Gabriel Tarde
Monadologie
et sociologie
1893

Гавриэль Тард
Монадология
и социология
Перевод с французского
Алексея Шестакова
HylePress
Пермь, 2016

УДК 14
ББК 87.21
Т19
Серия «Неомонадология»; вып. 1
Научный редактор Д. Вяткин
Редактор издания Я. Цырлина
Тард, Габриэль
Т19 Монадология и социология / пер. с фр. А. Шестакова; послесл. Д. Жиха-
ревича.— Пермь: Гиле Пресс, 2016. — 124 с.
ISBN 978-5-9906611-2-7
Работа «Монадология и социология» (1893) французского социолога Габриэля Тарда
уникальна в своем роде. Будучи единственной «чисто метафизической» работой
последнего, она, оказавшись в центре современной гуманитарной мысли, вывела Тарда
из почти векового забвения, вновь сделав одной из самых упоминаемых фигур 2-й
половины XIX века. Проект тардовской монадологии в качестве «универсальной
социологии» производит инверсию популярного в свое время представления об
обществе или государстве как организме. В противоположность такому подходу Тард
предлагает рассматривать любые организмы, понятые предельно широко (бактерии,
звезды, атомы и даже бесконечно нисходящий ряд сущностей, из которых последние
могут состоять), как общества или коллективности, собираемые из индивидов,
которые движимы находящимися по ту сторону ощущения бессознательными желанием
и верой.
УДК 14
ББК 87.21
© Издательство «Гиле Пресс», 2016
© А. Шестаков, перевод на русский язык, 2016
© Д. Жихаревич, послесловие, 2016

СОДЕРЖАНИЕ
Монадология и социология
7
Часть I
9
Часть II
19
Часть III
32
Часть IV
34
Часть V
42
Часть VI
44
Часть VII
60
Часть VIII
70
Послесловие. Сеть и пена:
спекулятивная социология
Г. Тарда (Д. Жихаревич)
79

Гавриэль Тард
Монадология
и социология*
'Перевод сделан по изданию 1895 года: Monadologie
et sociologie // Tarde G. Essais et mélanges
sociologiques. Paris: G. Masson, 1895. P. 309-389.

Hypotheses fingo*
I
Монады Лейбница проделали большой путь после смерти своего
создателя. Различными и независимыми друг от друга способами они
проникают без ведома ученых в самое сердце современной науки.
Примечательно, что все малые гипотезы, подразумеваемые большой
гипотезой монад (самим ее существом или даже тем лейбницевским,
что в ней есть), постепенно получают научное подтверждение. Ведь
в первую очередь гипотеза Лейбница подразумевает сведение двух
сущностей — материи и духа — к одной, их смешение в духе и в то
же время чудесное приумножение чисто духовных действующих сил
мира. Другими словами, она подразумевает разрыв между
отдельными элементами и в то же время однородность их бытия. Не иначе
как при этом двойном условии Вселенная оказывается проницаема
для интеллекта вплоть до самых своих глубин. С одной стороны,
будучи прослежена тысячу раз и объявлена неисследимой, та пропасть,
что разделяет движение и сознание, объект и субъект, механику и
логику, ныне вновь ставится под сомнение, признается мнимой и в
конце концов отвергается дерзновенными исследователями, труды
которых вызывают отклик повсюду. С другой стороны, развитие
химии приводит нас к утверждению атома и к отрицанию
материального континуума, о котором, казалось, свидетельствовала
непрерывность физических и витальных проявлений материи —
протяженности, движения, роста. Нет, в сущности, ничего поразительнее
соединения химических субстанций в определенных пропорциях, —
соединения, которое исключает всякое промежуточное состояние.
Здесь нет никакой эволюции, никаких переходных процессов: все
четко, внезапно, резко; и в то же время все трепетное, все
гармонически нюансированное, что только есть в земных явлениях,
происходит отсюда, подобно тому как плавная смена оттенков была бы
невозможна без отдельного существования цветов. Но не только
развитие химии приводит нас к лейбницевским монадам. То же самое
* Измышляю гипотезы (лат.) — перифраз слов Ньютона «Hypotheses non
fingo» («Гипотез не измышляю»). (Здесь и далее звездочкой обозначены
примечания редактора и переводчика, тогда как цифрами со сквозной
нумерацией обозначены авторские примечания.)

10
Габриэль Тард
можно сказать и о физике, и о естественных науках, и об истории, и
даже о математике. «Большую важность, — пишет Ланге*, — имело
положение Ньютона, что тяготение небесного тела есть не что иное,
как сумма тяготений всех отдельных частей его массы. Отсюда
непосредственно вытекало следствие, что и земные массы тяготеют
друг к другу, и далее, что мельчайшие частицы этих масс
притягиваются друг другом». Высказав эту идею, которая в его время была
куда более оригинальна, чем может нам показаться сейчас, Ньютон
расторг и распылил индивидуальность небесного тела, дотоле
считавшегося неким высшим единством, чьи внутренние отношения не
имеют ничего общего с теми, которые оно поддерживает с
внешними телами. Нужна была особая проницательность интеллекта, чтобы
усмотреть в этом кажущемся единстве множественность элементов,
которые различаются между собой так же, как и элементы иных
агрегатов. Когда этот взгляд сменил противоположное убеждение,
физика и астрономия шагнули далеко вперед.
Основатели клеточной теории оказываются в этом отношении
продолжателями Ньютона. Они подобным же образом расторгли
единство живого тела, разделив его на великое множество
элементарных организмов, решительно эгоистичных и жаждущих
развиваться в ущерб внешнему миру, то есть и соседним с ними
родственным клеткам, а не только неорганическим частицам воздуха,
воды и прочих субстанций. Не менее ценной, чем точка зрения
Ньютона, явилась в данной области та, которую высказал Шванн**.
Благодаря его клеточной теории мы знаем, что «ни в организме в
целом, ни в каждой из его клеток не существует жизненной силы,
некоего отдельного принципа, руководящего материей. Все явления
растительной или животной жизни должны объясняться свойствами
* Фридрих Альберт Ланге (1828-1875) — немецкий философ, известный
как автор книги по истории материализма, на которую ссылается Тард (см.:
Ланге А. Ф. История материализма и критика его значения в настоящее
время. М.: Книжный дом «Либроком», 2014. С. 207).
** Теодор Шванн (1810-1882)—немецкий физиолог, создатель клеточной
теории, автор трудов по гистологии, цитологии, физиологии пищеварения
и т. д. Тард, по-видимому, имеет в виду «Теорию клеток» Шванна —
заключительную часть его «Микроскопических исследований о соответствии в
структуре и росте животных и растений» (рус. пер.: М.: Изд-во АН СССР,
1939. С. 332-372).

Монадология и социология
11
атомов (или предельных элементов, из которых состоят атомы), будь
эти свойства известными нам силами инертной природы или силами,
еще неведомыми». Нельзя не признать это возмущающее вульгарный
спиритуализм радикальное отрицание жизненного принципа
совершенно позитивистским и сообразным здравому, серьезному
научному подходу. И в то же время нельзя не заметить, куда в конечном
счете приводит нас такой взгляд: он вновь приводит нас к монадам,
которые отвечают самому дерзновенному чаянию спиритуализма
Лейбница. Наряду с жизненным принципом, болезнь — еще одна
сущность, которую античные медики рассматривали как персону, —
рассеивается на расстройства, обуревающие мельчайшие
гистологические элементы. Паразитарная теория болезней, объясняющая эти
расстройства внутренними конфликтами микроорганизмов, с
каждым днем все более обобщается — благодаря, в особенности,
открытиям Пастера, — порой даже переходя порог того, что можно назвать
реакцией. И так далее. Ведь есть еще и бесконечно малое!
На аналогичном пути формируются новые химические теории.
«Неслыханная и основополагающая идея заключается в том, —
пишет в «Атомной теории» Вюрц*, — что в самих элементах
усматриваются свойства радикалов. Некогда эти последние воспринимались
как нечто слитное: радикалу как единому целому приписывалась
способность комбинироваться с простыми телами или замещать их.
Таков был стержень теории типов, которую отстаивал Жерар**.
Сегодня мы идем дальше. Чтобы выяснить свойства радикалов и дать
им определение, мы восходим к атомам, из которых они состоят».
На этом мысль крупного химика не останавливается. Из
приводимых им примеров следует, что среди атомов каждого радикала есть
такой, чья атомарность, чья собственная, еще не удовлетворенная,
склонность, которая сохраняется после того, как устремления
прочих атомов осуществлены, оказывается конечной причиной
происходящего соединения.
Наряду со звездами, живыми организмами, болезнями,
химическими радикалами, нации тоже входят в число сущностей, которые
долгое время принимались за истинные и целостные существа в ам-
* Шарль Адольф Вюрц (1817-1884) — французский химик,
преимущественно органик, впервые синтезировавший многие соединения.
** Шарль Фредерик Жерар (1816-1856) — французский химик,
исследователь органических соединений, автор теории химических типов.

12
Гавриэль Тард
бициозных и бесплодных теориях историков, называемых
философами. Разве не говорилось множество раз, что это слишком мелко —
искать причину политической или общественной революции во
влиянии, производимом на умы писателями, государственными
мужами, изобретателями в различных областях, — и что на самом деле
она спонтанно вспыхивает из гения расы, из недр анонимного и
сверхчеловеческого деятеля (acteur)* — народа? Эта удобная точка
зрения, согласно которой возникновение чего-то нового
безосновательно приравнивается к явлению — пусть и тоже сколь угодно
новому и непредвиденному, — которое порождено встречей реально
существующих людей, хороша лишь до поры до времени. Очень
скоро истощенная литературными злоупотреблениями, возросшими на
ее почве, она побуждает вернуться со всей серьезностью к более
ясным и позитивным объяснениям, рассматривающим всякое
историческое событие исключительно сквозь призму индивидуальных
действий, и прежде всего действий изобретательных людей,
послуживших образцом для других и воспроизведенных в тысячах экземплярах,
подобно материнским клеткам общественного тела.
Мало того: эти предельные элементы, в которые упирается любая
наука, — будь то общественный индивид, живая клетка или
химический атом — являются предельными лишь с точки зрения
занимающейся ими науки. Но и они, как нам известно, составные, даже атом,
который, в соответствии с выдвинутой Томсоном гипотезой
атомов-вихрей**, наиболее убедительной или наименее неприемлемой
из догадок на сей счет, представляет собой кружащееся скопление
неких более простых элементов. Изыскания Локьера*** о спектре
солнца и звезд привели его к весьма вероятному предположению о
том, что некоторые из наблюдаемых им слабых линий порождены
* Для Тарда, как и для Лейбница, такой агрегат, как народ, не может
составлять одну-единственную монаду — «анонимного и сверхчеловеческого
деятеля», но сам составляется из множества истинных деятелей-монад.
Подробнее об использовании и значении французского слова acteur у Тарда,
а также о применении этого понятия в контексте современной социологии
и философии см. прим. 31 на с. 89 настоящего издания.
** Речь идет о теории «вихревых атомов» Уильяма Томсона, лорда
Кельвина (1824-1907), выдвинутой им в 1867 году и развитой впоследствии.
*** Джозеф Норман Локьер (1836-1920) — английский астроном,
основные работы которого посвящены спектроскопии.

Монадология и социология
13
элементами, состоящими из веществ, которые мы на нашей планете
воспринимаем как неразложимые.
Ученые, проводящие свое время в привычной работе с так
называемыми элементами, не сомневаются в их сложности. Если Вюрц
проявляет благосклонность к гипотезе Томсона, то Бертло* со своей
стороны пишет: «Углубленное исследование элементарных масс,
составляющих наши наличные простые тела, с каждым днем все
более склонно уподоблять их не однородным и неразложимым
атомам, способным поддаваться лишь совокупным движениям, а очень
сложным зданиям, которые наделены особой архитектурой и
пронизаны весьма многообразными движениями внутри себя». С другой
стороны, для физиологов немыслима однородность протоплазмы, и
в клетке они признают активной и поистине живой только твердую
ее часть. Та же часть, которая представляет собой раствор, почти вся
целиком есть не что иное, как запас топлива и питания (или,
наоборот, масса экскрементов). Кроме того, и из самой твердой части,
если бы мы только знали ее лучше, нам, вне сомнения, пришлось бы
исключить почти все. Совершая таким образом одно исключение за
другим, к чему мы могли бы прийти, кроме некоей геометрической
точки, то есть чистейшего ничто (если только данная точка не
является своего рода центром, как будет объяснено далее)? Ведь что на
самом деле существенно для рассмотрения в истинном
гистологическом элементе (каковой лишь с натяжкой обозначается словом
«клетка»), так это, конечно, не его граница, не его оболочка, но его
центральный очаг, из коего он словно бы шлет бесконечное
излучение вплоть до того момента, пока жестокое столкновение с
внешними препятствиями не обяжет его замкнуться ради
самосохранения. Однако тут мы забегаем вперед.
Нет такого средства, которое позволило бы остановиться на этом
склоне в направлении бесконечно малого, которое, что вполне
очевидно, все более оказывается ключом ко всей Вселенной. Отсюда,
возможно, проистекает растущая важность исчисления бесконечно
малых величин; и отсюда же — громкий и моментальный успех
учения об эволюции. В этой теории специфический тип является, как
выразился бы геометр, интегралом бесчисленных дифференциалов,
называемых индивидуальными вариациями, которые в свою оче-
Пьер Эжен Марселей Бертло (1827-1907) — французский физико-
химик, один из основоположников органического синтеза и термохимии.

14
Гавриэль Тард
редь определяются вариациями клеток, обнаруживающих внутри
себя изменения на элементарном уровне, коим также несть числа.
Источник, смысл существования, причина всего конечного и
определенного — все это заключено в бесконечно малом, в
неразличимом. Таково глубокое убеждение, вдохновлявшее Лейбница и
вдохновляющее нынешних трансформистов.
Однако почему трансформацию, непостижимую, пока она
представляется в виде суммы отчетливых, определенных различий,
становится легко уразуметь, как только мы усматриваем в ней сумму
бесконечно малых различий? Покажем для начала, что данный
контраст вполне реален. Допустим, что некоторое тело чудесным
образом исчезает, уничтожается в месте А, где оно находилось, а затем
появляется, вновь становится собою, в месте Z, удаленном от А на
один метр, не проходя промежуточных этапов. Такое перемещение не
укладывается у нас в голове, а между тем нас вовсе не удивляет,
если то же самое тело перемещается из А в Ζ через ряд смежных
местоположений. Отметим при этом, что наше удивление нисколько не
уменьшилось бы, если бы тело внезапно исчезло, а затем вновь
появилось, как это описано выше, на расстоянии полуметра, тридцати,
двадцати, десяти, двух сантиметров или даже любой различимой
доли миллиметра. Наш рассудок, а, возможно, и наше воображение
изумились бы в этом последнем случае так же, как и в первом.
Подобным образом, если нам продемонстрируют два разных вида
живой природы, будь они весьма далеки один от другого или
родственны (например, гриб и губоцветное растение или два губоцветных
растения одного семейства), мы ни в том, ни в другом случае не
сможем представить себе, чтобы один из этих видов внезапно и без
каких-либо переходных стадий стал другим. Если же дело будет
представлено так, что оплодотворенная яйцеклетка одного из этих
видов испытала в результате скрещивания некое отклонение от
своего обычного развития — сначала очень слабое, но постепенно
нараставшее, — то никаких трудностей в понимании не возникнет.
Скажут, что первое предположение непостижимо в силу некоего
предрассудка, сформировавшегося в нас путем ассоциации идей.
Так оно и есть, и как раз поэтому реальность — тот источник опыта,
который привел к зарождению данного предрассудка, — допускает
объяснение конечного через бесконечно малое. Ведь как раз
чистый, беспримесный разум ни за что бы подобного не предположил:

Монадология и социология
15
он скорее усмотрел бы в большом источник малого, чем наоборот;
ему пришлась бы по душе вера в некие божественные типы,
сотворенные в целости ab initio*, а затем одним махом заселившие и
пронизавшие землю. Он бы даже охотно согласился с Агассисом** в том,
что деревья с самого начала были лесами, пчелы — ульями, а
люди — нациями. Подобная точка зрения была изгнана из науки лишь
под натиском фактов, свидетельствующих об обратном.
Ограничившись самыми грубыми из них, мы обнаружим, что грандиозная
световая сфера, разворачивающаяся в пространстве, порождена
одной, но затем размноженной, разнесенной, подобно инфекции,
вибрацией некоего центрального во всем эфире атома; что вся
численность того или иного вида обусловлена чудесным размножением
первой и единственной в своем роде яйцеклетки — ее, в известном
смысле, порождающим излучением; что наличие в миллионах
человеческих умов истинной астрономической теории обязано
многократному повторению идеи, родившейся однажды в какой-то из
клеток мозга Ньютона. Но опять-таки, что из этого следует? Если бы
бесконечно малое отличалось от конечного только степенью, если бы
внутри вещей, так же как и на их открытой восприятию
поверхности, существовали одни местоположения, расстояния,
перемещения, то как бы перемещение, которое невозможно представить себе
в качестве конечного, могло изменить свою природу и стать
бесконечно малым? Надо полагать, бесконечно малое отличается от
конечного качественно, движение имеет некую отличную от него
самого причину, феномен не исчерпывает бытия. Все происходит из
бесконечно малого и все в него возвращается; удивительно, пусть
никто этому и не удивляется, что ничто не возникает и не исчезает
сразу в области конечного, сложного. Каким должен быть вывод
отсюда, если не таким, что бесконечно малое, иными словами —
элемент, есть источник и цель, субстанция и основание всего?
Примечательно, что, тогда как физиков развитие их дисциплины
побуждает исчислять природу, дабы ее понять, математики, подталкиваемые
прогрессом своей науки к тому, чтобы понять число, стремятся раз-
* Изначально (лат.).
** Жан Луи Родольф Агассис (1807-1873) — швейцарский
естествоиспытатель. Занимался главным образом биологией, палеонтологией и
гляциологией. Выступал против дарвиновской теории эволюции, настаивал на
том, что виды сотворены Богом и неизменны.

16
Гавриэль Тард
ложить его на элементы, не имеющие в себе решительно ничего
численного.
Рост значения, которое познавательная деятельность придает
бесконечно малому, тем более странен, что в его обычном
понимании (если гипотеза монад не принимается в расчет) это последнее
представляет собой просто-напросто клубок противоречий. Об этом
достаточно сказано Ренувье*. Каким чудом абсурд мог бы
предоставить человеческому разуму ключ к мирозданию? Не в том ли дело,
что через совершенно негативное понятие бесконечно малого мы
угадываем, не схватывая, предвидим, еще не различая отчетливо,
некое вполне позитивное понятие, которого у нас, может быть, и
нет, но которое тем не менее должно присутствовать для справки в
перечне нашего интеллектуального багажа? Упомянутый абсурд
может оказаться всего лишь оболочкой некоей реальности, чуждой
всему, что мы знаем, всему внеположной — как пространству, так и
времени, как материи, так и духу... Духу? Но если так, то гипотезу
монад пришлось бы отбросить... Впрочем, здесь требуется
детальный разбор. Как бы то ни было, те крошечные существа, которых мы
называем бесконечно малыми, вполне могут оказаться истинными
деятелями, а именуемые так же мельчайшие вариации —
истинными действиями.
Из сказанного выше, как кажется, следует, что эти деятели
самостоятельны, а эти вариации сталкиваются и мешают друг другу не в
меньшей степени, чем сотрудничают. Если все происходит из
бесконечно малого, то потому, что любому изменению, любому
жизненному развитию, любому ментальному или общественному
преобразованию кладет начало некий элемент, единственный и
уникальный. Постепенный и непрерывный, во всяком случае, по
видимости, характер подобных изменений указывает на то, что
начинание предприимчивого элемента, пусть и немедленно
подхваченное, встречает сопротивление. Допустим, что все без
исключения граждане какого-либо государства безоговорочно
поддерживают программу политического переустройства, родившуюся в голове
одного из них и, мало того, в одной определенной точке его
головного мозга. Всестороннее преобразование государства по такому
* Шарль Ренувье (1815-1903) — французский философ. Придерживался
идеи конечности реальных множеств, полагая понятие бесконечного
множества самопротиворечивым.

Монадология и социология
17
плану будет отнюдь не частичным и поступательным, а, напротив,
резким и всеобъемлющим вне зависимости от степени его
радикализма. Только расхождением с ним других представлений о
реформе или идеальном государстве, которым осознанно или
неосознанно привержен каждый из представителей нации, может объясняться
медленный ход общественных перемен. Подобным образом и при
той пассивности, инертности, какая приписывается материи,
неясно, как могло бы существовать постепенное перемещение,
именуемое движением, и как формирование организма могло бы
повиноваться последовательности эмбриональных фаз, этих помех перед
немедленным достижением взрослого состояния, к которому между
тем с самого начала устремлен импульс зародыша.
Идея прямой линии, подчеркнем здесь, не является
исключительным уделом геометрии. Прямолинейность существует и в
биологии, и в логике. В самом деле, как между двумя точками
невозможно бесконечно сокращать путь, уменьшая число промежуточных
точек без того, чтобы однажды не упереться в предел, называемый
прямой линией, так и между двумя специфическими формами или
индивидуальными состояниями существует неприводимый
минимум промежуточных форм или состояний, каковым только и
объясняется сокращенное повторение эмбрионом части той вереницы
видов, что тянется в его родословной. Не предполагает ли
подобным образом и всякая наука наиболее прямого пути при изложении
своего учения — от тезиса к тезису, от теоремы к теореме, — и не
заключается ли такой путь в соединении этих звеньев цепью
промежуточных логических положений в минимально необходимом
числе? Поистине удивительная необходимость! Рациональный,
прямолинейный порядок изложения, которым часто пользуются и
ограничиваются элементарные руководства, на нескольких страницах
суммирующие труд нескольких веков, порой, но не всегда и во
многих, но не во всех отношениях совпадает с историческим порядком
следования открытий, синтезом которых и является знание. Быть
может, это же самое относится и к чудесному повторению
филогенеза в автогенезе0, каковое представляет собой не просто
блистательное ускорение, но и выпрямление весьма извилистого пути, коим
следовали в минувшие века формы предшествующих видов, — эти
* В тексте «Монадологии и социологии» 1893 года вместо термина
«автогенез» использовался термин «онтогенез».

18
Габриэль Тард
биологические изобретения, накопленные и словно бы сплотившиеся
в яйцеклетке.
Ценное подспорье, предоставляемое монадологическим
гипотезам учением об эволюции, явилось бы, возможно, еще более
очевидным, если бы мы рассмотрели эту великую систему в новых
формах, которые ей вскоре предстоит обрести и которые уже
вырисовываются ныне. Ведь эволюционизм и сам эволюционирует. Он
эволюционирует не в последовательности или борьбе слепых проб,
случайных и непроизвольных приспособлений к наблюдаемым
фактам согласно трансформационным схемам, которые подчас
ошибочно приписываются им живой природе, а в накоплении усилий
ученых и теоретиков, с блестящей прозорливостью, вполне
сознательно и целенаправленно преобразующих основы своего учения в
ответ получаемым наукой данным и уже сформированным идеям,
которым они привержены. Учение об эволюции является для них
родовым типом, который они стремятся — каждый по-своему —
специфицировать. Но среди всего разнообразия этих продуктов
небывалого брожения, начало которому положил Дарвин, лишь два
дополняют или заменяют исходную идею мэтра подлинными и
поистине плодотворными новшествами. Я имею в виду, во-первых,
выдвинутую Эдмоном Перрье* идею эволюции посредством
объединения элементарных организмов в более сложные, и, во-вторых,
идею эволюции скачками, кризисами, которая, будучи указана и
предугадана несколько десятилетий назад в дальновидных работах Кур-
но**, стала сама собою прорастать тут и там в умах многих
современных ученых. В соответствии с одной из них, специфическая
трансформация существующего типа в связи с необходимостью
приспособиться к чему-то новому происходит в определенный момент до
некоторой степени мгновенно (то есть, я полагаю, очень быстро в
* Эдмон Перрье (1844-1921) — французский зоолог и анатом, в
эволюционной теории сторонник ламаркизма. Утверждал, что высшие животные
возникли из колоний или ассоциаций низших (см., например: Перрье Э.
Земля до исторического времени: от зарождения жизни до появления
человека. М.: ЛИБРОКОМ, 2011).
** Антуан Огюстен Курно (1801-1877) — французский экономист,
философ и математик. Речь идет о его работах 1860-1870-х годов по философии
истории, в частности о «Трактате о последовательности фундаментальных
идей в науках и в истории» (1861).

Монадология и социология
19
сравнении с необозримой длительностью существования единожды
сформированных видов, но очень долго в сравнении с краткостью
нашей жизни) и посредством закономерного процесса, а не проб и
ошибок. Подобным образом, с точки зрения другого трансформиста,
вид от своего сравнительно быстрого образования и до столь же
быстрого распада остается вполне устойчивым в определенных
границах, так как по природе своей находится в состоянии прочного
органического равновесия. Когда конституция организма оказывается
серьезно повреждена резким изменением окружающей среды (или
внутренним переворотом вследствие заразительного восстания
какого-либо элемента), он покидает свой вид не иначе, как для того,
чтобы в некотором смысле, скатиться на склон другого вида, тоже
устойчивого и уравновешенного, и остается там на Бремя, которое
нам показалось бы вечностью.
Разумеется, в мои намерения не входит детальный разбор этих
гипотез. Я хотел бы лишь указать на то, что они крепнут или, скорее,
поднимаются все выше, еще скромные, но настойчивые, в то время
как естественный отбор с каждым днем теряет позиции, так как
выясняется, что он более пригоден для очищения типов, чем для их
совершенствования или тем более для их глубокого преобразования
одними своими силами. Добавлю, что либо один, либо другой из
двух этих указанных путей неизбежно ведет к заселению, к
наполнению живых тел своего рода духовными — по крайней мере, в
немалой степени — атомами. В самом деле, что такое потребность в
обществе, с которой Перрье отождествляет душу в органическом
мире, если не стремление, проявляемое некими малыми
личностями! и кто может быть ответственен за прямое, закономерное,
быстрое преобразование, о котором говорят другие ученые, если не
скрытые от глаза рабочие, сообща осуществляющие некий план
реорганизации вида, задуманный и взлелеянный вначале одним из
них?
II
Полагаю, все вышеизложенное достаточно убеждает в том, что
наука стремится распылить Вселенную, умножить до бесконечности
число существ. Однако, как было сказано, не менее очевидно ее
стремление объединить картезианскую двойственность материи и

20
Габриэль Тард
духа. Тем самым она склоняется пусть не к антропоморфизму, но к
неизбежному психоморфизму. Существует лишь три способа (о чем,
как мне хорошо известно, говорилось неоднократно) убедительно
представить себе монизм: либо нужно рассматривать движение и
сознание — скажем, вибрацию клетки головного мозга и
соответствующее состояние духа — как два лица одного явления, словно
обманывая самих себя этой реминисценцией древнего Януса; либо
нужно возводить материю и дух, не отрицая различия их природы, к
общему источнику в виде некоего сокровенного и непознаваемого
духа, что сводится, в сущности, к получению тройственности вместо
двойственности; либо, наконец, нужно решительно сводить
материю к духу — ни больше ни меньше. Только последний тезис
выглядит оправданным и действительно обеспечивает требуемую
редукцию. Но и он допускает двоякое понимание. Можно вместе с
идеалистами сказать, что материальная Вселенная, в том числе и все
прочие Я, является моей, причем исключительно, что она состоит из
состояний моего духа или из их возможностей, поскольку
утверждается мною, то есть сама представляет собой одно из состояний
моего духа. Если же отвергнуть эту идею, то остается признать вместе с
монадологистами, что вся внешняя Вселенная состоит из душ,
отличных от моей души, но по существу ей родственных. Принимая
эту последнюю точку зрения, мы, как нетрудно понять, лишаем
предыдущую ее самых убедительных обоснований. Признавать, что
нам неведомо, каково бытие камня или растения в себе, и в то же
время настаивать на том, что они существуют, логически
недопустимо: содержание нашего представления о них, как нетрудно
показать, исчерпывается состояниями нашего духа, и поскольку, если от
этих состояний отвлечься, не остается решительно ничего, то,
утверждая существование некоего субстанциального и
непознаваемого X, мы утверждаем не что иное, как сами эти состояния, а
утверждая в отношении того же X что-либо другое, не утверждаем, как
нам приходится признать, ничего вовсе. Но если бытие в себе по
существу подобно нашему бытию, то оно перестает быть
непознаваемым и становится утверждаемым.
Итак, монизм приводит нас к универсальному психоморфизму.
Однако стремится ли он с такой же энергией, с какой себя
утверждает, к тому, чтобы найти для себя обоснования? Нет. В самом деле,
когда мы видим, как физики, подобные Тиндалю, или натуралисты,

Монадология и социология
21
подобные Геккелю, или философы истории и искусства, подобные
Тэну*, или теоретики всевозможных школ высказывают догадку или
уверенность, что разрыв между внутренним и внешним, между
ощущением и вибрацией является иллюзией, их единодушие в этом
убеждении или предчувствии превосходит силу их доводов.
Если же они берутся продемонстрировать утверждаемое
тождество наглядно, их тезис теряет всякую силу ввиду резкого
расхождения явлений, которые якобы тождественны, а именно движения и
ощущения.
Дело в том, что по крайней мере одно из этих явлений выбрано
неверно. Слишком силен для нашего рассудка контраст между чисто
количественными вариациями движения, чьи отклонения в ту или
иную сторону тоже в свою очередь измеримы, и чисто
качественными вариациями ощущения, будь то цвета, запахи или звуки. Но
если среди наших внутренних состояний, гипотетически отличных
от ощущения, имеются такие, которые меняются количественно,
как я попытался показать в другом месте**, то эта необычная
особенность могла бы послужить орудием спиритуализации Вселенной. На
мой взгляд, эту характерную и выдающуюся особенность
обнаруживают два состояния души или, вернее, две душевные силы, которые
зовутся верой и желанием и служат источниками утверждения и
воли. Благодаря своей всеобщности (ибо они есть во всех
психологических проявлениях человека и животных), благодаря единству своей
природы (на всей широчайшей шкале от малейшей склонности к
вере или желанию до полной уверенности или страсти), благодаря,
* Джон Тиндаль (1820-1893) — английский физик и популяризатор науки;
Эрнст Генрих Геккель (1834-1919) — немецкий биолог и
естествоиспытатель; Ипполит Адольф Тэн (1828-1893) — философ и историк искусства.
Каждый из них отстаивал род монизма, предполагающий субстанцию,
вбиравшую в себя как материальное, так и духовное в качестве двух своих
равнозначных атрибутов; следствием этого была всеобщая одухотворенность
материи (вплоть до ее мельчайших частиц) — наличие повсюду
чувственного начала. Ср., например: «Материя как субстанция, обладающая
бесконечным протяжением, и дух (или энергия), как воспринимающая или
мыслящая субстанция, — вот два основных атрибута или свойства божественной
сущности мира, всеобъемлющей, универсальной субстанции» (Геккель Э.
Мировые загадки. М.: Книжный дом «Либроком», 2011. С. 11).
** Автор подразумевает свою работу «Вера и желание» (1880), позднее
включенную в сборник «Социологические опыты и суждения» (1895).

