. Но смерти матери артист побаивал-
ся, а смерти девицы артист не побаивался. И когда умерла мать,
артист плакал, а когда девица вывалилась из окна и тоже умерла,2
артист не плакал и завел себе другую девицу. Выходит, что мать
ценится, как уника, вроде редкой марки, которую нельзя заме-
нить другой». Фаол оказался ещё хуже, чем можно было ожидать.
У него нет ни совести, ни ума, его заключение и бесчеловечно,
и глупо.3
«– Шо -шо, – сказал Мышин, лежа на полу, – хо -хо». «Со-
беседник» в своём репертуаре, заметим, встать ему до сих пор не
удалось, но ведь и лёжа слушать довольно удобно... Фаол продол-
жает: «И это называется чистая любовь! Добро ли такая любовь?
А если нет, то как же возлюбить?» Фаол неплохо продвигается:
вот уже и «чистая любовь» – по-видимому, очередной предрас-
судок – не так смущает рассказчика... «Одна мать любила своего
ребенка. Этому ребенку было два с половиной года. Мать носила
его в сад и сажала на песочек. Туд а же приносили своих детей
и другие матери. Иногда на песочке накапливалось до сорока
маленьких детей. И вот однажды в этот сад ворвалась бешенная
собака, кинулась прямо к детям и начала их кусать. Матери с во-
1
Вспоминаются «Разговоры»... Фаол же пока на длинном демагогическом пути
оправдания страстей. Аргументы тщательно собираются...
2
Страшно не столько «падение из окна», сколько его обыденность – интонация
рассказчика не изменяется ничуть.
3
Вновь убеждаемся: невоспринятые ценности – один из самых распространён-
ных хармсовских инвариантов.

Перечитывая Хармса
113
плями кинулись к своим детям, в том числе и наша мать». Прямо-
таки « научный стиль». «Она, жертвуя собой, подскочила к собаке
и вырвала у нее из пасти, как ей казалось, своего ребенка. Но, вы-
рвав ребенка, она увидела, что это не ее ребенок, и мать кинула
его обратно собаке, чтобы схватить и спасти от смерти лежащего
тут же рядом своего ребенка.
1
Кто ответит мне: согрешила ли она
или сотворила добро?»
2
Ответить тут, ясное дело, может только
один субъект: «– Сю-сю, – сказал Мышин, ворочаясь на полу».
Фаола этот ответ вполне устраивает, его уже обуял риторический
экстаз: «Грешит ли камень? Грешит ли дерево? Грешит ли зверь?
Или грешит только один человек?» Хармс (как это уже бывало
неоднократно) исключает даже случайную возможность воспри-
нимать серьёзно рассуждения Фаола. На фоне происходящего
безумия раздаётся лишь: «– Млям-млям .. . – шуп-шуп». «Фаол
продолжал: “Если грешит только один человек, то значит, все
грехи мира находятся в самом человеке. Грех не входит в чело-
века, а только выходит из него. Подобно пище: человек съедает
хорошее, а выбрасывает из себя нехорошее. В мире нет ничего
нехорошего, только то, что прошло сквозь человека, может стать
нехорошим”. – Умняф, – сказал Мышин, стараясь приподняться с
пола». Увлекшийся Фаол не замечает полного отхода от темы – он
всё ещё строит логические связки, но они уже не призваны под-
твердить какую-либо мысль. Те м не менее Фаол всё-таки вспо-
минает, к чему была вся речь, и тогда наступает кульминация:
«“Вот я говорил о любви, я говорил о тех состояниях наших, ко -
торые называются одним словом “любовь”. Ошибка ли это языка,
или все эти состояния едины? Любовь матери к ребенку, любовь
сына к матери и любовь мужчины к женщине – быть может, это
всё одна любовь?” – Определенно, – сказал Мышин, кивая голо -
вой». Вот он, венец мыслей – прямое и явное «извинение греха».
Сам Мышин, всё время что-то мямливший на полу, мгновенно
и чётко реагирует на «непорочность» «любви мужчины к жен-
щине» (не грешно же матери любить сына). «Определённо»...
1
Дети, так интересующие нас, – здесь на периферии и, скорее всего, просто по-
могают «рассказать историю».
2
Серьёзно раздумывать над этим, на наш взгляд, не стоит. Ведь вся эта новелла
рассказывается исключительно в поисках «парадоксов» «чистой любви»...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
114
Это Мышина, несомненно, устраивает, тут его ума хватает...
Но философа так просто не остановить, «кошки рядом нет», по-
этому остаётся продолжать свои речи, взлетая уже на совсем не-
досягаемую для понимания высоту: «Да, я думаю, что сущность
любви не меняется от того, кто кого любит. Каждому человеку
отпущена известная величина любви. И каждый человек ищет,
куда бы ее приложить, не скидывая своих фузеляжек. Раскры-
тие тайн перестановок и мелких свойств нашей души, подобной
мешку опилок...» Здесь многоточие – авторское – явный намёк
на нескончаемость этого уже шизофренического потока созна-
ния. Мышину тоже всё это надоело (кроме того, главное-то он
уже услышал!): «– Хветь! – крикнул Мышин, вскакивая с пола.
–
Сгинь!» Когда надо, Мышин может быстро «вскочить с пола»
и продемонстрировать силу.
1
«И Фаол рассыпался, как плохой
сахар». «Чинарь», ко всему прочему, ещё и слаб... Он пропадает
при первой опасности. Его сахарные и удобные речи на поверку
оказываются пшиком.
2
И «чинарство» – ни от чего не спасёт...
Напоследок обратимся к рассказу «Лидочка сидела на корточ-
ках...». С него, наверное, даже можно было начать главу. Но вот
только тогда говорить было бы практически не о чем. Ведь по
одному этому рассказу можно понять практически всё. «Лидочка
сидела на корточках и деревянным стаканчиком копала песок».
Перед нами хорошая маленькая девочка. В этом нас убеждает
следующее же предложение: «Рядом на скамейке сидела пле-
чистая девка с пухлыми губами и толстыми икрами. Это была
Анюта, Лидочкина нянька». Вновь отношение Хармса к персо-
нажу выясняется моментально. И писатель недолго интригует
читателя, гадающего, в чём же причина авторской неприязни:
«Обыкновенно к ней подсаживался военный, брал её за руки
и так они сидели, пока Лидочка играла в песочке». Интересу
́
ет
1
Он, скорее всего, из тех, «кто бьёт» (недаром рассказ назван «Власть»).
А периоды его бездействия и спокойствия никак не должны притуплять бди -
тельность. Зверь есть зверь, даже когда он спит.
2
На финал можно взглянуть и по-иному. Быть может, Фаол, подобно шама-
ханской царице из «Сказки о золотом петушке », – лишь воплощение страстей
Мышина. Потому-то Фаол и исчезает столь бесследно при первом же посыле
Мышина («А царица вдруг пропала, Будто вовсе не бывало»).

Перечитывая Хармса
115
Анюту уже не раз встречавшийся нам порок, и как она увлече-
на воспитанием девочки – ясно вполне. «На этот раз военный
почему-то не пришёл и Анюта сидела на скамейке, положив ногу
на ногу и злыми глазами поглядывая на проходящих мимо муж-
чин». Нейтральных эпитетов Анюта не удостаивается. «Лидоч-
ка подбросила песок на воздух, песок полетел по ветру и попал
няньке в глаза. – Лидка! не смей бросаться песком! – крикнула
Анюта. Лидочка нарочно подбросила на воздух ещё целую горсть
песку». Хармс снова обнаруживает осведомлённость, удивитель-
но точно рисуя естественное поведение ребёнка. Если считать
Хармса «детоненавистником», то этот эпизод следует понимать
так: гадкая маленькая девочка мало того что кидается песком,
так ещё и продолжает делать это нарочно, после того, как её по-
просили прекратить. Но, к счастью, автор успел расставить ак-
центы: несомненно, «плохое» поведение Лидочки – полностью
вина Анюты, абсолютно увлечённой собой. «Анюта вскочила
со скамейки, схватила Лидочку за руку и потащила её к выходу.
Лидочка молча шла за Анютой. Мимо пробежала маленькая со -
бачка с бубенчиком на спине. Лидочка хотела остановиться и по-
смотреть на собачку, но Анюта дернула Лидочку за руку и повела
её дальше. – Нечего на каждую собаку останавливаться, – гово-
рила нянька, таща Лидочку к выходу. Лидочка злилась, но созна-
вая, что Анюта сильнее, покорно шла дальше, стараясь только
правой ногой поднять с дорожки как можно больше пыли». Ту т
даже угадываются намёки на некую очарованность детской не-
посредственностью. «У самого выхода к ним подошёл военный,
который обыкновенно подсаживался к Анюте и брал её за руки.
Увидя военного, Анюта выпустила из своих рук Лидочкину руч-
ку и пошла навстречу военному, на ходу одергивая свою юбку.
Лидочка выбежала из сада и побежала по панели ... повернула
за какой-то дом и вдруг увидала перед собой совершенно не-
знакомую улицу. Лидочка хотела повернуть обратно, но из ворот
дома выехал задом грузовой автомобиль, встал поперёк панели
и преградил Лидочке дорогу. Лидочка потопталась на месте, по-
моргала глазами и вдруг громко заплакала». Чуда не произошло:
Лидочка убежала и потерялась непосредственно из-за вожделе-

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
116
ния Анюты – сцена символична до гротеска.
1
Но худшее, конечно,
впереди. Появляется дядя Мика, сразу вызывающий отвращение:
«Лидочка подняла глаза и увидала перед собой старичка в золотых
очках, в белом картузе, засаленном клечатом пиджаке и коротких,
до щиколотки, брюках, из-под которых виднелись грязные шёлко-
вые носки ярко зелёного цвета ... От старичка пахло одеколоном и
корытом, в котором моют грязное бельё». Дядя Мика, несмотря на
сопротивление девочки, притаскивает Лидочку к себе. Он, как и
ожидалось, оказывается злодеем: «Лидочка села на диван и хотела
уже заплакать, но старичек опять зажал ей рот рукой и прошипел:
–
Заплачите, барышня, так я вам больно сделаю, возьму и оторву
вашу головку. Вы умрете и ваша мама вас больше не увидит. Лидоч-
ка заплакала. Старичек еще сильнее сжал ей рот. Лидочка начала
отбиваться, но старичок повалил её на диван и грязным пальцем
полез ей в рот. Лидочка закричала во весь голос. Но старичек за-
сунул свой палец прямо Лидочке в глотку, Лидочка поперхнулась
и закашлилась. – Замолчи! – сказал ей старичок и вдруг прибавил
страшным голосом: – Если закричишь, я тебя начну разрывать!2 Го -
лос был такой страшный, что Лидочка замолчала. Старичек сел на
диван рядом с Лидочкой. – Ну вот, – сказал старичек, двигая около
Лидочкиного лица своими вонючими пальцами с длинными ко-
ричневыми ногтями, – ну вот барышня и успокоились. Вы меня,
барышня, напрасно боитесь. Я ведь добрый-добрый. И зовут меня
дядя Мика. Дядя Мика любит таких маленьких барышень, как вы.
Дядя Мика играет с такими барышнями в разные игры и угощает
маленьких барышень вкусными шеколадными пумпошками. Дядя
Мика очень добрый. Сейчас добрый дядя Мика разденет малень-
кую барышню и положет ее голенькую на шёлковую подушку ...
Лидочка закричала. Сейчас же дядя Мика всунул ей в рот свой
палец. – Молчать! – крикнул дядя Мика и ласковым голосом при-
бавил: – А если маленькая барышня не замолчит, мы ещё дальше
воткнём ей в горлышко свой палец, а потом выбросим малень-
кую барышню в окошко. Маленькая барышня упадёт и сломает
1
Те м самым Лидочка , вслед за Петей Гвоздиковым и Леночкой, продолжает га-
лерею «брошенных» детей.
2
Здесь (в отличие от предыдущих многочисленных «казней») нет даже намёка
на забавность – тут по-настоящему «страшно».

Перечитывая Хармса
117
все свои маленькие косточки. Лидочка молчала и с ужасом смо-
трела на старичка. А старичек опять уткнулся лицом в Лидочкин
животик. Колючие борода и усы кололи Лидочку. – Дядя Мика!
Дядя Мика! – тихо кричала Лидочка». Далее у Хармса был намёк
на физиологические подробности (вычеркнутый впоследствии),
после чего следовала запись: «Хотел написать гадость и написал.
Но дальше писать не буду: слишком уж гадко». Когда Хармс хотел
«написать гадость», ему пришёл в голову именно этот рассказ,
именно такая история с маленькой девочкой.
1
Но «даже» писать2
об этом он дальше не может. Как и читателю, автору так же «га-
док» дядя Мика, так же мила Лидочка – «детоненавистничества»
нет и следа.3 Хармс пишет беспрецедентное для себя4 окончание:
«В это время в дверь постучали ... – Открой те дверь! – раздался
из корридора мужской голос. Потом этого противного старика
высекли и посадили в тюрьму, а Лидочку вернули папе и маме».
Ту т удивительно всё: стук в дверь и мужской голос – это спасение,
а не предвестники, как обычно, большой беды или драки. Послед-
нее предложение (счастливый конец!) как будто и не Хармсом
написано – настолько оно выделяется. Но написать его было со-
вершенно необходимо – такая «гадость» не должна существовать...
«Даже» на бумаге.
Всё же довольно странно, что человека, написавшего этот рас-
сказ, иногда называют «детоненавистником» вполне всерьёз.
На наш взгляд, осторожность редко кому вредит. Полагаясь на
некоторые, пускай вроде как однозначные, высказывания, не
стоит недальновидно забывать – о каком авторе идёт речь...
1
Из этого логически следует, что для автора, ребёнок – чуть ли не главная цен-
ность, ведь именно он избран в качестве жертвы, наиболее оттеняющей мер-
зость происходящего.
2
Говоря о важности слов, хотелось бы процитировать В. С . Непомнящего:
«Каждое сказанное нами слово в известном смысле “плоть бысть”. Через слово
“скверный помысел” начинает материализоваться. И наконец – ко гда скверный
помысел, перейдя в слова, не остаётся во внутреннем употреблении, а путем
слов передаётся другим, внушается другим, учит и соблазняет других. Ответ-
ственность за такой грех – это не только ответственность за себя, но и за тех,
кого соблазняешь, и она ужасна».
3
Повторимся: в текстах Хармса «авторское » отношение к детям варьируется!
Одно только это должно предостерегать от неосторожных выводов.
4 Напомним, речь давно идёт только о «взрослых» текстах!

118
3. Случаи
Каждый текст Хармса при знакомстве с ним оставляет ощу-
щение тайны. И читателю, хотя бы невольно, всякий раз хочется
к ней прикоснуться. Нам тоже интересно предположить, о чём
же это всё могло быть написано. В этот раз хотелось бы обсу-
дить «Случаи». Сразу оговоримся: у Хармса нет больше такого
подробного и внятного текста, как «Старуха», поэтому степень
нашей уверенности в собственных трактовках, и без того небес-
предельная, уменьшается многократно. Те м не менее этот цикл
мы всё же проинтерпретируем.
Многие стремились выразить свою «картину мира». Хармсу
же это удалось в полной мере. Этой «картиной» стал сборник
из тридцати рассказов, посвящённый Марине Владимировне
Малич. Конечно, есть и другие тексты, отражающие миропони-
мание Хармса, но «Случаи» стоят особняком: эта законченная
и цельная картина, наряду со «Старухой» – вершина хармсовско-
го творчества.
Цикл открывается текстом « Голубая тетрадь1 No 10».
2
Здесь осо-
бенно важно уловить интонацию рассказа. Он как бы предваря-
1
«Голубой тетрадью» исследователи окрестили сборник текс то в, записанных
Хармсом «в тетрадь в твёрдой обложке, обтянутой голубым муаром». Возмож-
но, Хармс хотел подчеркнуть как бы случайность названия текста, повеству-
ющего о том , чего нет. Рассказ этот, как отмечалось неоднократно, назван по
цвету тетради, куда был ко гда-то записан, а также в соответствии с обстоятель-
ством, что этот текст был там десятым. «Случай»...
2
Для многих этот рассказ занимает центральное место в понимании «фило-
софии Хармса». Ведь тут есть и мотив «потерь», и мотив «несуществования», и
мотив « невозможности что-либо сказать». К тому же, согласно В. Сажину, слева
от текста стоит помета: «Против Канта», что даёт право воспринимать рассказ
как «философскую реплику». Нам на этом сейчас останавливаться не хочется,
поскольку эта помета сделана только в «Голубой тетради», когда же Хармс на-
бело переписывал текст в свой сборник – он её опустил.

Перечитывая Хармса
119
ет тот «мир»
1
, который будет явлен в дальнейшем. Автор словно
предостерегает: «Бойся! В этом “мире” нельзя быть спокойным и
в чём-то уверенным». «Был один рыжий человек, у которого не
было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его на-
зывали условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта.
Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И жи-
вота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не
было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего у него не
было. Та к что не понятно, о ком идёт речь. Уж лучше мы о нём не
будем больше говорить». В этом рассказе уже есть отблески из-
любленных хармсовских приёмов, которые впоследствии будут
усилены и станут лейтмотивами сборника. Во многих текстах
цикла последнее предложение играет ключевую роль. Нередко
в нём проявляется рассказчик-резонёр. Та к и здесь: на фоне зло -
вещей атмосферы всей истории образ повествователя тревожит
отдельно.
2
С трудом полученное в результате всего повествования
знание, что «рыжего человека» нет, не мешает ему в конце ска-
зать: «Уж лучше мы о нём не будем больше говорить». Эта ситуа-
ция нам отчасти знакома: рассказчик связно произносил слова,
но, видимо, их не воспринял. В рассказе также проглядывает при-
сущая хармсовским текстам тотальная невозможность отделить
главное от второстепенного (в чистом виде этот приём был яв-
лен в «Новой анатомии»), что отдельно характеризует интеллек-
туальные возможности рассказчика. К примеру, об отсутствии у
«рыжего человека» рта мы узнаём только в связи с его немотой
(хотя первое намного удивительнее второго). Да и любое предло-
жение, равно как и текст в целом, иллюстрирует вышеизложен-
ную мысль. Ведь рассказчик с неадекватной обстоятельностью
и упорством «регистрирует», чего же ещё не было у того, кого
нет вообще... Наконец, этот текст, в некотором роде – пролог.
Он начинается словами: «Был один рыжий человек...» . Но ведь
1
Под «миром» (в кавычках) мы понимаем мир, явленный в хармсовских тек-
стах. А то, насколько он похож на «нашу» реальность, – остаётся на усмотрение
читателя. Размышляя об этом, стоит особо присмотреться к обилию в текстах
реалистических деталей...
2
В «Голубой тетради No 10» всё ещё относительно мягко, это первый текс т,
тут рассказчик просто довольно странен...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
120
его – нет. «Рыжим» – делают волосы ( поэтому без них и «рыжим»
можно назвать лишь «условно»), но что же делает человеком?
Чего именно не должно
́
быть, чтобы и человеком – «называли
условно»?.. Ответа пока нет, но зато начинаются... «Случаи»...
Что может означать название цикла, а также второго
(не первого!) текста? Хармс повествует о разных происшестви-
ях, случаях, из которых складывается монолитная картина.
Но так ли они случайны, есть ли вообще что-нибудь случайное?
Для Хармса, почти наверняка – нет.
1
«Однажды Орлов объелся
толчёным горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер.
А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с бу-
фета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду. А ба-
бушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам. А Михайлов
перестал причёсываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал
даму с кнутом в руках и сошёл с ума. А Перехрёстов получил те-
леграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали
со службы. Хорошие люди и не умеют поставить себя на твёрдую
ногу». Последнее предложение вновь чрезвычайно важно. Чере-
да смертей и прочих неудач завершается репликой «резонёра»:
«Хорошие люди и не умеют поставить себя на твёрдую ногу».
Этот знаток считает, что в этом «мире» можно жить вполне уве-
ренно, его искренне удивляет, почему таким «хорошим людям»
это не удаётся. Но это ещё далеко не всё, рассказчик не просто
обыватель... Обратим внимание, что «жена Спиридонова упала
с буфета». Можно задаться вопросом, как же она там очутилась?
И тут становится понятно: главное не то, что «все умирают»
(именно это занимает рассказчика, а вслед за ним и читателя),
ака
́
к все живут... Они – не « хорошие люди»... Достаточно одного
вменяемого взгляда – и «мир» предстанет полным и безумия, и
греха. Но рассказчик, разумеется, на это не способен – ведь он
давно его часть... Повествование начинается якобы связно и по-
следовательно, рассказчика пока можно оправдать «невинной»
констатацией фактов. Но «бабушка ... пошла по дорогам» – уже
1
«Случай» не раз упоминался нами и в главе о «Старухе» (в частности: «Глупый
не может выделить существенное от случайного»; а также момент обсуждения
роли «какого-то штарика»). Не лишним будет вспомнить и определение Пуш-
кина: «случай», есть «мощное, мгновенное орудие провидения».