22
Габриэль Тард
наконец, своему взаимопроникновению и прочим не менее
очевидным чертам сходства между ними, вера и желание играют во мне по
отношению к ощущениям точно такую же роль, какую пространство
и время играют вовне по отношению к материальным элементам.
Стоило бы задуматься, не скрывается ли за этой аналогией
тождество, то есть, не являются ли пространство и время не простыми
формами нашей чувственности, каковыми предполагал их наиболее
глубокий аналитик*, а возникшими вовсе не по воле случая
начальными понятиями или древними, но продолжительными
квазиощущениями, через которые нам, благодаря нашим способностям к
вере и желанию — общему источнику всякого суждения и,
следовательно, всякого понятия, передаются степени и способы веры и
желания, присущие иным, нежели мы сами, психическим деятелям.
Согласно этой гипотезе, движения тел оказались бы не чем иным,
как видами суждений или намерений, порожденных монадами1.
Очевидно, что в таком случае Вселенная была бы абсолютно
прозрачной и открытый, конфликт между двумя противоположными
течениями современной науки разрешился бы сам собою. Ведь если,
с одной стороны, наука влечет нас к растительной психологии, к
«клеточной психологии», а вскоре вслед за ними и к психологии
атомной — одним словом, к всецело духовной интерпретации
механического и материального мира, — то, с другой стороны, не менее
явственна ее склонность все, даже мысль, объяснять механически.
Примечательная особенность «целлюлярной психологии» Геккеля** —
* Имеется в виду Кант, который изложил свое учение о времени и
пространстве как об априорных формах созерцания в разделе
«Трансцендентальная эстетика» своей «Критики чистого разума».
1 По мнению Лотце [Рудольф Герман Лотце (1817-1881) — немецкий
медик, психолог и философ. — Пер.], если в атоме имеется нечто духовное, то
это должно быть скорее некое удовольствие или боль, нежели понятие
(«Медицинская психология, или Физиология души» [1852]). Мое мнение
диаметрально противоположно.
** Целлюлярная, или клеточная, психология Геккеля предполагает у
клеток, понимаемых в качестве «элементарных» организмов, которые служат
материалом для восходящего ряда организмов многоклеточных, наличие
чувствующих или воспринимающих (но, что принципиально, еще не
сознающих) душ, которые участвуют в образовании восходящего ряда
состояний чувственности (вплоть до сознания) все более сложных существ.
Психическая активность составных органических образований, таким образом,

Монадология и социология
23
едва ли не построчное чередование двух этих противоречащих друг
другу взглядов. Однако противоречие между ними, никак иначе не
устранимое, снимается гипотезой, изложенной выше.
Причем никакого антропоморфизма в этой гипотезе нет. Вера и
желание обладают одной уникальной привилегией: оба они
подразумевают бессознательные состояния. Вне всякого сомнения,
существуют бессознательные желания и суждения: это желания,
задействованные в наших удовольствиях и страданиях; это суждения о
местоположении и другие, вовлеченные в наши ощущения. Напротив,
бессознательные, или неощущаемые, ощущения решительно
невозможны. Если таковые и допускаются некоторыми учеными, то
потому, что эти последние по ошибке понимают под ними ощущения
неопределенные и неотчетливые или же, мирясь с бесспорной
необходимостью признавать бессознательные состояния души,
опять-таки по ошибке приписывают способность быть таковыми
ощущениям. Мало того, факты — весьма впечатляющие сами по себе, — на
которые опирается гипотеза бессознательной чувственности, служат
также доказательству положений, лежащих за ее пределами. Они
показывают, что наше собственное сознание — сознание
руководящих монад, главенствующих элементов мозга, — с необходимостью
и постоянством на протяжении нашей жизни или мозгового
владычества пользуется поддержкой бесчисленных иных сознаний,
модификации которых, для нас внешние, для них являются внутренними
состояниями. «Некоторые физиологи, интересующиеся
психологией, — пишет Балль*, — пришли к выводу, что ничто не может быть
забыто. Следы полученных в прошлом впечатлений накапливаются
в наших мозговых клетках и остаются скрыты там на
неопределенное время до тех пор, пока некое внешнее влияние не вызовет их из
могилы, где они спали вечным сном... Когда во время разговора мы
тщимся припомнить имя, дату, какой-либо факт, искомое знание
оказывается результатом психических активностей, составляющих их
компонентов. Тем самым психические активности (от отдельных клеток до
человека) различаются лишь в степени: душа клетки, душа союза клеток, душа
ткани, душа растения и т. д., между которыми также допускаются
промежуточные формы. Подробнее об этом см.: Геккель Э. Мировые загадки. М.:
Книжный дом «Либроком», 2011. С. 76-87.
* Возможно, здесь цитируется Бенжамен Балль (1833-1893), французский
психиатр и невролог английского происхождения.

24
Гавриэль Тард
часто от нас ускользает, и лишь через несколько часов, между тем
как мы думаем уже о чем-то совсем другом, внезапно является нам.
Как объяснить это неожиданное откровение? Словно некий
таинственный секретарь, ловкий автомат работает для нас в то время, как
разум (тут следовало бы уточнить: наш разум, разум руководящей
монады) упускает из виду мелкие детали...»
Необходимость, заставляющая специалистов по душевным
заболеваниям прибегать к сравнению с секретарем или личным
библиотекарем, чтобы объяснить феномены памяти, сама по себе является
сильным доводом в пользу гипотезы монад. В свою очередь, мона-
дологическая теория могла бы без малейшего труда перенять
аргументацию, которую используют на сей счет английские и немецкие
психологи. Но, коль скоро кажется необходимым в некоторых
случаях рассматривать определенные состояния души как
бессознательные, отметим, что вообще-то желание и акт веры не просто
могут не ощущаться, но, более того, не могут ощущаться как таковые,
подобно тому как и ощущение не может быть активным само по
себе. Причем в силу этой примечательной особенности две
внутренние силы, которые я назвал, открывают нам в себе впечатляющий
потенциал объективизации. Если они приложимы к любым, сколь
угодно различным между собой ощущениям, как то: ноты до или ре,
аромат розы, холод или тепло, то почему бы им не прилагаться с
тем же успехом к неким непознанным и даже, приходится признать,
непознаваемым феноменам, гипотетически иным, нежели
ощущения, но отличающимся от них не больше и не меньше, чем друг от
друга? Не может ли ощущение быть рассмотрено как простая
разновидность качества, и не следует ли признать, что за пределами нас
существуют качественные признаки, не имеющие ничего общего с
ощущениями, но способные, точно так же как и ощущения, служить
точкой приложения для главных психических сил — статической силы
по имени вера и динамической силы по имени желание? Возможно,
вслед инстинктивной и смутной догадке об этой истине по образцу
желания возникла идея силы, обещающей предоставить ключ к
тайне мироздания. Шопенгауэр совлек с этой идеи маску и назвал ее,
можно сказать, истинным именем: воля. Однако воля есть
сочетание веры и желания, и ученики мыслителя, в том числе Гартман,
решили объединить волю с представлением. Лучше бы им было
расщепить волю и выделить два элемента в ней самой. Удивитель-

Монадология и социология
25
но, что ни одна из всех этих философских догадок не попыталась —
во всяком случае, прямо — найти решение проблем физики и жизни
в объективизации веры, а не желания. Я сказал «прямо», так как мы,
сами того не замечая, рассматриваем материю, эту связную и
твердую, исполненную удовлетворения и покоя субстанцию, не только с
помощью, но и по образу и подобию наших убеждений, так же как
силу мы понимаем по образу наших усилий. В этом отдавал себе
отчет только Гегель, если судить по его стремлению привести
устройство мира к сериям утверждений и отрицаний. Отсюда, быть может,
при свойственных ему кое в чем искажениях и причудливых
тонкостях, тот дух архитектоники и неоспоримого величия, что
пронизывает его разбросанное в руинах наследие и вообще служит
признаком превосходства субстанциалистских систем всех времен — от
Демокрита до Декарта — над самыми что ни на есть
привлекательными динамистскими учениями. Разве не угадываем мы за блеском
нашего нынешнего эволюционизма, доводящего до ее крайних
следствий лейбницеву идею силы, попытку монизма вернуть энергию
молодости субстанции Спинозы? Ведь подобно тому как воля
стремится к уверенности, а движение звезд и атомов — к их
окончательному сплочению, идея силы естественно приводит к идее
субстанции, в которой, устав от смут иллюзорного феноменализма и
наконец отдавшись постижению незыблемых, как они преподносят себя,
реалий, находит убежище то идеалистическая, то
материалистическая мысль. Но какая же из этих атрибуций таинственным внешним
ноуменам двух наших внутренних величин законна? Почему бы не
рискнуть предположением, что законны они обе?
Возможно, мне возразят, что такого рода психоморфизм — очень
легкое, но тем более иллюзорное решение и что ошибкой было бы
пытаться объяснить жизненные, физические или химические
феномены более сложными, чем они сами, психологическими фактами.
Но хотя я признаю сложность ощущений и совершенную законность
их объяснения фактами физиологии, я не могу признать того же
самого в отношении желания и веры. К этим неподвластным
упрощению понятиям анализ неприменим. Есть некое неявное
противоречие в утверждении, что, с одной стороны, организм представляет
собой механизм, образованный под действием сугубо механических
законов, но что, с другой стороны, все феномены умственной
жизни, в том числе и два из них, названные выше, суть чистейшие след-

26
Габриэль Тард
ствия организации, ею созданные и без нее не существующие. В
самом деле, если организованное существо есть не что иное, как
превосходная машина, то для этой машины должно быть справедливо
то же, что справедливо и для всех прочих машин, самое что ни на
есть чудесное усовершенствование механизма которых не способно
произвести на свет не только новую силу, но даже и радикально
новый продукт. Машина — это распределение и направление к
определенной цели уже существующих сил, которые проходят через нее,
по существу не изменяясь. Машина — это лишь некое формальное
изменение необработанных материалов, получаемых ею извне и
сохраняющих свою сущность неприкосновенной. Таким образом,
если живые тела представляют собою машины, то существеннейший
характер уже только тех продуктов и сил из числа плодов их работы,
которые нам хорошо известны (ощущения, мысли, воления),
свидетельствует о том, что сырье для этих машин (углерод, азот,
кислород, водород и т. д.) содержит в себе скрытые психические
элементы. В частности, среди этих высших плодов жизненных функций
есть два, каковые суть силы, исходящие из головного мозга и
потому не могущие быть следствием механической игры клеточных
вибраций. Можно ли отрицать, что желание и вера являются силами?
Разве не очевидно, что в обличье типичных своих комбинаций —
страстей и намерений — они служат вечными ветрами исторических
бурь или водопадами, что вращают колеса политических мельниц?
Что направляет мир и толкает его вперед, если не религиозные и
прочие верования, амбиции, алчные устремления? Эти так
называемые продукты суть самые настоящие силы, ибо они сами
создают общества, по сей день рассматриваемые многими философами
как организмы в полном смысле этого слова. Выходит, что продукты
некоего низшего организма становятся движущими силами высшей
организации! Признавая, таким образом, динамический характер
двух этих состояний души, наш вывод, которого трудно избежать,
даже рассматривая их как продукты, поднимается на более высокую
ступень научной строгости. Ведь, как нам известно, силы,
используемые машинами, выходят из них куда менее затронутыми в своем
существе, нежели их первичные материалы. А следовательно, если
желание и вера суть силы, то весьма вероятно, что по выходе из тела
в наши умственные проявления они не обнаруживают значительных
отличий от себя самих на входе, когда они были феноменами моле-

Монадология и социология
27
кулярного сцепления или сродства. Тем самым нам приоткрывается
глубочайший уровень материальной субстанции, и стоит приложить
усилия к исследованию того, позволяют ли выводы из
вышеизложенного сохранить верность научным фактам. К счастью, здесь я
могу опереться на труды Шопенгауэра, Гартмана* и их школы, в
которых, по моему мнению, с успехом демонстрируется верховный и
универсальный характер не воли, но желания.
Ограничившись лишь одним примером, возьмем небольшое
количество протоплазмы, в которой не удалось выявить никаких
признаков организации, — «прозрачную студенистую массу наподобие
яичного белка», по словам Перрье. Однако, добавляет ученый, эта
студенистая масса совершает движения: захватывает животных,
переваривает их и т. д. Очевидно, у нее есть аппетит, а значит, и
более или менее ясное восприятие его источников. Если желание и
вера всего лишь продукты организации, то откуда взяться
восприятию и аппетиту в этой, охотно соглашусь, разнородной, но еще не
организованной массе? «Движения спор, — пишет Олмен** из
Лондонского королевского общества, — часто кажутся повинующимися
подлинному волению: если спора встречает препятствие, она меняет
направление и отступает, поворачивая вспять движение своих
ресничек». Железнодорожный механик поступил бы точно так же. А
между тем эта спора всего-навсего клетка, отделившаяся от
неподвижного и бесчувственного растения, за которым не признается ни
воли, ни рассудка. Выходит, что эти рассудок и воля вдруг
проявились у клетки-дочери, тогда как у клетки-матери их не было и в
помине! Или, лучше сказать, жизненный элемент, когда ему это
потребно, когда это отвечает его целям, тому особому космическому
плану, коим диктуются все его движения, обнаруживает и развора-
* Эдуард фон Гартман (1842-1906) — философ-пессимист, один из
наиболее известных последователей Шопенгауэра. Отрицая возможность
сознания в абсолюте, полагал последний как бессознательную субстанцию,
двумя атрибутами которой выступали воля и представление. Тем самым он
пытался отстаивать своего рода монизм бессознательного (в
противоположность дуализму воли и представления у Шопенгауэра). См.: Гартман Э.
Сущность мирового процесса, или Философия бессознательного.
Метафизика бессознательного. M. URSS, 2010.
** Джордж Джеймс Олмен (1812-1898) — ирландский биолог,
занимавшийся изучением полипов.

28
Габриэль Тард
чивает свои скрытые способности. Смешанный с бесконечным
множеством себе подобных в нераздельной толще протоплазмы, он в
нужный час кладет сей нераздельности конец, обособляется,
запирается в своей крепости с горсткой преданных вассалов,
ощеривается кальциевыми бастионами или разводит в стороны жгутики, как
лодочник — весла, и устремляется за жертвой. Все водоемы
населены мириадами этих одноклеточных существ, которые «создают себе
скелет... из прозрачных, как кристалл, наделенных совершенной
симметрией и красотой концентрических сфер». Разумеется,
одиночная клетка, о которой здесь идет речь, не могла бы сама
осуществить подобные чудеса, и надо полагать, что она является лишь
душой целого народа тружеников. Но каких затрат психической
активности требует подобный труд!
Поистине, сравнивая с той наукой, с той индустрией, с тем
искусством клеток, выставку которых устраивает для нас простой
весенний день, ничтожные человеческие открытия из тех, что
демонстрируются на наших периодических выставках, мы вправе спросить
себя, так ли уж велико превосходство наших больших Я>
распоряжающиеся всеми ресурсами гигантского мозгового государства, над
я маленькими, сгрудившимися в крошечном городке животной или
даже растительной клетки. Если бы нам не застило взор прочное
предубеждение о верховенстве человека над всеми прочими
творениями природы, это сравнение, бесспорно, обернулось бы не в нашу
пользу. Отмеченное предубеждение, собственно, и мешает нам
поверить в существование монад. В своей извечной склонности
толковать механически все, исключая нас самих, даже то, что как нельзя
ярче блещет многообразной одаренностью, — я имею в виду живых
существ, — наш разум, в некотором смысле, гасит все светила
Вселенной ради одной-единственной свечи — своей собственной. Эс-
пинас*, безусловно, прав, утверждая, что общественный труд пчел и
муравьев вполне объясним малой толикой интеллекта. Но если
признать наличие этой малой толики и ее необходимость для того,
чтобы отдать отчет о продуктах сего труда — впрочем, довольно
простых, как и изделия нашей промышленности, — то нужно
согласиться с тем, что для организации самих вышеназванных насеко-
* Альфред Виктор Эспинас (1844-1922) — французский социолог,
сторонник эволюционной теории и предшественник этологии.

Монадология и социология
29
мых, бесконечно превосходящих по сложности, по богатству и
гибкости в приспособлении все их произведения, понадобился немалый
интеллект и много интеллектов. Осмелимся на следующее вполне
естественное умозаключение: поскольку отправление самой
простой, самой заурядной, самой неизменной на протяжении столетий
общественной функции — например, более или менее регулярное
коллективное движение какой-либо процессии или полка —
требует, как мы знаем, великого множества подготовительных занятий,
лекций, упражнений, умственных сил, расходуемых почти впустую,
то сколько же нужно умственной или почти умственной энергии,
чтобы осуществить сложные комбинации жизненных функций,
совершаемых одновременно даже не тысячами, а миллиардами
разных деятелей, которые, как у нас есть основания полагать, все как
один от природы эгоистичны и все непохожи друг на друга в такой
же степени, что и жители огромной империи!
Подобный вывод следовало бы, вне сомнения, отклонить, будь
доказано или хотя бы в какой-то степени вероятно, что за
некоторым порогом телесной малости интеллект (я имею в виду здесь не
интеллект, выраженный в ощущениях, который нам хорошо
известен, а психику, то есть род, по отношению к которому всякий
известный нам интеллект является лишь одним из видов) невозможен. Из
этой невозможности, если бы только она была подтверждена,
можно было бы в свою очередь заключить, что психические феномены
суть результаты, коренным образом отличающиеся от своих
условий, между тем как все наблюдаемые нами разумные или, вообще,
наделенные психикой существа происходят от столь же разумных
родителей или предков, а самопроизвольное возникновение
интеллекта является гипотезой еще менее приемлемой (если таковое
возможно), чем самопроизвольное возникновение жизни. Как бы
глубоко ни погружались мы в микроскопический или даже
ультрамикроскопический мир бесконечно малого, нам всюду откроются
живые зародыши и развитые организмы, в которых путем
наблюдения или умозаключения мы всякий раз обнаружим свойства как
животных, так и растений, ибо in minimis* два эти царства
смешиваются. «Диаметр в 1/3000 миллиметра, — пишет Споттисвуд**, — прибли^
* В мелочах, на мельчайшем уровне {лат.).
** Уильям Хью Споттисвуд (1825-1883) — английский математик и физик.

30
Габриэль Тард
зительно наималейшая величина, какую позволяет нам отчетливо
увидеть микроскоп. Однако солнечные лучи и электрический свет
зримо свидетельствуют о присутствии рядом с нами тел бесконечно
меньшего размера. Тиндаль предложил измерять эти тела, соотнося
их со световыми волнами <...> путем наблюдения за их
совокупностью и фиксации распространяемых ими различных цветовых
оттенков*. <...> В число этих бесконечно малых тел входят не только
молекулы газов, но и совершенные организмы, значительному
влиянию которых на общее устройство жизни упомянутый нами только
что прославленный ученый посвятил углубленное исследование».
Впрочем, — последует возражение, — хотя мы и не можем
достичь крайних пределов психики, здравый смысл подсказывает нам,
что намного меньшие существа, чем мы, чаще всего намного менее
нашего и разумны; следуя этой прогрессии, мы должны прийти по
пути постепенного уменьшения к абсолютному неразумию. Не знаю
уж, что тут здравого, но допустим. Также здравый смысл
утверждает, что разум несовместим с огромной величиной, и это, надо
признать, подтверждается опытом. Но стоит нам объединить два этих
здравых утверждения, как выяснится, что оба они — одно
беспочвенное, другое правдоподобное — проистекают из предубеждения в
антропоцентризме. Ведь на самом деле мы считаем существ тем
менее разумными, чем меньше мы о них знаем, и заблуждение,
согласно которому неизвестное неразумно, вполне уживается с
другим заблуждением, о котором пойдет речь ниже и согласно
которому неизвестное неотчетливо, не дифференцировано, однородно.
Не следует видеть в вышеизложенном скрытую защиту принципа
целесообразности, столь справедливо развенчиваемого в наши дни
в его обычной форме. Действительно, с точки зрения метода уж
лучше, возможно, отказать природе во всякой цели, во всякой идее,
чем пытаться связать все ее цели и идеи, как это часто делается, с
* Речь идет о так называемом эффекте Тиндаля, исходя из которого
объясняется поведение лучей света в различных средах: при прохождении
светового пучка через оптически неоднородную среду (например, содержащую
взвесь частиц) рассеяние света становится меньшим по мере изменения
спектральной окраски пучка от фиолетово-синей к желто-красной части
спектра. Поскольку интенсивность рассеянного света зависит от
концентрации частиц и их размера, то на эффекте Тиндаля основывается ряд
оптических методов измерения размера и концентрации частиц.

Монадология и социология
31
какой-то одной мыслью, с единственной волей. Вот уж странное
объяснение для мира, где живые существа все как один истребляют
друг друга, где слаженность функций каждого существа, если она
имеет место, представляет собой сумму противоположных
интересов и устремлений, где даже в нормальном состоянии, в самом что
ни на есть уравновешенном индивиде обнаруживаются бесполезные
функции и органы, так же как в государстве, управляемом как
нельзя лучше, непременно встречаются тут и там выходящие из ряда вон
секты или местные обычаи, с религиозным пиететом сохраняемые
гражданами и волей-неволей, хотя они и раскалывают чаемое
единство, уважаемые властями! Можно полагать мысль или
божественную волю сколь угодно беспредельной, но стоит потребовать от нее
единственности у как она становится недостаточной в качестве
объяснения реалий. Между ее беспредельностью, допускающей
сосуществование противоположностей, и ее единственностью, требующей
полного и всеобщего согласия с нею, нужно выбрать — если только
не вообразить, что они чудесным образом рождаются одна из
другой, причем поочередно: беспредельность из единственности,
потом единственность из беспредельности... но не будем доверяться
подобным мистериям. В материи отсутствует разум или материя из
него соткана: третьего не дано. Притом с научной точки зрения оба
варианта сводятся к одному и тому же. Ибо предположим на
мгновение, что одно из наших человеческих государств, состоящее не из
нескольких миллионов, а из нескольких квадриллионов или
квинтиллионов жителей, наглухо изолированных и недоступных
поодиночке (своего рода Китай, только еще более, неизмеримо более
населенный и закрытый), известно нам только по данным его
собственных статистиков, и эти данные, выраженные в очень больших
числах, с удивительной регулярностью повторяются. Если бы в
таком государстве произошла политическая или общественная
революция, о которой сигнализировало бы внезапное возрастание или
падение некоторых из этих показателей, то при любой уверенности
в том, что к случившемуся привели некие индивидуальные идеи и
страсти, мы удерживались бы от погружения в туманные догадки о
существе этих причин — единственно верных, но недостижимых, —
и более мудрым нам казалось бы объяснять анормальные цифры
постольку-поскольку, путем их скрупулезного сопоставления с
подвергнутыми глубокому анализу нормальными. Так мы хотя бы дос-

32
Гавриэль Тард
тигнем четких результатов и символических истин. И все же время
от времени мы должны были бы напоминать себе о том, что эти
истины — символические; в этом-то как раз и заключается служба,
которую может предложить науке гипотеза монад.
III
Как мы только что выяснили, наука, распылив Вселенную, приходит
к необходимости одухотворить ее пыль. Имеется, однако,
существенное возражение. В любой монадологической или
атомистической системе всякий феномен есть не что иное, как туманность,
которая распадается на действия, исходящие от множества деятелей —
бесчисленных и невидимых малых богов. Этот политеизм, я бы даже
сказал: мириатеизм*, нуждается в объяснении всеобщего — пусть и
сколь угодно несовершенного — согласия феноменов. Если
элементы мира рождены отдельными, независимыми и
самостоятельными, то непонятно, почему многие из них и многие из их
объединений (например, все атомы кислорода или водорода) похожи друг на
друга если не как две капли воды, что порой допускают без
достаточного основания, то, во всяком случае, до вполне определенной
степени; непонятно, почему многие из них, если не все, кажутся
пленниками, подданными, словно бы отказавшимися от той
абсолютной свободы, каковую предполагает их вечность; непонятно,
наконец, почему следствием завязывающихся между ними
отношений становится не хаос, а порядок и, прежде того, не постепенное
рассеяние, а, напротив, постепенная концентрация — первейшее
условие порядка. Все это заставляет прибегнуть к новым гипотезам.
В качестве дополнения к своим закрытым монадам Лейбниц
представляет каждую из них как камеру-обскуру, в которой
вырисовывается — в уменьшенном виде и под определенным углом — целая
Вселенная других монад. И кроме того он предусматривает
установленную изначально гармонию, подобно тому как материалисты в
качестве дополнения к своим блуждающим и слепым атомам преду-
* Мириатеизм — вера в бесчисленных богов; неологизм Г. Тарда,
составленный из слов мириа (греч. μυριάς — десять тысяч; обозначая в древности
самое большое из используемых чисел, это слово приобрело переносный
смысл бесчисленного множества, мириад) и теизм (от греч. Θεός — бог; вера
в бога).

Монадология и социология
33
сматривают универсальные законы или уникальную формулу, к
которой все эти законы сводятся, — своего рода неизъяснимое и
непостижимое слово, которое, никем и никогда не будучи произнесено,
тем не менее слышится всегда и всюду. В свою очередь атомисты и
монадологисты представляют себе свои первоэлементы —
источники, как они говорят, всякой реальности — плавающими в неком
едином пространстве и времени, двух реальностях или
псевдореальностях особого рода, которые глубоко и всесторонне
пронизывают якобы непроницаемые материальные реальности и к тому же
коренным образом отличаются от этих последних, невзирая на
тесную солидарность с ними. Сколько особенностей, сколько тайн
сковывают своими частными случаями философа! Есть ли надежда
разобраться с ними, допустив существование открытых монад, не
внешних по отношению друг к другу, а, наоборот, преданных
взаимопроникновению? Как мне кажется, есть, и в этой области я тоже
замечаю, как достижения науки — не только современной, но и
вообще науки Нового времени — благоприятствуют расцвету
обновленной монадологии. Открытие Ньютоном притяжения — действия
материальных элементов друг на друга на расстоянии, на любом
расстоянии, — ясно очерчивает значение, которое нужно придать
способности этих элементов к взаимопроникновению. Каждый из
них, прежде считавшийся точкой, становится бесконечно
расширяющейся сферой действия (ибо аналогия побуждает думать, что
тяготение, как и все физические силы, неуклонно
распространяется)2; и все эти взаимопроникающие сферы суть собственные области
каждого из элементов, быть может, отдельные, пусть и смешанные
друг с другом пространства, которые мы ошибочно принимаем за
пространство единое. Центром каждой из этих сфер является точка,
обособленная своими свойствами, но по большому счету такая же,
как и любая другая точка; к тому же, коль скоро сущность всякого
элемента — это его деятельность, каждый элемент целиком и
полностью находится там, где он действует. Исходя из следствий такой
точки зрения, естественно подсказанной законом Ньютона
(который время от времени тщетно пытаются объяснить некими толчка-
2 Согласно Лапласу, гравитационный поток, по его собственному
выражению, распространяется неуклонно, но со скоростью по меньшей мере в
несколько миллионов раз — в одном месте Лаплас говорит о пятидесяти, в
другом о ста миллионах — превосходящей скорость света.