Перечитывая Хармса
121
небеспристрастная формулировка, заставляющая задуматься.
После этого логические связки между предложениями пропа-
дают, и вконец раскрепощённая (а потому наиболее показатель-
ная) речь рассказчика начинает напоминать поток сумасшедше-
го сознания. Интересно, что герой осведомлён о сумасшествии
как таковом: «А Круглов нарисовал даму с кнутом в руках и сошёл
с ума».
1
При этом само рисование «хорошим человеком» «дамы с
кнутом» рассказчика нисколько не удивляет...
2
Третий рассказ: «Вываливающиеся старухи». «Одна старуха
от черезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и раз-
билась. Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз
на разбившуюся, но от черезмерного любопытства тоже выва-
лилась из окна, упала и разбилась. Потом из окна вывалилась
третья старуха, потом четвёртая, потом пятая». Старухи здесь как
бы на периферии. Та ко в «мир». В нём процветают страсти («че-
резмерное любопытство»), от которых и умирают. Повторяется
в точности одна и та же ситуация, убеждающая читателя, что у
«старух» разума нет, точнее, он целиком состоит из этого «лю-
бопытства». Но смысловой центр рассказа, как это ни странно,
снова в последнем предложении:3 «Когда вывалилась шестая ста-
руха, мне надоело смотреть на них, и я пошёл на Мальцевский
рынок, где , говорят, одному слепому подарили вязаную шаль».
Главное действующее лицо – рассказчик. Он абсолютно лишён
рефлексии, он – «созерцатель», отдавшийся «плавному течению
жизни»: вот здесь он посмотрел на «вываливающихся старух»,
а теперь пришло время смотреть на «одного слепого». Заметим,
1
Страшно представить, как ведёт себя этот «сумасшедший». Ведь жена Спири-
донова в восприятии повествователя – «нормальная»...
2
Те м самым в этом рассказе присутствуют всё те же мотивы: и «невосприятия»
(осведомлён о сумасшествии, но сам безумен), и «невозможности выделения
главного» (важно не то, что умерли, а то, как жили), а также ключевой роли по-
следнего предложения.
3 Видимо, Хармсу хотелось высказать мысль как можно более выразительно.
Повествование как бы подготавливает читателя, а затем следует предложение,
в некотором роде отражающее весь смысл. В «Старухе» это была фраза: «А ког -
да одна храбрая сиделка ударила покойника по спине табуреткой, то он укусил
эту сиделку за ногу, и она вскоре умерла от заражения трупным ядом». (Харак-
терно, как «собственные мысли» предваряли своё повествование: «Бывают, в
этом смысле, забавные случаи»... «Мир» – всё тот же...)

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
122
это ещё начало цикла, поэтому «слепому» подарили «вязаную
шаль», а не, скажем, очки. Ничего, уже в следующем рассказе
(«Сонет») Хармс выскажется буквально: «по счастию, тут со ска-
мейки свалился какой то ребёнок и сломал себе обе челюсти».
1
Чем дальше, тем хуже...
Четвёртый текст, «Сонет», мы уже интерпретировали ранее.
Теперь же позволим себе кратко пересказать очень важную ста-
тью А. А . Добрицына. На первый взгляд, название текста совер-
шенно не соответствует его содержанию. Но если приглядеться...
«Удивительный случай случился со мной: я вдруг позабыл, что
идёт раньше, 7 или 8?2 Я отправился к соседям и спросил их, что
они думают по этому поводу. Каково-же было их и моё удивление,3
когда они вдруг обнаружили, что тоже не могут вспомнить поря-
док счёта. 1, 2, 3, 4, 5 и 6 помнят, а дальше забыли». Первые четыре
предложения – первый катрен. «Мы все пошли в коммерческий
магазин “Гастроном”, что на углу Знаменской и Бассейной улицы,
и спросили кассиршу о нашем недоумении. Кассирша грустно
улыбнулась, вынула изо рта маленький молоточек4 и, слегка под-
вигав носом, сказала: “По моему, семь идёт после восьми в том
случае, когда восемь идёт после семи”. Мы поблагодарили кас-
сиршу и с радостью выбежали из магазина. Но тут, вдумываясь в
слова кассирши, мы опять приуныли, так как её слова показались
нам лишёнными всякого смысла».
5
Второй катрен (снова четыре
предложения). «Что нам было делать? Мы пошли в Летний сад и
1
Можно провести ещё одну параллель между рассказчиками «Вываливающих-
ся старух» и «Сонета». Первый смог досчитать до шести. А в «Сонете» выясня-
ется, что дальше-то рассказчик считать не умеет.
2
В этом рассказе первое предложение перекликается с последним (вновь клю-
чевым!) – «случай»-то окажется совсем в другом. Но кого же удивляет сломав-
ший обе челюсти ребёнок?..
3
Обратим внимание на вполне житейскую интонацию, делающую повествова-
ние ещё более зловещим.
4 Это рассказчика не удивляет. Числа куда важнее... Не замечает повествователь
и другого: кассирша , в каком-то смысле олицетворяющая арифметический
счёт, видимо, давно смирилась с незнанием числового порядка – отсюда и её
«грустная улыбка». Скорее всего, дело не в забывчивости рассказчика, просто в
«мире» никогда не было известно, что же идёт раньше, 7 или 8.
5
Не так уж плохо у рассказчика с формальной логикой – не надо об этом за-
бывать.

Перечитывая Хармса
123
стали там считать деревья. Но, дойдя в счёте до 6-ти, мы остано-
вились и начали спорить: по мнению одних, дальше следывало 7,
а по мнению других – 8». Терцет из трёх предложений. «Мы спо-
рили бы очень долго, но, по счастию, тут со скамейки свалился
какой то ребёнок и сломал себе обе челюсти. Это отвлекло нас от
нашего спора. А потом мы разошлись по домам». Терцет. Снова,
что логично, из трёх предложений. «“Сонет” Хармса словно бы
написан по рецепту одного из весьма консервативных француз-
ских кодификаторов стиха: “В двух катренах следует заронить и
взрастить ожидание, в первом терцете – присоединить к этому
ожиданию стремление к развязке, чьё приближение уже ощуща-
ется; в последнем терцете – дать ожиданию окончательную раз-
вязку, которая восхитит разум как своей уместностью (благодаря
логике), так и своей неожиданностью (благодаря непредвиден-
ности)” (Dorchain)». У Хармса не совсем так, но вышеизложен-
ное выделение катренов и терцетов, действительно разделяет
текст на смысловые блоки. Также конец каждой квазистрофы со-
впадает с концом абзаца (не наоборот). Кроме того, в «Сонете»
196 слов, а предложений 14. То есть на предложение приходится
в среднем те самые 14 слов. Но лишь в первом из них – слов в
точности 14. То гд а героя только начинает заботить вопрос счёта.
В последних же двух предложениях слов ровно 6: что идёт даль-
ше, никто так и не вспомнил... Добрицын приводит ещё немало
интересных наблюдений, подтверждающих формальное сход-
ство этого текста и классического сонета. Возможно, кое -что
Хармсу удалось случайно, но, без сомнения, структура рассказа
тщательно выверена.
1
Символично, что эффект от безупречной
поэтической формы сонета практически полностью нивелирует-
ся «прозаической» речью. Внешне – всё плохо. «Мир» – уродлив,
1
Мы ещё раз убеждаемся в том , что крайне неосторожно видеть у Хармса лишь
абсурд. Едва ли не всё у него «не просто так», а потому имеет смысл подробно
анализировать детали и структуру его текс то в. Всего одно слово «сонет» по-
зволяет сделать предположение о форме – и оно подтверждается. Числовая те -
матика располагает к подсчётам – вознаграждаются и они (выходит, текст о не -
возможности счёта досконально просчитан – столь любимая «чинарями» ин-
версия, на этот раз «уместная»). Как и положено, подсказок может быть мало,
но тем не менее их достаточно.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
124
люди – «мерзки». Изменить это Хармс не в силах; но в свои
тексты – заложить гармонию (пускай и тщательно скрытую) –
он может... Те м самым «низкому» противопоставив «высокое» –
а именно творчество...
Из некоторых соображений (которые станут понятны позже)
разбирать тексты мы будем не по порядку. Сейчас обратимся к
шестому: «Оптический обман». «Семён Семёнович, надев очки,
смотрит на сосну и видит: на сосне сидит мужик и показывает
ему кулак. Семён Семёнович, сняв очки, смотрит на сосну и ви-
дит, что на сосне никто не сидит. Семён Семёнович, надев очки,
смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик и по-
казывает ему кулак. Семён Семёнович, сняв очки, опять видит,
что на сосне никто не сидит. Семён Семёнович, опять надев
очки, смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик
и показывает ему кулак. Семён Семёнович не желает верить в это
явление и считает это явление оптическим обманом». В Семён
Семёновиче мы, вслед за Александром Флакером, увидим ин-
теллигента с характерными для него очками. Если Семён Семё-
нович приглядится (что метафорически выражено надеванием
очков), то он увидит мужика, показывающего кулак. Образ, как
всегда, ясный и предельно конкретный. Читатель вновь, как бы
мимоходом, узнаёт о безумии «мира»: агрессивный мужик сидит
не на скамейке, а на сосне. С таким злом договориться нельзя –
его не «просчитать». Впрочем, можно тешить себя надеждой –
и ничего не замечать. До поры до времени... У интеллигента
есть интеллект («очки») – благодаря чему он в состоянии узреть
агрессию «мира», но «Семён Семёнович не желает верить в это
явление и считает это явление оптическим обманом». Судя по
авторской интонации (а здесь, скажем так, «отстранённое» по-
вествование), «явление», в действительности, место имеет... Как
пишет Ж. - Ф. Жаккар: «Семён Семёнович предпочитает рассма-
тривать как обман то, что очки открывают ему о мире. Он пред-
почитает “рассеянный взор” поэта на текучий мир. Но есть риск,
что этот “широкий взгляд”1 окажется лишь простой близоруко-
1
Имеется в виду «расширенное видение» Матюшина. Об этом, а также о « теку-
чести» и многом другом можно прочитать у Жаккара.

Перечитывая Хармса
125
стью, не устраняющей конкретности кулака, который, в любом
случае, проломит ему череп. И тогда об оптическом обмане уже
не будет речи».
Сделаем довольно большой скачок и перейдём к восемнад-
цатому тексту: «Суд Линча». Едва миновала середина цикла, ат-
мосфера всё мрачнее и мрачнее: «Петров садится на коня и го -
ворит, обращаясь к толпе, речь о том, что
́
будет, если на месте,
где находится общественный сад, будет построен американский
небоскреб.
1
Толпа слушает и, видимо, соглашается. Петров запи-
сывает что-то у себя в записной книжечке. Из толпы выделяется
человек среднего роста и спрашивает Петрова, что
́
он записал
у себя в записной книжечке. Петров отвечает, что это касается
только его самого. Человек среднего роста наседает. Слово за
́
слово, и начинается распря. Толпа принимает сторону челове-
ка среднего роста, и Петров, спасая свою жизнь, погоняет коня
и скрывается за поворотом.
2
Толпа волнуется и, за неимени-
ем другой жертвы, хватает человека среднего роста и отрывает
ему голову. Оторванная голова катится по мостовой и застре-
вает в люке для водостока.3 Толпа, удовлетворив свои страсти, –
расходится». И вновь последнее предложение как бы подытожи-
вает сказанное – «толпе» в сущности всё равно, кому «оторвать
голову». «Картина мира» полна разных мазков. Кое-какие из
них – буквальны.
1
Снова «необычная» картина: человек на коне перед толпой рассуждает о не -
боскрёбе.
2
Петров довольно загадочен. Он может добиться (пусть и ненадолго) располо-
жения толпы, он старается сохранить достоинство, и он имеет возможность
скрыться от расправы (попутно обнаруживая роль, казалось бы, нелепого
коня – видимо, в отличие от Семён Семёновича, иллюзий у Петрова не было с
самого начала). Смысл его речи читатель не может даже предположить (хорош
ли небоскрёб на месте сада, плох ли?), а демонстративное записывание в за-
писную книжку вообще напоминает хармсовский эпатаж. Всё это выделяет его
из этого «мира». Те м не менее мы не берёмся «дешифровать» образ Петрова,
поскольку пока не видим в тексте достаточных для то го оснований.
3
Ещё раз отметим, насколько точно Хармс воспроизводит «бытовые» детали,
не давая забыть, где мы находимся. Кстати , если в «Оптическом обмане» на-
силие имело потенциальный характер, то здесь оно получило ожидаемое во-
площение – и «мало не показалось». Впрочем, это случилось ещё раньше – в
«Истории дерущихся» (одиннадцатый «случай»), разговор о которой впереди.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
126
О двадцатом тексте – «Неудачный спектакль» – мы уже гово-
рили в прошлой главе. «Картина» всё сгущается.
Двадцать первый текст называется «Тю к!». Если смотреть ис-
ключительно на диалог, то мы увидим вполне «житейскую» сце-
ну с узнаваемыми репликами «нормальных людей»:
1
«Евдоким
Осипович! Я вас прошу: не говорите этого слова “тюк” ... Хорошо,
хорошо ... Евдоким Осипович! Вы обещали мне не говорить этого
слова “тюк”! ... Хорошо, хорошо, Ольга Петровна! Больше не буду».
Разумеется, «тюк» раздаётся после каждого удара «калуна». «Это
безобразие! Взрослый пожилой человек и не понимает простой
человеческой просьбы! ... Ольга Петровна! Вы можете спокойно
продолжать вашу работу. Я больше мешать не буду ... Ну, я про-
шу вас, я очень прошу вас: дайте мне расколоть хотя бы это по-
лено! ... Колите, конечно колите!» В тексте содержится очевидная
интрига: специально ли Евдоким Осипович издевается над Оль-
гой Петровной,2 есть ли у него на то причины, или же тут что-то
ещё? Последняя ремарка по идее призвана разъяснить читателю
ситуацию: «Ольга Петровна роняет колун, открывает рот, но
ничего не может сказать. Евдоким Осипович встает с кресел,
оглядывает Ольгу Петровну с головы до ног и медленно уходит.
Ольга Петровна стоит неподвижно с открытым ртом и смо-
трит на удаляющегося Евдокима Осиповича. Занавес медленно
опускается». Ничего не проясняется. Но, видимо, это и неважно.
Обратим внимание на самое начало рассказа: «Лето. Письменный
стол. Направо дверь. На стене картина. На картине нарисована
лошадь, а в зубах у лошади цыган». Этот «мир» – вновь безумен3,
и «вменяемые» диалоги лишь оттеняют это. Вот, как в нём выгля-
1
Хармс снова попутно издевается над мещанством, присущим, как известно,
представителям любых сословий: Евдоким Осипович-то «сидит в креслах».
2
Скорее всего, он вполне отдаёт отчёт своим действиям: «Вы можете спокойно
продолжать вашу работу. Я больше мешать не буду». Сочетание этого совершен-
но адекватного и в данном случае иезуитского тона позволяет угадать в Евдо-
киме Осиповиче уже не раз встречавшегося у Хармса изощрённого «садиста».
Среди них, к примеру, и хармсовские «доктора» («Рыцари», «Всестороннее ис-
следование»), что, однако, – тема отдельного рассмотрения.
3
Этому, конечно, есть и другие подтверждения. К примеру, дрова колуном ко -
лет – Ольга Петровна, да ещё и в пенсне, которое она, с упорством, «достойным
лучшего применения», поправляет после каждого удара.

Перечитывая Хармса
127
дит «типовая»
1
картина. В таком «мире» глупо интересоваться
осмысленными вопросами – они и остаются без ответа...
Перейдём теперь к двум рассказам из конца цикла (двадцать
пятый и двадцать девятый). Итак, «Охотники». «На охоту поеха-
ло шесть человек, а вернулось-то только четыре. Двое-то не вер-
нулись». Здесь образ повествователя явлен не в последнем пред-
ложении, а в первом: ничего страшного рассказчик не видит. На-
оборот, затейливая история... «Окнов, Козлов, Стрючков и Мо-
тыльков благополучно вернулись домой, а Широков и Каблуков
погибли на охоте». Можно подумать, они были на войне. «Окнов
целый день ходил потом расстроенный и даже не хотел ни с кем
разговаривать. Козлов неотступно ходил следом за Окновым и
приставал к нему с различными вопросами, чем и довел Окно-
ва до высшей точки раздражения. Козлов: Хочешь закурить?
Окнов: Нет. Козлов: Хочешь, я тебе принесу вон ту вон штуку?
Окнов: Нет. Козлов: Может быть, хочешь, я тебе расскажу что
нибудь смешное? Окнов: Нет. Козлов: Ну, хочешь пить? У меня
вот тут вот есть чай с коньяком». Мы не устаём отмечать, насколь-
ко точно изображено Хармсом человеческое поведение. Козлов
пресмыкается перед Окновым, и это, как сейчас поймёт чита-
тель, – заискивание перед «сильным», «тем, кто бьёт». «Окнов:
Мало того, что я тебя сейчас этим камнем по затылку ударил, я
тебе еще оторву ногу». Это неожиданно даже для «опытного»
читателя. Вот, оказывается, что скрывается за словами: «довести
до высшей точки раздражения различными вопросами». Если
бы речь шла не о Хармсе, то по логике повествования Окнов мог
просто «вспылить», в крайнем случае – хотя бы сперва пригро-
зить расправой. Но вместо этого мы узнаём об уже случившемся
ударе «камнем по затылку». Мало того, он без предупреждения
«анонсирует» отрывание ноги, причём «исправиться» – Козлову
не даётся даже шанса. «Зло» настигает мгновенно, и совладать с
ним уже невозможно.
2
«Стрючков и Мотыльков: Что вы делае-
1
Вспомним , что в деревенских домах ( где, предположительно, и происходит дей-
ствие) обычно висят незатейливые полотна в стиле, близком к «классическому».
2
Единственный шанс – быть бдительным с самого начала, подобно Петрову,
заранее севшего на коня. Козлов же, прекрасно зная, с кем имеет дело, – выбрал
свою участь сам.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
128
те? Что вы делаете?» Ту т принято ко всем обращаться на «ты».
Поэтому ясно: эти двое делают вид, будто бы на их глазах про-
исходит не изуверство, а просто неподобающее поведение, гд е
виноваты – оба. (Между прочим, они осведомлены, что ноги
отрывать – «плохо».) «Козлов: Приподнемите меня с земли.
Мотыльков: Ты не волнуйся, рана заживет». Начало исключи-
тельной заботы. Первое, о чём спрашивает напуганный1 Козлов:
«А где Окнов? Окнов (отрывая Козлову ногу): Я тут, недалеко!»
Худший сценарий, естественно, реализуется. «Козлов: Ох, ма-
тушки! Сеа-па-си!» Понятно, кому предназначается этот крик о
помощи. Но те не просто боятся, но ещё и пытаются сделать вид,
словно ничего «такого» не происходит: «Стрючков и Мотыль-
ков: Никак он ему и ногу оторвал! Окнов: Оторвал и бросил ее
вон туда». Последовательное поведение изверга. «Стрючков:
Это злодейство!» Вот, оказывается, как... Стрючков на секунду
решил вспомнить, что он человек – но мгновенно и безвольно
весь превращается в страх:2
«Окнов: Что -о? Стрючков: ...Ей -
ство... Окнов: Ка-а -ак? Стрючков: Нь... нь. . . нь. . . никак. Козлов:
Как же я дойду до дома?» Козлова заботит, не как он теперь будет
жить без ноги, а лишь как «он дойдёт до дома».
3 Хорошо, что есть
друзья, всегда готовые прийти на выручку: «Мотыльков: Не бес-
покойся, мы тебе приделаем деревяшку. Стрючков: Ты на одной
ноге стоять можешь? Козлов: Могу, но не очень-то. Стрючков:
Ну мы тебя поддержим. Окнов: Пустите меня к нему! Стрюч-
ков: Ой нет, лучше уходи!» Как всё быстро меняется: только что
они собирались «поддержать» Козлова, ведь тому и стоять слож-
но, а теперь они по-дружески советуют убегать на своей ноге куда
подальше. «Окнов: Нет пустите!.. Пустите!.. Пусти... – Вот что
1
Мы так подробно разбираем очевидные мотивации, чтобы подчеркнуть: пер-
сонажи Хармса не схематические фигуры, а люди – как это ни печально.
2
Подобно няньке из «Воспитания», вдруг заявившей, что «всякому человеку
есть нужно». «Нянька было на дыбы, но мотрос стегнул её палкой и нянька
стихла».
3
Прочитав Хармса, любой поймёт, что же всё-таки значит «не видеть главного
за второстепенным». (Вот и заглавие текста направлено на это же – перед нами
те ещё «охотники»...) Мы стараемся показать тяготение Хармса к одним и тем
же приёмам. Зная о них, возможно, легче воспринимать его тексты. По крайне
мере, они перестают напоминать заумные ребусы.