34
Гавриэль Тард
ми эфира), атом, по правде говоря, перестает быть атомом: он
оказывается некоей вселенской средой (или средой, стремящейся
разрастись до вселенских масштабов), Вселенной в себе, — не просто,
как считал Лейбниц, микрокосмом, но всем космосом, который
целиком и полностью завоеван, вобран в себя одним-единственным
существом. Если, подобно тому как сверхъестественное в
определенном смысле пространство разрешается согласно этой схеме в
реальные пространства или элементарные области, пустую
сущность единого Времени удалось бы разрешить во множественные
реальности и элементарные желания, то последним упрощением,
которое нам оставалось бы сделать, было бы объяснение законов
природы — подобия и повторения феноменов, а также умножения
феноменов похожих (физических волн, живых клеток,
общественных копий) — триумфом среди монад тех, что ввели эти законы,
предписали эти типы, навязали свое ярмо народу
унифицированных, причесанных под одну гребенку, порабощенных монад,
которые между тем родились свободными и самостоятельными, не
меньше своих завоевателей жаждавшими вселенского господства и
уподобления. Тогда законы, а также прочие зыбкие и
фантастические сущности обрели бы наконец, подобно пространству и
времени, свое место, свою точку прикрепления, в сонме признанных
реалий. Все они оказались бы, наряду с нашими гражданскими и
политическими законами, выросшими из проектов, индивидуальных
замыслов. И тем самым было бы наипростейшим способом
отклонено фундаментальное возражение, которое можно
противопоставить всякой атомистической или монадологической попытке
разрешить феноменальный континуум в дисконтинуум элементов.
Что, в самом деле, мы вкладываем в конечное звено дисконтинуума,
если не тот же континуум? Мы вкладываем в него, как будет еще
раз показано ниже, всю совокупность прочих существ. Каждая вещь
заключает в своих недрах все реальные или возможные вещи.
IV
Тем самым сразу предполагается, что всякая вещь — это общество,
что всякий феномен — это общественный факт. И в связи с этим
примечательно, что наука, следуя, впрочем, логическому развитию
своих предшествующих тенденций, склонна к странному обобщению

Монадология и социология
35
понятия общества. Она говорит нам о животных обществах (им
посвящена замечательная книга Эспинаса), о клеточных обществах —
почему бы и не об атомных? Здесь же можно было бы упомянуть
общества звезд, солнечные и звездные системы. Все науки, кажется,
обнаруживают предназначение стать отраслями социологии. Мне
хорошо известно, что неверное понимание смысла этой тенденции
привело некоторых ученых к тому, чтобы видеть в обществах
организмы; правда между тем в том, что вслед за появлением клеточной
теории, наоборот, организмы стали обществами особой природы,
суровыми укрепленными городами в духе Ликурга или Руссо, а еще
скорее — религиозными конгрегациями, необычайная сплоченность
которых под стать строгости и незыблемости их уставов, каковая
незыблемость, впрочем, ничуть не противоречит индивидуальному
многообразию и изобретательной силе членов сих орденов.
В том, что такой философ, как Спенсер", уподобляет общества
организмам, нет ничего удивительного и, в сущности, ничего нового,
за исключением разве что на редкость находчивой эрудиции,
расточаемой в поддержку этого взгляда. Однако поистине замечательно,
что другой ученый— Эдмон Перрье, натуралист из числа наиболее
осмотрительных, — видит в уподоблении организмов обществам
ключ к тайнам живого и центральную формулу эволюции. Заявив,
что животное или растение можно сравнить с густонаселенным
городом, где процветают многочисленные корпорации, и кровяные тельца,
как истинные коммерсанты, тянут за собою по водам разносортный
груз, торговлей которым они живут, Перрье добавляет: как все
сравнения, какими только можно выразить различные степени родства,
были испробованы для того, чтобы охарактеризовать отношения,
связывающие между собою животных, прежде чем возникла догадка
о том, что их объединяет действительное родство, что они на самом
деле единокровны, так же до недавнего времени без конца
организмы сравнивали с обществами, а общества с организмами, не
предполагая в этих сравнениях ничего, кроме обычных уловок разума.
Мы же, напротив, — заключает ученый, — приходим к выводу, что
* Герберт Спенсер (1820-1903) — английский философ и социолог,
сторонник эволюционизма. См., например, его работу «Социальный организм»
в сб. Спенсер Г. Опыты научные, политические и философские. Минск:
Современный литератор, 1999. С. 265-307.

36
Гавриэль Тард
объединение играло важнейшую, если не исключительную роль в
поступательном развитии организмов. И так далее.
А теперь отметим, что также — и чем дальше, тем больше —
наука уподобляет организмы механизмам, устраняя существовавшие
прежде барьеры между живым и неорганическим мирами. Почему
бы тогда молекуле, например, не быть обществом на тех же правах,
на каких является таковым растение или животное? Относительные
регулярность и неизменность, на первый взгляд, отличающие
феномены молекулярного порядка от феноменов порядка клеточного
или жизненного, вовсе не должны заставить нас отклонить это
предположение, если одновременно мы вслед за Курно сочтем, что
человеческие общества, следуя по пути совершенствования
цивилизации, переходят с варварской и в известном смысле органической
стадии на стадию физическую и механическую. В самом деле, на
первой из этих стадий все общие факты их инстинктивного
изобретательного развития в поэзии, искусствах, языках, обычаях и законах
поразительно напоминают свойства и приемы жизни, тогда как
затем они постепенно поднимаются на административный,
промышленный, научный, рассудочный — одним словом, на механический
уровень, предоставляющий с теми большими числами, которыми он
располагает и которым отвечает своими выкладками статистика,
почву для появления законов или псевдозаконов экономики, в столь
многих отношениях родственных законам физики и, в частности,
статики. Из этого уподобления, которое подкрепляется множеством
фактов и по поводу которого я отсылаю читателя к «Трактату о
последовательности фундаментальных идей», следует прежде всего,
что пропасть между природой неорганических существ и природой
живых организмов не является (вопреки заблуждению самого Курно
на сей счет) непреодолимой, ибо мы видим, как одна и та же
эволюция — эволюция наших обществ — поочередно затрагивает
особенности тех и других. Затем из того же уподобления следует, что, коль
скоро живое существо является обществом, то существо чисто
механическое тем более должно быть таковым, ибо прогресс наших
обществ как раз и состоит в механизации. Следовательно, молекула в
сравнении с организмом и государством есть, по всей видимости, не
что иное, как нация, лишь бесконечно более многочисленная и раз-

Монадология и социология
37
витая, достигшая того неподвижного состояния, которого всеми
силами чает для нас Стюарт Милль*.
Обратимся же к самому убедительному возражению в адрес
уподобления организмов и a fortiori** физических существ обществам.
Наиболее яркий контраст между нациями и живыми телами
заключается в том, что живые тела имеют отчетливые и симметричные
контуры, тогда как границы стран или стены городов
вычерчиваются на земле с капризной иррегулярностью, сразу выдающей
отсутствие всякого предварительного плана. На это затруднение
по-разному отвечали и Спенсер, и Эспинас, но я предлагаю третье решение.
Отрицать указанный контраст бессмысленно: он вполне реален.
Однако он допускает правдоподобное объяснение — упростим его,
чтобы лучше понять. Оставим в стороне симметричность и
определенность органических форм и сосредоточимся на другой,
связанной с ними особенности: длина, ширина и высота организма
никогда не бывают совершенно непропорциональны друг другу. У змей и
тополей высота или длина резко превосходит остальные измерения;
у плоских рыб минимальным измерением является толщина; но ни
в коем случае демонстрируемая формами организма диспропорция
не сравнится с той, какую неизменно обнаруживает любой
общественный агрегат — взять хотя бы Китай, имеющий по 3000
километров в длину и ширину и лишь 1-2 метра средней высоты, ибо
китайцы отличаются невысоким ростом и строения их тоже невелики.
Даже в государстве, ограниченном одним укрепленным
средневековым городом, туго опоясанным крепостными стенами, среди
которых теснятся нависающие над улицами многоэтажные дома, высота
остается очень малой в сравнении с протяженностью. Но не
выводит ли нас этот последний пример на путь к искомому решению?
Именно для того, чтобы лучше справляться с натиском извне, город
укрепляется, сплачивается и наращивает этажи домов; хотя в
современных столицах, где дома тоже становятся все выше и выше,
подобное уплотнение уже не продиктовано угрозами времени,
причина его не так уж и изменилась: так удовлетворяется потребность
все большего числа людей пользоваться общественными преимуще-
* См.: Милль Дж. Ст. Основания политической экономии. Киев; Харьков:
Южнорусское книгоизд-во Ф. И. Иогансона, 1896. Кн. IV, гл. VI «О
неподвижном состоянии». С. 656-661.
** Тем более (лат.).

38
Габриэль Тард
ствами сосредоточения максимального человеческого множества на
минимальной территории. Если бы этот живой инстинкт
общественности, внушающий людям желание скапливаться ради лучшей
защиты от внешних угроз или более полного саморазвития, не
встречал на своем пути близкой и непреодолимой границы, то мы
вполне вероятно увидели бы нации, состоящие из своеобразных
человеческих гроздей, ветвящихся в воздухе и лишь опирающихся на
землю, по ней не распространяясь. Едва ли, однако, нужно
объяснять, почему это невозможно. Нация, столь же возвышенная, сколь
и протяженная, выходила бы далеко за пределы пригодной для
дыхания области атмосферы, а в толще земной коры не нашлось бы
материалов, достаточно прочных для постройки титанических
сооружений, которые потребовались бы этим вертикальным
развитием городов. К тому же по возвышении на какие-нибудь несколько
метров неудобства начинают перекрывать преимущества
вследствие физической организации человека, все чувства и все органы
которого отвечают потребностям распространения исключительно по
горизонтали. Ходить, а не лазать, смотреть вперед, а не вверх или
сверху вниз и т. д. — такова его природа. Наконец, враги, которых
он может опасаться, тоже ходят по земле. Таким образом, нация не
нуждается в большой высоте. В отношении клеточных агрегатов,
будь то животные или растения, дело обстоит иначе. Им угрожает
внезапное нападение как со стороны, так и сверху, и они должны
быть защищены во всех направлениях. Кроме того, устройство
анатомических элементов, образующих тела, предполагает их
координацию отнюдь не только в горизонтальной плоскости. Ничто,
следовательно, не препятствует удовлетворению безграничного
инстинкта общественности, который мы в этих телах наблюдаем.
Если так, то не следует ли нам отметить, что по мере достижения
общественным агрегатом все большей высоты за счет двух других
своих измерений и, соответственно, сокращения всегда
значительной дистанции между его формой и формой органических существ
он приближается к последним и в своем внешнем и внутреннем
строении, которое становится все более регулярным и
симметричным? Крупное публичное учреждение, государственная школа,
казарма или монастырь — эти небольшие, но весьма
централизованные и упорядоченные государства — приводят именно к такому
заключению. Напротив, если организованное существо, например

Монадология и социология
39
лишайник, всякий раз имеет вид тонкого слоя широко
рассредоточенных клеток, то мы констатируем, что его формы неопределенны
и асимметричны.
Значение симметрии, обычно свойственной живым формам,
может быть нам подсказано иного рода размышлениями, также
связанными с нашими обществами. Бесполезно пытаться объяснить ее
простыми соображениями функциональной полезности. Так, можно
сколько угодно доказывать вместе со Спенсером, что
поступательное движение потребовало перехода от радиальной симметрии к
билатеральной — меньшей, но более совершенной — и что в тех
случаях, когда симметрия несовместима со здоровьем особи или с
сохранением вида (скажем, у рыб семейства камбаловых), она в
виде исключения нарушается. Однако не следует забывать, что все,
что только могло сохраниться от первобытной симметрии, из
которой некогда вышла жизнь и которая, по-видимому, была
сферической, то есть полной и неопределенной, сохранено, равно как и все,
чего только можно было добиться в симметрии точной и поистине
прекрасной, к которой жизнь приходит путем своего развития,
реализовано. На всем протяжении растительного и животного царств —
от диатомей до орхидей, от коралла до человека — очевидна
склонность к симметрии. Откуда родом эта склонность? Обратим
внимание, что в нашем общественном мире симметрично и регулярно все,
что является плодом не многих смешанных и препятствующих друг
другу замыслов, а одного персонального и без помех
осуществленного плана. Философский монумент Канта, в котором вторят друг
другу тома и главы; административные, финансовые и военные
учреждения Наполеона I; города, выстроенные англичанами в Гвиане,
с их идеально прямыми улицами, прямоугольными перекрестками
и квадратной площадью, обрамленной невысокими лортиками, в
центре; наши церкви, наши вокзалы и т. д. — все то, повторю, что
порождено свободной, амбициозной, сильной мыслью, уверенно
распоряжающейся собой и другими, вслед некоей внутренней
необходимости демонстрирует блеск захватывающей симметрии и
регулярности. Всякий деспот любит симметрию; писателю потребны
вечные антитезы; философу — повторяющиеся дихо- и трихотомии;
королю — церемониал, этикет и военные смотры. Если это так и
если, как будет показано ниже, возможность всецелого исполнения в
широком масштабе какого-либо персонального плана является при-

40
Габриэль Тард
знаком общественного прогресса, то нужно без колебаний
заключить, что симметрия и регулярность живых творений
свидетельствует о высоком уровне совершенства, достигнутом клеточными
обществами и просвещенным деспотизмом, который над ними
владычествует. Мы не должны упускать из виду, что клеточные
общества, в тысячу раз более древние в сравнении с человеческими,
вполне могут оказаться совершеннее последних. И кроме того,
прогресс человеческих обществ ограничен тем небольшим числом
людей, какое может вместить наша планета. Китай, величайшая
империя мира, насчитывает лишь 300-400 миллионов жителей.
Организм, включающий такое же число элементарных анатомических
частиц, неизбежно занял бы место на нижних ступенях
растительного или животного царства.
Теперь, когда отклонено то возражение против уподобления
организмов общественным группам, которое ссылается на
органические формы, нужно уделить два слова другому, также не лишенному
силы. Вариативности человеческих обществ, даже тех из них,
которые меняются особенно медленно, противопоставляют
относительную устойчивость органических видов. Но если, как нетрудно было
бы показать, едва ли не единственную причину внутренней
дифференциации того или иного общественного типа следует искать во
внеобщественных связях его членов, другими словами, в их
отношениях с фауной, флорой, почвой, атмосферой их страны или же с
членами иностранных, иначе устроенных обществ, то указанное
различие неудивительно. По самой природе своего поверхностного,
почти бестелесного, лишенного толщины объединительного
покрова, по причине крайней рассеянности своих элементов, а также
множественности интеллектуальных и промышленных контактов
между народами общественный агрегат подразумевает необычайно
мало внутриобщественных, по существу охранительных связей
между своими членами и мешает им завязывать между собой
всесторонние общественные отношения, предполагаемые шарообразной
формой клетки или организма.
В поддержку этого мнения нужно отметить, что наружные,
кожные клетки — те, что обладают монополией на основные внеобще-
ственные связи, — всегда легче других поддаются изменению. Нет
ничего более вариативного, чем кожа с ее придатками; у растений
эпидермис может быть гладким, покрытым волосками, шипами и т.

Монадология и социология
4Ί
д. Это не может объясняться только лишь разнородностью внешней
среды, якобы более гетерогенной, нежели внутренняя: последний
пункт вовсе нельзя считать установленным. Кроме того, как
следствие, именно с внешних клеток начинается вариация всего
организма. Недаром внутренние органы новых видов, пусть тоже в
известной степени изменившиеся в сравнении с органами
вида-родоначальника, всегда обнаруживают меньшие изменения, нежели органы
периферические, и производят впечатление вынужденного и
запоздалого присоединения к прогрессу организма3.
Надо ли говорить, что схожим образом большинство
государственных революций есть следствия внутреннего брожения,
вызванного проникновением новых идей, которые день за днем
доставляют из-за границы представители соседних народов, моряки,
солдаты, вернувшиеся из дальних экспедиций вроде крестовых походов?
Мы едва ли ошиблись бы, рассмотрев организм вслед за древними
как закрытый город, ревностно охраняющий свои границы.
Я умолчу о многих других возражениях, которые встречает на
своем пути подобное приложение социологического подхода. Коль
скоро суть вещей для нас все равно в конечном счете недоступна и
мы вынуждены, дабы приблизиться к ней, измышлять гипотезы,
примем с готовностью эту необходимость и пойдем в ее исполнении
до конца. Hypotheses fingo, скажу я со всей наивностью. Что в науках
опасно, так это не отточенные предположения, логически
развиваемые до самых темных глубин и безвыходных пропастей, а
блуждающие в уме призрачные идеи. Социологическая точка зрения на
все и вся кажется мне одним из таких призраков, преследующих
умы современных мыслителей. Посмотрим же как следует, куда
суждено ей нас привести. Доверимся крайностям, рискуя прослыть
экстравагантными. В данной области, как ни в какой другой, боязнь
показаться смешным является самым что ни на есть
антифилософским из чувств.
3 Приведем лишь один пример: «Я считаю доказанным, — говорит Карл
Фохт (в 1879 году, на конгрессе швейцарских натуралистов, по поводу
archaeopteryx macroura, промежуточного звена между пресмыкающимися и
птицами), — что приспособление к полету (в процессе превращения
пресмыкающихся в птиц) идет снаружи внутрь, от кожи к скелету, и что этот
последний может оставаться совершенно неприкосновенным... когда кожа
уже покрылась оперением».

42
Гавриэль Тард
Задачей всех нижеследующих рассуждений будет, таким образом,
показать, сколь глубокое обновление обещает социологическое
истолкование всех вещей всем областям знания.
Для преамбулы возьмем какой-нибудь случайный пример. Что с
нашей точки зрения может означать та непререкаемая истина, что
всякая психическая активность сопряжена с действием некоего
телесного аппарата? Она сводится к истине, гласящей, что в обществе
ни один индивид не может действовать общественно, обнаруживать
себя каким-либо образом, без содействия многих других индивидов,
чаще всего ему неведомых. Безвестные труженики,
подготавливающие медленным сбором фактов рождение великой научной теории,
которая будет сформулирована Ньютоном, Кювье или Дарвином,
составляют своего рода организм, чьей душой выступает один из
этих гениев; их работы суть мозговые вибрации, осознанием
которых становится теория. Осознание означает здесь, в некотором
смысле, мозговую славуу достающуюся самому влиятельному, самому
могущественному из элементов мозга. Пока, следовательно, монада
предоставлена сама себе, она бессильна. Это основополагающий факт,
немедленно объясняющий другой факт — склонность монад
группироваться. Таковая склонность, по моему мнению, есть выражение
потребности в максимуме расходуемой веры. Когда этот максимум
будет достигнут в некоем всеобщем слиянии, исполненное желание
самоуничтожится и время кончится. Отметим к тому же, что
безвестные труженики, о которых я только что упомянул, могут не
уступать в заслугах, учености, силе разума тому, кто подытоживает
сделанное ими и пожинает лавры, а могут и превосходить его.
Между прочим, это развеивает предрассудок, побуждающий нас считать
все внешние монады низшими по отношению к себе. Если Я — всего
лишь одна, пусть и главенствующая монада среди бесчисленного
множества других, живущих в том же черепе, что по большому счету
позволяет нам констатировать низшее положение этих последних?
Разве монарх обязательно умнее своих министров или подданных?
V
Все это может показаться весьма странным, но в сущности все это
куда менее странно, чем взгляд на мир, который до сих пор в ходу
среди ученых и философов и освободить нас от которого призван в

Монадология и социология
43
своем логическом развитии универсально-социологический подход.
Поистине удивительно наблюдать, как люди науки, так любящие
повторять по каждому поводу, что ничто не творит себя само,
молчаливо признают как очевидность то, что простые отношения между
различными существами могут сами стать новыми существами,
численно добавляющимися к первым. Ведь именно это, причем без
особого сомнения, допускается теми, кто, отклонив гипотезу монад,
пытается с опорой на что-либо другое, в частности на игру атомов,
объяснить появление тех двух важнейших сущностей, каковыми
являются новый живой индивид и новое Я. Если только не отказать
двум этим реальностям в статусе существа, для всякого понятия о
котором они в то же время служат прототипом, то приходится
согласиться с тем, что, когда механические элементы в некотором
количестве вступают тем или иным способом в механические
отношения между собой, внезапно начинает быть и добавляется к их числу
новое существо, дотоле не бывшее; говоря более строго, нельзя не
признать, что если данное число живых элементов оказывается
сближено по какой-либо необходимости в черепной коробке, то
нечто столь же реальное, как они сами (если не более), творится в их
среде простою силою сближения, как будто бы за счет нового
расположения этих перемещаемых единиц само число их увеличивается.
Сей мифологический в известном смысле нонсенс таится в самой
сердцевине наук о природе и обществе, пусть и замаскированный
тем обычным представлением о связи между условиями и
результатом, которым они так злоупотребляют. И, единожды ему
доверившись, уже не видишь причин сомневаться: всякое гармоничное,
глубокое и тесное отношение между природными элементами
становится творцом нового элемента, который превосходит прежние и
в свою очередь содействует сотворению следующего, еще более
совершенного; на каждой ступени лестницы феноменальных
усложнений, ведущей от атома к Я, проходя через все стадии
совершенствования молекул, через клетку или пластидулу* Геккеля, через орган
и, наконец, через организм, появляются новые единицы, все как
одна годящиеся на роль вновь сотворенных существ, и так вплоть до
Пластидулы (Plastidula), или плазматические молекулы, у Геккеля —
гипотетические частицы плазмы, образующие клетки одноклеточных орга-
низмов-протистов, чьи ощущения и движения во многом совпадают с
молекулярными процессами самой плазмы.

44
Габриэль Тард
Я, не встречая непреодолимых препятствий, мы следуем по пути
этого заблуждения в силу неспособности глубоко проникнуть в
истинную природу элементарных отношений, возникающих во
внешних системах элементов, частью которых мы не являемся.
Серьезная помеха встает перед нами, как только дело доходит до
человеческих обществ: здесь мы у себя дома, здесь мы сами являемся
элементарными частицами сплоченных систем личностей,
именуемых городами или государствами, полками или конгрегациями. Нам
ведомо все, здесь происходящее. И сколь бы тесной, глубокой,
гармоничной ни была объединяющая ту или иную группу связь, мы
никогда не столкнемся с тем, чтобы из среды ее изумленных членов
вырвалось ex abrupto* некое коллективное Я, не просто
метафорическое, а реальное, чудесный результат, условиями которого они бы в
итоге оказались. Разумеется, в любой группе имеется некто,
представляющий и олицетворяющий ее всю целиком, или маленькая
группа, члены которой (например, министры в государстве) столь
же полно индивидуализируют в себе, каждый со своей стороны,
группу большую. Однако этот вождь или эти вожди всегда сами
являются членами своей группы, они всегда рождены отцом и
матерью, а не коллективом своих подданных или подчиненных. Почему
же согласие бессознательных нервных клеток наделено даром
ежедневно вызывать из небытия сознание в мозгу зародыша, тогда как
согласию человеческих сознаний в каком бы то ни было обществе в
этой доблести отказано?
VI
Распространение социологической точки зрения,
проницательнейшей из тех, которыми мы располагаем, на всю совокупность
феноменов побуждает, таким образом, к коренному пересмотру научного
представления о связи между условиями и результатом. Серьезная
корректировка этого представления требуется и еще по одной
причине. Принципиальное возражение против учения о монадах
сводится, как я уже говорил, к тому, что оно усложняет (или кажется
усложняющим) характеристику как высшего, так — а, возможно,
еще более — и низшего уровня феноменов. Кто, могут спросить у
* Внезапно, без подготовки (лат.).

Монадология и социология
45
нас, объяснит всю сложность духовного устройства тех деятелей,
через которых мы рассчитываем объяснить все остальное? Я уже
отводил этот вопрос, говоря, что пресловутая сложность исчезает,
стоит допустить, что вера и желание составляют самое существо
монад. Но можно предположить, и как раз таково мое мнение, что
этим их содержание не ограничивается. Вскоре я скажу, что еще
считаю им принадлежащим. Вернувшись, таким образом, к
указанному возражению, я направлю теперь внимание на самый его
источник, заключенный в необычайно распространенном
предубеждении, согласно которому результат всегда сложнее своих условий,
действие всегда более дифференцированно, чем деятели, и,
следовательно, эволюция Вселенной по необходимости представляет
собой переход от однородного к разнородному, постоянную и
нарастающую дифференциацию. Эта видимость, возведенная в ранг
закона, была превосходно сформулирована Спенсером в его главе о
неустойчивости однородного*. Правда же заключается в том, что
различие само всякий раз различно, изменение само изменяется и
что, служа, таким образом, целью самим себе, различие и
изменение доказывают свой необходимый и абсолютный характер; однако
нет и не может быть подтверждений тому, что со временем степень
различия и изменения в мире возрастает или уменьшается. Если мы
посмотрим на общественный мир — единственный, который мы
знаем изнутри, — то увидим, что его деятели, люди, куда более
дифференцированы, куда многообразнее охарактеризованы
индивидуально, куда сильнее подвержены постоянным вариациям, чем
создаваемые их усилиями административные механизмы, системы
законов и верований, даже чем словари и грамматики.
Исторический факт проще, яснее любого помысла любого из его вершителей.
Мало того, по мере роста численности общественных групп и
обогащения умов членов общества новыми идеями и чувствами работа
их администраций, их правовые и нравственные кодексы, само
строение их языка — все это становится регулярнее и проще, примерно
как научные теории по мере наполнения все более
многочисленными и многообразными фактами. Наши железнодорожные вокзалы
имеют более простую и стройную конструкцию, чем средневековые
* См. главу «Неустойчивость однородного» в Спенсер Г. Основные начала.
СПб.: Изд. Л. Ф. Пантелеева, 1897. С. 335-361.

46
Габриэль Тард
замки, хотя для ее воплощения и требуется более сложный комплекс
средств и специальностей. В то же время очевидно, что, хотя
развитие цивилизации делает людей во многих отношениях более
разными, это происходит не иначе, как за счет их уравнения в других
отношениях через растущее единообразие законов, нравов,
обычаев, языков. Вообще, сродство индивидов по этим коллективным
свойствам способствует их интеллектуальному и нравственному
разнообразию, расширяя доступную им область действия; и к тому же,
хотя институты, обычаи, костюмы, промышленные товары и т. п.
вследствие прогресса цивилизации все меньше различаются от
места к месту на данной территории, они различаются все больше от
момента к моменту в данный период времени.
Что же касается формулы «неустойчивость однородного», то она
предполагает, что чем более феномен однороден, тем более
неустойчиво его внутреннее равновесие, так что по достижении
гипотетической абсолютной однородности он не мог бы просуществовать
без резких перемен и двух мгновений. Примечательно при этом, что
единственным известным нам примером абсолютной однородности
является пространство — при условии, что оно реально, как это
утверждает Спенсер. Как же получается, если вышеприведенный закон
верен, что эта система совершенно однородных точек и объемов
остается неизменной с начала времен? Если отвергнуть реальность
пространства, то данная аргументация теряет силу, но закон
«неустойчивости однородного» и так опровергается множеством
примеров, показывающих, как из разнородного возникает нечто
относительно однородное. Наиболее яркие из подобных примеров дает
наблюдение над обществами, как человеческими, так и
животными. Скопление полипов — часто очень сложно организованных
животных — образует колонию, подобную простейшим водорослям.
Скопление людей в виде племен или наций дает рождение языку —
роду низшего растения, насаждение, разрастание, расцвет которого
по ходу истории изучают философы (если припомнить их
собственные выражения).
Вот почему, повторюсь, инъекция социологического духа
кажется очень подходящей для того, чтобы излечить их от
предубеждения, с которым я борюсь. Она помогла бы нам понять, в каком
смысле следует понимать тот великий и прекрасный принцип
дифференциации, сферу действия которого столь замечательно расши-

Монадология и социология
47
рил Спенсер, по моему мнению, однако, не сумевший примирить
его с не менее бесспорным принципом всемирной координации.
Первоначальная туманность, рисующаяся нам в смутной дали
[времен], лишь из-за своего отстояния от нас, быть может, и кажется
нам однородной, дабы фигурировать таковою во всех
космогонических теориях. Что нам известно о предшествующих различиях,
которые сгущение элементов в подобные друг другу атомы, атомов —
в молекулы и звездные сферы, молекул — в клетки и т. д. привнесло
в жертву различиям последующим и, соглашусь, превосходящим
первые, что не означает: возросшим? Немного больше — но далеко
не все — мы знаем о том, какую цену пришлось уплатить свободным
дикарям-кочевникам за объединение в племена, а племенам — за
то, чтобы утихомирить свое коловращение и спокойно
сосредоточиться вокруг стержня незыблемых учреждений. Но когда у нас на
глазах провинциальное многообразие всевозможных обычаев,
костюмов, представлений, акцентов, физических типов уступает место
современной усредненности, единству мер и весов, языка, акцента,
даже разговорной речи, этого необходимого условия отношений, то
есть подчинению всех сознаний с их свободным и самобытным
развитием общему делу, цену общественной пестроты, принесенной в
жертву всем этим выгодам, открывают нам слезы поэтов и
художников. Но если вновь расцветающие различия более ценны, ибо
отвечают более внушительной сумме желаний, значит ли это, что они
более значительны, чем прежние? Нет. К несчастью, нам
свойственна необъяснимая склонность представлять себе однородным все,
чего мы не знаем. Поскольку древние геологические состояния
нашей планеты известны нам гораздо хуже, нежели нынешнее, мы
считаем несомненной их меньшую дифференциацию, разделяя
предрассудок, который стремится рассеять Лайель*. До изобретения
телескопа, который открыл нам богатство форм космических
туманностей и типов звезд ■— двойных, переменных и т. д. — разве не
предполагали мы всюду за пределами известной нам сферы
неизменные и незыблемые небеса? и разве не предполагаем мы и ныне в
* Чарльз Лайель (1794-1875) — английский геолог. В своем подходе к
геологическим явлениям отстаивал принципы актуализма (происходившие
в прошлом геологические изменения земной поверхности могут быть
объяснены ныне действующими факторами) и униформизма (постоянство
геологических факторов, действующих во времени).

48
Гавриэль Тард
бесконечно малом, которое остается менее доступным нашему
наблюдению, чем бесконечно большое, некий единый для всего
множества форм философский камень — идентичный всюду атом
химиков, якобы однородную протоплазму натуралистов? Однако всякий
раз, когда ученый вторгается за ширму видимого единообразия, он
обнаруживает сокровища неслыханных различий. Однородно
устроенными считались микроорганизмы, но Эренберг* направил на них
микроскоп, и «душою всех его работ», по словам Перрье, стала «вера
в равную сложность всех животных» от инфузории до человека.
Поскольку твердые и жидкие вещества более доступны нашим органам
чувств, чем газы, а те в свою очередь более, чем эфирная материя,
мы видим в первых и больше различий между собой, настолько, что
говорим в физике об эфире, а не об эфирах (хотя Лаплас употребляет
этот термин во множественном числе), как говорили бы о газе, a не о
газах, если бы эти последние оставались известны нам только по
своим физическим действиям, впечатляюще аналогичным, но не по
химическим свойствам. Когда водяной пар кристаллизуется во
множество разноликих иголочек или просто превращается в текущую
воду, является ли эта конденсация, как нам хочется думать,
увеличением врожденных различий молекулы воды? Нет: не будем
забывать о той свободе, которой пользовались эти молекулы в
рассеянном состоянии газа, об их движениях во все стороны, об их
столкновениях, о непрестанно менявшихся расстояниях между ними. Быть
может, наоборот, различия уменьшились? Тоже нет: дело лишь в
том, что различия одного рода, внутренние, сменились различиями
иного рода — внешними.
Существовать значит различаться; в самом деле, различие есть в
некотором смысле субстанциальная доля вещей, то, что является в
них самым особенным и одновременно самым общим. Нужно
принять в качестве отправной точки, не пытаясь объяснить его, этот
факт, к которому сводится все, включая и тождество, принимаемое
за отправную точку ошибочно. Ведь тождество есть не что иное, как
минимум, а значит, вид, причем крайне редкий вид различия, так же
как покой есть лишь частный случай движения, а круг — особая
разновидность эллипса. Исходить из первозданного тождества значит
предполагать в начале некую чудесную и невероятную сингуляр-
* Христиан Готфрид Эренберг (1795-1876) — немецкий
естествоиспытатель, основоположник микропалеонтологии.

Монадология и социология
49
ность, невозможное совпадение множественных, одновременно
различных и подобных друг другу существ или необъяснимую
мистерию одного простого существа, впоследствии по загадочной
причине разделившегося. Это своеобразная перекличка с воззрениями
древних астрономов, которые исходили в своих причудливых
объяснениях солнечной системы из круга, а не из эллипса на том
основании, что первая из этих фигур более правильна. Различие — альфа
и омега Вселенной: с него все начинается — в элементах, чья
множественность, по моему мнению, может объясняться
исключительно их врожденными отличиями друг от друга, о которых
свидетельствуют исследования в разных областях; и им же все заканчивается —
в высших феноменах мысли и истории, где, прорвав наконец
воздвигнутые им самим вокруг себя тесные ограды — атомный вихрь и
вихрь жизненный — и опершись на свое препятствие, различие
преодолевает и преображает себя. Все подобия, все феноменальные
повторения представляются мне всего лишь неизбежными
промежуточными звеньями между элементарными различиями, более или
менее стертыми, и трансцендентными различиями, как раз и
достигаемыми этой частичной жертвой.
Или, быть может, вернее будет сказать, что на всем протяжении
эволюции, длящейся уже достаточно долго, мы наблюдаем смену и
пересечение феноменальных слоев, которые характеризуются
поочередно регулярностью и прихотливостью, постоянством и
зыбкостью обнаруживаемых ими отношений. Пример обществ как нельзя
лучше выявляет этот капитальный факт и вместе с тем намекает на
его истинное значение, показывая, что первым и последним
термином в этой серии, где тождество и различие, неопределенное и
отчетливое раз за разом подчиняют себе друг друга, является
различие, особенность, то странное и необъяснимое, что копошится в
сердцевине всего и всякий раз возвращается после очередной
нивелировки лишь более ясным и живым. Люди, говорящие с
множеством разных акцентов, интонаций, тембров и жестов — вот что такое
общественный элемент, подлинный хаос противоречащих друг
другу разнородностей. Но с течением времени из этого вавилонского
смешения выделяются общие языковые привычки, которые
формулируются затем в виде законов грамматики. В свою очередь эти
законы, соотнося между собой все большее число говорящих, только
подчеркивают собственный характер, присущий идеям каждого из
них, — очередную разнородность. Чем более тверды и единообраз-

50
Гавриэль Тард
ны грамматические законы, тем они в конечном счете резче
обнаруживают разброс умов. Возьмем для примера поэтов. Они
овладевают зарождающимся языком, дабы подчинить его своей
безудержной фантазии. Но после периода детского бормотания намечаются и
утверждаются ритмы и законы просодии: индийский стих,
греческий стих, французский стих... Новый приступ единообразия. И
чему он в конце концов способствует? Наилучшему раскрытию
задатков поэтического воображения, нахождению каждым поэтом своего
собственного голоса, по мере того как ритмичные взмахи крыльев
поэзии становятся регулярнее, ее полет, что весьма примечательно,
следует все более затейливой траектории. Просодия Виктора Гюго с
ее тонким распорядком одновременно сложнее и строже расинов-
ской. То же наблюдение мы сделали бы и обратившись к ученым.
Каждый из них работает сам по себе, хотя и пользуется работами
других благодаря общему языку; он вкладывает свои темперамент и
душу в исследования, которыми занимается, и все в этих
исследованиях особенно и индивидуально.
Если бы можно было собрать в одном месте всех ученых, которые
разрабатывают общими усилиями одну зарождающуюся науку
(например, органическую химию, метеорологию или лингвистику), их
многоликое сборище являло бы собой самый что ни на есть
причудливый пандемониум, а между тем среди этой пестрой
разноголосицы рождается серый, гладкий и безличный монумент, в котором
будут, как кажется, начисто стерты следы тех психологических
состояний, что внесли свой вклад в его сооружение. Однако не будем
спешить. Науке не под силу стать последним словом прогресса.
Представим ее себе завершенной, полной, собранной в некий
окончательный компендиум, легко укладывающийся в память каждого
из нас: это освободило бы в мозгу человека немыслимое количество
энергии, пригодной для направления на иные нужды. Тогда
обнаружилось бы, что конечной и наивысшей целью безукоризненной
систематизации и повсеместного насаждения научной ортодоксии
был несравненный расцвет гипотез, философских ересей,
беспредельно множащихся индивидуальных систем, самых поразительных
лирических и драматических фантазий, позволяющих каждому
отдельному интеллекту удовлетворить при поддержке безличного
знания глубокую потребность в универсализации своего собственного
неповторимого оттенка, в пометке мира своей печатью. Достигший

Монадология и социология
51
вершины разум окажется лишь вспомогательным средством
воображения.
А если взглянуть на общественную эволюцию с экономической,
административной или военной стороны? Всюду действует тот же
закон. Первая фаза индустриального развития, когда каждый делает
то, что ему заблагорассудится, и так, как ему заблагорассудится,
быстро сменяется второй, когда формируются ремесла и корпорации,
фиксирующие традиционные способы производства, просто
созданные, как кажется, для того, чтобы задушить бесполезный или
только мешающий отныне гений; но под этим натиском гений
изобретений и искусств, наоборот, лишь укрепляется и заявляет о себе —
несравненно более плодотворный, чем прежде. Начальная фаза
развития коммерции без сколько-нибудь твердых и общих цен, вечный
торг, благоприятствующий индивидуальной находчивости и
плутовству, со временем уступает место ровной и упорядоченной
работе наших больших современных рынков, контролируемых
термометрами в виде бирж; и эта регулярность, эта, можно сказать,
физическая фатальность общего хода экономических событий в конечном
счете вовсе не подавляет индивидуальную инициативу властью
количества, а становится опорой для безудержного взлета спекуляции
и предпринимательского духа, который овладевает экономикой и
превращает ее в поле собственной игры, озаряемое
непредсказуемыми триумфами или катастрофами мельчайших психологических
частиц. На смену путаному хитросплетению правящих органов
зарождающейся нации постепенно приходит единая и слаженная
административная система, централизованная власть, все, что только
нужно для наивысшей славы государственных деятелей, водителей
этой машины, направляющих ее на свершение исторических
фактов, каковые все как один, заодно с их авторами sui generis*
чудесные случайности нашей планеты. И, наконец, необузданные орды
варваров сменяются нашими прекрасными механизированными
армиями, где индивид ничего не значит, сводится к обыкновенному
орудию в руках, однако же, великого военачальника, который
побуждает его дать сражение, не похожее ни на какое другое, имеющее
свое имя и свою дату и повторяющее в масштабе, увеличенном до
огромных размеров поля боя, его, индивида, особое
психологическое состояние во время действия.
* Своего рода, особенные (лат.).

52
Гавриэль Тард
Как видно из этих примеров, порядок и простота странным
образом заявляют о себе в смешении, оставаясь, однако, чужды его
элементам, затем вновь исчезают в смешениях более высокого уровня
и т. д. Но здесь и сейчас, в тех общественных движениях и
скоплениях, частью которых являемся мы сами, что дает нам возможность
увидеть сразу оба конца цепи, нижний и верхний камни здания, нам
со всей ясностью открывается, что порядок и простота суть лишь
средние термины, своего рода колена реторты, в которой идет
возгонка элементарного многообразия и его мощное преображение.
Прежде всего поэт и философ, а следом за ними изобретатель,
художник, делец, политик, военачальник — вот основные плоды
любого национального древа4; созреванию их способствуют все
погибшие завязи внеобщественных или антиобщественных особенностей,
которые приносит с собой в мир каждый рождающийся гражданин,
чтобы их неминуемо срезала — чаще всего еще в колыбели —
усредняющая коса воспитания.
Эти свои для каждого врожденные особенности, будучи первым
термином общественной серии, являются в то же время последним
термином серии жизненной. Попробовав, в свою очередь, взойти к
началу этой последней, мы миновали бы сперва специфический
тип, гармонично выстроенный и регулярно повторяющийся на
протяжении столетий, согласно которым врожденные особенности,
наоборот, варьируются, затем критический период, когда этот тип
возник в результате совпадения множественных и причудливо
переплетенных причин, затем клетку и, наконец, пришли бы к
бесформенной или постоянно меняющей форму протоплазме с ее
внезапными, не подвластными никакой закономерности капризами.
Пестрое многообразие и здесь — альфа и омега.
Но не является ли протоплазма, первый термин жизненной
серии, последним термином серии химической? Восхождение к ее
началу проведет перед нашим взором типы молекул органической
химии, от самых сложных к более простым, затем в том же порядке
типы молекул химии неорганической, все как один регулярно вы-
4 Я далек от того, чтобы уравнивать первых и вторых между собой. Среди
прочих различий между ними можно указать на возможную в надеждах или
мечтах совершенную цивилизацию, где у каждого была бы своя собственная
поэзия и философия, тогда как свое для каждого великое открытие,
большой выигрыш в лотерее, политический или военный подвиг невообразимы.

Монадология и социология
53
строенные и, вероятно, состоящие из гармоничных циклов
периодических и ритмичных движений, но отделенные друг от друга
бурными и беспорядочными кризисами, спутывающими их структуру.
Сей путь, как можно предположить, приведет нас к простейшему
атому или к простейшим атомам, из которых состоят все остальные.
Но первоэлемент ли это? Нет. Ведь и простейший атом — это тоже
материальный тип, некий вихрь, как утверждают, особого рода
вибрирующий ритм, то есть нечто, по всей видимости, бесконечно
сложное. Как никогда уверенно говорить об этой сложности позволяют
нам исследования, которым с помощью изобретенного недавно
радиометра удалось подвергнуть сильно разреженные газы,
открывающие доступ к своим атомам в отдельности. Так, луч света в этой
сверхгазообразной среде никогда не следует по прямой; чем ближе
мы к элементу, тем более вариативными становятся наблюдаемые
феномены. Клерк Максвелл* установил, что скорости движения
молекул одного и того же газа сильно различаются, хотя по среднему
значению они равны. «Дело в том, что на самом деле, — пишет
Споттисвуд из лондонского Королевского общества, — простота
открывающейся нам природы есть следствие бесконечной сложности
и за видимым единообразием скрывается многообразие, тайные
глубины которого нами пока не изучены». Крукс** похожим образом
высказывается о лучевой материи: «Величайшие проблемы будущего
найдут свое разрешение в неисследованной области (бесконечно
малого), где сосредоточены, бесспорно, важнейшие, тончайшие, чудесные
и глубокие реалии». Разве мог бы ученый говорить так, будучи
привержен вульгарному представлению о первоэлементах как
идентичных экземплярах одного типа? Поскольку любое химическое
вещество является нашим чувствам посредством особой вибрации,
оставляющей след в эфире, многие склонны думать, что эта
способность вибрировать особым образом идентична для всех
подобных друг другу атомов и что вибрировать иначе они не могут. С
тем же успехом из того, что сосновый бор и тополевая роща слышны
на расстоянии и узнаются по своему гулу или особому, простому и
* Джеймс Клерк Максвелл (1831-1879) — английский физик и математик.
Речь идет о максвелловской модели газа, равновесное состояние которой
предполагает, что молекулы газа распределяются по присущим им
скоростям на различные группы.
** Уильям Крукс (1832-1919) — английский химик и физик.

54
Габриэль Тард
монотонному, шелесту, можно было бы заключать, что листья сосны
и тополя сводятся к характерному для них и неизменному
колебанию. Таким образом, подобно обществу и жизни химия, как
кажется, свидетельствует о необходимости вселенского различия —
принципа и цели всех иерархий и эволюции.
Разнообразие, а не единство лежит в основе вещей. К такому
выводу, впрочем, приводит нас самое общее замечание, которое
позволяет сделать беглый взгляд на мир и науки. Цветущее богатство
неслыханных вариаций и модуляций являют нам повсюду те
постоянные явления, что именуются живыми видами, звездными
системами, — все, к чему только применимо понятие равновесия. Все это
уничтожается и всецело обновляется многообразием, которое,
однако, не желают признавать своим конечным пунктом или целью
силы и законы, привычно называемые началами вещей. Силы
состоят на службе законов, говорят нам, а все законы прилагаются к
феноменам постольку, поскольку те есть совершенные, а вовсе не
вариативные повторения; очевидно, все законы стремятся
утвердить точное воспроизводство явлений и бесконечную устойчивость
равновесий в какой бы то ни было области, помешать их изменению
и обновлению. Великий механизм нашей Солнечной системы
создан, чтобы вращаться вечно. Оставленные Лапласом сомнения на
сей счет устранил Леверье*. Всякий живой вид хочет существовать
бесконечно; что-то в нем борется ради его сохранения со всем, что
бы ни грозило ему истреблением. В этом отношении он подобен
любому правительству, самому шаткому кабинету министров,
основная функция которого состоит в том, чтобы постоянно говорить,
постоянно демонстрировать уверенность, что оно у власти навечно.
Нет такого растения из тех, что известны лишь по окаменелостям,
нет такого животного даже из вымерших много веков назад,
которое при жизни не обладало бы законотворящей уверенностью,
прочно обоснованной по видимости убежденностью в том, что оно
проживет столько, сколько отмерено планете. Все они, навсегда исчез-
* Пьер-Симон Лаплас (1749-1827) — французский математик и астроном,
существенно развивший на основании ньютоновской механики модель
Солнечной системы и доказавший устойчивость последней; Урбен Жан Жозеф
Леверье (1811-1877) — французский математик и астроном. Как и Лаплас
занимался разработкой и уточнением модели Солнечной системы (в
частности, предсказал существование Нептуна).

Монадология и социология
55
нувшие, были призваны длиться бесконечно и опирались в этом
призвании на законы физики, химии, жизни, подобно тому как
наши министры опираются на свои законы и армии. Так и наша
Солнечная система однажды, бесспорно, погибнет, как погибли многие
другие, чьи останки мы наблюдаем в небесах; как знать, не исчезнут
ли и все те формы молекул, что возникли на протяжении веков
ценою гибели предшествующих?
Но как все вышеперечисленное могло или может погибнуть?
Если во Вселенной существуют лишь якобы незыблемые и всесильные
законы, устремленные к устойчивому равновесию, да якобы
однородная субстанция, на которую эти законы действуют, то как
действие таких законов на такую субстанцию может произвести на свет
великолепное многообразие оттенков, ежечасно омолаживающих
мир, и серию неожиданных революций, его преображающих? Как
пробиться сквозь суровые ритмы малейшей фиоритуре, способной
хоть как-то оживить вечную псалмодию мира? Что кроме скуки в
силах породить союз монотонности и однородности? Если все
происходит из тождества и все стремится и приходит к нему же, то
каков же источник ослепляющего нас многообразия? Прочь сомнения:
глубинная природа вещей не может быть такой бедной,
невыразительной, бесцветной, как порой предполагают. Типы — всего-
навсего заграждения, законы — всего-навсего плотины, тщетно
пытающиеся сдержать наплыв революционных, растущих изнутри
различий, в которых тайно зреют типы и законы завтрашнего дня и
которые наперекор любому множеству заслонов, наперекор
химической и жизненной дисциплине, наперекор разуму и небесной
механике в один прекрасный день, подобно людям рождающейся
нации, сносят все барьеры и создают из их обломков инструменты для
сотворения нового, еще большего многообразия.
Отметим эту капитальную истину особо, ибо она обращает наше
внимание на то, что в любом из рассмотренных регулярных
механизмов, будь то механизм жизненный, звездный или
молекулярный, все внутренние восстания, приводящие в конце концов к его
слому, вызываются одним: составляющие механизм элементы —
солдаты этих различных полков, временно воплощающие их
законы, — принадлежат тому миру, который они сообща образуют,
всегда лишь одною своей стороной, тогда как другие их стороны
остаются вовне. Без них этот мир не существовал бы, но они без этого

56
Гавриэль Тард
мира все же были бы чем-то. Атрибуты, которые элемент получает
благодаря вхождению в свой полк, не исчерпывают его природы; у
него есть и другие склонности, другие инстинкты, сообщаемые ему
другими вербовками, а также (и вскоре мы убедимся в
необходимости этого вывода) идущие изнутри, из него самого, из его
собственной коренной субстанции, на которую он может опереться в борьбе
против коллективной, более всеобъемлющей, но менее глубокой
силы, частью которой он сам является и которая представляет собой
искусственную комбинацию отдельных сторон и фасадов живых
существ. Эта гипотеза легко подтверждается на примере элементов
общества. Если бы общества или нации исчерпывались
общественным или тем более национальным, они бы, надо полагать, вечно
оставались неизменными. Однако при всем масштабе нашего долга
по отношению к общественной и национальной средам очевидно,
что мы обязаны им не всем. Ведь мы не только французы или
англичане, но и млекопитающие, а потому наша кровь несет в себе как
ростки общественных инстинктов, побуждающих нас подражать
себе подобным, перенимать верования и желания окружающих, так и
ферменты инстинктов необщественных, в том числе
антиобщественных. Будь мы созданы обществом от начала и до конца, мы,
разумеется, были бы существами всецело общественными, а значит,
это из недр органической жизни (и даже, мнится нам, из более
темных глубин) прорывается в наши города — и порою затопляет их —
магма раздора, взаимной ненависти и зависти. Подсчитайте,
сколько государств разрушила плотская страсть, сколько культов она
пошатнула или переиначила, сколько языков она привела к
разложению, и подсчитайте, сколько она основала колоний, сколько
религий она смягчила и усовершенствовала, сколько варварских наречий
она облагородила, скольким искусствам она послужила
животворящим соком! Вот, в самом деле, источник смут и в то же время
источник обновлений! А собственно общественным может быть, по
правде говоря, только подражание своим соотечественникам и
предкам5 в самом широком смысле слова.
5 В прогрессирующих обществах чем дальше, тем больше подражают
соотечественникам и, шире, всем современникам, чем дальше, тем меньше
подражая предкам. В обществах в состоянии застоя имеет место обратное.
Но везде и всегда сплачиваться — значит уподобляться друг другу, то есть
подражать.

Монадология и социология
57
Если элемент общества имеет жизненную природу, то
органический элемент живого тела имеет природу химическую. Одна из
ошибок старой физиологии заключалась в идее, будто, входя в
состав организма, химические вещества слагают с себя все свои
свойства, чтобы целиком и полностью, вплоть до самых сокровенных
своих глубин отдаться таинственному влиянию жизни. Нынешние
физиологи без остатка развеяли это заблуждение. Организованная
молекула принадлежит двум чуждым или даже враждебным друг
другу мирам одновременно. Иными словами, химическая природа
телесных элементов независима от их органической природы: разве
это не помогает нам понять изменения, отклонения и чудесные
преобразования живых видов? Однако мне кажется, что нужно
пойти дальше и признать, что эта независимость является также
единственным, что объясняет как сопротивление отдельных частей
органов усвоению наследственной живой формы, так и ту необходимость,
которая порой заставляет жизнь, то есть совокупность молекул,
сохраняющих покорность, в конце концов примиряться с
взбунтовавшимися молекулами путем признания нового вида. В самом деле, не
существует ничего собственно жизненного кроме размножения (лишь
частным случаем которого является питание или клеточная
регенерация), сообразного видовой наследственности.
И это все? Возможно, нет. По аналогии нам хочется думать, что
химические и астрономические законы базируются не на пустоте,
что они действуют в области малых тел, уже внутренне
индивидуализированных и наделенных врожденными отличиями, которые
вовсе не укладываются в круг особенностей небесных или
химических машин. Да, мы не находим в химических телах никаких
признаков болезней или внезапных отклонений, которые можно было
бы соотнести с органическими нарушениями или общественными
революциями. Но поскольку химическая разнородность налицо, в
некую весьма отдаленную эпоху, бесспорно, должны были иметь
место процессы химического образования. Были ли они
одновременными? Могли ли водород, углерод, азот и т. д. возникнуть в один
и тот же момент из некоей аморфной и не химической дотоле
субстанции? Если признать это невероятным или, вернее,
невозможным, то нельзя не согласиться с тем, что некий первый атомный
вид, передававшийся посредством вибрации, — например, атом во-

58
Гавриэль Тард
дорода — распространился по всей или почти по всей материальной
протяженности и что в результате последовательных и занимавших
длительные промежутки времени отделений от этого первичного
водорода образовались все прочие, также считаемые простыми тела
(чей атомный вес, как мы знаем, часто характеризуется точной
кратностью весу данного элемента). Но как объяснить подобные
превращения, сохраняя верность гипотезе совершенной
однородности элементов, управляемых одним и тем же законом изначально?
Ведь в таком случае, как мне кажется, тождественность и
незыблемость их природы должна была бы упрочиваться тождественностью
их строения. Возможно, мне возразят указанием на то, что
образование химических веществ могло быть вызвано или
спровоцировано перипетиями астрономических процессов, в которые были
вовлечены первозданные элементы. К несчастью, эту гипотеза, по-
моему, со всей очевидностью опровергло изобретение
спектроскопа. Поскольку, согласно показаниям этого прибора, тела,
именуемые простыми, все без исключения или в большинстве своем входят
в состав самых отдаленных от нас планет и звезд, развивавшихся
независимо друг от друга, здравый смысл заставляет нас решить,
что простые тела образовались прежде звезд, так же как и ткани —
прежде костюмов. Следовательно, постепенное расчленение
первозданной субстанции может иметь только одно объяснение: ее
частицы были несходными изначально, и это сущностное несходство
как раз и вызвало их последующие расколы. Есть, таким образом,
основания полагать, что, скажем, водород в его нынешнем виде —
после длинной череды исторжений и обособлений от него —
значительно отличается от древнего водорода, этой хаотической
разноголосицы атомов. То же самое замечание приложимо и к каждому
простому телу, образовавшемуся впоследствии. По мере истощений и
сокращений каждое из них утверждалось в своем собственном
равновесии, укрепляясь самими понесенными потерями. Но в таком
случае — и невзирая на замечательную устойчивость, приобретенную в
итоге древнейшими атомными или молекулярными видами, —
полное сходство между элементами, сохраняющимися в каждом из них,
крайне маловероятно. Для окончательного очищения того или
иного вида достаточно, чтобы внутренние различия его элементов
утратили способность сделать сосуществование этих элементов не-

Монадология и социология
59
возможным. Сии микроскопические жители таинственных городов
так далеки от нас6, что не стоит удивляться, если нам не слышен
шум их внутренних распрей: тонкость различий между ними, коль
скоро они, как я полагаю, существуют, скорее всего, неуловима для
нашего грубого инструментария. Вместе с тем многообразие форм,
которые способны приобретать некоторые элементы, ясно
свидетельствует о некоем соперничестве внутри них, и наших познаний
достаточно, чтобы предполагать смуты и смешения, кипящие в
основных веществах, используемых жизнью, в частности в углероде.
Как примириться с тем, что сочетание атомов одного вещества
приводит к образованию соединений, называемых Жераром гидридами
водорода, хлоридами хлора и т. п., настаивая на
неприкосновенности догмы, согласно которой все многочисленные атомы одного
вещества идеально подобны друг другу? Не предполагает ли подобный
союз различия, по меньшей мере равного различию полов,
благодаря которому две особи одного вида могут вступать в интимную
связь, тогда как в противном случае они лишь сталкивались бы друг
с другом?
Если мы заметим, что элемент, в котором такие союзы подобных
друг другу атомов были признаны наиболее вероятными и почти
достоверными, а именно углерод, является в то же время
элементом, принимающим в чистом виде наиболее разнообразные черты
(это может быть: алмаз, графит, уголь и т. д.), то вышеизложенное
умозаключение окажется подтвержденным. Стоит ли удивляться
тому, что тело, особенно щедрое на разновидности, допускает
особенно прочные и особенно очевидные браки между составляющими
его атомами? Углерод — вот образец дифференцированного
элемента.
«Сродство углерода к углероду, — пишет Вюрц, — является
причиной бесконечного разнообразия, величайшего множества
комбинаций этого элемента; данная особенность составляет самую основу
органической химии. Никакой другой элемент не обладает в такой
6 Далеки не только в смысле неизмеримого расстояния между их
малостью и нашей, огромной в сравнении с ними величиной, как и, наоборот,
между их кажущейся вечностью и нашей незначительной длительностью
(контраст весьма необычный и, возможно, воображаемый), но и в смысле
глубокой разнородности их и нашей внутренней природы.

60
Гавриэль Тард
степени свойством, принципиальным для углерода, — способностью
его атомов комбинироваться, связываться друг с другом,
образовывать исключительно вариативный по форме, размерам, твердости
скелет, служащий в некотором роде опорой для прочих
материалов».
За углеродом в ряду тел, которым особенно свойственна эта
способность частично или полностью сочетаться с самими собой,
следуют кислород, водород и азот. Примечательно: ведь это те самые
вещества, которые использует жизнь!
Но вот еще один важный факт, который должен навести нас на
размышления: жизнь возникла на нашей планете в определенный
момент и в определенной точке. Почему в этой точке, а не в другой,
если одни и те же вещества состоят из одних и тех же элементов?
Согласимся, жизнь есть не что иное, как особое и очень сложное
химическое соединение. Однако откуда она могла возникнуть, если не
из некоего элемента, отличного от других?
VII
В двух предшествующих разделах мы выяснили, что универсально-
социологическая точка зрения могла бы послужить науке двумя
способами, освободив ее, во-первых, от пустых сущностей, которые,
будучи навеяны плохо понятым отношением между условиями и
результатом, по ошибке заслонили реальные действующие силы, а
во-вторых, от предубежденной веры в идеальное сходство этих
действующих сил друг с другом. Однако эти две выгоды сугубо
негативны, и теперь я попытаюсь показать, какие более позитивные уроки в
отношении внутренней природы элементов мы можем извлечь при
помощи того же метода. В самом деле, недостаточно сказать, что
элементы различны: нужно уточнить, в чем заключается их
различие между собой. И это требует некоторых рассуждений.
Что такое общество? с нашей точки зрения можно было бы
определить его так: общество — это взаимное владение каждого всеми,
принимающее самые разнообразные формы. Лишь первым шагом в
направлении общественной связи является одностороннее владение
господина рабом, отца сыном или мужа женой согласно старому
праву. С возрастанием уровня цивилизации подлежащий владению

Монадология и социология
61
все больше сам становится владельцем, владельцем во владении, до
тех пор, пока равенство прав, народовластие, справедливый обмен
услугами, приведенное к обоюдности и всеобщности древнее
рабство не делают каждого гражданина одновременно господином и
слугою всех остальных. Вместе с тем способы владения своими
согражданами и пребывания в их владении тоже становятся день за днем
все более многочисленными. Всякая новая функция, всякая новая
промышленность создает новых функционеров или
промышленников, работающих на благо своих новых подопечных или
потребителей, которые получают в этом смысле подлинное право на первых —
право, дотоле им не принадлежавшее, — и, наоборот, сами
становятся в рамках этого двустороннего отношения вещами во владении
этих промышленников или функционеров. Я бы сказал, что это
относится к любым вновь возникающим рынкам или областям
деятельности. Когда постройка железной дороги впервые
предоставляет какому-нибудь городку в глубине континента доступ к дарам
океана, добывающие эти дары рыбаки пополняют «собственность»
жителей городка, а те в свою очередь сами становятся частью их
клиентуры. Будучи подписчиком какой-нибудь газеты, я владею своими
журналистами, тогда как они со своей стороны владеют своими
постоянными читателями. Я владею своим правительством, своей
религией, своей полицией, как равно и своим особым человеческим
типом, своим темпераментом, своим здоровьем; и в то же время я
знаю, что министры моей страны, священнослужители моей
конфессии, полицейские моего округа числят меня в опекаемом ими
стаде, подобно тому как и человеческий тип, найди он где-либо
свою персонификацию, усматривал бы во мне всего лишь одну из
своих частных вариаций.
Вся философия до сего дня основывалась на глаголе «быть»,
определение которого оставалось непостижимым философским
камнем. Однако можно утверждать, что, будь в ее основании другой
глагол, «иметь», это позволило бы избежать множества бесплодных
споров и топтаний разума на месте. Из принципа «я есмь» при всем
многообразии мира невозможно вывести никакого существования,
кроме моего: отсюда — отрицание внешней реальности. Но
возьмите в качестве основополагающего факта постулат «я имею», и вам
окажутся даны неотъемлемые друг от друга имеющее и имеемое.