Перечитывая Хармса
129
я хотел сделать! Стрючков и Мотыльков: Какой ужас! Окнов:
Ха-ха-ха!» Произошло, видимо, нечто настолько жуткое, о чём
нельзя даже написать.
1
«Мотыльков: А гд е -же Козлов? Стрюч-
ков: Он уполз в кусты! Мотыльков: Козлов, ты тут? Козлов:
Ша
́
ша..!» Видимо, действительно лучше не знать, что же прои-
зошло с Козловым. «Мотыльков: Вот ведь до чего дошел!» Эти
снова как ни в чём не бывало. Мотыльков говорит так, словно
Козлов сам довёл себя до такого состояния. «Стрючков: Что же с
ним делать? Мотыльков: А тут уж ничего с ним не поделаешь».
Действительно, теперь – поздно – а что можно было сделать?..
Но нет предела человеческому милосердию: «По моему, его надо
просто удавить. Козлов! А, Козлов? Ты меня слышишь? Козлов:
Ох, слышу, да плохо». Повезло, что он не оглох, ведь так важно
успокоить несчастного... «Мотыльков: Ты , брат, не горюй. Мы
сейчас тебя удавим. Постой!..» Судя по последнему возгласу, Коз-
лов своего счастья не осознал и всячески ему противится. А Мо-
тыльков со Стрючковым, словно заботливые врачи, успокаиваю-
ще причитают: «Вот... вот... вот... Стрючков: Вот сюда вот ещё!
Та к , так, так! Ну-ка еще... Ну, теперь готово! Мотыльков: Теперь
готово!» Удавили-таки.
2
«Окнов: Господи благослови!» Можно
увидеть в этом лишь издевательство над людьми, не чуждыми
традиции, но совершенно не воспринявшими её смысла. А мож-
но (снова, между прочим, в последнем предложении) – большее.
После провожающих заупокойных слов, Окнов, возможно, снова
будет «ходить расстроенным». С этого, как мы помним, начинал-
ся рассказ (повествователь перед тем бодро поведал, что «Широ-
ков и Каблуков погибли на охоте»). Быть может, домой вернётся
только один «охотник» – Окнов...
Теперь прочтём «Начало очень хорошего летнего дня. Сим-
фония». «Чуть только прокричал петух, Тимофей выскочил из
1
Хармс всегда виртуозно обращается с читательским воображением. Вот и
здесь, известный «кинематографический» приём: лишь обозначить нечто
страшное – сознание всё довершит само. Таинственное усиливает ужас...
2
Как бы ни был страшен Окнов – Козлова он всё же не убил. Но и на это – на-
шлись «охотники»... Те м самым ужасны все действующие лица. Вообще, в за-
тронутых до сих пор рассказах цикла ничего п лохого нельзя сказать разве что о
Петрове и «маленькой девочке»...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
130
окошка на крышу и напугал всех, кто проходил в это время по
улице». Привычное безумие явлено уже в первом предложении.
«Крестьянин Харитон остановился, поднял камень и пустил им
в Тимофея. Тимофей куда-то исчез. “Вот ловкач!” – закричало
человеческое стадо, и не
́
кто Зубов разбежался и со всего маху
двинулся головой об стену». Комментарии излишни, отметим
только, что подобная концентрация разнообразных мерзостей
исключительна даже для Хармса. «“Эх!” – вскрикнула баба с флю -
сом. Но Комаров сделал этой бабе тепель-тапель1, и баба с воем
убежала в подворотню».
2
«Мимо шел Фетелюшин и посмеивал-
ся. К нему подошел Комаров и сказал: “Эй ты, сало!” – и ударил
Фетелюшина по животу». Комаров – «тот, кто бьёт» – отличил-
ся: он уже успел в максимально короткий срок, походя и просто
так «обработать» двоих. «Фетелюшин прислонился к стене и на-
чал икать. Ромашкин плевался сверху из окна, стараясь попасть
в Фетелюшина».
3
«Ту т же невдалеке носатая баба била корытом
своего ребенка. А молодая, толстенькая мать терла хорошенькую
девочку4 лицом о кирпичную стену. Маленькая собачка, сломав
свою тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик
ел из плевательницы какую-то гадость».
5 Становится всё хуже,
ведь теперь в этом ужасе солируют дети. «У бакалейного мага-
зина стояла длинная очередь за сахаром». Хармс наконец вводит
характерную деталь из современной ему жизни. Чтобы было по-
1
Что это – можно только догадываться... Но кое -что мы знаем: это нечто, от чего
«с воем убегают в подворотню». То т самый «кинематографический» приём, от
которого только страшнее.
2
Около названия рассказа стоит приписка: «Симфония». Памятуя «Сонет»,
можно поискать в текс те её структуру. Ту т мы воспользуемся статьёй Л. Гервер.
Уже процитированную часть текс та можно назвать Allegro («резкое начало ча-
сти в быстром темпе – скопление глаголов совершенного вида и очень актив-
ного характера: выскочил, напугал, пустил камень, исчез, разбежался со всего
маху...»).
3 «Медленная часть, Andante. Некоторое успокоение. Появляется Фетелюшин,
который шёл и посмеивался (не выскочил, не напугал...), Комаров ему сказал
(а не закричал)...»
4 Нечастая внешняя привлекательность чего бы то ни было полностью нивели-
руется тотальной встроенностью в «мир».
5
« Часть в роли скерцо. Детские сцены: скопление уменьшительно-ласкательных
суффиксов (толстенькая, хорошенькую, маленькая, тоненькую, маленький)».

Перечитывая Хармса
131
нятно: всё происходит здесь. «Бабы громко ругались и толкали
друг друга кошелками. Крестьянин Харитон, напившись дена-
турату, стоял перед бабами с расстегнутыми штанами и произ-
носил нехорошие слова».
1
«Таким образом начинался хороший
летний день».
2
Можно, конечно, усмотреть в последней фра-
зе исключительно сарказм, но уж больно «молодая, толстень-
кая мать» напоминает лексикон «пришедшего из Госиздата».
А потому даже заподозрить в рассказчике (вновь явно обнару-
жившем себя в последнем предложении) способность к насмеш-
ке – было бы непозволительной переоценкой. «Мир» – беспрос-
ветен, и для его обитателей3
–
это «хороший летний день». То н
бодрый; жизнь кипит...
Заметим, что между вторым и предпоследним текстами цикла
(«Случаи» и «Начало очень хорошего летнего дня») можно уви-
деть определённое сходство: каждое предложение повествует об
одном, а то и нескольких не вполне радужных происшествиях;
и там, и там последнее предложение – «резюме» рассказчика о
только что сказанном. Да и вообще, эти тексты написаны в одной
тональности – так что один рассказ мог бы беспрепятственно
следовать за другим. Таким образом, в структуре цикла возни-
кает некое кольцо, впрочем, довольно хрупкое – всё же эти два
текста довольно разные. Те м не менее вышеизложенное замеча-
ние подвигает поискать в сборнике парные тексты. Постараемся
выделить наиболее «надёжные» пары.
Невооружённым глазом видно, насколько близки рассказы
«История дерущихся» и «Машкин убил Кошкина». Как всегда,
скажем о каждом из них несколько слов. Одиннадцатый текст,
«История дерущихся», начинается так: «Алексей Алексеевич
подмял под себя Андрея Карловича и, набив ему морду, отпустил
1
В финале с « массовым общественным» оттенком снова появляется крестьянин
Харитон – «реминисценция из первой части», столь характерная для симфо-
нии.
2
Эффектная кода, подытоживающая симфонию. Вновь ( как и в « Сонете») в спо-
собе повествования о безобразном можно увидеть гармонию. Правда, утешает
это несильно.
3
Рассказчик, вне зависимости от того, сочинил ли он всё или видел своими гл а -
зами, наверняка неотделимо принадлежит «миру».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
132
его. Андрей Карлович, бледный от бешенства,1 кинулся на Алек-
сея Алексеевича и ударил его по зубам». Наконец-то мы узнаем,
что же бывает, когда «те, кто бьют», встречаются вместе. «Алек-
сей Алексеевич, не ожидая такого быстрого нападения, повалил-
ся на пол, а Андрей Карлович сел на него верхом, вынул у себя
изо рта вставную челюсть и так обработал ею Алексея Алексее-
вича, что Алексей Алексеевич поднялся с полу с совершенно ис-
калеченным лицом и рваной ноздрей. Держась руками за лицо,
Алексей Алексеевич убежал». В принципе на этом можно было
закончить, но Хармс снова приберёг мысль для последнего пред-
ложения: «А Андрей Карлович протер свою вставную челюсть,
вставил ее себе в рот, пощелкал зубами и, убедившись, что че-
люсть пришлась на место, осмотрелся вокруг и, не видя Алексея
Алексеевича, пошел его разыскивать». Андрею Карловичу недо-
статочно того, что он изуродовал Алексея Алексеевича, поэтому
он пошёл «его разыскивать» – эти персонажи не могут остано-
виться (предположительно, до тех пор, пока один не убьёт дру-
гого). Но дело не только в этом: Андрею Карловичу чужда даже
минимальная брезгливость – хоть что-то человеческое. Изо-
рвав своей вставной челюстью чужое лицо, ему достаточно эту
челюсть лишь «протереть», после чего он спокойно вставит её
на место. Его интересует только одно – «пришлась ли на место».
Теперь можно продолжать «жизнь» – остались ещё незавершён-
ные дела...
На подобном основан и двадцать седьмой текст: «Федя Да-
видович». «Федя долго подкрадывался к маслёнке и наконец,
улучив момент, когда жена нагнулась, что бы состричь на ноге
ноготь,2 быстро, одним движением вынул пальцем из маслёнки
всё масло и сунул его себе в рот. Закрывая маслёнку, Федя неча-
янно звякнул крышкой. Жена сейчас же выпрямилась и, увидя
пустую маслёнку, указала на нее ножницами и строго сказала:
–
Масла в маслёнке нет. Гд е оно? Федя сделал удивленные гл а -
за и, вытянув шею, заглянул в маслёнку. – Это масло у тебя во
1
Уже привычная точная реалистическая деталь вновь помогает читателю пра-
вильно настроиться...
2
Не постричь ногти, а срезать один, уже вконец мешающий: хармсовский быт...
Для создания яркого образа автору вновь хватило пары слов.

Перечитывая Хармса
133
рту, – сказала жена, показывая ножницами на Федю. Федя отри-
цательно замотал головой. – Ага, – сказала жена. – Ты молчишь
и мотаешь головой, потому что у тебя рот набит маслом. Федя
вытаращил глаза и замахал на жену руками, как бы говоря: “Что
ты, что ты, ничего подобного!” Но жена сказала: – Ты врешь, от-
крой рот. – Мм, – сказал Федя. – Открой рот, – повторила жена.
Федя растопырил пальцы и замычал, как бы говоря: “Ах да, со -
всем было забыл; сейчас приду”, – и встал, собираясь вытти из
комнаты. –
Стой, – крикнула жена. Но Федя прибавил шагу и
скрылся за дверью. Жена кинулась за ним, но около двери оста-
новилась, так как была голой и в таком виде не могла вытти в кор-
ридор, где ходили другие жильцы этой квартиры». Повествование
наполнено «низким бытом», как всегда негативно сказывающим-
ся на хармсовских персонажах. Но жене ещё далеко до Андрея
Карловича – в ней, несмотря на нотки столь ненавистного Харм-
су садизма, нечто «человеческое» ещё теплится – для неё непри-
емлемо предстать голой перед соседями. Что касается Феди, про-
должающего галерею интеллигентов: он слаб и жалок. «– Уш ел , –
сказала жена, садясь на диван. – Вот чорт! А Федя, дойдя по кор-
ридору до двери, на которой висела надпись: “Вход категориче-
ски воспрещен”, открыл эту дверь и вошел в комнату». Читатель
чувствует, что на сей раз мотивировки персонажей будут ясны.
На надпись можно посмотреть как на завет, сказано: «не захо-
ди!» – но, увы, это не останавливает... Федя явно попал в недоброе
место: «Комната, в которую вошел Федя, была узкой и длинной,
с окном, занавешанным газетной бумагой». Свету здесь места
нет. «В комнате справа у стены стояла грязная ломаная кушетка,
а у окна стол, который был сделан из доски, положенной одним
концом на ночной столик, а другим на спинку стула. На стене сле-
ва висела двойная полка, на которой лежало неопределенно что.
1
Больше в комнате ничего не было, если не считать лежащего на
кушетке человека с бледно-зеленым лицом, одетого в длинный и
рваный коричневый сюртук и в черные нанковые штаны, из ко-
торых торчали чисто вымытые босые ноги». Сначала в повество-
вании появляется кушетка, а лишь через предложение замечает-
1
Снова та самая зловещая «неопределённость».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
134
ся, что на ней лежит «человек» (и то, для полноты картины). Да
и человек ли это? Слишком уж у него дьявольский облик, к тому
же жилище соответствующее.
1
«Человек этот не спал и присталь-
но смотрел на вошедшего». Оказывается, всё несколько страш-
нее, чем описывал незримый автор. Этот «человек», от которо-
го не по себе, не просто где -то спокойно лежит, а «пристально
смотрит на вошедшего». «Федя поклонился, шаркнул ножной
и, вынув пальцем изо рта масло, показал его лежащему челове-
ку». Заискивающий Федя, несомненно, боится этого «человека».
«– Полтора, – сказал хозяин комнаты, не меняя позы. – Малова-
то, – сказал Федя. – Хватит, – сказал хозяин комнаты. – Ну, ладно,
–
сказал Федя и, сняв масло с пальца, положил его на полку». Ту
самую, гд е уже «лежало неопределённо что», – Федя, видимо, не
один такой. « – За деньгами придешь завтра утром, – сказал хозя-
ин». Хармс уже не добавляет: «... комнаты». «– Ой что вы! – вскри-
чал Федя. – Мне ведь их сейчас нужно. И ведь полтора рубля всего...
2
–
Пошел вон, – сухо сказал хозяин, и Федя на ципочках выбежал
из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь». Видно, как Федя
практически беспрекословно со страхом слушается «хозяина»,
которому продался. Последнему даже не надо демонстрировать
силу. В чём же дело? Быть может, отчасти отгадка в следующем:
«хозяина» совершенно не смущает, что масло Федя принёс во
рту. Полное отсутствие брезгливости3 подчёркивает «нечеловеч-
ность» хозяина, которая так пугает и порабощает Федю...
Это было отступление, а теперь обратимся к анонсированно-
му двадцать третьему тексту: «Машкин убил Кошкина». «Това-
рищ Кошкин танцевал вокруг товарища Машкина. То в . Машкин
следил глазами за тов. Кошкиным. То в . Кошкин оскорбительно
махал руками и противно выворачивал ноги. То в . Машкин на-
1
« В комнате ничего не было, если не считать ... человека» – случайный ли намёк
на его неодушевлённость? Может, он и не сатана, но похоже, он уже «не живёт»,
потому и «чистые ноги» не пачкаются.
2
На что нужны деньги « прямо сейчас» – практически единственное, остающее-
ся за кадром этой ясной истории.
3
Что напоминает об Андрее Карловиче. Не случайно читателю показали, как
жена не смогла голой выбежать в коридор. Оттого Федя боится её, отнюдь не
кроткую, намного меньше «хозяина».

Перечитывая Хармса
135
хмурился. То в . Кошкин пошевелил животом и притопнул правой
ногой». Помимо прочего, с «Историей дерущихся» этот рассказ
связан и «авторским обращением» к персонажам (там были от-
чества, здесь – «товарищ»), совершенно неадекватным их по-
ведению. «То в . Машкин вскрикнул и кинулся на тов. Кошкина.
То в . Кошкин попробывал убежать, но спотыкнулся и был на-
стигнут тов. Машкиным. То в . Машкин ударил кулаком по голо -
ве тов. Кошкина. То в . Кошкин вскрикнул и упал на четверинки.
То в . Машкин двинул тов. Кошкина ногой под живот и еще раз
ударил его кулаком по затылку. То в . Кошкин растянулся на полу
и умер. Машкин убил Кошкина1
».
2
Вот теперь-то уже не надо ни-
кого « разыскивать». Рассказ «Машкин убил Кошкина» (как текст
гораздо более близкий к концу цикла) – усиленный и более бук-
вальный вариант «Истории дерущихся». Здесь уже всё заканчи-
вается убийством. На месте «загадки» последнего предложения
читатель находит констатацию: «Машкин убил Кошкина».
В связи с «дерущимися» уместно затронуть рассказ «Что те-
перь продают в магазинах» (двадцать второй текст, предшеству-
ющий Машкину и Кошкину). «Коратыгин пришел к Тикакееву
и не застал его дома. А Тикакеев в это время был в магазине и
покупал там сахар, мясо и огурцы. Коратыгин потолкался возле
дверей Тикакеева и собрался уже писать записку, вдруг смотрит,
идет сам Тикакеев и несет в руках клеенчатую кошолку. Кора-
тыгин увидал Тикакеева и кричит ему: – А я вас уже целый час
жду! – Неправда, – говорит Тикакеев, – я всего 25 минут как из
дома». Тикакеев из «бывших». «– Ну, уж этого я не знаю, – сказал
Коратыгин, – а только я тут уже целый час. – Не врите! – сказал
Тикакеев. – Стыдно врать. – Милостивейший государь!3
–
сказал
Коратыгин. – Потрудитесь выбирать выражения». Коратыгин из
«тех же»... Но монолитность «мира» не нарушается – аристокра-
ты на поверку оказываются ничем не лучше Алексея Алексееви-
ча и Андрея Карловича: «– Я считаю... – начал было Тикакеев,
1
В первый (и последний) раз наши деятели лишены звания «товарищ»...
2
В «Истории дерущихся» драку начал Алексей Алексеевич, а калечил Андрей
Карлович. Здесь та же «схема»: задирался Кошкин, а убил Машкин. «Плохи»,
конечно, все.
3 Это обращение не к кому-нибудь, а к самому великому князю!

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
136
но его перебил Коратыгин: – Если вы считаете...
–
сказал он.
Но тут Коратыгина перебил Тикакеев и сказал: – Сам-то ты хо-
рош!». Хармс всё пронзительнее демонстрирует, каковы их под-
линные манеры: «Эти слова так взбесили Коратыгина, что он
зажал пальцем одну ноздрю, а другой ноздрей сморкнулся в Ти -
какеева. То гд а Тикакеев выхватил из кошолки самый большой
огурец и ударил им Коратыгина по голове. Коратыгин схватился
руками за голову, упал и умер.
1
Вот какие большие огурцы про-
дают теперь в магазинах!» Рассказчик – глупец. Этот текст – сво-
еобразная манифестация уже не раз отмечавшейся тотальной
невозможности увидеть «главное».
2
Быть может, нигде Хармс
не высказался буквальнее.
После всего сказанного совершенно по-новому раскрывается
девятнадцатый текст: «Встреча». «Вот однажды один человек по-
шел на службу, да по дороге встретил другого человека, который,
купив польский батон, направлялся к себе во свояси. Вот, соб-
ственно, и всё». Последнее предложение воспринимается с неким
облегчением. Потому как что обычно происходит в «мире» при
встрече двух «людей», мы уже знаем. На этот раз – обошлось...3
«Случай с Петраковым» (десятый текст) и «Сон дразнит че-
ловека» (двадцать четвёртый) – другая очевидная пара. «Вот од-
нажды Петраков хотел спать лечь, да лег мимо кровати. Та к он об
пол ударился, что лежит на полу и встать не может. Вот Петра-
ков собрал последние силы и встал на четверинки. А силы его
покинули, и он опять упал на живот и лежит. Лежал Петраков
на полу часов пять. Сначала просто так лежал, а потом заснул.
Сон подкрепил силы Петракова. Он проснулся совершенно здо-
1
Перепалку в каком-то смысле начал Коратыгин, а убил Тикакеев. Снова та же
«схема».
2
И эта мысль вновь выражена в последнем предложении! Хармс, видимо, так
хотел её донести, что сильной позиции финала ему показалось недостаточно;
он решил ещё и дать тексту соответствующее заглавие .
3
Все без исключения тексты «Случаев» пронизаны тревогой. Но «Встреча» в
этом смысле показательна особо. Ведь именно в этом тексте оснований для бес-
покойства вроде как нет – между тем уже привычная атмосфера «мира» застав-
ляет ощущать неладное. И читатель не ошибается – следующая же «встреча»
цикла окажется фатальной – только там в магазине будет куплен не «польский
батон», а «огурцы»...

Перечитывая Хармса
137
ровым, встал, прошелся по комнате и лег осторожно на кровать.
“Ну, – думает, – теперь посплю”. А спать-то уже и не хочется. Во-
рочается Петраков с боку на бок и никак заснуть не может. Вот,
собственно, и всё». Видимо, главная идея рассказа на поверх-
ности: в этом «мире» всё не к месту,1 человек бессилен, жить по
собственному плану возможности нет. Это, конечно, всё так, но
не надо забывать ещё кое о чём. Герой не просто «не управляет
сном» – он даже не в состоянии лечь на кровать. И так и спит
на полу. Размышляя о парадоксах, Хармс не забывает обозна-
чить уже привычное читателю безумие. «Усилением» «Случая
с Петраковым» служит рассказ «Сон дразнит человека»: «Мар-
ков снял сапоги и, вздохнув, лег на диван. Ему хотелось спать,
но, как только он закрывал глаза, желание спать моментально
проходило. Марков открывал глаза и тянулся рукой за книгой.
Но сон опять налетал на него, и, не дотянувшись до книги, Мар-
ков ложился и снова закрывал глаза. Но лишь только глаза за-
крывались, сон улетал опять, и сознание становилось таким
ясным, что Марков мог в уме решать алгебраические задачи на
уравнения с двумя неизвестными».
2
Здесь сон уже окончательно
становится проклятием, не дающим жить. «Долго мучился Мар-
ков, не зная, что ему делать: спать или бодрствовать?» Герой до
сих пор не понял, что от его решения ничего не зависит. «На-
конец, измучившись и взненавидев самого себя и свою комна-
ту, Марков надел польто и шляпу, взял в руку трость и вышел на
улицу.3 Свежий ветерок успокоил Маркова, ему стало радостнее
на душе и захотелось вернуться обратно к себе в комнату». Эти
иллюзии налаживания жизни вскоре станут одним из лейтмо-
тивов «Старухи». «Войдя в свою комнату, он почувствовал в теле
1
Дословно то же самое мы говорили, обсуждая сон в «Старухе».
2
Трудно сказать о Маркове что-то определённое. С одной стороны, похвально,
что он умеет решать уравнения (особенно если вспомнить прочих персонажей
Хармса). С другой стороны, решать в уме уравнения с двумя неизвестными –
довольно просто, поэтому в авторском «восхищении» («сознание становилось
таким ясным...») можно усмотреть и некое издевательство. Не рассказчика (в
этом «мире» к сарказму, а тем более к иронии, судя по всему, не способен ни-
кто), а самого Хармса.
3
Марков, очевидно, интеллигент. В «мире» плохо всем. Да и «все», скажем пря-
мо, не особо хороши...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
138
приятную усталость и захотел спать». Как всё хорошо... Читатель
уже практически угадывает следующее предложение: «Но толь-
ко он лег на диван и закрыл глаза, – сон моментально испарился.
С бешенством вскочил Марков с дивана и без шапки и без поль-
то помчался по направлению к Таврическому саду». Мы так и не
узнаем, зачем. Во всяком случае, условности он уже оставил...
В поиске пар мы обнаруживаем триаду: «Столяр Кушаков»
(восьмой текст), «Сон» (двенадцатый) и «Потери» (шестнадца-
тый). Заметим, «правильную»: с равными интервалами между
текстами. «Жил-был столяр. Звали его Кушаков». Послушаем
теперь э
́
ту «сказку». «Однажды вышел он из дома и пошел в ла-
вочку купить столярного клея. Была оттепель, и на улице было
очень скользко». Пока всё в «стиле». «Столяр прошел несколь-
ко шагов, поскользнулся, упал и расшиб себе лоб. – Эх! – сказал
столяр, встал, пошел в аптеку, купил пластырь и заклеил себе
лоб. Но когда он вышел на улицу и сделал несколько шагов, он
опять поскользнулся, упал и расшиб себе нос. – Фу!
–
сказал сто-
ляр, пошел в аптеку, купил пластырь и заклеил пластырем себе
нос. Потом он опять вышел на улицу, опять поскользнулся, упал
и расшиб себе щёку. Пришлось опять пойти в аптеку и заклеить
пластырем щёку». В сказках обычно всё повторяется трижды.
Но здесь это только зачин. «– Вот что, – сказал столяру аптекарь,
–
Вы так часто падаете и расшибаетесь, что я советую вам купить
пластырей несколько штук. – Нет, – сказал столяр, – больше не
упаду!» Снова знакомая нам уверенность в своих силах. «Но ког-
да он вышел на улицу, то опять поскользнулся, упал и расшиб
себе подбородок. – Паршивая гололедица! – закричал столяр и
опять побежал в аптеку. – Ну вот видите, – сказал аптекарь. – Вот
вы опять упали. – Нет! – закричал столяр. – Ничего слышать не
хочу! Давайте скорее пластырь!» Отметим, сколь яростно него-
дует столяр, сейчас нам пригодится это наблюдение. «Аптекарь
дал пластырь; столяр заклеил себе подбородок и побежал домой.
А дома его не узнали и не пустили в квартиру. – Я столяр Куша-
ков! – кричал столяр. – Рассказывай! – отвечали из квартиры и
заперли дверь на крюк и на цепочку. Столяр Кушаков постоял на
лестнице, плюнул и пошел на улицу». «Мир» таков, что человек в