62
Гавриэль Тард
Если имение кажется отсылающим к бытию, то бытие
определенно предполагает имение. Бытие, эта пустая абстракция, всегда
мыслилось не иначе, нежели как собственность*9 или свойство,
чего-либо, другого бытия, в свою очередь тоже состоящего из собст-
венностей, или свойств, и так до бесконечности. В сущности, все
содержание понятия бытия сводится к понятию имения. Обратное,
однако, не верно: бытие не исчерпывает содержания идеи
собственности, или свойства.
Если есть, таким образом, конкретное, существенное понятие,
которое открывается нам в себе, то это как раз понятие
собственности. Вместо знаменитого «cogito ergo sum»** я бы предпочел сказать:
«я желаю, я верю и, следовательно, я имею». Глагол «быть» означает
то «иметь», то «равняться». «Моя рука [есть] теплая»: тепло моей
руки — это ее свойство, или собственность. В данном случае «есть»
значит «имеет». «Француз [есть] европеец, метр [есть] мера длины»:
на сей раз под «есть» имеется в виду «равняется». Но ведь и само это
равенство есть не что иное, как отношение содержащего к
содержимому, рода к виду, или наоборот, то есть разновидность отношения
владения. Выходит, что в обоих указанных смыслах «быть»
приводимо к «иметь».
Когда хотят во что бы то ни стало извлечь из понятия бытия
выводы, которых его сущностное бесплодие не предполагает, не
находят ничего лучшего, чем противопоставить ему небытие и наделить
это последнее понятие (в котором попросту и попусту
объективируется наша способность отрицать, подобно тому как в «бытии»
объективируется наша способность утверждать) значительной и в то же
время бессмысленной ролью. В этом отношении последним словом
в философии бытия может считаться система Гегеля. Туда же при-
* Для Тарда очень важно удержать амбивалентность значения
французского сущ. propriété (подразумевающего здесь и далее как чью-либо
собственность, так и чью-либо характеристику, или свойство), равно как и
распространить эту амбивалентность на производное от него слово —
propriétaire (собственник). Тем не менее мы остановимся на паре
собственник/собственность, уточняя в самом тексте (там, где это возможно), что
речь, помимо собственности, идет и о свойстве, характеристике. В
остальных случаях следует просто учитывать вышеописанную амбивалентность.
** «Мыслю, следовательно, существую» (лат.).

Монадология и социология
63
водит выработка непостижимых и в сущности противоречивых
понятий становления и исчезновения0, служивших в прошлом тщетной
пищей умствований идеологов по другую сторону Рейна. Напротив,
как нельзя более ясны идеи прибыли и убытка, приобретения и
потери, которые занимают их место в философии имения, как я ее
называю, давая имя тому, чего пока не существует. Между «быть» и
«не быть» нет ничего промежуточного, тогда как иметь можно
больше или меньше.
Бытие и небытие, Я и не-Я — эти бесплодные
противопоставления заставляют забыть истинные соответствия. Ведь истинная
противоположность Я — это не не-Я, а мое, подобно тому как истинная
противоположность бытия, то есть имеющего, — это не небытие, а
имеемое.
Глубокое и день ото дня нарастающее расхождение между
развитием собственно науки и развитием философии вызвано тем, что
первая, к счастью для себя, избрала проводником глагол «иметь». Все
для науки объясняется свойствами, а не сущностями. Науке
безразлично удручающее отношение между субстанцией и феноменом —
двумя пустыми понятиями, на которые раздваивается бытие; она
лишь умеренно пользуется отношением причины к следствию, в
котором владение предъявляется только в одной, причем менее
важной из двух своих форм — как владение желанием. Но она широко
пользуется и, к несчастью, злоупотребляет отношением
собственника к собственности. Злоупотребление, допущенное здесь наукой,
заключается в том, что она неправильно понимает это отношение, не
замечая, что истинной собственностью любого собственника
является совокупность других собственников; что всякая масса, всякая,
скажем, молекула Солнечной системы обладает в качестве своей
физической и механической собственности, или свойства, не
словами вроде протяженности, подвижности и т. п., а всеми прочими
массами, всеми остальными молекулами; что каждый атом какой-
* См., например: «Становление, таким образом, оказывается
безудержным движением, но оно не может удержаться в этой абстрактной
подвижности, ибо, так как бытие и ничто исчезают в становлении, а лишь это
исчезновение и составляет понятие становления, оно, следовательно, само
есть некое исчезающее, огонь, который потухает в самом себе, пожрав свой
материал» (Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука
логики. М.: Мысль, 1975. С. 228).

64
Габриэль Тард
либо молекулы обладает как химической собственностью, или
свойством, не атомностью или сродством, а всеми прочими атомами той
же молекулы; что каждая клетка организма обладает как
биологической собственностью, или свойством, не раздражимостью, контрак-
тильностью или иннервацией, а всеми прочими клетками того же
организма и, прежде всего, того же органа. Владение в данном
случае взаимно, как и во всяком внутриобщественном отношении, но
оно может быть односторонним, как во внеобщественных
отношениях между господином и рабом или между земледельцем и его
тягловым животным. Так, например, сетчатка глаза обладает как
собственностью, или свойством, не зрением, а вибрирующими, образуя
свечение, эфирными атомами, которые со своей стороны, ею не
обладают; разум ментально владеет всеми объектами своей мысли,
хотя сам им ни в коей мере не принадлежит. Значит ли это, что
абстрактные понятия вроде подвижности, плотности, веса, сродства и
т. п. ничего не выражают и ничему не соответствуют? Я полагаю,
они означают, что за пределами реальных владений любого
элемента имеются его условно необходимые владения, то есть владения
бесспорные, но при этом не реальные, и что в старом различении
реального и возможного следует уловить новый, далеко не
призрачный смысл.
Несомненно, элементы являются как собственниками, так и
деятелями; но они могут быть собственниками, не будучи деятелями, и
не могут быть деятелями, не будучи собственниками. Кроме того, их
действие предъявляется нам не иначе, нежели как вносимое в
самую суть их собственности изменение.
При ближайшем рассмотрении выясняется, что все
превосходство научной точки зрения над философской обусловлено удачным
выбором фундаментального отношения, который сделали ученые, и
что только из недостаточного анализа этого отношения
проистекают все заблуждения и недостатки науки.
На протяжении тысяч лет каталогизируются различные способы
и степени бытия, но никогда и никому не приходило в голову
систематизировать различные виды и степени владения. А между тем
владение универсально, и нет лучшего термина для того, чтобы
выразить возникновение и развитие какого-либо существа, чем
приобретение. Термины «приспособление» и «соответствие», введенные
в моду Дарвином и Спенсером, более расплывчаты и двусмысленны,

Монадология и социология
65
а кроме того, они схватывают сей универсальный факт лишь извне.
Действительно ли птичье крыло приспосабливается к воздуху,
рыбий плавник — к воде, а глаз — к свету? Нет, так же как и паровоз не
приспосабливается к углю, а швейная машинка — к нитке портнихи.
Должны ли мы сказать, что вазомоторные нервы, сей изощренный
механизм, с помощью которого поддерживается внутреннее
равновесие температуры тела, независимое от вариаций внешней
температуры, просто приспособились к этим вариациям? Вот странный
способ приспособления, заключающийся скорее в борьбе\ Если
угодно, паровоз приспосабливается к движению по земле, а крыло — к
движению в воздухе в том смысле, что крыло использует для
передвижения воздух, паровоз — уголь, а плавник — воду. Но разве не
является такое использование овладением? Всякое живое существо
стремится вовсе не приспособиться к внешним живым существам
само, а приспособить их к себе. Атомное и молекулярное сцепление
в физическом мире, питание в мире живом, восприятие в
интеллектуальном мире, право в мире общественном... Владение живого
существа другими в его бесчисленных разновидностях беспрерывно
расширяется и усложняется пересечением различных форм
собственности, все более и более изощренных.
Вариативное в этом многообразии форм, бесконечно вариативно
оно и в степени. Так, во взаимном владении друг другом состоят
звезды, и сила этого владения возрастает или убывает в обратной
пропорции к квадрату расстояния между ними. Жизненная сила
организмов, то есть внутренняя сплоченность их частей, повышается
или снижается непрерывно. На пути от глубокого сна до
безупречной ясности рассудка мысль проходит через множество
промежуточных состояний, отмечающих расширение ее совершенно особой
власти над миром. Когда в потрясенной смутами стране
восстанавливается спокойствие, разве не чувствует каждый гражданин
упрочение своего владычества над теми своими соотечественниками, от
которых он вправе ожидать той или иной службы, то есть над всеми
своими соотечественниками, чья законная помощь становится для
него более вероятной, чем прежде?
Любое владение — физическое, химическое, жизненное,
ментальное, общественное (не говоря уже о подразделениях каждой из
этих форм) — следует различать в первую очередь на одностороннее
и взаимное и во вторую очередь на устанавливающееся между эле-

66
Габриэль Тард
ментом и другим элементом либо несколькими другими
элементами, отчетливо индивидуальными, или между элементом и
неразделимой группой других элементов. Начнем с нескольких слов о
втором из этих различений. Когда я вступаю в словесное общение с
одним или несколькими себе подобными, наши монады, насколько я
могу судить, схватываются друг с другом; очевидно, по меньшей
мере, что здесь имеет место отношение между одним
общественным элементом с другими общественными элементами, взятыми в
отдельности. Напротив, когда я смотрю, или слушаю, или изучаю
окружающую природу — горы, реки, даже растения, каждый объект
моей мысли представляет собой герметично закрытый мир
элементов, которые, несомненно, знают друг друга или глубоко сплочены
друг с другом, как члены общественной группы, но мне позволяют
охватить себя только всей группой и извне. Химик вынужден лишь
предполагать существование атома, понимая, что он никогда не
сможет воздействовать на него индивидуально. Материя, какою он
представляет ее себе и использует, это густая пыль отдельных
атомов, чья отдельность, однако, теряется за их огромным количеством
и кажущейся непрерывностью их действий. Способна ли наша
монада уловить в живом, пусть даже неодушевленном (во всяком
случае, по видимости) мире некий не столь размытый призрак?
Думается, да. Элемент предчувствует другой элемент: девушка,
заботящаяся о цветке, любит его с нежностью, какой не рождает в ее душе
ни один бриллиант.
Но, обравшись к общественному миру, мы увидим, как плотно,
как живо монады схватываются, со всей откровенностью
разворачивая друг перед другом, друг в друге, друг через друга свои
изменчивые свойства. Вот отношение, как оно есть, вот владение в чистом
виде, по отношению к которому иные разновидности владения —
это не более чем наброски или бледные тени. Через убеждение,
через любовь и ненависть, через самоутверждение и общность
верований и чаяний, через договорные узы — эту бесконечно
расширяющуюся тугую сеть — элементы общества тысячью способов
тянутся друг к другу и друг друга притягивают, своим содействием
давая рождение чудесам цивилизации.
Не из подобного ли взаимодействия — между одним живым
элементом и другим, атомом и другим атомом — рождаются чудеса
органического развития и жизни? Я склоняюсь к такому мнению по

Монадология и социология
67
причинам, разъяснять которые здесь было бы слишком долго. И не
так же ли обстоит дело с образованием химических соединений и
астрономических тел? Ньютоновское тяготение, вне всякого
сомнения, действует и между атомами, ведь самые сложные химические
процессы ни в чем ему не противоречат.
А если так, то подлинно плодотворным отношением следует
признать лишь индивидуальное овладение одной монады другой,
одного элемента другим. Что же до воздействия монады или
элемента на размытую группу неотчетливых других, то оно, должно
быть, сводится к случайному искажению прекрасных творений,
созданных дуэлью или союзом элементов. Сколь это последнее
отношение созидательно, столь первое — разрушительно. Но оба они
необходимы.
Не менее необходимо связаны между собой одностороннее
владение и владение обоюдное. Правда, второе выше первого. Именно
оно объясняет образование восхитительных небесных механизмов,
каждая точка которых, благодаря взаимному притяжению, является
центральной. Именно оно объясняет образование восхитительных
живых организмов, в которых все части солидарны, а целое
является и целью, и средством одновременно. Наконец, именно благодаря
ему в свободных городах-государствах древности и в современных
странах обмен взаимными услугами и равенство прав рождают
чудеса наук, промышленности и искусства. Отметим, что, будь живые
организмы делом рук некоего единственного существа или же
результатом последовательной дифференциации некоей однородной
материи, невозможно было бы объяснить, почему мы с такой
поразительной легкостью признаем их части и целое созданными друг
ради друга. Созданные существа или, вернее, объекты должны были
бы быть по отношению к существу создающему тем же, чем для нас
являются предметы мебели или наши орудия — средства, которые
никакой, сколь угодно изощренной игрой невозможно представить
как цели наших действий. Что же касается уникальной субстанции,
которая якобы сотворила индивидуальные существа посредством
самопроизвольного расщепления, то непонятно, во-первых, почему,
если в ней уже не заключалась некая цель, она вышла из своего
первозданного недифференцированного состояния, а, во-вторых,
почему еще до всякой дифференциации, еще единственная в мире,
она двинулась к своей цели не напрямую, а опосредованно, пред-

68
Гавриэль Тард
почтя короткой и легкой дороге непосредственной актуации
извилистые пути эволюции. И даже если закрыть глаза на эти
непреодолимые трудности, невозможно ответить на последний вопрос:
каким образом, решив эволюционировать, пойти окольным путем к
достижению своей цели или многих целей, эта уникальная
субстанция могла желать одно в ущерб другому и наоборот, то есть взаимно
сдерживать свои воления, что сводится к полному отказу от воли и
в конечном счете, повторим, делает дифференциацию
непредставимой?
Гипотеза монад, напротив, позволяет всему идти своим чередом.
Каждая монада притягивает к себе мир, тем самым как нельзя
лучше овладевая собою. Хотя монады входят в состав друг друга,
степень их взаимной принадлежности может различаться, и каждая из
них стремится расширить и упрочить свои владения: отсюда их
постепенная концентрация. Кроме того, монады могут взаимно
принадлежать друг другу множеством различных способов, и каждая из
них ищет новые возможности овладения себе подобными: отсюда
их превращения. Монады трансформируются ради экспансии, но,
поскольку они никогда не подчиняются какой-либо одной иначе,
нежели из собственного интереса, ни одна монада не может
рассчитывать на полное исполнение своей тщеславной мечты, и монада-
сюзерен, использующая монад-вассалов, в свою очередь
используется ими.
Причудливые, конвульсивные черты реальности, не
оставляющие сомнений в том, что ее раздирают междоусобные конфликты,
прерываемые непрочными соглашениями, ясно свидетельствуют о
множественности деятелей в мире. В свою очередь их
множественность свидетельствует о многообразии — единственном, чем она
может быть оправдана. Рожденные различными, монады стремятся
к дальнейшему различению — этого требует их природа; с другой
стороны, само их многообразие связано с тем, что они суть не
единицы, а особого рода целокупности.
Также мне представляется, что мы могли бы разрешить многие
из терзающих нас неисчислимых загадок, если бы вообразили, что
каждый элемент — истинное средоточие Вселенной — является не
только целокупностью, но также особого рода виртуальностью и
воплощает в себе некую вселенскую идею, всегда призванную, но лишь
в редких случаях предназначенную к действительной реализации.

Монадология и социология
69
Тем самым мы в некотором смысле вложили бы идеи Платона в
атомы Эпикура или, скорее, Эмпедокла — философа, который, если
верить Целлеру*, признавал многообразие элементов подобно
Лейбницу. Можно ли упустить случай опереться на авторитет греческого
предка?
В имеющих ныне хождение трансформистских теориях есть два
очевидно уязвимых пункта. Во-первых, в противовес силе,
направленной на сохранение живых видов, они полагают наличие силы
дифференцирующей, для которой, однако, не могут подыскать
места. Обычно они растворяют эту силу вовне — в превратностях
климата, окружающей среды, питания, контактов, — отказываясь
видеть внутреннюю причину многообразия в самих организмах. А во-
вторых, частные вариации, эти движущие силы дарвиновской
системы, остаются для них провоцируемыми извне или идущими
изнутри расхождениями без цели, бунтами без программы,
фантазиями без стержня. Но разве не наблюдаем мы за фасадом устойчивого,
однородного и слаженного правления чистейшее бесплодие
взаимно нейтрализуемых оппозиций, которые не в силах воспламенить
никакой собственный политический идеал, никакая мечта о палин-
генезии** общества? Кажется невообразимым, чтобы подобные
сумасбродства восторжествовали в живом теле или могли принести
какую-либо пользу; самой их продолжительности, даже в ее
астрономическом максимуме, мало для достижения малейшей вероятности
того, что случай примирит отклонения в некоем новом жизненном
равновесии и те сообща дадут рождение новому порядку. Согласно
же нашей гипотезе, подобно силе сохранения видов сила их
дифференциации обладает отчетливой внутренней опорой в организме и
вовсе не лишена смысла. В любом спонтанном и самом что ни на
есть эфемерном изменении живого вида следует видеть импульс к
возникновению другого вида, который и возник бы, зайди
изменение достаточно далеко.
В самом деле, остережемся смешивать вариации, возникшие
случайно, извне, по прихоти обстоятельств, и те, что порождены бу-
* Эдуард Готтлоб Целлер (1814-1908) — немецкий философ, теолог,
особенно известный своей историей древнегреческой философии (см.: Целлер
Э. Г. Очерк истории греческой философии. М.: Канон+, 2012).
** παλιγγενεσία (др.-греч. πάλιν — снова и γένεσις — рождение). Вероятно,
используется здесь Тардом в своем буквальном значении — «возрождение».

70
Габриэль Тард
шующей в любом организме и в любом устойчивом состоянии
борьбой между победоносным идеалом, который составляет их основу, и
идеалами подавленными, заглушёнными, стремящимися
раскрыться и брыкающимися под его ярмом. Первые вариации чаще всего
нейтрализуются, вторые обычно приносят плоды. Это различие
делают сознательно или неосознанно все историки. Помимо великих
фактов, о которых они часто рассказывают для очистки совести, их
особое внимание привлекают мельчайшие реформы, самые
незначительные дискуссии, едва замеченные современниками, но
свидетельствующие о зарождении новых религиозных или политических
идей: например, этапы долгого наступления королевской власти на
феодальный порядок, стычки королей с парламентами, коммун с
сеньорами. Какой-нибудь малоизвестный шаг Филиппа Красивого,
обнаруживший стремление к грядущей — через века —
административной централизации нынешней Франции, для историка ценнее
суда над тамплиерами. Общественное устройство может быть сколь
угодно дурным, но оно длится до тех пор, пока люди не придумают
другое устройство ему взамен. Господствующая философская
система может быть сколь угодно ложной, но она держится вопреки
любой критике до того дня, когда ее свергнет новая теория.
VIII
Поскольку быть значит иметь, всему свойственна алчность. И,
действительно, всякий имеющий глаза не может не видеть алчной,
безмерной амбиции, которая владеет и движет всеми существами
мира, от вибрирующего атома и плодовитого микроорганизма до
короля-завоевателя. Всякая возможность стремится реализоваться,
всякая реальность стремится стать всеобщей; отсюда то изобилие
вариаций, что окутывает и пронизывает все стороны физической и
общественной жизни. Всякая реалия, всякая особенность, едва
возникнув, стремится универсализироваться. Вот почему расходятся
лучами свет и тепло, вот почему распространяется с известной нам
скоростью электричество, вот почему малейшая атомная вибрация
стремится заполнить собою всю бесконечность эфира, заполучить
добычу, которую все прочие вибрации у нее оспаривают. Вот почему
всякий вид, всякая живая раса, едва сформировавшись, начинают
множиться в геометрической прогрессии и вскоре расселяются по

Монадология и социология
71
всему земному шару, если не встречают на своем пути не менее
плодовитых конкурентов; мало того, точно так же ведут себя
мельчайшие, чуть обозначившиеся разновидности и даже поражающие
каждую из этих разновидностей болезни, что исключает
телеологическое объяснение плодовитости, согласно которому в ней
ошибочно усматривают средство сохранения вида. Вот почему, наконец,
любое хотя бы в какой-то степени самобытное общественное
произведение — будь то промышленное изделие, поэтическое сочинение,
формула, поэтическая или иная идея, зародившаяся однажды в чьем-
то мозгу, как, например, мечта Александра о покорении мира, —
стремится разойтись в тысячах и миллионах экземпляров повсюду,
где только живут люди, и останавливается на этом пути, только
столкнувшись с не менее амбициозным соперником. Три основные
формы вселенского повторения — колебание, размножение и
подражание — являются, как я уже говорил в другом месте*, формами
управления и орудиями завоевания, служащими проводниками трех
этих видов физической, жизненной и общественной экспансии:
вибрационного излучения, наследственной передачи и заражения
примером.
Ребенок рождается деспотом: другие для него, как и для
негритянских царей, существуют лишь ради того, чтобы ему служить. На
то, чтобы отучить его от этого заблуждения, уходят годы школьного
гнета и репрессий. Можно сказать, что все законы и правила —
химическая дисциплина, жизненная дисциплина, общественная
дисциплина — суть укрепляющие друг друга удила, призванные
умерить этот всеядный аппетит любого живого существа. Будучи
людьми цивилизованными, то есть с колыбели подверженными тирании,
мы обычно этого не сознаем. Наша алчность надежно подавлена в
зародыше, но как же глубоко она в нас сидит, если вопреки
столетиям наследственного гнета, стоит по сдерживающим ее преградам
пройти малейшей трещине, как она снова пробивается наружу и то
и дело приносит плоды, подобные Цезарю или Наполеону!
Столкнуться с собственным пределом, со своим очевидным
бессилием, — какой жестокий шок и, главное, какая неожиданность для
любого человека! В этой всеобщей претензии бесконечно малого на
бесконечно большое и в столь же всеобщем и вечном
разочаровании, которым она оборачивается, бесспорно, есть от чего прийти в
* См.: ТардГ. Законы подражания. М.: Академический проект, 2011. С.16.

72
Габриэль Тард
отчаяние. Миллиарды пресеченных жизней ради одной удавшейся!
Принципиальную враждебность к нам окружающего мира хорошо
передает наше представление о материи. Психологи и не
подозревают, насколько они правы: внешняя реальность существует для нас
ровно постольку, поскольку она нам сопротивляется — оказывает
отпор и не только тактильный, то есть своей твердостью, но и
зрительный — своей непрозрачностью, и волевой — своей
непокорностью нашим желаниям, и интеллектуальный — своей
непроницаемостью для нашей мысли. Когда говорят, что материя твердая, как
раз и имеется в виду, что она непокорна; при помощи обоих этих
атрибутов мы характеризуем, вопреки иллюзии обратного, ее
отношение к нам у а не к себе.
Стоит ли ждать от будущего средства, которое поможет изменить
это положение? Нет, если верить выводам, к которым склоняет нас
пример наших обществ: неравенство между победителями и
побежденными будет только усиливаться; победа одних и поражение
других будут с каждым днем все полнее. В самом деле, одним из самых
отчетливых следствий прогресса цивилизации для любого народа
становится возможность великих достижений, крупных военных
или промышленных кампаний, коренных реформ и
преобразований. Иначе говоря, путем стирания диалектов и насаждения
единственного языка, путем подавления местных обычаев и поддержки
единого кодекса поведения, путем единого воспитания умов через
газеты, аудитория которых превосходит книги, и тысячью других
путей прогресс облегчает все более полную и все менее ущербную
реализацию всей массой нации одного индивидуального плана. В
результате тысячи других — и разных — планов, которые на какой-
либо из промежуточных стадий могли начать осуществление в
соперничестве с планом-лидером, оказываются обречены на провал.
Как очень точно заметил Стюарт Милль в своей «Политической
экономии»: «По мере того как люди теряют качества дикаря, они
становятся способными подчиняться дисциплине, держаться заранее
обдуманных планов, в составлении которых они, быть может, и не
участвовали, подчинять свой личный каприз принятому решению,
выполнять в отдельности части дела, порученные каждому в
соединенном предприятии»*.
* См.: Милль Дж. Ст. Основания политической экономии. Кн. IV. Гл. I.
Указ. соч. С. 614.

Монадология и социология
73
К чему подобный прогресс обещает привести нации в далекой
перспективе, века и века спустя, очевидно: к холодному блеску, к
идеальной правильности, в которой будет уже что-то каменное и
кристаллическое, до странности контрастирующее с эксцентричным
обаянием и живой сложностью, что были свойственны им вначале.
Впрочем, если вернуться теперь к позитивным фактам, то надо
признать, что в образовании всякой вещи путем распространения из
некоей точки нет ничего сомнительного, а значит, мы вправе
выделить с опорой на этот тезис главенствующие элементы. Мне
возразят, указав на трудность выявления в народе, составляющем любое
из этих звездных или молекулярных, органических или городских
обществ, которые я воображаю, реального вождя, основоположника,
служащего центром, очагом их сфер и расходящихся лучами
действий, гармонически размеренных и упорядоченных. Дело в том, что
на самом деле, в зависимости от избранной точки зрения или
уровня, здесь имеется бесконечное множество центров и очагов. Если
ограничиться только самыми важными из них, то я бы сказал, что
внутри солнца до сих пор существует атом-завоеватель, который
своим индивидуальным действием, распространившимся
поступательно на всю первозданную туманность, расторг некогда ей
свойственное, как нас уверяют, счастливое равновесие. Мало-помалу
сила его притяжения образовала некоторую массу, тогда как вокруг
него другие атомы, привилегированные вассалы, сосредоточили по
его примеру вокруг себя отдельные области его огромной империи
и образовали планеты. Но с тех пор, как таким образом зародилось
время, прекратили ли атомы-триумфаторы, примеру которых
последовали их подданные, обладающие собственной гравитацией,
вибрировать и притягивать к себе других? Уменьшилась ли их сила
сгущения, заразительно распространившись по беспредельному
пространству? Нет, их подражатели стали для них не только
соперниками, но и сообщниками.
Сколь же могущественными завоевателями являются эти
мельчайшие частицы, способные подчинить своей власти массу,
превосходящую их собственную в миллионы раз! Какое изобилие
потрясающих изобретений, тончайших способов использовать и вести за
собой других таят в себе эти микроскопические клетки,
изумляющие нас своим гением не меньше, чем своей малостью!
Впрочем, говоря о завоевании и амбициозности применительно
к клеточным обществам, я должен был бы говорить, скорее, о про-

74
Габриэль Тард
паганде и самопожертвовании. Конечно, и то, и другое — метафора,
но и метафору нужно правильно выбрать; да не забудет читатель,
что, подобно тому как вера и желание обладают признаваемой
мною за ними всеобщностью лишь в том чистом и абстрактном
значении, которое я придаю двум этим великим силам и двум
единственным величинам души, я не более чем метафорически называю
идеей приложение силы-веры к внутренним качественным маркерам,
никак при этом не связанным с нашими ощущениями и образами,
замыслом — приложение к одной из этих квази-идей силы-желания,
пропагандой — передачу от элемента к элементу (передачу,
разумеется, не словесную, а особого, неведомого пока рода) созданного
элементом-зачинателем квази-замысла, и, наконец, превращением —
внутреннее преобразование элемента, при котором на место его
собственного квази-замысла становится квази-замысел другого и т. д.
Теперь, с учетом этой оговорки, продолжим.
Когда империя стремится к расширению, она посылает в одну
точку земного шара, а не во множество отдаленных одна от другой
точек сразу, не одного человека, а многочисленную армию, которая,
завоевав эту точку, направляет свои опустошения в другое место.
Когда глава какой-либо религии помышляет о ее распространении,
он отправляет во все стороны света, куда только может, отдельных,
разрозненных миссионеров, призванных нести благую весть и
завоевывать убеждением души. И я делаю вывод, что способы, какими
осуществляется распространение живых существ, напоминает
апостольскую пропаганду куда больше, чем военную аннексию. Если
дополнить эту аналогию сотней других, если заметить, что всякий
живой вид, подобно всякой церкви или религиозной общине,
представляет собой мир, закрытый для враждебных группировок, но в то
же время гостеприимный и ищущий новообращенных; мир, при
взгляде извне загадочный и непостижимый, где звучат слова
таинств, понятные только верующим; мир консервативный, где
неукоснительно и беззаветно, с восхитительной самоотверженностью
повинуются традиционным обрядам; мир весьма иерархичный, в
котором неравенство, однако, не служит поводом для бунтов; мир,
одновременно очень активный и очень уравновешенный, очень
прочный и очень гибкий, ловко приспосабливающийся к новым
обстоятельствам и вместе с тем упорствующий в своих извечных
воззрениях; если принять все это к сведению, то можно убедиться, что

Монадология и социология
75
я ничуть не злоупотребляю свободой аналогий, уподобляя
биологические феномены скорее религиозным отправлениям наших
обществ, нежели их военной, промышленной, научной или
художественной деятельности.
В ряде отношений армия обнаруживает столь же точное сходство
с организмом, что и монастырь. Организму и полку свойственны та
же дисциплина, то же строгое соподчинение, та же власть, та же
корпоративная сплоченность. Даже способ питания (или
пополнения) у них общий — основанный на интуссусцепции, периодическом
приеме новобранцев для пополнения кадрового состава до
некоторой, никогда не превышаемой степени. Однако в других, не менее
важных отношениях бросаются в глаза различия: преобразование и
перерождение, которым подвергает новобранца призыв, не столь
велики, как те, что испытывает при органическом усвоении
питательная клетка или при обращении — неофит. Армейская выучка не
достигает глубины души воспитуемых: отсюда меньшая
устойчивость и долговечность военных организаций. Их преобразования, в
том числе в варварских обществах, происходят достаточно часто и
внезапно, если только они не находятся в зачаточном состоянии,
когда внутренняя хаотичность не позволяет сравнивать их даже с
самыми простыми живыми организмами. Наконец, когда армия
увеличивается, когда полк воспроизводится, это воспроизводство
никогда не бывает, как у живых существ, следствием появления
некоего уникального элемента, вокруг которого группируются
элементы внешние. Полк размножается только делением: отдельно
взятый солдат или офицер, гипотетически облеченный миссией в
одиночку сформировать войсковой корпус в другой для себя стране,
оказался бы бессилен организовать взвод из четырех человек под
своим капральством.
С этими отличительными свойствами жизнь предстает нам в
итоге как предмет почитания и поклонения, как величественное и
щедрое дело спасения, искупления элементов, сопряженных между
собою прочными химическими связями. И мы обнаружим,
бесспорно, непонимание ее существа, если будем рассматривать эволюцию
вслед за Дарвином как ряд военных операций, в которых спутником
и условием победы всегда является уничтожение. В пользу этого
господствующего предубеждения свидетельствует, как кажется,
прискорбное зрелище взаимоуничтожения живых существ: при виде

76
Габриэль Тард
того, как кошка разоряет птичье гнездо, наше сердце сжимается и
предает проклятию эгоизм и жестокость жизни. Но жизнь не
жестока и не эгоистична, и прежде чем бросать ей подобные обвинения,
нам следовало бы спросить себя, а нельзя ли истолковать ее самые
отталкивающие проявления так, чтобы примирить ужас перед ними
с восхищением, которое пробуждает в нас красота живых творений.
С точки зрения нашей гипотезы, нет ничего проще. Когда одно
живое существо убивает ради пропитания другое, то элементы,
входящие в состав первого, берутся, быть может, сослужить элементам,
входящим в состав второго, такую же службу, какую верующие той
или иной религии хотят сослужить адептам чуждого им культа,
разрушая их святилища, церковные институты, религиозные связи и
пытаясь обратить их в «истинную веру». Разрушается при этом
внешняя оболочка существ, этих наделенных верой и любовью
элементов, тогда как сами они остаются неприкосновенны. Вообще, нужно
признать, что высшая жизнь поглощает и усваивает низшую жизнь,
подобно тому как великие и возвышенные религии — христианство,
ислам, буддизм — обращают в свою веру фетишистов, но не
наоборот.
Не должен ли я уточнить, как при таком понимании жизни будут
пониматься сознание и смерть? Сознанием, душою, духом я
называю временное торжество вечного элемента, который выходит по
некоей исключительной милости из тьмы бесконечно малого, дабы
возглавить племя своих братьев, а отныне — подданных, и до поры
до времени подчиняет их закону, полученному им от
предшественников и слегка измененному или просто отмеченному его
королевской печатью. Смертью же я называю постепенное или внезапное
низложение, добровольное или вынужденное отречение этого
духовного завоевателя от власти, когда, лишившись всех своих
владений, как Дарий после Арбел, как Наполеон после Ватерлоо, как Карл
V в Юсте или Диоклетиан в Салоне, только потерпев еще более
полный и окончательный разгром, он возвращается в то бесконечно
малое, из которого вышел, в свое родное бесконечно малое —
возможно, скорбное, но наверняка не лишенное изменений, а, быть может,
и сознания.
А потому не будем говорить об иной жизни или небытии, но
скажем, не делая лишних предположений: не-жизнь. Подобно не-Я,
нежизнь не обязательно равняется не-бытию, и возражения некото-

Монадология и социология
77
рых философов против возможности существования после смерти
стоят не больше, чем доводы скептиков-идеалистов против
реальности внешнего мира. Как нет и ничего менее бесспорного, чем
превосходство жизни над не-жизнью. Возможно, жизнь есть лишь
период проб, трудных школьных испытаний, предписанных
монадам, которые выходят из этой суровой мистической школы
очищенными от своей прежней потребности в мировом владычестве.
Полагаю, немногие из них, единожды будучи сброшены с мозгового
трона, мечтают вновь на него взойти. Вернувшись в исходное
положение, вновь обретя абсолютную независимость, они легко и
бесповоротно отказываются от власти над телом, чтобы вечно
наслаждаться дарованным им в последний миг жизни божественным
состоянием — свободой от всех мук, желаний, тем более страстей — и
знанием о сокрытом в них благе, неподвластном времени.
Очищение от желания — таково, быть может, объяснение смерти
и оправдание жизни... Впрочем, довольно гипотез. Простите ли вы
мне сей метафизический разгул, друг-читатель?