Перечитывая Хармса
139
нём всё время падает и ранится. И в этом столяр Кушаков не ви-
новат, таковы «правила игры». Но вот что касается его самого...
Оказывается, личности у Кушакова не было и до всех этих проис-
шествий, ведь когда нужно хоть как-то себя идентифицировать,
ничего кроме «я столяр» он сказать не в состоянии. Выходит,
и отличает его от других только – лоб, нос, щека, подбородок.
Ныне они заклеены – как теперь признать?.. (Самое время вспом-
нить «рыжего человека».) Разумеется, Кушаков не способен ни-
чего понять. Он кричит на аптекаря всего лишь из-за резонного
предложения впрок запастись пластырями, а на реплику домо-
чадцев, по-настоящему страшную, игнорирующую какую бы то
ни было идентичность, реагирует удивительно спокойно: «Сто -
ляр Кушаков постоял на лестнице, плюнул1 и пошел на улицу».
2
Теперь обратимся к рассказу «Сон»: «Калугин заснул и увидел
сон, буд-то он сидит в кустах, а мимо кустов проходит миллицио-
нер. Калугин проснулся, почесал рот и опять заснул, и опять уви-
дел сон, буд-то он идет мимо кустов, а в кустах притаился и сидит
миллиционер. Калугин проснулся, подложил под голову газету,
чтобы не мочить слюнями подушку...» А вот и привычная быто-
вая деталь, ёмко характеризующая преимущественно персонажа,
не только «мир». «.. .И опять заснул, и опять увидел сон, буд-то он
сидит в кустах, а мимо кустов проходит миллиционер. Калугин
проснулся, переменил газету, лег и заснул опять». Игра с переста-
новкой объектов (на манер «Ивана Тапорыжкина») игрой, а вот
главное-то кроется в «газете»... «Заснул и опять увидел сон, буд-
то он идет мимо кустов, а в кустах сидит миллиционер. Ту т Калу-
гин проснулся и решил больше не спать, но моментально заснул и
увидел сон, буд-то он сидит за миллиционером, а мимо проходят
кусты. Калугин закричал и заметался в кровате, но проснуться
уже не мог». Дыхание ужаса кочует из текста в текст. Несмотря на
некоторое сходство с рассказами «Случай с Петраковым» и «Сон
дразнит человека», отличие от них – разительно. Та м всё вертится
вокруг инверсии (когда не следует, в сон клонит, но лишь стоит
1
Здесь удивительно подходит и прямой, и иносказательный смысл этого слова.
2
И вновь человека волнует совсем не то, и вновь мы узнаём это из последнего
предложения. Всё те же мотивы.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
140
лечь – спать уже совсем не захочется). Здесь же сон последователь-
но и агрессивно поглощает Калугина. «Калугин спал четыре дня
и четыре ночи подряд и на пятый день проснулся таким тощим,
что сапоги пришлось подвязывать к ногам веревочкой, чтобы они
не сваливались.
1
В булочной, где Калугин всегда покупал пшенич-
ный хлеб, его не узнали и подсунули ему полуржаной». Видимо,
Калугин недалеко ушёл от «столяра Кушакова». Кроме того, толь-
ко что возник и социальный контекст. «А санитарная комиссия,
ходя по квартирам и увидя Калугина, нашла его антисанитарным
и никуда не годным и приказала жакту2 выкинуть Калугина вместе
с сором. Калугина сложили пополам и выкинули его как сор». Всё
правильно: санитарной комиссии положено бороться с антисани-
тарией. Вот она и борется...
Наконец, вершина триады – «Потери». «Андрей Андреевич
Мясов купил на рынке фитиль и понес его домой. По дороге Ан-
дрей Андреевич потерял фитиль и зашел в магазин купить пол-
тораста грамм полтавской колбасы. Потом Андрей Андреевич
зашел в молокосоюз и купил бутылку кефира, потом выпил в
ларьке маленькую кружечку хлебного кваса и встал в очередь за
газетой. Очередь была довольно длинная, и Андрей Андреевич
простоял в очереди не мение двадцати минут, но когда он под-
ходил к газетчику, то газеты перед самым его носом кончились».
Это всё прекрасно узнаваемые детали – действие происходит
здесь. «Андрей Андреевич потоптался на месте и пошел домой,
но по дороге потерял кефир и завернул в булочную, купил фран-
цузскую булку, но потерял полтавскую колбасу». А вот уже черты
знакомого нам «мира». «То гд а Андрей Андреевич пошел прямо
домой, но по дороге упал, потерял французскую булку и сломал
свои пенснэ».
3
Андрей Андреевич потерял уже решительно всё,
газету не купил и даже сломал «пенснэ». В некоторой надежде на
облегчение он возвращается домой: «Домой Андрей Андреевич
1
Очередная точная деталь, коих у Хармса великое множество. Повторимся: яр-
кие и рельефные образы делают « мир» не гипотетическим или воображаемым,
а осязаемым и реальным. Правда, от этого он становится только страшнее.
2
Жилищно-арендное кооперативное товарищество. Снова советская действи-
тельность.
3 Наверное, перед нами снова интеллигент.

Перечитывая Хармса
141
пришел очень злой1 и сразу лег спать, но долго не мог заснуть,
а когда заснул, то увидел сон: буд-то он потерял зубную щетку и
чистит зубы каким-то подсвечником».
Итак, если условно выделить три мотива: «потеря идентич-
ности», «ущерб», «сон», то триада обретает соответствующую
правильную форму:
В «Столяре Кушакове» «ущерб», в конце концов, приводит к
«потере идентичности». В рассказе «Сон» к ней же приводит,
собственно, сон. Подытожив наблюдения, можно предположить,
что сон у Хармса – это сверхреальность; подсознание, свободное
от предрассудков и суждений героя.
2
В «Потерях» Андрей Андре-
евич страдает от «ущерба» и пытается избежать реальности, за-
снув (этакая альтернатива спасения).3 Но и во сне весь этот ужас
1
В отличие от большинства хармсовских персонажей Андрей Андреевич, судя
по всему, ясно осознаёт все свои неудачи. Да и в целом повествование относи-
тельно реалистично.
2
Вспомним «Старуху». Именно во сне повествователю открывается истинное
положение вещей, является сущность Сакердона Михайловича (а у героя вме -
сто рук – нож и вилка, словно подсказывающие , в чём же на тот момент состоит
его жизнь). Хармс продолжает традиции столь любимых им Пушкина и Го г о л я
(сны Татьяны, Гринёва , сон Катерины из «Страшной мести»).
3
Как мы видели, хармсовский сон может обладать и вполне дьявольским оттен-
ком (особенно ярким в рассказах «Сон» и «Сон дразнит человека»). Вот и герой
«Старухи », ещё до каких-либо происшествий, жаждет сна – видимо, ему хочется
забыться, заглушить совесть, неустанно напоминающую о предназначении (гл у -
бинный пласт «рассказа о чудотворце»). Та ко й сон – не «возвышение», а дур-
ман, почти смерть («Да, конечно, это сидит старуха и голову положила на грудь.
Должно быть она уснула ... И вдруг мне делается все ясно: старуха умерла»). Но не
только низшие силы настигают спящего. Пытаясь сном заглушить «собственные
мысли», герой невзначай открывает им простор. Главное – прислушаться...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
142
продолжается, ведь сон – это лишь «усиление» действительно-
сти: «...когда заснул, то увидел сон: буд-то он потерял зубную
щетку и чистит зубы каким-то подсвечником».
Теперь, когда мы уже достаточно познакомились с этим
«миром», можно задаться вопросом: а есть ли в нём место воз-
вышенному? Обратимся к, пожалуй, самому смешному рас-
сказу цикла: «Исторический эпизод» (двадцать шестой текст).
Оставим за скобками истинное отношение Хармса к Сусанину
(а также Пушкину и Го г ол ю ), но кое-какие аспекты всё же уяс-
ним. Может показаться, будто Сусанин из «Исторического эпи-
зода» не имеет ничего общего с реальным прототипом, а явля-
ется пародией1 на советскую истерию вокруг его фигуры. Это
не совсем так. «Исторический эпизод» оформлен совсем иначе,
нежели предмет предполагаемой пародии. Это не публицисти-
ческая заметка и не историческая хроника или воспоминания.
Нет, перед нами отчётливо художественное повествование (тут
есть и прямая речь, и немыслимая для «архива» степень подроб-
ности), потому не верить происходящему в рассказе, всё равно
что не верить в разговор Маши Мироновой и Екатерины II.
2
В этом «мире» тоже был свой Сусанин. И мы о нём сейчас кое -что
узнаем. «Иван Иванович Сусанин (то самое историческое лицо,
которое положило свою жизнь за царя3 и впоследствии было
1
Есть основания полагать, что Хармс презирал этот жанр. В частности, когда
писатель собирался собственноручно «издавать» журнал «Тапир», вещи «па-
родийного» и «сатирического» содержания там запрещались. Причины легко
угадываются: это « низкие» жанры, нередко на потребу публики. На наш взгляд,
каждый текст Хармса, особенно позднего периода, несёт отпечаток его миро-
ощущения. В этом смысле, Хармс серьёзен всегда. Известно, как болезненно
и невероятно требовательно он относился к своему творчеству, вряд ли бы он
стал опускаться до «низких» или развлекательных форм. К сожалению, очень
часто тексты Хармса воспринимают исключительно как сатиру или пародию
(хотя соответствующие элементы там, безусловно, присутствуют).
2
Здесь уместно привести отрывок из воспоминаний В. Н. Петрова (которому посвя-
щён «Исторический эпизод») о Хармсе: «Важнейшим свойством писателя он считал
властность. Писатель, по его убеждению, должен поставить читателей перед такой
непререкаемой очевидностью, чтобы те не смели и пикнуть против неё».
3 Между прочим, уже одно это должно останавливать от восприятия текста как
пародии на вновь возобновленный Сталиным «культ Сусанина» (у вождя-то
Сусанин умер совсем не за царя, не зря опера Глинки подверглась серьёзной
«обработке»). У текс та, как видно, более глубокие корни...

Перечитывая Хармса
143
воспето оперой Глинки1) зашёл однажды в русскую харчевню и,
сев за стол, потребовал себе антрекот». Автору важно отдельно
указать, что это не какой-то там однофамилец Сусанина, а «то
самое историческое лицо». Наверняка неслучайно перевранное
отчество, вероятно, с самого начала предостерегает читателя от
излишних сопоставлений с Иваном Осиповичем Сусаниным.
Речь сейчас не о нём, а о человеке-символе, Сусанине, отвечаю-
щем в этом «мире» (реальном, как само искусство) за «героиче-
ское». Читатель уже улавливает акцент на «русское» – тема обя-
зывает. «Пока хозяин харчевни жарил антрекот, Иван Ивано-
вич закусил свою бороду зубами и задумался; такая у него была
привычка». Ясно, что Иван Иванович, попросту говоря – идиот.
«Прошло тридцать пять колов времени, и хозяин принес Ивану
Ивановичу антрекот на круглой деревянной дощечке». Всё пове-
ствование так и пропитано «исконной Русью». Даже исчисление
времени, своё, «отечественное».
2
«Иван Иванович был голоден
и, по обычаю того времени, схватил антрекот руками и начал
его есть». Если кому-то кажется, что «мир» стал таким ужасным
сейчас, то он ошибается. И раньше, задолго до «советского»,
всё было точно так же: «Но, торопясь утолить свой голод, Иван
Иванович так жадно набросился на антрекот, что забыл вынуть
изо рта свою бороду и съел антрекот с куском своей бороды. Вот
тут-то и произошла неприятность, так как не прошло и пятнад-
цати колов времени, как в животе у Ивана Ивановича начались
сильные рези. Иван Иванович вскочил из за стола и ринулся на
двор. Хозяин крикнул было Ивану Ивановичу: “Зри, ка
́
ко твоя
брада кло
́
чна!”. Но Иван Иванович, не обращая ни на что вни-
мания, выбежал на двор. То гд а боярин Ковшегуб, сидящий в
углу харчевни и пьющий сусло, ударил кулаком по столу и вскри-
чал: “Кто есть сей?” А хозяин, низко кланяясь, ответил боярину:
“Сие есть наш патриот Иван Иванович Сусанин”.
3
“ Во как!” – ска-
1
Много «о», может, это намёк на интонацию?
2
При этом ни о каких «колах времени» читатель доселе не слышал (возможно,
здесь обыгрывается словосочетание «количество времени»).
3 Судя по концентрации «русского», текст мог бы отдельно предназначаться
славянофилам. Хотя круг эпатируемых тут на самом деле более широк. И это
«высокоорганизованный» эпатаж: сначала надо разгадать, что это не пародий-
ный Сусанин, а потом смириться, что он был таким. В этом «мире», конечно...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
144
зал боярин, допивая свое сусло. “Не угодно ли рыбки?” – спросил
хозяин. “Пошел ты к бу
́
ю!” – крикнул боярин и пустил в хозяина
ковшом». Мы словно слышим: «так – было всегда, и не стоит
испытывать иллюзий по поводу прошлого». Исключительно по-
казательна реплика хозяина харчевни: даже он уже в курсе, что
Сусанин – «патриот». «Ковш просвистел возле хозяйской голо-
вы, вылетел через окно на двор и хватил по зубам сидящего ор-
лом Ивана Ивановича. Иван Иванович схватился рукой за щёку
и повалился на бок». Судя по ничтожности Ивана Ивановича,
«нашим патриотом» его «назначили». Героического в «мире»
нет, но понятие же такое – есть, о нём все осведомлены, так по-
смотрим же на того, кто его олицетворяет... «Ту т справа из сарая
выбежал Карп и, перепрыгнув через корыто, в котором среди по-
мой лежала свинья, с криком побежал к воротам. Из харчевни
выглянул хозяин. “Чего ты орешь?” – спросил он Карпа. Но Карп,
ничего не отвечая, убежал». Россия, с её привычным пейзажем
и антуражем... Продолжаем: «Хозяин вышел на двор и увидел
Сусанина, лежащего неподвижно на земле. Хозяин подошел
поближе и заглянул ему в лицо. Сусанин пристально глядел на
хозяина». Иван Иванович, очевидно, принял позу «патриота».
«“ Та к ты жив?” – спросил хозяин. “Жив, да ти
́
лько страшусь,
что меня еще чем ни будь ударят”, – сказал Сусанин». Вот Иван
Иванович и проговорился – нелегко разыгрывать «нашего па-
триота». Между тем хозяин, судя по всему, понимает, чего стоит
этот «патриот», потому и соответствующе к нему обращается:
«“Нет, – сказал хозяин, – не страшись. Это тебя боярин Ковшегуб
чуть не убил,1 а теперь он ушедши”». Можно вздохнуть спокой-
но: «Ну слава Тебе, Боже!2
–
сказал Иван Сусанин, поднимаясь с
земли. – Я человек храбрый, да ти
́
лько зря живот покладать не
люблю». Иван Иванович, заминая « оговорку», вспоминает слова
своей роли и теперь-то в его храбрости никто не сомневается...
По мелочам он не разменивается, только «за Родину»... «Вот я
1
С одной стороны, это смешно (Ковшегуб, чуть не убивший ковшом), а с дру-
гой – не очень. Ведь, наверное, не зря боярин назван Ковшегубом, равно как и
Петя – Гвоздиковым.
2
Обратим внимание, «Тебе» – с заглавной буквы: патетика «патриота», к не-
счастью, проникла и в сакральные сферы.

Перечитывая Хармса
145
приник к земле и ждал: чего дальше будет? Чуть что, я бы на жи-
воте до самой Елдыриной слободы бы уполз...» Да, вот это был
бы подвиг! Сусанину не удаётся даже умозрительно соответство-
вать роли – ума-то нет. Можно считать, что перед нами – «мудрый
старик». С той лишь разницей, что «мудрым» его, по-видимому,
нарекли. Потому в отличие от канонического «старика» (про
которого никто не знает, и «могуч» он только в собственных
фантазиях) о «патриотизме» Сусанина, небось, наслышана каж-
дая собака. Правда, на поверку, разница оказывается не очень
велика. Как был «впечатлён» боярин Ковшегуб, мы уже знаем
(«Во как!»), а скоро ещё и убедимся в « пиетете» хозяина. Сусанин
продолжает: «“Евона как щёку разнесло. Батюшки! Пол бороды
отхватило!” “Это у тебя еще и раньше так было”, – сказал хозяин.
“Как это так раньше? – вскричал патриот Сусанин. – Что же, по
твоему, я так с клочной бородой ходил?”» Это возмущение напо-
минает крик «столяра Кушакова». Действительно, «русского па-
триота» мало смущает трусливое валяние на земле – но борода!..
Он же как-никак – «патриот»! «“Ходил”, – сказал хозяин. “Ах ты,
мя
́
фа”, – проговорил Иван Сусанин». Читатель давно ждал, когда
же «патриот» «проявит» себя. «Мудрый старик» Сусанин вдруг
забыл своё место и повторил участь «одного музыканта»: «Хо-
зяин зажмурил глаза и, размахнувшись, со всего маху звезданул
Сусанина по уху. Патриот Сусанин рухнул на землю и замер». Всё
же Иван Иванович вспомнил, как надо себя вести. «“Вот тебе!
Сам ты мя
́
фа!” – сказал хозяин и удалился в харчевню». Пове-
ствование успокаивается, сказанное подытоживается. И для это-
го не надо придумывать «новое», достаточно практически «по-
вторить» «старое»: «Несколько колов времени Сусанин лежал на
земле и прислушивался, но, не слыша ничего подозрительного,
осторожно приподнял голову и осмотрелся. На дворе никого не
было, если не считать свиньи, которая, вывалившись из коры-
та, валялась теперь в грязной луже. Иван Сусанин, озираясь, по-
добрался к воротам. Ворота, по счастию, были открыты, и па-
триот Иван Сусанин, извиваясь по земле как червь, пополз по
направлению к Елдыриной слободе». Наверное, Хармс не был
бы Хармсом, если бы «патриот» действительно туда не пополз...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
146
«Вот эпизод из жизни знаменитого исторического лица, которое
положило свою жизнь за царя и было впоследствии воспето в
опере Глинки». Ту т всё как обычно: в последнем предложении
проявляется рассказчик, который так же, как и мы, знаком с этой
историей. Но его, как всегда, ничего не смущает, и ничто не ме-
шает ему называть Сусанина «патриотом»...
1
Продолжая разговор о возвышенном, переходим к двадцать
восьмому тексту: «Анегдоты из жизни Пушкина». Здесь может
возникнуть желание увидеть пародию на довольно знаменитую
в то время книгу Вересаева «Пушкин в жизни» или же подоб-
ные тексты. Конечно, читавшие Вересаева, легко увидят парал-
лели между его трудом и хармсовскими «анегдотами». Вот толь-
ко какие из этого выводы?2 Многие исследователи, в частности
И. В. Кондаков, полагают, что Хармс обличает обывательское от-
ношение к Пушкину. Если упрощать, мысль их можно выразить
примерно так: подлинно великий Пушкин неадекватно воспри-
нят обывателем (последний к тому же создал целый «пушкин-
ский миф», подчас имеющий малое отношение к поэту), и над
этим Хармс издевается.3 Всё это логично, и, наверное, отчасти
1
Конечно, если прочесть только «Исторический эпизод», то в последнем пред-
ложении, скорее всего, увидится сарказм. То же можно сказать и о «Начале
очень хорошего летнего дня». Но мы-то уже к этому моменту читали чуть боль-
ше: рассказчик, за исключением «Старухи» (которая исключительна во всех
смыслах), слишком глуп, чтобы обладать юмором и владеть «иносказательно-
стью». Он прост: что думает, то и говорит...
2
Известна связь текстов Хармса и произведений Гамсуна, Мейринка, Го г о л я ,
Достоевского и прочих. Конечно, книги, прочитанные Хармсом, действитель-
но повлияли на его систему образов. Но, подчас используя некие готовые обо-
лочки, он почти всегда вкладывает в них иное, своё содержание . Осмелимся
даже предположить: в случае с Хармсом, незнание источника сюжета – не пре-
града для понимания даже самых сложных его текс тов.
3 Для ясности приведём несколько цитат: «...это позиция обывателя, которо-
му недоступны высшие мотивы поведения человека культуры, зато понятны
житейские, бытовые объяснения, соответствующие репликам и поступкам
самого обывателя. Те м самым “Пушкин” в глазах обывателя предстаёт таким
же обывателем, как и он сам: он низведён до крайне примитивного, ходуль-
ного, схематичного действующего лица, способного лишь на простейшие ре-
акции (зависть, злоба, ругань, отвращение , бросание камнями)», «Это “наше
всё о Пушкине”, и как таковое оно выглядит жалко, ущербно, пародийно, вы-
морочно. Хармсовский гротеск демонстрирует убожество, выхолощенность,
пошлость “Пушкина” как итога наших знаний и представлений о Пушкине, ›