Дмитрий Жихаревич
Сеть и пена:
спекулятивная социология
Г. Тарда

Кто сегодня читает Тарда?
«Само собой разумеется, что г-н Тард не нуждается в представлении
английским и американским читателям, разбирающимся в
современных социологических дискуссиях», — слова, написанные
автором предисловия1 к американскому изданию «Социальных зако-
нов»(1899), на момент публикации этой книги могли бы быть
обращены и к российским читателям. На рубеже XIX и XX столетий
работы Габриэля Тарда (1843-1904), в то время одного из ведущих
французских социологов, возглавлявшего кафедру современной
философии в Коллеж де Франс, пользовались широкой международной
известностью, а их автор на пике карьеры удостаивался сравнений с
О. Контом, Г. Спенсером и Ч. Дарвином, а чуть позже — К. Марксом,
Э. Дюркгеймом и Г. Зиммелем2. В 1890-х гг. в России и США
основные работы Тарда переводились с небольшим отставанием от
публикаций оригиналов и активно изучались3; в период между двумя
мировыми войнами Тард повлиял на социологию Чикагской школы,
однако к началу 1960-х гг. его вспоминают в лучшем случае как
«забытого классика»4. Рецензия на сборник новых переводов Тарда,
опубликованный в США в 1969 году, начинается с вопроса: «Кому
сегодня вообще есть дело до чтения Тарда?»5. В традиционном во-
1 Baldwin M. /. Editor's Preface // Tarde G. Social Laws: An Outline of
Sociology / trans, by H. С Warren. Kitchener: Batoche Books, 2000. P. 4.
2 См. напр.: Ковалевский M. Современные социологи. Критический обзор
теорий и концепций крупнейших социологов XIX века. Изд. 4. M.: URSS,
2013. Подробнее о судьбе наследия Тарда см.: Candea M. Revisiting Tarde's
House // The Social after Gabriel Tarde: Debates and Assessments (Culture,
Economy and the Social) / ed. by M. Candea. Abingdon: Routledge, 2010. P. 6-10.
3Например, вскоре после смерти Тарда о его теории была защищена
докторская диссертация в Колумбийском университете, см.: Davis M. Gabriel
Tarde: An Essay in Sociological Theory. NY: [s.n.], 1906. URL: https://archive.org
/stream/gabrieltardeane00davigoog/gabrieltardeane00davigoog_.djvu.txt.
4 См.: Hughes E. Tarde's Psychologie Économique: An Unknown Classic by a
Forgotten Sociologist // American Journal of Sociology, Vol. 66, No. 6 (May,
1961). P. 553-559.
5 «Who in the world bothers to read Tarde today?» — отсылка к фразе
американского историка К. Бринтона «Кто сегодня читает Спенсера?», которую
цитирует в начале «Структуры социального действия» Т. Парсонс. Tiryakian
Ε. [Review of On Communication and Social Influence] // American Journal of
Sociology, Vol. 76, No. 6 (May, 1971). P. 1146.

82
Дмитрий Жихаревич
просе «Кто сегодня читает „X"?», которым со времен Т. Парсонса
перебрасываются социологи, на месте «X», как правило, оказывается
имя автора, принадлежащего, по мнению вопрошающего, к
прошлому дисциплины. Характерно также, что основным достижением
книги рецензент счел анализ интеллектуальной ситуации Франции
времен belle époque, представленный в редакторском введении6,
выразив сомнение, что публикация спровоцирует возрождение
интереса к самому автору7. Несмотря на прижизненную известность и
посмертное влияние, работы вскоре оказались не востребованы и
переместились в область «истории теории», где самому Тарду
досталось место старшего оппонента Эмиля Дюркгейма, которому тот
нанес поражение в споре о природе социального и в борьбе за
формирование канона социологической классики.
Ситуация начала постепенно меняться на рубеже 1960-1970-х гг.,
когда после почти полувекового забвения в европейской философии
и социологии возрождается интерес к фигуре Тарда, на
формирование чего несомненное влияние оказали события 1968 года. С одной
стороны, в борьбе со структурами и системами Тарда пытаются
привлечь на свою сторону теоретики действия; с другой стороны,
появляются новые прочтения, постепенно преодолевающие рамки
существующего теоретического консенсуса. «Мы потеряли привычку
читать Тарда», — написал в 1971 году французский социолог Раймон
Будон, посвятив тардовской методологии главу своей книги об
эпистемологическом кризисе социологии8. Чуть раньше, в одной из
лекций 1968 года, Теодор Адорно сочувственно отметил, что работы
Тарда могли бы послужить хорошей темой для диссертаций и
подобных академических упражнений, констатировав, однако, что тар-
довская проблематика подражания полностью исчезла из
современной социологической дискуссии и нуждается в «пробуждении»9. На-
6 Clark Т. Introduction // On Communication and Social Influence: Selected
Papers Edited and with an Introduction by Terry N. Clark. University of Chicago
Press, Chicago, 1969. P. 1-72.
7 Tiryakian E. Op. cit. P. 1147.
8 Boudon R. The Crisis in Sociology: Problems of Sociological Epistemology.
London: Macmillan, 1980. P. 62-64.
9 Adorno T. W. Introduction to Sociology / ed. By С Gô'dde, trans, by E. Jeph-
cott. Stanford: Stanford University Press, 2000. P. 98.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
83
конец, в том же 1968 году к Тарду впервые обратился Жиль Делёз10.
Позднее, с конца 1990-х гг., и во многом благодаря усилиям
учеников и последователей Делёза, работающих на стыке философии и
социальной теории, этот спорадический интерес приобрел более
систематические черты11. Работы Тарда, до недавнего времени
интересовавшие специалистов в отдельных узких областях —
криминологов и социальных психологов, на дисциплины которых он повлиял12,
а также историков социальной и политико-правовой мысли — ока-
10 Делёз Ж. Различие и повторение / Пер. с фр. Н. Б. Маньковской, Э. П.
Юровской. СПб.: «Петрополис», 1998; Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато:
Капитализм и шизофрения / Пер. с фр. и послесл. Я И. Свирского. Екб: У-
Фактория; М.: Астрель, 2010. С. 359-360.
11 В 1999 году под руководством Э. Алье начался процесс публикации
полного собрания сочинений Тарда во Франции. Среди институциональных
площадок, где складывался интерес к Тарду, вдохновленный работами
Делёза, следует отметить франко-итальянский журнал Multitudes и
департамент философии Уорикского университета в Великобритании,
выпускающий журнал Pli. Одной из первых англоязычных работ о
социально-философской теории Тарда была диссертация Д. Тейса: Toews D. The social
occupations of modernity: philosophy and social theory in Durkheim, Tarde, Berg-
son and Deleuze. PhD thesis, University of Warwick, 2001. О влиянии работ
Тарда на философию Делёза см., напр.: AlliezЕ. The Difference and Repetition
of Gabriel Tarde // Distinktion, (9), 2004. P. 49-54; Toews D. The Renaissance of
Philosophie Tardienne // Pli: The Warwick Journal of Philosophy (8), 1999. См.
также посвященные Тарду специальные выпуски журналов Multitudes (7,
2001) и Economy and Society (36(4), 2007). См. также критические отклики на
«тардовский ренессанс»: Muchielli L. Tardomania, réflexions sur les usages
contemporains de Tarde // Revue d'Histoire des Sciences Humaines (3), 2000.
P. 161-84; King A. Gabriel Tarde and Contemporary Social Theory// Sociological
Theory, March 2016 (34). P. 50-51. В совершенно ином контексте Тарда
упоминает Н. Луман, рассматривая подражание как альтернативное знанию
основание порядка. См.: Luhmann N. Beobachtungen der Moderne. Opladen:
Westdeutscher Verlag, 1992. S. 192.
12 Б. Латур указывает на то, что в США Тард рассматривается как отец-
основатель исследований коммуникации. См.: Latour В. Gabriel Tarde and the
End of the Social // The Social in Question: New Bearings in the History and the
Social Sciences / ed. by P. Joyce. London: Routledge, 2002. P. 131. Этот ряд
можно было бы продолжить, вспомнив также такие области, как
исследования общественного мнения и распространения инноваций.

84
Дмитрий Жихаревич
зались в центре актуальных дискуссий, а сам Тард,
третировавшийся в учебниках как психологический редукционист, сводивший
социальную реальность к подражанию, обрел новую жизнь: в
философии — как предшественник Делёза, в политической теории — как
«политический виталист»13, в социологии — как «мыслитель сетей»,
теоретик толп и множеств, предвидевший конец социального14.
Спекулятивная социология
Однако именно Бруно Латур предпринял, пожалуй, наиболее
амбициозную попытку перечитать Тарда и реабилитировать его как
оригинального теоретика, предложившего радикальный пересмотр
отношений социологии и философии15. Ключевым текстом в данном
13 Политике Тарда посвящены работы.: Lazzarato M. Gabriel Tarde: Un
Vitalisme Politique // Tarde G. Monadologie et Sociologie. Paris: Synthélabo,
1999; Toscano A. Powers of Pacification: State and Empire in Gabriel Tarde //
Economy and Society 36 (4), November 2007, 597-613.
14 В 2000-е гг. интерес к Тарду смещается в область социальных наук и
вдохновляется скорее работами Латура, а также дискуссиями о статусе
«социального» в социологической теории. См.: The Social after Gabriel Tarde:
Debates and Assessments (Culture, Economy and the Social) / ed. by M. Candea.
Abingdon: Routledge, 2010; Latour B. Gabriel Tarde and the End of the Social;
Toews D. The New Tarde: Sociology After the End of the Sociall // Theory, Culture
& Society 20(5), 2001. P. 81-98; TonkonoffS. A New Social Physic: The Sociology
of Gabriel Tarde and Its Legacy// Current Sociology 61 (3), May 2013. P. 267-82.
О тардовской политэкономии/экономической социологии см: Lazzarato M.
Puissances de l'Invention. La Psychologie Économique de Gabriel Tarde Contre
l'Économie Politique. Paris: Les Empêcheurs de Penser en Rond, 2002; Latour В.,
Lépinay V. The Science of Passionate Interests: An Introduction to Gabriel
Tarde's Economie Anthropology. Chicago, 111.: Prickly Paradigm Press, 2009;
Borax С. The Politics of Crowds: an Alternative History of Sociology. Cambridge:
Cambridge University Press, 2012.
15 Latour B. Op cit.; Latour В. Tarde's Idea of Quantification // The Social after
Gabriel Tarde: Debates and Assessments (Culture, Economy and the Social) / ed.
by M. Candea. Abingdon: Routledge, 2010. P. 145-163; Latour B.f Jensen P.,
Venturing T., Graumn 5., BouUier D. 'The Whole is Always Smaller than Its Parts': A
Digital Test of Gabriel Tarde's Monads // The British Journal of Sociology, Vol.
63, Issue 4 (2012). P. 591-615; JIamyp Б. Пересборка социального: введение в
акторно-сетевую теорию/Пер. с англ. И. Полонской. М.: НИУ-ВШЭ, 2014.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
85
прочтении оказывается «Монадология и социология» — книга,
которая, в отличие от остальных работ Тарда, была менее известна за
пределами Франции и до последнего времени не переводилась на
другие языки. Обращение к этому тексту позволило Латуру сместить
акценты в полемике Дюркгейма и Тарда16, представив последнего в
роли отца-основателя акторно-сетевой теории — «осознанной
попытки покончить с использованием слова „социальное" в
социальной теории, заменив его термином „ассоциация"»17.
Исследовательская программа раннего Дюркгейма ориентировала социологию на
изучение особого онтологического региона — социальных фактов,
рассматриваемых «как вещи», «сами по себе непроницаемые для
ума»18, и необъяснимые в несоциальных терминах. Как гласит
знаменитая формулировка, «общество — не простая сумма индивидов,
но система, образованная их ассоциацией и представляющая собой
реальность sui generis, наделенную своими особыми свойствами»19.
В «Монадологии и социологии» Тард утверждает нечто
противоположное — а именно, что сама Вселенная структурирована как
общество: мир полон разнообразных коллективов, членами которых
являются клетки, атомы и планеты, а также люди, хотя
привилегированное положение человеческих обществ в этом ряду по меньшей
мере не очевидно. Соответственно, социология мыслилась Тардом не
столько как частная дисциплина, исследующая определенную
область реальности, сколько как универсальный метод познания,
применение которого распространяется на все виды ассоциаций, не
ограничиваясь исследованием человеческих обществ20.
16 Хотя отдельные формулировки «Монадологии и социологии» порой
действительно выглядят как инверсия основных идей раннего Дюркгейма,
основная часть полемики развернулась в других работах. Дискуссия
Дюркгейма и Тарда была реконструирована и инсценирована Б. Латуром, Б. Кар-
сенти и С. Шеффером: URL: http://www.brunolatour.fr/expositions/debat_tarde
_durkheim.html.
17 Latour В. Gabriel Tarde and the End of the Social. P. 117.
18Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / Пер. с
φρ., сост., послесл. и прим. А. Б. Гофмана. М.: Канон, 1995. С. 9.
19 Там же. С. 119.
20 Или «интерпсихологией», которая для Тарда, вопреки учебникам,
вовсе не сводилась к «интрапсихологии», или психологии индивида, на что
одним из первых обратил внимание Ж. Делёз, см.: Делёз Ж., Гваттари Ф.
Указ. соч. С. 359-360.

86
Дмитрий Жихаревич
Нужно отметить, что текст Тарда — бывшего, помимо прочего,
автором фантастического романа, предисловие к которому написал
Герберт Уэллс21, — порой звучит настолько же экзотично, насколько
и современно, и в первом приближении может показаться
полностью произвольным рассуждением. Автор «Монадологии и
социологии» предстает как этакий оригинал, сравнивающий количество
клеток в организме с численностью населения Китая, предающийся
«метафизическому разгулу» и утверждающий, что боязнь
показаться смешным не входит в число философских добродетелей (наст,
изд., с. 41). Вместе с тем при всей нестрогости формы проблематика,
с которой работает «Монадология и социология», сохраняет связь с
классическими философскими дискурсами — прежде всего, с
монадологией Лейбница. Тард отталкивается от нее, пытаясь построить
реляционную онтологию на основе понятия «имения», или
«владения», как модели всякого отношения и одновременно подвергнуть
сомнению приоритет тех отношений, в которых участвует
человеческое сознание:
...из принципа „я есмь" при всем многообразии мира невозможно
вывести никакого существования, кроме моего: отсюда — отрицание
внешней реальности. Но возьмите в качестве основополагающего
факта постулат „я имею", и вам окажутся даны неотъемлемые друг
от друга имеющее и имеемое (наст, изд., с. 61).
Элементы связаны разными формами владения, складываясь в
общества — в итоге тардовский проект оказывается «не столько лейб-
ницианской социологией, сколько социализированной
монадологией»22 или «социологическим истолкованием всех вещей» (наст, изд.,
с. 42).
Все это делает Тарда не только «подлинным изобретателем» ак-
торно-сетевой теории23, но и неожиданным попутчиком
«спекулятивного поворота» в философском реализме24. Как и Дюркгейм,
21 Тард Г. Отрывки из истории будущего / Пер. Н. Н. Полянского. М.:
В. М. Саблин, 1906.
22 Candea M. Revisiting Tarde's House. P. 8.
23 Latour B. Tarde's Idea of Quantification. P. 160.
24 The Speculative Turn: Continental Materialism and Realism / ed. by L.
Bryant, N. Srnicek and G. Harman. Melbourne: repress, 2011.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
87
Тард принадлежал к европейской философской традиции и не мог
игнорировать наследие критической философии. Но если Дюркгейм,
которого Пьер Бурдье как-то назвал «хорошим кантианцем», на
более позднем этапе своей работы попытался показать социальное
происхождение категорий25, сделав их предметом социологического
анализа, «плохой кантианец» Тард превратил саму социологию в
метод спекулятивного исследования:
Коль скоро суть вещей для нас все равно в конечном счете
недоступна и мы вынуждены, дабы приблизиться к ней, измышлять
гипотезы, примем с готовностью эту необходимость и пойдем в ее
исполнении до конца. Hypotheses fingo, скажу я со всей наивностью. Что в
науках опасно, так это не отточенные предположения, логически
развиваемые до самых темных глубин и безвыходных пропастей, а
блуждающие в уме призрачные идеи. Социологическая точка зрения
на все и вся кажется мне одним из таких призраков, преследующих
умы современных мыслителей. Посмотрим же как следует, куда
суждено ей нас привести (наст, изд., с. 41).
Таким образом, сегодня Тарда, скорее всего, читает тот, кто
читает Латура и a fortiori следит за развитием «спекулятивного
поворота», причем в обоих случаях центральным текстом тардовского
корпуса является именно «Монадология и социология». С
известными оговорками теоретическое предприятие Тарда можно
обозначить как «спекулятивную социологию», отдавая должное надеждам,
которые он связывал с социологической точкой зрения —
«проницательнейшей из тех, которыми мы располагаем» (наст, изд., с. 44), но
также и родству его мысли с современной спекулятивной
философией, руководствующейся императивами во многом, сходными с
тардовским Hypotheses fingo26. Наконец, сложно удержаться от
упоминания еще одного значения слова «спекулятивный», отсылающе-
25 Дюркгейм Э. Социология и теория познания // История психологии. XX
век: [хрестоматия] / Ред. П. Я. Гальперин, А. Н. Ждан. М.: Академический
проект; Екб: Деловая книга, 2003. С. 352-386.
26 Ср.: «Сталкиваясь с реальным, мы вынуждены спекулировать, то есть
делать именно то, что, согласно Канту, мы делать не можем и не должны»
(Shaviro S. The Universe of Things: On Speculative Realism. Minneapolis and
London: University of Minnesota Press, 2014. P. 66).

88
Дмитрий Жихаревич
го к speculative fiction — жанру фантастической литературы,
который, согласно одному из выдающихся его практиков, представляет
собой не что иное, как искусство идти до конца в продумывании
даже самых неправдоподобных гипотез, не нарушая при этом уже
известных фактов27. Нечто подобное и делает Тард, предположив,
что полученные в разных науках новые результаты можно
согласовать в рамках единой картины мира, основанной на своего рода
секуляризованной монадологии, и попытавшись проанализировать эту
гипотезу во всей полноте ее следствий.
Бесконечно малое
«Монадология и социология» начинается с попытки
зафиксировать специфический опыт, связанный с развитием новоевропейской
науки: по мнению Тарда, быстрый рост научного знания,
примерами которого являются ньютоновская механика, закон сохранения
массы в химии, клеточная теория в биологии и т. д., свидетельствует
о том, что монады, «дочери Лейбница», повсеместно внедрились в
современную науку (наст, изд., с. 9-10). Если для Лейбница
существование монад было логической необходимостью (поскольку мир
состоит из агрегатов, или сложных субстанций, должны
существовать и простые28), Тард подчеркивает, что к гипотезе монад
подводит сам ход научного процесса (наст, изд., с. 9). Каждая научная
дисциплина рано или поздно упирается в некий элемент (клетку,
атом, индивида), который она не способна редуцировать, оставаясь
в своих пределах: минимальные объекты анализа физики, биологии,
социологии все еще являются сложными субстанциями в лейбни-
цевском смысле (тело индивида состоит из клеток, клетки из атомов
и т. д.). Наука, таким образом, соскальзывает в область бесконечно
малого, и «нет такого средства, которое позволило бы остановиться
на этом склоне»: все происходит из бесконечно малого и
возвращается к нему; оно является причиной «всего конечного и определен-
27 Heinlein R. On the Writing Speculative Fiction // Of Worlds Beyond: Science
of Science Fiction Writing / ed. by L. A. Eshbach. Pennsylvania: Fantasy Press,
1947.
28 Лейбниц Г. В. Монадология // Сочинения в четырех томах. Том 1. М.:
«Мысль», 1982. С. 413-429/ Перевод Е. Н. Боброва. §§ 1-2.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
89
ного», качественно от него отличаясь (наст, изд., с. 14)29. Однако
само по себе понятие бесконечно малого не лишено противоречий, а
кроме того, не имеет позитивного содержания, — и именно это
обстоятельство и делает монадологическую гипотезу осмысленной.
Тард предполагает, что за бесконечно малым элементом
угадывается «вполне позитивное понятие, которого у нас, может быть, и нет,
но которое тем не менее должно присутствовать» (наст, изд., с. 16).
Сделав вывод, что «бесконечно малое, иными словами —
элемент, есть источник и цель, субстанция и основание всего» (наст,
изд., с. 15)30, и уточнив, что под бесконечно малыми элементами
подразумеваются автономные и активные агенты — «существа», или
«деятели» (acteur)31, — Тард стремится показать, что ход развития
науки требует редукции картезианства и принятия специфической
формы панпсихизма (Тард использует выражение «универсальный
психоморфизм»). «Распылив Вселенную», наука вынуждена
«одухотворить ее пыль» (наст, изд., с. 32). Осуществить эту редукцию
можно либо идеалистически, либо монадологически. В первом случае
материальная Вселенная представляется лишь набором
субъективных состояний сознания, от которых невозможно перейти к вещам в
себе:
29 Ср.: там же, §§ 2-6, §§ 8-9.
30 Ср.: там же, § 3.
31 Тард использует здесь слово acteur, в котором нетрудно узнать
«актора» — современный технический термин социальных наук. Вместе с тем
перевод «деятель» представляется более предпочтительным, поскольку
позволяет удержать дистанцию между текстом Тарда и его современными
прочтениями. Во-первых, на момент создания «Монадологии и
социологии» современное значение слова «актор» еще не сложилось, во-вторых, для
Тарда «истинными деятелями» являются только простые субстанции,
поэтому, например, такой агрегат, как народ, не является «анонимным и
сверхчеловеческим деятелем», но сам составляется из множества истинных
деятелей-монад. Помимо «субстанциальной» трактовки монад, которой
придерживается, например, Г. Харман, возможно и «функциональное»
прочтение, когда способность к действию не закрепляется за простыми
субстанциями, а приписывается элементу всякий раз, когда имеет место оппозиция
элемент/агрегат. Функциональная трактовка монад дается, например, здесь:
Debaise D. The Dynamics of Possession // Mind that Abides: Panpsychism in the
New Millennium / ed. by D. Skribna. Amsterdam: John Benjamins, 2008.

90
Дмитрий Жихаревич
...признавать, что нам неведомо, каково бытие камня или растения в
себе, и в то же время настаивать на том, что они существуют,
логически недопустимо; содержание нашего представления о них, как
нетрудно показать, исчерпывается состояниями нашего духа (наст,
изд., с. 20).
Напротив, монадологическая точка зрения утверждает, что «вся
внешняя Вселенная состоит из душ, отличных от моей души, но по
существу ей родственных» — в той мере, в какой они наделены
верой и желанием, «неподвластными упрощению» всеобщими
«душевными силами», которые являются источником суждений и
понятий, утверждения и воли (наст, изд., с. 21). Следовательно, если
«бытие в себе по существу подобно нашему бытию, то оно перестает
быть непознаваемым и становится утверждаемым» (наст, изд., с. 20).
Таким образом, «монадологическая редукция» делает Вселенную
«абсолютно прозрачной» (наст, изд., с. 22).
В этих рассуждениях Тард опирается на свою более раннюю
теорию элементарных способностей веры и желания32. Эти способности
активируются в результате воздействия предмета на органы чувств33,
но логически и психологически предшествуют ощущению34.
Ощущение же, по Тарду, складывается из собственно «чувственного
элемента» и неявного суждения, выражающего определенную степень
веры — субъективную оценку достоверности чувственных данных.
Вера, таким образом, изначально присутствует в чувственном
опыте, будучи при этом отличной от его содержания. В свою очередь,
ощущение требует определенной восприимчивости или внимания, а
внимание, если абстрагировать от него все физиологические и
психологические элементы, является чистым усилием желания. Так,
заметив на горизонте некий объект (например, силуэт человека),
наблюдатель начинает всматриваться в него, фокусируя внимание,
32 См.: Tarde G. La croyance et le désir: possibilité de leur mesure // Revue
philosophique, vol. 10, 1880. P. 150-180; Tarde G. Belief and Desire // Tarde G.
On communication and social influence; selected papers (The Heritage of
Sociology) / trans, by T. Clark. Chicago: University of Chicago Press, 1969; Тард Г.
Законы подражания. M.: Академический проект, 2011.
33 Tarde G. Belief and Desire // Tarde G. Op. cit. P. 203.
34 Ibid. P. 198.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
91
чтобы убедиться в достоверности видимого (действительно ли это
человек?). Иными словами, внимание является желанием уточнить
зарождающуюся веру, либо усилить веру существующую35. При этом,
в отличие от качественного характера содержания ощущений, вера
и желание имеют количественную природу, то есть их изменения
являются изменениями степени — от сомнения до убежденности и
от слабой склонности до страсти — и теоретически измеримы. Как
«реальные количества» вера и желание всегда отделимы от
качественного содержания ощущения, поэтому могут присутствовать в
опыте неявным образом (как в примере с наблюдателем) и не
осознаваться как таковые, в то время как говорить о «бессознательных,
или неощущаемых, ощущениях» невозможно (наст, изд., с. 23). Это
позволяет Тарду утверждать, что вера и желание независимы от
наличия «души», подобной человеческой: обладая всеобщим
характером в «чистом и абстрактном значении» (наст, изд., с. 74), обе силы
присутствуют как в человеческой психике, так и за ее пределами
(например, в психике животных и растительных монад).
Количественный характер веры и желания позволяет перейти от
антропоморфизма к «универсальному психоморфизму» и
согласовать его с научным механическим объяснением: между
количественно измеримым движением и качественным ощущением нет
противоречия, так как в их основе лежат вера и желание как
«статическая и динамическая силы» (наст, изд., с. 24). Движение тел сводится
к суждениям и намерениям монад; пространство и время, вопреки
Канту, оказываются не «простыми формами нашей
чувствительности», а древними продолжительными «квазиощущениями, через
которые нам, благодаря нашим способностям к вере и желанию...
передаются степени и способы веры и желания, присущие иным,
нежели мы сами, психическим деятелям» (наст, изд., с. 22), и распадаются,
соответственно, на совокупность «элементарных областей»,
занимаемых монадами, и совокупность их элементарных желаний.
Секуляризация монадологии
Набросав свою теорию монад, Тард уточняет, что наблюдаемая в
природе и обществе постепенность — медленное накопление мель-
35 Ibid. Р. 195-197.

92
Дмитрий Жихаревич
чайших изменений — является результатом их действий, причем
эти последние он называет «истинными действиями» (наст, изд.,
с. 16). Акцент на действиях сделан не случайно. У Лейбница
непрерывное внутреннее изменение монад представляло собой перемену
элементарных восприятий под воздействием внутреннего
принципа, или стремления36. Кроме восприятий и их изменений в монадах
нет ничего, «и только в них одних могут состоять все внутренние
действия простых субстанций»37. В то же время монады Лейбница
активны лишь в той мере, в какой они обладают совершенствами, то
есть постольку, поскольку они «подражают» совершенному Богу,
единственному подлинному носителю агентности, и сообщаются
друг с другом лишь при его посредничестве38. Опережая здесь свое
собственное рассуждение на один ход, Тард отступает от Лейбница,
наделяя монады в равной мере агентностью, то есть переходя от
монотеизма к «мириатеизму» (наст, изд., с. 32). Таким образом, во-
первых, тардовские монады получают возможность воздействовать
друг на друга «вовне» и без участия внешнего посредника;
во-вторых, каждая из них в отдельности может быть инициатором
действия: «любому [преобразованию] кладет начало некий элемент,
единственный и уникальный» (наст, изд., с. 16).
Наделение монад агентностью предсказуемо создает ряд
проблем, связанных с согласованием их действий. Констатировав, что
«мириатеизм нуждается в объяснении всеобщего — пусть и сколь
угодно несовершенного — согласия феноменов» (наст, изд., с. 32), на
месте лейбницевских закрытых монад «без окон» и Бога,
координирующего и опосредующего их связи39, Тард предлагает «допустить
существование открытых монад, не внешних по отношению друг к
другу, а, наоборот, преданных взаимопроникновению» (наст, изд.,
с. ЗЗ)40. Этот ход влечет за собой несколько важных следствий.
Во-первых, взаимно проницаемые монады не изолированы, но
находятся в непосредственном контакте друг с другом: Тард устра-
36 Лейбниц Г. В. Монадология, §§ 10-15.
37 Там же. § 17.
38 Там же. Монадология § 48-51, Rescher N. G. W. Leibniz's Monadology.
Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1991. P. 34.
39 Лейбниц Г. В. Монадология, § 7, §§ 60-63
40 Как выразился Б. Латур, Тард был, возможно, самым
последовательным атеистом (Latour В. Tarde's Idea of Quantification. P. 155).

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
93
няет различие между действующими и конечными причинами, что
требует пересмотра самой концепции действия и причинности41.
Способ действия монад Тард уподобляет ньютоновской гравитации —
«действию на расстоянии», однако каждая из них оказывается
одновременно и носителем агентности, и «некоей вселенской средой (или
средой, стремящейся разрастись до вселенских масштабов),
Вселенной в себе», не «микрокосмом, но всем космосом, который целиком
и полностью завоеван, вобран в себя одним-единственным
существом» (наст, изд., с. 34). Разомкнутые монады Тарда представляют
собой множество пересекающихся и расширяющихся «сфер действия»
и не столько выражают, сколько пропускают через себя Вселенную,
находясь в непосредственном взаимодействии друг с другом:
Что, в самом деле, мы вкладываем в конечное звено дисконтинуума,
если не тот же континуум? Мы вкладываем в него... всю
совокупность прочих существ. Каждая вещь заключает в своих недрах все
реальные или возможные вещи (наст, изд., с. 34)42.
Эта универсальная связность означает, что действие одной монады
опосредуется всеми остальными и обессмысливает различения
причины и следствия, цели и средства. Тард делает вывод о том, что
взаимопроницаемость монад приводит к генерализации понятия
общества, поскольку таковым оказывается каждая вещь, а каждый
феномен, соответственно, — социальным фактом (наст, изд., с. 34).
Таким образом, секуляризация монадологии приводит к ее
«социализации».
Во-вторых, взаимопроникновение монад отменяет границу
внешнего и внутреннего и обеспечивает их связь друг с другом, но не
гарантирует стабильности мира, а наоборот, превращает ее в
контингентный результат, подлежащий объяснению. У Лейбница
наделенный мудростью, благостью и всемогуществом Бог «производил»
наилучший из возможных миров и устанавливал порядок между
монадами43; у Тарда сами монады оказываются носителями
индивидуальных проектов, «противоположных интересов и устремле-
41 Лейбниц Г. В. Монадология, § 79.
42 Там же. §§62-68.
43 Там же. §§51-55.

94
Дмитрий Жихаревич
ний» (наст, изд., с. 31)44. В отсутствие предустановленной гармонии
упорядоченность мира ничем не обеспечена, и реальность
приобретает «причудливые, конвульсивные черты, не оставляющие
сомнений в том, что ее раздирают междоусобные конфликты,
прерываемые непрочными соглашениями» (наст, изд., с. 68), что, в свою
очередь, является свидетельством множественности и многообразия
действующих сил.
В «Монадологии и социологии» нет ясного описания того, как
именно происходит взаимодействие монад. На уровне метафор
Тард в начале книги сравнивает его с борьбой и принуждением, а в
конце — с религиозной пропагандой и убеждением. С одной
стороны, монадам присуща потребность в концентрации, поскольку
всякое действие опосредовано множеством других. С другой
стороны, «везде и всегда сплачиваться значит уподобляться друг другу, то
есть подражать», а «общественный инстинкт» побуждает нас к тому,
чтобы «подражать себе подобным, перенимать верования и желания
окружающих» (наст, изд., с. 56). Концентрация и подражание
являются, таким образом, двумя аспектами одного и того же процесса,
за которым стоит деятельность веры и желания — сил, способных
создавать и разрушать общества (наст, изд., с. 26, 56). Однако в
главе VI выясняется, что монады не исчерпываются верой и
желанием (наст, изд., с. 45), но являются «не единицами, а особого рода
целокупностями», а также — «особого рода виртуальностями»,
воплощающими «некую вселенскую идею, всегда призванную, но лишь
в редких случаях предназначенную к действительной реализации»
(наст, изд., с. 68). К реализации этой идеи монады подталкивает
присущая им алчность (avides):
Каждая монада притягивает к себе мир, тем самым как нельзя лучше
овладевая собою... всякая возможность стремится реализоваться,
всякая реальность стремится стать всеобщей: отсюда то изобилие
вариаций, что окутывает и пронизывает все стороны физической и
общественной жизни. Всякая реалия, всякая особенность, едва
возникнув, стремится универсализироваться (наст, изд., с. 70).
44 Ср.: там же, §78.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
95
Монады являются носителями универсальных «проектов», которые
не гармонируют, а конкурируют, и всякая стабильность —
например, природные закономерности или относительное постоянство
биологических типов — является результатом победы одной
монады, сумевшей навязать свой «проект» множеству других, тоже
бывших «свободными и самостоятельными, не меньше своих
завоевателей жаждавшими вселенского господства и уподобления» (наст,
изд., с. 34). Результаты этой борьбы никогда не являются
гарантированными, однако более важно то, что и победившие, и проигравшие
«проекты» неотделимы от самих монад. Тард сравнивает их с
идеями Платона, вложенными в атомы Эмпедокла, «философа,
который... признавал многообразие элементов» (наст, изд., с. 69). «Идея»
неотделима от самой монады, поэтому единственным способом ее
навязать становится подражание, выступающее одновременно и
средством, и «ставкой» борьбы: тардовские монады пытаются
уподобить друг друга самим себе. Но так как уподобление идет лишь до
тех пор, пока внутренние различия элементов не утратят
«способность сделать сосуществование этих элементов невозможным» (наст,
изд., с. 58), подобие никогда не переходит в полную идентичность, а
количество — в качество: имеют место лишь вариации
интенсивности. В результате возникают не идеальные копии,
абстрагировавшись от которых можно было бы вообразить трансцендентный
«оригинал», а несовершенные повторения. В мире Тарда бессмысленно
говорить о стабильном социальном порядке или неизменном законе
природы — это одно и то же: не более чем временные эффекты
концентрации и подобия монад, складывающихся в тот или иной
«регулярный механизм» — звездный, жизненный, молекулярный и т. д.
Так же, как «вселенская идея» не отделима от самой монады,
регулярность не существует вне серии «случаев» или, что то же самое,
совокупности подобных, но не идентичных экземпляров.
Таким образом, предпринятая Тардом секуляризация
монадологии сохраняет лейбницевский принцип множественности и
различия простых субстанций, но устраняет Бога, передавая его
важнейшие «функции» — обеспечение связности и упорядоченности
элементов — самим монадам путем их «раскрытия» и наделения агент-
ностью. Дальнейшие рассуждения Тарда вращаются вокруг этой
идеи: в свете «мириатеизма» он анализирует учения о социальной и

96
Дмитрий Жихаревич
биологической эволюции, параллельно детализируя свою теорию
монад, а затем переходит к формулировке новой теории общества.
Различие и повторение
«Мириатестическая» интерпретация монадологии Лейбница
позволяет Тарду подвергнуть критике общий религиозный корень как
телеологии, так и современных теорий эволюции. Исходным
пунктом его рассуждений становится идея множественности и различия
монад (наст, изд., с. 58)45, однако Тард, в отличие от Лейбница, у
которого монады творит Бог и одного Бога достаточно46, не считает
монад сотворенными. Во-первых, так как все монады обладают
собственными универсальными проектами, крайне маловероятно, что
одной из них удастся подчинить себе сразу всех остальных: на место
одного «большого» Бога «Монадологии» приходит множество
малых, каждый со своим телосом. Во-вторых, поскольку монады
изначально одушевлены, нет нужды прибегать к объяснению сознания
через движение по «лестнице феноменальных усложнений» от
атома к человеческому «Я» (наст, изд., с. 43). Сознание не зарождается
спонтанно на определенной ступени «организации материи» —
материя изначально «соткана из разума» (наст, изд., с. 31). В-третьих,
Тард отбрасывает и важную для ранней социологии идею
функциональной дифференциации, так как она неявно предполагает
существование «первозданного тождества», из которого путем
дифференциации возникает Вселенная, что для Тарда равносильно
чуду (наст, изд., с. 48). В последнем случае основным объектом
критики оказывается Г. Спенсер и его концепция универсальной
дифференциации и интеграции в живых и социальных организмах.
Следствием этой концепции, по мнению Тарда, является
представление о том, что результат всегда сложнее условий, а эффект
действия — сложнее его мотивов. Но, говорит Тард, если бы это было так,
дифференциация должна была бы усиливаться в ходе эволюции.
Однако проверить это нельзя, так как невозможно измерить
«количество» различия в мире. Дифференциация идет во многих
направлениях одновременно: так, например, нельзя сказать, приводит ли
45 Ср.: там же, § 9.
46 Там же. § 39, § 47.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
97
смена агрегатного состояния воды к увеличению или уменьшению
различий между молекулами: «дело лишь в том, что различия
одного рода, внутренние, сменились различиями иного рода —
внешними» (наст, изд., с. 48). Так как различие «имеет необходимый и
абсолютный характер», а «существовать значит отличаться», Тард
отвергает теорию дифференциации Спенсера, поскольку ее принятие
означало бы признание онтологической первичности гомогенного —
пусть и сколь угодно нестабильного — состояния:
...тождество есть не что иное, как минимум, а значит, вид, причем
крайне редкий вид различия, так же как покой есть лишь частный
случай движения», тогда как «различие есть в некотором смысле
субстанциальная доля вещей, то, что является в них самым
особенным и одновременно самым общим (наст, изд., с. 48).
Таким образом, гомогенность и простота, с одной стороны,
представляют собой контингентный результат борьбы монад,
нивелировавшей предшествующие различия, а с другой — скрывают новые
различия иного порядка. Подобия и повторения являются лишь
промежуточными звеньями космической цепочки различий,
которые достигают максимума в монадах, а затем перераспределяются
при образовании агрегатов: исходные элементарные различия
между монадами временно стираются, и проступают контуры
«трансцендентных различий» между агрегатами, которые Тард также
называет «регулярными механизмами» или обществами. Регулярность,
подобие и повторение могут возникать лишь на уровне сложных
субстанций. Но поскольку агрегаты (атом, клетка) являются
одновременно элементами других агрегатов (молекулы, органа, тела),
элементы «принадлежат тому миру, который они сообща образуют,
всегда лишь одною своей стороной, тогда как другие их стороны
остаются вовне» (наст, изд., с. 55), и обладают более
фундаментальной реальностью. Эти соображения позволяют Тарду выделить два
источника изменчивости. Внешняя изменчивость случайна и
связана с тем, что «атрибуты, которые элемент получает благодаря
вхождению в свой полк, не исчерпывают его природы; у него есть и
другие склонности, другие инстинкты, сообщаемые ему другими
вербовками» (наст, изд., с. 56). С другой стороны, каждый элемент со-

98
Дмитрий Жихаревич
держит источник изменчивости и в самом себе — склонности и
инстинкты, «идущие изнутри, из него самого, из его собственной
коренной субстанции» (наст, изд., с. 56). Если внешняя изменчивость
связана с тем, что элементы входят в состав многих агрегатов
одновременно, находясь на пересечении линий «вербовки», и потому
чаще всего нейтрализуется, то внутренняя изменчивость оказывается
плодотворной. Ее источником является идущая внутри агрегатов
борьба между «вселенской идеей» главенствующей монады и
подавляемыми ею остальными (наст, изд., с. 69-70). Таким образом,
различие не останавливается и внутри сложных субстанций. Эволюция
развертывается как процесс «пересечения феноменальных слоев,
которые характеризуются поочередно регулярностью и
прихотливостью, постоянством и зыбкостью обнаруживаемых ими
отношений» (наст, изд., с. 49), но на всех уровнях «порядок и простота»
оказываются средними терминами между началом и концом цепочки
различий.
Такого рода динамику, позже обозначенную Ж. Делёзом как
«диалектика различия и повторения»47, Тард обнаруживает и в
органическом, и в механическом мирах, между которыми, по его
мнению, нет непреодолимой пропасти (наст, изд., с. 36). Г. Спенсер,
заметивший подобие организмов и обществ, попросту дал своей
находке неверную интерпретацию: это организм является обществом,
а не наоборот, следовательно, «существо чисто механическое тем
более должно быть таковым, ибо прогресс наших обществ как раз и
состоит в механизации» (наст, изд., с. 36). Аргументация Тарда
направлена здесь против значительной части ранней социологии, от
О. Конта до Э. Дюркгейма, для которых ни органическая, ни тем
более социальная жизнь не могли сводиться к механике, находясь в
отношениях возрастающей сложности. Тард переворачивает
последовательность стадий прогресса и оппозицию механизма/организ-
47 Ср.: «Повторение расположено между двумя различиями, заставляет
нас переходить от одного порядка различия к другому: от внешнего
различия к внутреннему, от простого различия к трансцендентному, от различия
бесконечно малого к различию персональному и монадологическому.
Повторение, следовательно, процесс, при котором различие не увеличивается
и не уменьшается, но процесс „различается" и „выступает как самоцель"»
(ДелёзЖ. Указ. соч. С. 102-103).

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
99
ма. Общественный прогресс есть движение «с варварской и в
известном смысле органической стадии на стадию физическую и
механическую», к административному, научному, рассудочному
уровню развития (наст, изд., с. 36). Механическое связано с симметрией,
унификацией, регулярностью, усиливающимися по мере
прогрессивного движения обществ, но одновременно и с деспотизмом,
поскольку симметрия и регулярность являются «плодом не многих
смешанных и препятствующих друг другу замыслов, а одного
персонального и без помех осуществленного плана» (наст, изд., с. 39).
Возможность осуществления такого замысла и является критерием
прогресса, который Тард понимает в духе высокого модернизма48,
восхищаясь примерами «деспотической симметрии» — философией
Канта, наполеоновским правом, рациональным городским
планированием и колониальной архитектурой. Но так как в органике и
механике наблюдается значительно большая регулярность и
симметрия, чем в обществах людей, Тард заключает, что, будучи
намного древнее и многочисленнее человеческих обществ, клеточные
и атомные общества уже достигли более высокого уровня развития,
благодаря владычествующему над ними «просвещенному
деспотизму» (наст, изд., с. 40), воплощающему «персональный план»
победившей монады-деспота. Гипотетическое общество, зашедшее на
этом пути еще дальше и достигшее вершины прогресса,
превратилось бы во «что-то каменное и кристаллическое, до странности
контрастирующее с эксцентричным обаянием и живой сложностью, что
были свойственны [ему] вначале» (наст, изд., с. 73). Таким образом,
Тард восстанавливает в правах телеологию, разновидностью
которой оборачивается развернутая им «диалектика различия и
повторения». Но это уже не «макротелеология» монотеизма,, а
«микротелеология» мириатеизма, так как в конечном счете именно монады
являются носителями деспотических замыслов, которые, однако, в
силу их множественности, встречают сопротивление друг друга. У
Вселенной нет и не может быть одной цели, но есть своего рода
равнодействующая — слепое стремление, которое Тард сравнивает с
48 См.: Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как
проваливались проекты улучшения человеческой жизни / Пер. с англ. Э. Н.
Гусинского, Ю. И. Турчаниновой. М.: Университетская книга, 2005. С. 152-153.

100
Дмитрий Жихаревич
шопенгауэровской волей, распадающееся на множество
элементарных вер и желаний монад (наст, изд., с. 27).
Общества изнутри и снаружи
В главе VII Тард приступает к формулировке своей «позитивной»
теории общества, определив его как «взаимное владение каждого
всеми, принимающее самые разнообразные формы» (наст, изд.,
с. 60), и набрасывает «философию владения». Владение, или
собственность, или имение, является наиболее фундаментальным
понятием, «которое открывается нам в себе»: Тард предлагает заменить
cogito на принцип «я желаю, я верю и, следовательно, я имею» (наст,
изд., с. 62). Наделенные верой и желанием в качестве агентов
(«деятелей»), монады вовлечены в некий порядок отношений владения
друг другом («собственности»), который определяет их способность
к действию: они «не могут быть деятелями, не будучи
собственниками» (наст, изд., с. 64). С одной стороны, сущность элемента — его
деятельность, каждый элемент «целиком и полностью находится
там, где он действует» (наст, изд., с. 33); с другой стороны, эта
деятельность «предъявляется нам не иначе, как вносимое в самую суть
их собственности изменение» (наст, изд., с. 64), а собственностью
элемента является «вся совокупность других собственников» (наст,
изд., с. 63), будут ли это атомы, молекулы или клетки. Таким
образом, действия монад, выражаясь современным языком, являются
распределенными.
Этимология ключевого понятия «владение» (posession49) отсылает
не только к физическому и юридическому владению и
собственности, но и к владениям как совокупности пространств и предметов,
находящихся во владении, и к о-владению в смысле одержимости,
как когда человеком овладевает какая-то идея. Монады
принадлежат друг другу, однако «степень их взаимной принадлежности
может различаться, и каждая из них стремится расширить и упрочить
49 См. анализ понятия possest у Ж. Делёза: Делёз Ж. Лекции о Лейбнице.
1980, 1986/1987 / Пер. с фр. Б. Скуратова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.
С. 316-317. Очевидны также и связи тардовского possession и латинского
potere, владения и власти. Впрочем, вопросы власти и политики Тард в
«Монадологии и социологии» специально не обсуждает.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
101
свои владения: отсюда их постепенная концентрация. Кроме того,
монады могут взаимно принадлежать друг другу множеством
различных способов, и каждая из них ищет новые возможности
овладения себе подобными: отсюда их превращения» (наст, изд., с. 68).
Будучи разнообразным по форме, владение также может иметь
разную интенсивность:
Так, во взаимном владении друг другом состоят звезды, и сила этого
владения возрастает или убывает в обратной пропорции к квадрату
расстояния между ними. Жизненная сила организмов, то есть
внутренняя сплоченность их частей, повышается или снижается
непрерывно (наст, изд., с. 65).
Тард ясно обозначает универсальный характер этого отношения:
владение может быть физическим, ментальным, общественным и т. д.,
то есть связывает элементы в любых сложных субстанциях (наст,
изд., с. 65). Так, например, клетка биологического организма
обладает всеми остальными клетками как биологической
собственностью; в таком же духе Тард говорит об атомах и молекулах и т. д.,
причем во всех случаях речь идет о взаимном владении, каковым
является «всякое внутриобщественное отношение», хотя владение
может быть и «односторонним, как во внеобщественных отношениях
между господином и рабом или между земледельцем и его
тягловым животным» (наст, изд., с. 64). Таким образом, по мере
концентрации элементы образуют обособленные множества взаимных
отношений — «общества» или «регулярные механизмы», — внутри
которых владение взаимно и которые связаны друг с другом
односторонними, или внеобщественными отношениями. Господин и раб
представляют собой такие «общества-в-себе», в то время как
отношения между ними являются внеобщественными — Тард здесь
отталкивается от античной теории (и практики) рабства50, но остается
50 Ср.: Аристотель. Политика. Книга I (II, 6-7) // Сочинения в 4-х томах.
М.: Мысль, 1983. Т. 4. / Пер. с др.-греч. С. А. Жебелева. Тард полагал, что
отношения господина и раба или спартанца и илота не могут считаться
общественными: во-первых, в силу их экономической природы, во-вторых,
так как они основаны на принуждении. См.: King A. Op. cit. Развитие идеи о
том, что наемный труд при капитализме представляет собой генерализо-

102
Дмитрий Жихаревич
последовательным: говорить о внутриобщественном отношении
можно лишь когда «приведенное к обоюдности и всеобщности
древнее рабство» сделает «каждого гражданина одновременно
господином и слугою всех остальных» (наст, изд., с. 61). Выше,
обсуждая уподобление организмов общественным группам, Тард
приводит другие примеры внеобщественных связей: ими оказываются
отношения «с фауной, флорой, почвой, атмосферой... или же с
членами иностранных, иначе устроенных обществ» (наст, изд., с. 40).
Напротив, внутренние отношения рассматриваются Тардом как
всесторонние (omnilatérales), и на этом поприще человеческие
общества серьезно уступают обществам биологическим: по сравнению с
клетками или атомами люди рассеяны и их значительно меньше,
поэтому «общественный агрегат подразумевает необычайно мало
внутриобщественных... связей между своими членами и мешает им
завязывать между собой всесторонние общественные отношения,
предполагаемые шарообразной формой клетки или организма»
(наст, изд., с. 40).
Помимо того, что отношения могут быть взаимными и
односторонними, они также могут устанавливаться как между «отчетливо
индивидуальными» элементами, так и между элементами и
«неразделимыми группами других элементов» (наст, изд., с. 66). В обеих
парах Тард отдает предпочтение первому термину: подлинно
плодотворным является отношение двух индивидуальных монад,
обоюдное владение «выше» одностороннего (наст, изд., с. 67). Во вне-
общественных отношениях (например, при созерцательном или
практическом изучении природы) пробиться к отдельному элементу
другого общества — будет ли это молекула воды или горной породы,
или растительная клетка — крайне сложно:
...каждый объект моей мысли представляет собой герметично
закрытый мир элементов, которые, несомненно, знают друг друга или
глубоко сплочены друг с другом, как члены общественной группы,
но мне позволяют охватить себя только всей группой и извне. Химик
вынужден лишь предполагать существование атома, понимая, что он
ванное рабство см. в Graeber D. Turning Modes of Production Inside Out: Or,
Why Capitalism is a Transformation of Slavery // Critique of Anthropology, 26 (1),
2006. P. 61-85.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
103
никогда не сможет воздействовать на него индивидуально (наст,
изд., с. 66).
И наоборот, отношения между отчетливо индивидуальными
элементами характерны для «общения с себе подобными», наилучшим
примером которого оказывается «общественный мир», где монады
«схватываются, со всей откровенностью разворачивая друг перед
другом, друг в друге, друг через друга свои изменчивые свойства.
Вот отношение, как оно есть, вот владение в чистом виде, по
отношению к которому иные разновидности владения — это не более
чем наброски или бледные тени» (наст, изд., с. 66). Таким образом,
как только дело доходит до человеческих обществ, «нам ведомо все,
здесь происходящее», так как «здесь мы сами являемся
элементарными частицами сплоченных систем личностей, именуемых
городами или государствами, полками или конгрегациями» (наст, изд.,
с. 44).
Аргументацию Тарда здесь противоположна тому, что будет
говорить в своем методологическом манифесте Э. Дюркгейм. Если для
Тарда социальный мир является ближайшим объектом познания,
поскольку является доступен непосредственному наблюдению, для
Дюркгейма дело обстоит наоборот: социальный факт, как вещь,
«противостоит идее, как то, что познается извне, тому, что
познается изнутри»51. По Тарду, напротив, «непроницаемыми для ума»
являются только те вещи (они же общества), элементом которых этот
«ум» не является. С точки зрения человека таким представляется
природный мир: общества звезд, атомов и клеток кажутся более
гомогенными и простыми, чем они есть на самом деле лишь потому,
что невозможен прямой контакт с их элементами. Тард замечает
далее, что в подобных отношениях только и возможно
представление об иерархически структурированных уровнях реальности,
отличающихся друг от друга по степени сложности. Напротив, в
обществе — единственной реальности, знакомой нам изнутри (наст, изд.,
с. 45) — никакие ассоциации или объединения, даже самые тесные и
гармоничные, не приводят к возникновению «реального, а не
метафорического „коллективного Я", которое как бы прибавляется к
сумме элементов, составляющих группу» (наст, изд., с. 44). В отличие от
51 Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. С. 9.

104
Дмитрий Жихаревич
Дюркгеима, полагавшего, что «сплачиваясь друг с другом, взаимно
дополняя и проникая друг в друга, индивидуальные души дают
начало новому существу, если угодно психическому, но
представляющему психическую индивидуальность иного рода»52, Тард считает,
что даже если у группы есть некий представитель, он всегда
является ее частью, будучи человеком из плоти и крови, а не
«порождением коллектива своих подданных или подчиненных» (наст, изд.,
с. 44). Но поскольку это так среди людей, говорит Тард, нет
оснований предполагать, что дело обстоит как-то иначе в других
обществах, членами которых мы не являемся. Холизм — это эффект
неполноты информации.
Свой аргумент против холизма Тард обращает против понятия
индивида. Как и в случае с человеческим обществом, сознающее «Я»
является не отдельной сущностью, а сознанием одной из
«руководящих монад, главенствующих элементов мозга» (наст, изд., с. 23).
Поскольку действие в обществе распределено и возможно лишь при
содействии многих других (наст, изд., с. 42), не является
исключением и деятельность, в наибольшей степени овеянная мифами
романтического индивидуализма, — художественное или научное
творчество: сотрудничество множества монад приводит к
появлению великой научной теории в голове Ньютона или Дарвина,
возвещая «мозговую славу» руководящей монады, которая,
представляя всех остальных, остается одной из них:
Если Я — всего лишь одна, пусть и ведущая, монада среди
бесчисленного множества других, живущих в том же черепе, что по
большому счету позволяет нам констатировать низшее положение этих
последних? Разве монарх обязательно умнее своих министров или
подданных? (Наст, изд., с. 42.)
Таким образом, если Тарда «Монадологии и социологии» и можно
назвать «психологическим редукционистом», то не в том смысле,
который имели в виду последователи Дюркгеима, запуская в оборот
это клише: конечным пунктом редукции является не психология
индивида, а «психика» монады. К этой мысли Тард возвращается в
52 Там же. С. 119-120.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
105
финале книги, где онтология Лейбница смыкается с этикой
Шопенгауэра: смерть «в строгом смысле слова» невозможна и означает
лишь то, что монады, стоявшие во главе человеческого тела,
оказываются низложены и возвращаются в исходное состояние,
очистившись от желания, — возможно, в этом и состоит «объяснение смерти
и оправдание жизни...» (наст, изд., с. 77), как заключает Тард.
Владение и подражание
Предложенная в «Монадологии и социологии» теория общества как
«взаимного владения» отличается от более ранней теории Тарда, в
которой общество определялось как «простая организация
подражательности»53. Тард исходил при этом из своей концепции
космического повторения, потоки или «лучи» которого пронизывают
Вселенную и проявляются в трех основных формах: колебательного
движения — в физическом мире, размножения — в живой природе и
подражания — в обществе. Поскольку причинно-следственное
объяснение основано на повторении, каждая наука стремится
зафиксировать в качестве своего предмета определенный его тип.
Социология, с точки зрения раннего Тарда, должна сконцентрироваться на
подражании — разновидности повторения, характерной для
межчеловеческого, или «интерментального», взаимодействия.
Подражание — это «действие на расстоянии» одного индивида на другого,
своего рода гипноз, где гипнотизируемый подражает гипнотизеру
благодаря харизме или «обаянию» последнего, и не сводится ни к
произволу индивида, ни к эффектам социальной структуры,
развертываясь на межиндивидуальном уровне54. Хотя подражание
является причиной «всего, что есть в человеческих обществах социально-
53 Тард Г. Законы подражания. С. 62.
54 Там же. С. 68-70, 77. Подражание не всегда происходит осознанно и
добровольно (там же, с. 164); на этом основании М. Вебер исключил его из
определения социального действия как «реактивное» (см.: Вебер М.
Избранные произведения: Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова;
предисл. П. П. Гайденко. М.: Прогресс, 1990, С. 627). С точки зрения Тарда,
наоборот, единичный акт, запускающий волну подражания («изобретение»),
не являясь социальным изначально, становится таковым по мере
распространения. См.: Тард Г. Законы подражания. С. 138.