Перечитывая Хармса
147
так, но только не полностью согласуется с хармсовским текстом.
В частности, зачем перевраны общеизвестные факты?1 На наш
взгляд, отгадка в том, что Хармс намеренно ведёт разговор не о
реальном Пушкине, а об образе возникшего в связи с ним воз-
вышенного. Не случайно «анегдоты» следуют практически не-
посредственно за «Историческим эпизодом». Перед читателем –
Пушкин этого «мира», потому «анегдоты»
2
рассказываются «со -
вершенно правдиво» – и вновь нет никаких оснований этому не
верить... «Пушкин был поэтом и всё что-то писал». Первым же
предложением задана тема творчества. Им же она и завершается –
дальше будет только о «Пушкине-человеке». Те м самым творче-
ство не только резко выделено, но и «выведено из-под удара».
3
«Однажды Жуковский застал его за писанием и громко восклик-
нул: “Да никако ты писака!” С тех пор Пушкин очень полюбил Жу-
ковского и стал называть его по-приятельски просто Жуковым».
Наверное, переставая писать, Пушкин меняется подобно Жуко в -
скому, превращающемуся в «просто Жукова». Теперь перед нами
будет исключительно «просто Пушкин». Второй «анегдот»: «Как
известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень
этим мучился и всегда завидывал Захарьину, у которого, нао-
борот, борода росла вполне прилично. “ У него – ростет, а у ме-
ня – не ростет”,
4
–
частенько говаривал Пушкин, показывая ног-
тями на Захарьина. И всегда был прав». А вот и знакомый нам
знаток-резонёр уже начал давать свои оценки. Пушкин ужасен,
› как поддерживаемого властью официального пушкинского мифа, примитив-
ного и дешёвого». Отметим только, что вряд ли Хармс снизошёл бы до полеми-
ки с «властью», а вот полемика с «человеком» действительно могла его зани-
мать. К тому же «анегдоты» написаны в 1939 году, когда «пушкинский пик» 1937
года (столетняя годовщина смерти поэта) уже сходил на нет.
1
Захарьин родился после смерти Пушкина , у Александра Сергеевича не было
четырёх сыновей и так далее (не забудем, что на мистификацию рассказчик не
способен в виду интеллектуального убожества).
2
Возможно, ошибка в этом слове говорит о том же самом. Это не анекдоты, а
жуткий «мир » «анегдотов». И страшен он именно тем, что все описываемые
события действительно там происходят.
3 Ещё раз повторим: мы сейчас говорим не о «настоящем» Пушкине. Но даже в
этом «мире», где всё ужасно (и Пушкин в том числе), творчество – не скомпро-
метировано...
4 Уже одна эта фраза делает из Пушкина идиота.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
148
но рассказчика, конечно же, ничто не настораживает и не сму-
щает. Что касается самого «анегдота», в нём речь идёт, судя по
всему, об «успехе у женщин». Третий «анегдот»: «Однажды Пе-
трушевский сломал свои часы и послал за Пушкиным». Петру-
шевский, видимо, тоже не очень умён. Сломав часы, он зачем-то
посылает за Пушкиным. Наверное, ему надо знать «мнение по-
эта»... «Пушкин пришел, осмотрел часы Петрушевского и поло-
жил их обратно на стул». Пушкин совсем не прочь поучаствовать
в этом ритуале и изобразить знатока... «“Что скажешь, брат Пуш-
кин?” – спросил Петрушевский. “Стоп машина”, – сказал Пуш-
кин». В этом контексте более бессмысленное замечание предста-
вить непросто. Но сказано « значительно», Петрушевский небось
остался доволен. Богема... Четвёртый «анегдот»: «Когда Пушкин
сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья лю-
били дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин
злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он на-
зывал “эрпигармами”1
». Та к выглядит «искусство» на службе у
житейских нужд и страстей. Творчеством это «писание», разу-
меется, назвать нельзя. Пятый «анегдот» начинается так: «Лето
1829 года Пушкин провел в деревне». Указание на дату вроде
предполагает, что будет происходить нечто хоть сколь-нибудь
содержательное. Читаем: «Он вставал рано утром, выпивал жбан
парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке,
Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин
спал в гамаке». Пожалуй, этот фрагмент наиболее напоминает
некоторые мемуары о Пушкине. «При встрече с вонючими му-
жиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой
нос». Зарисовка манер. Попутно возник и образ Отчизны. «А во-
нючие мужики ломали свои шапки и говорили: “Это ничаво”».
В последних двух «анегдотах» видна традиционная для Хармса
тенденция к «усилению». Образ Пушкина становится уже совер-
шенно фееричным: «Пушкин любил кидаться камнями. Как уви-
дит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется,
1
Кондаков переводит это как: «неологизм, составленный из греческих же кор-
ней: ερπω– “ползти”, “ тащиться” ...; χαρμα – “предмет радости”, “ радость” (от это-
го корня происходит и “гармония”) – с примерным смыслом ... “радости ползу-
щих”».

Перечитывая Хармса
149
что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, про-
сто ужас!» Вот и рассказчик кокетливо поделился своим бесцен-
ным мнением. «Ужас» им, несомненно, не воспринят; это форма
речи – не более. «У Пушкина было четыре сына, и все идиоты.
1
Один не умел даже сидеть на стуле и все время падал.
2
Пушкин-то
и сам довольно плохо сидел на стуле.3 Бывало, сплошная умора;
сидят они за столом: на одном конце Пушкин все время со сту-
ла падает, а на другом конце – его сын. Просто хоть святых вон
выноси!» Рассказчика это всё радует: «умора», молодец Пушкин,
так держать! Подведём итоги: Пушкин как человек был завист-
ником и любителем женщин (2), псевдозначительным глупцом
(3), невоспитанным снобом и праздным лентяем (5), наконец,
просто идиотом (6, 7). В этом «мире» никогда не было возвышен-
ных людей (творчество, как мы отмечали, выразительно остав-
лено за скобками; когда же речь заходит о человеке, говорить
«о возвышенном» – совершенно неуместно). И никаких подви-
гов в «мире» и быть не могло. И не было. Никогда.
Вспомним про наши пары рассказов. «Анегдотам из жиз-
ни Пушкина» логично сопоставить седьмой текст: «Пушкин
и Го г о л ь ». В нём, что неудивительно, тоже есть Пушкин. Более
того, здесь, на наш взгляд, речь о том же самом. Действие про-
исходит на сцене (что понятно из структуры текста), поэтому о
«настоящих» Пушкине и Го г о л е речи снова не идёт. Те м не менее,
актёры играют именно Пушкина, и именно Го г о л я .4
«Гоголь (па-
дает из за кулис на сцену и смирно лежит)». Уже достойное по-
явление. «Пушкин (выходит, спотыкается об Гоголя и падает):
1
Если вдруг забыть всего Хармса и сконцентрироваться только на этом пред-
ложении, то, закрыв глаза на количество сыновей, логично понять его так: у
гениального Пушкина сыновья были совсем не талантливые, потому «автор»,
эпатируя, называет их «идиотами» – не боится называть вещи своими имена-
ми! Молодец «автор»!
2
Та к , теперь понятно, что «автор» подразумевает под словом «идиот». Запом-
ним.
3
Оказывается, Пушкин такой же идиот, как и его дети! Равно как и «автор»
(рассказчик), ничего этого не понимающий. Проницательный читатель дол-
жен почувствовать себя неловко, ведь вначале «автор» вызывал его уважение...
4
Можно в который раз добавить: этого «мира». Схема та же, что и в «Историче -
ском эпизоде» и «Анегдотах...» .

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
150
Вот чорт! Никак об Го г о л я ! Го г о л ь (поднимаясь): Мерзопакость
какая! Отдохнуть не дадут. (Идет, спотыкается об Пушкина и
падает) – Никак, об Пушкина спотыкнулся!» И приблизительно
так ещё семь раз. Пушкин и Го г о л ь – мелкие идиоты и ворчуны,
не способные даже к элементарным выводам. Они продолжают
спотыкаться друг об друга даже за сценой, конца и края этому не
видно... Но в сердце этой «драмы» – излюбленный хармсовский
мотив невозможности восприятия переносного смысла,1 дости-
гающий тут своего апогея. «Спотыкание» классиков друг о друга
(вроде как уместная аллегория в литературной статье2) в «мире»
приобретёт буквальный характер. И дело тут не в глупости вос-
принимающего, не уловившего «тонкости» словесной конструк-
ции – писатели здесь спотыкаются по-настоящему. Пушкин спо-
тыкается об Гогол я , а Гогол ь об Пушкина. Оказывается, в «мире»
нет не только возвышенных людей – но и возвышенного языка.
Никакого переносного смысла – нет. «Пушкин и Го г о л ь » нахо-
дится в начале цикла, быть может, поэтому в нём всё туманнее,
нежели в «Историческом эпизоде» и «Анегдотах...», гд е соответ-
ствующий приём окончательно «оформится» и будет допускать
вполне внятную интерпретацию.
Возвышенного в «мире» оказалось немного. А вот есть ли в
нём нечто сокрытое? Говоря о «Старухе», мы не раз отмеча-
ли, насколько важно для Хармса чудо. Следы его должны быть
и в «мире» «Случаев». Пришло время для пятого текста: «Петро
́
в
и Камаро
́
в». На первый взгляд, в фамилии сделана обычная харм-
совская «ошибка». Но после слов Петрова в этом возникают со-
мнения: «Эй, Камаро
́
в! Давай ловить камаров!» Дело в том, что в
«мире» есть камары... Нечто необычное, сокрытое. И Камаров
имеет непосредственное к ним отношение, на что указывает его
1
Особенно ярко он представлен в уже упоминавшемся текс те «Однажды я при-
шел в Госиздат...»: «Я слыхал такое выражение: “Лови момент!”. Легко сказать,
но трудно сделать ... Я ловил момент, но не поймал и только сломал часы. Те -
перь я знаю, что это невозможно», «Заболоцкий как то сказал, что мне присуще
управлять сферами. Должно быть, пошутил. У меня и в мыслях ничего подоб-
ного не было».
2
А. Никитаев в связи с «Пушкиным и Гоголем» приводил слова В. Тернавце-
ва: «Да, но это абсурд: для идущего на пророческое служение спотыкаться об
Пушкина».

Перечитывая Хармса
151
фамилия. Но он, подобно чудотворцу, созданному для чудес, но не
творящему их, – от этого сокрытого отказывается: «Нет, я к этому
ещё не готов; Давай лучше ловить котов!» Судя по ответу, Камаров
понимает, о чём идёт речь. Но он оправдывается тем, что «ещё не
готов», проще ограничиться привычными «котами»...
Продолжая тему, перейдём к тринадцатому тексту: «Мате-
матик и Андрей Семенович». «Математик (вынимая из головы
шар): Я вынул из головы шар. Я вынул из головы шар. Я вынул
из головы шар. Я вынул из головы шар. Андрей Семенович: По-
ложь его обратно. Положь его обратно. Положь его обратно. По-
ложь его обратно. Математик: Нет, не положу! Нет, не положу!
Нет, не положу! Нет, не положу! Андрей Семен.: Ну и не клади.
Ну и не клади. Ну и не клади. Математик: Вот и не положу! Вот
и не положу! Вот и не положу! Андр. Семен.: Ну и ладно. Ну и
ладно. Ну и ладно. Математик: Вот я и победил! Вот я и побе-
дил! Вот я и победил! Андр. Семен.: Ну победил и успокойся!
Математик: Нет, не успокоюсь! Нет, не успокоюсь! Нет, не успо-
коюсь! Андр. Семен.: Хоть ты и математик, а честное слово, ты
не умён. Математик: Нет, умён и знаю очень много! Нет, умён и
знаю очень много! Нет, умён и знаю очень много! Андр. Семен.:
Много, да только всё ерунду. Математик: Нет, не ерунду! Нет, не
ерунду! Нет, не ерунду! Андр. Семен.: Надоело мне с тобой пре-
пираться! Математик: Нет, не надоело! Нет, не надоело! Нет, не
надоело! (Андрей Семенович досадливо машет рукой и уходит.
Математик, постояв минуту, уходит вслед за Андреем Семе-
новичем). Занавес». На первый взгляд, математик – «идиот».
А Андрей Семенович ведёт себя вполне разумно. Вот математик
четырежды повторяет: «Я вынул из головы шар». Андрей Семе-
нович подмечает неадекватную манеру общения и, решив по-
дыграть, отвечает в соответствии с ней: «Положь его обратно».
И так те же четыре раза. Потом Андрей Семенович повторит
одну и ту же реплику «всего лишь» трижды. И математик тоже
подхватит эту идею, видимо, подстраиваясь под собеседника.
Надо сказать, это будет вершиной его адаптивности. Матема-
тик не в состоянии остановиться, он останется верен своей ма-
нере, даже когда Андрей Семенович, устав «играть», будет про-

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
152
сто бросать короткие реплики. А когда Андрей Семенович уй-
дёт, математик последует вслед за ним, ведь один он не может...
В общем, найти у математика признаки аутизма нетрудно. При
первом прочтении может показаться, будто идиот-математик
страшно горд своими знаниями, ничего на самом деле не стоя-
щими. Можно было бы легко поверить в эту трактовку, если бы
не Андрей Семенович. Уж больно он напоминает встречавше-
гося во многих текстах резонёра на «твёрдой ноге». Как же он
«мастерски» себя ведёт: «Ну победил и успокойся!», «Надоело
мне с тобой препираться!». Андрей Семенович твёрдо стоит на
земле, поэтому его невозможно смутить. Именно он ведёт диа-
лог снисходительно и свысока – именно ему, а не математику,
присуще подлинное самомнение. В этом же так много чести –
выглядеть «достойнее» человека «не от мира сего» и вдоба-
вок с отчётливо детскими реакциями. «Хоть ты и математик,
а честное слово, ты не умён», хоть знаешь «много, да только
всё ерунду». Андрей Семенович обладает ещё и правом экс-
пертной оценки... Но «не умён-то» как раз он, ведь ему даже
не удалось распознать в собеседнике ребёнка. Практически ис-
ключено, чтобы Хармс был на стороне такого персонажа, ско-
рее ему близок математик.
1
На наш взгляд, отгадка находится
в первой же ремарке: в ней сказано, что математик вынимает
из головы шар. Можно сказать, он совершил чудо, символом
которого в данном случае выступает это загадочное действие.
У читателя есть определённая уверенность, ведь не только ма-
тематик говорит о вынутом из головы шаре – об этом повеству-
1
Не исключено, что прообразами математика отчасти были «естественные
мыслители» – люди с «небанальным» мышлением и на границе психической
нормы. Согласно Кобринскому, Хармс нередко встречал таких людей на улице
и приглашал домой («В своё время Александр Башилов, “естественный мыс-
литель” из тех, которых Хармс “коллекционировал”, предлагал ему лечь в пси-
хиатрическую больницу вместе с ним. Башилов оказывался там практически
каждый год. На предложение Башилова Хармс выразил сомнение: всё-таки не-
обходимы какие-то симптомы психического заболевания. “Ничего, это очень
просто, уверил его Башилов. – Нужно только прийти к психиатру и сказать ему:
“ Ты врач, а я – грач”. И дальше всё произойдёт само собой”»). Судя по всему,
Хармс охладел к «естественным мыслителям» лишь к концу жизни, а разбирае-
мый текст написан только в 1933 году.

Перечитывая Хармса
153
ет сама ремарка! Теперь можно по-новому взглянуть на знако-
мый диалог: «Я совершил чудо. Я совершил чудо .... Ну и ладно.
Ну и ладно ... Нет, не ладно!» и так далее. Андрей Семенович,
если и видит чудо (формально), то уж точно ему нет до него
дела. При этом сам Андрей Семенович, судя по тексту, ничего
из себя не представляет.
1
Математик, конечно, «странен» и вряд
ли «приспособлен к жизни», зато доступ к сокрытому – открыт
именно ему.
2
Но это ещё далеко не всё. «Макаров и Петерсен. No 33», сем-
надцатый текст. «Макаров: Ту т, в этой книге, написано о наших
желаниях и об исполнении их. Прочти эту книгу, и ты пой-
мешь, как суетны наши желания. Ты также поймешь, как лег-
ко исполнить желание другого и как трудно исполнить жела-
ние свое. Петерсен: Ты что-то заговорил больно торжественно.
Та к говорят вожди индейцев». Слова Макарова сразу «обра-
щают на себя внимание». Ведь у Хармса «серьёзное» (будь то
«трактаты» или речи «резонёра») почти всегда травестируется
(речь сейчас не о дневниках, гд е среди прочего немало сокро-
венного). Те м удивительнее, что мы практически солидаризи-
руемся с репликой хармсовского персонажа – Макарова. Она,
действительно, несколько «торжественна», но это, скорее, наи-
вность и простодушная восторженность, а не пафос и лицеме-
рие (как это бывает обычно). Петерсен настроен скептически,
4
1
О том , что персонаж – математик, мы узнаём не от него, а из объективных
ремарок. Уже этим званием – он выделен. А его оппонент – просто Андрей Се-
менович. Неизвестно кто...
2
В этой связи интересен зачёркнутый вариант начала текста: «Математик ( вы-
нимая из головы шар): Это свойство моей головы. Андрей Семенович: При-
ятное свойство. Математик: А вы думаете, вы лишены этого свойства? Вы так
думаете? Неужели вы думаете так?!» Оказывается, прикоснуться к сокрытому
может любой – но не каждый к этому стремится, предпочитая « камарам» – «ко -
тов». Но не будем забывать, что делать выводы, опираясь на черновики, – весь-
ма сомнительная практика.
3 Трудно сказать, что означает этот номер. Ямпольский считает этот текст про-
должением серии «О явлениях и существованиях» («No 1» и «No 2»). Последние
тексты в «Случаи» не входят, поэтому обсуждать связанные с ними вопросы
зде
́
сь – мы не будем.
4
Возможно, не случайно упоминаются именно индейцы. Они отсылают к «дет-
ской» прозе, где игра в индейцев удостаивалась авторской симпатии. Те м самым
Хармс сразу же встаёт на сторону Макарова. Как потом окажется – неспроста...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
154
ситуация уже начинает напоминать диалог математика и Ан-
дрея Семеновича. Но на этот раз «авторская позиция» выразит-
ся намного отчётливее... «Макаров: Эта книга такова, что гово-
рить о ней надо возвышенно1
. Даже думая о ней, я снимаю шап-
ку. Петерсен: А руки моешь, прежде чем коснуться этой книги?»
Речь Макарова всё более настораживает,2 но нельзя не отметить
его доверчивости – он всё ещё не замечает издевательств Пе-
терсена (пока всё более напоминая математика): «Макаров: Да,
и руки надо мыть. Петерсен: Ты и ноги, на всякий случай, вы-
мыл бы! Макаров: Это неостроумно и грубо». Петерсен окон-
чательно оформляется как «циник на твёрдой ноге», а Макаров
наконец начинает осознавать насмешку (тем самым отдаляясь
от математика и приближаясь к лицам с « ненарушенной эмоци-
ональной сферой»). Но и нигилистам не чуждо праздное любо-
пытство: «Петерсен: Да что же это за книга? Макаров: Название
этой книги таинственно... Петерсен: Хи-хи -хи!» Насмешка усу-
губляется... До наказания Петерсена осталось мгновение: «Ма-
каров: Называется эта книга МАЛГИЛ». Лишь только прозвуча-
ло название книги, как тут же «(Петерсен исчезает). Макаров:
Господи!3 Что же это такое? Петерсен! Голос Петерсена: Что слу-
чилось? Макаров! Гд е я? Макаров: Гд е ты? Я тебя не вижу! Голос
Петерсена: А ты гд е? Я тоже тебя не вижу!.. Что это за шары?»
Несмотря на то что Макаров про сокрытое читал, он в таком
же недоумении. Не он сотворил такое с Петерсеном, а книга.
«Макаров: Что же делать? Петерсен, ты слышишь меня? Голос
Петерсена: Слышу! Но что такое случилось? И что это за шары?
Макаров: Ты можешь двигаться? Голос Петерсена: Макаров!
1
Ту т может возникнуть желание заподозрить в Макарове адресата «анегдотов-
ского» эпатажа. Но Макаров предлагает говорить возвышенно о книге, а не о её
авторе...
2
Пока читатель снисходительно оценивает Макарова . Но в финале окажется,
что тон Макарова, над которым посмеивался не только Петерсен, но и чита-
тель, безальтернативно соответствовал происходящему...
3
Чуть ли не впервые (у героев Хармса) это восклицание уместно. Вообще, уже
практически завершившийся диалог Макарова и Петерсена очень напоминает
очередное художественное воплощение знаковой оппозиции: «Хармс – Олей-
ников». «Случаи» в очередной раз подтверждают статус «антологии» хармсов-
ского творчества.

Перечитывая Хармса
155
Ты видишь эти шары? Макаров: Какие шары? Голос Петерсе-
на: Пустите!.. Пустите меня!.. Макаров!..» Петерсен попал явно
не в райские кущи: там так не кричат. С ним, очевидно, что-то
происходит. Макаров вдруг понимает, что если и можно найти
какие-то отгадки, то только в книге: «(Ти х о . Макаров стоит в
ужасе,1 потом хватает книгу и раскрывает ее). Макаров (чи-
тает): “...Постепенно человек теряет свою форму и становится
шаром. И, став шаром, человек утрачивает все свои желания”.
2
Занавес». В книге сказано, что человек становится шаром, но
постепенно. Петерсен ни во что не верил и, видимо, ничего не
желал замечать. Но ему всё равно это продемонстрировали,
превратив в шар мгновенно.3 Что оказалось болезненно... Зато
заметно. Петерсену не достаточно было тонких намёков, его бы
удовлетворили только грубые доказательства – он их получил.4
В общем, не зря призывалось о «МАЛГИЛЕ» «говорить возвы-
шенно». Быть может, что-то возвышенное гд е -то всё-таки есть?
Возможно, и есть. Но в любом случае – оно сокрыто.
Таким образом, просматривается парность текстов: «Матема-
тик и Андрей Семенович» – «Макаров и Петерсен». Пусть в от-
личие от прошлых пар она и не столь очевидна, но от этого не
1
Нехарактерная для персонажей Хармса способность адекватно оценить « ужас»
происходящего, приближающая Макарова к герою «Старухи».
2
Логично предположить, что превращение в шар (путь в мир сокрытого), в жи-
тейском понимании – просто смерть. «Постепенно» человек идёт к смерти и,
достигнув её, «утрачивает все свои желания». Те м самым Петерсен – умер. Что
угадывалось.
3
Заметим, что голос Петерсена замолчал (о чём говорит ремарка «Ти х о »). На-
верняка, во время криков «Пустите!» его «превращали в шар». Незадолго до
этого Петерсен видел другие шары (а Макаров – нет, ведь его время попасть
в мир сокрытого ещё не пришло). Наверное, это его предшественники, в то м
числе и те, кто стал шаром «постепенно».
4
Возможно, здесь уместна параллель с известной записью Хармса: «Сила за-
ложенная в словах должна быть освобождена. Есть такие сочетания из слов при
которых становится заметней действие силы. Нехорошо думать, что эта сила
заставит двигаться предметы». Думать об этом « нехорошо», но где же тогда « ве -
ские подтверждения». Может, ничего и нет? «Я уверен, что сила слов может
сделать и это ... Это грубейшее и в тоже время слабейшее проявление словесной
силы». Всё-таки эта «сила» есть... И даже то т, кто мыслит на низшем уровне, в
этом убедится. «Но самое ценное действие силы, почти неопределимо». Глав-
ное всё же совсем в другом...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
156
менее «надёжна». Оба текста оформлены как пьеса. Математик
и Макаров имеют представления о сокрытом (математик даже
способен с ним взаимодействовать – совершить чудо), а Андрей
Семенович и Петерсен насмешливо это игнорируют. Но сокры-
тое (которое и там, и там кодируется шаром) отнюдь не олице-
творение «блага».
1
И если Андрей Семенович может спокойно и
дальше пребывать в своём неведении, то Петерсен с потусторон-
ней силой познакомился непосредственно.
Тему чуда продолжает девятый текст: «Сундук». «Человек с
тонкой шеей забрался в сундук, закрыл за собой крышку и на-
чал задыхаться. – Вот, – говорил, задыхаясь, человек с тонкой
шеей, – я задыхаюсь в сундуке, потому что у меня тонкая шея.
Крышка сундука закрыта и не пускает ко мне воздуха.
2
Я буду за-
дыхаться, но крышку сундука все равно не открою. Постепенно я
буду умирать. Я увижу борьбу жизни и смерти. Бой произойдет
неестественный, при равных шансах, потому что естественно по-
беждает смерть, а жизнь, обреченная на смерть, только тщетно
борется с врагом, до последней минуты не теряя напрасной на-
дежды». Как тут не узнать «чинаря»... «Человек с тонкой шеей»
наконец-то нашёл достойное занятие – испытать судьбу, закрыв-
шись в сундуке... «В этой же борьбе, которая произойдет сейчас,
жизнь будет знать способ своей победы: для этого жизни надо
заставить мои руки открыть крышку сундука. Посмотрим: кто
кого?» Как же хорошо он всё рассчитал... «Только вот ужасно
пахнет нафталином. Если победит жизнь, я буду вещи в сунду-
ке пересыпать махоркой...» Всё тот же знакомый приём «несо-
ответствия»: речь, так сказать, «о жизни и смерти», но «только
вот ужасно пахнет нафталином»... Изыскания в «вопросах бы-
тия» неизбежно натыкаются на «житейское», что их совершенно
обесценивает. Человек – раб быта, и никакое «чинарство», увы,
ему вырваться не поможет. (Что делать – объяснено в «Старухе»;
1
В дневниках: «Вот что рассказывают моряки: Англичане решили доказать, что
вера в несчастливую пятницу простое суеверие. Для этого они построили паро-
ход и начали его строить в пятницу. В пятницу же спустили его на воду. Назвали
пароход пятницей “Friday”, в пятницу пошли в плавание, и в пятницу пароход
разбился и утонул».
2
Но задыхается он, конечно, из-за «тонкой шеи»... Вот она – логика .

Перечитывая Хармса
157
впрочем, не только в ней...) «Вот началось: я больше не могу ды-
шать. Я погиб, это ясно! Мне уже нет спасения! И ничего воз-
вышенного нет в моей голове». Да, если в голове нет возвышен-
ного, это уже можно считать – смерть. «Я задыхаюсь!.. Ой! Что
же это такое? Сейчас что то произошло, но я не могу понять, что
именно. Я что то видел или что то слышал...» Как и в «Старухе»,
в этом можно видеть галлюцинации, а можно и нечто большее...
«Ой! Опять что то произошло! Боже мой! Мне нечем дышать.
Я, кажется, умираю... А это еще что такое? Почему я пою? Ка-
жется, у меня болит шея... Но гд е же сундук? Почему я вижу
всё, что находится у меня в комнате? Да, никак, я лежу на полу!
А где же сундук? Человек с тонкой шеей поднялся с пола и по-
смотрел кругом. Сундука нигде не было. На стульях и на кровате
лежали вещи, вынутые из сундука, а сундука нигде не было. Че-
ловек с тонкой шеей сказал: – Значит, жизнь победила смерть не-
известным для меня способом1
». Судя по всему, произошло чудо.
Сундук пропал, и рассказчик «неизвестным способом» спасся.
Но непонятно, осознал ли он это чудо – задумался ли над «глав-
ным» – только что явившемся ему? Или же просто в «борьбе по-
бедила жизнь»?.. Судя по общему настроению « Случаев», скорее,
второй вариант.
2
Даже в беспросветном «мире» есть место чуду,
только дела до него никому нет...
1
В. Сажин пишет, что в отдельном автографе текста, помимо другого назва-
ния и подписи «Чармс», есть ещё и авторское «Примечание»: «Если сказать:
“жизнь победила смерть”, то неясно, кто ко го победил, ибо ясно: “тигр побе-
дил льва” или “тигра победил лев”». Но в рассказе -то неясности нет. Вряд ли
Хармс изобразил Чистилище, по контексту ясно, что рассказчик выжил. Более
того, он сказал, что «жизнь победила смерть неизвестным» ему способом. Как
бы победила смерть, он прекрасно знал, крышка-то сундука была закрыта. Са-
моуверенный рассказчик был убеждён, что и возможные действия «жизни» он
просчитал («жизни надо заставить мои руки открыть крышку сундука»). Но не
тут-то было... Кроме того, если бы Хармс и хо тел двусмысленности, он бы, ко -
нечно, не писал об этом как о некоем получившемся курьёзе. Та к что, вероятнее
всего, это просто забавное лингвистическое замечание , видимо, неуместное в
«картине мира», а потому удалённое из неё.
2
«Чинарь», вместо того чтобы удивиться, делает «хорошую мину», к которой
обязывает надетая маска исследователя-эмпирика. Те м самым роль мудреца
доигрывается до конца, что в данном случае особенно нелепо: «Та к и запишем:
победила жизнь. Неизвестным способом». «Чинарю» из этого эксперимента
больше ничего «не выжать»...

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
158
Теперь незатронутых нами «случаев» практически не оста-
лось. Цикл завершается крайне мрачным текстом: «Пакин
и Ракукин». «– Ну ты, не очень-то фрякай! – сказал Па
́
кин
Раку
́
кину». Знакомая жизненная сцена. Пакину даже не нужно
бить Ракукина, чтобы властвовать.
1
Ведь абсолютно достаточно
ясности: удар будет нанесён при первой необходимости. «Раку-
кин сморщил нос и недоброжелательно посмотрел на Пакина.
–
Чего глядишь? Не узнал? – спросил Пакин. Ракукин пожевал
губами и, с возмущением повернувшись на своем вертящемся
кресле, стал смотреть в другую сторону». «Мудрый старик»,
рискнувший не узнать «брата». Ракукин в своей беспомощной
злобе мерзок не меньше Пакина. Как уже не раз встречавшиеся
нам персонажи, Ракукин изображает мнимое достоинство, пы-
таясь скорчить «хорошую мину». Но, как всегда, даже это не вы-
ходит: «Пакин побарабанил пальцами по своему колену и ска-
зал: – Вот дурак! Хорошо бы его по затылку палкой хлопнуть.
Ракукин встал и пошел из комнаты, но Пакин быстро вскочил,
догнал Ракукина и сказал...» . Шансов уйти нет. « – Постой! Куд а
помчался? Лучше сядь, и я тебе покажу кое что». Совершенно
реалистичные реплики и интонации. «Ракукин остановился и
недоверчиво посмотрел на Пакина». Ракукин из последних сил
делает вид, что не всё безнадёжно. Не в его ситуации изображать
«недоверие». « – Что, не веришь? – спросил Пакин. – Верю, –
сказал Ракукин. – То г д а садись вот сюда, в это кресло, – ска-
зал Пакин. И Ракукин сел обратно в свое вертящееся кресло».
Этот кошмар происходит не гд е -то в подворотне, а там, гд е Ра-
кукин вроде бы должен чувствовать себя в безопасности – там,
гд е стоит его, вертящееся кресло. От этого ещё страшнее. « – Ну
вот, – сказал Пакин, – чего сидишь в кресле как дурак? Раку-
кин подвигал ногами и быстро замигал глазами. – Не мигай, –
сказал Пакин». Вот и началось. «Ракукин перестал мигать гл а -
зами и, сгорбившись, втянул голову в плечи. – Сиди прямо, –
сказал Пакин. Ракукин, продолжая сидеть сгорбившись, вы-
пятил живот и вытянул шею. – Эх, – сказал Пакин, – так бы и
1
Сразу вспоминаются Федя Давидович и хозяин.

Перечитывая Хармса
159
шлепнул тебя по подрыльнику!» Ракукин изо всех сил старает-
ся выполнить «указания»: «Ракукин икнул, надул щеки и потом
осторожно выпустил воздух через ноздри. – Ну ты, не фрякай! –
сказал Пакин Ракукину». Начало текста воспроизведено прак-
тически дословно – возможно, эта экзекуция длится намного
дольше, чем мы о ней читаем... «Ракукин еще больше вытянул
шею и опять быстро-быстро замигал глазами. Пакин сказал: –
Если ты, Ракукин, сейчас не перестанешь мигать, я тебя ударю
ногой по грудям. Ракукин, что бы не мигать, скривил челюсти
и еще больше вытянул шею и закинул назад голову. – Ф у, какой
мерзостный у тебя вид, – сказал Пакин. – Морда как у курицы,
шея синяя, просто гадость!» А Пакин, оказывается, «эстет»; вот
что им движет... «В это время голова Ракукина закидывалась
назад все дальше и дальше и наконец, потеряв напряжение,
свалилась на спину. – Что за чорт! – воскликнул Пакин. – Это
что еще за фокус?» Пакин уже готов разобраться с фокусни-
ком Ракукиным, но... «Если смотреть от Пакина на Ракукина,
то можно было подумать, что Ракукин сидит вовсе без головы.
Кадык Ракукина торчал в верх. Невольно хотелось думать, что
это нос». Можно предположить, что наш цикл закольцовыва-
ется. Вот он, человек «вовсе без головы» (кадык которого «не-
вольно» хочется принять за нос). Только в первом тексте просто
сказано, что человека нет, а в последнем показано, как же имен-
но его «не стало»... Его по большому счёту и не было, о чём так-
же напоминает весь сборник в целом (и особенно ярко – «сто-
ляр Кушаков»). Если в «прологе» был «вопрос», то в «эпило-
ге» – «ответ»... « – Эй, Ракукин! – сказал Пакин. Ракукин молчал.
–
Ракукин! – повторил Пакин. Ракукин не отвечал и продолжал
сидеть без движения. – Та к , – сказал Пакин. – Подох Ракукин».
Обстоятельная констатация. Финальный текст цикла, разуме-
ется, оканчивается наихудшим образом – нелепой, но вместе
с тем совершенно закономерной смертью: Ракукин умер от
страха. Можно было бы ожидать, что Пакин оторопеет или хотя
бы испугается «невольного» убийства, но этого, конечно же, не
происходит. Хотя: «Пакин перекрестился и на ципочках вышел
из комнаты». Одного такого «набожного» мы уже встречали –

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
160
Окнов. «Минут четырнадцать спустя из тела Ракукина вылезла
маленькая душа и злобно посмотрела на то место, гд е недавно
сидел Пакин». Злобная «маленькая душа» Ракукина даже по-
сле смерти, когда уж точно стоило бы позаботиться о другом,
всё ещё полна ничтожной ненависти к Пакину. «Но тут из за
шкапа вышла высокая фигура ангела смерти и, взяв за руку ра-
кукинскую душу, повела ее куда-то, прямо сквозь дома и стены.
Ракукинская душа бежала за ангелом смерти, поминутно злоб-
но оглядываясь». И прохождение сквозь стены тоже ничуть не
«отвлекает» Ракукина. Его дух как был злобным ничтожеством,
так им и остался. «Но вот ангел смерти поддал ходу, и ракукин-
ская душа, подпрыгивая и спотыкаясь, исчезла вдали за пово-
ротом». Даже его бесплотная душа спотыкается, не успевая
за ангелом. Ракукин обречён – надежд на спасение – немного.
Из этого ж уткого « мира» – выхода нет, даже после смерти. Цикл
завершён.
Сделав столь оптимистичный вывод, всё же продолжим наш
разговор. Известно, что «Случаи» состоят из рассказов, напи-
санных в разное время, и, скорее всего, изначально не связанных
друг с другом. Те м важнее попытаться понять, почему Хармс, не
будучи равнодушным к вопросам структуры и композиции,1 рас-
положил тексты именно в таком порядке (а один из них, «Про-
исшествие на улице», он и вовсе удалил). Попробуем привлечь
соображения наглядности:
1
«Слушаю 5 Симфонию Бетховена. Вот как надо строить большие вещи. Как
прекрасно, когда начальная тема вдруг вылезает в середине ... Хорошо, когда
в первой части тема идёт с самого начала, а во второй части тема появляется
немного отступя от начала , разворачиваясь при вторичном своём появлении»
(дневник). «С нашей точки зрения, для правильного исполнения Шопена, не-
обходимо понять три важных фазы в каждом его произведении. Эти фазы мы
называем: 1. Накопление. 2. Отсекание. 3. Вольное Дыхание. ... Таким образом
мы видим, что вся мазурка состоит из 9 частей ... Мы знаем твёрдо одно, что
пианист, при исполнении этой мазурки, должен четко выявить смысл каждой
части и заставить слушателя почувствовать все переходы от одной части к дру-
гой» («Концерт Эмиля Гиллельса...»). «Построение 1. Подготовка. 2. Появле-
ние. 3. 1 событие. 4 . Разработка. 5 . Низменное место. 6. Возвышенное место. 7.
Связь с первым событием. 8. 2 событие. 9 . Разработка. 10. Подготовка к 3 собы-
тию. 11. 3 событие. 12. Концовка . Написать таких 6 вещей» (дневник).

Перечитывая Хармса
161
1. Голубая тетрадь No 10
2. Случаи
3. Вываливающиеся старухи
(«я»)
4. Сонет
(«я»)
5. Петр
́
ов и Камар
́
ов
6. Оптический обман
7. Пушкин и Гоголь
8. Столяр Кушаков
9. Сундук
10. Случай с Петраковым
11. История дерущихся
(насилие)
12. Сон
13. Математик и Андрей Семенович
14. Молодой человек, удививший сторожа
15. Четыре иллюстрации того, как новая идея огора-
шивает человека, к ней не подготовленного
16. Потери
17. Макаров и Петерсен
18. Суд Линча
(насилие)
19. Встреча
20. Неудачный спектакль
21. Тюк!
22. Что теперь продают в магазинах
(насилие)
23. Машкин убил Кошкина
(насилие)
24. Сон дразнит человека
25. Охотники
(насилие)
26. Исторический эпизод
(насилие)
27. Федя Давидович
28. Анегдоты из жизни Пушкина
29. Начало очень хорошего летнего дня (симфония)(
насилие)
30. Пакин и Ракукин
(насилие)

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
162
Сделаем некоторые пояснения. Как мы уже не раз замечали,
атмосфера цикла постепенно накаляется. Если вначале некото-
рые высказывания были опосредованы и оставляли хотя бы на-
дежду на лучшее, то к концу они «эволюционировали» до бук-
вальных и безысходных. Эту же тенденцию (которую мы симво-
лически обозначили стрелкой) выявляет простое перечисление
текстов, зиждущихся на насилии. Нагнетание к концу очевидно.
Кроме того, схема не просто выделяет те восемь рассказов, со -
ответствующая парность которых кажется нам безоговорочной,1
она ещё и демонстрирует их необычное положение – каждая пара
строго вложена в другую, наподобие своеобразной «матрёшки».
Именно это обстоятельство заставляет взглянуть на самый центр
цикла совершенно по-особому...
2
«Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает чело-
века, к ней не подготовленного». «I Писатель: Я писатель. Чита-
тель: А по-моему, ты г...о! (Писатель стоит несколько минут по-
трясенный этой новой идеей и падает замертво. Его выносят)».
Вроде как буквальная «иллюстрация» заглавия текста. Писателя
так «потрясает» невероятная мысль, что он, подобно Мышину, па-
дает; к тому же замертво. «II Художник: Я художник. Рабочий:
А по-моему, ты г...о! (Художник тут же побелел как полотно,
И как тростинка закачался, И неожиданно скончался, Его выно-
сят)». Как бы забавная ситуация, да ещё и в уникальной для цик-
ла стихотворно-игривой форме3. Но не всё так весело: художника
оценивает рабочий. Это совсем не «читатель», которому положено
оценивать «писателя». А если ещё вспомнить, что «искусство при-
надлежит народу», весёлого станет ещё меньше. «III Композитор:
Я композитор. Ваня Рублёв: А по-моему, ты г...о! (Композитор,
тяжело дыша, так и осел. Его неожиданно выносят)». Всё стано-
вится хуже. Рабочий – хотя бы какой-то «статус». Теперь же в роли
эксперта выступает просто Ваня Рублёв – «человек из народа».
1
В принципе «Случаи» перекликаются с «Началом очень хорошего летнего
дня», а «Голубая тетрадь No 10» с «Пакиным и Ракукиным». Но эта «переклич-
ка» не так сильна. Также можно сопоставить «Начало очень хорошего летнего
дня» и «Сонет». Ведь одно «симфония», а другое действительно – сонет.
2
Казалось бы, это и так очевидно. В общем-то, так оно и есть, но заметим, что
всё же весьма редко самое важное находится в точно выверенной середине про-
изведения (обычно акцент, как известно, приходится на финал).
3 Ещё можно назвать только «Петро
́
ва и Камаро
́
ва».

Перечитывая Хармса
163
К тому же художник умирал «ненатурально» («И как тростинка
закачался, И неожиданно скончался»), а композитор «осел» со -
вершенно реалистично – легковесность исчезла моментально...
Сначала вроде бы хочется обвинить писателя, художника, компо-
зитора в резонёрстве, но потом вспоминается математик (вначале
ошибочно воспринимавшийся как гордец, ничего из себя не пред-
ставляющий). В конце концов, много ли пл охого в том, что компо-
зитор называет себя композитором? Во всяком случае, «реакция»
совершенно неадекватна. А если вспомнить о манерах, то и вовсе
гнусна. «IV Химик: Я химик. Физик: А по-моему, ты г...о! (Химик
не сказал больше ни слова и тяжело рухнул на пол)». «Тяжесть»
последнего предложения обрушилась и на читателя. Облик воде-
виля оказался обманчивым... – смешного, в итоге, мало. Как ни
странно, в самом этом тексте тоже можно выделить пары. Первая
иллюстрация соотносится с четвёртой, а вторая с третьей. В одной
паре «оппоненты», можно сказать, соответствуют друг другу («пи-
сатель – читатель», «химик – физик»
1
), а в другой – нет («худож-
ник – рабочий», «композитор – Ваня Рублёв»). Помимо этого, мож-
но увидеть связь и соответствующих ремарок. Первая и четвёртая:
«Писатель стоит несколько минут потрясенный этой новой
идеей и падает замертво...», «Химик не сказал больше ни слова и
тяжело рухнул на пол». А во второй и третьей ремарках – проис-
ходят «неожиданности» («неожиданно скончался», «неожиданно
выносят»). В общем, если изобразить эти пары, то получится уже
знакомая структура, совпадающая со структурой всего цикла:2
1
Ту т уже в меньшей степени: физик – традиционный, но не лучший судья хими-
ка. Но мы-то всегда помним: чем дальше, тем хуже...
2
Решаемся мы на это с мыслью о «Сонете». Гд е , как показал Добрицын, струк-
тура совершенно выверена.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
164
Итак, в самом центре цикла обнаруживается «ключ» к его
«прочтению».
1
Возникает желание узнать, что же находится на
месте знака вопроса. «Молодой человек, удививший сторожа».
2
Это беспрецедентный для Хармса рассказ. В нём с лихвой явле-
на мерзость «мира» (за которую отвечает сторож), но интонация
повествования – светлая. Ведь Хармс воплощает тут самое сокро-
венное – облик, которым он мечтал обладать в жизни.3
«– Ишь
ты! – сказал сторож, рассматривая муху. – Ведь если помазать ее
столярным клеем, то ей, пожалуй, и конец придет. Вот ведь исто-
рия! От простого клея!» Перед нами, можно сказать, тот самый
хармсовский сторож-дворник, давно ставший нарицательным...
«– Эй ты, леший! – окрикнул сторожа молодой человек в желтых
1
Возможно, Хармс и не считал «Четыре иллюстрации...» каким-то «ключом»,
но подобный код неплохо вписывается в его любовь к магии и тайне .
2
Как нетрудно понять, в сборнике из тридцати текстов центральных текста два:
пятнадцатый и шестнадцатый. Как раз пятнадцатый текст только что ещё раз
подсказал структуру всего цикла. Но дальше мы рассматриваем не шестнад-
цатый, а четырнадцатый текс т. Ведь шестнадцатый рассказ уже входит в обо-
значенную триаду, что, в некотором смысле, несколько лишает его индивиду-
альности. Ну и не будем забывать про «небольшую погрешность»: смысловая
точка «на самую малость» отклонена от центра...
3
В молодости, нащупывая свой стиль, Хармс уже представал в обличье «моло-
дого человека»: «К одному из домов, расположенных на одной из обыкновен-
ных Ленинградских улицах, подошёл обыкновенный с виду молодой человек
... Ничего особенного в этом молодом человеке не было, разве только то, что
плечи его были немного узки, а ноги немного длинны, да курил он не папиро-
су, а трубку; и даже девицы, стоявшие под воротней, сказали ему в след: “тоже
американец!”» В чуть более позднем тексте Хармс вновь воплощает в «молодом
человеке» себя и на этот раз своё ощущение перманентных неудач: «В одном
большом городе на главной улице стояла интересная дама, в длинном котико-
вом монто с голыми рукавами ... Красивая дама, как видно, ждала трамвая или
автобуса ... Вдруг к этой даме подошол интересный молодой человек, одетый
во всё клетчатое . Видно было, что он только что из парикмахерской, где его
побрили, но нечайно полоснули бритвой по щеке, потому что поперёк лица мо-
лодого человека шёл свежий ещё пластырь. Подойдя к даме, молодой человек,
в знак приветствия, поднял обе руки, причом от этого движения справа под
мышкой у него лопнул пиджак и от туда выглянуло что то фиолетовое». Чем
не «тонкий»? Но прекрасная дама расположена именно к нему: «– А, это вы, –
радостно сказала дама ... Дама тряхнула головой и взяла молодого человека под
руку. – Как я вас неожиданно встретил, – сказал молодой человек, идя прихра-
мывая рядом с красивой дамой». Те «молодые люди» были репетицией перед
главным выходом «молодого человека, удивившего» самого «сторожа ».