106
Дмитрий Жихаревич
го»55, механизм его работы лежит за пределами предметной области
социологии и основан на деятельности веры и желания, которые
относятся не столько к психологии, сколько к логике — в тардовском
«количественном» понимании, напоминающей современную логику
нечетких множеств. Индивид оказывается пересечением потоков
подражания, сталкивающихся в его сознании и запускающих борьбу
веры и желания — «логические поединки» или «логические союзы»,
результатом которых становится их «сложение» или «вычитание»,
взаимное усиление намерений или замена одного из них на
другое56.
В свете этих рассуждений Тард работает и с понятием общества.
С одной стороны, он доказывает, что общество не может сводиться
к экономике и праву: подражание древнее обмена или разделения
труда — по Тарду, связей скорее «жизненных», а не социальных, — а
право, хотя и основывается на подражании, не исчерпывает всего
многообразия межчеловеческих отношений57. С другой стороны,
моральное, политическое или религиозное единство, характерные
55 Там же. С. 46. Межчеловеческое взаимодействие отделено от биологии
и физики, более того — повторения в физическом, органическом и
социальном мирах аналогичны, но соотносятся односторонне: так, физическое
повторение делает возможным социальное подражание, когда, например,
новость о забастовке передается по телеграфу с одного завода на другой,
вызывая волну протеста (там же, с. 33-35).
56 Там же. С. 137-139. «Логические поединки» приводят к общественным
изменениям, когда одна волна подражания разбивается о другую, один
социальный институт вытесняет другой и т. д.; напротив, «логические союзы»
ведут к взаимной адаптации «изобретений» (там же, с. 143-144). В других
работах «поединки» и «союзы» превратятся в оппозицию и адаптацию,
которые, наряду с повторением, составляют основные понятия тардовской
«социальной логики». См.: Тард Г. Социальная логика. СПб.: Социально-
психологический центр, 1996.
57 Тард Г. Законы подражания. С. 28. Британский социолог Э. Кинг
показывает, что утилитаристские и юридические концепции были неприемлемы
для Тарда также и по моральным основаниям, так как рассматривали
общества, основанные на чистом принуждении, в качестве полноценных, что
делало различение человеческих обществ и характерных для них процессов
подражания принципиальной теоретической и моральной необходимостью.
См.: King A. Op. cit. Р. 50-51.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
107
для «зрелых» обществ, не может приниматься как данность,
поскольку является результатом прошлого подражания58. Первый
аргумент не слишком отличается от антиредукционистской повестки
Дюркгейма, критиковавшего утилитаризм экономистов и
нормативизм правоведов, однако дюркгеймовская попытка автономизиро-
вать социальное как онтологический регион для Тарда также
неприемлема. Общество не сводится к экономике и праву, но не сводится
и к социальному, то есть к подражанию.
Общество на различных его ступенях всегда есть ассоциация, а
ассоциация для социального, подражательного, так сказать, общества —
то же самое, что организация для жизни, или... молекулярное
строение для упругости эфира59.
Общество всегда «относительно», представляет собой процесс
«организации подражательности»: от готовности подражать друг другу,
присущей «собранию существ», до достижения ими в результате
подражания определенной степени единства, так что «общие им черты
являются старинными копиями с одного и того же образца»60. После
того, как социальному или живому существу удается создать
достаточное количество собственных копий, начинаются процессы
«организации», аналогичные в обществе и в живой природе: ткани
становятся органами, а гомогенные демократические сообщества —
иерархическими корпорациями. Организация и ассоциация — это
одно и то же61 и подчиняются одной и той же цели: «социальность»
и «жизненность» желают прежде всего распространяться путем
«наследственного, врожденного или подражательного повторения»62.
«Три основные формы вселенского повторения» есть «формы управ-
58 ТардГ. Законы подражания. С. 58-62.
59 Там же. С. 62.
60 Напротив, гипотетическое «абсолютное и совершенное социальное
общество» является теоретической абстракцией — подобно абсолютно упругой
среде в физике оно представляет собой идеальную среду подражания, в
которой идеи и изобретения распространяются мгновенно. Там же. С. 60-62.
61 Ссылаясь на Э. Перрье, Тард пишет, что «объединение играло
важнейшую, если не исключительную роль в поступательном развитии
организмов» (наст, изд., с. 36).
62 ТардГ. Законы подражания. С. 65.

108
Дмитрий Жихаревич
ления и орудия завоевания, служащие проводниками трех этих
видов физической, жизненной и общественной экспансии» (наст, изд.,
с. 71).
В «Монадологии и социологии» проблематика подражания и
уподобления в целом оттесняется на второй план: скорее, Тард
пытается дать общее обоснование теории вселенских повторений, сведя их
к взаимодействию монад. Если в «Законах подражания»
социальность понималась как «подражательность», а общество
определялось как ее «простая организация», то в «Монадологии и
социологии» социальность появляется вследствие «раскрытия» монад и
означает не что иное, как универсальную связность элементов в
отсутствие Бога. Вместо подражания в основу теории общества
кладется понятие владения, придающее взаимной проницаемости
монад содержательный смысл, а также позволяющее говорить об
обществах атомов и клеток, не прибегая к аппарату, разработанному
для анализа «интерментального» взаимодействия людей: так,
например, человеческое подражание объясняется тем, что «внутри»
людей верят и желают монады. Таким образом, теорию общества
как «организации подражательности» можно условно отделить от
теории общества как «взаимного владения». В последнем случае
появляется возможность синхронического описания многообразных
форм, принимаемых отношениями элементов в рамках
космической динамики различий.
Тем не менее в некоторых местах Тард все же прибегает к
терминологии подражания и подобия, чтобы описать взаимодействие
монад. Например, при рассмотрении проблемы согласования действий
монад, вопрос о том, что позволяет удерживать вместе изначально
разделенные монады и притом так, что результатом становится «не
хаос, а порядок», он сводит к их концентрации («первейшему
условию порядка») и взаимному подобию (наст, изд., с. 32). Однако если
в «Законах подражания», фокусируясь «интерпсихологии» людей,
Тард мог обойтись без подробного объяснения механизма
подражания, выводя его за пределы предметного поля социологии, то в
«Монадологии и социологии», описывая предельный уровень
реальности, он уже не имеет такой возможности и вынужден
констатировать, что, хотя подражание и основано на способностях веры и
желания, которые передают идеи или замыслы от одного элемента к
другому, сам этот процесс является «передачей особого, неведомого

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
109
пока рода» (наст, изд., с. 74). Смещение акцента со спонтанного
подражания на принудительное уподобление все равно не
объясняет, как именно монадам удается подчинять и уподоблять себе
других или как «одностороннее владение» становится «взаимным».
Таким образом, то, что позволило Тарду удержать специфику
предмета «человеческой» социологии, не претендуя на его онтологическую
автономию, оказывается слабым звеном социологии
«универсальной».
«Общества» и «вещи»
Аналогичную критику тардовской онтологии разворачивает
философ Г. Харман63. Согласно Харману, «Монадология и социология»
«утверждает и наименьшую часть космоса (бесконечно малый
элемент), и наибольшую (реляционное целое)»64, но не оставляет места
для объектов промежуточного уровня. Тард сначала «подрывает»
объекты, сводя их к монадам, а затем «надрывает», увязывая
монады в гигантскую сеть отношений65. Соответственно, Тарду не
хватает теории объектов, находящихся между масштабами монады и
глобальной сети отношений, — объектов, обладающих внутренним
единством и самостоятельной реальностью66. Если бытие объектов
сводится к отношениям (владению), невозможно достижение
сколько-нибудь стабильного состояния, а тардовский мир предстает как
гигантский рой крошечных существ, каждое из которых
контактирует со всеми остальными, но где нет ни обществ (молекулярных
или человеческих), ни объектов, так как все непрерывно меняется67.
В этом прочтении получается, что ставить вопрос о специфике
человеческих обществ бессмысленно, поскольку никаких обществ в
теории Тарда все равно быть не может.
63 Harman G. On Supposed Societies of Chemicals, Atoms, and Stars in Gabriel
Tarde // Savage Objects/ ed. by G. Pereira. Lisbon: INCM, 2012. P. 33-43.
64 Ibid. P. 41-42.
65 Подробнее о способах «надрыва» и «подрыва» объектов см.: Харман Г.
Четвероякий объект. Метафизика вещей после Хайдеггера. Гиле Пресс, 2015.
С. 18-26.
66 Harman G. On Supposed Societies of Chemicals, Atoms, and Stars in Gabriel
Tarde. P. 36.
67 Ibid. P. 43.

110
Дмитрий Жихаревич
Даже если тардовская теория не может удовлетворить
притязаниям объектно-ориентированной философии Хармана, с точки
зрения которого объекты в принципе несводимы к отношениям,
прочтение теории Тарда в качестве онтологии остается
проблематичным. Если допустить, что всякая вещь — это общество, является ли
тогда теория общества также «теорией вещей» или даже «теорией
всех вещей»? С этой точки зрения «Монадологию и социологию»
можно читать двояким образом, утверждая или отрицая
привилегированное положение общества людей среди множества других
вещей-обществ. В обоих случаях в центре внимания окажется
рассуждение Тарда о том, что «внешние системы элементов, частью
которых мы не являемся» (наст, изд., с. 44) недоступны прямому
наблюдению или требуют подхода, отличного от наблюдения за
обществами, к которым принадлежит наблюдатель. Предположив, что речь
идет исключительно о человеческих обществах, в этом утверждении
можно увидеть манифестацию если не исключительной, то
значительно более привилегированной позиции, которую они занимают в
мире: межчеловеческие отношения являются образцом отношений
вообще, люди наделены способностью ментального владения,
которая превосходит аналогичные способности всех остальных существ,
а познание возможно лишь в той мере, в какой структура мира
подобна человеческому обществу68. Действительно, в тексте Тарда есть
пассажи о том, что «разум ментально владеет всеми объектами
своей мысли, хотя сам им ни в коей мере не принадлежит» (наст, изд.,
с. 64) и что в общественном мире монады вступают в «отношения,
как они есть», «владение в чистом виде, по отношению к которому
иные разновидности владения — не более чем наброски или
бледные тени» (наст, изд., с. 66). Если же вспомнить, что в «Законах
подражания» говорится, что лишь в обществе наблюдению доступны
конечные причины — действия людей69, не так уж сложно увязать
данное прочтение Тарда с поздним Дюркгеймом. Независимо от
того, в какой именно форме реконструируется данный аргумент, он
68 См., напр., послесловие переводчика к английскому изданию: Lorenc Т.
Afterword: Tarde's Pansocial Ontology // Tarde G. Monadology and Sociology /
trans, by Theo Lorenc with afterword and notes. Melbourne: re.press, 2012. P.
74-76, 94-95.
69 Тара Г. Законы подражания.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
111
принимает отправную точку тардовского спекулятивного
путешествия за его финал, предлагая социо- и антропоцентричное прочтение
«Монадологии и социологии»: проиграв раннему Дюркгейму, Тард
терпит поражение и от позднего.
Однако возможно и противоположное, постгуманистическое или
симметричное прочтение70, распространяющее тезис о том, что
общественный мир является «единственным, который мы знаем
изнутри» (наст, изд., с. 45), на все общества, а не только собственно
человеческие. «Особая власть разума» над объектами мысли —
«ментальное владение» — оказывается тогда лишь одним из примеров
экстрасоциальных отношений или односторонних видов владения,
к которым Тард также относит «атомное и молекулярное сцепление
в физическом мире, питание в мире живом, восприятие в
интеллектуальном мире, право в мире общественном» (наст, изд., с. 65).
Через экстрасоциальные отношения мы и имеем дело с внешней
реальностью, которая «существует для нас ровно постольку, поскольку
она нам сопротивляется», в том числе и оказывая
«интеллектуальный отпор» «своей непроницаемостью для нашей мысли»: «когда
говорят, что материя твердая, как раз и имеется в виду, что она
непокорна: при помощи обоих этих атрибутов мы характеризуем,
вопреки иллюзии обратного, ее отношение к нам, а не к себе» (наст,
изд., с. 72). Но, быть может, верно и обратное: если всякая вещь —
это общество, можно вообразить мир Тарда состоящим из
множества вещей-обществ, элементы которых находятся в полноценном
контакте только друг с другом, сообщаясь с представителями других
обществ ограниченным и односторонним образом: внутри каждого
из них господствуют взаимные отношения отдельных элементов, но
друг к другу они относятся «как вещи», непроницаемые дюркгей-
мовские социальные факты. Химик из тардовского примера не
может непосредственно воздействовать на отдельный атом вещества,
однако верно и обратное — монады, входящие в состав этого атома,
точно также не могут вступить в прямой контакт с сознанием хими-
70 На возможность такого прочтения намекает Б. Латур в предисловии к
немецкому изданию «Монадологии и социологии». См.: Latour В. Eine andere
Wissenschaft des Sozialen? Vorwort zur deutschen Ausgabe von Gabriel Tardes
Monadologie und Soziologie // Tarde G. Monadologie und Soziologie. Suhrkamp
Verlag, Frankfurt, 2008. S. 13-14.

112
Дмитрий Жихаревич
ка, хотя Тард и оговаривает возможность «уловить» присутствие
другой души: «Элемент предчувствует другой элемент: девушка,
заботящаяся о цветке, любит его с нежностью, какой не рождает в ее
душе ни один бриллиант» (наст, изд., с. 66)71.
Однако и здесь теория Тарда не может избежать ряда
противоречий и парадоксов. Тард настаивает на тождестве природных и
юридических законов, поскольку и те, и другие, в конечном счете,
воплощают замысел победившей монады. Следствием этого
оказывается сведение любой формы социального порядка к деспотизму,
пусть и сколь угодно «просвещенному». В конечном счете,
«Монадология и социология» сама оказывается разновидностью такого
деспотизма, неспособной отрефлексировать позицию теоретика в
отношении выстраиваемой им теории. Здесь проявляется дистанция,
отделяющая Тарда от наиболее преданного из его современных
читателей, Б. Латура: если Тард рассуждает о том, что все науки
должны стать ответвлениями «универсальной социологии», для Латура
никакой язык не привилегирован по отношению ко всем остальным
и так же, как все остальные, воздействует на свой объект, «пер-
формируя и транс-формируя силы»72. Ассоциации конструируются
на практике, и латуровский социолог участвует процессе перформа-
тивного определения общества, список элементов которого
невозможно составить заранее, тогда как социолог Тарда, в конечном
счете, всегда знает, из чего оно состоит73. Кроме того, в отличие от
Тарда, Латур тематизирует практические инструменты,
позволяющие изменять баланс сил теоретически эквивалентных акторов —
возможно, тардовскому химику удалось бы «пообщаться» с атомом,
71 Можно, впрочем, прочитать рассуждение Тарда и наоборот — как
своего рода обобщение опыта антрополога, который в лице информанта
общается одновременно и с целой культурой. (Leach /. Intervening the social? //
Candea M. Op. cit. P. 204).
72 Latour В., Calîon M. Unscrewing the Big Leviathan; or How Actors Macro-
Structure Reality and How Sociologists Help Them To Do So // Advances in Social
Theory and Methodology: Toward an Integration of Micro- and Macro-
Sociologies / ed. by A. Cicourel and K. Knorr-Cetina. Boston: Routledge & Kegan Paul,
1981. P. 297-299; Latour В. The Powers of Association//Power, Action and Belief:
A New Sociology of Knowledge? / ed. by J. Law. London: Routledge & Keagan Paul,
1986. P. 264-280.
73 LatourB.t Callon M. Op. cit. P. 288; Latour B. Op. cit. P. 272-273

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
113
будь у него лаборатория. Однако в качестве «теории всех вещей»
проекты Латура и Тарда сталкиваются с общим затруднением —
неспособностью определить условия собственной истинности: и в
случае тардовскои монады, навязывающей свой универсальный проект
всем остальным, и в случае латуровского актора, участвующего в
коллективном определении реальности, теорию трудно отличить от
«практики» — деспотического принуждения (Тард) или
риторического убеждения (Латур)74.
Сеть и пена
Выход из положения, по-видимому, состоит в обращении к
специфике человеческих «обществ» — именно это и делает Латур, работая
с теорией Тарда. Если всякая вещь есть общество, не факт, что для
общества людей, человеческого мозга, звездной системы и
биологического вида «быть обществом» — это одно и то же75. Латур
утверждает, вслед за Тардом, что в «человеческой группе нет никакого
макрообщества»76, а следовательно, его нет нигде. Однако
специфика «человеческих ассамбляжей», отличающая их от всех остальных
(хотя и не исключающая), заключается в том, что взаимодействия
людей77 часто опосредуются «инструментами для сбора, обобщения,
представления или даже калькулирования» того «целого»78, частью
74 См. напр.: Brassier R. Concepts and Objects //The Speculative Turn. P. 47-
65. Иначе говоря, определить, что именно составляет «теорию» в акторно-
сетевой теории и теорией «чего» она является, оказалось не так-то просто.
Подобный аргумент можно выдвинуть и в адрес Тарда, см.: Latour В. On
Recalling ANT // Actor Network and After / ed. by J. Law and J. Hassard. Oxford:
Blackwell and the Sociological Review. P. 15-25; Lorenc T. Op. cit. P. 90-93.
75 Аналогичное возражение выдвигалось и против радикального
социального конструктивизма, поскольку «вещи» и «идеи» являются социальными
конструкциями не одинаковым образом. См.: Hacking I. The Social
Construction of What? Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000.
76 Latour B. Gabriel Tarde and the End of the Social. P. 125.
77 Характерно, что Латур ограничивает предмет своего анализа именно
межчеловеческим взаимодействием (human interactions). См.: Latour В.
Gabriel Tarde and the End of the Social. P. 118.
78 Кавычки и курсив в оригинале. См.: Latour В., Jensen P., Venturini Т.,
Grauwin 5., BoullierD. Op. cit. P. 603.

114
Дмитрий Жихаревич
которого являются эти люди. Одним из таких инструментов
является статистика, с помощью которой социологи со времен Э. Дюрк-
гейма обнаруживают социальные макроструктуры.
Как выразился историк и философ науки Й. Хакинг, статистика
придала социальным фактам их специфическую форму:
формулируя свою исследовательскую программу, Э. Дюркгейм мог
воспользоваться наследием «моральной статистики», на тот момент
существовавшей во Франции более полувека79. Статистика заменила
невозможный в социологии экспериментальный метод, тем самым
позволив изолировать социальные факты от индивидуальных
влияний80. Напротив, с точки зрения Тарда такая практика оправдана
лишь в исключительных случаях — например, при необходимости
проанализировать политику отдаленного, густонаселенного и
изолированного от внешнего мира государства, полагаясь на данные
официальной статистики. Когда в этом государстве произойдет
революция, агрегированные показатели, до тех пор регулярно
повторявшиеся, внезапно рухнут вниз, однако, не имея возможности
непосредственно изучить действия отдельных участников революции,
придется ограничиться сопоставлением «нормальных» цифр и
отклонений — однако результатом такого сопоставления станут лишь
«символические истины» (наст, изд., с. 32). Подобная ситуация чаще
всего имеет место в естественных науках, вынужденных работать с
непроницаемыми «фактами», и очень редко — в науках социальных.
Общества людей состоят из меньшего числа элементов, чем
общества атомов, поэтому в абстрагировании от индивидуальных
признаков нет необходимости, и даже наоборот — в рамках исследования
как раз и нужно сконцентрироваться на отслеживании
индивидуального и уникального. Как выражается Тард, исторические факты,
так же как и участники исторического процесса, все как один суть
79 Hacking I. How should we do the history of statistics? // The Foucault
Effect: Studies in Governmentality / ed. by G. Burchell, C. Gordon and P. Miller. P.
181-182.
80 Дюркгейм Э. Указ. соч. С. 139. Собственно, Дюркгейм считается
основателем количественной стратегии сравнительного анализа как формы
косвенно экспериментального метода. См.: Ragin С, ZaretD. Theory and Method
in Comparative Research: Two Strategies // Social Forces, Vol. 61, No. 3 (Mar.,
1983). P. 731-754.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
115
реальности sui generis (наст, изд., с. 51). То, что Дюркгейм счел
структурой, представляет собой лишь результат агрегирования, а вечное
противоборство актора и системы в социальных теориях есть не
более чем эффект несовершенного статистического инструментария.
В результате исторически сложившиеся методы статистического
анализа подменяют собой количественную социальную науку: «у вас
социальная теория вашей статистики», как резюмирует Латур81.
Обратной стороной структур и систем является их вечный
антагонист — атомарный индивид или «репрезентативный агент»,
управляемый интериоризированными нормами или врожденной
рациональностью. Однако Тард не стремится занять сторону в данном
теоретическом споре, что хорошо видно на примере его критики
атомистики: чтобы объяснить упорядоченность мира, в дополнение
к своим «блуждающим и слепым атомам» материалисты вынуждены
вводить универсальные законы природы или формулу, к которой
они сводятся — «неизъяснимое и непостижимое слово, которое,
никем и никогда не будучи произнесено, тем не менее слышится
всегда и всюду» (наст, изд., с. 33). Структурный закон и атомарный
индивид предполагают существование друг друга. Начинаем ли мы с
«недосоциализированного» индивида неоклассической экономики
или с «пересоциализированного» индивида дюркгеймианской или
парсоновской социологии, в обоих случаях речь идет об
обособленном индивиде, которому не нужны другие — поскольку в нем самом
уже есть либо воспетая А. Смитом «естественная» склонность к
обмену, либо принудительная социальная норма. В обоих случаях
индивиды полностью предсказуемы, неизменны и отделены друг от
друга: «человек экономический» и «человек социологический» суть
отражения друг друга82.
Таким образом, обращение к Тарду позволяет не столько
«примирить» полюса оппозиции микро- и макро-, сколько
продемонстрировать их в буквальном смысле искусственный, хрупкий и
контингентный характер, переориентируя внимание с теоретического
81 Latour В. Tarde's Idea of Quantification. P. 152.
82 Wrong D. The Oversocialized Conception of Man in Modem Sociology //
American Sociological Review, Vol. 26, No. 2 (Apr., 1961). P. 183-193; Грано-
веттер M. Экономическое действие и социальная структура: проблема
укорененности. Экономическая социология, [2002] Т. 3 № 3. С. 44-58.

116
Дмитрий Жихаревич
обсуждения «проблемы агентность/структура» или их разоблачения
в качестве абстракций на эмпирические исследования
инструментов и практик, позволяющих, с одной стороны,
индивидуализировать группы, а с другой — нивелировать различия, превращая
множественность различий в подобие: при помощи переписи населения
и ресурсов, статистики, правовых и математических формализмов и
других «инвестиций в формы»83, позволяющих стабилизировать
ассоциации и сделать «социальное видимым для себя самого»84. С
другой стороны, новые технологии для работы с цифровыми данными
позволяют возродить тардовский проект альтернативной
квалификации социальных наук, по-новому визуализируя ассоциации —
например, как «непрерывные цепочки следов» в случае сетей
цитирования или «цифровые монады» сетей социальных, где каждый
«профиль» полностью определяется совокупностью своих связей и
аффилиаций, «разматывать» которые можно бесконечно: они не
составляют никакого конечного «целого» — напротив, подобно
монаде, каждый «профиль» представляет собой несводимую «точку
зрения» на всю сеть, заключая в себе все множество связей. Целое
присутствует в каждой точке, и из каждой точки может быть
развернута вся сеть целиком. Если акторно-сетевую теорию можно
сравнить с феноменологическим описанием жизни
менеджера-инженера, где нечеловеки действуют наравне с людьми85 по принципу
«генерализованной симметрии», в монадологии Тарда действует
принцип «однослойности»86: движение от одного актора к другому
не допускает разрывов, которые бы позволили предположить
существование трансцендентной структуры («второго слоя»). Используя
более привычную метафору, можно сказать, что у «социальной
ткани» всегда один слой, хотя на нем и есть складки.
Помимо новых возможностей ее операционализации, тардовская
теория «открытых» монад встраивается в более широкий историко-
83 Thévenot L. Rules and implement: investment in forms // Social Science
Information, 23, 1, 1984. P. 1-45.
84 Latour В. Tarde's Idea of Quantification. P. 156.
85 Хархордин О. Предисловие //Латур Б. Наука в действии: следуя за
учеными и инженерами внутри общества. СПб.: Издательство Европейского
университета в Санкт-Петербурге, 2013. С. 12-13.
86 «One-layer standpoint». См.: Latour В., Jensen P., Venturini T., Grauwin S.,
BoullierD. Op. cit. P. 591-615.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
117
теоретический контекст как попытка преодоления картезианско-
кантианской традиции, в центре которой находится концепция
мыслящего и действующего «Я», отграниченного от внешнего мира
и независимого от множества других, в свое время обозначенная
немецким социологом Н. Элиасом как «homo clausus». Собственно,
по мнению Элиаса, первая (неудачная) попытка пробиться за
пределы этой традиции и зафиксировать факт взаимозависимости
множества людей была предпринята уже Лейбницем, который, однако
«сумел только при помощи метафизической конструкции соединить
„монады без окон и дверей" (то есть его собственную версию „homo
clausus"). <...> Решающий шаг, сделанный Лейбницем, заключался в
дистанцировании от собственного «Я». Это позволило ему обыграть
ту идею, что можно воспринимать свое «Я» не как
противопоставленное всему прочему миру, а как одну из сущностей,
существующую наряду с другими»87.
В «Монадологии и социологии» Тард в полной мере использовал
эту идею, не ограничивая «других» другими людьми: так,
предвосхищая сегодняшнюю философскую и социологическую критику
антропоцентризма, в «Монадологии и социологии» он пишет:
В своей извечной склонности толковать механически все, исключая
нас самих, даже то, что как нельзя ярче блещет многообразной
одаренностью, — я имею в виду живых существ, — наш разум, в
некотором смысле, гасит все светила Вселенной ради одной-единственной
свечи — своей собственной (наст, изд., с. 28).
Предложенное Тардом решение, хотя и обнаруживает определенные
сходства с формальной социологией Г. Зиммеля или теорией
фигурации Элиаса, фундаментальным образом от них отличается,
оказываясь слишком общим — или слишком радикальным — и выходя
далеко за пределы межчеловеческих отношений.
Впрочем, теоретическую задачу, поставленную Элиасом, можно
сформулировать и в более общем виде: например, как
необходимость «мыслить единство как результат», не прибегая к «антихоли-
87 Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и
психогенетические исследования. Том I / Пер. с нем. А. М. Руткевича. М.; СПб.:
Университетская книга, 2001. С. 31-32.

118
Дмитрий Жихаревич
стическим костылям» индивидуалистов88 (П. Слотердайк), или
требование артикулировать «связанность без холизма»89 (Б. Латур).
Вопреки этимологии, монады Тарда вовсе не одиноки, но схвачены
отношениями владения, некоторые из которых являются
взаимными. Такие области взаимных отношений можно было бы вслед за П.
Слотердайком назвать «сферами», и представить тардовских монад
уже не в форме сети, но как густую пену, ассоциацию множества
«небольших единств»90. Сеть и пена не обязательно противоречат
друг другу: они образованы отношениями между монадами, однако
эти отношения находятся в разных конфигурациях: сеть
просматривается насквозь, в ней различимы связи и узлы, тогда как «сфера»
непрозрачна и представляет собой, используя выражение Тарда,
«множество неотчетливых других»91. В отличие от «плоской» сети, в
которой все узлы связаны друг с другом, метафора пены возвращает
монадологии Тарда пространственное измерение и объем и
одновременно подчеркивает хрупкий характер любой ассоциации,
поскольку она «составлена из существ, находящихся одновременно и
внутри, и вне»92 самой себя. Как пишет Тард, если бы общественный
инстинкт ничем не ограничивался, могли бы возникнуть «нации,
состоящие из своеобразных человеческих гроздей, ветвящихся в
воздухе и лишь опирающихся на землю, по ней не
распространяясь» (наст, изд., с. 38). Однако это невозможно — именно потому,
что такая «нация, столь же возвышенная, сколь и протяженная»
оказалась бы за пределами пригодной для дыхания атмосферы и не
88 Слотердайк П. Сферы: Плюральная сферология. Том III. Пена. / Пер. с
нем. К. В. Лощевского. СПб.: Наука, 2010. С. 293.
89 Salter M., Walters W. Bruno Latour Encounters International Relations: An
Interview. Millennium: Journal of International Studies, 44(3), 537. Как
выразился Латур, без Бога монады могут стать либо сетями, либо сферами.
90 См.: Слотердайк П. Указ. соч.; Latour В. Some Experiments in Art and
Politics // e-flux journal, 23, march 2011. URL: http://www.e-flux.com/joumal/some-
experiments-in-art-and-politics/.
91 Визуальным приближением к онтологии Тарда тогда могли бы стать
инсталляции аргентинского художника Томаса Сарацено, например,
«Галактики, сформированные вдоль нитей, подобно капелькам по краям
паутины паука» (URL: http://tomassaraceno.com/projects/galaxies-forming-along-
filaments/). См.: Latour В. Op. cit.
92 Слотердайк П. Указ. соч. С. 301.

Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда
119
нашла бы на Земле достаточно прочных материалов, чтобы
построить свои «вертикальные города». Особенность человеческих обществ
не только в том, что они обладают инструментами, позволяющими
им менять соотношение сил с другими обществами в свою пользу,
но также и в том, что им никогда не достичь той степени
«сплоченности», к которой на протяжении веков двигались общества клеток,
молекул и атомов. Так проблема «специфики человеческих ассамб-
ляжей» переводится в вопрос о положении человека в космосе.
«Социологическое истолкование всех вещей» отвечает на него
реалистически: возможно, прочные сети, временно сдерживающие
конвульсии Вселенной, суть лишь пена на поверхности волн различия.

Тард Габриэль
МОНАДОЛОГИЯ И СОЦИОЛОГИЯ
Художественное оформление и макет Варвара Бададгулова
Дизайн серии Сергей Клещев, Виктория Колупаева,
Мария Исаева, Варвара Бададгулова
Верстка Дмитрий Вяткин
Издатели Дмитрий Вяткин, Яна Цырлина
Издательство «Гиле Пресс».
614000, г. Пермь, ул. Ленина, д. 54.
e-mail: hylepress@gmail.com
Подписано в печать 26.07.16. Формат 60x90/16.
Бумага офсетная. Гарнитура РТ Serif, Oxygen. Печать офсетная.
Тираж 750 экз. (1-й завод - 300). Заказ № 107310.
Отпечатано: Публичное акционерное общество
«Т8 Издательские Технологии».
109316 Москва, Волгоградский проспект, дом 42, корпус 5
Тел.:8 499-322-38-30