Перечитывая Хармса
165
перчатках1
». Давно, видимо, автору хотелось назвать его своим
именем. «Сторож сразу же понял, что это обращаются к нему,
но продолжал смотреть на муху. – Не тебе, что ли, говорят? –
крикнул опять молодой человек.
–
Скотина! Сторож раздавил
муху пальцем и, не поворачивая головы к молодому человеку,
сказал: – А ты чего, срамник, орешь-то? Я и так слышу. Нечего
орать-то!» Сторож, словно Ракукин на «своем вертящемся крес-
ле», решил, «не поворачивая головы», внешне игнорировать со-
беседника. Но «молодой человек» – не Пакин, он разыграет куда
более высокоорганизованное «представление». «Молодой че-
ловек почистил перчатками свои брюки и деликатным голосом
спросил: – Скажите, дедушка, как тут пройти на небо?» В этом
фрагменте проявился весь Хармс – его представления о внеш-
нем виде и манерах, его эпатаж и его мечта. «Молодой человек»
вдруг спросил сторожа о «главном», о небе, о том, что сознанию
сторожа бесконечно чуждо и о чём он никогда не слышал. Но,
несмотря на свою «непрошибаемость», сторож всё же сбит с тол-
ку: «Сторож посмотрел на молодого человека, прищурил один
глаз, потом прищурил другой, потом почесал себе бородку, еще
раз посмотрел на молодого человека и сказал: – Ну, не
́
чего тут
задерживаться, проходите мимо». Сколько раз дворники и про-
чие торжествовали в этом «мире», но Хармс, наконец, вспомнил
«о равновесии». Всё же есть нечто, способное поставить что
угодно на свои места. И «молодой человек» этим нечто владеет.
«– Извините, – сказал молодой человек, – ведь я по срочному
делу. Та м для меня уже и комната приготовлена. – Ладно, – сказал
сторож, – покажи билет». Сторож пытается напрячь свои при-
митивные мозги: раз есть «комната», стало быть, должен быть и
«билет». «– Билет не у меня; они говорили, что меня и так пропус-
1
Ещё одна милая Хармсу деталь. У него есть рассказ, где Клопов ( в котором ясно
угадывается Хармс), чтобы понравиться «даме в жёлтых перчатках» – выдумы-
вает зловещий образ «медного взгляда» и даёт удивительное ему пояснение.
Но он признаётся в своём обмане, и читатель понимает: ему просто нужно со -
чувствие «дамы в жёлтых перчатках», ведь он в то т день «разбил часы, которые
шестнадцать лет тикали у него под сердцем»... «Дама в жёлтых перчатках» –
предтеча «милой дамочки» из «Старухи» – живого образца подлинной жизни.
А в нашем рассказе выделен «молодой человек», потому и «желтые перчатки»
теперь отданы – ему.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
166
тят, – сказал молодой человек,1 заглядывая в лицо сторожу. – Ишь
ты! – сказал сторож». Судя по всему, это единственная реакция
сторожа на все события. «– Та к как же? – спросил молодой чело-
век. – Пропу
́
стите?» «Молодой человек» никак не оставит сто-
рожа. « – Ладно, ладно, – сказал сторож. – Идите». Сторож уже в
который раз пытается спровадить странного собеседника: хоть
и нет у того билета – пусть уже идёт куда хочет (свою «власть»
тут продемонстрировать не выйдет). Но «молодой человек» и
не думает отступать: «– А как пройти-то? Куда? – спросил моло-
дой человек. – Ведь я и дороги-то не знаю». Конечно же не зна-
ет, ведь буквальной дороги, единственно доступной пониманию
сторожа, и нет. Сторож вконец запутался и от безысходности
возвращается к началу: «– Вам куда нужно? – спросил сторож,
делая строгое лицо. Молодой человек прикрыл рот ладонью и
очень тихо сказал: – На небо!» Вершина лишь отчасти насмеш-
ливого диалога. «Сторож наклонился вперед, подвинул правую
ногу, чтобы встать потверже,2 пристально посмотрел на молодо-
го человека и сурово спросил: – Ты чего? Ваньку валяешь?» Впол-
не достаточно, «представление наше» (длиною, собственно, в
жизнь) – «кончается». «Молодой человек улыбнулся, поднял
руку в желтой перчатке, помахал ею над головой и вдруг исчез.3
Сторож понюхал воздух. В воздухе пахло жжеными перьями».
Не ангел ли забрал героя? Это чудо – спасительное. «– Ишь
ты! – сказал сторож, распахнул куртку, почесал себе живот, плю-
нул в то место, гд е стоял молодой человек, и медленно пошел в
свою сторожку».
4 Казалось бы, сторожа «пронять» невозможно
1
Вряд ли сторож читал Достоевского («Не Бога я не принимаю, Алёша, я толь-
ко билет ему почтительнейше возвращаю»), но попадает он удивительно точно
(ведь у него тоже есть душа) – «билет» действительно существует, что косвенно
подтверждает сам «молодой человек», у которого в этом «мире», несомненно,
особое положение.
2
Та самая «твёрдая нога», на ко торую сторож в трудную минуту так стремится
встать. Он думает, ему это поможет (или хотя бы удастся)...
3
Помахал рукой – этому «миру» – «улыбнувшись»...
4 Ту т мы припоминаем всех. И столяра Кушакова, который «плюнул и пошел
на улицу» (в начале текста, кстати, сторож упоминал столярный клей). И, что
важнее, Ракукина, душа которого «злобно посмотрела на то место, где недавно
сидел Пакин...» Видимо, душу сторожа ждёт та же участь.

Перечитывая Хармса
167
и, на первый взгляд, он поражён примерно столь же, как если бы
мухе пришёл конец от столярного клея. Но он всё-таки «удивил-
ся», о чём впрямую говорит название текста – «молодому челове-
ку» удалось и это...
Как мы отметили на схеме, в двух «начальных» рассказах цик-
ла повествование ведётся от первого лица (причём в «Сонете»
даже угадываются реалии хармсовской жизни). Пускай, рассказ-
чики тех текстов крайне далеки от самого Хармса, но, быть мо-
жет, автор хотел показать, что и сам он – житель этого «мира».
А просвета в нём нет и никогда не будет. Он становится тем
страшнее, чем пристальнее в него вглядываешься. И нет ничего
хуже повторения судьбы жалкого Ракукина, безвольно поддав-
шегося адскому закону этого «мира». Но у финального текста
есть прямая, центральная антитеза – «Молодой человек, удивив-
ший сторожа».
1
И отсюда – можно «пройти на небо»... Навер-
ное, на это и стоит надеяться.
Удивительно, но два таких разных, самых масштабных произ-
ведения Даниила Хармса – «Старуха» и «Случаи» – написаны,
в сущности, об одном и том же...
1
Не зря мы отмечали отчётливые параллели между этими рассказами. Они –
как бы зеркальные отражения друг друга. Но один – мрачный и безнадёжный,
а другой – наоборот...

168
4. Путь к чуду
Хармс всю жизнь искал чуда. В этих поисках – он проделал
удивительный путь, взглянуть на который напоследок – хо-
телось бы.
Начнём с текста, гд е , должно быть, впервые намечается харм-
совское чудо: «Иван Петрович Лундапундов хотел съесть яблоко.
Но яблоко выскользнуло из рук Ивана Петровича. Иван Петрович
нагнулся, чтобы поднять яблоко, но что-то больно ударило Ивана
Петровича по голове. Иван Петрович вскрикнул, поднял голову и
увидел, что это было яблоко. Оно висело в воздухе». Перед нами
вроде как материальное чудо. Но не тут-то было: «Оказывается,1
кто-то приделал к потолку длинную нитку с крючком на конце.
Яблоко зацепилось за крючок и не упало». Чудо как будто бы ан-
нулировано. Однако не всё так просто. Прикреплённая к потолку
нитка с крючком – на самом деле лишь немногим менее удиви-
тельна, чем повисшее в воздухе яблоко. Но в «мире» если и будут
удивляться, то всегда не тому (вспомним хотя бы «Новую анато-
мию»), «рациональное» объяснение есть – значит всё ясно. Меж-
ду тем отголосок сокрытого читателю – прозвучал. Тема чуда –
«реанимирована». Но... «Морозов, Угрозов и Запоров пришли к
Ивану Петровичу Лундапундову». Интонация повествования со-
вершенно сменилась. Пора вернуться на землю. Когда приходят
Морозов, Угрозов и Запоров – уже не до чуда – теперь оно совсем
неуместно. Ту т можно уловить любопытные биографические па-
раллели, ведь «чинари» нередко проводили время вчетвером.
Видимо, Хармса уже тогда волновало чудо, и даже в далёком
1930-м он предчувствовал, что друзья ему тут не помогут.
В предыдущем тексте всё на уровне отдалённых намёков.
Темы лишь зарождаются. А в 1931-м Хармс пишет, быть может,
главный «набросок» «Старухи» – рассказ «Утро». Интонация и
1
Зачатки ещё одной хармсовской темы – «резонёрства».

Перечитывая Хармса
169
фабула этого рассказа чрезвычайно напоминают знакомую нам
повесть. «Я закурил папиросу. Осталось ещё только две. Я выку-
рю их, и больше у меня нет. И денег нет. Гд е я буду сегодня обе-
дать? Утром я могу выпить чай: у меня есть еще сахар и булка. Но
папирос уже не будет. И обедать негде. Надо скорее вставать. Уж е
половина третьего». Как и в «Старухе», рассказчик видит себя со
стороны (засыпая, он мысленно произносит: «Я вижу свою ком-
нату и вижу себя, лежащего на кровате»), играет на публику («Я
лезу в карман за папиросами, но вспоминаю, что у меня их больше
нет. Я делаю надменное лицо и быстро иду к Невскому, постуки-
вая тросточкой») и живёт в ужасном мире («Дом на углу Невского
красится в отвратительную желтую краску. Приходится свернуть
на дорогу. Меня толкают встречные люди. Они все недавно прие-
хали из деревень и не умеют еще ходить по улицам. Очень трудно
отличить их грязные костюмы и лица. Они топчатся во все сторо-
ны, рычат и толкаются. Толкнув нечайно друг друга, они не гово-
рят “простите”, а кричат друг другу бранные слова»). Как и в «Ста-
рухе», повествователь практически отождествляется с Хармсом:
тут и обилие настоящего времени («Я иду по Литейному мимо
книжных магазинов»), и привычные «жалостливые» детали («Я
надел сапоги. На правом сапоге отлетает подметка»
1
), и зародыш
«временно
́
го схлопывания»: «Сегодня воскресение» – слова рас-
сказчика, «25 октября 1931 года, воскресение» – дата в конце текста.
На этом сходство мотивов не кончается: «Я обдумывал свой сон:
почему собака посмотрела в реку и что она там увидела. Я уверял
себя, что это очень важно: обдумать сон до конца». В «Старухе»,
напомним, именно во сне «мир» впервые предстал в подлинном
свете ( венцом чего стал « разговор с собственными мыслями»). Вот
и рассказчик «Утра» предчувствует важность сна, но развить эту
тему Хармс пока не готов: «Я не мог вспомнить, что я видел даль-
ше во сне, и я начинал думать о другом». Хармс пока «не знает»,
и это – главное отличие «Утра» от «Старухи».
1
«Неудачи » с обувью перекликаются с вечно развязывающимися шнурка-
ми «тонкого» и сапогом «молодого человека», повстречавшего «интересную
даму»: «– А я думал, что это не вы, – сказал молодой человек и наклонил голову
на бок, при этом он шаркнул ножкой, но, как видно, не удачно, потому что от
сапога той ноги, которой шаркнул молодой человек, отлетел каблук».

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
170
В центре рассказа – ожидание и поиски чуда. «Вчера я просил
о чуде. Да да, вот если бы сейчас произошло чудо». Повествова-
тель чувствует, что чудо как-то неразрывно связано с писатель-
ством: «Передо мной лежала бумага, чтобы написать что то. Но я
не знал, что мне надо написать. Я даже не знал, должны быть это
стихи, или рассказ, или рассуждение. Я ничего не написал и лег
спать. Но я долго не спал. Мне хотелось узнать, что я должен был
написать. Я перечислял в уме все виды словестного искусства, но
я не узнал своего вида. Это могло быть одно слово, а может быть,
я должен был написать целую книгу. Я просил Бога о чуде, чтобы
я понял, что мне нужно написать». Оказывается, чудо – не нечто
абстрактное и недостижимое. Нужно что-то написать – и чудо –
свершится. Но вот что? Через восемь лет – Хармс поймёт...
Сейчас просьба рассказчика – прямая, почти меркантиль-
ная – явить чудо. Но к Хармсу ещё «не пришла» Старуха... Та м
герой обратится к Богу с молитвой – и вот тогда начнутся чу-
деса... В «Старухе» Хармс не «вопрошает», а «отвечает». Может,
поэтому в повести тема чуда внешне как будто бы на периферии
(в отличие от «Утра», гд е «просьба чуда» едва ли не сбивается на
вопль). А между тем именно «Старуха» – станет воплощением
чуда. Но об этом чуть позже, пока же вернёмся к «Утру »: «Я сел
на кровате и закурил. Я просил Бога о каком то чуде. Да да, надо
чудо. Все равно какое чудо». Ну хоть что-нибудь – пусть даже и
не писательство!.. Может, нечто материальное?.. «Я зажег лам-
пу и посмотрел вокруг. Все было по-прежднему. Да ничего и не
должно было измениться в моей комнате. Должно измениться
что то во мне». Последние слова – пророчески сбудутся в 1939-м,
а из «Утра» тема чуда – пропадает. Но рассказ ещё далеко не
окончен. В чём же дело? Может, отгадка в том, что «Утро» – напо-
ловину рассказ, а наполовину – дневник. Повествование напол-
нено той самой особой задумчивостью («Звонил Володя. Татьяна
Александровна сказала про меня, что она не может понять, что
во мне от Бога и что от дурака») – несвойственной хармсовским
произведениям, но нередко встречающейся в его личных за-
писях. Это далеко не единственный случай, когда хармсовский
дневник принимает утончённую художественную форму: «Мы

Перечитывая Хармса
171
жили в двух комнатах. Мой приятель занимал комнату помень-
ше, я-же занимал довольно большую комнату, в три окна». Этот
текст начинается вроде как точными деталями, соответствующи-
ми курской ссылки Хармса и Введенского. Но далее «дневник»
становится поэтическим: «...Садясь за стол, я часто просиживал
по долгу, не написав ни строчки ... Сегодня я ничего не мог де-
лать. Я ходил по комнате, потом садился за стол, но вскоре вста-
вал и пересаживался на кресло качалку. Я брал книгу, но тот-
час же отбрасывал её и принемался опять ходить по комнате1
...
Мне вдруг казалось, что я забыл что то, какой то случай или важ-
ное слово. Я мучительно вспоминал это слово и мне даже начи-
нало казаться, что это слово начиналось на букву М. Ах нет! Со-
всем не на М, а на Р». Ведь это те самые «мучительные» поиски
слова! Коллизия «Утра» повторена практически дословно. Выхо-
дит, ищет не только рассказчик, но и сам автор...
2
В «Утре» Хармс
ещё не готов высказаться о чуде, поэтому после слов « Должно из-
мениться что то во мне» повествование окончательно становит-
ся художественно-дневниковым. Рассказчик стремится уснуть.
И вопреки обычной неспособности сознания проконтроли-
ровать «переход» от бодрствования к сновидениям, читатель
становится свидетелем этого «перехода»: «Я закрываю глаза
...В комнате всё серого тона. Это не цвет, это только схема цве-
та ... – Заснул, – слышу я голос». Это тоже некий «трюк», завер-
шающий рассказ. Видимо, автору было важно само его наличие.
«Трюк» пока не дотягивает до уровня Хармса. Но это лишь пока...
1
Позднее эта мизансцена перевоплотится в той же «Старухе»: «...Мне нужно
было взять перо и бумагу, а я хватал разные предметы, совсем не те, которые
мне были нужны. Я бегал по комнате: от окна к столу, от стола к печке, от печки
опять к столу, потом к дивану и опять к окну».
2
На автобиографичность отчасти указывает и письмо к Поляковской, написан-
ное практически через неделю после «Утра»: «И вот однажды я не спал целую
ночь. Я ложился и сразу вставал. Но, встав, я понимал, что надо лечь. Я ложился
опять, но сейчас же вскакивал и ходил по комнате. Я садился за стол и хо тел
писать. Я клал перед собой бумагу, брал в руки перо и думал. Я знал, что мне
надо написать что-то, но я не знал что. Я даже не знал, должны это быть стихи,
или рассказ, или какое-то рассуждение, или просто одно слово. Я смотрел по
сторонам, и мне казалось, что вот сейчас что-то случится. Но ничего не случа-
лось. Это было ужасно. Если бы рухнул потолок, было бы лучше, чем так сидеть
и ждать неизвестно что...»

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
172
Впоследствии нечто, напоминающее чудо, будет не раз встре-
чаться в хармсовских текстах.
1
Но всё же это будет несколько не
то – появление «фантастического» или «необъяснимого» пре-
следует там иные цели.
2
Поиск того самого чуда, отчётливо про-
явившийся в «Утре», вернётся на бумагу только в тяжелейшем
для Хармса 1937 году.
3
31 октября Хармс запишет: «Меня интере-
сует только “чушь”: только то, что не имеет никакого практиче-
ского смысла. Меня интересует жизнь только в своём нелепом
проявлении...» На первый взгляд, к чуду эта запись имеет малое
1
Например, это может выражаться в « нарушении физической структуры мира»:
«Дядя достает изо рта молоток», «Андрей Иванович плюнул в чашку с во-
дой. Вода сразу почернела ... Попугаев мгновенно исчез. Собака опять влетела в
окно, легла на своё прежнее место и заснула», «– Ничего! – сказала вдруг крыса
громко и отчётливо». Фантастические события происходят в рассказах «Отец
и дочь», «О то м, как рассыпался один человек», «Смерть старичка», «Господин
не высокого роста с камушком в глазу...», «Теперь я расскажу, как я родился,
как я рос...», «Инкубаторный период», а в рассказе «Я родился в камыше. Как
мышь...» фантастичен ещё и антураж. Нечто загадочное может быть и не столь
явным, порой оставаясь за пределами повествования (рассказы «История» и
в особенности «Карьера Ивана Яковлевича Антонова»). Не забывает Хармс и
о «нечистой силе» (рассказы «Праздник» и «Шапка»). Отдельный пласт – со -
крытое в «Случаях».
2
Разве что дважды, «оттуда» действительно явится «посланник» (фея в текс те
«О ровновесии» и «волчебница» в «Басне»). Вот тут-то и можно было задать
интересующие вопросы, попросить о сокровенном, но оба раза герой не по-
смеет к ним обратиться.
3
Приведём отрывки некоторых записей: «Боже! Что делается! Я погрязаю в ни-
щите и в разврате ... 12 мая 1937 года... / Пришло время ещё более ужастное для
меня. В Детиздате придрались к каким то моим стихам и начали меня травить».
<Наверняка речь идёт о «Песенке» «Из дома вышел человек»> «Меня прекра-
тили печатать. Мне не выплачивают деньги, мотивируя какими то случайными
задержками. Я чувствую, что там происходит что то тайное злое. Нам нечего
есть. Мы страшно голодаем. Я знаю, что мне пришёл конец. Сейчас иду в Детиз-
дат, что бы получить отказ в деньгах. 1 июня 1937 года. 2 ч . 40 минут. / Сейчас в
Детиздате мне откажут в деньгах. 1 июня 1937 года. / Мы погибли. / ... Сейчас я
пал, как никогда. Я ни о чём не могу думать ... Я вижу как я гибну. И нет энергии
бороться с этим. Боже, прошу Твоей помощи. 7 августа 1937 года / Я могу точно
предсказать, что у меня не будет никаких улучшений и в ближайшее время мне
грозит и произойдёт полный крах. 7 августа. / Я всё не прихожу в отчаянье.
Должно быть я на что то надеюсь, и мне кажется, что моё положение лучше чем
оно есть на самом деле.» <Вот оно, подлинно оптимистическое сознание – так
выглядят его «приукрашивания»> «Железные руки тянут меня в яму. Но сказа-
но “Не <на>всегда забыт будет нищий, и надежда бедных не до конца погибнет”
(Пс. IX 19). 28 сентября 1937 года».

Перечитывая Хармса
173
отношение. Но, видимо, в эти дни Хармс вновь пронзительно
ощущает свой поиск и 10 ноября пишет один из самых туманных
своих текстов: «Пассакалию No 1». Многие интонации этого рас-
сказа напоминают «Утро», а в качестве basso ostinato (неизмен-
ной басовой темы, многократно повторяющейся на протяжении
произведения) в нём звучит тема чуда. Те к с т действительно му-
зыкальный: «Ти х ая вода покачивалась у моих ног. Я смотрел в
темную воду и видел небо. Ту т, на этом месте, Лигудим скажет
мне формулу постраения несуществующих предметов». Взаимо-
отношения героя и Лигудима неясны, ничего не остаётся, как
продолжить. «Я сунул в воду палку. И вдруг под водой кто то схва-
тил мою палку и дёрнул». Вот оно, сокрытое. «Я выпустил палку
из рук и деревянная палка ушла под воду с такой быстротой, что
даже свистнула. Растерянный и испуганный стоял я около воды».
Палка не просто ушла под воду – её «кто-то со свистом» утащил.
Герой понимает: чудеса – существуют. Ту т является Лигудим. Ге -
рой рассказывает ему о случившемся, на что Лигудим реагирует
довольно странно: «Прошло четыре минуты, в течении которых
Лигудим смотрел в темную воду». Видимо, Лигудим тоже «не
знает», но что сказать – находит: «Это не имеет формулы. Та -
кими вещами можно пугать детей, но для нас это неинтересно.
Мы не собиратели фантастических сюжетов. Нашему сердцу
милы только бессмысленные поступки». Это практически ци-
тата недавно сделанной дневниковой записи. «Народное твор-
чество и Гофман противны нам. Частокол стоит между нами
и подобными загадочными случаями». Чудо есть. И герой об
этом знает.
1
Но вот только «для нас это неинтересно». Трудно
сказать, соглашается ли в данный момент Хармс с этой декла-
рацией (отчасти основанной на его же недавнем высказывании
«о чуши»). Рассказ заканчивается очень странно – Лигудим слов-
но сходит с ума: «Лигудим повертел головой во все стороны и,
пятясь, вышел из поля моего зрения».
1
Нам вспоминаются слова Хармса, обращённые к Малич: «Не смотри так: чу-
дес много на земле». «Удивительно», но в жизни Марины Владимировны чудес
действительно было немало.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
174
Как бы то ни было, вопреки собственной записи и словам Лигу-
дима (а может, и благодаря
́
им), интересоваться чудом Хармс про-
должает. О чём свидетельствует сделанный через пять дней (15 ноя-
бря) набросок («разроботка») рассказа: «Мальтониус Ольбрен».
Замысел таков: герой каждый день, много месяцев подряд часами
старается совершить «чудо» («подняться на три фута над землей»),
но однажды «понимает, что он давно уже поднимается на воздух».
Заметим, к Богу тут никто не обращается, всё удалось «своими си-
лами». Та ко е ощущение, что Хармс решил «сдаться»: герой стре-
мится к «чуду», и оно ему на этот раз удаётся. Причём «чудо», надо
сказать – не самое изысканное. Оно напоминает друскинский «Сон
I», гд е «чудом» оказалось «подбрасывание выше трамвайных про-
водов» (что тут же было признано, самим же автором, «неинте-
ресным»). Неудивительно, что план рассказа не очень вдохновил
Хармса (судя по сохранившемуся архиву, замысел воплощён не
был). А на следующий день он записал: «Я больше не хочу жить ...
Мне больше ничего не надо. Надежд нет у меня никаких. Ничего не
надо просить у Бога». Стало быть, о чуде тоже. Но и в отчаянный мо-
мент Хармс не отворачивается от Бога, пытаясь обратиться в смире-
ние: «что пошлёт Он мне, то пусть и будет: смерть так смерть, жизнь
так жизнь – всё, что пошлёт мне Бог. В руце Твои Господи, Иесусе
Христе, предаю дух мой. Ты мя сохрани, Ты мя помилуй и живот
вечный даруй мне. Аминь». Но Хармсу было предначертано дру-
гое – ему был дан талант, и он прекрасно это знал: «Элэс1 утверж-
дает, что мы из материала предназначенного для гениев. 22 ноября
1937 года ». Хармсу надо было писать: бездеятельность была для
него не исполнением, а нарушением завета. «На что робщу я? Мне
дано всё, чтобы жить возвышенной жизнию. А я гибну в лени, раз-
врате и мечтании». Подобный взгляд чрезвычайно характерен для
русской литературы ещё пушкинских времён (в свою очередь, опи-
рающуюся на дух старой, «допетровской России»): беды человека
связаны не с внешними обстоятельствами (сколь бы чудовищными
они ни были), а с ним самим. В своей записи Хармс удивительно
точно выразил это мировоззрение, не будучи знакомым с которым,
невозможно понять хармсовские тексты.
1
Липавский.

Перечитывая Хармса
175
Ту т же делается знаковая для будущей повести запись:
«Человек не “ верит” или “ не верит”, а “хочет верить” или “хочет не
верить”. / Есть люди, которые не верят и не не верят, потому что
они не хотят верить и не хотят не верить. Так я не верю в себя, по-
тому что у меня нет хотения верить или не верить. / Я хочу быть
в жизни тем же, чем Лобочевский был в геометрии». Эту доволь-
но многозначную запись мы уже обсуждали, и сейчас хотелось
привести её просто в качестве важного «этапа» на пути Хармса,
ведь в «Старухе» эти, на данный момент серьёзные, слова будут
страшно дискредитированы контекстом (идея «сверхчеловека»,
конечно же, – окажется тупиковой). «Ошибочно думать, что вера
есть нечто неподвижное и самоприходящее. Вера требует интен-
сивного усилия и энергии, может быть, больше, чем всё осталь-
ное. / Сомнение – это уже частица веры». Как мы видим, поиски
чуда («Пассакалия No 1», «Мальтониус Ольбрен») соседствуют с
размышлениями о вере. Несомненно, это неслучайно: невероят-
но проницательный Хармс ощущает их неразрывную связь (вот
и в «Утре» герой просит чуда – у Бога), но его рассудок пока ещё
не соединяет эти понятия. Пока у него вера – отдельно, чудо – от-
дельно. О хармсовских предчувствиях впрямую говорит рассма-
триваемый сейчас отрывок дневника. Вроде бы последние слова
были о вере, а о чуде там – вообще ни слова. Те м показательнее
непосредственно следующая за всем этим (для стороннего взгля-
да неожиданная, «логически ниоткуда не вытекающая») запись:
«Есть ли чудо? Вот вопрос, на который я хотел бы услышать от-
вет». Поразительно, насколько близко Хармс здесь приблизился
к «Старухе» (гд е почти всё будет построено на недвусмысленной
истине: вера – это чудо) – сам того пока не понимая. Почти на-
верняка это всё ещё 22 ноября 1937 года. Насыщенный был день...
Теперь перенесёмся в начало июня 1938-го, когда Хармс пи-
шет небольшой трактат из шести пунктов. «1. Цель всякой че-
ловеческой жизни одна: бессмертие. 1 -а . Цель всякой человече-
ской жизни одна: достижение бессмертия. 2. Один стремится к
бессмертию продолжением своего рода, другой делает большие
земные дела, что бы обессмертить своё имя, и только третий ве-
дёт праведную и святую жизнь, чтобы достигнуть бессмертия

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
176
как жизнь вечную. 3 . У человека есть только два интереса: зем-
ной – пища, питьё, тепло, женщина и отдых и небесный – бес-
смертие. 4. Всё земное свидетельствует о смерти. 5. Есть одна
прямая линия на которой лежит всё земное. И только то, что не
лежит на этой линии, может свидетельствовать о бессмертии. 6 .
И потому человек ищет отклонение от этой Земной линии и на-
зывает его прекрасным или гениальным». Это очередная веха.
От Бога Хармс не отходит никогда, но сейчас его особенно за-
интересовало именно бессмертие. Та ко е обособление, конечно
же, тоже окажется тупиковым (что отразится в том же разговоре
с Сакердоном Михайловичем). 14 февраля 1939 года Хармс пи-
шет блестящий по форме «Трактат более или менее по конспекту
Эмерсена» практически на ту же тему. Этот трактат состоит из
пяти частей, первые три из которых – довольно травестийны.
1
В них повествуется о «совершенных предметах», то есть не име-
ющих никакого практического смысла и ни с чем не связанных
(тем самым их приобретение или потеря не имеет никаких по-
следствий). Но в четвёртой части трактата тон совершенно ме-
няется, Хармс становится предельно серьёзен и заводит речь о
самом, по-видимому, на тот момент сокровенном: «IV. О при-
ближении к бессмертию.
2
Всякому человеку свойственно стре-
1
«I. ... Всегда совершенными подарками будут украшения голого тела, как-то:
ко
́
льца, браслеты, ожерелья и т.д. (считая конечно, что имянинник не калека),
или такие подарки как например палочка , к одному концу которой приделан
деревянный шарик, а к другому концу деревянный кубик. Такую палочку мож-
но держать в руке или, если её положить, то совершенно безразлично куда. Та -
кая палочка больше ни к чему не пригодна », «II. ... А если бы голый квартупол-
номоченный, надел бы на себя кольца и браслеты и окружил бы себя шарами
и целлулойдными ящерицами, то потеря одного или двадцати семи предметов,
не меняла бы сущности дела», «III. ... Но даже, если отбросить привязанность к
предметам, то всякий человек потеряв кровать и подушку, и доски пола, и даже
более или менее удобные камни, и ознакомившись с невероятной бессонницей,
начнёт жалеть о потере предметов и связанного с ними удобства».
2
Надо сказать, к столь «выделенной» четвёртой части Хармс подошёл только с
четвёртого раза. Первые три (черновые) попытки были вариациями предыду-
щих частей (в том числе и этот маленький шедевр: «IV Мир без предметов Че-
ловек уничтоживший все окружающие его предметы остаётся, голым / Роман
Тимофеевич Сушкаревский перебил всю посуду, потом поломал в своей комнате
всю мебель, сжёг белье и книги, выдернул себе все зубы, остриг ногти и волосы и
лёг на голом полу возле печки, в которой ещё догарали остатки его имущества»).

Перечитывая Хармса
177
миться к наслаждению, которое есть всегда либо половое удо -
влетворение, либо насыщение, либо приобретение. Но только
то, что не лежит на пути к наслаждению, ведёт к бессмертию».
Это практически цитата пункта 5 предыдущего трактата. «Все
системы ведущие к бессмертию в конце концов сводятся к одно-
му правилу: постоянно делай то чего тебе не хочется, потому что
всякому человеку постоянно хочется либо есть, либо удовлетво-
рять свои половые чувства, либо что-то преобретать, либо всё,
более или менее, зараз. Интересно, что бессмертие всегда связа-
но со смертью и трактуется разными религиозными системами
либо как вечное наслаждение, либо как вечное страдание, либо
как вечное отсутствие наслаждения и страдания». После чего
Хармс эффектно заканчивает трактат: «V. О бессмертии. Прав
тот, кому Бог подарил жизнь как совершенный подарок». Итак,
бессмертие вновь поставлено во главу угла. Ещё один шаг в тот
же тупик... Хармс всегда пытался найти какие-то жизненные ре-
цепты (сколь многочисленны дневниковые записи, где он сам
себе даёт задания), а здесь он его даже подчеркнул. «Уж ел и сло-
во найдено?» Вряд ли. «Делать постоянно то, что не хочется» –
уж очень сомнительное предписание. Неужели всё то, что не
нравится, – хорошо? И неужели всё, что хорошо, – не нравится?
Да и финал довольно тёмен: «Прав тот, кому Бог подарил...» Раз-
ве не наоборот? Бог дарит тому, кто прав... Заметим, этот трактат
для автора отнюдь не проходящий и, как мы видим, находится в
очень важном для Хармса контексте. И поэтому его «редактор-
ская ремарка» – чёткая и жёсткая; после даты стоит приписка:
«Чёл. Статья глупая. Хармс».
Хармс всё ещё в поисках. Но они близятся к завершению.
Чуть более чем через три месяца он пишет «Старуху». По-
весть, гд е впервые соединены воедино две темы: чуда и веры.
Хармс, давно ощущавший эту связь (божественную интуицию в
«Старухе» символизируют «собственные мысли»), только сей-
час её осознал. Герой повести (и вместе с ним – Хармс) как буд-
то бы проделывает некий путь (о чём мы не раз упоминали),
перед читателем предстаёт некая ретроспектива. Вот он, путь
к чуду, к Богу. Чудо происходит. Причём и духовное («должно

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
178
измениться что-то во мне»), и материальное («нарушение фи-
зической структуры мира»): герой молится и возникает текст.
Хармс наконец «понял, что ему нужно написать». И написал.
Поиск – завершён.

Перечитывая Хармса
179
После всего сказанного по меньшей мере странным выглядит
восходящее к Друскину (что уже обсуждалось в первой главе) со -
временное приписывание Хармсу понимания чуда как «нетво-
рения чудес». Истоки этой идеи иногда пытаются искать в хри-
стианстве, что само по себе довольно нелепо. Достаточно лишь
взглянуть на некоторые тексты и фрагменты дневника, чтобы
понять: Хармс чуда – жаждал. Иногда даже «всё равно, какого
чуда». А над «течением жизни как таковым» (точнее, над умиле-
нием им) он впрямую поиздевался («Я слыхал такое выражение:
“Лови момент!”...»). Видимо, Хармс очень боялся так и не совер-
шить чуда за свою жизнь. К счастью, он написал «Старуху», кото -
рая этим чудом – стала.
Приблизительно в это же время Хармс заканчивает составле-
ние «Случаев». О чуде в сборнике напоминает мотив сокрыто-
го («Петро
́
в и Камаро
́
в», «Сундук», «Математик и Андрей Семе-
нович», «Макаров и Петерсен»). Но всё же это не совсем то чудо,
поиски которого Хармс начал в «Утре». Да и персонажи, как мы
говорили, предпочитают ничего сверхъестественного не заме-
чать. Если судить только по этим рассказам, то тема чуда в «Слу-
чаях» вроде как «смазана». Но это обманчивое впечатление: в
сердце цикла находится «молодой человек», удививший само-
го «сторожа».
1
«Молодой человек» наверняка понимает, что есть
только один путь спасения от этого «мира» – «пройти на небо».
И происходит чудо – ему это удаётся. «Молодому человеку» уда-
лось возвыситься (вот он, «Лобочевский в жизни»!), несомненно,
Хармс мечтал повторить его судьбу. Оказывается, и возвышенное –
есть... Надо просто не в Сусанине и Пушкине его искать! Человек
создан для веры и не до
́
лжно «свято место» души (которое, как из-
вестно, «пусто не бывает») заполнять кумирами. Нельзя заменить
сокровенное, Бога – Сусаниным и Пушкиным («героическим» и
«эстетическим») – они окажутся плохими «подпорками». Любо-
1
Ещё в «Утре» Хармс предчувствовал этот разговор. Засыпая, герой видит сле -
дующую картину: «Я стою рядом с дворником и говорю ему, что, прежде, чем
написать что либо, надо знать слова, которые надо написать». Разговор с двор-
ником о самом сокровенном... Откуда вообще мог взяться такой образ? Видимо,
Хармс чувствует, что «чудесное исчезновение» как-то будет связано именно с
дворником (сторожем).

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
180
пытно, что слово «сокровенное», согласно словарю Даля, проис-
ходит от слова «сокрытое». Теперь каждый, уже без нас, может
по-новому взглянуть на последнее... Видимо, не зря мы, говоря о
«Макарове и Петерсене», подозревали возвышенное в сокрытом...
К своему «поиску чуда» Хармс написал своеобразный эпилог:
зрелый, выдержанный и удивительно спокойный текст – один из
последних своих рассказов. Это слегка грустное, мягко снисхо-
дительное, и в то же время светлое воспоминание о наивной мо-
лодости. «В трамвае сидели два человека и рассуждали так: Один
говорил: “Я не верю в загробную жизнь...”» Лёгкая ирония явле-
на сразу: подобный разговор ведётся в трамвае. “Реальных до-
казательств того, что загробная жизнь существует – не имеется.
И авторитетных свидетельств о ней мы не знаем. В религиях же
о ней говорится либо очень неубедительно, например, в исламе,
либо очень туманно, например, в христианстве, либо ничего не
говориться, например, в библии, либо прямо говорится, что её
нет, например, в буддизме”. Это напоминает тот самый интерес
к бессмертию. Причём здесь отдельно акцентировано, что ин-
терес этот – «внебожественный» (“Меня интересует только во-
прос: есть ли загробная жизнь или её нет?”): перебираются какие
угодно «доказательства», в том числе все религии. “Случаи ясно-
видения, пророчества, разных чудес и даже привидений прямо-
го отношения к загробной жизни не имеют и отнюдь не служат
доказательством её существования”. Ту т, можно сказать, «узкий
интерес», чудо как таковое собеседника не очень волнует: “Меня
нисколько не интересуют рассказы, подобные тому, как один че-
ловек увидел во сне льва и на другой день был убит вырвавшимся
из Зоологического сада львом. Меня интересует только вопрос:
есть ли загробная жизнь или её нет?” Собеседник несколько пу-
тается, начинал он с прокламации «не веры в загробную жизнь»,
а теперь почему-то засомневался. «“... Скажите, как по вашему?”
Второй Собеседник сказал: “Отвечу вам так: на ваш вопрос вы
никогда не получите ответа, а если получите когда ни будь ответ,
то не верьте ему. Только вы сами сможете ответить на этот во-
прос...”» Сразу взят тон мудреца... “Если вы ответите да, то будет
да, если вы ответите нет, то будет нет”. Но вот и речь второго со-

Перечитывая Хармса
181
беседника стала довольно сомнительной. “ Только ответить надо
с полным убеждением, без тени сомнения, или, точнее говоря,
с абсолютной верой в свой ответ”. Невозможно тут не вспом-
нить дневниковую запись о «хотении верить» и «хотении не ве-
рить». «Первый Собеседник сказал: “Я бы охотно ответил себе.
Но ответить надо с верой. А чтобы ответить с верой, надо быть
уверенным в истинности своего ответа. А где мне взять эту уве-
ренность?” Второй Собеседник сказал: “Уверенность, или точ-
нее, веру нельзя приобрести, её можно только развить в себе”».
Вот и продолжение той же дневниковой записи («Ошибочно ду-
мать, что вера есть нечто неподвижное и самоприходящее. Вера
требует интенсивного усилия и энергии, может быть, больше,
чем всё остальное»). Эти объяснения малоубедительны и, в об-
щем неглупый, «Первый Собеседник» тут же на это указывает:
“Как же я могу развить в себе веру в свой ответ, когда я даже не
знаю, что отвечать, да или нет”. « Второму собеседнику» теперь
особо нечего возразить и он, почувствовав бесплодность своих
суждений, отвечает практически «как-нибудь»: “Выберете себе
то, что вам больше нравится”.
1
Беседа об устройстве мироздания
оканчивается поистине по-хармсовски: «– Сейчас будет наша
остановка, – сказал первый Собеседник и оба встали со своих
мест, чтобы итти к выходу». «Низкий» внешний мир всегда вме-
шается в размышления о «высоком», но на этот раз это не более
чем забавно. Друзья, с наивным простодушием, вот тут, в трам-
вае, хотели выяснить главные вопросы бытия – «дойти до самой
сути». В этом диалоге угадывается разговор молодых Хармса
и Введенского.
2
Как будто автор «Старухи» вновь – с лёгкой улыб-
кой – вспомнил некоторые свои мысли и суждения, желание по-
стичь сокровенное в беседе или пытливыми размышлениями.
Этим рассказом Хармс обнаруживает своё зрелое охлаждение к
некогда чрезвычайно волновавшей теме. Подобные вопросы те-
1
Вспоминается мизансцена «Старухи», когда повествователь в ответ на полно-
стью перевранную Сакердоном Михайловичем идею о «вере – не вере» (!) про-
износит: “Может быть и так... Не знаю”. Это «безволие», характерное для осо-
знавшего хлипкость своего воззрения.
2
Но разграничивать роли – не стоит. Хармсовские черты есть в каждом из со -
беседников, хотя во «втором», пожалуй, их больше.

Евгений Обухов, Сергей Горбушин
182
перь потеряли актуальность и остроту. В тексте появляется воен-
ный1
. Обладая реальным опытом, умом и тактом, он, видимо, сам
того не понимая, ставит всё на свои места: «– Простите, – обра-
тился к ним какой-то военный черезвычайно высокого роста. –
Я слышал ваш разговор и меня, извините, заинтересовало: как
это могут два ещё молодых человека серьозно говорить о том,
есть ли загробная жизнь, или её нет?» Итак, итог подведён...
1
О нём ничего п лохого не сказано – напротив, он вежлив и статен. В художе-
ственной системе Хармса такой персонаж – отчётливо положителен.

183
Заключение
Хармс – довольно непростой для понимания автор, о нём до-
статочно трудно говорить. Можно, к примеру, «делать из него
шута», веселящего и развлекающего. А можно относиться к нему
как к «философу», прожившему всю жизнь под влиянием талант-
ливых современников, идей ОБЭРИУ и «разговоров чинарей».
Каким Хармс был на самом деле, понять, наверное, невозможно.
Нам же хотелось объяснить, как мы понимаем им написанное.
Зрелый хармсовский текст очень серьёзен и в основе содержит
не столько «философское», сколько нравственное. К сожалению,
несмотря на основополагающую роль последнего, при «профес-
сиональном подходе» к литературе оно зачастую полностью иг-
норируется... Возможно, кому-то наши наблюдения помогут уви-
деть в Хармсе нечто новое, а после достичь в толковании боль-
ших высот, чем мы. В любом случае, думать о Хармсе не вредно.
Помня о той осторожности, с какой надо подходить к его текстам.
И уж, конечно, нелепо видеть в них один лишь только юмор –
вслед за Жаккаром повторим Рене Домаля: «Откровение смеха
посетит каждого, но не стоит искать в нём радость»...

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие.........................3
1.Повесть,обращённаякнам................5
2.Дети............................68
3.Случаи...........................118
4.Путькчуду........................168
Заключение.........................183
Подписано в печать 12.03.2012
Формат 60х84/16. Гарнитура Constantia.
Бумага офсетная. Печать офсетная.
Объем 10,7 усл . печ. л . Тираж 1000 экз. Заказ No 4
Отпечатано в ЗАО «Издательство ИКАР».
Москва, ул . Академика Волгина, д. 6 .
Те л . 936-83-28. Те л ./факс: 330-89 -77
www.ikar-publisher.ru
Выпускающий редактор Марченко Юлия
Дизайн обложки Сёмин Владимир
Оригинал-макет и верстка Юргаева Анна